Ромола Нижинская

Вацлав Нижинский. Воспоминания

Посвящается памяти ФРЕДЕРИКИ ДЕЗЕНТЬЕ, без чьей любви и дружбы эта книга не могла бы быть написана

Romola Nijinsky

Nijinsky

Вацлав Нижинский

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2022

* * *

Предисловие

Рио-де-Жанейро — единственный знакомый мне большой город, которому не удалось прогнать со своей территории природу. Здесь вы погружены в море, горы и девственный лес, который со всех сторон скатывается по склонам в ваш сад, вторгается манговыми деревьями и пальмами в дома, сопровождает трамвайные пути своими чистыми водными потоками и оставляет на прогнивших воротах негритянских прачечных букеты бугенвиллей и пучки пряных овощей. Дома квартала, где живет простой народ, сами словно пританцовывают, медленно спускаясь вниз по холмам — последним морщинам гор, — чтобы встретиться с океаном. Где бы вы ни находились, на террасе любого отеля и у окна любой гостиной вам достаточно поднять голову — и вы увидите острия и рога всевозможных форм, окутанные темным покрывалом леса, — горы Тижука, Гавеа, Камподос-Антес, Корковадо и Профиль Людовика Шестнадцатого. Сзади вас всегда стоит и ждет что-то огромное, черное, иногда свежее и блестящее; один прыжок — и вы внутри его.

Именно здесь, на сцене театра — какого именно, моя память не может разглядеть за массой ничего не значащей лепнины, — я с лесной площадки для прогулок увидел Нижинского в первый и последний раз. Мы проживали уже третий год войны, сам он только что спасся из концентрационного лагеря, и для меня пронзительные звуки оркестра, который, повинуясь дирижерской палочке Ансермета, говорил с задником через волны занавеса, сливались на этом странном антарктическом берегу с шумом океана, разбивавшего свои фейерверки о волнорез Бейра-Мар, и с никогда не утихающей канонадой там, далеко. Я чувствовал себя как человек, который, собираясь войти с улицы в танцевальный зал, кидает в одну сторону сигару и бросает последний короткий взгляд в другую сторону — на горизонт, где горит ужасная луна за облаком ядовитых паров. Эта буря выбросила на берег между Капокабаной и Сахарной Головой расписанный веселыми красками корабль Русского Балета; это побудило меня взять билет и прийти, как французские эмигранты былых времен шли аплодировать какому-нибудь артисту-изгнаннику из Королевской оперы, выступавшему на случайной сцене в Кобленце или Спа.

Вышел Нижинский.

Я никогда не испытывал большой любви к обычному балетному искусству — тому, что танцуют, иногда с идиотским совершенством, во многих государственных театрах или у зловещей Павловой: оно нравилось мне не больше, чем техническое мастерство певцов или скрипачей. Красота редко отвечает взаимностью тем, кто ее ищет. Естественно, что поддельные артисты злятся на вдохновение за то, что оно капризно в своей божественной щедрости, и стараются заменить его одним лишь суеверным следованием формуле или тем яростным трудом, который был насмешливыми устами латинского Януса охарактеризован как «нечестный». Корону Франции нельзя заслужить, раскалывая камни, и заслугами невозможно заслужить благосклонность. Поэтому я принадлежал к числу тех, кто никогда не любил никакого танца, кроме восточного, в котором ноги редко отрываются от земли и который представляет собой либо речь, фразы которой начинаются в центральном сплетении мускулов и внутренностей, через вращающееся тело передаются каждой точке окружающего пространства и доходят по суставам до самых кончиков фаланг, медленно развертываясь или, наоборот, мгновенно выплескиваясь в завершенном движении, — или же неустанный ответ видения на стихи, сто раз подхваченные и повторенные флейтой и барабаном.

Нижинский принес с собой нечто новое: стопы наконец отделились от земли. Он принес прыжок, то есть победу дыхания над весом. Как певец или актер движением рук просто подчеркивает увеличение своей груди, которая раздувается, наполняясь воздухом, точно так же вдохновение танцора и наше страстное желание жить своей силой могут оторвать его от земли; остается лишь трамплин для прыжков, который попирают его торжествующие ноги. Это дух овладевает телом, это душа ставит себе на службу животное начало — снова, снова и снова рвется вверх огромная Птица, взлетает, чтобы встретить свое великое поражение. Танцовщик опять падает, как король спускается с трона, и снова взмывает вверх, как орел или как стрела, по собственной воле сорвавшаяся с тетивы. Одну секунду душа удерживает тело в воздухе, телесная оболочка становится пламенем, материя преодолена. Он пересекает сцену, словно молния, и, едва успев отвернуться, обрушивается на нас как удар грома. Это Великий Человек в лирическом состоянии своего духа прерывает наш дикий танец, словно бог. Он рисует страсти на холсте вечности, он берет каждое наше грубейшее движение, как Вергилий — наши слова и образы, и переносит их в более высокие слои воздуха, в благословенный мир ума и силы. Даже в «Шехерезаде», когда негр, согнутый пополам, словно сжатая пружина, очерчивает или, вернее, измеряет — десятью электрическими концами своих рук, которые уже не просто руки, а руки, губы, жадный язык и душа сразу, — контуры воображаемого тела, проводя пальцами вокруг смутно видимого реального тела красавицы, этот жест, который может быть похотливым, приобретает не описуемое словами достоинство и величавость.

А «Послеполуденный отдых фавна» — какое очарование, какая радость, какая пронзительная меланхолия. Этот отдых происходит сразу на Сицилии и на той уединенной террасе посреди девственного леса, которую хорошо знает мой друг Мило, возле огромного бассейна, в котором вода переливается через край, под стеной из зеленых камней, где в просветах между листьями пылает луна, и ее лучи — как удары тарелок в каждой паузе оркестра.

Однажды Нижинский согласился проводить меня в дипломатическую миссию, и я смог увидеть его вблизи. Он шел, как ходят тигры: это был не перенос неподвижной массы тела из одного равновесного положения в другое, а гибкий, как единение крыла и воздуха, союз с весом всей машины мускулов и нервов; тело было не обрубком дерева или статуей, а полноценным органом силы и движения. Любой жест Нижинского, даже самый малый — например, когда он повернул к нам подбородок или когда его маленькая голова внезапно качнулась на длинной шее, был великолепен; в любом из них была жизненная сила, одновременно яростная и нежная, и подавляющая властность. Даже когда он был неподвижен, казалось, он незаметно для глаза танцует, словно те чувствительные транспортные средства, которые назывались «восьмирессорными». В столовой был зеленый полумрак; полуденное солнце и с ним время от времени крик цикад доходили до нас, приглушенные манговыми деревьями. На скатерть, между тарелками для фруктов и серебряным столовым прибором, падала зеленая тень; изумрудный блик переливался в стеклянной салатнице между кусочками льда. Нижинский говорил с нами об огромной работе, которую проделал за те годы, когда был интернирован в Венгрии. Он открыл способ записывать танец и ставить пометки в записи так, как это делают с музыкой. Это было правдой. Книга существует, и мадам Нижинская говорит мне, что сейчас ее переводят на другие языки.

Теперь на лице божественного танцора отражается черное зло. Он находится где-то в Швейцарии, я в Лос-Анджелесе, а мадам Нижинская сейчас сидит передо мной в холле этого отеля и показывает мне странные рисунки — человеческие лица и портрет великого Сильфа, самим им нарисованный; все это составлено из перекрещивающихся траекторий. В точке пересечения, в сердце этих круговых сил из алгебраических водоворотов поднимается голова, составленная из пересекающихся линий. Это как если бы человек был сделан из движений, которыми танцор очерчивает части его тела и его лицо, распределяя движения в пространстве, прерывая их и возобновляя; числовая функция с отравой в центре, реализация души во вспыхивающей искре.

Привет вам там, где вы сейчас, Нижинский! Да будет Бог с вашей помраченной душой. Находясь за тем запретным порогом, где обитают, неразрывно сплетясь в объятиях, две сестры — восхищение и жалость, размышляйте и помните: молитва может проникнуть всюду…

Поль Клодель

Часть первая

Глава 1

Моя первая встреча с Русским балетом

В начале весны 1912 года я была приглашена на первое выступление Российского Императорского балета в Будапеште. Город был в сильнейшем волнении. Еще до прибытия этой не имевшей себе подобных труппы, которая была частью Санкт-Петербургского Императорского театра, нас достигли фантастические рассказы о блистательной экзотической красоте спектаклей и о достигнутых артистами величайших высотах искусства.

Я припомнила, что в детстве однажды уже видела выступление прежних танцоров этого же Императорского балета, и прежде всего мне вспомнилась невесомая легкость и элегантная хрупкость прима-балерины Преображенской, изящной как статуэтка из мейсенского фарфора. Ее партнерами были два стремительных брата Легат, первые танцовщики России, в совершенстве владевшие балетной техникой своего времени. И теперь я ожидала увидеть такое же чарующее зрелище.

Блестящая публика, которая собралась в городском оперном театре, чтобы приветствовать русских артистов, уже покоривших Париж и всю Западную Европу, состояла из элиты процветавшей тогда венгерской столицы. Жители Будапешта были богаты, склонны к критике и умны. Всю свою гордость обитателей маленькой столицы они вкладывали в постоянное соревнование с Веной. Они ожидали очень многого. Будапешт хотел, чтобы его показали миру, но капризно настаивал, чтобы это было сделано по самым высоким стандартам. Как только оркестр сыграл первые несколько тактов увертюры, все почувствовали, что эта странная, мощная, влекущая за собой музыка — создание великого мастера.

А потом один балет следовал за другим, и мы, покинув высокий красный храм из египетского камня, переносились в жестокую роскошь персидского гарема, а оттуда в бесконечные голые татарские степи. Волшебная рука щедро разливала перед нами неистощимое разнообразие ярких красок; это было буйство неизвестных до той поры оттенков цвета: немыслимо густых тонов пурпурного и зеленого и оранжевых красок золотого варварского искусства Византии. Перед нами раскрывалась сама душа каждой страны и каждой эпохи. Искусство танцовщиков и танцовщиц было неописуемо совершенным и утонченным. Зрители не смели вздохнуть в благоговейном трепете.

Впечатление от этого первого спектакля было таким огромным и ошеломляющим, что было трудно разглядеть и оценить собственное величие каждого танцора и каждой танцовщицы. Даже исполнитель самой маленькой роли сам по себе был звездой: такова была политика этой изумительной труппы. Одинаковое количество танцовщиков-мужчин и танцовщиц-женщин на важных и главных ролях тоже было в высшей степени необычным в то время. Мы вскоре поняли, как эта выдающаяся труппа могла воскресить давно утраченное искусство балета и поднимать его на неизвестную ранее высоту всюду, где побывала раньше.

Уходя из театра, я узнала, что самая яркая звезда труппы не смогла выйти на сцену в тот вечер из-за легкого недомогания. Я твердо решила побывать на всех представлениях русских артистов. В следующий вечер я снова находилась в театре. В программе были «Клеопатра», «Карнавал» Шумана и «Князь Игорь». Публика и в этот раз была блестящая. Увидев «Клеопатру» во второй раз, я смогла лучше оценить совершенство танца Астафьевой, Федоровой и Больма. Декорацией к «Карнавалу» Шумана был тяжелый синий бархатный занавес, расписанный красивыми гирляндами роз. Костюмы были в очаровательном стиле периода бидермейера. Публика мгновенно почувствовала, что перед ней предстает благородное веселье той эпохи. Новая картина: Пьеро, Бабочка и Панталоне, флиртуя, неслись по сцене, как три маленьких смерча. Вдруг на сцене появился стройный и гибкий как кошка Арлекин. Его лицо было скрыто маской, но выразительность и красота его тела заставили нас всех понять, что перед нами был гений. Вся публика вздрогнула, словно от электрического удара. Опьяненные, околдованные, мы, жадно хватая ртом воздух, следили взглядами за этим сверхъестественным существом, которое воплотило в себе сам дух Арлекина, за этим милым озорником. Мощь, легкость перышка, стальная сила, гибкие движения, невероятный дар, взлетев в воздух, зависать на месте и потом опускаться в два раза медленнее, чем поднялся, вопреки всем законам гравитации, исполнение самых трудных пируэтов и тур-ан-л’эров с поразительной беспечностью и без видимых усилий доказывали, что этот необыкновенный, феноменальный танцовщик был сама душа танца. Забыв обо всем на свете, зрители все, как один человек, поднялись на ноги, кричали, плакали, в бешеном восторге осыпали сцену целым дождем из смешавшихся в беспорядке цветов, перчаток, вееров, программок. Это великолепное видение был Нижинский. С этого момента у меня было лишь одно желание — узнать больше о том выдающемся воплощении искусства в жизнь, которым была эта труппа в целом, и о людях, которые сумели создать ее.

Мне было не слишком трудно выполнить свой план. Моя мать, Эмилия Маркус, была ведущей драматической актрисой Венгрии. Она жила открытым домом, и вошло в обычай, что знаменитые иностранцы, приезжая, в знак уважения являлись к ней с визитами. Я немедленно встретилась с несколькими музыкальными критиками и с группой художников и скульпторов передового направления, желая, чтобы кто-либо из них представил меня кому-то из Русского балета. Мне повезло: оказалось, что один из моих соотечественников был другом Адольфа Больма, русского характерного танцовщика. Он провел меня за кулисы и представил своему другу. Больм был не только сильным и ярким танцовщиком, но и очень общительным, весьма культурным, начитанным и музыкально одаренным человеком. Он был сыном концертмейстера Императорского оркестра. Мы развлекали Больма, показывали ему Будапешт, и через него я познакомилась со многими членами труппы, которые, похоже, очень его любили. Я не могла найти случая встретиться с Нижинским и не была уверена, что хочу познакомиться с ним: его гений ошеломлял меня, но я смутно чувствовала в этом знакомстве какую-то сверхъестественную опасность. Больм говорил о нем самыми высокими словами, почти как жрец мог бы говорить о своем божестве.

После недели триумфа Императорский балет уехал дальше на запад продолжать свое турне, увозя с собой еще один покоренный город. Как я хотела всегда быть с этими людьми и следовать за ними по всему миру!

Прошло несколько месяцев. За это время я прекратила брать уроки актерского мастерства у прославленной французской актрисы Режан и, находясь во власти более сильного стремления, старательно училась искусству танцовщицы.

Накануне Рождества балет во второй раз приехал в Будапешт. В это время я проводила праздники дома, много общалась с Больмом и подружилась с остальными членами труппы, в особенности с их учителем Энрико Чекетти. Он любил называть себя «королем пируэтов» и никогда не уставал говорить о том времени пятьдесят с лишним лет назад, когда он был римским Дон-Жуаном и кумиром итальянской столицы. Рассказывая о своей молодости, он всегда принимал очень гордый вид. «Тридцать лет я был преподавателем и тренером в величайшей и лучшей танцевальной школе мира: Императорской школе танца в Санкт-Петербурге», — объявлял он с высочайшим красноречием и истинно итальянским пылом. Маэстро (так его все называли) был не только идеальным преподавателем, но и ревнивым хранителем чистоты классической традиции балета. Среди его учеников были такие великие танцовщицы и танцовщики, как Павлова, Карсавина, Мордкин, Больм и Нижинский. Я скоро поняла, что могу покорить его сердце лестью. Я искренне восхищалась им и действительно очень его любила, но должна была использовать его, чтобы добиться своей цели — получить постоянное место при балете.

Пока труппа находилась в Будапеште, я присутствовала на каждом ее представлении, на каждой репетиции и, по редчайшему особому разрешению, на уроках маэстро. Эти занятия были обязательны для всех членов труппы. Где бы они ни находились, каждое утро их первым делом был урок у маэстро Чекетти, словно эти артисты были еще учениками Санкт-Петербургской академии.

Было странно видеть, как эти русские в характерных для них высоких кожаных сапогах и в меховых шапках ходили по полутемным коридорам Королевского оперного театра, ставшего их домом на время второго визита. С их приездом пульс этого старого, пропахшего плесенью здания забился быстрее, оно наполнилось жизнью: монотонное тусклое существование сменилось лихорадочной деятельностью. Один из их собственных знаменитых дирижеров, Пьер Монтё или Инглебрехт, немедленно завладел оперным оркестром. Изумительно было то, как они заражали своим воодушевлением всех, кто в работе соприкасался с ними лично: музыкантов, электриков, рабочих сцены, костюмеров, парикмахеров, которые все неожиданно проявили, каждый в своей профессии, такие дарования, которые в них раньше не подозревали, словно трудились под действием чьего-то колдовства.

Пока на сцене шла репетиция, в слабо освещенном зрительном зале была видна группа людей; в центре ее стоял человек среднего роста; шляпа его была надвинута на уши, воротник пальто поднят. Он одновременно отдавал приказы главному электрику, беседовал с дирижером оркестра, давал интервью трем репортерам и обсуждал деловые вопросы с алминистративным секретарем. Он выглядел по-настоящему авторитетным человеком во всех организационных вопросах. Достаточно было одного присутствия этого человека рядом, чтобы почувствовать: он не только разносторонний директор, но и настоящий аристократ, то, что французы называют «гран сеньор». Все слепо повиновались ему. Это был Дягилев — Сергей Павлович Дягилев, волшебник и властелин Русского балета.

На репетициях я всегда пряталась в каком-нибудь темном углу театра из страха, что меня прогонят, если я привлеку к себе внимание. По этой причине мне однажды случилось сидеть рядом с журналисткой, приехавшей посмотреть на репетиции. Она рассыпалась в восторгах по поводу Нижинского. Я нетерпеливо оборвала ее гимны этому божеству словами: «Если вы действительно так хорошо знакомы с этим „чудом“, то, пожалуйста, представьте меня ему прямо сейчас». Мы подошли к группе мужчин, где Нижинский беседовал с Дягилевым. Это была волнующая минута. Невозможно было представить себе, что этот скромный молодой человек с татарским лицом, похожий на японского студента в плохо сидевшей на нем европейской одежде, и чудесное видение, которым научился восхищаться весь мир, — одно и то же существо. Я действительно была ему представлена. После этого произошла небольшая путаница, которой очень помогло то, что беседа велась на разных языках. Нижинский не понял, кто я такая, и принял меня за прима-балерину Венгерской оперы, чье имя в тот момент было названо в разговоре. Со временем, постепенно узнавая все больше и больше о Нижинском, я выяснила, что, видимо, из-за этой своей ошибки он приветствовал меня таким очаровательным и почтительным поклоном. Дело в том, что много, очень много раз после этого первого знакомства меня представляли ему, но всегда он отвечал лишь беглым приветствием, подтверждая из вежливости, что знакомство состоялось, и ни разу не узнал меня.

Тем временем мы щедро принимали русских артистов в доме моей матери. Все они побывали у нас в гостях, кроме Дягилева и Нижинского, к которым было невозможно подступиться. Больм не отходил от меня. Как правило, он был для меня источником информации, и через него я знала все, что происходило внутри труппы. Мы очень много говорили о Нижинском и о девушке, очень похожей на него, — его сестре Брониславе. В танце она была похожа на видение и легка, как Павлова, и, кроме того, обладала таким же могучим актерским дарованием, как ее брат. Тот, кто видел их танцующими вместе, никогда не мог забыть этот танец. Кроме них, в труппе была блистательная Матильда Кшесинская, любимица царя и всего императорского двора, кумир интеллектуалов и артистических кругов Петербурга. Ее постоянно окружали телохранители. За пределами России об этой очаровательной женщине и великой танцовщице ходили в высшей степени странные и противоречивые слухи. У нее было великолепное деревенское имение и роскошный городской дворец, где она держала штат придворных, словно великая княгиня. Ее приемы не имели себе равных по роскоши. Даже в те времена богатства о ее коллекции бесценных украшений ходили разговоры. Эта великолепная женщина, хотя и принадлежала к самому недоступному для посторонних и взыскательному двору в мире, была очень великодушна и добра со всеми. Она охотно открывала другим не только свое сердце, но и свой кошелек, и никто из приходивших к ней за помощью не уходил от нее без денег. Если верить сплетням, то царь всея Руси до женитьбы строго соблюдал целомудрие и не имел представления ни о каком ином образе жизни. Мудрые придворные выбрали прославленную и изысканную Кшесинскую, чтобы обратить его величество на путь любви. Как нам рассказывали, она справилась со своей задачей блестяще, но немного лучше, чем хотелось бы двору. Однако те, кто устроил эту любовную историю, всегда знали, как исправить шутки судьбы: одним холодным зимним утром автомобиль императорской фаворитки занесло в сторону на обледеневшей дороге, и вследствие этого несчастного случая царский ребенок, которого она ожидала, не появился на свет. Позже имя Кшесинской связывали с именем великого князя Владимира, могущественного главнокомандующего всей русской армией. Злые языки поговаривали, будто бы золото, взятое взаймы во Франции для покупки новой пушки, попало в сейфы балерины. Ее влияние при дворе и в театральных кругах было всесильным. Противоречить ей не смел никто, даже граф Фредерикс, министр двора и ближайший друг царя. Кшесинская была как дома и во всех интригах большой политики. Но она не хотела отказаться от участия в заграничных гастролях Императорского балета. Она быстро поняла, что такие поездки организовывались не по одним только артистическим соображениям, что они имели далекоидущие и значительные политические последствия и позволяли установить дружеские отношения между Россией и другими странами гораздо быстрее, чем любые дипломатические комбинации. Даже Дягилев, абсолютный правитель труппы, обращался с Кшесинской почтительно во всем, кроме вопросов искусства: эти дела он держал в железном кулаке, который никогда не разжимал.

Все эти необыкновенные, полные бьющих через край сил личности были для нас чем-то совершенно новым. Чем ближе мы их узнавали, тем яснее становилось, что их вообще невозможно узнать. В противоположность всем обычаям европейских театров их личные дела никогда не нарушали суровую дисциплину их труда. Все были ими очарованы. Даже безмятежный покой старого жизнерадостного швейцара, стоявшего у дверей сцены, был нарушен. Этот огромный, возвышавшийся надо всеми симпатичный старик, которого все называли «Малыш», сорок пять лет стоял на своем посту у дверей сцены и спокойно курил свою трубку, совершенно не интересуясь тем, что происходило внутри оперы, и не обращая никакого внимания на знаменитых артистов и необычных людей, проходивших в дверь мимо него. Он жил как улитка в своей раковине: приходил в определенный час, уходил в определенный час, курил свою трубку. Он пресытился этим миром. Но русские что-то сделали со швейцаром. На сколько бы часов раньше своего положенного времени он ни приходил, он всегда опаздывал: эти танцоры уже работали на высокой скорости. Под конец это превратилось в бег наперегонки с неизбежной судьбой. Он ни разу не выиграл. Пока одни артисты еще ворочались в постели, маэстро уже хрипло кричал на других в классах. С восьми часов утра до двух часов дня маэстро давал уроки своим ученикам, разделив их на несколько групп. В первую группу входили те, кто не работал допоздна накануне вечером, а также те, кого он считал менее совершенными в технике. Он группировал своих учеников по степени их одаренности, поэтому позднее время, с двенадцати до двух, он оставлял для своих звездных учеников — Карсавиной, Кшесинской, Нижинского. Одновременно с десяти часов утра почти до вечера шли репетиции на сцене. Когда танцовщики и танцовщицы находили время для еды и сна — это была загадка. Маэстро, которому очень льстило мое постоянное присутствие на репетициях, поощрял мою мечту стать танцовщицей, хотя мне было уже семнадцать лет. Он думал, что при огромном упорстве и настойчивости он еще мог бы сделать что-то из меня, и я день за днем сидела на своем месте и почтительно наблюдала за тем, как он обучает других. Больм тоже хотел учить меня, но он понимал, что мне будет практически невозможно войти в их труппу, и потому посоветовал моей матери послать меня в Вену к сестрам Визенталь. Эти сестры, артистки Императорской оперы в Вене, под влиянием Айседоры Дункан стали концертными танцовщицами. Мысль, что мне придется учиться у них, была мне очень неприятна. Меня интересовали русские, и в особенности Нижинский. Я уже видела его вблизи за обедом. Он слушал цыганскую музыку и, казалось, наблюдал за людьми с равнодушным и отчужденным видом, словно издали. Полузакрытые глаза придавали его лицу странное чарующее выражение. Черты этого лица были несомненно монгольскими, а миндалевидные глаза были темно-карими, хотя на сцене казались темно-синими или зелеными. Он был среднего роста и очень мускулистый, но на сцене казался высоким и изящным. Казалось, что даже его тело изменяется в зависимости от того, какую роль он танцует. То, что он никогда не здоровался со мной, проходя мимо моего столика, приводило меня в ярость, и однажды я дерзко побежала за ним в коридорах Оперы и попросила у него автограф. Нижинский остановился и с очаровательной улыбкой дал мне автограф, но по тому, как он смотрел на меня, я поняла, что он меня не узнал. Я не могла понять, в чем тут дело. Я замечала, что иногда его глаза останавливались на мне, но, как только я смотрела на него, он быстро отводил их в сторону.

Я твердо решила найти какой-нибудь способ быть вместе с этими людьми. Маэстро, который к этому времени был моим верным союзником, посоветовал мне поговорить с Дягилевым, но я почему-то боялась его. Я всерьез хотела попросить о помощи Нижинского, но Больм сказал, что к Дягилеву не могут подойти даже артисты балета. За Дягилевым всегда следовал его лакей Василий, верный раб своего господина, и Дягилев говорил с артистами только во время их работы и о работе. Кроме того, я слышала достаточно сплетен о том, что Дягилев окружил Нижинского непроницаемой китайской стеной. Я не могла понять, зачем надо было создавать вокруг Нижинского эту странную пустоту, но очень хорошо сознавала одно: теперь мне придется действовать с величайшей осторожностью. Никто не замечал, что я обожаю Нижинского. Позже я узнала, что в труппе думали, будто, помимо моего артистического восхищения Русским балетом, меня интересовал Больм. Я очень любила его как друга и восхищалась им как великим артистом. Это маэстро было суждено заметить, что я влюбилась в Нижинского, еще до того, как я сама это осознала. Однажды утром он пришел на занятия к маэстро раньше обычного. Я поняла, что должна покинуть репетиционный зал, и встала, чтобы уйти. Когда я проходила мимо маэстро, тот шепнул: «Берегитесь: Нижинский — солнце, которое светит, но не греет». Его пророческие слова вспомнились мне в последующие годы.

Они отправились в Вену, и я последовала за ними. Все билеты были распроданы уже за много недель до их приезда. Вена была охвачена тем же волнением, что Будапешт. Двор, свет, художественные круги и широкая публика нетерпеливо ожидали прибытия артистов.

По очень строгим (военным) правилам войти в Оперный театр во время репетиций было невозможно даже члену труппы, не работающему на сцене в это время. Но для чего мой крестный отец был заведующим архивами императорской семьи и пользовался доверием Франца-Иосифа? Чтобы помогать мне. И для чего мой зять был лучшим в свое время исполнителем вагнеровских партий? Разумеется, чтобы служить мне. Поэтому я пустила их в ход и получила специальное разрешение приходить и уходить когда пожелаю.

Первое представление было парадным. Даже император, который был уже очень стар и жил уединенно, сделал необычное исключение из своих правил и появился на спектакле. Семьдесят пять виднейших членов царствующего семейства Габсбург ожесточенно дрались между собой за места в трех эрцгерцогских ложах. Даже ложи императорской свиты были переполнены рвавшимися на представление Габсбургами, а фрейлинам и камергерам пришлось довольствоваться любыми местами в партере, какие им удавалось получить.

Пресса повсюду единодушно восторгалась. Выступить против осмелился лишь один человек — Людвиг Карпат, влиятельный венгерский музыкальный критик.

Этот истинный интеллектуал, тесно связанный с династией Вагнеров, обладал душой бойца и был глубоко убежден, что оппозиция всегда крайне необходима для здорового развития искусства. Он не мог терпеть того, что превосходство Русского балета совершенно никем не ставится под сомнение, и выступил с критикой больше ради самого балета, чем из-за собственной придирчивости.

От внимания Дягилева не могло ускользнуть ничто. Однако, несмотря на свою недоступность и на свою возможную обиду, он дал Карпату интервью, как только тот попросил об этом.

Как ни трудно было Карпату просить о встрече с Дягилевым после своего нападения, критик сделал это — только ради меня. Этот крупный и тучный человек навсегда запомнил, что много лет назад в Мариенбаде я однажды оказала ему маленькую услугу: увидев его детский страх перед темнотой, я предложила ему проводить его ночью через лес к находившейся довольно далеко гостинице, где он жил. Этот мелкий случай изменил всю мою судьбу.

Когда мы пришли к Дягилеву, я не чувствовала ни благоговения, ни смущения: я твердо решла достичь своей цели, а когда в моем уме возникало твердое намерение, никто и ничто не имели значения.

Дягилев принял меня в середине дня в пустой приемной отеля «Бристоль». Как только он вошел, мы почувствовали властную силу, исходившую от этого человека. Мы ожидали, что он встретит нас холодно и с обидой, но Дягилев, каждый жест и слово которого были полны одновременно сознания своего превосходства, достойного императора, и неодолимого обаяния, поставил в тупик и Карпата, и меня: горячо заинтересовался нашими просьбами. Он заставил нас чувствовать без малейшего сомнения, что для него нет ничего интереснее, чем мое желание стать танцовщицей. Пустив в ход свое управляемое рассудком волшебство, он повел беседу обходными путями, на которых против моей воли заставил меня говорить, — и сделал это так, что Карпат совершенно ничего не заметил. Внешне это выглядело так, что девушка из общества пришла с просьбой к великому организатору искусства, на самом же деле два сильных противника впервые скрестили оружие. Он владел тем, что я больше всего желала иметь, — Нижинским. И Дягилев своим тонким чутьем уловил приближение опасности, но ощутил ее лишь подсознательно. Я также быстро почувствовала, что он желает читать в моем уме. Карпат совершенно не видел этого изящного поединка, который происходил между слов и за словами, а по большей части в мыслях. К этому моменту Карпат был уже без ума от Дягилева.

«Я считаю, что Больм ошибается, когда советует вам пойти к Визенталь». Казалось, что Дягилев думает вслух: одна мысль следовала за другой. «Идеально для вас было бы стать ученицей Императорской школы танца в Санкт-Петербурге. Но это, разумеется, невозможно даже при самом сильном давлении в вашу пользу: вы не русская и намного старше, чем необходимо». Тут он помолчал. «Думаю, что вам лучше всего брать частным образом уроки у Фокина в Санкт-Петербурге».

Я подскочила на месте, притворяясь, будто эта идея меня обрадовала.

«Мне бы это понравилось, — сознательно повела я его по ложному следу. — Я всегда мечтала поехать в Россию».

Потом он стал узнавать мои впечатления от различных балетов и артистов труппы. Должно быть, я отвечала правильно: он одобрительно улыбался. Все это время я чувствовала, что постепенно поддаюсь его чарам. Я попыталась бороться с его почти гипнотической властью. Сделав отчаянное усилие, я стала рассыпаться в восторгах по поводу Больма-человека — а не Больма-художника, как поступила бы любая увлеченная театром девушка. И тут Дягилев сделал неожиданный хитрый ход: свернул в сторону и спросил: «А Нижинский?»

Я без запинки ответила: «О, Нижинский гений. Как артисту ему нет равных. Но почему-то Больм кажется мне более человечным» — и продолжала преувеличенно восхищаться Больмом. К этому времени он уже был убежден в моей искренности и произнес роковые слова: «Я поговорю с маэстро Чекетти. Он учил всех наших величайших артистов. Я уверен, что он возьмет вас как особую, частную ученицу. Так у вас будет не только великолепный учитель, но и возможность ездить с нами и изучать нашу работу вблизи».

Я с благодарностью сказала ему «спасибо», и на этом наша встреча закончилась. Я едва могла поверить, что сумела одурачить такого немыслимо умного человека, как Дягилев.

В тот же вечер, когда я пришла за кулисы, маэстро издалека приветствовал меня восторженными жестами и громкими криками, в которых проявляется итальянская радость.

«Сергей Павлович решил, что вы будете учиться у меня. Я вне себя от радости, бамбина[1]. Я заставлю вас работать до ужаса тяжело, кара миа[2]. Но вы увидите, какую танцовщицу я сделаю из вас через несколько лет».

Он обнял меня и расцеловал в обе щеки. Он всегда любил целовать молоденьких девушек; в минуты волнения он потирал ладонь о ладонь свои маленькие мясистые руки, а когда бывал в хорошем настроении, всегда рассказывал о своей молодости, когда в него были влюблены все женщины Рима. После его рассказа о нескольких подробностях прежних любовных похождений мы наконец договорились о том, когда и как я начну учиться. Я должна была присоединиться к ним 4 февраля в Лондоне.

Выходя из Оперного театра, я не шла, а летела к зятю и сестре, чтобы сообщить им свои хорошие новости. Эрик был полностью покорен русскими. Его было очень трудно убедить, поскольку он сам был великим артистом, но после первого вечера он не только приходил на все представления, но и наблюдал за репетициями. Он никогда не видел, чтобы такой великий талант и законченный артист, как Нижинский, так много трудился каждый день. Когда я рассказала ему о своей удаче, он от всего сердца поздравил меня и сказал, что такое счастье выпадает редко и что, по словам балетмейстера Королевской оперы, техника русских в классическом итальянском балетном танце так совершенна, что даже итальянцы со своей многовековой традицией не могут их превзойти. Русский классический балет — самая сущность классической школы.

Через несколько дней русские покинули Вену. 4 февраля 1913 года я с огромным воодушевлением начала работать под руководством маэстро Чекетти в Лондоне, где была принята в состав Русского балета. С этого момента вся моя жизнь была посвящена искусству этой труппы, но центром моего интереса был Нижинский — его прошлое, настоящее, личность и гениальный дар.

Глава 2

Детство Вацлава Нижинского

Нижинский родился в Киеве, городе четырехсот церквей, на юге России, 28 февраля 1890 года по русскому календарю.

Ему дали имя Вацлав, а окрестили в Варшаве через несколько месяцев после рождения по обряду Римско-католической церкви, к которой принадлежала его мать. Желая спасти сына от будущей службы в русской армии, мать отвезла его для крещения в столицу Польши, чтобы он именно там получил свидетельство о рождении. Она даже указала в документах другой год рождения маленького Вацлава — 1889, поскольку дети, родившиеся в том году, имели привилегии в отношении военной службы.

Родители Вацлава оба были польского происхождения. Его отец Томаш (или, иначе, Фома) Нижинский, красивый, смуглый, темпераментный, легко возбудимый и честолюбивый мужчина, был танцором уже в четвертом поколении и происходил из семьи, где искусство и техника танца передавались от отца к сыну, как в танцевальных династиях Вестрисов и Петипа.

Фома Нижинский жил и танцевал в России, где был и знаменит, и популярен, но по причине польского происхождения и оттого, что не был выпускником какой-либо из Императорских школ, он не смог осуществить свое величайшее желание — стать артистом Императорского театра. Это было трагедией его жизни. Фома Нижинский был замечательным классическим танцовщиком, мастером танцевальной техники; по словам Вацлава, в технике отец превосходил даже его самого. Он был отличным акробатом, имел великолепную элевацию, а также прекрасно исполнял характерные роли. У Фомы была собственная труппа, с которой он танцевал по всей России, а в конце восьмидесятых годов добрался даже до Парижа, где выступал в «Олимпии» во время Международной выставки. Он был первым русским танцором, явившимся в этот центр культурной жизни Запада.

Ездя с выступлениями по польским провинциям России, он однажды встретил в Варшаве девушку по имени Элеонора Вереда, ученицу Варшавской школы танца. Она была красивой и изящной, имела синие глаза, светлые волосы и прекрасную фигуру. Нрав у нее был ласковый и тихий. Она происходила из обеспеченной, культурной, но консервативной дворянской семьи. Ее предки с материнской стороны принадлежали к трансильванской знати. Отец ее, богатый польский помещик, который вел жизнь деревенского дворянина, проиграл все свое имущество и после этого застрелился. Вскоре после этого ее мать умерла от горя, и детей-сирот взял к себе дядя, живший в Варшаве. Этот дядя, президент Польской компании государственных железных дорог, полностью взял на себя заботу о детях и желал воспитать их согласно своим взглядам на жизнь. Элеонора, которая была старшей дочерью, заменила мать своим братьям и сестре, и все шло хорошо, пока Элеонора однажды вдруг не заявила, что чувствует непреодолимое желание стать танцовщицей. Ее консервативные и глубоко религиозные родственники восприняли как возмутительную и позорную саму мысль о том, что кто-то из их семьи будет выступать на сцене. Элеонора не пожелала отказаться от своего решения; тогда ее лишили наследства. Она стала бороться с жизнью одна, без всякой помощи своей семьи, и стала прекраснейшей характерной танцовщицей.

Фома Нижинский пылко влюбился в нее. Его яростная и страстная любовь пугала спокойную девушку, и, хотя ей льстили ухаживания знаменитого танцовщика, она его не любила. Его настойчивые домогательства ни за что не завершились бы успехом, если бы он не привел Элеонору в ужас угрозами убить себя, если она ему откажет. В панике девушка наконец ответила ему согласием.

Первые несколько лет их супружеской жизни были достаточно счастливыми.

Элеонора, чувствительная и привязчивая женщина, мечтательница, вскоре после свадьбы почувствовала, что этот неистовый и порывистый человек был не только талантливым тацовщиком, но художником по складу души и обаятельным человеком, и глубоко полюбила его.

Фома, который не входил в труппу ни одного театра, не имел постоянного места жительства. Поэтому супруги были вынуждены переезжать из города в город, занимаясь своим любимым искусством и зарабатывая себе на жизнь, насколько им это удавалось. Нижинские со своей труппой проехали всю Россию из конца в конец — от Балтики до Черного моря, от Польши до Кавказа, от Сибири до Туркестана.

Однажды, когда они ехали по Кавказу через пустынный дикий край по Грузинской дороге — военному шоссе, которое ведет в Персию, — произошел несчастный случай, который позже накрыл мрачной тенью трагедии маленькую семью. Это случилось между Тифлисом и Владикавказом, в какой-то маленькой горной деревне посреди огромного леса, где заночевали Нижинские. Дорожная карета труппы остановилась возле постоялого двора, где были стойло, кабачок и комнаты для проезжающих. Ночью, после того как семья ушла в свои комнаты, на постоялый двор напали бандиты. Их дикость, жестокость, а также внезапность налета привели в ужас молодую женщину, которая готовилась стать матерью. Элеонора на три дня потеряла дар речи.

Вскоре после этого родился ее первый ребенок — мальчик. Его назвали Станислав. Это был крепкий и мускулистый светловолосый малыш, похожий на мать. Уже в младенческом возрасте он проявил несомненные способности к музыке и танцу. Через год родился Вацлав — точная копия своего отца, смуглый, с большими карими глазами. Его мать танцевала на сцене в самый вечер его рождения, за час до того, как младенец появился на свет, так что он был истинным сыном сцены. С момента своего рождения он поступил на служение тому искусству, жрецом которого должен был стать.

Элеонора, которая была очень религиозна, водила детей в церковь всюду, куда приезжала семья. Эти церкви с большими сверкающими башнями в форме луковиц, низкими ударами больших колоколов и мягкими густыми звуками малых, мрачным запахом ладана, яркой росписью на стенах и золотыми иконами, роскошные одеяния и драгоценные камни на священниках оставили глубокий след в уже богатом воображении маленького Вацлава.

Их жизнь была бесконечным путешествием. Она состояла из бесконечной езды в карете по полям пшеницы или золотистой ржи, по широким равнинам, бесконечным степям, пыльным сельским дорогам, глубокой грязи больших дорог, горам и долинам. Лето и осень постепенно переходили в снежную зиму, труппа продолжала свой путь и, словно маленькая темная лента, двигалась по бескрайней равнине, покрытой глубоким снегом, под свинцово-серым однотонным небом русской зимы. В дождь и в ясную погоду, днем и ночью, ночью и днем труппа двигалась вперед. Под палящим летним солнцем, под снежными бурями суровых зим эта героическая маленькая группа артистов медленно прокладывала себе путь по самым глухим и забытым углам Европейской и Азиатской России. Так маленький Вацлав узнал Россию и научился любить ее.

У детей семьи Нижинских не было конца интересным переменам в жизни. Они редко жили на одном месте дольше месяца. Они переезжали из города в город, ехали через деревни; на каждой заставе им при въезде открывали ворота одетые в мех казаки, внимательно изучавшие их взглядами, или охранники в униформе, которым всегда надо было показать пропуска и заплатить деньги.

Потом перед детьми возникал их временный дом, всегда гостиница или постоялый двор — холодные комнаты с керосиновыми лампами, которые обычно ужасно коптили, и большими изразцовыми печами, на которых дети любили сидеть или спать.

С момента приезда на новое место труппа была занята днем и ночью. Артистам приходилось быть еще и рабочими сцены. Они выгружали сначала реквизит, затем костюмы, имущество труппы и свои личные вещи. Потом начинались репетиции с местными музыкантами, обычно непривычными к тому, чтобы аккомпанировать артистам балета; иногда эти репетиции кончались дракой и слезами. Элеонора старалась держать детей возле себя, в гардеробной или за сценой, считая, что так для них будет безопаснее. Но мальчики каждый раз, когда уставали смотреть на родителей, убегали на улицу или, играя, бегали по театру. Для этих детей старшие на время танца мгновенно становились рыцарями и принцессами, нимфами и фавнами. Дети не могли отделить реальность от сказки, потому что балеты, которые они видели, казались им реальнее, чем сама жизнь.

Они ели и спали в каком-нибудь углу театральной сцены или в почтовой карете на коленях у родителей. Иногда — там, где нельзя было найти гостиницу, — они проводили ночи у мужиков в их украшенных резьбой деревянных хижинах. В пути они видели чудесные страны и города, много племен, много разных обычаев, костюмов, танцев и песен. Песни и танцы всей России были их колыбельными. Маленькие Станислав и Вацлав понемногу подрастали в этой невероятно пестрой и разнообразной среде. В семье прибавился еще один член — маленькая дочь Бронислава.

Вацлав лишь смутно помнил события тех лет. Он говорил: «Моя мать, возможно, помнит, когда у меня прорезался первый зуб, но вряд ли помнит, когда я начал танцевать». Однако он ясно помнил, когда именно он впервые выступил перед публикой. Тогда ему было три года. Его отец сочинил для своего талантливого сына па-де-труа — матросский танец, который маленький Вацлав исполнял вместе с братом и крошечной сестрой. Он очень гордился этим танцем маленького матроса.

Фома быстро обнаружил, что среди его талантливых детей самым одаренным был Вацлав, и начал обучать его. На этих начальных уроках танца Фома преподал сыну простейшие шаги и пять позиций. Вацлаву очень нравились эти уроки, и каждый раз, когда у отца появлялось время, мальчик просил его показать новые шаги. Его отец не верил в пригодность очень строгих методов тренировки для такого маленького ребенка. С этого времени дети часто выступали в балетах.

Страсть Фомы Нижинского к жене поблекла. Разъезжая по Центральной России, он встретил молодую танцовщицу-еврейку и вскоре уже имел с этой девушкой бурный роман. Элеонора, горячо привязанная к мужу и преданная ему, заметила его измену, но не могла ничего сделать и лишь молча переносила свою печаль. Девушка поступила в труппу Нижинских, и они продолжали ездить с танцами из города в город.

Элеонора наняла для своих троих детей няню, и однажды в Варшаве, где Фома в это время был балетмейстером, оставила детей под ее присмотром, когда сама должна была уйти на репетицию. Под окном остановился шарманщик. Станислав взобрался на подоконник, от любопытства наклонился вперед, потерял равновесие и, закричав от ужаса, упал из окна третьего этажа. Падение мальчика остановили перила балкона первого этажа. Отец услышал его крик, голоса, вопли няни, выбежал на улицу, увидел своего старшего сына в этом опасном положении, бросился вверх и спас его от смерти. Но переживания и сотрясение мозга, которое, вероятно, перенес ребенок, имели печальные последствия: его развитие прекратилось. Этот сильный и физически здоровый малыш навсегда остался младенцем по уму.

Элеонора считала, что потрясение, которое она пережила на Кавказе во время нападения бандитов, тоже отчасти было причиной душевной болезни Станислава. Она была убита горем, а Фома, тоже глубоко страдавший, искал помощи в каждом городе, где они выступали, у каждого врача, которого мог найти, надеясь отыскать лекарство для сына. Когда мальчику стало хуже, его отвезли к специалисту в Санкт-Петербург, чтобы ребенок получил самое лучшее лечение, какое только могла предоставить ему столица; ради этого лечения семья поселилась там постоянно. Трагедия, произошедшая в маленькой семье, вместо того чтобы сблизить родителей, еще больше разделила их. Фому все сильнее раздражало то, что он, несмотря на свой успех, не мог поступить в Императорский театр. Постоянное молчание и печаль жены нагоняли на него грусть, и разделявшая их трещина становилась все шире. Окончательный разрыв произошел, когда его любовница забеременела: Фома попросил жену развестись с ним, чтобы он мог жениться на этой девушке. Это характерно для русских: если женщина рожает русскому мужчине ребенка, он считает своим долгом жениться на ней и узаконить малыша, несмотря на огромные трудности, которые православная церковь создает тем, кто желает получить развод. Элеонора, набожная католичка, не могла и не желала развестись с мужем. Она раз и навсегда ответила ему отказом, и Фома, выведенный этим из себя, покинул семью.

Несчастный случай, в результате которого он сломал ногу, на долгое время лишил его возможности танцевать и мешал ему зарабатывать на жизнь двум его семьям, хотя несколько лет он давал им все, что мог. Небольшие денежные суммы, которые он присылал жене, стали приходить все реже и реже и, наконец, совсем прекратили поступать.

Элеонора осталась одна в целом мире, без мужа и с тремя маленькими детьми, притом один ребенок был тяжело болен и нуждался в постоянном уходе. Теперь у нее не было никаких доходов, кроме небольшой платы за уроки танца, которые она давала, и, время от времени, платы за редкие выступления то на одной, то на другой сцене. Несчастный случай со Станиславом заставил ее понять, что она не может оставлять своих детей на попечение няни. Быть танцовщицей стало для нее невозможно: в этой профессии необходимо постоянно практиковаться, репетировать и сосредоточить внимание только на танце. Единственное, что ей оставалось, — найти какую-то работу, которая позволила бы ей быть вместе с семьей. Когда-то Элеонора убежала из родительской семьи, чтобы стать танцовщицей; теперь она решила пожертвовать танцем ради детей.

Она сняла квартиру и открыла пансион. Сдавая комнаты жильцам и готовя им еду, она зарабатывала на скромную жизнь себе и своим детям. Всю ручную работу она делала сама, но, несмотря на это, еле сводила концы с концами. Вацлав всегда был возле матери, по сути дела, не отходил от нее ни на миг; он был настоящим маминым сыном, помогал ей на кухне и всюду, где мог, в ее повседневной работе. Он же сторожил дом, когда мать утром уходила на рынок. Вацлав был ее единственным помощником, поскольку Станислав был болен, а Броня еще очень мала.

Но работа по дому приносила мальчику и радости. Чистку посуды, в которой мать готовила еду, всегда поручали Вацлаву. Он очень любил сладкое и поэтому с огромной радостью чистил котелки, в которых она готовила разные глазури и шоколадные кремы. Вацлав сам стал умелым кулинаром.

Вкусные кушанья Элеоноры скоро сделали ее пансион популярным, но ее неисправимая доброта мешала ей требовать деньги, когда кто-то из постояльцев отказывался платить. В эти ранние годы Вацлав привык быть ее защитником — осторожно открывать двери, спорить с торговцами, которым она задолжала, просматривать счета, которые им приносили и которые Элеонора часто не могла оплатить. Семье всегда приходилось экономить на всем, на чем только возможно. Маленький Вацлав рано познакомился с печальной и трудной стороной жизни, и мать рассказывала ему о своих неприятностях.

Наступило лето. В городе стояла невыносимая жара. Элеонора решила отправить детей в деревню, но денег у нее было мало, и потому она поселила их в крестьянской семье, которой почти ничего не нужно было платить.

Для Вацлава началась совершенно новая жизнь. Весь день он был свободен и мог играть в прятки в свежем сене, гулять с компанией мальчиков по широким полям, где рос мак, или купаться в маленьком ручье возле деревни. Дети любили устраивать бои петухов, но однажды одна из этих сердитых птиц напала на Вацлава. Петух-забияка клюнул мальчика в лоб широко раскрытым клювом. Из раны потекла кровь, и мальчик, плача, прибежал домой; там добрая крестьянка вытерла его слезы и залечила рану. Но след от раны на лбу остался у него навсегда. Для крестьян это было самое трудовое время года — дни уборки урожая. Они вставали до рассвета, уходили в мокрые от росы поля, жали пшеницу, рожь, овес и просо, выкладывали из колосьев большие кресты и молились Богу, чтобы погода была ясной и сухой. Когда колосья были высокими, дети с восторгом бегали среди жестких зеленых стеблей, похожих на армию, построенную для смотра. По вечерам труженики возвращались с полей по нескольку человек вместе и восхитительно пели прекрасные народные песни, в которых три или четыре голоса повторяют один и тот же мотив. Мальчики шли сзади взрослых, пытаясь подражать их осанке, походке и песням. К тому времени, как сборщики урожая приходили в свою деревню, долгие сумерки успевали перейти в ярко освещенную звездами ночь. В этой среде Вацлав научился высоко ценить жизнь простых людей, узнал их радости и ценности, их горести и трудности и неизбежность смерти. Здесь Вацлав впервые близко соприкоснулся со всемогуществом природы. Он работал в полях вместе с мужиками. Сначала это казалось достаточно легким делом, но скоро он обнаружил, что работа в полях — не веселая забава, а трудное и утомительное дело. Чуткая душа мальчика поняла, в каких тяжелых условиях должны были трудиться крестьяне, как горька была их судьба во время голода, если плохая погода губила их урожай. Этот мальчик, сын странствующих артистов, которые постоянно переезжали с места на место и не могли прочно обсноваться на одном месте, теперь открыл для себя то, что связало его с его страной, его народом и традициями его предков. Когда лето кончилось и Вацлав вернулся домой, он навеки унес в своем сердце любовь к русской земле.

Как бы много ни работала Элеонора, она не могла заработать достаточно денег на жизнь. Дети подросли, им надо было чему-то учиться. Поэтому она унизилась до того, что попросила мужа о помощи. Фома отнесся к этой ситуации с горечью и озлоблением. Его артистическое честолюбие осталось неудовлетворенным. Произошедший с ним несчастный случай привел к тому, что долгие годы труда, упорная учеба, прошлый успех казались ему напрасными. В таком настроении он ответил жене, что, учитывая все обстоятельства, для детей будет гораздо разумнее не идти по стопам родителей. Он заявил Элеоноре, что лучше всего будет отдать обоих мальчиков в ученики какому-нибудь ремесленнику, например часовщику. Он уверял, что часовщик, хорошо знающий свое дело, всегда сможет честно заработать себе на жизнь, и его существование будет более или менее прочным по сравнению с той жизнью, которая может выпасть на долю даже самому великому танцовщику. Нет, его сыновья не должны пройти через эти страдания.

Для Элеоноры его решение было ужасным ударом. После всего, что было, муж покинул ее. Она рассталась с любимым искусством ради своих детей, и для чего? Чтобы сделать из них ремесленников. Все же она, по совету врачей, отвела Станислава для пробы в мастерскую часовщика. Вначале было похоже, что ребенок заинтересовался этим делом, но через несколько дней стал беспокойным и раздражительным и должен был прекратить учебу. Элеонора и врачи поняли, что Станислав никогда не сможет заниматься даже ручным трудом.

Для того чтобы снять со своих плеч бремя расходов на образование Вацлава и осуществить свою давнюю мечту, в начале осени того же года она привела его, в то время семилетнего мальчика, в Императорскую школу танца, чтобы записать его на вступительные экзамены. Хотя члены экзаменационного совета увидели, что у мальчика прекрасное телосложение для танцовщика и явные способности к танцу, они все же не приняли его в школу, так как посчитали слишком маленьким, и попросили мать привести его снова через два года.

Последующие годы прошли в постоянных стараниях заработать себе на жизнь. Единственным лучом света на горизонте была возможность, что Вацлав поступит в Императорскую школу.

Глава 3

Императорская школа танца

Наконец настал день, когда Вацлав смог стать учеником Императорской школы танца. Императорская школа и Императорские театры были привычной темой для разговора в семье Нижинских. Как часто дети слышали, что их отец не мог танцевать среди этого великолепия лишь потому, что он получил балетное образование в Варшаве. Каждый ребенок, желавший стать танцором, мечтал быть учеником Императорской школы. Ходило много рассказов о том, как трудно попасть в эту школу, ее строгой дисциплине, непрерывной учебе школьников, роскоши, которая их окружает, придворных представлениях и празднествах, на которые приходят великие князья и даже сам император.

Русские всегда любили танец — это доказывают танцевальные сцены, написанные на стенах собора Святой Софии в Киеве и Печерского собора. Православная церковь всегда сурово осуждала танцы, но, несмотря на ее упорную многовековую вражду, любовь к танцу процветала и среди мужиков, и при дворе.

В XVII веке эту варварскую полувосточную Россию впервые познакомил с балетом царь Алексей Михайлович, второй правитель из династии Романовых, на праздниках в честь своей свадьбы. Он первый создал в этой стране постоянный театр и балет. Были наняты балетмейстеры-иностранцы, которые вскоре обучили русских преподавателей. Преемники Алексея Михайловича, идя по его стопам, тоже были покровителями танцевального искусства.

Петр Первый проявлял к этому искусству личный интерес: он сочинял балеты, сам танцевал в них и указом повелел своим придворным тоже это делать. С помощью находившихся у него в плену шведских офицеров он обучал танцу свой двор. Первую серьезную попытку организовать школу танца сделала царица Анна Иоанновна в 1735 году по просьбе Христиана Велмана, преподавателя гимнастики в Императорском кадетском училище. Ему было разрешено взять на обучение двенадцать мальчиков и девочек из бедных семей и подготовить из них профессиональных танцоров. Царица была так довольна результатами его труда, что приказала оплачивать все расходы по обучению и содержанию этих детей за счет государства и отдала им один из своих дворцов. Первым директором школы был балетмейстер-француз Ланде, а за детьми присматривала вдова придворного кучера. Таким было скромное начало знаменитой Императорской школы танца. Но Екатерина Великая выполнила великую задачу превращения огромной Российской империи в цивилизованную страну. В 1779 году она преобразовала школу танца по образцу Императорской кадетской академии, из которой позже был создан Пажеский корпус — императорская охрана. Она построила первые каменные театры и открыла их для широкой публики.

Царь Павел объединил Императорскую школу со Смольным институтом, который был самой привилегированной школой в империи; поскольку этот институт был женским монастырем, духовенство боролось против такого объединения, но напрасно.

В это время в Россию был приглашен французский балетмейстер Шарль Луи Дидло. Мы можем считать его отцом русского балета. Он придавал особое значение систематическим тренировкам и актерскому мастерству танцоров, требуя от них настоящей драматической игры: «Настоящий танцовщик должен быть также хорошим актером и поэтом в душе». Он был суровый человек, почти фанатик, но благодаря ему школа выпускала выдающихся танцовщиков, и балет занял в русском искусстве видное место; это место балет сохранил за собой до самой революции. В течение двадцати восьми лет Дидло был директором Императорской школы и любимцем царя; и благодаря Дидло прекратилось противодействие, продолжавшееся сто лет. Он первый пригласил иностранных балерин танцевать в Мариинском театре, и таким образом Санкт-Петербург познакомился с искусством Тальони, Эльслер и других знаменитых танцовщиц. Преемники Дидло старались сохранить его традиции, и через десять лет его должность унаследовал французский танцовщик Мариус Петипа. Гениальный и изобретательный ум Петипа неутомимо трудился в течение шестидесяти лет, которые этот человек проработал в Императорском театре. Петипа сочинил шестьдесят балетов, переделал еще семнадцать и создал балетные сцены для тридцати семи опер. Он не только создал богатый репертуар для Мариинского театра, но также разработал словарь танца и расширил этот словарь за счет бесчисленного множества новых шагов.

Рассказы об Императорской школе были основаны на правде. Трудность поступления в нее, ее закрытость и ее тесные связи с царским двором окружали ее особым блеском. Ее ученики так же, как воспитанники Пажеского корпуса, входили в придворный штат и принадлежали к привилегированному миру.

В этой великолепной школе танец преподавали лучшие учителя, и обучение продолжалось восемь лет. Школа была организована по военному принципу, дисциплина в ней была железная и не ослабевала никогда. Главным руководителем школы был директор Императорских театров.

С того момента, как ребенка принимали в школу, родители фактически отказывались от всех прав на него, и ученик формально становился приемным ребенком царя.

Врачи и балетмейстеры по результатам строгого физического осмотра решали, кто из детей будет принят на двухлетний испытательный срок. В течение этих двух лет эти дети продолжали жить у себя дома, но Императорская школа обеспечивала их всем необходимым. Обычно заявки подавали несколько сот детей, а принятых оказывалось от шести до десяти. Если в течение двух испытательных лет они хорошо проявляли себя, их брали в школу в качестве постоянных учеников, а закончив ее, они автоматически становились членами труппы Мариинского театра.

Императорская школа размещалась в огромном дворце стиля раннего барокко между Невским проспектом и рекой Фонтанкой, в центре самого престижного округа Петербурга, на Театральной улице. Мебель в ней была простая, но этот дворец XVIII века дышал роскошью — обшитые панелями стены, огромные комнаты, большие хрустальные люстры.

Школа имела собственную часовню с большим клиросом и желто-белыми мраморными столбами, где по воскресеньям и в праздничные дни шли службы, собственную больницу, где постоянно дежурили врач и медицинские сестры и где дети должны были проходить осмотр каждую субботу в течение восьми лет, и свой театр, общий у них с учениками театральной школы, в котором проходили годовые экзамены. Спальня учеников была просторной: в ней хватало места для сорока детей, а жили только двадцать пять. У каждого ученика был в этой спальне свой пронумерованный уголок, над которым висела его собственная икона. В конце спальни спал один из пяти гувернеров, надзиравших за детьми. У них была специальная баня на территории школы, где мальчики мылись по-русски каждую пятницу, и мозольный оператор, занимавшийся их ногами, за которыми там ухаживали с почти религиозной заботой.

На предварительном экзамене 20 августа 1900 года Вацлав вместе с пятью другими детьми был выбран из ста пятидесяти мальчиков. Он был очень робким и застенчивым и поэтому едва был в силах отвечать на вопросы экзаменаторов — так окружающая обстановка подавляла его своей роскошью. Но знаменитый танцовщик-солист Николай Легат, который был среди экзаменаторов, заметил его необыкновенные бедра и хорошо развитое тело и настоял на том, чтобы его приняли.

Вацлав никогда не жил в такой роскоши: шесть смен белья, три ученических мундира — черный на каждый день, синий для праздников и серый льняной для лета; два пальто, из которых зимнее было с тяжелым каракулевым воротником, ботинки из кожи высшего сорта и туфли-лодочки для дома. Мундиры были такие же, как в Кадетском училище, и имели высокий бархатный воротник, на котором была вышита серебряная лира — эмблема школы. Головные уборы были такие же, как армейские, и украшены двуглавым орлом — императорским гербом. Вацлав был невероятно горд: в первый раз за свою жизнь он мог покрасоваться в новой одежде. Но возможно, самую большую робость он испытал, когда получил одежду и туфли для танцев. Вацлав был чистоплотен до педантизма и очень заботился о своих нарядах. Он всегда выглядел чистым и ухоженным.

Для Вацлава поступление в школу было огромной переменой в жизни. Он вряд ли хоть раз до этого оказывался вне родного дома и без материнской заботы; а уроки казались ему очень трудными, потому что ученики должны были изучать те предметы, которые преподаются в обычной средней школе. Во всех дисциплинах, не относившихся к искусству, кроме математики и геометрии, Вацлав был плохим учеником. С первой минуты его школьной жизни его пять одноклассников стали смеяться над ним за его монголоидные черты лица и миндалевидные глаза и прозвали его «Китаец». Это прозвище было обидным для Вацлава, потому что из-за Русско-японской войны монголоиды были непопулярны в России. Вацлав жил так же, как остальные ученики, во всем, кроме еды, часть которой ему в первые два года приходилось приносить из дома, а его мать не могла давать ему те деликатесы, которые были у других. Но Вацлав не чувствовал зависти: он всегда предлагал другим часть тех маленьких подарков, которые получал от своих учителей или от старших учеников.

Только один человек смог проломить стену сдержанности, которой окружил себя Вацлав, — это был его учитель, Николай Легат. Он был не только выдающимся танцовщиком, но и чудесным учителем — обаятельным и веселым и при этом очень понимающим и чутким. С первой секунды, когда он остановил свой взгляд на Вацлаве, он понял, что в этом мальчике есть что-то, из чего в подходящих условиях может вырасти великое искусство. Вацлав любил учиться у него. Эти уроки казались праздниками. Как только Вацлав входил в танцевальный зал, он словно сбрасывал с себя робость и оказывался в своей природной среде. Он с религиозным восторгом и слепым повиновением на удивление легко выполнял шаги, которые Легат с огромным терпением показывал своим ученикам. Из этих уроков родилась взаимная симпатия, которая сохранилась навсегда. Позже Вацлав говорил мне, что обязан всем урокам своего неутомимого наставника Легата. Даже его товарищи-ученики замирали от восторга, словно околдованные, как только Вацлав начинал танцевать, и очень скоро в школе начались разговоры о том, что в ней растет новая звезда. Только Вацлав, казалось, не обращал внимания на эти слухи.

В 1902 году двухлетний испытательный срок закончился, и Вацлав был принят в Императорскую школу как постоянный ученик. Теперь он стал пансионером. Вначале он очень тосковал по матери, но как раз в это время началось серьезное изучение искусства. Начиная с первого года ученики школы были заняты в балетах и операх Мариинского театра как статисты или на малых ролях. Дети любили эти походы в театр, куда они ездили под надзором дежурного гувернера в специальных ландо, входивших в императорский каретный парк. Ученики имели собственную раздевалку на пятом этаже Мариинского театра. В ней им полагалось находиться, когда они не были заняты на сцене, но Вацлав всегда находил способ выбраться оттуда и спрятаться за кулисами, чтобы посмотреть на свой идеал — на Шаляпина. Именно Шаляпин произвел глубокое впечатление на мальчика Вацлава, и ему Вацлав страстно желал подражать. Он подсматривал каждое его движение, изучал его грим и вскоре сам стал гримироваться с таким потрясающим мастерством, что изумил своих учителей. Впервые Вацлав вышел на сцену Мариинского театра в «Аиде», в роли одного из мальчиков-негритят. Он часто получал роли и в операх, а поскольку был очень музыкальным, то скоро стал знать их наизусть. Вацлава выбрали на роль принца Готфрида Брабантского, брата Эльзы в «Лоэнгрине», и он очень гордился этой своей первой сольной ролью.

Вацлав, как и его родители, был воспитан в римско-католической вере и был очень религиозным, но уже в этом возрасте он каким-то образом мог обнаружить присутствие Бога повсюду, а поскольку большинство учеников школы принадлежали к греческой православной вере, он ходил с ними на службы в школьную часовню, которую любил за золотой алтарь и огромные желтые мраморные колонны. Отец Василий, школьный священник, всегда находил для Вацлава доброе слово, когда тот кланялся ему, хотя и был другой веры. А Вацлав восхищался тем, с каким достоинством двигался этот священник, и его сверкающим золотым крестом.

Вацлав хорошо приспособился к распорядку школьного дня. В 7.30 привратник звонил в колокол, и ученики должны были вставать. Это был трудный момент для Вацлава, потому что он любил поспать и пытался урвать несколько лишних мгновений отдыха. Затем ученики шли в банный корпус, который был уникальной особенностью этой школы: вдоль стен стояли шкафчики, для каждого мальчика свой, а в середине комнаты был большой круглый медный бассейн, в который из фонтана лилась теплая вода. Через пятнадцать минут мальчики должны были пройти мимо гувернера, который ждал их у двери в столовую, находившуюся напротив спальни. Там мальчики должны были каждое утро сдавать свои носовые платки и получать взамен другие, чистые. Перед завтраком один из старших мальчиков читал благодарственную молитву. Ученикам подавали простой русский завтрак — кофе, чай, булки и масло. Детям разрешалось есть столько, сколько они хотели, а еда в школе была такой же хорошей, как у самой императорской семьи, которая часто присылала ученикам лакомства со своего стола.

После завтрака ученики строились парами и в сопровождении гувернера отправлялись гулять до девяти часов либо на Невский проспект, либо к Казанскому соболу[3]. Этих одетых в мундиры детей с хорошими манерами знали и любили жители столицы.

После возвращения с прогулки начинались уроки. Вацлав быстро научился хорошо играть на пианино и в свободное время играл в комнате отдыха для своих одноклассников.

В десять часов начинались уроки танца, которые были в расписании каждый день и продолжались до двенадцати. В школе было несколько больших танцевальных залов, в которых пол был наклонный, как на сцене, а сделан он был из мягкой сосны.

В такой класс ученики приходили в своей танцевальной форме — черные штаны и белые рубашки. Тем, кто показывал большие успехи в танце, разрешалось поливать пол.

В двенадцать часов подавали легкий второй завтрак, и после этого дети отдыхали в течение часа. С часа до пяти дня у них снова были уроки по их постоянным предметам.

Затем следовал большой обед с несколькими переменами блюд, а после него ученики отдыхали или играли. Самой популярной была русская национальная игра в мяч, которая называется «лапда»[4], в ней Вацлав был отличным игроком и так же хорошо фехтовал. Остальные виды спорта в это время были строго запрещены ученикам: от них мышцы могли развиться не так, как нужно для танца.

Уроки бального танца у мальчиков были общие с девочками, и, разумеется, во время этих занятий начинались невинные любовные ухаживания. Поскольку общение между учениками и ученицами было строго запрещено, они прятали свои любовные записки в тайниках, например под ножкой пианино. Если записку обнаруживали, ученика наказывали и оставляли без сладкого. У всех мальчиков были такие предметы платонической любви — у всех, кроме Вацлава, который уже в это время знал только одну подлинную любовь — любовь к танцу.

После уроков классического танца Вацлав больше всех занятий любил уроки пантомимы. Это искусство преподавал сам великий мим Гердт, который восхищался способностями Вацлава и с гордостью говорил своим коллегам из Драматического театра: «Маленький Нижинский, ученик школы танца, — это будущий великий российский актер».

На уроках грима Вацлав занимался с огромным интересом. В большой комнате, обставленной как артистическая уборная, с соответствующим красным и зеленым освещением, зеркалами и столиками, ученики должны были изучить анатомическое строение своих лиц, эффекты красок и линий и научиться накладывать характерный грим.

Вацлав был очень странным мальчиком. Когда другие ученики веселились, он не присоединялся к ним, если они не звали его сами, поскольку в это время он уже привык к тому, что классные товарищи, завидуя ему, специально не обращают на него внимания. Он молча размышлял о чем-то в углу или придумывал какую-нибудь шутку. Вацлав по натуре был озорником, и каждый раз, когда мальчики хотели повеселиться, он придумывал, что устроить; в этих случаях его предложения принимались охотно. По сути дела, он был заводилой во всех проказах, которые устраивали ученики. Он разрисовал чернилами кресло учителя математики; он рассыпал в классе чихательный порошок. Только на уроках танца от него нельзя было добиться непослушания. Эти уроки и сцена всегда были для него святыми. Учился Вацлав медленно, и учителя, не понимавшие его психологию, считали его ленивым и часто лишали его за лень конфет или каникул. Вацлав покорно подчинялся и проводил много часов запертый в специальной комнате, служившей местом заключения для непослушных учеников. Ее стены были увешаны фотографиями балетмейстеров и великих танцовщиков прошедших столетий. Вацлав целиком погружался в изучение их движений и костюмов и не чувствовал, что на самом деле это было наказание.

Директор школы часто жаловался матери Вацлава на его лень, и она со слезами просила сына быть прилежнее. Ее меблированные комнаты не процветали; она жила бедно и постоянно нуждалась в деньгах. Ей пришлось заложить свои самые любимые вещи. Постепенно все, что она имела, отправилось в ломбард и больше не вернулось. И когда все шло так плохо, что казалось, хуже быть не может, на эту несчастную женщину обрушился неожиданный удар: Вацлав за свою очередную шутку был временно отстранен от занятий.

Однажды, когда мальчики должны были ехать в театр, они взяли с собой в карету свои игрушечные луки и стрелы. Вацлав, который был отличным стрелком, прицелился через окно и нечаянно ранил в глаз своего преподавателя, а тот пришел в ярость и спросил, кто виноват. Вацлав встал, признался в своем преступлении и в результате был изгнан из школы. Его мать горько плакала: разбилась ее самая прекрасная мечта, рухнули ее надежды, а в настоящем необходимость кормить еще один голодный рот была для нее просто катастрофой. Переход из роскошного уюта школы в городскую квартиру, пропахшую едой, и от жизни без забот к нужде оставил глубокий след в душе впечатлительного Вацлава. Встречаясь с соседями, он чувствовал унижение и стыд: они все знали, что он исключен из школы. Вацлав заметил среди них одну крикливо одетую женщину со множеством дешевых кружев и страусовых перьев, которая приходила к ним постоянно, особенно в часы еды. Она пила чай Элеоноры, ела ее еду и непрерывно сплетничала.

Дни были заполнены постоянным страхом перед кредиторами и боязнью, что семью выселят из квартиры. Однажды Элеонора неизбежно должна была уплатить долг, и ей были нужны пять рублей. Но попросить их взаймы было не у кого, кроме той самой дружелюбной соседки. Элеоноре пришлось сделать огромное усилие для того, чтобы пройти через это мучительное испытание. Вацлав находился в комнате, когда она объясняла, как срочно нужны ей деньги. Эта женщина выслушала ее с вниманием и интересом, как человек, сердцем понимающий чужую беду, — а под конец, когда Элеонора изложила свою просьбу, соседка вздохнула и стала со слезами говорить, что ей очень жаль, но отказалась помочь и величаво вышла из комнаты со словами утешения на устах. Когда за соседкой закрылась дверь, Элеонора заплакала. Значит, теперь детям будет совсем нечего есть! Вацлав, сжавшийся в комок в углу комнаты, неподвижно смотрел на эту сцену. Теперь он понял, в каком положении находилась его мать, понял ее горе и твердо решил работать и учиться, приложить все силы для того, чтобы сделаться великим танцовщиком и скорее стать ей помощником.

Наказание было отменено, и Вацлав вернулся в школу. С этого дня он выполнял обещание, которое дал себе, и учился усердно. Вскоре он стал гордостью своих учителей. Через два года после поступления Вацлава в школу Броня тоже стала ее ученицей.

Как ни восхищало учеников участие в спектаклях Мариинского театра, их нельзя было сравнить с придворными спектаклями. В этих случаях волнение охватывало всех — от балетмейстера до лакеев. Детям напоминали, чтобы они не забывали строгие правила этикета, принятые при императорском дворе. Когда мальчиков везли в карете, они были под сильным впечатлением того, что скоро окажутся лицом к лицу с царем всея Руси, их повелителем, их «батюшкой».

Дворцовые ворота распахивались перед ними, охрана приветствовала въезжающих. А внутри были еще солдаты и камер — юнкеры.

Когда ученики входили в бальный зал, их глаза на секунду слепли от его великолепия: зал был полон дипломатов, на которых были надеты атласные ленты, почти незаметные под орденами, а ордена были усыпаны драгоценными камнями, и золото на мундирах блестело, отражая свет хрустальных люстр. Дети начинали нервничать, когда видели зрителей, а это были их величества и их высочества со своими свитами. Но после первых тактов музыки все начинало идти гладко. Когда ученики танцевали, они были в своей стихии. После представления царь и царица любезно говорили с ними, раздавали им подарки и клали им на тарелки пирожные или куски кекса. Те, кто танцевал особенно хорошо, получали в виде отличия какую-нибудь драгоценность, и однажды вечером Вацлав, когда после своего сольного танца подошел поцеловать царю руку, получил в подарок из рук придворного камергера золотые часы с инициалами Николая Второго. Это была самая высокая награда, которую его величество давал ученику Императорской школы в знак того, что доволен им.

Выступления во дворце великого князя пугали гораздо меньше: там не было царской сдержанности, и после танца ученикам разрешалось сидеть на коленях у императорских высочеств и играть их сверкающими драгоценностями и украшениями.

Талант Вацлава развивался с поразительной быстротой. Его слава прочно укрепилась в школе, а его природный дар был больше, чем у любого другого ученика за всю ее историю. Вацлав был полон энергии и желания совершенствоваться. Он никогда не был доволен собой, а поскольку он чувствовал, что пируэты даются ему не так легко, как прыжки, он решил упражняться в них до тех пор, пока не добьется высшего качества. Но это неутомимое стремление стать лучше едва не погубило его. Однажды Вацлав, дожидаясь своего учителя, начал исполнять пируэты и тур-ан-л’эры (повороты в воздухе) в классе, где танцевать было запрещено. Он был так поглощен своей тренировкой, что недостаточно обращал внимание на скамьи. Приземляясь, он со всей силы ударился об одну из них и получил опасную травму живота. Три месяца он пролежал в больнице на спине, находясь между жизнью и смертью, но крепкое телосложение в конце концов помогло ему выжить. После долгого вынужденного бездействия Вацлав вернулся к учебе и с неслабеющей уверенностью шел вперед, оттачивая свою технику до самого яркого блеска. Внешние события редко проникали за стены школы. В спокойном уединении и под надежной защитой ее тепличные цветы развивались без тревог. Но после проигранной войны с Японией по России катилась революция. 9 января 1905 года Вацлав спокойно шел с учебниками под мышкой на квартиру к своей матери — и вдруг столкнулся с мощной, как приливная волна, огромной толпой людей, которые как бешеные мчались к Зимнему дворцу. Демонстрацию возглавлял священник, отец Гапон. Это скопище людей подхватило Вацлава, унесло с собой и с ужасной силой все плотнее сжималось вокруг него. Он пытался выбраться, боролся с этим человеческим потоком, но безуспешно. Когда стремительно бегущая толпа приблизилась к дворцу, навстречу ей помчался конный эскадрон казаков, вооруженных своими ужасными кнутами. Яростный бег мгновенно прекратился, в воздух полетели камни и кирпичи. Лошади, храпя и фыркая, рванулись вперед и врезались в толпу. Удары кнутов обрушились как град на головы и спины. Завопили женщины, закричали мужчины, заплакали дети. Вацлав попытался закрыться книгами и, наклоняясь вниз, вдруг почувствовал ужасную боль и собственную теплую кровь, текущую по лицу. Один из казаков с дикой силой ударил его по лбу. От этой глубокой раны остался шрам рядом с тем, который оставил драчливый петух. Этот шрам всегда напоминал ему об ужасной картине — безжалостном нападении казаков на безоружных, умирающих от голода людей, которые просили хлеба. После этого Вацлав всегда по-братски относился к людям и начал понимать страдания народных масс.

В конце января забастовки, которыми был отмечен этот революционный год, достигли критической стадии. Национальное восстание было мощным, но мало сведений о нем проникало за прочные стены Императорской школы танца. Даже балетная труппа Мариинского театра, обычно столь верная двору, который ее поддерживал материально и защищал, заразилась духом беспокойства, которым был пропитан воздух. В октябре 1905 года Фокин, Павлова и Карсавина внесли несколько предложений о том, как улучшать и поддерживать стандарты труппы, и, проявив высокое благородство, попытались прервать представление «Пиковой дамы» Чайковского в знак сочувствия забастовщикам.

Восстание потерпело поражение. Республика, провозглашенная на массовом собрании 16 октября, пала. Три великих танцовщика, покинутые большинством своих коллег, которые отказались бастовать и подписали заявление о верности властям, теперь ждали увольнения и ареста.

В атмосфере школы ощущалось напряжение, незнакомое ей до этих пор. В коридорах было тихо. Гувернеры выглядели так, словно были чем-то озабочены. Старшие мальчики были взволнованы, и даже малыши знали, что народ замер в мучительном ожидании. С минуты на минуту должна была произойти революция. Но, несмотря на это, уроки, практические занятия и репетиции продолжались. Только однажды утром Сергей Легат, брат Николая, не пришел к ученикам. Больше он уже никогда не давал им уроков.

Сергей Легат почему-то подписал заявление о верности властям против своей воли. Он уже был на пределе душевных сил из-за приводивших его в отчаяние несчастий в его любовных отношениях с Марией Петипа, дочерью великого балетмейстера; а из-за этой подписи, которую считал предательством своих друзей, оказался на самом дне пропасти печали и стыда. Возможно, Вацлав тогда не знал, что Легат всю ночь бредил во сне: «Мария, что меньшее зло для Бога — чтобы я убил тебя или себя?» Лишь гораздо позже Вацлав узнал, что утром Сергей Легат был найден с перерезанным бритвой горлом.

Вацлав продолжал учиться и непрерывно упражняться. Он продвигался вперед с изумительной быстротой, и его уже выбирали на достаточно крупные роли — в первый раз это было в балете «Пахита», где он танцевал мазурку. Для молодого ученика это был великий момент: он репетировал роль под началом самого Петипа, вместе с артистами Мариинского театра, как равный им. Затем были другие роли… а потом, в 1906 году, Обухов, который теперь был учителем Вацлава, объявил, что больше ничему не может его научить, потому что Вацлав превзошел своих учителей в их искусстве.

Его успех был так велик, что директор школы предложил назначить его постоянным членом труппы Мариинского театра за два года до выпуска. Это было неслыханно, такого еще ни разу не было в истории школы. Вацлав был невероятно горд и ликовал от счастья, но попросил разрешения закончить учебу и быть выпущенным из школы в положенное время. Поэтому он по собственной просьбе оставался в школе еще два года, но в Мариинском театре очень активно использовали его талант и в 1907 году дали ему важную роль Маркиза в «Павильоне Армиды». Выпускной спектакль обычно проходил в Мариинском театре, и в вечер такого представления театр, с его синими бархатными занавесями и мебелью, обитой тем же синим бархатом, с позолоченной лепниной и тяжелыми пирамидальными люстрами, наполняла элита санкт-петербургского общества. На этот раз для выпускного представления был выбран балет из оперы Моцарта «Дон-Жуан», и Вацлав имел честь оказаться в одном списке с такими артистами, как Обухов и Легат. Его партнершей была Людмила Шоллар.

Успех Вацлава был мгновенным и потрясающим, а его счастье огромным. Его соученики, артисты Мариинского театра окружили его и стали поздравлять, а когда Петипа похлопал его по плечу, он, Вацлав, смог лишь улыбнуться со слезами на глазах. Потом подошел его кумир Шаляпин, обнял его и, повернувшись к Петипа, сказал: «Разве я вам не говорил еще много лет назад, что он будет гордостью России?» А потом Шаляпин поцеловал Вацлава в обе щеки и добавил: «Славушка, продолжай просто танцевать так, как танцевал сегодня».

Через несколько дней Вацлав должен был покинуть Императорскую школу, которая была его домом восемь долгих лет, где он мог посвящать все свои время и силы любимому искусству. Как обычно, последние школьные дни были заполнены праздниками в честь выпускника. Когда настал последний день, Вацлав ходил из комнаты в комнату, прощаясь с этими близкими ему местами. Под конец он пришел в часовню и опустился на колени перед золотой иконой Спасителя, благодаря Бога за те благословения, которые тот давал ему в эти годы учебы, и горячо помолился о том, чтобы Бог оберегал его в будущие годы и позволил ему стать не просто славой Мариинского театра, а истинным слугой Божьим.

Глава 4

Нижинский в Мариинском театре

В мае 1908 года Вацлав с отличием закончил Императорскую школу и автоматически стал членом труппы Мариинского театра.

Императорский оперный театр в Санкт-Петербурге официально носил название «Мариинский театр» в честь царицы Марии Федоровны. Так же как другие театры Санкт-Петербурга и Москвы, он принадлежал царю и получал от него субсидию в два миллиона золотых рублей ежегодно. Он находился под началом у министра двора, который непосредственно отвечал перед правителем страны за управление императорскими театрами и школами.

В балетную труппу театра (иначе «кордебалет») входили около ста восьмидесяти танцовщиков, включая солистов и прим-балерин. Все они должны были быть выпускниками либо Санкт-Петербургской, либо Московской Императорской школы. После окончания школы танцовщица или танцовщик становились сначала просто артисткой или артистом кордебалета, затем корифейкой или корифеем, потом сюжетной танцовщицей или сюжетным танцовщиком, потом женщина становилась примой-балериной, и самое высокое звание для женщины было прима-балерина абсолюта («абсолютная»), а для мужчины — солист его величества.

Все танцовщицы и танцовщики должны были, если могли, подниматься по этой лестнице званий, и роли распределялись между ними согласно способностям. Их служба в театре продолжалась двадцать лет со времени выпуска, а затем они, даже если находились на вершине своего творческого пути, должны были уходить из театра и существовать на маленькую пожизненную пенсию. Это правило нарушалось только в исключительных случаях: если танцовщицы или танцовщики обладали выдающимися достоинствами, их оставляли на службе преподавателями Императорской школы. Мариинский театр и школа были тесно связаны. Один и тот же железный распорядок царил в них обоих. Время репетиций и расписание спектаклей указывались в официальном печатном листке, который вывешивался на доске объявлений в театре утром каждого понедельника, а главным артистам труппы присылали письмо-извещение с отпечатанным графиком.

В этот театр со славными традициями Вацлав поступил в возрасте семнадцати лет. Балетоманы, которые распознали в нем выдающийся талант и предсказали ему великое будущее, приветствовали его выход на сцену. Он дебютировал в балете из оперы Моцарта «Дон-Жуан». Это был незабываемый момент и в жизни Вацлава, и в жизни Элеоноры Береды.

Вацлаву стали быстро давать одну за другой более важные роли. Теперь он постоянно танцевал как партнер с абсолютной примой-балериной Матильдой Кшесинской и примами-балеринами Преображенской, Павловой и Карсавиной. Опытная петербургская публика сидела неподвижно, словно околдованная, перед этим стройным легким мальчиком, который плавал в воздухе, едва касаясь земли, и без всякого труда исполнял самые технически сложные шаги. Они видели у него возродившиеся классический стиль Новерра, прыжки Вестриса, воздушность Тальони и огненный темперамент Камарго. Даже Петипа, который видел великих танцовщиков и танцовщиц предыдущего века, был поражен тем, что природа дала столько даров одному человеку. Вскоре Вацлаву дали прозвище «Северный Вестрис».

Его дни были заполнены упражнениями в Мариинском театре, репетициями, представлениями и уроками у маэстро Чекетти. Этот старый итальянец считал, что хороший танцовщик — это человекоподобная машина с жилами прочными, как провода, мышцами, похожими на стальные пружины, и никогда не устающим насосом вместо сердца, а не человек с телом, которое может устать.

Но Вацлав никогда не упускал возможности учиться у него, и его сверхвысокий стандарт в технике был сильнейшим стимулом к совершенствованию для артиста такого класса, как Нижинский.

Несмотря на это, Вацлав все же находил время для себя. Он страстно любил литературу. Его самыми любимыми авторами были Шекспир, Ибсен, Чехов, но прежде всего — Толстой, который его очаровал. Они были похожи по основе своих характеров, причем не только любовью к человечеству, русской земле и русской душе, но и своим представлением о том, что искусство должно возвышать человечество и служить Богу. В те вечера, когда Вацлав был свободен, он часто ходил на оперные спектакли, особенно на оперы Мусоргского и Вагнера.

Несмотря на то что Вацлав получил признание у своих учителей, своих собратьев-артистов и публики и сознавал, как велики его талант и способности, он чувствовал, что еще чего-то не достиг, что его искусству чего-то не хватает. Техническое совершенство его не удовлетворяло. Эта техника оттачивалась в течение многих веков и теперь сверкала как алмаз, но ее было мало для того, чтобы перевести музыку на язык танца. Танец имел независимую функцию, которой раньше никогда не выполнял. Вацлав использовал эту технику, которой он владел мастерски, и ее музыкальное сопровождение не как предлог для того, чтобы выставить что-то напоказ, и не как два параллельных ряда акцентов, а как доминирующую сущность.

Много времени Вацлав проводил в музеях и картинных галереях, особенно в Эрмитаже. Он был большим поклонником Гольбейна и Дюрера, но всего сильней его привлекали итальянские мастера эпохи Возрождения. Он внимательно изучал их шедевры, в особенности картины Леонардо, Рафаэля и Микеланджело. Он понял, что в движениях важнее всего гармония и красота, а техника существует лишь для того, чтобы артисты могли с большим совершенством осуществить свои замыслы. С того дня, как Вацлав усвоил этот урок, он стал применять это знание в своем танце. Теперь гармоничность движений стала для него важнее, чем количество пируэтов и антраша, даже если танец от этого становился менее бравурным. В результате его танец сделался изящнее и притягательнее для зрителей, и публика чувствовала эту перемену, даже если не могла определить, что именно изменилось.

Вацлав, когда был свободен, долго гулял по вечерам вдоль каналов. Туман окутывал дома и своды мостов тонким светящимся покрывалом. Это был таинственный полумрак, укрытый от солнца; это было время для спокойного размышления. Время от времени Вацлаву вспоминался образ монаха-проповедника, приходивший ему на ум в раннем детстве. Жить чистой аскетической жизнью, быть учителем для народа, искать истину — все это имело для него необыкновенное очарование. Но каждый раз всепобеждающая любовь к танцу оказывалась сильнее.

Вскоре после того, как Вацлав окончил школу, его мать переехала в более просторную квартиру, где ее соседями были люди из более высоких слоев общества. Эта квартира обходилась им гораздо дороже, и расходы на нее намного превышали их денежные возможности, но мать и сын были должны жить так, как положено артисту Императорского театра. Вацлав восемь лет прожил в роскоши за счет царя. Покинув школу, где все, что можно себе представить, он получал, не думая о деньгах, теперь он должен был жить сам и кормить брата и сестру на шестьдесят рублей в месяц. Однако в это время одежда, еда и труд были в России достаточно дешевы. Элеонора наняла служанку. Квартира была уютной, и в ней поддерживалась идеальная чистота. Вацлав унаследовал от матери ее аккуратность, любовь к порядку и чистоплотность. Он всегда имел опрятный и ухоженный вид даже после нескольких часов тяжелых упражнений.

Элеонора Береда была великолепной поварихой и сама готовила Вацлаву еду. Она обожала этого сына, который был ее любимым ребенком, и Вацлав отвечал ей такой же горячей любовью. И позднее, когда они расстались, Вацлав каждый день, даже когда был совсем без сил от усталости, посылал матери письмо, хотя писать не любил и никогда не писал никому другому.

По субботам и в летние месяцы Броня возвращалась домой из Императорской школы. В такое время Вацлав продолжал давать ей уроки, которые начал в прежние годы. И она почти бессознательно переняла у него творческий склад души, его идеи и его чувство формы.

Единственной тенью, которая омрачала спокойную жизнь семьи, была неизлечимая болезнь Станислава. Мать держала его дома, ухаживала и присматривала за этим мальчиком, который был умственно отсталым, хотя большую часть времени покорным и послушным. Его ничего не выражавшее лицо освещалось радостью каждый раз, когда Вацлав немного танцевал для него в квартире. Станислав был удивительно красив — светловолосый и голубоглазый, похожий на свою мать, он был немного выше Вацлава, которого просто обожал. Он делал все, что предлагал ему Вацлав, а когда становился легко возбудимым, Вацлав мог успокоить его всего одним словом.

Однажды во время праздника, когда они все были дома, во время обеда Станислав пришел в возбуждение. Они попытались успокоить его, как обычно, но не смогли, а когда Элеонора строго приказала Станиславу, чтобы он вел себя смирно, тот вдруг направил на нее нож. Вацлав, который был невероятно быстрым, успел вовремя схватить его за руку и утихомирил.

Однако после этого случая Элеонора и Вацлав решили последовать совету врачей, которые знали, что Станислав мог в любую минуту стать опасным, и поместить его в психиатрическую больницу. Какая это была мучительная минута для них всех! Вацлав сделал все необходимое, чтобы поместить своего брата в самую лучшую государственную лечебницу из тех, на которые у них хватало средств, а позже приходил к Станиславу каждое воскресенье вместе с матерью и приносил маленькие подарки ему и медицинским сестрам, которые за ним ухаживали.

Каждую трагедию в своей жизни Вацлав принимал с таким внешним спокойствием, что казалось, будто она ему безразлична. Но в душе он чувствовал ее глубже, чем другие, и переносил с почти восточной покорностью судьбе.

Вацлав не ходил со своими ровесниками в кафе и мюзик-холлы. Он делил свою жизнь только между матерью и искусством. В Мариинском театре его любили за постоянное спокойствие, вежливость и сдержанность; и его сослуживцы, и те, кто стоял выше, уважали его, несмотря на его молодость. Примы-балерины любили его не только как прекрасного партнера, но и потому, что он имел приятные манеры и с ним было легко работать. Даже танцовщики находили для него доброе слово. Все любили его, он не вызывал ни злобы, ни зависти ни в ком, за исключением Анны Павловой, которая в то время уже была примой-балериной. Она отличалась изяществом танца, а по технике не имела себе равных и почти достигла того совершенства, с которым танцевала Кшесинская. То, что Павлова смогла возродить давно исчезнувшее очарование Тальони, создало ей высокое положение в Мариинском театре. Однажды вечером она, протанцевав па-де-де с Вацлавом, заметила по крикам, что публика вызывала его чаще, чем ее, и упала за кулисами в обморок от зависти и злобы. Вацлав, чуждый зависти, жалел ее.

Великодушная Кшесинская, всегда готовая помочь, устраивала в своем гостеприимном доме приемы, проявляя при этом большую щедрость. В этом доме Вацлав встретился с князем X., хорошо воспитанным аристократом, имевшим восхитительные манеры и декадентские вкусы. X. окружал себя самыми привлекательными молодыми людьми из престижных полков и Пажеского корпуса и жил в атмосфере пресыщения и почти развратного потакания своим страстям. Вацлав очень понравился князю, как только их представили друг другу, и X. часто приглашал его в свой дворец. Вацлав, которому было только семнадцать лет, впервые видел жизнь. Теперь, когда он был на приемах гостем, а не просто украшением, для него было особое очарование в том, чтобы подниматься по застеленной толстым ковром лестнице, минуя одного лакея за другим, пока его имя не объявят в большой, ярко освещенной сияющими огнями комнате. Но среди всего этого смеха и вольного веселья никогда не было видно ни одной женщины. Князь и его друзья ходили в лучшие рестораны, например «Медведь» или «Кюба», на вечера, где собиралось высшее общество, и повсюду царило веселье, шампанское и золото лились рекой. Вацлав никогда не пил, но его природное озорное обаяние делало его даже на этих мужских праздниках приятным товарищем, не портившим общего веселья. В отношениях между князем и его друзьями была любовная нежность, и считалось, что иначе и быть не может. Молодые люди были больше чем просто друзьями. Вацлаву ничто из того, что он видел, не казалось ни слишком неестественным, ни ненормальным. До этой поры он знал только школу и теперь считал, что так, должно быть, ведут себя люди в остальном мире.

Элеонора не возражала против этих выходов в свет. Она думала, что после школы, где Вацлав жил взаперти, для него настало время узнать жизнь. Конечно, ни она, ни Вацлав в своей невинности не понимали, какова была природа привязанности X. к нему.

Во время Масленицы в Мариинском театре был большой маскарад, на который съехалось высшее общество Санкт-Петербурга. Это было главное событие сезона. Все были в маскарадных костюмах и масках. X. и его друзья попросили Вацлава одеться в женский костюм XVIII века. Считая, что это шутка, Вацлав надел женское платье тех времен со всеми положенными украшениями и кружевами и очень умело изображал даму эпохи рококо. Он впитал в себя сам дух XVIII века и выглядел так, словно сошел с картины Ватто. Никто бы не мог сказать, что эта очаровательная маска на самом деле не девушка. Для Вацлава это была всего лишь роль, которую он играл. Но не так было для других, и позднее он, возмущенный и потрясенный, был вынужден пожалеть о своем совершенстве и своей невинности.

На другом из своих бесчисленных званых вечеров X. устроил необычное развлечение — пригласил нескольких самых красивых петербургских венгерок[5] для развлечения своих молодых друзей.

Навязчивость этих женщин испугала Вацлава, но, поскольку он глубоко уважал женскую половину человечества даже в лице этих карикатур на женщину, он ублажал их, выполняя их желания. У Вацлава никогда не было ни капли фальшивого страха перед чувственностью, а в его танцах часто было видно глубокое интуитивное понимание страсти. Но до того времени он ни разу не был близок с женщиной, и этот первый опыт оставил в его душе глубокую рану. Он вздрагивал при одном воспоминании об этом вечере.

Слава Вацлава росла с каждым днем, и до его отца, который все эти годы жил отдельно от своих детей и их матери и ездил по России то с одной, то с другой балетной труппой, стали доходить рассказы о достижениях сына. Однажды отец пожелал его увидеть. Вначале Элеонора, у которой в душе накопилось много горечи, попыталась помешать их встрече. Но Вацлав нежно убедил ее выполнить пожелание Фомы. Он глубоко любил мать и, естественно, был возмущен тем, как отец обошелся с ней, но все же он, сын, не имел права быть судьей в этом деле. И после долгих уговоров мать позволила ему поехать.

Было время летнего отдыха, и Фома Нижинский находился в Казани. Для Вацлава это был важный и торжественный момент: он знакомился с отцом, которого помнил лишь смутно. Поскольку денег у него было мало, он не проехал всю дорогу из Санкт-Петербурга в глубь страны на поезде, а проделал столько из этого пути, сколько было возможно, по воде — спустился на пароходе по Волге до Казани. С тех пор как ему исполнилось шесть лет, Вацлав выезжал из столицы лишь в короткие поездки. Странствия по всей империи в раннем детстве были для него так же нереальны, как сны.

Теперь перед ним проплывали бесконечные широкие просторы, и Вацлав много часов подряд стоял на палубе парохода у поручней и смотрел на величавое течение реки и на постоянно менявшуюся панораму — берега, города, деревни, похожие на луковицы золотые башни церквей между тополями, сияющую белизну далеких уединенных монастырей и поля пшеницы, по которым словно прокатывались светящиеся волны.

Так Вацлав медленно приближался к своему отцу, потеря которого могла стать трагедией его жизни. Когда они наконец встретились, это была великая минута для обоих. Вацлав в это время физически был почти копией своего отца, и Фома Нижинский увидел себя полностью возродившимся в этом смуглом гибком юноше, который исполнил его самые заветные желания. Возможно, как артист отец неосознанно почувствовал укол зависти, но одновременно он был вне себя от гордости за своего знаменитого сына. Глядя на этого мальчика, который стал кормильцем и защитником его семьи, он чувствовал укоры совести за свои пренебрежение и несправедливость. Но Вацлав не упрекнул его ни словом, ни жестом. Сын улыбнулся своей неотразимой чарующей улыбкой, сказал о своем уважении к отцу и о том, что благодарен ему за таланты, которые получил от него в дар. Вацлав знал, что свою изумительную способность выполнять такие высокие прыжки, плыть в воздухе и опускаться медленнее, чем поднялся, он унаследовал от отца.

Те несколько дней, которые они провели вместе в Казани, были счастливыми. Отец и сын стали большими друзьями, и Вацлав рассказал отцу все о себе, о своей работе в Мариинском театре, своих замыслах и своей жизни. Они танцевали друг для друга. Фома просто потерял дар речи, когда понял, что в танце Вацлава было то, о чем мечтали, без надежды это иметь, большинство танцоров, — гениальность. На прощание Фома подарил сыну пару запонок. Вацлав всегда носил этот подарок и очень берег эти недорогие золотые застежки для манжет, украшенные уральскими полудрагоценными камнями, — единственный подарок ему от отца. Фома пообещал, что в следующую зиму приедет в Санкт-Петербург посмотреть, как Вацлав танцует в Мариинском театре, но судьба решила иначе, и больше они никогда не видели друг друга.

Глава 5

Русский ренессанс

В следующую после этой поездки зиму Вацлав встретился с человеком, который сыграл важнейшую роль и в его жизни артиста, и в его человеческой жизни — с Дягилевым.

Сергей Павлович Дягилев имел широкую известность в кругу артистов и интеллектуалов, связанных с императорскими театрами, а также в общественной и политической жизни Санкт-Петербурга. Как только он впервые возник на артистическом горизонте, он дал толчок мощному и неодолимому движению в искусстве.

Сергей Павлович был сыном генерала русской армии Павла Дягилева, человека знатного, большого любителя музыки и владельца нескольких крупных винокуренных заводов. Родился Сергей Павлович 19 марта 1872 года в Нижнем Новгороде, где тогда нес службу его отец. Мать его была музыкантшей, обладала приятным голосом и часто пела на благотворительных представлениях. Сергея Павловича воспитывали очень заботливо; он рос сначала в имении своего отца среди сельских помещиков, а позже в Перми. Его оберегали мать, тетя и неизменно верная няня. Главным в его детстве были дисциплина и поговорка «положение обязывает». В Перми его родители жили открытым домом, то есть превратили свой просторный дом во что-то вроде местного дворца Медичи, обставили его с большой роскошью и принимали в нем гостей с истинно русским гостеприимством. В Перми Сергей Павлович учился в гимназии, но проявлял мало интереса к учебе после волнующих вечеров в отцовском доме. Его окружали военные-аристократы, и рядом были послушные крестьяне, чья покорность постоянно влияла на него.

Сергей Павлович был очень одаренным и умным мальчиком и вскоре стал гордостью пермского лицея, но он держал себя с классными товарищами и даже с учителями очень высокомерно и смотрел на них свысока, потому что знал, какое важное место занимает его семья и как сильно все они хотят, чтобы их пригласили в особняк Дягилевых. Поэтому Сережа, как его называли в детстве, вместо того чтобы применять в деле свой блестящий ум, провел школьные годы беззаботно, просто списывая задания у своих товарищей и командуя ими. Уже тогда стала заметна его склонность очаровывать людей, а потом пользоваться их талантами и свойственная ему некоторая жестокость к тем, кто смел противиться его желанию. Он ожидал, что все будут слепо повиноваться ему. По характеру он был настоящим русским самовластным тираном — мог любому человеку, и глазом не моргнув, причинить боль, а потом уйти прочь с улыбкой. Дома его любили и баловали. Одежда на нем была хорошего покроя, и сам он был очень ухоженным, так что выглядел скорее как маленький принц, чем как сын нетитулованных дворян.

Тетя Сергея Павловича оказала огромное влияние на его жизнь. Эта необыкновенная женщина была мастерицей в ручных работах, талант к которым имеют все русские женщины, и организовала в своих имениях первые художественные школы для крестьян.

Отец Сергея Павловича хотел, чтобы сын стал, как он сам, военным, но тетя ободрила племянника и дала ему силы выбрать другой род занятий.

Даже в очень раннем возрасте Дягилев был настоящим денди. Его очаровательные манеры, элегантные и весьма своеобразные, очень шли к нему. Разговаривая, он жестикулировал одной рукой и щелкал пальцами другой; этому он научился у какого-то взрослого мужчины, которым восхищался.

Сергей Павлович приехал в Санкт-Петербург, чтобы завершить свое образование в школе Мая. Он тогда в первый раз оказался в столице, но скоро почувствовал себя так, словно жил в ней всю жизнь. Манеры у него были не провинциальные, а светские. Его дядя, министр внутренних дел, сразу же ввел его в придворное общество. Рекомендательные письма помогли ему познакомиться с Вальтером Нувелем, молодым человеком из хорошей семьи и его ровесником, который проявлял интерес к музыке, собрал вокруг себя небольшой кружок художников и писателей и нравился ему гораздо больше, чем официальное общество. Нувель представил его Александру Бенуа, молодому художнику, имевшему французских предков, который позже стал его близким другом и советчиком. Бенуа, известный во всем мире специалист по XVIII веку и великий знаток живописи, позже создал очень многие из знаменитых декораций к спектаклям Русского балета. Он уже имел прочную славу и считался в официальных кругах самым подходящим заведующим для Эрмитажа — императорского музея искусств. Нувель, Бенуа, двоюродный брат Дягилева Филосовов[6], другие молодые артисты и молодые люди, изучавшие искусство, вскоре стали очень хорошими друзьями и постоянно были вместе. Все вместе они слушали самую новую музыку, смотрели самые новые картины и обсуждали самые новые идеи, принесенные из Парижа. Эта группа действительно была тем, чем ее стали называть позже, — артистической лабораторией, и Дягилев незаметно для остальных очень быстро с присущим ему восхитительным изяществом взял в свои руки этот маленький кружок — стал его главой и начал управлять артистической судьбой своих друзей. В его указаниях вкрадчивости было столько же, сколько силы и твердости. Бенуа знал живопись и знал музеи так хорошо, словно был их владельцем, и делился с Дягилевым своими богатствами — вкусом и опытом — при каждом подходящем порыве чувств и каждой подходящей возможности.

Дягилев учился в Санкт-Петербургском университете. Он учился блестяще, но был настолько богат, что не имел необходимости приобретать какую-либо профессию. Унаследованная им любовь к музыке привела его в консерваторию на курс гармонии к Римскому-Корсакову, и Дягилев стал настоящим пианистом-виртуозом; поскольку у него был приятный баритон, которым он гордился свыше всякой меры, он изучил и пение. Он пробовал в искусстве все пути, проверяя, есть ли у него какое-либо артистическое призвание. На втором году своих занятий он дошел даже до того, что написал отрывок оперы в стиле Мусоргского; этим композитором он горячо восхищался и считал, что Мусоргский был в определенном смысле его открытием. Но когда он дал прослушать этот кусок из оперы кружку своих друзей, Филосовов, Бенуа и Нувель честно сказали ему, что его музыка — попурри из чужих мелодий. Правильность их мнения подтверждают слова его учителя Римского-Корсакова, который примерно через три года, когда Дягилев закончил учебу, сказал: «Сережа, делай все, что хочешь, но пообещай мне, что никогда не станешь композитором». После этого Сергей Павлович отказался от всякой мысли о том, чтобы стать музыкантом, но все же он понимал музыку и верно судил о ней. Художники говорили, что в живописи он всегда был дилетантом, но музыку знал глубоко. Тут он был похож на Дизраэли, про которого говорили, что писатели называют его хорошим политиком, а политики хорошим писателем.

Дягилев быстро освоился с изысканностью столичной жизни. Его новые друзья, люди менее современные, с трудом привыкали к широкому размаху его жизни. Он вел себя среди них как боярин среди своего маленького двора — поощрял, осуждал, ставил один нераскрытый талант рядом с другим неизвестным дарованием, составлял планы и делал так, чтобы о нем узнали там, где нужно. Возможно, самая уникальная сила Дягилева была в его способности увлечься какой-то идеей, трудиться как раб для ее осуществления, после тяжелейшей работы осуществить задуманное, а потом вдруг пойти против своего достижения, осквернить и унизить его. Его отношения с людьми всегда зависели от возможности повелевать. Только он должен был напрямую вдохновлять другого, давать толчок творчеству.

В это время Дягилев встретился с молодым художником-евреем, гордым, чувствительным и необычайно одаренным. У нового знакомого был удивительный талант к созданию театральных декораций, и Сергей Павлович, действуя тут предложениями, там наставлениями, привел его в свой кружок. Художника звали Лев Бакст. Ко времени своей встречи с Дягилевым он уже сам по себе был хорошо известен. Его протежировал великий князь Владимир, благодаря влиянию которого Бакст получил от правительства поручение написать картины для Министерства флота. Бакст был выпускником Санкт-Петербургской школы изящных искусств, а затем учился в Париже у финского художника Эдельфельда. Но его настоящим учителем был Врубль[7].

Бакст перенял у него его безумные цвета и сделал смелое нововведение — принес их на сцену. Именно Врублю пришла на ум идея отказаться от декорации-конструкции и рассматривать всю сцену не как искусственную реальность, а как живую картину. Бакст был художником санкт-петербургской школы, как до него другие художники принадлежали к тосканской, римской или венецианской школе. Эта школа противостояла московской школе, не такой утонченной и менее западной, чем столичная.

Дягилев высоко ценил Бакста, защищал его, а когда успех художника казался слишком несомненным, покровитель умел кольнуть его недоверием: «Ну конечно, я считаю, что Лев пишет восхитительные вещи — такой колорит, такой вкус и такая очаровательная старомодность». Возможно, Дягилев просто давал понять, что Бакст всегда был хорошим декоратором, даже когда он только что открыл Бакста, но есть и другие настолько же талантливые люди.

Дягилев был весь пропитан светскостью, и сбросить ее с себя для него было невозможно. Он, Нувель, Бакст и Бенуа часто выезжали на прогулки в Царское Село. Жарким летним днем они выезжали из душного города в каретах, наполненных корзинами с едой и выпивкой, и по широким аллеям ехали до Ориенбаума[8].

Нувель при этом насвистывал мотив из оперы, которая шла накануне вечером, Бенуа ждал, пока откроется вид на замок, построенный на краю маленького озера, что-то вроде Марли-ле-Руа в Петергофе. А когда они приезжали и расстилали скатерть на траве, Дягилев, беспомощный под открытым небом, мог только слабо улыбаться, мечтая о настоящих столе и стульях, о белой скатерти и бокалах для вина, к которым он привык.

В это время Дягилев закончил изучение права и музыки и отправился в свою первую поездку по странам Запада. Для него, в отличие от других молодых людей, это путешествие было не только завершением образования. Для Дягилева это была первая попытка узнать, что может быть сделано в широком мире и что он может сделать.

В это время было в самом разгаре время «конца века» и «искусства для искусства», и артистический мир находился в большом волнении. В 1894 году Дягилев встретился в Дьепе с художником-портретистом Эмилем Бланшем и молодым англичанином, чьи работы, вошедшие в «Желтую книгу», сделали знаменитым имя Обри Бердслея. В этом приморском курортном городе, населенном наполовину английскими художниками и светскими людьми, наполовину фламандцами и французами, приезжавшими отдохнуть на праздник, были казино и пляж, и молодой русский путешественник, который был больше французом, чем сами французы, гулял, смотрел и слушал. Там людей удивляли и производили на них впечатление его свободные манеры и облик денди — маска западного человека, под которой он скрывал неугасимый огонь, вечно тлевший в его непостижимой славянской душе. Русские друзья прозвали его «Шиншилла» из-за того, что в волосах у него была одна белая прядь.

Когда Дягилеву задавали незначительные вопросы о России, он загадочно медлил перед тем, как ответить. Он никогда не подтверждал и не отрицал лестные для него слухи, которые, похоже, всегда следовали за ним. Возможно, он и в самом деле был незаконным сыном одного из Романовых, возможно, не был — кто может сказать наверняка? Вскоре он стал настоящим завсегдатаем бульваров и полюбил Париж. Это была любовь такая сильная, какую мог испытывать только приемный сын Парижа, всеобъемлющая и страстная.

Дягилев сделал широкий жест — заказал Бланшу портреты своих двоюродных братьев и вернулся в санкт-петербургское придворное общество с твердым решением не быть юристом и не поступать на государственную службу, а объединить молодых русских артистов в группу, которая не будет такой беззастенчивой, как академическая школа, рассылавшая выставки своих исторических картин по всей империи. Дягилев видел в Париже импрессионистов и понял, что у русских есть направление, которое можно разрабатывать как богатую рудой жилу, — русская фантазия.

Он начал регулярно ездить между Санкт-Петербургом и Москвой, сближая артистов из одного города со своими друзьями из другого. В столице у него был постоянный стол в гостинице «Европейская» для членов его кружка, куда входили Бакст, Нувель, Бенуа, художник и последователь тибетских мудрецов Рерих, Малявин, великий конструктор Головин, критик Осовский, князь Аргутинский-Долгорукий, отличавшийся высокой культурой любитель, и генерал Брезобразов[9], глава балетоманов Мариинского театра, старый солдат, который изучил балетную технику и знал форму ног каждой балерины намного лучше, чем стратегию или баллистику.

Хотя Сергей Павлович мало ценил обаяние и красоту женщин, он всегда находил время на то, чтобы щедро одарять своим вниманием тех людей, кто занимал видное место в искусстве или обществе и вел за собой других. Перед его чарующими манерами нельзя было устоять, и его власть росла благодаря пленительным улыбкам, которыми он очаровывал всемогущих санкт-петербургских дам. Он всегда находил время на то, чтобы прийти на чай в нужный дом, целовать руки, державшие больше всего возможностей для власти, сказать несколько забавных слов и уйти во дворец раньше, чем на приеме узнают, что он приходил или что он ушел. Он разумно закладывал основы своего дела.

В Москве у него была примерно такая же представительная и сильная группа друзей, на которых он мог положиться. В ней были придворный художник Серов и декоратор Коровин, был главный критик московской печати Кашкин, и далеко не последние места в ней занимали два богатых купца — Оструков и рыбный и икряной магнат Савва Мамонтов, который материально поддерживал Шаляпина и построил те красивые театры, с которых начался Художественный театр Станиславского. Движения, которые вдохновлял Дягилев, и театры Станиславского были двумя величайшими событиями русского ренессанса, и они родились из искусства и традиций Императорских театров.

Вдохновленный впечатлениями от поездки на Запад, Дягилев организовал первую выставку работ современных французских и английских художников в частных галереях Музея Штиглица, и в 1897 году состоялся его официальный дебют в качестве «организатора» в мире искусства. Официальные критики польстили дебюту, отметив его самым горячим неодобрением. Но общество, которое всегда было мощной опорой для Дягилева, превратило его неудачу в светский успех: люди стали приходить в огромном количестве, чтобы поддержать Сергея Павловича.

Нападки критиков ничуть не охладили пыл Дягилева, и в следующем году он организовал в этом же маленьком музее выставку молодых и старых русских художников — Бенуа, Малявина, Врубля, Репина, Серова, Сомова, Коровина и Левитана.

Имя Сергея Дягилева стало все чаще упоминаться в кругу тех людей, которые были связаны с художественными интересами императорского двора. Молодому аристократу, который тогда уже был камер-юнкером, каким-то образом дали полуофициальную должность при князе Сергее Волконском, новом управляющем Императорскими театрами, и поручили давать Волконскому советы относительно выдающихся новинок в постановке оперных и балетных спектаклей.

Дягилеву также поручили редактировать официальный «Ежегодник Императорских театров» — традиционное обозрение деятельности всех пяти Императорских театров Москвы и Санкт-Петербурга за целый год. До этих пор «Ежегодник» состоял просто из программ, заметок и фотографий и имел неяркий переплет из темно-коричневого клееного холста с золотым тиснением. Дягилев, хотя его об этом не просили, увеличил формат ежегодника до ин-кварто, стал печатать его красивым шрифтом и обильно иллюстрировать фотографиями и рисунками декораций и костюмов. Все это стоило более трехсот тысяч рублей, то есть Дягилев с пользой истратил все деньги, которые были у обозрения.

Деятельность Дягилева в Императорском театре занимала далеко не все его время и не удовлетворяла его честолюбие. В 1898 году он благодаря финансовой помощи княгини Тенишевой и Мамонтова основал литературно-художественный журнал «Мир искусства», на который истратил большую часть своего состояния. Этот журнал был блестящим и по тому, как в нем был представлен материал, и по списку участвовавших в нем авторов. В качестве иллюстраторов Дягилев пригласил самых известных художников.

Дягилев был достаточно скован официальной дисциплиной для того, чтобы понять, как много значит полная свобода для артиста или писателя; поэтому он предоставлял абсолютную свободу тем людям, которым поручал работу. В число этих людей входили не только художники и музыканты из его круга, но и такие писатели, как Достоевский, Мережковский, Тургенев, Чехов и Лев Толстой. Сергей Павлович нашел в себе мужество — которое многие считали наглостью — поставить под сомнение эстетическую позицию Льва Толстого в увлекательном литературном споре, который привлек к нему много новых читателей. Дягилев был настолько убежден в своей правоте, что поехал в Ясную Поляну, желая лично вступить в дискуссию со старым патриархом. Можно предположить, что Толстой ненавидел санкт-петербургского дилетанта, который был для него воплощением всего полностью противоположного ему самому.

В изящных искусствах журнал стал полуофициальным органом, прежде всего защищавшим и продвигавшим творчество артистов, в стиле которых были фантазия или архаика, — например, исследования Николая Рериха о скифах, возрождение потсдамского и версальского барокко у Бенуа и восточный стиль Бакста. Все эти мастера объединились для страстного противостояния суровым и повсеместно принятым натуралистам. Вскоре лучшие из молодых художников покинули свои мольберты и стали конструировать и расписывать театральные декорации, и это был самый ценный и популярный метод пропаганды нового духа в искусстве.

Теперь Дягилев начал организовывать выставки при содействии «Мира искусства» и в 1899 году привез из Парижа большую выставку импрессионистов. Это был его первый настоящий контакт с французскими галереями и их владельцами. Необыкновенный успех этой выставки имел историческое значение для будущего русской живописи и для мирового декораторского искусства.

Дягилев не очень дружно сотрудничал с Волконским и Императорскими театрами. Он не понимал, почему его друзья, которые были, в конце концов, лучшими художниками России, не могут получить заказы на создание декораций; по этой причине он от себя лично попросил Бенуа создать декорации для совершенно новой по стилю постановки балета Делиба «Сильвия», в которой разрыв с принципом XIX века «сцена — перспектива» был бы полным. «Сильвию» не разрешили показать ни разу. Дягилев ненавидел бюрократов, которые застыли на своих местах как каменные и загораживали путь тем, кто стремился к управлению делами искусства, и не слишком тактично выражал свою ненависть. Наконец в 1901 году Волконский, раздраженный этим свыше всякой меры, попросил Дягилева быть смирным. Дягилев отказался и был быстро уволен, а по нелепой статье 3 Кодекса законов Российской империи служащему, который был уволен со своего поста, больше никогда не разрешалось поступать на государственную службу.

Ко всеобщему удивлению, прошло не больше недели после увольнения, и крупный чиновник Таниев[10] назначил Дягилева на другую должность в Министерстве двора, хотя царь всегда не любил его как человека и говорил его двоюродному брату, министру торговли, что он «однажды сыграет с ним скверную шутку». Все это время он продолжал редактировать «Мир искусства», постоянно бывал в мастерских новых художников, в кабинетах новых писателей и на всех концертах современной музыки. Вместе с Нувелем, постоянно погруженным в музыку, он в 1901 оду помог основать Общество вечеров современной музыки и представлял французских модернистов того времени перед их первыми выступлениями в России.

«Мир искусства», выставки живописи и музыкальные вечера вызывали много разговоров в столице. Дягилев, которого артисты сначала считали обаятельным и готовым помочь меценатом, но дилетантом в искусстве, вскоре показал, что он был чем угодно, но не дилетантом. У него был дар обнаруживать талант в совершенно неизвестных молодых людях. В этих случаях он всегда был неутомим и готов пожертвовать всеми личными выгодами для того, чтобы создать возможности для них. Теперь он жил открытым домом в своей со вкусом обставленной, элегантной квартире в Замятином переулке, и у прогрессивных артистов возник обычай собираться там вечерами после театрального спектакля или концерта. На этих неформальных встречах за столом у гостеприимного Дягилева возникло ядро того художественного направления, которое так глубоко повлияло на искусство XX века.

Он внимательно следил за всеми возможными путями развития искусства и добирался до самых дальних провинций, чтобы добыть для ретроспективной выставки русского искусства самые лучшие картины из тех, которые, как он знал, висели на стенах в старых деревенских помещичьих домах, неизвестные знатокам и коллекционерам. Закутавшись в пальто, подбитое мехом нутрии, он доезжал по длинным деревенским дорогам до больших усадеб губернаторов провинциальных губерний и производил на хозяев такое впечатление своим видом официального лица, что они считали его чиновником, которого царь прислал с тайным поручением. Из комнат, где с потолка сваливалась штукатурка, из мансард и старых чуланов, где висели картины, слабо державшиеся в рамах, с влажных чердаков, где холсты покрывались плесенью, он собрал огромную коллекцию старой живописи, которая в 1903 году была выставлена в старинном Таврическом дворце и произвела огромное впечатление. Никто не знал, что Россия была так богата традиционной живописью этого рода. Результатом этой поездки стало великолепное собрание русской живописи, которое имело величайшую историческую ценность. Позже Дягилев предложил, чтобы государство приобрело эту коллекцию и сделало ее постоянной, но предложение было отвергнуто, а во время бурных событий последующих лет многие усадьбы были сожжены и картины навсегда утрачены.

По возвращении он сказал: «Настала эпоха подведения итогов прошлого… Я глубоко убежден, что мы переживаем великий исторический момент. Настало время новой культуры. Мы должны вырастить ее сами, но она в конце концов отбросит в сторону нас». Влияние этой общероссийской выставки было так велико, что группа молодых художников фактически создала «Потемкинское направление» живописи, в котором были очень сильны славянские мотивы и которое было названо по имени великого министра Екатерины Второй, делавшего попытки сохранить Российскую империю как целостное и внутренне органичное, национальное по духу государство.

Но Мамонтов, который финансировал «Мир искусства», в 1904 году понес огромные финансовые потери. Дягилев сделал все, чтобы спасти этот журнал, который он любил, и потратил значительную часть своего состояния на то, чтобы продолжить его издание. Но расходы были слишком велики, и он был вынужден прекратить выпуск «Мира искусства».

Около 1906 года Дягилев начал заинтересовывать своих французских друзей в том, чтобы они устроили русским художникам приглашение участвовать в Осеннем салоне. Для этого нужно было очень много дипломатической работы через министерства иностранных дел России и Франции и в официальных кругах французских артистов. Но Дягилев мастерски умел затронуть все нужные струны человеческих душ и всегда получал то, чего хотел. К счастью, в делах искусства он был так честен, что ни честолюбие, ни выгода не могли его соблазнить. Это было самой большой добродетелью Дягилева.

На этой выставке Париж впервые увидел работы русских художников и скульпторов. На ней были представлены все школы русской живописи, начиная с самых старых икон и кончая фантазиями самых современных импрессионистов. Лев Николаевич Бакст получил заказ по-новому оформить помещение Осеннего салона, и он создал очаровательный интерьер, применив решетчатые конструкции, как в зимних садах. Бакст разработал потолочные украшения для роскошных особняков Парижа и Москвы. Великий князь Владимир, которого тайно направлял в нужную сторону Дягилев, заказал Баксту декорации к балетным спектаклям Эрмитажного театра; Бакст также разработал декорации и костюмы для спектаклей «Ипполит» и «Эдип», из которых состоял классический сезон в Александрийском театре. Он и сам выставил свои работы на Осеннем салоне и был за услуги, оказанные французскому искусству, награжден орденом Почетного легиона. В числе покровителей выставки были графиня де Греффюль и великая княгиня Мария Павловна, жена великого князя Владимира, которая покровительствовала русским художникам. Выставка имела колоссальный успех. Звезда Дягилева поднималась все выше на небе артистической Европы.

В 1907 году Дягилев, ободренный приемом, который был ему оказан в предыдущем году, организовал в Париже серию «Исторические концерты» из пяти концертов русской музыки. В их программе были произведения авторов от Глинки до Скрябина, от Бородина до Баликирева[11], Мусоргского и Римского.

До этого слова «русская музыка» означали для французов только два имени — Чайковский и Рубинштейн. Скрябин и Рахманинов участвовали в этих концертах в качестве пианистов, а среди дирижеров у Дягилева были Никиш, Римский-Корсаков, Глазунов и Шевийяр. Успех оркестрового сезона был еще больше, чем у музыкального. Замыслы Дягилева стали смелее и честолюбивее: теперь он захотел показать русскую оперу и снова имел успех. В 1908 году он привез в Париж русскую оперу и впервые показал западной публике спектакли Императорской оперы, перед которыми она онемела от изумления, — «Бориса Годунова» и «Ивана Грозного» с Шаляпиным, Смирновым, Липковской и Баклановым. Художественным директором спектаклей стал Бенуа.

Дягилев, дилетант, умевший быть любезным, теперь стал непобедимым волшебником. Его высоко ценили императорская семья, двор, парижское и петербургское общество, а артисты считали его суждения безошибочными. Его положение было прочно, как неприступная крепость. А потом началось бесчисленное количество интриг против него. Каждый, кто занимал сколько-нибудь заметное место в искусстве, воображал себе, что Дягилев лишит его этого места. Куратор Императорских музеев, директор Эрмитажа, управляющий Императорскими театрами тайно объединились против него, и к их союзу охотно присоединились те артисты, чьи маленькие таланты Дягилев обошел своим вниманием. Главой этого антидягилевского заговора был генерал Теляковский, новый управляющий Императорскими театрами, который сменил на этом посту Волконского. Это был безобидный человек и достаточно хороший директор, он даже проводил в Императорских театрах реформы для поощрения русских художников и музыкантов, но ему от природы не хватало воображения. Хитрый Теляковский имел своих шпионов на собраниях у Дягилева, и, как только они слышали там о какой-то идее, он быстро пытался осуществить ее сам. Генерал был слишком слаб, чтобы держаться на своем высоком посту, и поэтому он старался угодить всем — министрам двора, публике, критикам, певцам, прима-балеринам, великим князьям и прежде всего могущественной Кшесинской. А это было трудно, поскольку у них были противоположные цели и задачи.

Вацлав слышал о встречах артистов у Дягилева. Он знал, как много артистов Мариинского театра бывают там. Он даже мимоходом встречался с Дягилевым во время одного спектакля. Однажды Бакст попросил Вацлава пойти вместе с ним на одно из этих собраний. С этого дня началось сотрудничество этих двоих выдающихся людей, которое так много дало искусству, и возникла их глубокая привязанность друг к другу. Хотя Дягилев был на двадцать лет старше, он сразу же сумел преодолеть сдержанность юноши Вацлава и завоевал его дружбу, которую Вацлав неизменно хранил, несмотря на все недоразумения и ссоры между ними. Дягилева сразу же привлекли в Вацлаве сила и упругость тела, трудно постижимое утонченное сочетание мальчишеского поведения с женственной нежностью и неугасимо горевшая в нем энергия — главная сила его характера.

Вацлав позже сказал мне так: «Из всех людей, которых я когда-либо знал, Дягилев, конечно, значил для меня больше всего. Он был гений, величайший организатор, который открывал и развивал таланты, человек с душой артиста и знатного сеньора, единственный человек со всеобъемлющим талантом, которого я мог бы сравнить с Леонардо да Винчи». И в определенном смысле Вацлав был прав. Дягилев был настоящим человеком эпохи Возрождения. Он не был музыкантом, однако немного пел и хорошо играл на пианино; он не был художником, но немного рисовал; он не был танцовщиком, но знал самый совершенный стиль танца. Он знал обо всем достаточно для того, чтобы заставить признавать свой авторитет в любой области, и добавлял к этим знаниям магию восприятия и внушения, которая заставляла любого человека работать с максимальной возможной для него энергией. Он был дилетантом в лучшем смысле этого слова, но дилетантом в n-й степени, всесильным дилетантом, делом жизни которого было продвигать и поддерживать другие, более мощные дарования. Не только тогда в России, но и позже во Франции, Италии, Испании удивительный дар Дягилева давать верные советы приносил пользу артистам. Благодаря ему стали известны публике и узнали себя сами Равель, Пикассо, Маринетти, Дерен[12], Гончарова, Альбениц и бесчисленное множество других артистов.

Вацлав полюбил бывать на этих вечерних собраниях, скоро стал чувствовать себя там как дома, и те почитаемые артисты, которые там собирались, очень вскоре стали не только спорить с этим вдохновенным юношей, но и слушать его. Привязанность Дягилева к Вацлаву была глубокой, и Сергей Павлович быстро почувствовал, что это был не только изумительный танцовщик, но также искатель новых форм и новых идей. Тогда Дягилев стал проводить с Вацлавом очень много времени, брал его с собой в мастерские к художникам, в Эрмитаж, на осмотр частных коллекций и на концерты. Он советовал Вацлаву, что читать, и давал советы в других делах. Его влияние на Нижинского совершенно не нравилось группе Теляковского, и о неразлучных друзьях стала ходить злая сплетня. Но никто не смог разорвать их союз. Их объединяла общая цель — поднять русское искусство до высочайших вершин. Направляемый рукой Дягилева, Вацлав смог развиться и достичь величайшей высоты как артист, танцовщик и творец.

Вацлав, разумеется, очень интересовался всеми предприятиями Дягилева и бывал вне себя от радости от его успехов. Однажды в начале зимы 1909 года Вацлав пришел к нему с предложением: «Сергей Павлович, почему бы вам не создать труппу из артистов балета Мариинского театра и не привезти ее в Париж? Разве вы не хотите показать миру, что можем делать мы, танцовщики?» В первый момент Дягилев растерялся от неожиданности, потом стал думать. Вацлав был совершенно прав. В Западной Европе были великая музыка, великие художники, великие театры. Но только Россия, единственная из всех стран, имела в этом веке великий балет и великих танцовщиков. И Дягилев согласился. Так родился для Западной Европы Русский балет.

Но привезти этот балет в Париж было другое дело. Это было почти невозможно из-за непреодолимых препятствий. Нужно было нарушить существовавшие с незапамятных времен традиции Мариинского театра, получить много разрешений от царя; существовала бесконечная рутинная процедура запрашивания одной канцелярией справок у другой, существовали вопросы прецедента и согласия, и, наконец, было нужно получить у правительства субсидию, без которой было невозможно обойтись.

Но Дягилев был не тот человек, которого могут испугать препятствия. Напротив, чем больше они были, тем больше была его решимость их преодолеть. Поэтому он сразу же начал со своим изумительным мастерством организовывать все это и повел наступление по всем путям — их было несколько, — которые вели к возможности осуществить его честолюбивый замысел. Влияние, которое он имел при дворе через дядю и через близких друзей отца, уже действовало. Великих князей он знал хорошо, графа Фредерикса тоже. А критики, Римский-Корсаков, Серов, который был портретистом императорской семьи, и фаворитка Кшесинская, последняя в списке, но не последняя по значению, все делали все, что было в их силах, чтобы содействовать исполнению его желаний. Раньше, чем Теляковский и его группа смогли понять, что происходит, Дягилев получил от царя приказание везти балет в Западную Европу. Министерство иностранных дел дало российскому послу во Франции Извольскому указание оказывать Дягилеву всю возможную помощь. В это время союз России и Франции висел на волоске, и граф Фредерикс особо подчеркивал то, что приезд во Францию Русского балета укрепит дипломатические и политические отношения между этими двумя странами. Он предоставил Дягилеву в качестве субсидии достаточно денег для того, чтобы оплатить расходы по проекту, и предоставил в распоряжение артистов для репетиций Эрмитажный театр.

Бенуа, Бакст, знаток античности князь В. Н. Аргутинский-Долгорукой, композитор Н. Н. Черепнин, который был дирижером оркестра Мариинского театра, генерал Брезобразов и Валериан Светлов — два балетомана и танцевальных критика — составили неофициальный организационный комитет и постоянно встречались на квартире Дягилева, где стены были увешаны незаконченными рисунками из «Мира искусства», а на всех полках лежали стопами ноты. Там за чаем они спорили о том, что им нужно сделать. Все соглашались, что они прежде всего хотят показать публике русские балеты. Был «Коник Горбунчок»[13] — балет с русским либретто, созданный Петипа в середине XIX века на музыку Пуни. Дягилев, не сказав ни слова, подошел к пианино и начал играть банальную, бессодержательную музыку. Больше «Коник» не был упомянут ни разу. Подумали о «Спящей красавице». Это был идеальный пример русской постановки классического периода и прекрасная возможность показать виртуозную технику танцоров под красивую музыку Чайковского. Но этот балет был поставлен по сказке Перро, и, кроме того, французы называли Чайковского русским Массне. Была «Жизель», историческая роль Тальони, а Бакст настаивал на включение в репертуар старых балетов с танцовщицами в белых пачках. Павлова была бы идеальной Жизелью. Но этот балет был слишком длинным, и, возможно, парижане уже знали его слишком хорошо.

Еще было «Лебединое озеро». Оно подходило лучше: несомненно старомодное, но шедевр Петипа. Бенуа должен расписать для него новый занавес и создать эскизы новых костюмов. Что еще? «Павильон Армиды» Фокина. В определенном смысле он был «балетом действия», то есть оставался в рамках старой традиции; но он сильно отличался от других балетов этого типа. В нем были ансамбли, вариации, па-де-де, но также была прочная последовательная сюжетная линия, составленная из промежуточных мимических эпизодов, которая связывала все элементы драматического повествования в единое целое. Сюжет больше не был просто предлогом для танцев.

Чтобы показать что-то из русских народных танцев, Дягилев решил использовать сцену из второго акта оперы «Руслан и Людмила» Глинки. Этот дивертисмент был назван «Пир», и Коровин написал для него декорацию, изображающую огромный средневековый зал.

Пока Дягилев составлял программу, распределял проекты декораций, выбирал музыку, группа художников с горячим воодушевлением принялась совершенствовать отобранный репертуар. Дягилев пригласил Черепнина и Купера, двух выдающихся дирижеров Мариинского театра, присоединиться к этой группе. Затем он выбрал танцовщиков. Первая, кого он попросил участвовать, была абсолютная прима-балерина Матильда Кшесинская. Затем он пригласил из труппы Мариинского театра также Тамару Карсавину, которая имела тот же ранг примы-балерины, что Анна Павлова, изящных классических танцовщиц Софью Федорову, Балдину и Смирнову и солистов Михаила Фокина, Адольфа Больма, Монакова, Булгакова, Кшесинского (брата Матильды) и Вацлава Нижинского. Дягилев широко использовал свое право свободного выбора: он взял лучших танцовщиков и танцовщиц не только из Санкт-Петербурга, а из всех Императорских театров. Например, он пригласил из московского Большого театра Михаила Мордкина, Федора Козлова и приму-балерину Коралли.

Все шло гладко, им оказывали любую возможную помощь, но вдруг произошел случай, который поставил все предприятие под угрозу. Могущественной Кшесинской не понравилось, что Дягилев задумал дать заметные роли Коралли, и она сказала ему об этом. Дягилев, в свою очередь, ясно дал ей понять, что не потерпит ничьего вмешательства в свою работу. Кшесинская немедленно пошла к дяде царя, великому князю Владимиру, который в то время был ее очень близким другом. За несколько недель до намеченного срока отъезда власти лишили дягилевскую труппу субсидии.

Это был тяжелейший удар, но, поскольку разрешение использовать танцовщиц и танцовщиков не было отменено, Дягилев стал действовать быстро, чтобы привести в исполнение свои планы, арендовал маленький театр на Екатеринском[14] канале и продолжил репетиции там.

Он немедленно связался со своими влиятельными друзьями в Париже, и они сумели собрать по подписке достаточно денег, чтобы оплатить аренду театра Шатле. Габриэль Астрюк, французский импресарио, который руководил этим делом, сумел заинтересовать сэра Бэзила Захарова, а графиня де Греффюль, Робер Брюссель, Бони де Кастелан, Полиньяк и Мизия Эдвардс финансировали выступления.

Наконец, наступил великий день отъезда. Когда труппа садилась в парижский экспресс, платформа была полна людей, пришедших пожелать им удачи. Мать Вацлава пришла его проводить. Артистов балета сопровождали многие аристократы, имевшие поместья во Франции. Когда поезд отходил от санкт-петербургского вокзала, сзади него колыхался в воздухе целый лес машущих рук. Он вез к ничего не подозревавшей публике огромных залов Запада самую могучую русскую армию вторжения, которую знал современный мир.

Глава 6

Первый Парижский сезон

В России весна едва тронула деревья, и длинный поезд ехал по просторным полям, где зима убила всю зелень, время от времени проезжая через города. Когда поезд двигался по Германии, Вацлав, который впервые выехал из России, был восхищен немецкими точностью и налаженностью распорядка жизни, которые чувствовались в хорошем состоянии дорог, шедших параллельно железнодорожным путям, в облике каналов, в чистоте и аккуратности маленьких городов, в методичности подачи сигналов и действий проводников и охраны.

Из окон вагонов все время выглядывали лица молодых славян, которые в изумлении, не отрываясь смотрели на непривычную чистоту ухоженных восточнонемецких городков. Пожирая взглядом проносившиеся мимо пейзажи, они без конца говорили на своем мягком русском языке о том, какой прием может их ждать в Париже, и о достоинствах французских танцовщиц и танцовщиков.

С каждой минутой, приближавшей поезд к Парижу, росли любопытство и волнение Вацлава. Вдруг перед ним возникли смутные, словно во сне или в мечте, очертания церкви на холме — Сакре-Кёр, а потом перед его глазами оказались башни Парижа и окутанные дымкой верхушки парижских крыш. «Видишь, Славушка, — показывал Шаляпин, — это Монмартр, а вон там, где мой палец, чуть-чуть видна Эйфелева башня. Да, это она». Долгий путь действительно закончился. Они наконец были в Париже.

Северный вокзал. Еще несколько минут, и поезд остановился. Платформа под огромным куполом была заполнена ждавшими поезд русскими, которые пришли приветствовать императорский балет. Вацлав и остальные танцовщицы и танцовщики совершенно растерялись из-за шума и волнения и от постоянных звучавших криков, которые издавали на странном для них языке носильщики в синих рубахах.

Вацлав хотел вобрать в себя каждую мелкую подробность этого самого знаменитого города в мире. Он поворачивался то налево, то направо, чтобы рассмотреть контуры крыш с мансардами, широкие бульвары и проспекты, названия которых были ему знакомы так же хорошо, как собственное имя, — из истории, романов, пьес и газет, которые читал. Был первый день мая. Аромат весны наполнял воздух столицы восхитительным электричеством, которого нет нигде, кроме Парижа. Когда карета ехала по проспекту, они миновали величественный фасад оперы — ступени, скульптуры танцоров работы Карпо, потом балкон с украшенной колоннами аркадой и надо всем этим купол, увенчанный лирой. Здесь до сих пор хранили традиции старинного французского танца, здесь слова Новерра были действующими предписаниями и до сих пор жило имя Гаэтана Аполлона Бальтазара Вестриса.

Недалеко оттуда, на проспекте Оперы, они остановились в небольшой, без претензий гостинице «Голландия», которая сейчас уже не существует. После короткого отдыха они отправились прямо в театр Шатле, где должны были выступать, и там Вацлав упражнялся под руководством маэстро Чекетти.

Театр Шатле, владельцем которого был город Париж, был огромным, обветшавшим старомодным домом для милых народу старомодных спектаклей. Там давали «Вокруг света за восемьдесят дней» с великолепными сценическими эффектами — пожарами на сцене, штормами и ураганами. Когда Вацлава привели в огромный зрительный зал театра, там было темно и пыльно. Он сказал, что зал похож на озеро без воды. В следующие две недели Вацлав и другие артисты труппы не видели в Париже ничего, кроме домов, мимо которых ездили из своих гостиниц в Шатле. Постоянные репетиции измотали их так, что артистов лихорадило. Русские дирижеры Черепнин и Купер взяли под свое начало знаменитый оркестр Колон, и понадобилось без конца репетировать, чтобы научить французских музыкантов из обеих духовых групп — деревянных и медных духовых инструментов — изумительным новым звукам, которые сначала казались почти недоступными для их понимания.

Маэстро Чекетти был строже, чем когда-либо. Несмотря на то что у танцовщиц и танцовщиков было бесчисленное множество репетиций с оркестром и без него, он никогда не позволял им пропускать урок. Его классная комната была полна восхищенных итальянских и французских артистов балета и его друзей, которых поражали как чудо изумительные дисциплина и техника его учеников на занятиях для совершенствующихся.

Дягилев наполнил покрытый плесенью зал целой армией плотников, декораторов и электриков. Они должны были настелить на сцене совершенно новый пол из мягкой сосны, которая наиболее удобна для танцев. Этот пол навис над оркестровой ямой, из-за чего пришлось убрать первые ряды мест, где сидели оркестранты. Колонны и балюстрады были заново обтянуты бархатом, в коридорах были расставлены зеленые растения в горшках. Дягилев привез с собой всех необходимых техников, и механик Вальц из Москвы заведовал люками и сложными переменами декораций, которые были нужны в «Армиде». Все дела двигались быстро. Он был и тут и там — повсюду сразу: за сценой, в фойе, в оркестровой яме, везде советовал и руководил.

Неутомимый импресарио Астрюк попросил молодого Жана Кокто написать текст и выполнить рисунки для буклета, объявлявшего о приближающемся чуде. Огюст Роден, Одилон Редон, Марсель Пруст, Жан-Луи Водуайе, Рейнальдо Хан, Жерар д’Увиль, графиня де Ноай, Жак-Эмиль Бланш, Робер Брюссель и Хосе-Мария Серт своими разговорами возбудили в артистических и театральных кругах Парижа лихорадку ожидания.

Среди этого вавилонского столпотворения Вацлав каждый раз, как Фокин мог предоставить ему свободное время, упражнялся, не позволяя себе отвлекаться ни на что, даже не замечая того, что находилось вокруг него. Каждый раз, когда в этом шуме для него выпадала свободная минута, Вацлав уходил от ярко горящих движущихся ламп, от лопающихся струн, криков рабочих сцены и сигналов, которые подавали электрики, в темный спокойный угол большой сцены и там, где за ним никто не наблюдал, две или три минуты репетировал королевское антраша[15] или большое фуэте а-ля секонд.

Василий, верный лакей Дягилева, а в прошлом слуга в имении его отца, когда-то попавший в беду и прощенный благодаря заступничеству Сергея Павловича, оберегал Вацлава как нянька и удерживал любопытных на расстоянии. Этот Василий был настоящий русский мужик, с коротко остриженными волосами и большой густой бородой. Мрачный, державшийся очень прямо, почти всегда молчавший, не проявлявший ни малейшего раболепия, он знал, как внушать людям уважение своим зловещим присутствием. Он, казалось, знал все, что происходило вокруг, даже то, о чем ему не говорили, и, не дрогнув, совершил бы для Дягилева убийство. Вездесущий, как тень, он сторожил Вацлава, пока не приходил Дягилев. При его появлении Василий исчезал, но лишь для того, чтобы таинственным образом оказываться у своего господина под рукой каждый раз, когда был нужен. Василий отвечал за маленькие балетные туфли, которые делал специально для Вацлава Николини из Милана. Они все были из мягкой козлиной кожи, которая идет на перчатки, и на каждом балете Вацлав расходовал две или три пары, потому что его ступни расплющивали и разрывали тонкую шкурку козленка. Василий всегда стоял наготове с шестью парами этих туфель и плоской подставкой, на которой Вацлав мог припудрить подошвы порошком из канифоли.

Подготовка была такой напряженной, что нельзя было тратить время даже на еду. Поэтому Дягилев приказал приносить кушанья из знаменитого ресторана Ларю. Ларю когда-то был шеф-поваром у царя и из чувства верности заявлял, что нет кухни лучше, чем французская и русская. Икра целыми блюдами, блины в стопках и борщ целыми супницами, принесенные официантами от Ларю в серебряной посуде этого ресторана, расставлялись на перевернутых ящиках от подпорок и костюмов; танцовщицы и танцоры ели на сцене, делая глоток между своими па.

Наконец наступил великий день премьеры, и, как перед большой бурей, наступила мертвая тишина. Париж редко видел такую публику, как та, что пришла в возвращенный к жизни театр Шатле вечером 17 мая 1909 года.

В программе были «Павильон Армиды», «Пир» и «Князь Игорь». Прозвенели звонки в коридорах, и лампы в здании театра начали гаснуть. Люди прекратили разговаривать друг с другом. В зал вбежали несколько опоздавших зрителей, которые, задыхаясь, вполголоса проговорили свои извинения. Черепнин вышел из-под сцены и поднялся на дирижерское место, взмахами палочки благодаря публику за небрежные аплодисменты. Он постучал по пюпитру и начал первые такты своего собственного «Павильона Армиды».

Вацлав совершенно не знал, что происходило по другую сторону асбестового занавеса. Он, как обычно, приехал в театр около семи часов вместе с Василием, прошел прямо в свою уборную, переоделся в костюм для упражнений, поднялся на сцену и упражнялся в течение часа. Так он поступал всю свою жизнь перед каждым представлением. После этого он пошел гримироваться.

Никому никогда не позволялось входить к нему в уборную. Даже когда он разрешал войти Дягилеву, это было чем-то необычным. Там поддерживался самый строгий порядок, какой только возможен, потому что Вацлав был аккуратен до педантизма. Его костюмы уже были приготовлены и повешены на свои места, его балетные туфли стояли в ряд на полу. На столике была выстроена в армейском порядке его косметика для грима — палочки жировой краски «Лейхнер» от самой темной до самой светлой.

Грим занимал у него почти полчаса, и он гримировался очень заботливо. По сути дела, только Шаляпин умел гримироваться так же хорошо, как он. Часто Вацлав, придумывая новый персонаж, спрашивал совета у Бакста или Бенуа, как у профессионалов. Когда он заканчивал с гримом, входил парикмахер и закреплял его парик и головной убор клеем, чтобы никакие прыжки не могли их сдвинуть. Затем входила умная гардеробщица Мария Степановна, чтобы осмотреть его костюм и проверить, нет ли работы для иголки с ниткой. Во многих ролях Вацлава, особенно в «Видении розы» и «Фавне», его приходилось буквально зашивать в одежду.

Все это делалось в молчании. Вацлав с того момента, когда входил в уборную, не думал ни о чем, кроме своей роли. Он был уже в образе и не любил, чтобы кто-нибудь с ним говорил.

Бакст и Бенуа вместе с Дягилевым устраивали артистам смотр перед тем, как выпускать их на сцену, проверяя, так ли артисты загримированы и одеты, как было указано. В каждом балете они должны были подчиняться желаниям дизайнера, и никакие отступления тут не допускались. Главный режиссер отвечал за то, чтобы артисты не имели на себе колец, других собственных украшений или чего-нибудь еще, не предусмотренного в костюме, и прежде всего никаких булавок. Эти правила строго соблюдались.

Впервые Париж готовился целый вечер смотреть балет без оперы или драматических промежуточных эпизодов между номерами.

Фокин создал для Вацлава танцы с большим количеством мест, где исполнитель мог показать высокую технику. По стилю это была суть того, как держали себя придворные «короля-солнца». Мимика в этих номерах была плавной, величавой и человечной. По словам Вацлава, который рассказывал мне об этом позже, в тот момент, когда он начал первую вариацию, среди публики начался шепот, который испугал его почти до ужаса. После его первого тур-ан-л’эра (поворота в воздухе) публика подняла целую бурю аплодисментов и никак не могла остановиться. Он почувствовал, что зрители не видят и не чувствуют ничего, кроме его танца. Когда он спрыгнул со сцены, зал загудел от криков «Еще, бис, бис, бис»; но правила балета строго запрещали любому артисту появляться на сцене, когда этого не требует его роль…

Неистовые аплодисменты звучали без остановки в течение всего антракта и смешивались с криками «браво». Робер де Монтескье в своих знаменитых белых перчатках и со своей знаменитой тростью, набалдашник котрой был из золота, снова и снова взмахом руки давал зрителям сигнал аплодировать. Париж был в изумлении и экстазе.

Шум и волнение были ужасные. Критики были почти в истерике. Они толпой заполнили сцену и были в таком безумном восторге, что от волнения не могли дышать. Но Вацлав этого не знал: он в это время переодевался в своей уборной.

Снимая ожерелье, сделанное для него по рисунку Бенуа, он не осознавал того, что создал новую моду. Вначале это украшение из ткани с драгоценными камнями было надето поверх его сатиновой куртки, низко спускалось на грудь. Вацлав посчитал такую линию некрасивой и поднял его выше, превратив в короткое колье вокруг шеи. Картье быстро подхватил это нововведение, и в течение двух следующих сезонов знатные дамы Парижа и Лондона носили колье из черного муара с алмазами, жемчугами и бриллиантами по фасону Армиды.

Из версальских цветников — в степи Центральной Азии! Со скрипичных струн в зал хлынула прелюдия к половецким пляскам из оперы «Князь Игорь» Бородина, а на сцене возникли круглые, покрытые шкурами шатры татарского стойбища под рериховским золотым и рыжевато-дымчатым небом. Ряды женщин, одетых в просторные, висевшие складками штаны, двигались по кругу, а за ними тянулись их темные покрывала. Чудесная хореография Фокина неровными перепадами своих ритмов идеально совпадала с контрапунктом хора и оркестра.

«Пир» был представлением, составленным из работ нескольких композиторов и рассчитанным на то, чтобы показать всю труппу в народных танцах. Он открывался маршем из «Золотого петушка» Римского-Корсакова, затем шли танцы из «Лезгинки» Глинки, «Золотая рыбка» Чайковского, чардаш Глазунова, гопак Мусоргского, мазурка Глинки и волнующий финал из Второй симфонии Чайковского. Вацлав танцевал па-де-катр с Адольфом Больмом, Мордкиным и Козловым, и этот их танец произвел в зале настоящий фурор.

Только в конце представления, когда Дягилев открыл дверь «в святилище», то есть на сцену, своим друзьям, элите светского общества и людям из артистических кругов Парижа, Вацлав понял, что происходит что-то совершенно необычное. Его окружила толпа украшенных великолепными драгоценностями дам и мужчин. Эта толпа становилась все больше, и каждый в ней задавал ему вопросы, которые Вацлав не мог понять, потому что не знал ни слова по-французски. Нувель и Гинцбург, как могли, отвечали вместо него. Раздавленный всем этим — массой вопросов, множеством машущих рук и силой порыва этого потока людей, которые все хотели встретиться с ним, пожать ему руку, коснуться его, даже посмотреть на его туфли, он так смутился и растерялся, что убежал в свою уборную. Василий встал на страже у двери. Дягилев вместе с друзьями и с теми, кто финансировал его дело, отправился на большой прием; но Вацлав попросил извиниться за свое отсутствие и, совершенно ошеломленный тем, что случилось, уехал обратно в гостиницу по освещенным фонарями улицам, оставляя по пути за спиной толпы восторженных зрителей и отчаянно желая быть дома.

Сергей Павлович терпеть не мог вставать рано и потому завтракал в постели, одновременно он принимал доклады своих секретарей, диктовал письма и читал поздравительные телеграммы. У Дягилева на окнах всегда были опущены ставни, а в комнате даже в полдень горело яркое электрическое освещение, словно он, как старая маркиза, боялся дневного света. Он говорил по нескольким телефонам сразу и неутомимо работал со своими техническими сотрудниками и друзьями, не имея почти ни одной свободной минуты: он должен был не только следить за всем, что касалось балета, не упуская даже мельчайших подробностей, но и выполнять не терпевшие отсрочки светские обязанности — заходить с визитом к покровителям и покровительницам, отдавать дань уважения великому князю и оказывать тысячу других мелких знаков внимания, чтобы удержать вокруг себя своих многочисленных сторонников.

На следующее утро после премьеры Вацлав оделся как всегда и хотел отправиться в Шатле на занятие. Но когда он надевал костюм, дверь распахнулась, несмотря на бдительность Василия, и в комнату ворвалась группа странных жестикулирующих людей. Сначала Вацлав подумал: «Бог мой, во Франции — то же, что в России: полиция устроила обыск по политическим причинам». Но это было совсем другое. Просто пришли журналисты и фотографы, которые отчаянно старались объяснить Вацлаву, что он — настоящая сенсация для Парижа, что высококультурная парижская публика уже назвала его «Бог Танца» и что теперь он — мировая знаменитость.

Вскоре Дягилев, Бакст и остальные вышли из своих комнат, выручили его и объяснили все это, после чего Вацлав покорно позировал перед фотоаппаратами. Он был на самом верху счастья оттого, что отклик парижской публики был таким быстрым и прием таким горячим, что парижане так хорошо понимают и так сильно любят его искусство.

Для Дягилева и артистов его балета устраивали праздники всюду, где они появлялись. Но Вацлав очень редко бывал с ними, потому что не любил даже самые маленькие изменения в распорядке своего дня.

Утром он выпивал несколько чашек чаю, а потом ехал в театр на урок к маэстро Чекетти. Затем была репетиция у Фокина и после нее, примерно в четыре часа, поздний ленч с Дягилевым у Ларю, где всегда собирались Бакст, Бенуа, Гинцбург и наиболее близкий круг балетоманов. С каждым днем их толпа увеличивалась, потому что каждый друг приводил своих друзей — французских и английских музыкантов, художников и актеров, Гинцбург приводил своих друзей — международных банкиров, а Нувель — государственных деятелей и дипломатов. Таким путем Вацлав встречался со всеми, кто имел большое значение в международных кругах, и все время молча наблюдал за ними.

После ленча он ездил на прогулку в Булонский лес, обычно с Нувелем или Бакстом. Они проезжали под зелеными липами и конскими каштанами, мимо озера, где дети спускали на воду свои игрушечные лодочки, мимо Арменонвиля с его зонтами от солнца и веселыми столиками и медленно возвращались, оставляя за спиной длинную тень Триумфальной арки, назад в гостиницу, где массажист Вацлава в течение часа растирал его мышцы, чтобы дать им отдых. Потом Вацлав еще час спал в темной комнате. В половине седьмого Василий будил его, и они вместе отправлялись в Шатле на вечернее представление.

Кроме уже названных спектаклей, новинками сезона были «Клеопатра», «Сильфиды» и «Восточные мотивы».

«Павильон» нес в себе несомненные признаки новизны в искусстве и позволял увидеть подлинную силу Фокина, но в этом балете не было таких сенсационных нововведений, как в «Клеопатре». «Ночь Клеопатры» первоначально была создана для сцены Мариинского театра на сюжет известного произведения Теофиля Готье, где эта царица ищет себе на одну ночь любовника, который пожелает умереть на заре. Фокин, который на сцене императорского театра мог осуществить лишь малую часть того, что хотел сделать, постоянно получал просьбы ставить балеты с благотворительными целями; в этих постановках он имел полную свободу делать то, что желал, и занимал в них цвет балетной труппы. Для единственного благотворительного представления он заново поставил «Клеопатру», причем в поисках новых костюмов для нее обобрал все императорские костюмерные. Копья, которые раньше использовались в старом спектакле Петипа «Дочь фараона», шлем или щит из «Аиды», несколько платьев из «Евники», немного освеженные с помощью краски и ниток, выглядели восхитительно. Он заказал новую оркестровку музыки Аренского, включил в нее отрывки из работ Лядова, Глазунова, Римского-Корсакова и Черепнина и сделал из этого балета настоящую трагедию в танце — не пантомиму, а драму, где словами были жесты персонажей и движения кордебалета, выполнявшего функцию хора. Лица артистов не каменели в застывшей улыбке, а отражали то желание, то горе.

Теперь, для Дягилева, Бакст создал совершенно новые костюмы и огромную декорацию в виде архитектурных конструкций. Эта величественная сцена, окрашенная в роскошные цвета, создавала атмосферу правдоподобного фантастического Египта, которая мгновенно подействовала на зрителей как восхитительный легкий наркотик.

Музыка еще больше переносила их в Египет, и в момент появления артистов публика была вполне готова воспринять впечатление, которое исполнители желали создать своим танцем. Пространство между огромными красными богами, стоявшими вдоль границ высокого зала, было двором храма. Сзади, между другими колоннами, был немного виден сверкающий Нил. Вацлав в роли молодого солдата и Карсавина в роли девушки-рабыни входили в храм, неся за концы висевшее между ними покрывало. Их вход — это па-де-де, но не обычное адажио в костюмах персонажей, а танец любви. Царицу приносили в паланкине, который мог бы быть покрытым росписью саркофагом. Когда ее опускали на пол, рабы виток за витком снимали с нее покрывала, в которые она была завернута. Под ее скамьей сидел, согнувшись, черный человек-пантера, который жаждал убить молодого воина, когда тот, беспомощный перед влекущей силой чар царицы, шел к ней из тени храма. Роль Клеопатры была мимическая, а не танцевальная и создана в полустилизованной манере — не совсем в стиле египетских иероглифов, но в их духе.

Ида Рубинштейн с ее красотой и великолепным телом идеально подходила для этой роли. Молодая рабыня, которую танцевали поочередно Карсавина и Фокина, была движущей силой действия до того момента, когда Нижинский в невероятном огненном порыве вылетал на сцену. Затем были мрачное шествие негров, мощный танец массивных евреек, в котором качались они сами и колебались из стороны в сторону их украшения, и, наконец, неистовая вакхическая пляска пленных греков, танец безумного дионисийского экстаза, который вели Карсавина и Павлова. Здесь это был лишь один танец в балете, но потом его дух много лет жил в «Вакханалии» Павловой.

Свобода владения всем телом, вид самого этого тела, которое просвечивало в разрезах шелковых шаровар, груди, которые подскакивали при движении под прикрывавшей их золотой сеткой, распущенные волосы, огромные прыжки эфиопов, напряженность драмы и постоянное ускорение темпа музыки с кульминацией в конце были достижениями такого уровня, что им стоило бы посвятить отдельную главу в любой книге по истории танцевального искусства нашего времени.

Вечернее представление началось балетом «Сильфиды», в котором Вацлав танцевал с Павловой и Карсавиной. Это было чарующее воспоминание о романтическом стиле Тальони, памятник формальной хореографии, который был создан Фокиным на музыку Шопена. Бенуа одел танцовщиц в длинные пачки Викторианской эпохи, снабдил хрупкими крыльями с алмазным блеском и поместил на фоне печальной романтической декорации, изображавшей развалины заброшенного храма. Вацлав считал, что его роль в этом балете — воплощение самого Шопена, и поэтому внес в свой танец самую сущность славянской мечтательности и томной нежности.

В белокуром парике, локоны которого свисали до плеч, одетый в белые облегающие штаны, крепдешиновую рубашку и черный бархатный жилет, Вацлав танцевал так, словно его тело ничего не весило. Каждый раз, когда он опускался вниз, возникало ощущение, что он уже взлетает вверх — как резиновый мяч, который, чем сильнее его ударяют об пол, тем выше поднимается потом. Он в буквальном смысле слова плыл в воздухе и на секунду застывал на одном месте. Его невероятная способность почти летать приводила публику в изумление, а его десять антраша были еще одним чудом: никому не удавалось исполнить подряд больше чем шесть антраша или, в редких случаях, восемь.

У зрителей замирало дыхание, когда он одним прыжком перелетал всю сцену от авансцены до кулис. Он не останавливался ни на одну секунду, потому что даже паузы заполнял отголоском предшествовавшего движения и заставлял зрителей чувствовать, что это последнее движение перед паузой и будущее первое движение после нее сливаются в единое волнующее целое. Вацлав никогда не останавливался для подготовки к прыжку, подобно другим танцовщикам, как бы труден ни был прыжок. Позже он объяснил мне, что танцевать нужно так же просто, как человек делает один вдох после другого: каждый шаг — отдельное действие, но, несмотря на это, должен выглядеть естественным и гармоничным следствием всего предыдущего действия. Поэтому его танец развивался в нескончаемом и неизменном волнообразном ритме, создавая у зрителей ощущение чудесной, не выразимой словами красоты.

Его королевское антраша произвело фурор среди балетных артистов и знатоков балета. Но он так хорошо понимал технику танца, что никогда не давал ее почувствовать.

У Вацлава были идеальные пропорции тела. Весил он около ста тридцати фунтов[16].

Мышцы ног у него были так сильны, что прочные мускулы-связки на бедрах выдавались под кожей как выступы в форме дуг. Необыкновенно сильными руками он мог так легко отрывать от пола и поднимать в воздух своих партнерш, что казалось, будто он держит всего лишь соломенную куклу. Он не держал девушку обеими руками за бедро, как другие танцовщики, а поднимал одной рукой прямо с ее места рядом с ним.

Руки он держал — если не исполнял танец в определенном стиле, где костюм и жесты обуславливались природой роли, — всегда в простом и естественном положении, сильно сближая их пальцы. Он говорил мне, что тот, кто желает научиться красиво держать руки, всегда должен смотреть на детей. Невозможно увидеть, чтобы ребенок, поднимая руку, вытягивал при этом мизинец. Весь его танец был проработан до мельчайших подробностей.

Когда закончился последний балет этого вечера, зрители встали, и их восторженные рукоплескания звучали как раскаты грома.

Занавес раз за разом опускался и снова поднимался, но, согласно традициям, никто из исполнителей не кланялся публике отдельно. Все они принимали ее приветствия в той позе, в которой стояли, когда опустился занавес. Вацлав всегда кланялся поклоном, соответствующим стилю и настроению того балета, в котором он перед этим танцевал.

Пока Дягилев обнимал Карсавину или поздравлял Больма под гул, созданный голосами зрителей и артистов, которые, смешавшись в одну толпу, обсуждали свои впечатления, Вацлав невозмутимо продолжал танцевать, чтобы не остановиться слишком резко. Так лошадь после скачки прогуливают рысью вперед и назад, постепенно снижая скорость, чтобы успокоить дрожащие мускулы. Затем он торопливо сходил со сцены, задевая по пути других взволнованных танцовщиков или танцовщиц, и шел мимо Дягилева в свою уборную.

Обычно день завершался большим обедом, но часто несколько человек из их числа вместе шли в «Кафе де Ла Пе» (кафе «Мир»). Иногда они для забавы устраивали интересную игру: каждый пытался угадать профессию выбранного ими прохожего. Бакст оценивал незнакомца по его лицу и голове, Бенуа по одежде, обуви и цвету галстука, Вацлав по движениям тела, а Дягилев по общему виду. Чтобы проверить догадку, Бакста посылали догнать и спросить незнакомца!

Каждое утро Дягилев показывал Вацлаву пачку отзывов из газет и журналов, которые сам очень старательно собирал. Разумеется, похвалы были Вацлаву приятны, но ни одна из них не задержалась у него в памяти. Он всегда оставался тем скромным и простым юношей, которым был раньше. Но был один отзыв, которым он очень гордился, — цитата, взятая одним журналистом из статьи Бомарше, автора «Женитьбы Фигаро», о Вестрисе, кумире Франции. Теперь эти слова относились к Вацлаву: «Он заставлял забыть свое высочайшее мастерство с помощью небрежности, рассчитанной самым искусным образом».

Русская опера, чередуясь с балетом, показывала по вечерам в Шатле «Бориса Годунова», «Ивана Грозного» и «Князя Игоря». Звездами труппы были Шаляпин, Смирнов, Касторский, Чернов, Липковская, Петренко и Збруевская; труппа имела свои собственные, великолепно обученные хоры. Но ее воздействие на публику было лишь вторым по силе после глубокого впечатления, оставленного балетом.

Вацлав каждый раз, когда пел Шаляпин, наблюдал за ним либо из зала, либо из-за кулис и был поглощен этим, как ребенок, а потом часто присоединялся к Дягилеву и остальным за ужином. Шаляпин, называвший Нижинского «Славушка», имел слугу-китайца, который обожал Вацлава и всегда впускал его в уборную своего хозяина.

Вацлава всегда восхищало в Баксте то, что тот постоянно делал наброски — на листках меню, на мраморных крышках столиков, на скатертях или на обрывках бумаги. Он начал сам рисовать и вначале немного стеснялся этого, пока Бакст не сказал ему, что он имеет настоящий неразвитый талант художника. Но Дягилев не хотел даже слышать о том, чтобы он это делал. «Оставь его в покое, Левушка, — говорил Сергей Павлович, — у него и так уже много дел с танцем». Бакст и Дягилев в сопровождении своих парижских друзей, хорошо знакомых со специфическими особенностями Парижа, иногда уходили в город поздно после ужина, но Вацлав был в безопасности: его они всегда оставляли в гостинице под присмотром Василия. Однако они никогда не относились к нему ни как взрослые к ребенку, ни как старшие мужчины-покровители. Они считались с его мнением и его присутствием рядом и преклонялись перед его дарованиями. Труппа балета гордилась Вацлавом, но это была необычная гордость, какая-то отстраненная, потому что артисты видели его, лишь когда он работал вместе с ними на сцене.

Вацлав имел очень мало представления об утонченности столичной жизни. Он привез с собой в Париж, кроме сценической одежды, только два костюма — один синий, другой коричневый. Выросший на чистой водопроводной воде, он в Париже пил из крана и от этого слег в постель с сильнейшим брюшным тифом, из-за которого не смог закончить сезон. Сергей Павлович не верил французским врачам, и для него стала счастьем возможность позвать к больному оказавшегося тогда в Париже доктора Боткина, личного врача царя. Боткин смог спасти Вацлава, но болезнь протекала очень тяжело. Тщательно обследовав больного, Боткин пришел к Дягилеву и сказал ему, что обнаружил у Вацлава что-то странное с железами. «Сергей, береги его: мне это что-то не нравится». Но тогда никто не обратил на его слова никакого внимания, а Вацлав вскоре начал выздоравливать.

Парижский сезон закончился. Артисты труппы упаковали свои вещи, договорились о перевозке декораций, чемоданов и костюмов и уже предвкушали еще большие почести и радостную встречу в Петербурге — ожидавший их триумф в честь возвращения победоносной армии.

Дягилев решил вместе с Вацлавом и Бакстом поехать на вполне заслуженный отдых в Карлсбад.

Вацлаву понравился этот город среди холмов, прогулки в сосновых лесах и маленькая русская церковь. Карлсбад напомнил ему Нарзан на Кавказе — такой же модный русский курорт. У них были приятные комнаты с балконами, откуда открывался вид вниз с вершины холма. Вацлав не лечился. Два месяца он совершенно не работал и не упражнялся, делал только массаж. Через две или три недели после начала отдыха они поехали в Венецию.

Поездка туда через Тироль и Итальянские Альпы была прекрасна и так понравилась Вацлаву, что он вставал рано и не хотел уходить от окна, пока не наступало время спать. Они остановились в старой гостинице «У купаний» на Лидо. Как только они там разместились, Бенуа стал водить Вацлава по городу, провел его по всем церквам, дворцам, музеям и частным коллекциям, которые знал, давая пояснения о картинах и архитектуре, а Вацлав, в свою очередь, водил своих спутников на берег — плавать в море. Он и Бенуа вместе втаскивали воду Адриатики Бакста, чей страх перед морем их ужасно забавлял. Дягилев никогда даже близко не подходил к морю. Его ненависть к воде почти достигала размеров болезненного страха, и в комнатах, которые он занимал на Лидо, всегда были спущены шторы на окнах, выходивших на лагуну.

Они чудесно провели время в Венеции — весь день осматривали город и плавали, а весь вечер разговаривали с новыми друзьями. Вскоре после их приезда вокруг них образовался широкий круг новых знакомых. Д’Аннунцио, который раньше был знаком с Дягилевым, теперь присоединялся к ним каждый раз, когда мог. Этот поэт ко времени своей первой встречи с Вацлавом уже далеко зашел в своей мании величия и, повернувшись к нему, сказал: «Прошу, станцуйте мне что-нибудь». Вацлав, как только понял повелительный тон этой фразы, очень рассердился и быстро ответил: «Пожалуйста, напишите мне что-нибудь».

Но после этой первой встречи поэт стал дружелюбным, между ними обнаружилось духовное родство и ничто не омрачало их дружбу.

Изадора[17] Дункан тоже была тогда в Венеции. Вацлав впервые встретился с ней в толпе гостей, на приеме во дворце у маркизы Казати, прославленной итальянской красавицы и королевы римского светского общества; эта прекрасная собой и эксцентричная дама при своем первом появлении в римском свете въехала в бальный зал на колеснице, запряженной львами, а главным предметом ее одежды была тогда живая змея.

Изадора Дункан делала все возможное, чтобы быть рядом с Дягилевым, надеясь, что он даст ей мимические роли, похожие на те, которые исполняла Ида Рубинштейн. Но Дягилев, имевший безупречное чувство такта, всегда избегал любой встречи, при которой она могла бы вынудить его дать ей определенный ответ. Он не только уклонялся от личных встреч с Дункан, но и отказывался открыто выражать свое мнение о стиле ее танца. Для него было большим облегчением, что Вацлав не знал никаких языков, кроме русского: иначе Вацлав мог бы напрямую сказать Дункан или кому-нибудь другому, что именно Сергей Павлович думает о ней. Вацлав молчал лишь потому, что не понимал вопросов, которые ему никогда не переводили.

Изадора Дункан ни от кого не скрывала свое желание переспать с каждым знаменитым человеком, который ей встречался, поскольку желала иметь от них детей и тем помочь родиться на свет поколению артистов. Она, разумеется, попросила Вацлава создать вместе с ней танцовщика, и, когда Дягилев, которого это очень позабавило, перевел Вацлаву ее приглашение, тот лишь улыбнулся.

Они заметили, что Дункан не знала основ техники танца, и, хотя она создала нечто совершенно новое для нашего времени, ее исполнение выдавало ее тайну и показывало ее слабость. Она была любительницей. Это их мнение было непоколебимым и доходило до того, что они, увидев в опере или танце что-то плохое, исполненное слабо или безвкусно, стали говорить вместо прежнего «Это как в Мюнхене» по-новому: «Это как у Дункан».

Им нравились званые вечера и веселое общество, но больше всего они любили сидеть одни на площади Святого Марка перед кондитерской Флориани и есть мороженое. По вечерам площадь была полна людей, слушавших оркестры, которые давали на ней концерты, и Вацлав, глядя на кружащих в небе голубей и на различные типы прохожих-итальянцев (изящно затянутые в корсеты офицеры с тонкими женскими талиями, взмахи и шуршание плащей под легким ветерком, цепкие быстрые взгляды блестящих черных глаз, жестикулирующие смуглые женщины), составлял танец из их скрещивающихся движений. Может быть, именно тогда он впервые подумал о том, чтобы самому сочинять танцы.

В конце августа они должны были вернуться в Россию, поскольку у Вацлава заканчивался срок, на который он был отпущен из театра. Они с сожалением покинули Венецию, но были горды и счастливы, когда с триумфом возвращались в Санкт-Петербург.

Глава 7

Дружба Сергея Дягилева и Вацлава Нижинского

Разумеется, известие о потрясающем успехе Русского балета и личном триумфе Нижинского в Париже опередило их. Санкт-Петербург принял завоевателей с распростертыми объятиями; газеты писали только о них; и каждый из них вполне мог сказать по поводу парижского сезона: «Пришел, увидел, победил». На вокзале Вацлава встретили его мать и его сестра Броня. Элеонора Береда едва могла поверить, что тот, о ком она так много читала, — ее Ваца. Она плакала и смеялась сразу и все время говорила с сыном. Первые дни прошли как в лихорадке: нужно было так много рассказать матери Вацлава о его успехе, о поездке, о Париже и Венеции.

Когда начались репетиции, Вацлав сразу же явился в Мариинский театр. Барон Фредерикс выразил ему удовлетворение от имени двора и от своего имени, поздравил с успехом и поблагодарил за службу, которую Вацлав сослужил России своим танцем. Коллеги по театру встретили Вацлава приветственными криками, но вскоре его жизнь снова подчинилась железной дисциплине и правилам Императорского театра с его узким кругом зрителей-знатоков, чьи места в зале передавались в буквальном смысле слова из поколения в поколение.

Это был третий сезон Вацлава в Мариинском театре со времени окончания школы. После парижского успеха ему давали все больше ролей.

«Жизель» был знаменитый французский балет — музыка Адана на сюжет одного из стихотворений Теофиля Готье. Танцы были поставлены Коралли, а первая постановка состоялась 28 июня 1841 года. Это была самая знаменитая роль Карлотты Гризи, и с тех пор роли в нем были самыми волнующими и желанными для артистов классического танца — почти то же в балете, что «Гамлет» в театре. Это был прекрасный спектакль для раскрытия возможностей Павловой. Она танцевала юную деревенскую девушку, которая из-за предательства переодетого принца сходит с ума и кончает жизнь самоубийством. Анна Павлова была великолепна в этой сцене — выжимающем все силы из исполнительницы трагическом одиночном па; это была героическая Офелия танца, чудесный пример сочетания виртуозной техники и сокрушительной силы драматического переживания. Это была ее любимая роль.

В знаменитой второй сцене, когда мы видим могилу девушки и принца, который усыпает эту могилу цветами, опускается на колени и молится, чтобы умершая воскресла, Павлова встает из мокрой земли в виде призрака, красота которого страшна, когда девушка внезапно сбрасывает с себя пелены смерти и плывет по сцене, как невесомое создание, чтобы танцевать свое па-де-де с принцем.

Павлова в этой роли была само совершенство. Феноменальный успех Вацлава в роли молодого принца вызвал у нее злобу, которая была еще усилена тем, что Павлова имела имущественные интересы в этом балете. Случилось неслыханное: танцовщику-мужчине аплодировали, вызывали раз за разом и осыпали его цветами, как абсолютную приму-балерину.

Вацлав был очень высокого мнения об искусстве Анны Павловой. Он считал, что ее техника не имеет себе равных, а ее позы и арабески прекрасны, и любил танцевать с ней. Ему были по душе ее легкость и изящная хрупкость. Ему нравилось танцевать с ней в Мариинском, где она проявила себя как лирический поэт балета, и, хотя она усиливала эмоциональность своего танца и утверждала свой собственный стиль «чувство на грани обморока», она тогда, под контролем железной дисциплины и традиций Мариинского театра, не могла утрировать этот стиль, как сделала позже в своей независимой труппе.

Вацлав чувствовал, что у него и у нее дар танца имеет один и тот же источник и что при его летящих движениях Павлова может, по крайней мере, своей легкостью создать впечатление, что они дополняют друг друга. Когда они вместе танцевали в «Сильфидах», это было полное сопереживание, которое невозможно описать словами.

Дягилева после его возвращения чествовали праздниками, как никогда раньше. Субсидию, отнятую в предыдущем году, теперь навязали ему почти силой. Кшесинская часто приглашала его в свой дворец и совершенно ясно дала понять, что желает быть приглашенной в следующую поездку. Дягилеву официально сделали предложение будущей весной снова привезти балет в Париж, но не в Шатле, а в саму Оперу. Снова начались вечерние собрания в его доме, и в эту зиму были созданы незабываемые балеты «Карнавал» и «Шехерезада».

Фокин, которому, казалось, судьба определила всегда создавать его лучшие работы вне стен Мариинского театра, получил просьбу придумать танцы для бала. Журнал «Сатирикон» устраивал вечер в Зале Павловна[18], большом общественном зале для балов.

Редактор журнала Корнфельдт и его друг поэт Потемкин сказали Фокину, что они назвали этот вечер «Карнавал». Фокин сразу же подумал об очаровательных ранних фортепьянных пьесах Шумана. Ему перевели характерные отрывки из биографии и писем Шумана, поскольку Фокин не говорил по-немецки, и он погрузился в атмосферу того времени — перенесся в эпоху австрийского бидермейера, на восемьдесят лет назад. Для репетиций у Фокина было всего три дня, и он был вынужден репетировать в бальном зале, где повсюду на полу напряженно трудились плотники, готовившие украшения для стен.

Суждение Дягилева о «Карнавале» было верным, и, когда он наконец показал «Карнавал» на сцене, ни одно движение не было изменено. Должно быть, Шуман, сочиняя эту пьесу, представлял себе движения танцоров. Было нужно много мужества, чтобы переложить для полного состава оркестра музыку, написанную для пианино. Такая переделка была почти святотатством, это была почти не музыка, и Дягилев, прекрасный музыкант, знал это. Но если уж это надо было сделать, делать были должны, как в случае с «Сильфидами», выдающиеся музыканты, которые поймут хрупкость изящной музыки Шумана. Для этой в высшей степени деликатной и трудной задачи Дягилев выбрал Глазунова. Ритм «Карнавала» служит доказательством того, что Дягилев был прав, когда доверил ему оркестровку, поскольку Глазунов выполнил поручение идеально. И, несмотря на то что Лядов и Черепнин оба тоже работали вместе с ним, конечный результат был так гармоничен, словно музыку оркестровал один человек.

«Карнавал» — это рамка, внутри которой перед нами появляются такие персонажи: печальный Пьеро с разбитым сердцем, которого всегда дразнят и который всегда ищет себе любимую; Бабочка, веселая девушка-мотылек, которая кокетничает с Пьеро и играет им, а он относится к ней очень серьезно; Флорестан и Евсевий, которые воплощают один романтическую, другой бурную сторону характера самого Шумана; Панталоне, пожилой волокита, который вечно гонится за Коломбиной; озорник Арлекин и все юноши и девушки, которые смеются, танцуют, поддразнивают друг друга и кокетничают. Музыка и танец одновременно выражают одну и ту же мысль. В «Карнавале» так же, как в «Сильфидах», движение впервые заняло положенное ему место. Фокин в своей хореографии воскресил эпоху старой Вены. Среди балетов Фокина «Карнавал» — драгоценный камень без порока. Они гармоничен с начала до конца. Благородный вальс восьми до сих пор остается шедевром среди вальсов.

Бакст, которому были поручены декорации и костюмы, поступил очень умно, выбрав в качестве фона занавес. Теперь такая декорация стала банальностью, ведь каждый танцовщик использует ее на концертах; но изобрел ее Бакст. Он выбрал тяжелый ярко-синий бархат густого и теплого оттенка. В нижней части занавеса были нарисованы тяжелые гирлянды из листьев и ярко-розовые букеты роз, которые великолепно контрастировали с темным цветом бархата. В задней части сцены у каждого ее края стояла смешная очаровательная красная с зеленым полосатая софа эпохи бидермейера.

Мужчины во фраках разных цветов и высоких черных цилиндрах, кружевных жабо и в белых перчатках были неотразимы. Девушки покачивали огромными юбками-кринолинами из серовато-голубой тафты, носили маленькие бархатные шапочки и белые замшевые перчатки. На них всех были черные бархатные маски, которые они держали перед глазами и надевали, только когда танцевали. Пьеро появлялся на сцене в своей привычной зрителям просторной одежде с бесконечными рукавами — огромными, белыми, трагическими и беспомощными — и большим круглым воротником из черной тафты. Коломбина была в своей пышной юбке из белой тафты, на которой Бакст сам нарисовал гирлянды из вишен, и Карсавина, исполнявшая эту роль, носила также венок из вишен на голове. Там есть еще кокетка Кьярина (Фокина), которая вместе с двумя другими девушками танцевала в платье, расшитом маленькими кисточками. Их па-де-труа, которое все было великолепно исполнено на пуантах, было одним из самых совершенных и пленительных творений Фокина. Но главным был Арлекин — озорной, хитрый, наполовину кот, наполовину избалованный ребенок в белой крепдешиновой блузе и огромном черном, аккуратно повязанном галстуке и в облегающих трико, которые Бакст расписал красными, зелеными и белыми восьмиугольниками. Для этой росписи понадобилось искусство мастера, потому что было крайне трудно нарисовать узор на ноге так, чтобы его форму не исказили мышцы; но костюм был таким совершенством, что каждая складка на ноге Нижинского была видна так, словно рисунок был прозрачным.

Оригинальность Фокина проявлялась многими способами. Его брат был одним из первых в России торговцев автомобилями, и Фокин, разумеется, был заинтересован в его успехе. Других танцовщиков и танцовщиц очень забавляло то, что художник имеет отношение к бизнесу. Сам Дягилев никогда не пытался поправлять Фокина или влиять на него и безоговорочно полагался на его вкус и идеи. Но когда он разрабатывал свои блестящие танцы для «Князя Игоря», Бенуа и генерал Брезобразов, немного шокированные их неистовой силой, пришли к нему и робко сделали несколько пробных предложений. Они могли лишь попросить его «изменить это, просто, как бы это сказать, изменить немного». Они не знали точно, как надо вносить изменения, но чувствовали, что для танцев будет лучше стать немного другими. Фокин ответил решительным отказом: сказал, что он знает, что делает, и будет это делать. Недолго пришлось ждать, чтобы ему стали говорить о том, как он был прав.

Сергей Павлович однажды все-таки поправил его. Репетируя мимическую роль Золотого петушка, Фокин характерным движением схватился рукой за бок, когда в песне была упомянута его печень. Из задней части зала раздался властный голос Дягилева: «Другой бок, Мишель: печень находится с другой стороны».

Дягилев, все время искавший новых танцоров, которых можно было бы показать, часто ездил в Москву, где его хорошо знали, и привлек в свои спектакли Екатерину Зельцер и Александра Волынина, первых танцовщицу и танцовщика Московской Императорской оперы.

Из числа новых санкт-петербургских танцоров Дягилев решил взять с собой жену балетмейстера Фокину, Бибера, Пуни, Полякову, Дубровскую, Лопухову и Лопухову Вторую, которая позже стала знаменита под именем Лидия Лопокова. Все они были выпускниками и выпускницами Императорской школы, прекрасными танцовщиками и танцовщицами и, конечно, ценным пополнением для дягилевской труппы.

Единственной среди них не выпускницей этой школы была Ида Рубинштейн, которая должна была сопровождать их во время гастролей и после своего успеха в роли Клеопатры исполнять мимическую роль Шехерезады. Всю зиму она напряженно работала со своим учителем Фокиным. Кшесинской дали важную роль Армиды. «Жизель», которая уже была в классическом репертуаре Мариинского театра, Дягилев все же поставил заново как идеальную роль для Павловой. Но Павлова в том году предпочла гастролировать самостоятельно в Дании и Швеции, где стандарты балета всегда были высоки. После первого сезона импресарио засыпали звезд Русского балета предложениями гастролировать отдельно. Но большинство звезд понимали, что Русский балет как единое целое — это не имеющая себе подобных организация, великая сила которой создается ее единством, что на этом пути их искусство может быть развито до высочайшей степени, а их индивидуальные дарования ярче всего сияют в этой оправе. Павлову же предложения ослепили. Она была великолепной танцовщицей, но любила личный успех больше, чем совершенство своего искусства как целого. В этом была основная разница между Павловой и Карсавиной: та всегда жертвовала своими личными целями ради искусства танца. Павлова могла бы оказать существенную услугу искусству, которое избрала, если бы просвещала любившие ее массы вместо того, чтобы следовать за их неразвитым вкусом. В первые годы ее декорации и постановки были низкими по уровню, и в музыке она тоже делала подобные уступки вкусу публики. Позднее она поняла, что, несмотря на великолепие ее собственного исполнения, она не будет принята публикой, если не повысит качество своих постановок. Тогда она попросила Фокина сочинить для нее танцы, а Бакст и Бенуа разработали для нее несколько декоров и костюмов.

Павлова стоит в ряду величайших танцовщиц-исполнительниц. Она прочно заняла место рядом с великими балеринами Ля Сале, Камарго и Тальони, но она никогда не была полностью честна перед самой собой. Дягилев и его коллеги очень сильно жалели о ее дезертирстве из их труппы, но никогда не простили ей того, что она проституировала свои таланты и их великое искусство.

Вацлав и Дягилев каждый раз, когда у них выдавался свободный вечер среди постоянных обязанностей в Мариинском театре и лихорадочной подготовки к следующему западному сезону, ходили в театры или на концерты. Тогда на сцене постоянно шли Ибсен и Метерлинк, и пьесы Метерлинка очень сильно привлекали Вацлава. Это ощущение реальности как похожей на сон, полумистической, иллюзии находило отзвук в его собственной душе, и он прочел также многие книги Метерлинка. Он всегда хотел поставить балет по «Пеллеасу и Мелизанде».

Однажды вечером они пошли на концерт, который давали в консерватории ученики класса композиции. В программе была премьера короткой симфонической поэмы под названием «Фейерверк». Автором был молодой, двадцати-шестилетний сын Федора Стравинского, известного певца Императорского театра. После представления Дягилев подозвал к себе молодого Игоря, отец которого был ему знаком и вызывал у него восхищение. К величайшему изумлению молодого Стравинского, Дягилев поручил ему написать балет специально для своей труппы.

У Фокина давно уже был замысел совершенно русского, основанного на народных русских сказаниях, сюжета для танцевального представления. Однажды, между бесчисленными стаканами чая, Фокин рассказал этот сюжет Бенуа. С каждым стаканом он добавлял к своему рассказу новое украшение и при каждом повторении рассказа вставлял в него новый эпизод. Бенуа горячо увлекся его идеей, и оба дошли до того, что рассказали все Дягилеву и спросили, кто мог бы стать подходящим автором для музыки. Было названо имя Лядова. «Что! — воскликнул Фокин. — Ждать десять лет!» Тем не менее Лядову было дано это поручение. Прошло три месяца. Бенуа встретил его на улице и спросил, как движется балет. «Прекрасно, — ответил Лядов. — Я уже купил себе бумагу в рулонах». У Бенуа вытянулось от огорчения лицо, и музыкант, словно персонаж Достоевского, добавил: «Вы знаете, что я хочу это сделать, но я так ленив, я не могу обещать».

Дягилев сразу же подумал об Игоре Стравинском и начал обсуждать эту возможность с Бенуа и Фокиным.

Фокин слышал «Фейерверк» Стравинского и почувствовал в его музыке огонь. Музыканты всеми возможными способами высмеивали у него то, что считали ненужной оркестровкой, так что Стравинский был тронут поздравлениями Фокина и благодарен за них. Они работали в очень тесном сотрудничестве, вместе создавая одну фразу за другой. Стравинский принес Фокину очень красивую кантилену для того места, где Царевич входит к девицам в сад с золотыми яблоками. Но Фокин забраковал эту музыку. «Нет, нет, — сказал он. — Ты вводишь его как тенора. Разорви фразу в том месте, где он только просовывает голову, когда в первый раз забирается внутрь. Потом верни колдовские шумы сада — этот странный свистящий шорох. После этого, когда он снова просовывает туда голову, вводи мелодию на полную силу».

Фокин создал совершенно фантастическую хореографию. Шаги в балете также многообразны, легки и призрачны, как сам сюжет. В особенности это относится к сольным танцам Жар-птицы, в которых исполнитель постоянно подражает движениям пернатых.

Декорация Головина, изображающая сад и за ним на втором плане — окруженный деревьями замок Кощея, чудесна как сон. Это стилизация, но так убедительно неземная, так волнующая все чувства, что человек переносится в другой мир. Костюмы были созданы в стиле народной русской одежды: отделанные по краю мехом кафтаны, жесткие от золота и драгоценных камней, и высокие кожаные сапоги с вышивкой.

Стравинский горел желанием сочинить эту музыку. Дав ему это поручение, Дягилев вновь доказал, что обладает даром безошибочно, словно с помощью волшебной лозы, обнаруживать талант в любой душе, где он скрывается. Так же как Вацлаву, он немедленно дал Стравинскому возможность проявить свое мастерство. Он сразу понял, что открыл, возможно, самого гениального создателя современной музыки, и за одно это Дягилев заслужил нашу благодарность на долгие годы.

Стравинский всей душой отдался этой работе, а времени на ее выполнение имел не так уж много. Он делал ее с величайшей страстью, но, несмотря на священный трепет, который он испытывал перед Дягилевым, и на свое уважение к старшим, например к Бенуа и Баксту, он обращался с ними всеми как с равными. Уже тогда он был очень решительным и упрямым в своих мнениях, а его характер был трудным во многих отношениях. Он не только желал, чтобы его авторитет был признан в его области деятельности, то есть в музыке, но и желал иметь такой же престиж в других искусствах. Стравинский был очень сильной личностью и знавшим себе цену человеком. Но волшебник Дягилев сумел подчинить себе этого молодого человека совершенно незаметно для него, и Стравинский стал одним из его самых пылких сторонников и защитников. Он был чрезвычайно самолюбив и, разумеется, понимал, какой огромной помощью была для него близость к артистическому кружку Сергея Павловича.

Вацлав и Игорь вскоре стали друзьями. Вацлав испытывал безграничное восхищение перед талантами Стравинского, а дерзкая отвага, с которой он напрямую вводил в музыку новые гармонии, и мужество, которое он проявил, применяя диссонанс, нашли отклик в душе Вацлава. Они были самыми молодыми сотрудниками Дягилева, и, разумеется, это их в какой-то степени объединяло. Но Вацлав был, так сказать, менее светским человеком по образу жизни и чувствовал, что его искусство — это средство, которое должно облагораживать человечество. Стравинский был грубее — хорошо понимал материальную сторону жизни и испытывал интерес к своему личному успеху. Для него имели важное значение его музыка и репутация, но его произведения стоят в ряду величайших достижений нашего времени. И каждая его важная работа — первая из них «Жар-птица», затем «Петрушка», «Весна священная», непоставленная «Литургия» и, наконец, «Аполлон Музагет», «Лис», оперы «Соловей» и «Мавра» и оратория «Царь Эдип» были первоначально созданы по заказам Дягилева.

Привязанность Вацлава к Сергею Павловичу становилась все сильнее. В идеях по поводу искусства между ними было полное согласие. Вацлав больше чем с готовностью — с охотой был в руках Дягилева мягким воском и позволял ему лепить себя. Он был тем идеальным учеником, который без сопротивления идет вслед за своим наставником до того момента, когда перерастает наставника и тот перестает быть ему нужен. Привязанность Вацлава к Дягилеву была глубокой. Вацлав не рассуждая верил в него — в его образ жизни, в его представления об искусстве — и позволял ему полностью руководить собой. А Дягилев, со своей стороны, любил его и баловал всеми способами, которые знал, все время стараясь привязать его к себе еще сильнее. Даже то безграничное обожание, которое чувствовал Дягилев к Нижинскому-танцору, бледнело по сравнению с его страстной любовью к самому Вацлаву. Они были неразлучны. Минуты недовольства и скуки, которые случаются у других людей при таких отношениях между ними, никогда не случались у этих двоих, потому что они были очень сильно заинтересованы в успехе одной и той же работы. Делать Сергея Павловича счастливым не было для Вацлава жертвой. А Дягилев давил любую мысль о сопротивлении, которая могла прийти на ум молодому человеку, хорошо известными рассказами о греках, о Микеланджело и Леонардо, чье существование как творцов зависело от такой же близости, как та, что была между ними.

Отношения между ними были настолько настоящим чувством, что все принимали их как должное. Художественный кружок Дягилева всегда знал его взгляды на жизнь и соглашался с ними. Один лишь Бакст из-за своей страстной любви к женскому полу делал безнадежные попытки преобразовать Дягилева. Но Дягилева либо забавляли, либо раздражали хвалебные речи Льва Николаевича в честь женщин, когда тот старался словами и рисунками доказать Дягилеву красоту тех, кого тот навсегда изгнал из своей жизни.

Дягилев пытался убедить Бакста, что не было ни одного настоящего художника, который не сочетал бы в себе характеристики обоих полов, что почти все великие гении прошлого были гомосексуальны или по меньшей мере бисексуальны. Нормальная любовь, по словам Сергея Павловича, была просто необходимостью продолжить род — требованием природы, животным рефлексом тела, лишенным всякой красоты и унизительным для тех, кто стремится к духовным и эстетическим наслаждениям; но любовь между лицами одного и того же пола, по его мнению, даже если это совершенно заурядные люди, уже из-за одного только сходства их натур и отсутствия предполагаемой разницы между влюбленными, — чувство творческое и артистическое. И все же Дягилев вовсе не был только сладострастником. Было сильное эстетическое удовольствие в его чувстве к Вацлаву, который и в искусстве, и в жизни всегда был способен излучать красоту и усиливать эмоцию до экстаза — словно натягивать струну все сильнее и сильнее, пока она не лопнет, но вместо ожидаемого разрыва струны погружать партнера в бесконечное блаженство.

Самыми острыми были разногласия между ними из-за Брони, сестры Вацлава. Дягилев не хотел включить ее в свою труппу. А Броня уже закончила с отличием Императорскую школу и получила важные роли в Мариинском театре. Ее танец имел те же свойства, что танец Вацлава, — поразительно высокую технику, огромный диапазон отточенного до совершенства исполнительского мастерства, а также необычные силу и легкость. В ней соединилось что-то от эфирного очарования Павловой, техника Кшесинской, огромное драматическое дарование и врожденный сокрушительный темперамент. Броня была не только балериной, но и блестящей характерной актрисой и обладала всеми данными для того, чтобы стать выдающейся характерной танцовщицей.

Дягилев видел в ней материал для очень яркой танцовщицы, что-то новое и необычное, но упорно возражал Вацлаву словами о том, что публика всегда хотела видеть балерин с приятными, симпатичными личиками и люди не примут новое в ее танце, если она не будет хорошенькой. У Брони были восхитительное лицо и прекрасное тело, но ничего даже отдаленно похожего на то, что обычно считают приятным, симпатичным. Вацлав любил сестру и был обижен поведением Дягилева. Броня стала негласно брать у него уроки и очень многому научилась благодаря этим занятиям. В эти годы у них было полное взаимопонимание и сотрудничество. Она гордилась своим знаменитым братом и знала, какой это гений, и понимала, что может усовершенствовать свои дарования, только наблюдая за его талантом. Они жили с Элеонорой в своей уютной квартире. Вацлав очень плохо переносил холод и каждую зиму болел гриппом. Это чем дальше, тем больше беспокоило его мать, которая чувствовала, что санкт-петербургский климат опасен для него.

В начале весны артисты начали репетировать для парижского сезона уже известные им балеты и новые произведения. В этом году у них наконец была готова большая труппа для поездки на Запад. В репертуаре были «Павильон Армиды», «Князь Игорь», «Пир», «Сильфиды», а также «Жар-птица», «Карнавал», «Жизель» и «Шехерезада».

При отъезде в Париж они волновались еще сильнее, чем в предыдущий раз. Как обычно, Нувель и другие близкие друзья Дягилева ехали вместе с труппой. Вацлав говорил мне, что чувствовал себя тогда словно маленький ребенок перед экзаменом. На этот раз их ждали в Париже с жадным нетерпением. Журналисты и зрители приветствовали их как старых друзей. Билеты на спектакли были распроданы уже за несколько недель до представления. На вокзале артистов встретили сотни людей, желавших составить планы вечеров и развлечений для них. Дягилев сказал: «Пожалуйста, пожалуйста, оставьте их в покое. Мы приехали работать, а не развлекаться».

Сезон в Опере должен был открыться в мае и продолжаться весь июнь. Вацлав дрожал от волнения при мысли, что будет выступать там, где танцевали его кумиры — Новерр и Вестрис. Так же как раньше, шли по ничем не нарушаемому расписанию упражнения, репетиции и уроки у Чекетти. Не было времени ни на что, кроме самой суровой подготовки. Но теперь Париж был знакомым городом, не было чувства, что вокруг тебя все чужое, не было тревоги из-за неуверенности в том, как примет их французская публика. Только теперь они должны были танцевать лучше, чем когда-либо, чтобы сохранить великолепное впечатление, оставшееся от первого сезона.

Дягилев нанял Пьерне, дирижера концертов Ламуро, который был тогда первым дирижером Франции.

Потом была премьера «Шехерезады». Это был бесспорный шедевр Бакста. Нигде он не выразил свои творческие идеи с такой полнотой, как в этом балете. Декорация не имела ни задников, ни пригодных для использования в спектакле выступов. Она вся была нарисована зелеными и сине-фиолетовыми красками на стенах и потолке гарема, начиная от ярко-розового ковра. Эта смесь чувственных тонов говорила о жгучем вожделении. Зрители сразу пришли в волнение при виде декорации. Передняя часть сцены была задрапирована гигантским занавесом, складки которого были окрашены в различные тона зеленого цвета, и по этому зеленому фону были разбросаны синие узоры и рисунки из розовых кругов. Никогда цвет не буйствовал с такой силой. На синем фоне были изображены три двери — серебряная, бронзовая и золотая с синим. Огромные арабские светильники, качаясь, свисали с квадратов, на которые был разделен потолок, и стопы громадных подушек были разложены тут и там по всей сцене. Костюмы к «Шехерезаде» были созданы в самом совершенном персидском стиле. В этом случае Бакст еще раз показал свое глубокое знание Востока.

Сюжет был создан Бакстом и Фокиным по мотивам сказок «Тысяча и одной ночи», и музыка величайшей симфонической поэмы Римского-Корсакова чудесно подходила к событиям сюжета. Римский-Корсаков в прошлом был офицером флота, и потому в поэме есть много музыки, описывающей море. Но этот второй вид движения не был включен в балет: у этой музыки слишком медленный темп для танца, и с ней балет стал бы слишком длинным.

Рубинштейн с ее высоким ростом и движениями великой пластичной красавицы была восхитительна в роли Шехерезады. В ее жестах сочетались достоинство и чувственность, они выражали самую сущность томления женщины, которая требует сексуального удовлетворения. Раб, которого танцевал Нижинский, воплощал собой животную сторону человеческой природы — плотскую любовь. Когда все остальные женщины гарема и рабы ослабевают, обессилев от любовных ласк, Зобеида прислоняется к Золотой двери, царственно высокая, как обелиск, и молча ждет близкой радости. Наступает пауза, и вдруг великолепный золотой зверь прыгает из согнутого положения на невероятную высоту и одним движением овладевает Зобеидой. Его прыжок — это скачок тигра, который был заперт в клетке, а теперь свободен и кидается на свою жертву. Раб прыгает вместе с ней на диван, и начинаются самые безумные, самые яростные любовные ласки. Нижинский тут был невыразимо, неистово сладострастен. Это был ласкающий кот, пожирающий добычу тигр; он был то у ног партнерши, то у ее груди и лица, поглаживая и возбуждая ее. Он и сам покачивался из стороны в сторону, медлил, словно сгорающий от лихорадки зверь, не сводя глаз с этой великолепной бледной женщины, которую он так желал каждым нервом и каждым мускулом своего дрожащего тела. Каждый раз, когда рабы ослабевали, золотой раб взлетал вверх, как сам себя загипнотизировавший дервиш, ободряя остальных своими изумительными поворотами в воздухе, властвуя над оргией.

Когда шах возвращается, золотой раб первый видит его. На один момент он каменеет от страха, затем один прыжок — и он исчезает. Но его пригоняют назад, он словно молния проносится по сцене, одетый в золотую ткань и сверкающие драгоценности. Солдат ударяет его мечом, его голова легко касается пола, потом все его тело взмывает в воздух ногами вверх — серебристое, сверкающее, словно рыба, вытащенная на песок; по всему туловищу пробегает дрожь нервов и мускулов, и золотой раб лежит мертвый вниз лицом.

Нижинский даже в гриме идеализировал этого раба, этого негра. Он окрашивал себя в чудесный цвет темной сливы с серебристым блеском; поверх этого грима надевались золотые шаровары, и получался яркий контраст цвета и текстуры.

«Шехерезада» стала триумфом для Бакста, «Жар-птица» для Стравинского, «Карнавал» для Фокина, и все три — личными триумфами Нижинского каждый раз, когда он в них танцевал.

Увидеть Нижинского, может быть, встретиться с ним, дотронуться до него было самым большим желанием сотен дам из высшего общества. Они придумывали всевозможные уловки, чтобы добиться своих целей, но в большинстве случаев бдительность Василия разрушала их планы. Однажды толпа так плотно окружила его, что он должен был искать убежища в каком-то магазине. Лишь когда Дягилев лично приводил кого-нибудь на встречу с Вацлавом, Василий был свободен от своих обязанностей.

Вацлав ничего не имел против своей изоляции. По сути дела, он ее не замечал. Он не знал, что Дягилев сознательно держал его под строжайшим арестом. Ум Вацлава был слишком занят и время слишком заполнено танцем и постоянным обществом Сергея Павловича. Ему вполне хватало кружка близких друзей, куда входили Бенуа, Бакст, Стравинский и Нувель, с которыми он виделся изо дня в день.

Конечно, он часто проводил время с Фокиным, который очень активно участвовал в создании сюжетов, и совместная работа в театре постоянно сводила их вместе. Вацлав чувствовал к гению Фокина глубочайшую благодарность и восхищение. Фокин, освобождая балет от застывших классических традиций, находил в Нижинском самого страстного и радикального выразителя своих революционных идей. В хореографии Фокина он наконец мог танцевать всем телом и выражать мысли всеми возможностями, которые дает анатомия. Вацлав исполнял произведения Петипа так, что этот строгий мастер испытывал огромное удовлетворение. Небрежно и легко он преодолевал все технические трудности. Но с помощью средств, которые дал ему Фокин, Вацлав мог развивать свой талант и исполнить свое скрытое желание танцевать всей душой, используя для этого все части своего тела.

В каждой роли — египетского раба, русского крестьянина, Арлекина, живой памяти о Шопене — ему удавалось полностью перевоплотиться в свой персонаж и создать самостоятельный образ. В разных ролях он был настолько разным, что его почти невозможно было узнать. Где в Нижинском его основа, он сам — это постоянно было загадкой. Казалось, что в каждом балете у него другое лицо, другая кожа, даже рост другой. Постоянным было лишь одно — его гениальность, его подпись, которую узнавали без ошибки. Но когда он танцевал, зритель всегда забывал Нижинского-человека. На это время мы поистине погружались в настроение, которое создавала его роль. Как только он появлялся на сцене, словно электрический ток пробегал от него к зрителям; его чистота и совершенство гипнотизировали их. Взгляды публики следовали за ним от одного края сцены до другого, словно зрители были беспомощны и находились в трансе.

Для него танцевать, конечно, было более естественным, чем говорить. Никогда он не был настолько самим собой, настолько счастлив и свободен, как во время танца. С того мгновения, когда он ступал ногой на сцену, для него не существовало ничего, кроме его роли. Он никогда не чувствовал присутствия публики и наслаждался чистой, ничем не скованной радостью движения. Но он никогда не старался выделиться, затмить собой других танцовщиков и танцовщиц или придать своей роли больше значения, чем дал ей балетмейстер. Он всегда был полностью гармоничен и сдерживал себя, чтобы слиться с ансамблем. Тем не менее уровень его работы был так высок, что он, не заслоняя собой других танцовщиков и танцовщиц, все же сиял среди них ярче всех, как солнце. Как только он появлялся на сцене, его присутствие каким-то образом наэлектризовывало остальных танцоров, и они работали на пределе своих способностей. Вацлав вызывал в них отражение своих гармонии и красоты, и постоянно было слышно о том, что один и тот же балет без Вацлава никогда не исполнялся с такой силой, как при его участии.

Поскольку Вацлав никогда не танцевал ради аплодисментов и был очень уверен в себе, он никогда не испытывал страха перед сценой. Однажды я сказала ему, как жаль, что он сам никогда не сможет увидеть, как он танцует. А он ответил: «Ты ошибаешься, я всегда вижу, как я танцую. Я могу представить себя так подробно, что точно знаю, как я выгляжу, совершенно так же, как если бы сидел среди публики». В отличие от многих других хорошо тренированных балетных танцовщиков он никогда не наблюдал за собой в зеркале, чтобы исправить свои ошибки: он инстинктивно контролировал свои мускулы и не нуждался в том, чтобы зрение подсказывало ему, где он ошибается.

Триумфы не изменили его: он по-прежнему был скромным, добрым и замкнутым. Дягилев позволял ему встречаться с некоторыми французскими людьми искусства, постоянно бывавшими на спектаклях, — с Дебюсси, Равелем, Гитри, Бурделем, Бланшем, «Сарой», Фором и Сен-Сансом; и они при первой встрече всегда удивлялись тому, что видят перед собой мальчика, который старается быть незаметным, молчит и только улыбается им.

Он всегда передавал через Дягилева извинения за то, что не может быть гостем на шедших непрерывной чередой приемах, завтраках и обедах, но делал исключение для Дебюсси, вместе с которым любил обедать, и для Жака-Эмиля Бланша, который имел в Пасси очаровательный дом, где очень хорошо написал Вацлава в сиамском костюме из «Восточных мотивов».

Он также много виделся с Жаном де Реске, с которым мог, наконец, общаться словами. Де Реске был для Вацлава как отец. Он был поляком, и мать Вацлава была полькой, поэтому он всегда называл Вацлава своим соотечественником. Но Вацлав любил Россию каждой частицей своего существа и потому настойчиво напоминал ему о своем русском гражданстве. Де Реске был великий патриот; его аристократическое происхождение, слава и богатство обеспечивали ему видное место в жизни Парижа. Но каждый раз, когда Вацлав, он и Дягилев встречались не втроем по-семейному, де Реске устраивал так, чтобы несколько его избранных друзей увиделись с Вацлавом, а также давал возможность познакомиться с ним людям искусства, которые очень сильно желали этого.

В это время с Дягилевым сдружилась игравшая важную роль группа молодых людей, светских знаменитостей из числа парижской золотой молодежи; они следовали за Дягилевым по всему Парижу, как придворные за своим государем. Первыми среди них были Морис Ростан и Жан Кокто. Позже к ним присоединились другие, и они постоянно были в курсе событий, происходивших во всех движениях авангарда. Рейнальдо Хан подарил Вацлаву автограф Вестриса, и среди всех подарков, которыми его просто засыпали, этот был для Вацлава самым дорогим.

Пуаре, который только что открыл для гостей свой новый дом в старинном особняке на улице Фобур-Сент-Оноре, устроил в честь Русского балета фантастический вечер с невероятными световыми эффектами и ярко освещенными фонтанами; даже песок на дорожках сада был окрашен в стиле Бакста.

Мадам де Эфрюсси повторила свой прошлогодний прекрасный праздник в честь «Сильфид», на котором танцоры сияли мерцающим блеском в бледном свете луны среди ее полуночных садов. Мадам Мизия Эдвардс, жена редактора «Матэн», часто принимала артистов балета у себя. Она была полька и жила на широкую ногу. Она поддерживала Дягилева, в том числе деньгами, и частично отвечала за обеспечение ему субсидии.

Еще один человек, оказавший Дягилеву огромную помощь, — графиня де Греффюль. Она имела огромное политическое влияние и всегда была верным, стойким и находчивым другом Дягилева. Всех остальных нежили и баловали — Рубинштейн и Бенуа обласкали артисты, а Бакста — дамы и господа из высшего общества, и он был тем счастливее, чем моднее был дом, где он находился. Возможно, он воспринимал это как что-то вроде компенсации за те трудности, которые он испытал в начале жизни из-за своего еврейского происхождения; но он несомненно был слишком великим художником, чтобы нуждаться в общественном признании такого рода. Дягилев делал все, что мог, чтобы поместить тех, кто с ним сотрудничал, в центр внимания, и заботился о том, чтобы они были должным образом показаны людям не только на сцене, но и вне сцены.

Так, среди большого труда и светской жизни в виде вечеров и балов прошел сезон 1910 года. Представления давались каждые вторник, четверг и субботу. Все были вне себя от радости, что второй год прошел с еще большим блеском, чем первый.

В том году в Брюсселе проходила Международная выставка, и Русский балет был официально приглашен выступить в театре Ля Моне, оперном театре бельгийской столицы. После Парижа артистам понадобилось всего несколько репетиций, чтобы приспособиться к новой сцене и новому оркестру. Они, как обычно, стали потрясающей сенсацией; на каждом представлении присутствовал весь королевский двор, а Вацлава и остальных представили королю Альберту и его королеве. В этом городе труппа балета разделилась, и большинство артистов вернулись отдыхать в Россию.

Вацлав и Сергей Павлович снова поехали в Карлсбад и на Лидо.

Глава 8

Разрыв Нижинского с Мариинским театром

В начале осени 1910 года Нижинский и Дягилев вернулись с Лидо в Санкт-Петербург. Во время их отдыха, который продолжался шесть недель, Сергей Павлович лечился в Карлсбаде, а Вацлав полностью расслаблялся. Было составлено много планов на следующий сезон.

Позиции Дягилева в Санкт-Петербурге были неприступными. Возможно, теперь управляющий Теляковский имел некоторые основания бояться его. Идеи Дягилева были приняты, его мнение старались узнать. Двор, печать и артистический мир считали его суждения безошибочными, и было бы вполне естественно, если бы ему предложили какую-то высокую официальную должность. После еще большего успеха в только что завершившемся парижском сезоне, на пятом году его непрерывной работы по установлению связей между французским и русским искусством, стали ходить разнообразные слухи о том, куда его могут назначить. Говорили, что его сделают новым управляющим Императорским театром. Говорили, что он станет директором Эрмитажа и будет контролировать государственные музеи изобразительных искусств и археологии.

Поскольку чиновники Мариинского театра чувствовали необходимость втайне быть недоверчивыми или завидовать группе Дягилева из-за созданных ею балетов, Россия не имела возможности увидеть дягилевских артистов танцующими как в Париже, свободными от мешавших им традиционных ограничений.

Поэтому герцог Ольденбургский предложил Сергею Павловичу поставить «Пир», «Игоря», «Шехерезаду» и «Клеопатру» точно так, как в Шатле и Опере, но теперь — на родине, в огромном Народном доме. Разумеется, жители столицы горячо желали этого, но, к несчастью, огромный дворец для народа сгорел при пожаре, и от этого плана пришлось отказаться.

Дягилеву было приятно находиться дома. В России почему-то и организационные дела, и разрешение спорных вопросов, и даже творческий процесс как будто шли быстрее. На его вечерних собраниях началось составление следующей программы для Парижа: «Петрушка», «Садко», «Нарцисс» и «Видение Розы». Было решено поставить по опере Римского-Корсакова «Садко» балет на тему подводного мира. Декорации, изображавшие морские глубины, разработал Анисфельд, который до этого оказал труппе неоценимую помощь при выполнении проектов Бакста. Бакст только делал макеты и наброски декораций. А сами его декорации, так восхитившие весь мир, писал Анисфельд. Он сделал смелое изобретение, которое произвело революцию в методах живописи для театра, — расстелил на полу холст и выплеснул на него ведра краски в нужных местах вместо того, чтобы точно наносить цветовые пятна щеткой и валиком. Его вольные методы имели много общего с расплывчатостью контуров и богатством цвета создаваемой декорации, и она была выполнена блестяще, как картина превосходного художника.

Еще Дягилев желал иметь балет, написанный специально для нового сезона в классическом стиле, большими мастерами которого были и Бакст, и Фокин. Бакст в 1905 году побывал в Греции со своим другом, художником Серовым, и в его уме толпились воспоминания об эпохе Фидия, которые теперь просились на сцену. Николай Черепнин, знаменитый дирижер оркестра Мариинского театра, сочинял к ним оркестровую музыку.

«Нарцисс», «Садко» и «Петрушка» выглядели недостаточно подходящими новинками для следующего сезона, и притом все это были длинные театральные балеты. Дягилев решил, что для полноты программы в ней должна быть еще одна короткая пьеса — что-нибудь в духе «Спящей красавицы», с па-де-де, которые Вацлав и Карсавина могли бы танцевать вместе. Программа вечернего спектакля обычно состояла из одного длинного балета и двух коротких, Вацлав при этом был занят только в двух. «Восточные мотивы» были исключены из репертуара, как старомодные, и потому Дягилев вспомнил о предложении, которое было сделано ему в Париже год назад — о «Видении розы». Поэт Жан-Луи Водуайе, один из молодых людей, составлявших его свиту в Париже, тогда процитировал ему строки Теофиля Готье:

Я — видение розы,

Которую ты вчера носила на балу…

Из стихотворения «Вдали от бала», из которого они были взяты, можно было сделать прекрасный изящный балет.

«Петрушка» был основан на известной русской народной легенде, которую адаптировал для сцены Бенуа, большой знаток русского фольклора. Интернационализму Бакста Бенуа противопоставлял мощный славянский национализм. И теперь он вместе со Стравинским создавал русский балет для русских исполнителей. Новый балет должен был стать более национальным по стилю, чем «Игорь», и действие происходило не в таком далеком прошлом. И Бенуа и Фокин оба видели в детстве ярмарки с кукольными представлениями, в которых танцевали под музыку шарманок знакомые всем куклы — Волшебник, Арап, Балерина и Петрушка — русский Пьеро, Тиль или Пек, с ручными медведями, со странно одетыми длиннобородыми древними стариками-кавказцами.

Все эти идеи разрабатывались на собраниях у Дягилева; один артист предлагал другому идею, штрих или план, и они были так едины в этом сотрудничестве, что было невозможно сказать, где кончается работа одного и начинается работа другого. Создание этой атмосферы совместной, без зависти работы при сочинении произведений было великим достижением Дягилева.

Вацлав в это время жил со своей матерью, которая была только счастлива снова видеть его дома. Она была совершенно поражена тем, как, с ее точки зрения, все происходило. Она всегда чувствовала, что ее Ваца будет великим танцовщиком, но не могла связать ошеломляющие сообщения о нем с тем сыном, которого знала. Балеты, созданные для европейского турне, еще ни разу не были поставлены в Мариинском театре, и Элеонора могла видеть Вацлава только в старом репертуаре. Она обожала сына и говорила, что идти смотреть, как танцует он, слава Мариинского театра, для нее как идти в церковь в воскресенье. Когда она увидела его в «Клеопатре» и «Сильфидах», ей было трудно понять эти балеты, но тем не менее она почувствовала красоту и изящество танца Вацлава и осознала, что он не только танцует, но еще и играет как актер.

Ее мальчик создавал то, что она до этого видела только раз — у Шаляпина, у гордости России и кумира русского народа. Она как будто подсознательно понимала, что, если бы из образа Бориса вычесть голос и музыку оркестра, Шаляпин на сцене все же был бы великолепен, и точно так же чувствовала, что, даже если бы Вацлав не танцевал, а просто ходил по сцене или выполнял на ней движения, это все же было бы великим искусством.

Болезнь Станислава всегда была самой большой тревогой и самым большим несчастьем ее жизни, от которого она никогда не могла оправиться. Броня, как девочка, была к ней близка, но мощная энергия дочери почти пугала мать. Вацлав всегда был терпелив и давал матери всю ту нежность и любовь, которой она так мучительно желала. Так что эти дни были очень счастливым временем для Элеоноры. Несмотря на занятость работой, Вацлав имел много времени, чтобы быть с ней и баловать ее, и ходил вместе с ней каждый раз, когда она хотела навестить Станислава.

Успех Вацлава в Мариинском театре не был прерван ни одной неудачей до того рокового вечернего представления «Жизели», выступление Вацлава в котором привело к тому, что он подал прошение об увольнении. Об этом происшествии ходило много противоречивых слухов, и действительно, у него были по меньшей мере три противоречивые причины. По словам некоторых свидетелей, на спектакле присутствовали дочери царя, великие княжны Ольга и Татьяна, и те, кто их сопровождал, были шокированы костюмом Вацлава. Другое объяснение, которое продержалось дольше, было таким: вдовствующая императрица Мария Федоровна, которая в тот вечер находилась в ложе императорской семьи, посчитала, что Нижинский слишком легко одет, и сказала о своем недовольстве своей свите. Ее слова передали управляющему Императорскими театрами, и от Вацлава потребовали, чтобы он уволился. Но позже маркиза Рипон, которая была верным другом Вацлава, спросила Марию Федоровну, когда та гостила в Лондоне у своей сестры, королевы Александры, верен ли истине этот рассказ. Мария Федоровна ответила отрицательно и сказала, что никогда не делала никаких замечаний по поводу его костюма. Она даже не знала, отчего Вацлав ушел из Мариинского театра, и считала, что причиной этого была какая-то злая интрига при дворе, о которой она тогда не знала. Она гордилась тем, что Россия имеет такого танцовщика, и лично попросила маркизу Рипон сказать это Нижинскому и передать, что она очень жалеет обо всем случившемся.

«Жизель», которая всегда была в репертуаре Мариинского, теперь была поставлена с теми костюмами, декорациями и аранжировкой, которые были у Дягилева в Париже. Костюм Вацлава, созданный по рисунку Бенуа, состоял из белых облегающих шелковых трико и черного бархатного жилета: так Вацлав был одет на выступлениях в Опере. Бенуа не включил в костюм те маленькие трусики, которые носят мужчины — спортсмены и танцовщики. А по правилам Мариинского театра все танцовщики должны были носить их, чтобы скрыть свои формы. Вацлав, думавший лишь о том, чтобы выйти на сцену как воплощение рисунков Бенуа, не надел этот архаичный предмет одежды. Хотя он получил на это разрешение от одного из режиссеров, директор Кру-пенский поднялся на сцену и сделал ему несколько строгих замечаний о непристойности его костюма, под которым были слишком хорошо видны те самые формы, и потребовал, чтобы Вацлав немедленно переоделся. Это произошло всего за несколько минут до поднятия занавеса. Менять костюм не было времени — невозможно же заставить их величеств и публику ждать. Да и в любом случае Нижинский чувствовал, что он не вправе снять костюм, который выбрал для него художник спектакля; а сам художник в это время находился среди зрителей и ничего не знал о роковом происшествии.

Княгиня Голицына, которая тогда сидела в директорской ложе и видела скандал своими глазами, рассказала мне, что, как только Вацлав вышел на сцену одетый таким образом, Теляковский вскочил, бросился в маленькую прихожую, где у него был стол со звонками, которые связывали его с закулисными службами, и вызвал режиссера, поставившего спектакль. Он был в ярости и приказал Вацлаву сейчас же переодеться. Вацлав отказался. Этот костюм получил одобрение Парижа, и Вацлав не видел никакой причины, чтобы теперь появиться одетым по-другому. Он закончил второй акт балета так, как начал. После спектакля Теляковский вызвал его в свою ложу, был в гневе и в виде наказания временно отстранил его от работы в Императорском театре. Такого еще не бывало в истории Императорского балета, и поднялась сильнейшая буря протестов. Этим были полны все газеты, Петербург и Москва были в волнении.

Бакст, Бенуа и все друзья Нижинского, разумеется, были на его стороне. Удар был нанесен Вацлаву, но целились явно в Дягилева. Дягилев принял вызов и убедил Вацлава, который был в ярости из-за нелепого временного отстранения, послать заявление об уходе из Императорского театра до того, как будут приняты официальные меры. Они долго спорили, и после того, как Дягилев определенно пообещал организовать постоянную труппу, где могли осуществиться все их творческие мечты, Вацлав согласился уйти.

В Мариинском театре это всех просто ошеломило. Там не могли себе и представить такую возможность. Вацлав с отличием окончил Императорскую школу танца. Карьера артиста была ему обеспечена. Он был солистом его величества, гордостью русской сцены и пожизненным членом труппы Мариинского театра. Чтобы он ушел по собственной воле — это было немыслимо. Они не хотели отпускать Вацлава. Он был им нужен, и, кроме того, этот неслыханный случай мог быть использован как прецедент. К тому же они услышали о новых планах Дягилева. Поэтому они стали делать Вацлаву предложения, вершиной которых стало обещание дать ему такое высокое жалованье, какого не платили никогда даже таким певцам, как Шаляпин, и предоставить ему такие же, как у этих певцов, права выезжать на гастроли за границу, а на родине выступать столько раз, сколько он пожелает. Это было необыкновенное предложение для танцовщика, но Дягилев дал ему возможность отказаться.

И Вацлав, переехав российскую границу в Эидкунене весной 1911 года, навсегда покинул Россию. Если бы он знал, что навсегда, то не уехал бы постоянно жить за границу. Он верил в Россию, любил ее больше всего на свете и хотел быть ее частью.

Элеонора очень волновалась за Вацлава и совершенно не одобряла его уход из Мариинского театра. Она знала и очень уважала Дягилева. А тот всегда был с ней очень внимателен и вежлив, но почему-то они были очень далеки друг от друга, и она всегда робела, когда видела его. Однако она вряд ли могла противопоставить свое мнение его воле. Вацлав каждый день писал ей из-за границы.

Задача, которую поставил перед собой Дягилев, — создать постоянную труппу и поддерживать ее существование — была не простой. Много раз трудности этого дела казались совершенно непреодолимыми. Русские художники, музыканты и техники могли продолжать работать у него. Фокин мог по-прежнему создавать хореографию, даже имея обязанности в Мариинском театре. Но можно ли будет нанять для европейских сезонов достаточное количество свободных от работы в Императорском театре танцовщиков и танцовщиц? Дягилев начал договариваться с ними и предлагал такое высокое жалованье, какого еще никогда не платили: самое маленькое из них было тысяча франков в месяц весь год.

Огромные возможности и обаяние прежних успехов Дягилева соблазнили многих. Ряд артистов труппы Мариинского театра быстро были наняты к нему на работу. Он также взял к себе хороших танцовщиков и танцовщиц из Москвы и Варшавы. Пришел Больм; он был горячим сторонником нового движения и уволился из Императорского театра, чтобы постоянно работать у Дягилева; вскоре стал одной из главных опор дягилевской организации. Софья Федорова, прекрасная артистка пантомимы Астафьева, разумеется, Броня и другие тоже стали постоянными членами труппы. Дягилев совершил настоящий подвиг — в начале весны привлек в нее Кшесинскую и Карсавину, самых великих балерин Мариинского театра. Они согласились срочно приезжать из Парижа в Санкт-Петербург каждый раз, когда у них будут там выступления.

Вся зима прошла в приготовлениях к турне, и, когда артисты выехали в Монте-Карло, макеты декораций и эскизы костюмов уже были закончены. Как только директора театров в Западной Европе узнали, что балет может давать спектакли не только в июне и июле, но и в другие месяцы, артистов просто засыпали предложениями. Дягилев решил, что они выступят на Международной выставке в Риме, потом в Берлине, Париже и, возможно, Лондоне: это был год коронации короля Георга. И, несмотря на все личные проблемы, которые надо было уладить, на обиженные самолюбия одних людей и мелкие зависти других, на угрозу нехватки денег и на все трудности перевозки поездом через всю Европу большой группы артистов с декорациями и многими вагонами багажа, они благополучно приехали в Монте-Карло.

Там Сергей Павлович собирался отдохнуть и спокойно подготовить программу в ее полном виде. Он также имел намерение добиться, чтобы наследственный князь Монако поддержал труппу своим высоким покровительством и она была прикреплена к Оперному театру Монте-Карло. В этом сезоне они жили в «Палас-отеле» в Монте-Карло, а ел Сергей Павлович обычно в гостинице «Париж», на балконе. Там он устраивал свои собрания за круглым столом и очень скоро стал центром мира людей искусства и интеллектуалов, как бывало всюду, куда он приезжал. Стравинский приезжал туда из далекой России специально для того, чтобы обсудить с ним партитуру «Петрушки», который первоначально был задуман как четыре фортепьянные пьесы, только для концертного исполнения. Вацлав и Дягилев оба были в восторге от этой музыки, и у обоих ум был полон хореографических идей относительно ее. Стравинский закончил фортепьянную партитуру еще до их отъезда и теперь аранжировал ее для оркестра.

Утро, как обычно, было посвящено упражнениям, но очень скоро Вацлав стал жаловаться, что не привык работать без преподавателя, что для занятий в одиночку ему приходится делать над собой моральное усилие, в котором нет необходимости, и что он временами неосознанно для себя начинает лениться. Он настаивал на том, чтобы рядом был Чекетти, и Дягилев немедленно начал нащупывать почву для того, чтобы привлечь к себе маэстро. Это было совсем не легко: ведь Чекетти не только работал в Императорской школе, но имел еще и свою собственную школу, которая была полна талантливых учеников. Но в конце концов Дягилев его уговорил, и маэстро уволился из Императорской школы, собственную школу оставил на попечении своей жены и приехал в Монте-Карло, вздыхая и ругаясь. «Корпо ди Бакко, нигде мне не дают покоя! Вацлав Фомич, вам я не нужен. А все-таки где репетиционный зал?»

Так они начали упражняться в стоявшем без употребления театре «Пале де Солей». Дягилев время от времени ездил в Париж и там долго беседовал со своими французскими импресарио Габриэлем Астрюком и Маринелли и с Эриком Вольхаймом, который должен был организовать его первый лондонский сезон.

Именно в это время Нижинский встретился с маркизой Рипон. Это была очаровательная и очень интересная женщина, не только одна из самых выдающихся руководительниц лондонского светского общества в ее время, но и большая покровительница искусств. Она организовала много специальных представлений в своем лондонском доме и в своем прекрасном имении Кум-Корт, где у нее бывали ведущие артисты мира. Благодаря своей тесной дружбе с королем Эдуардом и королевой Александрой она могла оказывать большую помощь своим друзьям. Она была яркой личностью — добрая, готовая помочь, знавшая все маленькие слабости того общества, в котором вращалась. Она ездила из Парижа в Монте-Карло и обратно, и Сергей Павлович чем дальше, тем больше зависел от нее.

В марте 1911 года Русский балет в первый раз выступил в Риме, в театре Костанца. Русские очень волновались по поводу того, как их примут в Италии. Итальянская и русская школы танца соперничали уже целое столетие, поэтому антирусская партия среди публики была хорошо организована и явилась на премьеру в полном составе. Все друзья маэстро Чекетти побывали на репетициях.

Один итальянский старик балетмейстер, когда был в Санкт-Петербурге в гостях у Чекетти, сказал: «Да, ваши русские чудесны, но манера двигаться у них — как у уток». Гость имел в виду, что с итальянской точки зрения у них недостаточно гибкие руки и ноги. Но дело в том, что Чекетти почти сразу после приезда в Россию понял, что у русских с их более широкими костями строение тела немного иное, чем у более гибких латинских народов, и создал свой новый стиль на основе ограничений и возможностей, которые были у его новых учеников. Помня об этом, он ответил своему другу: «Может быть, мы и танцуем как утки, но это не важно: вы танцуете как лягушки».

В первый вечер, когда партер, словно окопы, с мрачным видом заняли противники русских артистов, труппа чувствовала вполне простительную тревогу. А когда начался танец, все зрители в зале вдруг начали громко свистеть. У каждого танцовщика и танцовщицы замерло сердце. Казалось, что это был полный провал — их первая неудача. Они не знали, что в Риме свист означает одобрение.

Сергей Павлович водил Вацлава и Карсавину смотреть достопримечательности Рима. Он хотел показать им Колизей при солнечном и при лунном свете, Катакомбы, Кампанью, Ватикан и собор Святого Петра. У Чекетти от этого чуть не случился апоплексический удар: Дягилеву хорошо ходить смотреть древности — ему не надо танцевать. А для танцоров это была напрасная трата времени. Они должны, не отвлекаясь ни на что, совершенствовать свои пируэты, а любоваться античностью будут в старости.

Композитор Скрябин тоже был в Риме, давал концерты и фортепьянные вечера, на которых музыка сопровождалась лучами света от одного из первых цветовых органов. Здесь же был Маринелли с первым пылом своих футуристических манифестов; все они хотели исследовать самое большое и самое малое и выяснить, в каких ресторанах самые лучшие кьянти и спагетти, и вскоре научились наматывать длинные макароны на вилку, как делают местные жители.

Фокин напряженно работал, репетируя «Петрушку» в большом помещении под сценой театра Костанца. Всем артистам было нужно, чтобы балетмейстер подробно показал им их танец, но Нижинскому — нет: он так хорошо знал словарь танца, что ему нужно было лишь сказать, что надо делать, а шаги Фокин показывал ему на пальцах: «Здесь ты делаешь два пируэта а-ля секонд, потом тур-ан-л’эр, потом фуэте направо, па-де-бурре назад и заканчиваешь фразу арабеском». Вацлав мог запомнить направления движений и повторять в уме целые их последовательности. Фокину и Вацлаву нравилось работать вместе, поскольку один видел в уме то, что придумывал другой, в самый момент возникновения замысла.

В отличие от драматургов, которые могут написать слова для актеров один раз навсегда, и от композиторов, которые могут записать свое сочинение для исполнителей знаками, которые можно прочесть, хореографы должны не только сочинять балеты, но и учить тому, как исполняется сочинение, каждый раз, когда создают новый балет: хотя в хореографии и существует несколько систем записи движений, практически все их невозможно понять.

«Петрушка» был, возможно, самым великим шедевром Фокина, хотя он сам не понимал этого тогда, а Петрушка был любимой ролью Вацлава. По мере того как Вацлав привыкал к этой роли, Петрушка рос вместе с ним, и чем дольше он танцевал Петрушку, тем значительней становилась у Вацлава идея этого образа. Великолепная роль марионетки позволяла необыкновенно талантливому танцовщику исполнить веселые, трогательные и невероятно сложные шаги, но Вацлав укрупнил образ, превратив сумасшедшую куклу в символ духа русского народа, угнетенного аристократией, но воскресающего после всех оскорблений и обманов и непобедимого.

«Павильон Армиды» по-прежнему был «балетом действия» по своему замыслу и задачам, «Шехерезада» была великолепным предлогом для танцев, «Карнавал» представлял собой ряд изысканно нежных танцевальных сцен, но «Петрушка» был первой танцевальной драмой того времени, и по тому, как в нем сочетаются музыка и танец, он имеет нечто общее с замыслом музыкальных драм Вагнера — не с тем, что получилось, а с тем, что он был намерен сделать, — синтезом действия и оркестровой музыки.

«Петрушка» на двадцать пять лет обогнал «Шехерезаду», которая всего за год до этого поражала своей новизной. «Петрушка» и хореография Нижинского в «Послеполуденном отдыхе фавна» — величайшие шаги в развитии балета со времени Мариуса Петипа.

Хореография была крайне сложная. Действие, которое происходило на уличной сцене, и вставные сцены с участием кучеров и молодых нянь, цыган и нищих, солдат и мужиков были не просто хороводами, а соединявшимися один с другим элементами общего непрерывного движения, служило фоном для трагической пантомимы — истории Арапа, Волшебника, Балерины и Марионетки.

Нижинский сразу понял, как бесконечно велики возможности образа марионетки, имеющей живую душу.

Когда Волшебник касается трех висящих кукол и они оживают, Петрушка Нижинского делал всего одно судорожное движение, словно мертвый предмет, через который пропустили электрический заряд. Это па-де-труа исполняется в бешеном темпе и представляет собой квинтэссенцию хореографической техники. Лицо Петрушки ничего не выражает, но его искрометные ноги виртуозно выполняют невероятно сложные шаги.

Петрушка — несчастная кукла, с которой плохо обходятся: он страдает от Волшебника, олицетворяющего самодержавие, от неверности Балерины, в которую влюблен, и от грубого обращения со стороны своего соперника, Арапа. Оказавшись один в своей комнате, Петрушка опускается на колени, а потом носится по ней кругами, стараясь вырваться из стен. Из движений здесь использованы только ряд пируэтов и жесты рук. Но Нижинский умел так убедительно изобразить печали пленника, с которым плохо обращаются, его ревность, страстную тоску по свободе и злобу на своего тюремщика, что Сара Бернар, увидев этот спектакль, сказала: «Мне страшно, страшно потому, что я увидела величайшего актера в мире».

Эллен Терри[19], увидев Нижинского в Англии, стала страстной его поклонницей.

Когда Сергей Павлович работал в Санкт-Петербурге, там у него был свой собственный круг артистов и музыкантов, готовых явиться по его первому зову. Он мог провести сколько угодно приятных вечеров за чаем, которого они могли не спеша выпить столько стаканов, сколько было в их силах, обсуждая при этом то, что будут делать в следующем сезоне в Париже. Но теперь, когда они на самом деле ездили по Западной Европе, все было по-другому. В Риме он должен был планировать то, что будет через три недели в Берлине. В Берлине на очереди был Париж, до которого оставалось меньше двух недель. А в Париже были два месяца, очень плотно заполненные работой, и сразу после этого — Лондон. Приходилось не только беспокоиться из-за организационных вопросов, но и справляться с многочисленными различиями в получении гарантий.

Стравинский ворвался к нему встревоженный и расстроенный: его ребенок заболел корью, поэтому он не может закончить «Петрушку» в срок. Фокин недовольно указывает, что Фокина не получила те роли, которые хотела. Неожиданно приносят телеграмму из Санкт-Петербурга: Карсавина не будет свободна раньше следующего вторника, и, если она приедет в Берлин в 8.30, можно ли сделать «Клеопатру» последним балетом программы? Если Кшесинская получит роль больше, чем у Кяшт, кто рассердится сильнее? О господи, где же те туфли, которые были заказаны для Вацлава Фомича десять дней назад? Можно быть уверенным, что ширина сцены в Берлине достаточна для декораций к «Шехерезаде»? Не будет ли Сергей Павлович так добр на этот раз сам поговорить с господином Бакстом и убедиться? Мы знаем, что случилось в прошлый раз. Будет ли освещение правильным? Мы получим новые светильники? Может Монтё настолько отрепетировать со следующим оркестром специальные темпы, необходимые для наших балетов, чтобы музыканты были готовы вовремя? На Сергея Павловича легла огромная нагрузка, но у него был штат секретарей, помощников и ассистентов, которые выполняли его желания и приказы в постоянной суматохе гастролей. Среди них был Дробецкий, очаровательный австрийский поляк из Лемберга[20], женатый на танцовщице Софье Пфланц и свободно говоривший на русском, польском, французском, немецком и английском языках.

Этот худой и нервный человек со светлыми висячими усами был центром польской части труппы балета. И русские и поляки имели свою жизнь вне балетной сцены — играли в карты или в домино, ходили смотреть достопримечательности или — что бывало в большинстве случаев — развлекались в ресторанах и кафе. Дробецкий покупал железнодорожные билеты и в большинстве случаев выдавал зарплату. Сергей Павлович доводил его почти до сумасшествия тем, что никогда не говорил ему, какие вопросы уже решил сам: бедный Дробецкий иногда выполнял всю эту работу во второй раз и только после этого узнавал, что Дягилев уже все уладил. Когда приходили журналисты за информацией, Дягилев мог отказаться встретиться с ними, но пришел бы в ярость, если бы Дробецкий посмел дать интервью сам.

Был еще один курьер — бывший анархист, который жил в Лондоне; ему так никогда и не разрешили вернуться в Россию. Он был суровый, держался очень прямо, был очень эффективен в качестве агента, которого высылают вперед, мог хладнокровно выполнить любое необходимое грязное дело и больше никогда не говорить о нем. Он был у Дягилева чем-то вроде секретного агента или шпиона, но, хотя и не был джентльменом, не был бесчестным человеком и полностью заслуживал доверия.

Главным электриком и специалистом по реквизиту был Цаучовский. Это был великолепный техник; он отвечал за весь процесс перевозки декораций и имущества труппы. Он имел плоский нос, отлично говорил по-французски и в конце концов умер из-за слишком сильного увлечения женщинами.

Дмитрий Камучов имел рыжие волосы и носил бороду, как православный поп. Он был обходительно вежлив и говорил на всех европейских языках. Он был чем-то вроде «прислуги за все», был красив, имел очень хорошие, но чуть-чуть простонародные манеры. И еще был Григорьев, худощавый славянин, типичный бюрократ. Именно его работой было прийти и постучать в дверь: «Господин Нижинский, мадам Карсавина только что закончила свою первую вариацию».

Вместе с труппой всегда ездил великолепный парикмахер, который в одиночку выполнял все сложные прически для балетов. И конечно, была Мария Степановна, гардеробщица; она была рядом с Бакстом, когда он изобретал костюмы, и он всегда советовался с ней о том, как их изготовить. Именно она ходила вместе с ним выбирать материалы, потому что после того, как костюм был изготовлен, надо было раз за разом сшить еще много таких же в течение сезона. К примеру, пачки из жесткого белого тарлатана, которые носили исполнительницы в «Сильфидах», после каждого спектакля выбрасывались, как испорченные. Трико танцовщикам шили у Шатле в Париже, и очень часто прибывали огромные корзины с балетными туфлями от Николини из Милана, а для Нижинского теперь делали туфли из особой замши у Джорджа в Лондоне.

«Министром финансов» у Дягилева и казначеем Русского балета был барон Дмитрий Гинцбург, русский еврей из знаменитого банкирского семейства. Часть его большой семьи жила в Вене, и эти Гинцбурги по влиянию уступали только Ротшильдам. Гинцбург был блондин с бесцветными усами, всегда очень хорошо одетый космополит, воплощение доброты, очаровательно веселый и забавный человек. Он очень любил женщин и так никогда и не смог понять, почему Дягилев терпеть их не мог. Он флиртовал в рамках приличий с артистками балета, но никогда не позволял себе с ними ни малейшей интимности, а относился к ним скорее как владелец знаменитой конюшни к своим чистокровным лошадям. На каждой премьере он дарил Карсавиной огромный букет, а Вацлаву часы, запонки или булавку. Он был преданным другом Вацлава.

Гинцбург немного боялся Сергея Павловича, который мог сказать: «Дмитрий, ты бы не дал мне тридцать (или сорок, или пятьдесят) тысяч франков? Тут есть один хороший человек». Он финансировал все из своего собственного кармана, и делал это с удовольствием. Время от времени он возвращался в Санкт-Петербург, чтобы заняться своей семьей и делами своей фирмы, и там его всегда приветствовали как блестящего финансиста, который предпочитал следовать за армией искусства, а не накапливать все больше золота. Его расстреляли большевики в первые дни революции.

В Берлине балет выступал в Западном театре, который находился достаточно далеко от центра города.

Кайзер Вильгельм объявил, что сам будет присутствовать на премьере, но передал через своего гофмейстера приказ, чтобы артисты исполняли «Клеопатру» в трико из-за педантизма русской части зрителей. Дягилев наотрез отказался требовать от танцоров что-либо подобное: «Либо он будет смотреть на нас таких, какие мы есть, либо мы не дадим спектакль». Несмотря на полученный отпор, император все же пришел вместе со своей свитой и был так восхищен русскими артистами, что потом приказал, чтобы их представили ему.

Вацлав не замечал большей части всех этих событий. Когда ему позже повторяли сплетню, она значила очень мало или не значила ничего. Он почти ни с кем не виделся, потому что был очень занят работой над «Петрушкой» со Стравинским и Фокиным. Кроме того, берлинская публика была для него не такой, как парижские зрители, которых он любил. Но для него и Дягилева устроил восхитительные развлечения г-н доктор Боде из Музея имени императора Фридриха, показавший им великолепные образцы итальянской живописи и скульптуры, коллекцию которых он собирал для Германии.

Дягилев, который от всей души ненавидел в пруссаках их свойство на все смотреть с точки зрения полезного результата, позволил себе быть снобом: он притворился, что говорит только по-французски, хотя в совершенстве знал немецкий язык, и мало делал для того, чтобы понравиться немцам, будь то артисты или юнкеры. Они отомстили ему за это — сами этого не сознавая и, вероятно, не предвидя, что так получится.

Обычно Василий раз в неделю отправлял одежду артистов в стирку, а когда ее привозили обратно, иногда платил за работу, а иногда нет. Это была такая маленькая сумма, что про нее часто забывали. Но в Берлине из прачечной прислали не счет, который мог быть оплачен позже в удобное время, а полицейского с повесткой о вызове в суд. Вацлаву сказали, что их чемоданы обыскала полиция и что теперь их арестуют как русских шпионов. Он решил, что все немцы — переодетые агенты полиции, и его нервы были в постоянном напряжении из-за того, что он посчитал немецкой враждебностью.

Маленькая хореографическая поэма «Видение розы», созданная по стихотворению Теофиля Готье, стала жемчужиной среди работ Фокина. Она была задумана как простой дивертисмент для заполнения места в программе и сочинялась в спешке, но оказалась такой изящной, что стала классическим произведением.

Девушка, вернувшаяся со своего первого бала, опирается о раму окна своей комнаты и в полусне вспоминает все приятные впечатления прошедшего вечера. Она думает о юноше, который стал ее идеалом, и медленно целует розу, его подарок, которая была прикреплена к корсажу ее платья. Опьяненная весенним воздухом и запахом розы, девушка падает в стоящее рядом кресло и засыпает. Вдруг в освещенном луной окне (оно большое, двухстворчатое, до пола) возникает бесплотный призрак, похожий на сон, — душа розы.

Всего один прыжок — и призрак уже стоит сзади дремлющей девушки, словно его внес в комнату порыв ласкового нежного ветра. Что это — запах розы или отзвук обещающей счастье любви? Мы не знаем. Перед нами стоит стройное бесполое эфирное существо, которое окутывает нас нежностью, — не цветок и не человек, а то и другое сразу. Вы не можете сказать, что это — юноша или девушка, мечта или желание, что-то недостижимое, что может существовать лишь в нашем сознании. Он тонок, как стебель розы, и прекрасен, как ее раскрывающийся цветок, а в гладком бархате пурпурных лепестков этой розы сочетаются чувственность и чистота. Он долго и с бесконечной нежностью стоит возле подоконника, это Видение розы. Потом с восхитительной легкостью начинает кружиться в пространстве. Это не танец, но это и не сон: мы чувствуем все чистое, приятное, прекрасное. Здесь действительность соединяется с видением.

Одним прыжком призрак пересекает всю сцену, неся нам исполнение наших мечтаний, запах цветущего сада в июньскую ночь и лунный свет, таинственный, но невероятно успокаивающий. В этом свете он плывет — плывет так, что это зачаровывает. Вдруг оказывается стоящим сзади девушки и наполовину пробуждает ее; в этой дремоте, где сознание работает лишь наполовину, она находит свои желания, свои мечты и саму свою любовь в прекрасном облике. Призрак — чарующий, ласковый, любящий — несет ее через эфир, целомудренным жестом предлагая ей в дар сущность любви, и оживляет в ее памяти все счастливые мгновения ее самых тайных чувств на первом балу, а когда она мягко соскальзывает в кресло, падает к ее ногам, чтобы доказать свою нежную покорность. Потом одним невероятно высоким прыжком он взлетает высоко в воздух и снова танцует вокруг девушки, и его танец пробуждает в душах, как эхо, представления о самой возвышенной красоте. Девушка дремлет, послушная и верящая, но духа розы можно прижать к сердцу лишь на одно мгновение. Завоевав пространство, по которому он плавает в воздухе, дух снова, как вначале, оказывается за спиной у девушки. Он дарит ей часть недостижимого — один нежный поцелуй, а потом навсегда одним прыжком уносится в бесконечность.

Таким было «Видение розы», которое Нижинский подарил нам. Романтическое стихотворение Готье, совершенное классическое па-де-де Фокина и душа, которую вдохнул в них Нижинский.

Эта очаровательная вариация, эта чудесная картина в стиле бидермейер, созданная Бакстом, стала настоящей молитвой. Кто-то сказал Вацлаву, что от «Видения розы» человеку хочется кричать от блаженства. А сам Вацлав сказал мне: «Я хотел выразить красоту, чистоту, любовь — прежде всего любовь в божественном смысле этого слова. Искусство, любовь, природа — только крошечная частица Божьего духа. Я хотел снова понять это и передать свое чувство зрителям так, чтобы они поняли, что Он присутствует во всем. Если зрители это почувствовали, то я отразил в себе Его». Вацлав передал это чувство всем нам — тем, кто имел счастье видеть его. Мы знали, что видим не просто выступление артиста, а общение посвященного с божеством.

Бакст создал комнату девушки высокой, прохладной, бело-голубой. В алькове под огромным кисейным пологом стояла кровать девушки, рядом была вышитая ширма; возле одной стены были поставлены обитая розовым кретоном кушетка, белый столик и на нем белая ваза с букетом роз. С обоих боков и сзади огромные двухстворчатые окна во всю высоту стены открываются в ночные сады.

Бакст хотел подвесить к потолку между центром комнаты и окном клетку с двумя канарейками. Но Нижинский спросил: «А как же я тогда попаду внутрь?» Каждый раз, когда клетку снимали и перевешивали на новое место, Бакст менял ее положение почти со слезами.

Знаменитый завершающий прыжок Нижинского в «Видении», когда он одним движением перелетал через всю сцену — от ее переднего края до заднего, был изумительным достижением, настоящим подвигом. Из-за того, что все постоянно при мысли о Нижинском вспоминали этот прыжок, роль Видения, которую он вначале очень любил, стала его почти раздражать. Именно поэтому он однажды сказал: «Я не прыгун, я артист!» После первого представления «Видения» Маринелли, лондонский импресарио труппы, попросил Василия, чтобы тот показал ему балетные туфли Вацлава, — желал увидеть, резиновые у них подошвы или нет. Многие другие люди осматривали сцену, чтобы проверить, нет ли на ней люков или других механических приспособлений. Кокто и другие, когда Нижинский входил за кулисы, осторожно всматривались в него почти так, словно хотели выяснить, не прячет ли он в туфлях колдовские амулеты, которые ему помогают.

На премьере Жан-Луи Водуайе, поэт, который подал идею этого балета, подошел к Фокину, хореографу «Видения», почти плача от благодарности, и сказал Фокину, что тот создал совершенное произведение, что в этом балете больше Готье, чем в самом стихотворении, что это триумф, а Фокин — гений. Фокин попытался остановить его, говорил о своей собственной роли в создании балета, что она не так уж велика, и напомнил, что, в конце концов, сам поэт тоже кое-что сделал для «Видения». «Ничего не сделал! — крикнул Водуайе. — Я только представил Теофиля Готье Мишелю Фокину».

Во время спектаклей за кулисами толпилось столько зрителей, ожидавших завершающего прыжка, что электрики и рабочие сцены сердито кричали на очень видных в обществе людей — друзей Дягилева или Астрюка, которых околдовало это удивительное явление. В конце концов пришлось особым правилом запретить им находиться там, поскольку это сильно мешало работе техников.

Я впервые смотрела «Видение» из-за кулис уже в Лондоне и удивилась, когда меня попросили освободить проход. Четыре человека — массажист Нижинского по имени мистер Вильямс, главный реквизитор, Мишель и Василий — скрестили свои восемь рук, образовав из них сеть, и я в изумлении увидела, как в эту сеть приземлился Нижинский. Он стоял, тяжело дыша, под шипящими лампами (это были «солнечные» прожектора), Вильямс массировал ему сердце, а Василий прикладывал холодные мокрые полотенца к его лицу.

Самый первый эскиз костюма для роли Видения Бакст нарисовал на самом Нижинском — сделал набросок на рубашке, в которую Нижинский был одет. Бакст раскрасил образцы шелковой чесучи в различные цвета — обычный розовый, розовато-лиловый, несколько темно-красных и много разных ярко-розовых. Эти образцы были отданы Марии Степановне, чтобы она заказала окрасить в такие цвета рулоны ткани. Лепестки розы Бакст вырезал из материи сам. Некоторые из них должны были быть тугими, другие свисать свободно, и он давал Марии Степановне указания о том, как их пришивать; в результате костюм создавался заново каждый раз, когда Нижинский танцевал эту роль. Это был плотно облегающий комбинезон из тонкой эластичной шелковой ткани, в который Нижинского зашивали; костюм закрывал все его тело, кроме части груди и рук, на предплечья которых были надеты кольца из шелковых лепестков розы. Этот комбинезон был обшит листьями розы, которые Бакст окрашивал, когда возникала необходимость. Некоторые из них имели рваные края, словно были с увядающего цветка; другие были жесткими и прочными. Были еще и такие, что изгибались как завитки и находились на бедрах; после каждого спектакля Мария Степановна завивала их щипцами для волос. Голову Нижинского плотно облегал шлем из листьев розы, и в результате получалось сочетание очень сильно перемешанных между собой различных красных, розовато-лиловых, ярко-розовых и пурпурных тонов, плавно переходящих один в другой — цвет-сущность окраски розы, которому невозможно дать точное определение.

Грим Нижинского был рассчитан на то, чтобы воплощать розу. Его лицо было как у райского насекомого, брови вызывали представление о каком-то прекрасном жуке — человек может ожидать, что найдет такого в самой сердцевине розы; а рот у него был похож на ее лепестки.

Этот костюм каждый раз, когда им пользовались, как будто таинственным образом терял после этого часть своего вещества. Его отсылали в починку вместе с другими костюмами, но почему-то он всегда лишался многих своих лепестков. Это происходило раз за разом, и никто не мог найти причину. Мария Степановна, заинтригованная этой загадкой, самостоятельно провела расследование. Она обнаружила, что Василий построил себе дом на выручку от лепестков розы: срезал их с костюма и продавал как сувениры сентиментальным парижским дамам, которые засыпали его тайными просьбами об этом. Зенон Дробецкий и остальные в балете прозвали этот дом «Замком Видения Розы», и Дробецкий сказал Василию, что тот должен благодарить Вацлава Фомича, который сделал его капиталистом.

Танцорам не полагалось ни есть, ни пить перед спектаклем, но Вацлав, чтобы смочить губы во время танца, полоскал рот смесью воды и апельсинового сока, которую потом выплевывал. Чекетти приходил в ярость, если заставал кого-нибудь глотающим еду или питье, и с огромным наслаждением рассказывал историю о танцовщике, который пил перед спектаклем черный кофе и умер от сердечного приступа.

Когда Дягилев уставал от сложных блюд Ларю или Фуайо, он шел с Вацлавом, Бакстом, Бенуа и Стравинским в ресторан «Виан» на улице Доно. Это был крошечный ресторанчик на первом этаже дома — единственная дверь прямо с улицы и два столика. Мадам Виан была добропорядочной французской буржуазной женщиной; она каждое утро сама ходила на большой рынок и выбирала там продукты для блюд, которые собиралась готовить. Дома она сидела за кассой, а сзади нее поднималась маленькая лестница, которая вела в две или три личные комнаты хозяев; со своего места она самым тщательным образом наблюдала за всеми, кто входил и выходил. Месье Виан был энергичным хозяином и относился к своим клиентам едва ли не покровительственно. Он всегда заранее знал, какая именно еда понравится месье Баксту или месье Нижинскому, и никогда не давал клиентам возможности сделать заказ самостоятельно, поскольку настаивал на том, что гораздо лучше их самих знает, что им надо. Он всегда говорил, что, по сути дела, он — скрытая движущая сила Русского балета: если люди из балета не будут есть пищу, которую они смогут переварить, они не смогут танцевать. Но он страшно боялся своей мадам. Это была незаурядная женщина, подававшая к столу великолепных мерланов и жареную корюшку и прекрасное вувре[21].

Сергей Павлович всегда спрашивал у нее совета и узнавал ее мнение о делах балета и о его воздействии на парижан.

Леди Рипон сделала огромную часть работы по заключению самых первых, имевших наибольшее влияние договоренностей для организации первого дягилевского сезона в театре «Ковент-Гарден», а всей работой по осуществлению этого дела руководил Эрик Вольхайм, умный и честный импресарио.

Сергей Павлович всегда требовал в качестве гарантии сорок тысяч золотых франков за один вечер, чтобы быть уверенным, что его потери будут минимальными; и сэр Джозеф Бичем оказывал поддержку спектаклям.

Леди Рипон лучше, чем большинство женщин, знала, как надо обращаться с Дягилевым. Она любила Вацлава как сына и дала ему много надежных и пригодных на долгое время советов. Вначале он совсем не мог говорить с ней, но потом почувствовал к ней глубокую привязанность. Сергей Павлович ей, конечно, тоже нравился, и она им восхищалась, но она хорошо знала, как держать его на расстоянии от ее привязанности к Вацлаву. Она была для Нижинского первым настоящим другом, который не был у него общий с Дягилевым. У нее были планы на его счет. Она хотела, чтобы Нижинский женился, и позже, когда он это сделал, была среди тех очень немногих людей, кто остался ему верен. Она чувствовала, что его нужно освободить от мощного влияния Дягилева.

Английские зрители привыкли к хорошему танцу. Они приняли в своей стране Аделину Жене, прекрасную классическую балерину, и обожали ее. Они видели в концертах Анну Павлову и чарующую Карсавину с ее собственной маленькой труппой. Они прочли те сверхвысокие похвалы, которыми французская пресса щедро наградила Русский балет, и со свойственным им скептицизмом объяснили их все обычной склонностью парижан восторгаться последней модой. Тем не менее в похвалах котинентальной Европы кроме этого тона звучала еще и убежденность, к тому же было немало англичан, которые уже сами видели русских артистов в Шатле, в Опере и даже в Монте-Карло, и слова о том, что лондонцев ждет чудо, были основаны не на одних слухах.

Это был год коронации короля Георга Пятого и королевы Марии. И в честь коронации должно было состояться торжественное представление в театре «Ковент-Гарден» перед полным залом людей, которые были символами последней великой аристократии в мире. Программки решено было напечатать золотом на листках белого шелка.

Иностранцев позвали участвовать в специальном представлении в честь коронации; это был редкий и необычный случай, и русские чувствовали, что им оказана огромная честь. Английская королева-мать Александра была сестрой российской вдовствующей императрицы Марии Федоровны и близкой подругой леди Рипон, которая очень много сделала для организации этого выступления. Коронационное представление было дано в театре «Ковент-Гарден» 26 июня 1911 года. В его программе были отрывки из трех опер — «Аиды» с Дестин, «Ромео и Джульетты» с Мельбой[22], «Севильский цирюльник» с Тетраццини и Мак-Кормаком[23] — и наш «Павильон Армиды» с Нижинским, Карсавиной, Больмом, Чекетти, Нижинской; дирижером на выступлении балета был Черепнин. Все нервничали. Артистам было непривычно танцевать при таком ярком свете. Тысячи ламп освещали театр, тысячи биноклей были нацелены на исполнителей. Вид зрителей не мог не отвлекать артистов от исполнения роли: это была самая фантастическая публика из всех, которые им приходилось видеть. Весь театр, украшенный розами, превратился в прекрасный сад, который был полон блеска мундиров и экзотического великолепия восточных костюмов, в которые были одеты гости, представлявшие Индию, Персию и страны Дальнего Востока. Королевская ложа вся сверкала от бриллиантов. Все артисты чувствовали, что танцуют плохо.

Шаляпин спел часть своей самой знаменитой роли — Бориса Годунова. Как раз перед тем, как он должен был начать, один артист из хора Санкт-Петербургской Императорской оперы устроил скандал (так же как три года спустя, когда был похожий случай) — сказал, что великий бас ударил его, и весь хор отказался выходить на сцену. Ничто не могло переубедить хористов. Они упрямо не желали начинать. А тем временем новые король и королева Англии ждали в королевской ложе, которая была украшена каймой из розовых роз. Наконец Дягилев в крайнем отчаянии почти сверхчеловеческим усилием воли заставил себя скомандовать, чтобы представление начинали, и угрозой, что вся группа хористов будет уволена из Императорских театров, заставил хор петь.

После представления танцовщицы и танцовщики испытали страшное огорчение и огромное отвращение из-за того, что никто не пришел поздравить или поблагодарить их от имени двора, как обычно делалось в России, и они даже не получили программу на память. Их очень избаловали в России: там они всегда получали похвалы от самих императора и императрицы и дорогие подарки на память. Дягилев выругался, а потом принялся добывать программу на память для Вацлава.

Но в конечном счете Русский балет имел в Лондоне огромный успех. Английская публика была более спокойной, учтивой и сдержанной в оценках, чем французская. Вацлав всегда чувствовал, что в Англии он может по-настоящему расслабиться. И верность английских зрителей была надежной. Он знал, что, если вернется в Лондон в шестьдесят пять лет, неспособный прокрутить даже один пируэт, они все-таки будут аплодировать ему за то, чем он был.

Леди Рипон руководила светской жизнью людей балета. Она посоветовала перенести главную квартиру балета в «Савой», который тогда был в моде. Она говорила Дягилеву, какие приглашения он должен принять, а какие отклонить. И она же устраивала для них восхитительные уикэнды в самых лучших усадьбах Англии.

Еще одна хозяйка светского салона, очаровательнейшая женщина, стала хорошим другом Нижинского и желала иметь с ним такие же близкие отношения, как леди Рипон. Она каждое утро заходила к нему в гостиницу с охапками срезанных тюльпанов и свежих роз и смотрела на него с обожанием. Она была очень мила и очень его забавляла. Он очень ее любил, и она старалась организовывать маленькие вечера, чтобы его развлечь. Она была уверена, что он скучал, из-за того, что он, совсем не говоривший по-английски и лишь немного по-французски, обычно молчал. Поэтому она попросила Гарри Мелвилла, великого лондонского денди того времени, развлекать его. Мелвилл говорил восхитительно, как прекрасный французский рассказчик. Нижинский внимательно выслушал его и после долгого молчания осмелился лишь сказать: «Маленький Тич — это великий артист». Разговор был продолжен, шел все дальше и дальше, потом молчание и снова простой вопрос Нижинского «Как?» и ответ: «Маленький Тич — это великий артист. Разве не так?»

В Лондоне жить было гораздо легче, чем в Париже. Леди Рипон просто говорила: «Я должна забрать Вацу на уикэнд» — и увозила его в Хэмптон-Корт или Виндзор в дни, когда они были закрыты для посетителей, и оставляла его бродить по садам с полудня до вечера или везла его в замок Арундел, главный католический дом Англии, где жил герцог Норфолкский.

Глава 9

Нижинский как хореограф

Жизнь Нижинского со времени ухода из Мариинского театра проходила в непрерывной работе: он танцевал старый репертуар и многочисленные новые произведения по всей Европе — на многих сценах и во многих странах. Это была напряженная, трудная жизнь — постоянные переезды с места на место, новые театры, новые оркестры, незнакомые зрители. Она легко могла разрушить здоровье артиста и уничтожить в нем порыв к творчеству.

Но на Нижинского она подействовала иначе. Его интуитивное представление о своем искусстве и его ассоциативные идеи становились только прочнее, когда он ездил по Европе из города в город, близко знакомясь не только с искусством прошлого тех стран, где бывал, но и с их живым творчеством. Он молча наблюдал, восхищался и критиковал то, что видел. Он выбирал разнообразные яркие впечатления и пропускал их через свой прекрасный вкус, как через фильтр, сохраняя значительную часть и отбрасывая лишнее.

В эти годы его триумфов во всей Европе, когда внешне он выглядел целиком погруженным в работу танцовщика Русского балета, в нем происходила огромная внутренняя перемена. Он вырастал из грациозного, совершенного в техническом отношении танцовщика в классическом балете, где блестящее мастерство достигается с помощью изящества, легкости, а также красоты и плавности линий, в созерцателя и революционера, желавшего отбросить то самое, что сделало его знаменитым. В первые месяцы 1912 года Нижинский-исполнитель стал творцом.

В Санкт-Петербурге к тому времени уже заметили, что его танец был в чем-то не таким, как у всех других артистов, но считали, что, возможно, причина этого главным образом в превосходстве его техники и приспособляемости тела. В его парижском творчестве происходившая с ним перемена проявилась яснее. Он танцевал роли в балетах Фокина на высшем уровне совершенства, не просто так, как желал и мечтал Фокин, а выше этого: давал каждой роли индивидуальность, душу, чем приводил в изумление даже самого ее создателя-хореографа, который признавал, что это действительно был в точности его персонаж. В этом случае Нижинский впервые проявил свое творческое дарование, а летом 1911 года в Карлсбаде он сформулировал основные идеи «Послеполуденного отдыха фавна».

Петрушка — его любимая роль — дал ему первую возможность проявить его актерское дарование. Весь замысел этого балета был ближе к собственным идеям Нижинского. Когда Нижинский танцевал эту роль, его переполняла энергия, освобождавшаяся скрытая сила, он чувствовал, что сам способен быть творцом, и это придавало роли необычную напряженность. Нижинского охватывала неодолимая жажда творчества.

Нижинский чувствовал, что балет еще не стал по-настоящему свободным. Дункан и Фокин чувствовали то же, но не смогли довести его освобождение до конца. Они оба взяли за основу грацию и круговые движения — Дункан без техники, Фокин — полностью владея техникой. Почему они потерпели неудачу? Дункан желала отбросить все, что было сделано раньше, — и хорошее и плохое, Фокин вложил новую движущую силу в старые концепции и сделал шаг вперед; но оба упустили из виду основную истину — то, что танец представляет собой искусство выполнять и сочетать движения. Танец должен не только выражать драматическое действие или чувство — каждое движение танцовщика или танцовщицы должно быть проникнуто живой идеей. Идея, основа любого искусства, должна лежать и в основе искусства движения. Тут Нижинский проводил четкое различие между движением и танцем, определяя танец как сочетание движений. Ему было ясно, что самое главное и важное — выразить идею через движение, как писатель выражает ее словами, а музыкант — нотами, расставленными на линейке. Это так ясно и просто, что трудно понять, почему раньше никто, начиная с Новерра и кончая Фокиным, не сделал это открытие. Нижинский, танцор XX века, не находил среди технических приемов прошлого подходящих для него средств самовыражения; точно так же сценический язык жестов, принятый в пантомиме, был для него бесполезен по сравнению с его собственным способом передачи мыслей.

Для Нижинского «античный танец», «средневековый танец», «классика» и «романтика» были разными школами.

Его концепция искусства танца не содержала никаких ограничений, и согласно ей существовало бесконечное множество разнообразных способов танцевать. Его первым радикальным действием стало выступление против идеи, которая особенно близка большинству из нас: он отказался от изящества, очарования, плавности и от всей классической техники. Он создал новую технику танца и показал, что классические шаги, например антраша, пируэты, тур-ан-л’эры, могут быть исполнены и без всей школы, основанной на пяти позициях. Любое мыслимое движение хорошо для танца, если оно соответствует идее, которая является его содержанием, но оно должно быть основано на имеющих точные определения технических приемах.

Таким образом, для Нижинского движение было буквально тем же, чем является слово для поэта. Вследствие этого он устранял текучие извилистые жесты, полужесты и все движения, в которых нет необходимости. Он допускал только шаги с четким ритмом и абсолютно необходимые, как в стихотворении автор использует только слова, необходимые для выражения идеи, без риторики и без цветистых украшений, существующих только ради себя самих. Он установил просодию движений: одно движение должно соответствовать одному действию. Это правило он впервые последовательно применил в «Фавне», а потом использовал во всех своих последующих работах. Впервые в истории танцевального искусства он сознательно использовал в танце неподвижность, поскольку знал, что часто неподвижность может сильнее самого действия подчеркнуть то, что происходит на сцене, точно так же, как промежуток тишины может действовать сильнее звука. Он подвел новую теорию под свои открытия в области пластической выразительности, которые до этого времени только угадывал чувствами и воображением, и сделал это потому, что в полной мере понимал: танец — это не искусство, принципы которого заданы раз и навсегда, а искусство, которое движется вперед к своей цели — отражению личности и идей человека.

Нижинский совершил переворот в искусстве танца, сформулировав для него основные принципы использования прямых линий и углов, но использовал их только как противоположность извивам и спиралям, на которых была основана вся прежняя концепция танца. Прямая линия вовсе не была конечной целью. Она была просто формой выражения, которую он добровольно выбрал, чтобы доказать, что любая линия и любой угол хороши на своем месте, и этим освободить движение. Его великим нововведением была совершенно новая техника, которую он создал, и значение этой техники не меньше, чем у более ранних техник более старых школ. В «Послеполуденном отдыхе фавна» и в «Весне священной» движения основаны на этой технике. Ноги больше не повернуты наружу с носка на пятку, с пятки на носок, как в пяти классических позициях; все классические движения тела и пять позиций перевернуты. Он показал, что то, что может вначале считаться уродливым и примитивным, способно оказаться таким же совершенным средством выражения, как те красота и очарование, которые люди воспринимают слишком легко. Он специально использовал грубые движения для того, чтобы изменить саму основу наших представлений. Любое движение может быть выполнено в искусстве; все движения возможны, если они согласуются с глубинной правдой концепции даже в самых резких и негармоничных жестах.

И Дункан и Фокин считали, что Греция — это грациозные волнистые изгибы, как на фризах Парфенона. Нижинский в «Фавне» взглянул на нее совершенно иначе. Для него Греция — это суровость аттической резьбы, простота и вера скульпторов, живших до Фидия; он противопоставил все это обаянию и элегантности работ Праксителя, а это значило — характер против изящества. Представление Нижинского об искусстве было таким: искусство — значит создавать как можно больше, используя как можно меньше простых, монументальных жестов: Фидий и Микеланджело против Праксителя и Джованни да Больнья. Балетмейстеры XIX века находились под сильным влиянием остатков греко-римской древности и потому поручали драматические роли в своих балетах артистам пантомимы, которые играли, не танцуя, а балерины танцевали, не играя. Они сосредоточивались лишь на совершенстве владения своим словарем шагов, независимо от сюжета действия и эпохи, в которую оно происходит, от декораций и костюма.

Пракситель в своих каменных изваяниях сосредоточивался на элегантности, изяществе и красоте всегда в одинаковой степени, независимо от того, был изображаемый персонаж богом, человеком или демоном. Нижинский всегда восставал против этого изящества форм ради изящества. Его целью было выразить литературную и моральную идею, и поэтому он выражал актерскую игру посредством движения.

До него в течение веков во всех балетах события сюжета происходили в такой обстановке, которая служила объяснением для танцев. Придворные праздники в балетах Петипа, «Спящей красавице», «Лебедином озере», а позже в «Армиде», гарем в «Шехерезаде», вакханалии в «Клеопатре», флирт в «Карнавале» — во всех этих случаях танец логичен и этим объясняется.

В «Послеполуденном отдыхе фавна» Нижинский впервые использовал танец как абсолютную среду, которая не нуждается в предлогах или объяснениях для своего существования. Теннис в «Играх», дела и смерть Тиля Уленшпигеля в одноименном балете не требуют танца как формы, но, несмотря на это, драма с ее кульминацией была ясно выражена средствами танца.

Эти идеи относительно искусства хореографии имели очень ясную и четкую форму в уме Нижинского. Они развивались в те годы, когда он ездил по миру, но тогда он не говорил о них никому, даже Сергею Павловичу, который только теперь узнал о желании Нижинского сочинять. Мысль о «Послеполуденном отдыхе фавна» впервые возникла у них летом 1911 года, когда они жили на вилле Шеффлера в Карлсбаде.

Нижинский взял в качестве сюжета простой случай из обычной жизни, который происходит с каждым человеком: первое пробуждение чувств и сексуальных инстинктов и реакция на них. Юноша лежит полусонный в жаркий, душный полдень; под давлением окружающей природы у него возникают неосознанные властные желания, которые он не может объяснить, но желает удовлетворить. Появляются несколько девушек, и он пытается их ласкать. Он становится настойчивее, они пугаются и убегают. Он сам не может понять, что произошло. Он обижен и разочарован. Он находит вещь, потерянную одной из девушек, вдыхает запах находки, и внезапно в его воображении перед ним появляется та, кто ее потеряла. Он целует вещь, прижимает ее к себе, и так мечты, связанные с предметом, удовлетворяют желания, возникшие у юноши во сне. Повседневный случай фетишизма.

Этот сюжет Нижинский перенес во времена архаической Греции, которая для него была временем здорового подросткового возраста искусства. Та малая доля драматического действия, которая есть в этой пластической хореографической поэме, сыграна абсолютными средствами движения. Если бы мы поставили «Фавна» без музыки, он все же был бы полным, гармоничным и целостным произведением. Ему не нужны вспомогательные средства: он сам себя объясняет.

То, что Нижинский выбрал этот сюжет, чтобы представить свои хореографические идеи и методы, можно объяснить тем, что он сам в это время переживал не только первые творческие порывы, но и первые порывы зрелых чувств. До этого его душа спала. Он был послушным учеником, потом танцовщиком и все это время был целиком и полностью сосредоточен только на том, чего требовало искусство. Весь свой эмоциональный опыт, приобретенный в повседневной жизни, он неосознанно пропускал через себя и перерабатывал в искусство, которое этот опыт впитывало. До сих пор он был главным образом и полностью орудием хореографии (Павлова была таким орудием всю свою жизнь), но теперь жизнь и инстинкты требовали свое. Отношения с X. были поверхностными, но этот опыт научил Нижинского по-иному смотреть на людей и природу. Отношения с Дягилевым были просто доказательством преданности Сергею Павловичу и восхищения им, выражением благодарности в той форме, которая больше всего нравилась Дягилеву. Он всегда старался найти истину в искусстве и в жизни. В эти первые годы их дружбы Нижинский был убежден, что отношение Сергея Павловича к жизни и любви было правильным. В вопросах искусства он занимал такое положение, что мог отстаивать и защищать свои мнения, но в жизни он признавал первенство за старшим.

Теперь он впервые почувствовал, что, возможно, где-то есть что-то еще, что-то другое, о чем Сергей Павлович не знал и чего никогда не мог понять. Нижинский начал понимать, что Сергей Павлович способен ошибаться. Его собственные чувства были слишком сильны, чтобы он мог их сдержать, и должны были найти себе какой-нибудь выход. У Нижинского они, естественно, нашли себе выход в творчестве, и он задумал «Фавна».

Он долго, месяц за месяцем обдумывал эти проблемы. Уже когда был поставлен «Нарцисс», он сказал Дягилеву, что дионисийская Греция Фокина — вовсе не самый лучший период, а скорее эпоха упадка. Когда возникла идея «Дафниса и Хлои», он сказал Сергею Павловичу: «Я задумал хореографическую поэму, не балет, которую хотел бы сочинить. Мое представление о Греции в корне отличается от того, которое имеют Бакст и Фокин». Дягилева это заинтересовало и позабавило. «Ваца, почему бы не поработать над этим?» — «Я это и сделал, — сказал Нижинский, — и уже совершенно ясно вижу все сочинение. Конечно, мне бы хотелось, чтобы для него сочинили музыку».

Дягилев воодушевился и ободрил Нижинского, но хотел, чтобы сочинение было поставлено на сцене как можно скорее, уже в следующем сезоне. Они стали выбирать композитора из тех, которых могли привлечь к работе, чтобы поручить ему сочинение музыки. Сергей Павлович хотел знать все о планах, которые были у Нижинского относительно «Фавна», но Нижинский сказал, что покажет ему свою работу только на репетициях: иначе Дягилев не поймет, что он пытается сделать. После того как Нижинский объяснил ему свои идеи насчет Греции, Дягилев начал просматривать литературу о музыке. Они проводили долгие часы за пианино, но потерпели полное поражение — не смогли найти то, что хотели. И наконец им попался «Послеполуденный отдых фавна» Дебюсси. Нижинский был очарован: да, это именно те чувство и настроение, которые он искал; но музыка была слишком округлой и нежной для того типа движений, который он изобрел. Во всем остальном, кроме отсутствия угловатости, это было именно то, чего он хотел, и в конце концов он решил за неимением лучшего использовать эту пьесу, понимая при этом, что движение музыки будет не таким, как его собственная пластика. Пьеса была сочинена в 1891 году на тему «Эклоги» Малларме; поэтому она, разумеется, не могла быть точным отзвуком мыслей, которые Нижинский захотел выразить через двадцать лет после ее создания, но у нее и у них в основе было одно и то же ощущение. Высказанное потом в прессе критическое замечание о том, что хореография, где основа — угол, противоречит музыке, основа которой — круг, было верным. Но из существующих пьес эта подходила больше всего, а подключать к работе композитора, видимо, не было времени. Сергей Павлович съездил к Дебюсси, с которым был знаком уже пять лет — с тех пор, как тот приезжал в Россию. Дебюсси был в восторге оттого, что будет использована его работа, и с радостью дал разрешение на это.

Коронационный сезон закончился. Труппа была распущена, и артисты уехали в отпуск обратно в Россию. Во время этого сезона Дягилев много раз беседовал с Бакстом и Фокиным, желая поручить им создание тех новинок, которые он задумал показать в следующем сезоне. К этому времени положение труппы уже было прочным, и было достаточно послать Нувеля или Дробецкого в Россию и Польшу, чтобы набрать для Дягилева новых артистов в балет.

До этого времени Фокин был единственным балетмейстером труппы: кроме его балетов, в репертуаре были только классические. В наступающем сезоне Дягилев решил сделать два нововведения — представить Нижинского как хореографа и использовать нерусского композитора — француза Дебюсси. Был также задуман балет Жана Кокто, Мадрасо и Рейнальдо Хана по западноиндийской легенде о Синем Боге. Морис Равель сочинял музыку к «Дафнису и Хлое». Единственной русской вещью из предполагаемых новинок была «Тамара» по стихотворению Лермонтова и симфонической поэме, которую за много лет до этого Балакирев написал на тему этого стихотворения. Бакст приспособил поэму Балакирева для балета, создал чудесные эскизы костюмов и декораций, а хореографом был, конечно, Фокин.

Фокин не знал, что Нижинский сам намерен сочинять. Об этом не знал никто, кроме Дягилева и самого Нижинского: Сергей Павлович посчитал, что будет лучше подождать и обрушить эту новость на Фокина, когда он вернется из России с новыми работами. Дягилев знал, что Фокин будет очень расстроен, когда узнает, что кто-то готов оспорить его превосходство как сочинителя. До этого времени каждая страна и каждая труппа имела лишь одного балетмейстера. Естественно, что изменение этого порядка не могло понравиться Фокину, который в это время находился на вершине своего творческого пути, — особенно при его капризном характере. Но Сергей Павлович не знал страха, когда у него возникала идея, и взял на себя обязанность объявить эту новость. В конце концов Фокин поймет и, как великий артист, со временем почувствует, что для развития их искусства необходимо иметь нескольких разных сочинителей. Труднее было удовлетворить Фокину, имевшую на Фокина большое влияние. Фокина занимала видное положение в Русском балете и была великолепной танцовщицей в своем роде танца. Но, по словам Дягилева, ее влияние было причиной многих возникших недоразумений.

Создание «Синего Бога» и «Дафниса» требовало постоянного присутствия Дягилева в Париже, и он решил провести там большую часть лета. Эта идея понравилась Нижинскому, который хотел сочинить и окончательно доработать «Фавна» до начала осеннего турне, на которое Дягилев перед отъездом в Париж уже, как обычно, подписал контракты с Германией, Австро-Венгрией и Монте-Карло.

Держать труппу постоянно в сборе было невозможно, и Нижинский не считал, что это будет нужно даже на ранней стадии репетиций, но ему был нужен один артист, на котором он мог бы пробовать то, что сочинял. Дягилев потребовал, чтобы один из танцовщиков труппы, Александр Гаврилов, отказался от отпуска и остался в Париже.

Гаврилов был молод и полон энтузиазма. Он окончил Императорскую школу в 1910 году, а вскоре после этого оставил Мариинский театр и перешел к Дягилеву. Он уже очень много слышал о дягилевских артистах, а когда он встретился с Дягилевым, Фокиным и Вацлавом, их объединившиеся таланты открыли перед ним совершенно новые перспективы в танце. Он был рад остаться. Лето было омерзительно жарким; Нижинский уводил Гаврилова вниз, в кафе, которое находилось в цокольном этаже Шатле, и там за парой маленьких кружек пива с большим волнением объяснял Гаврилову, что именно он хочет, чтобы тот сделал.

Каждый день они работали над «Фавном» на самом верху пыльного старого театра Шатле, в репетиционной комнате. Кроме них там был только пианист. Даже Дягилев не был туда допущен. Там Нижинский сочинял, а Гаврилов был для него материалом, как глина для скульптора. Каждый отрывок балета Нижинский прорабатывал и снабжал указаниями, а Гаврилов изображал в движении. Нижинский показывал, Гаврилов подражал ему; и очень часто целые фразы бывали отвергнуты или полностью изменены, когда их исполняли в движении. Каждый день в течение двух месяцев они работали в жаре и скуке парижского лета. Иногда по вечерам они ездили вокруг озера в Булонском лесу, или обедали в «Шато де Мадрид», или же ездили в укромные места в лесах Сен-Клу и Медона, а порой навещали Мориса Равеля в Монфоре.

Наконец лето приблизилось к концу, и Нижинский вместе с Дягилевым уехал на их любимый Лидо, чтобы три недели как следует отдохнуть и расслабиться на свободе. «Фавн» был полностью готов. Теперь душа Нижинского наконец была спокойна. Однако он понимал, что, когда будет разучивать свое новое произведение с артистами труппы, при обучении возникнут очень большие трудности, поскольку для «Фавна» была необходима совершенно новая техника.

Дни шли один за другим, и в первой неделе октября они присоединились к труппе, которая собралась в Дрездене под началом Григорьева. Большинство артистов вернулись из России и привезли множество новостей о том, что происходило дома и как сильно им завидовали собратья-танцовщики.

Приехала Броня. Она провела лето в Санкт-Петербурге с матерью. Элеонора была здорова и счастлива успехом своих детей, но очень тосковала по Вацлаву. Она тихо жила одна в столице, в первый раз не тревожилась из-за денег и имела свободное время. Вацлав тотчас же устроил так, чтобы мать приехала к нему, и решил, что лучше всего ей будет присоединиться к труппе в Монте-Карло. Элеоноре понравится Ривьера, и там у него найдется больше времени, чтобы быть с ней.

Перед ними был длинный список городов, где их пригласили выступить, — Дрезден, Лейпциг, Прага, Вена, Будапешт; это до марта, когда они должны были приехать в Монте-Карло. Приехал маэстро Чекетти, загорелый и в прекрасном настроении после лета, проведенного в Италии. Его приветствовали с обычным воодушевлением; он был должен выслушать все отпускные рассказы всех артистов труппы и всегда делал это с охотой.

Однажды во время репетиции в Лейпциге стало известно, что Томаш Нижинский внезапно умер в Харькове от воспаления легких. Нижинский уже много лет не видел отца, и все же это был для него чувствительный удар: он всегда надеялся, что когда-нибудь они смогут быть вместе. Он принял эту новость спокойно. Когда артисты труппы, услышав ее, пришли к нему выразить сочувствие, Нижинский сидел в тускло освещенном зрительном зале и наблюдал за репетицией. Больм, у которого было несколько свободных минут, подошел к нему и выразил сожаление по поводу печального события. Нижинский поблагодарил его, взглянул вверх и улыбнулся. Больм был изумлен этим и решил, что Нижинский, должно быть, бессердечный человек. Только через много лет, когда началась долгая болезнь Вацлава, мы узнали, что эти характерные для него внешние отклики — улыбка при печальной новости и слезы от радости — могут означать именно перевернутость физиологических реакций.

В этом году берлинские выступления балета состоялись в оперном театре Кролл. Они прошли в праздничной атмосфере, Берлин оказался дружелюбным и умеющим ценить артистов. Главным покровителем труппы был сам кайзер. Директор Берлинских Императорских музеев сказал Сергею Павловичу, что как-то раз, когда на заседании кабинета министров обсуждались дела, касавшиеся музея, кайзер разговорился о танце и даже сам показал собравшимся министрам несколько шагов из своего любимого балета. А потом сказал так: «Господа, в этом Русском балете больше красоты, чем во всех наших музеях от подвала до крыши». И кайзер приказал директорам всех Императорских музеев пойти посмотреть балет.

Карсавина лишь ненадолго приезжала из Санкт-Петербурга, и Кшесинская тоже почти не выступала в этом турне. Броня ездила вместе с остальными танцовщицами, и обращались с ней так же, как с другими. Она выглядела неснастной и недовольной. Вацлав не хотел, чтобы она находилась на особом положении, чтобы не нарушать дисциплину в труппе, и считал, что, когда для нее настанет время быть абсолютной примой-балериной, она получит привилегии, положенные ей по званию.

Но некоторые замечания других танцовщиков и танцовщиц начали оставлять след в уме Брониславы Фоминичны. Почему Вацлав Фомич ездит не вместе с ней? Почему она не живет в тех же отелях «Палас», что ее брат? Почему она не сопровождает брата на различных приемах? Когда приглашали не только Карсавину и Вацлава, но и других артистов труппы, Броня, конечно, каждый раз была в их числе.

Трудно сказать, понимала она тогда или нет, какова именно была природа дружбы Нижинского и Сергея Павловича. Она должна была знать, что Дягилев восхищается Вацлавом Фомичом и ревниво охраняет его. В это время Вацлав старался убедить Дягилева, чтобы тот дал ей роли, которых она заслуживала благодаря своему таланту. Дягилев был против нее до тех пор, пока для балетов были нужны хорошенькие миловидные балерины, но теперь, когда появились «Петрушка» и другие произведения, где важно было искусство, а не миловидное личико, Броню стали выбирать как дублершу для Карсавиной, с которой она по очереди исполняла одни и те же роли и имела большой успех. Разумеется, она лучше, чем кто-либо другой, подходила для этих ролей в новых произведениях, и в «Фавне» Вацлав собирался дать ей крупную роль.

Как артистка Броня была довольна, но, разумеется, намеки товарищей по труппе раздражали ее. И несколько раз она высказала брату достойные капризной девочки упреки, что она разочарована тем, что живет и ездит не с ним. Вацлав Фомич пытался объяснить, что если он делит свою жизнь с Сергеем Павловичем, а не с ней, то это его личное дело. Он не мог рассказать собственной сестре об отношениях, которые заставляли его жить с Дягилевым.

В Праге прием был более чем восторженный. Русским артистам устроили такую праздничную встречу, какой не было нигде. Причиной такой огромной популярности было не только их необыкновенное искусство — важную роль играло и то, что они были русскими. Прага, столица провинции Богемия, находилась под властью Австро-Венгерской монархии; приветствия в адрес балета были политической демонстрацией, характерной для местного населения — чехов, которые показывали этим, что они принадлежат к славянской расе и братскому для России народу. Приветствие было таким бурным, что зрители даже ломали сиденья в партере и в безумном порыве бросали на сцену всевозможные предметы в знак признательности.

Наконец балет прибыл в Вену. Спокойно и изящно текущая по заведенному порядку жизнь этой имперской столицы, распорядок жизни простого народа, улицы, переполненные офицерами в мундирах и сапогах со шпорами, гусары в доломанах, императорские экипажи, на запятках которых стояли лакеи с бакенбардами, Кертнер-Ринг и прекрасные здания — все говорило о великолепии царствующего семейства и богатстве страны. Все, включая людей, выглядело процветающим, веселым и беззаботным. Вена во многих отношениях напомнила Вацлаву Санкт-Петербург и широкий размах русской жизни; похожи были даже большие барочные дворцы и жизнь, упорядоченная покровительством государя. Нижинский полюбил огромную величественную Оперу с ее идеальной сценой и просторными комнатами для репетиций, где все было идеально устроено для танца. Там он чувствовал себя совершенно как дома, потому что она была очень похожа на Мариинский театр по окружавшей ее атмосфере и тому, как она управлялась.

Венский балетмейстер и кордебалет приняли русских артистов с симпатией и дружелюбием, которые после первой увиденной ими репетиции переросли в невероятное восхищение. И артисты венского балета со своим маэстро-итальянцем, строгим приверженцем традиционной итальянской школы, сами первые объявили, что русские танцовщики и танцовщицы превосходят их, а Нижинский — гений. Маэстро приводил своих артистов смотреть, как Нижинский выполняет упражнения, и показывал им, как упорно и безупречно, с какой невероятной энергией тот это делает, не останавливаясь даже после того, как достиг высшего совершенства, доступного человеку.

Чекетти сиял от счастья. Наконец он чувствовал себя дома, и похвалы венских коллег, которые постоянно присутствовали на его занятиях, приводили его в восторг. Репетиции были легкими, поскольку и сцена, и оркестровая яма были одинаково совершенными. Монтё, который был идеальным дирижером для балета, подавал команды группе деревянных духовых щелчками хлыста, словно музыканты были лошадьми, поскольку плохо говорил по-немецки, и так объяснял им в точности то, чего желал добиться. Кроме того, в Вене почти все в совершенстве говорили по-французски.

Сергей Павлович выбрал для первого показа в Вене более ранние из новых работ: были поставлены «Лебединое озеро», «Армида», «Клеопатра», «Шехерезада», «Сильфиды», «Карнавал» и «Видение розы». Пресса и публика все как один были у ног артистов. Сцену заваливали цветами, а аплодисменты гремели как буря, несмотря на то что на всех представлениях появлялись императорский двор, где соблюдался испанский этикет, и даже престарелый император, нарушивший одиннадцатилетний траур по жене. Эрцгерцог Райнер, восьмидесятилетний старейшина дома Габсбургов, не пропустил ни одного спектакля.

Его привозили в ложу в кресле на колесах, и он следил за каждым шагом и каждым жестом, как опытный балетоман, которым он и был. Во время интермедии можно было посмотреть на императорскую ложу и увидеть, как молодой король Альфонсо, гостивший у своих кузенов, пытается повторить антраша и пируэты, которые только что видел. «Видение розы», с его декорацией в стиле старой Вены, имело такой успех, что зрители аплодировали до тех пор, пока Нижинский и Карсавина не повторили весь балет полностью.

Дягилев имел в Вене много друзей, и среди них был Э. Закс, высококультурный старый господин, который периодически ездил в Россию и проводил много времени в различных европейских столицах. Это был очаровательный прожигатель жизни, и он жил в Зейлерн-Штате — месте, от которого веяло изысканным ароматом искусств и светской жизни. Один из настоящих представителей «старой школы», он был идеальным хозяином дома и очаровательным светским рассказчиком, которого всегда окружали интеллектуалы высшего уровня, а также был знаменит своей коллекцией предметов, имеющих отношение к старой Вене, владел чудесными оттисками и гравюрами. Кроме того, он имел очень интересную библиотеку танцовщика, в которой среди его сокровищ были воспоминания Камарго, Вестриса и Эльслер. Там были туфли одного, испанский гребень другой, рукописи Новерра. Нижинский любил проводить конец дня в этом спокойном дворце, среди этих воспоминаний, которые так много значили для него.

Барон Дмитрий Гинцбург без труда вошел в местное светское общество, поскольку часть его семьи жила в Вене и занимала высокое положение в банковских кругах. Сергей Павлович заявил, что Гинцбург начал превращаться в настоящего министра развлечений Русского балета; таким Гинцбург и был — приятный, веселый, с чувством юмора. Его чествовали как примадонну, и он старался вполне насладиться этим. Он старался как мог выводить в свет вместе с собой Дягилева и Нижинского, но не очень часто добивался успеха. Он великолепно представлял Русский балет в высшем обществе и ненадолго заглядывал к Дягилеву и его свите, чтобы подписать чеки, которые поддерживали жизнь их предприятия, но едва бросал взгляд на их лица.

Дягилеву была гарантирована плата восемь тысяч золотых франков за вечер выступлений даже в самом маленьком городке, но он никогда не зарабатывал меньше пятнадцати или двадцати тысяч. Годовой доход Русского балета составлял около двух миллионов золотых франков, поскольку места в театре неизменно бывали полностью распроданы уже за много недель до приезда артистов и по цене в три раза выше обычной. Несмотря на это, если Сергей Павлович зарабатывал два миллиона, то всегда тратил три, и Гинцбург, не задавая никаких вопросов, оплачивал разницу. Ему нравилось так делать. В конце концов, это была привилегия — переиграть Дойча де ла Мерта, Ага Хана и сэра Бэзила Захарова, которые тоже помогали Дягилеву. Сергей Павлович часто поддразнивал Гинцбурга словами: «Дмитрий, ты словно стареющая кокотка, всегда в движении, всегда выглядишь бодро, а мы, Русский балет, — твой любовник для души».

Нижинский любил Гинцбурга. Залетая к артистам на минутку, как вихрь, он всегда был веселым и забавным. У него всегда был какой-нибудь рассказ, способный развлечь слушателей, и он всегда знал самые последние новости обо всем, что было достойно упоминания в мире искусства и в политике, и был надежным репортером для артистов. Гинцбург был настоящим другом для Нижинского, перед которым испытывал глубокое восхищение, и часто желал иметь возможность водить его с собой без постоянного сопровождения в лице Сергея Павловича.

Но он был светский человек и принимал действительность такой, как она есть.

Нижинский по многу часов проводил в Альбертине и был в восхщении от рисунков Леонардо и Гольбейна. Он побывал в Лихтенштейне, в академии и в Музее истории искусств и был очень признателен судьбе за то, что благодаря оркестру нужно было проводить меньше репетиций и он мог потратить на себя больше времени, чем обычно. Они жили в старой гостинице «Бристоль» и время от времени приходили в реестран «У Захера», ко двору фрау Захер, это была знаменитая венская пожилая дама, друг императоров, покровительница молодых аристократов и артистов, мудрая сваха и ангел-миротворец в политических интригах и любовных делах.

Фрау Анна Захер была выдающейся личностью, и ее слава достигла даже Санкт-Петербурга, где ее знали как одну из достопримечательностей Вены. Она, конечно, была на спектакле и пригласила Нижинского и Дягилева в свой знаменитый во всем мире ресторан. «Да это чудо — просто мальчик! — сказала она со своим очаровательным венским акцентом. — Да, у нас тоже раньше была Эльслер, это да; наш Иоганн, он когда-то играл у нее под ногами; мы любим танцевать, но такого, как у вас, еще никогда не видали».

Карсавина должна была вернуться в Санкт-Петербург, и в Будапешт с балетом поехала Кшесинская. Прибытие балета в этот город было намечено на первые дни марта. Нижинский сразу по приезде в венгерскую столицу очень сильно простудился, должен был лежать в постели и из-за очень высокой температуры не смог выступить в двух первых спектаклях. В гостинице «Хунгария», в своем номере с окнами, выходящими на Дунай, он отдыхал и думал о том, что скоро его «Фавн» будет показан на сцене. Он надеялся, что люди поймут этот балет. Это был новый путь в хореографии. «Фавн» очень сильно опередил свое время, но не мог не найти отклика в душах зрителей. Нижинский начал уставать от вечного успеха и от людей, которые впивались в него изумленными взглядами, чтобы увидеть вундеркинда, а он был что-то гораздо большее, чем чудо-мальчик.

Он чувствовал и мыслил глубоко. Он хотел показать, что жизнь больше, чем то минутное удовлетворение, которое приносит погоня за красотой. Его прыжки, легкость движений и изящество… Как люди не могут увидеть, как они не могут понять, что у него есть для них послание, более глубокое по смыслу, чем то удовольствие, которое он вносит в их жизнь? Танец, как бы прекрасен он ни был, искусство преходящее: он умирает вместе со своим исполнителем. Что Вестрис или Тальони оставили после себя, кроме воспоминаний? Артист, который просто танцует, живет только так. Он же хотел показать людям значение жизни, способ, которым можно достичь долговременного счастья. Успех и богатство тоже проходят. Настоящее прочное благо, которого не касается никакая порча, — это помощь другим и бескорыстная любовь к ним. Он танцевал ради этих идей и делал это так, чтобы наилучшим образом выразить их. В этом и была тайна его чудесного мастерства.

Сергей Павлович возвращался в «Хунгарию» поздно — после спектакля — и ел за столом, стоявшим возле кровати Нижинского. Они слышали чудесную музыку цыганского оркестра, который постоянно играл внизу в ресторане, и она вызывала у Вацлава Фомича смутные воспоминания о детстве, о поездках по Кавказу и возле текущей вдаль Волги.

Кшесинская часто бывала вместе с ними и ухаживала за Вацлавом. Ее золотой самовар со всеми принадлежностями был перенесен к его постели, и она готовила чай по-русски. «Иностранцы не знают, как его заваривать», — заявляла она. Публика Вены и Будапешта принимала ее как королеву: слава о ее таланте, красоте и близости к русскому двору летела впереди нее. Кшесинская окружала Вацлава заботой со свойственными ей изяществом и женственностью, и он, о котором всегда внимательно заботился Дягилев, каким-то образом чувствовал невыразимое утешение от ее присутствия рядом. Сергея Павловича очень забавляло это внимание Кшесинской, но он знал, что оно — всего лишь проявление дружбы. Ей было очень приятно, что Вацлав имеет успех за границей, и она просто хотела показать свою верность ему как другу. Притом она действительно желала приобрести сколько-нибудь влияния на Вацлава, чтобы, если возможно, уравновесить влияние Дягилева, и очень старалась добиться, чтобы Нижинский вернулся в Мариинский театр хотя бы на несколько месяцев в году. Она была мудрой и дипломатичной, и Вацлав счастливо проводил дневные часы в легких разговорах с ней, как любой двадцатилетний мальчик. Кшесинская ездила в сопровождении собственной свиты и жила по-королевски. Дягилев часто поддразнивал ее и однажды за обедом заметил: «О, Матильдочка! Да, вы великолепны. Вы заслуживаете весь свой успех и даже двух великих князей, которые лежат у ваших ног». — «Но, Сергей Павлович, у меня же две ноги», — быстро ответила она.

Труппа была в восторге от дней, проведенных в Будапеште. Весь город был без ума от русских артистов, печать не могла найти слов для похвалы. Их встречали цветами, подарками и радостными криками. Студенты местного университета выпрягали лошадей и сами довозили артистов домой. Нижинский сбегал с торжественных встреч, но был рад, что труппа так популярна. На репетициях русские гости без устали рассыпались в восторгах по поводу венгерского гостеприимства, красоты венгерских женщин, чудесной цыганской музыки и тысяч кафе, где жители города, казалось, проводили всю свою жизнь в спорах о политике. Больм неутомимо расхваливал местные манеры, званые вечера и общество, а Гинцбург, разумеется, был нарасхват; дошло до того, что он поклялся Дягилеву, что не выдержит дальше, если не отдохнет после Вены и Будапешта. К счастью, было похоже, что в Монте-Карло они смогут немного расслабиться и отдохнуть. Но этот отдых был не для Дягилева: он знал, что туда на репетиции новых балетов приедет Фокин, которому нужно будет сказать о «Фавне», и не для Нижинского: он должен был в Монте-Карло поставить «Фавна» на сцене. Даже Василий иногда куда-то исчезал, а возвращаясь, вполголоса говорил Дягилеву, что венгерки по заслугам называются так же, как кокотки: никто не может соперничать в любовных ласках с венгерскими женщинами.

Через несколько дней после приезда труппы в Монте-Карло туда приехала Элеонора Береда-Нижинская. Она была очень взволнована тем, что впервые выехала из России, и чудесной роскошью, которой была обставлена ее поездка от самого Санкт-Петербурга. В пути ее сопровождал один из секретарей Дягилева. Вацлав и Броня ждали ее на маленьком вокзале возле казино и отвезли в гостиницу, где она должна была жить вместе с ними. Когда семья снова соединилась, Элеонора была так счастлива, что могла только плакать без остановки. Дягилев и Вацлав возили ее на прогулки, показали ей Монте-Карло и Гранде-Корнике. Начались спектакли, и она каждый вечер неизменно присутствовала на них. Все старались помочь ей и показать ей окрестности, но она предпочитала иметь сопровождающим Дробецкого: он был поляк, и поэтому они очень хорошо понимали друг друга. Вацлав устроил все, что только мог, для того, чтобы его мать была счастлива в эти дни. Элеонора раньше не знала, с каким триумфом выступает эта труппа и в какой роскоши живут эти артисты. Но она чувствовала глубокое почтение к Мариинскому театру и, радуясь успеху Русского балета за границей, при этом жалела, что Ваца ушел из Мариинского, и не верила, чтобы что-то хорошее могло получиться из этой бродячей цыганской жизни — такой же, как ее собственная в первое время после свадьбы с Томашем Нижинским. Она была уверена, что все было бы иначе, если бы только он имел постоянное место в Императорском театре.

Дягилев и его кружок относились к ней с величайшим уважением и вниманием, но по-настоящему легко она чувствовала себя, лишь когда каталась в автомобиле только со своими Вацей и Броней. Эти поездки нравились ей гораздо больше, чем все торжественные обеды в «Отель де Пари».

Но вскоре Монте-Карло увлек даже Элеонору. В конце концов, она была еще достаточно молодой женщиной; и однажды она заявила Вацлаву Фомичу, что решила пройтись по магазинам. Тогда они поехали в Ниццу, а оттуда вместе с Элеонорой приехало множество коробок с платьями и шляпами, словно она была молодой невестой. Каждый день она появлялась в новом платье из шелка или тафты и в шляпах, увенчанных неуклюжими пучками страусовых перьев. Вацлав не осмеливался ничего сказать ей по поводу выбора новой одежды из страха испортить ей удовольствие.

Элеонора увидела новые спектакли Русского балета, и они сразу же покорили ее. «Видение» стало ее любимым балетом, и, хотя она явно была сторонницей старой классической школы, в делах искусства у нее были ясный взгляд и быстрое восприятие, и она чувствовала, что началась новая эпоха, что новое останется надолго и обладает собственной внутренней правотой. Она была в восторге от возможности быть рядом со своим старым другом Энрико Чекетти, с которым была знакома, по сути дела, всегда, потому что он одно время был балетмейстером в Варшаве. Они сидели под пальмами на террасе почти как влюбленные, а в дневные часы их можно было найти в «Кафе де Пари», где они потягивали из бокалов апельсиновый сок. Там Элеонора ласково старалась убедить маэстро в том, что новые балеты интересны, и в великих достоинствах «Петрушки». Но маэстро защищал старый стиль. В результате они вели бесконечные споры на эту тему, однако маэстро неутомимо защищал свою крепость и не отступал ни на дюйм от своей любимой традиции.

Начались репетиции «Фавна», рассчитанные так, чтобы он был готов к тому времени, когда ожидали Фокина, и, кроме того, чтобы дать Фокину больше времени для репетиций трех его собственных балетов — «Синего Бога», «Дафниса» и «Тамары». Для «Фавна» были отобраны семь танцовщиц, и при выборе заметную роль сыграл их рост: он должен был быть примерно одинаковым, поскольку балет был сочинен так, что исполнители всегда находились все в одной плоскости, как на барельефах. Роль главной нимфы получила Нелидова. Она была самой высокой из всех и поэтому стала центром фриза. Броня должна была стать той нимфой, которая сталкивается с Фавном и убегает в панике. Эту маленькую, но очень трудную роль она исполнила с более чем выдающимся мастерством.

Уже на первой репетиции Нижинский объяснил артистам, что они должны постараться забыть технику пяти позиций и перейти на самые естественные движения. Они показал им первые шаги, почти как детям. В «Фавне» нет танца в старом смысле этого слова, а есть ряд следующих одно за другим движений. Все исполняется в профиль, то есть и ноги, и голова повернуты в профиль, а у ладоней видны либо внутренние, либо плоские тыльные стороны. Туловище исполнитель держит подобным же образом, бедра развернуты в сторону зрителя, как можно видеть у архаических греческих или египетских скульптур. Было похоже, что эта поза представляла большую трудность для артисток. Они просто не могли двигаться. В итоге после двух репетиций, из которых каждая продолжалась половину дня, Нижинский обнаружил, что сначала он должен научить их ходить и таким образом медленно создать свою новую технику. Это заняло у них почти три месяца. «Фавна» репетировали сто двадцать раз, и из этих репетиций самое меньшее девяносто ушли на обучение исполнительниц новому способу танца. Танцовщицы в этом балете движутся все время вперед или назад, в профиль к зрителю, на пятках, при слегка, почти незаметно, согнутых коленях. Вначале это было почти непреодолимым препятствием: танцовщицы все время сбивались либо на одну из классических позиций, либо на обычную ходьбу. В это время Нижинский понял, что очень мало женщин по-настоящему знают, как надо ходить, что наша цивилизация создала искусственную походку, на формирование которой отчасти повлиял «Великий век» Людовика XIV. Женщины имеют склонность сначала ставить на землю носок ноги, чтобы создать впечатление изящества и легкости, вместо того чтобы сначала ставить пятку, что дает телу прочность и естественный ритм. Ходить нужно, именно наступая сначала на пятку, и он научил этому своих артисток. Этот эксперимент Нижинского показал на деле, что так называемый «современный», или «естественный», метод танца требует такой же долгой, если не более долгой тренировки, как и классическая школа.

Нижинский проводил весь день в репетициях со своими семью танцовщицами. Спектакли в Монте-Карло начались как обычно, и он прямо из репетиционного класса шел в уборную готовиться к вечерним балетам, а с вечернего спектакля сразу в постель. К счастью, артистам не нужно было выступать каждый день. Элеонора должна была вернуться в Санкт-Петербург, и Вацлав надеялся, что после лондонского сезона сможет возвратиться в Россию и провести лето с ней, потому что он тосковал по родине.

Теперь Бакст и Дягилев наконец были допущены на репетиции «Фавна». Сергей Павлович сразу же пришел в восторг: наконец искусство хореографии достигло новой формы. И он и Бакст тут же поняли ее огромное значение. Запертая дверь, наконец, отворилась, и за ней открылась новая даль — возможность рождения новой школы, резко отличающейся от классической.

По сути дела, это был танец XX века, из которого могла развиться поистине современная форма хореографии.

Для остальных членов труппы время, проведенное в Монте-Карло, было приятным. Спектакли не следовали один за другим так часто, как в больших городах, так что днем, когда артисты были свободны, они могли уходить из дома развлекаться и наслаждались ярким солнцем и весельем Ривьеры. Одним из многих людей, которые очень помогали Русскому балету, был Ага Хан. Он никогда не забывал прислать прекрасные цветы и подарки как звездам труппы, так и другим танцовщикам и танцовщицам — артистам кордебалета. Однажды он прислал Карсавиной ожерелье из жемчужин. Она пришла в ярость от подарка, который посчитала любовным предложением, и примчалась к Дягилеву. «Тут вовсе не это, Тамарочка, — сказал он. — Примите жемчуга так же, как букет от кого-нибудь другого. Это только комплимент вашему искусству».

В дневные часы Ага Хан обычно сидел «У Румпельмайера» перед целой горой тостов, удобно положив ноги на стол, и беседовал с артистами Русского балета; эти беседы продолжались за ужином в «Кафе де Пари».

Нижинскому Ага Хан нравился, а еще его очень забавляла свита Ага Хана и то, что у того возле двери постоянно, днем и ночью, сидели на полу, скрестив ноги, два прислужника. Ага Хан пригласил Дягилева, Нижинского и Карсавину приехать в Индию, но как они могли это сделать, при всем желании Нижинского поехать? У них никогда не было свободного времени между сезонами.

Наконец их выступления в Монте-Карло закончились, и приближалось время ехать дальше — в Париж, где предполагалось репетировать с Фокиным «Синего Бога», «Тамару» и «Дафниса и Хлою». В этих балетах были две роли для Нижинского. Он сказал Сергею Павловичу, что репетиции «Фавна» продвинулись уже далеко, но, несмотря на это, он должен будет продолжать их до самого дня премьеры.

Этот сезон должен был проходить в Шатле. Нижинский и Дягилев остановились, как обычно, в отеле «Крийон». Фокин был уже в Париже и сразу же начал репетировать. Дягилев вызвал его в отель и в разговоре мимоходом упомянул о том, что Нижинский собирается представить публике свою новую хореографическую поэму и работа над ней уже почти закончена. Было похоже, что Фокин принял эту новость достаточно спокойно.

Три балета Фокина, в том числе «Тамара», были задуманы с большим размахом, и в них была занята вся труппа. Были отрепетированы сначала «Синий Бог», а затем «Тамара», в которой главные роли исполняли Адольф Больм и Карсавина. Очень русская музыка Бородина хорошо известна, а зловещая хореография и необычные высокие декорации хорошо подходили к ней, и в них были все те жестокость и местный колорит, которые были нужны для двора средневековой кавказской царицы. Сезон начался в середине мая, и его первой новинкой стал «Синий Бог». Его приняли прохладно, если не брать в расчет личный успех исполнителей. В программе были также «Видение», «Жар-птица», «Петрушка» и «Князь Игорь». «Тамара» была принята лучше, но Фокин каким-то образом почувствовал, что муза, всегда ему верная, теперь его покинула. Он стал жаловаться на нехватку времени для репетиций — репетиции «Дафниса и Хлои» все еще продолжались — и попросил у Дягилева разрешение репетировать больше. Но Дягилев ответил отказом, заявив, что труппа уже переутомилась и артисты не смогут вынести дополнительных репетиций. За три дня до премьеры Сергей Павлович предложил совсем отказаться от «Дафниса». Фокин умолял дать ему эти три дня, хотя знал, что совершенно необходимы еще шесть или восемь репетиций. Хореография была чрезвычайно сложной, и «Дафниса» пришлось репетировать даже в день его первого представления. Фокин беспокоился и волновался. Он чувствовал, что его положение как балетмейстера становится менее прочным. К тому времени он услышал больше о «Фавне». Ходили слухи, что готовится что-то в корне новое. Нижинский, как всегда, послушно выполнял все, что требовал от него Фокин, и великолепно исполнил роль греческого юноши в «Дафнисе и Хлое». Но, несмотря на это, сам балет не имел постоянного успеха в репертуаре. С точки зрения хореографии ни один из трех новых балетов не достиг уровня «Карнавала» или «Видения».

Дягилев видел, что Фокин находится не в лучшем настроении, и также понимал, что часть фокинского раздражения направлена против Нижинского. Сергей Павлович, великий дипломат, легко мог бы попытаться объяснить, что происходит, и создать атмосферу дружелюбия. Но у него было в характере много странностей. Он никогда не хотел, чтобы его сотрудники чувствовали себя спокойно. Напротив, если между ними возникало какое-то недоброе чувство, Дягилев пытался его усилить. Он хотел слепого подчинения и верности себе, и никому другому, а если бы все остальные ненавидели друг друга, эта ненависть великолепно бы вписалась в его схему. Если бы основные творцы в Русском балете однажды стали друзьями, они могли бы посчитать, что Сергей Павлович им больше не нужен. Фокин приобрел слишком много власти. Дягилеву это никогда не нравилось, и в течение всей своей карьеры в артистическом мире он сразу старался сбросить вниз артиста, который поднимался слишком высоко. Править артистами должен был только один человек — Сергей Павлович Дягилев. Да, разумеется, ему было интересно продвигать нового балетмейстера и содействовать рождению новой школы хореографии, но за этим все время крылась и другая причина, побуждавшая его действовать. Он создал Бакста и ради него бросил Рериха и Бенуа. Он возвысил Стравинского и стравливал его с Прокофьевым. Он сделал известным Масина и заменил его на Долина, Лифаря и других. И Бакста он так же бросил ради Ларионова.

Дягилев не удерживал своих артистов при себе, а давал возможности им всем. Открыв артиста и вырастив его, он выбрасывал его, как изношенную перчатку. За те двадцать лет, что Дягилев царствовал над труппой, в ней раз за разом какой-нибудь один танцовщик, один балетмейстер, один композитор, один художник занимал место на вершине, а потом уходил. Ни разу причиной ухода не было то, что кто-то из них пережил свой талант или что его искусство устарело — причины, которыми Сергей Павлович всегда объяснял публике, почему кто-то впал у него в немилость. Стравинский, Бенуа и Фокин остаются великими мастерами. Каждый из тех артистов, которые в прошлом сотрудничали с Сергеем Павловичем или были им открыты, мог бы продолжать работать для славы и развития Русского балета. Но, к несчастью, великий созидатель Дягилев был и сильнейшим разрушителем. Успех Русского балета все возрастал, и с тех пор, как артисты балета ушли из Мариинского театра, Сергей Павлович начал терять голову. У него началась мания величия. Он любил называть свою труппу Русский балет Дягилева. Вначале он играл этой мыслью, а потом сам начал верить, что он — создатель Русского балета. Он забыл, что его танцовщицы и танцовщики были артистами Мариинского театра и выпускниками Императорской школы. Он забыл, что его гвардия театральных художников, его композиторы, его хореографы были порождениями России и ее искусства и имели за плечами многовековую традицию. Дягилев, гениальный открыватель и организатор, думал, будто он, как Бог, создал каждого артиста своей труппы по своему образу и подобию. В то время мало кто из артистов чувствовал это. Нижинский начал это замечать, и Бенуа, который очень хорошо знал Сергея Павловича, тоже должен был заметить. Позже каждому пришлось открыть для себя эту черту характера Сергея Павловича, и она во многих отношениях стала причиной крушения Русского балета в последующие годы, когда он действительно стал Русским балетом Сергея Дягилева.

Фокин думал, что Нижинский специально сделал так, чтобы на репетиции «Дафниса» не хватило времени. В этом же смысле он истолковывал все случаи, когда что-нибудь шло не так. Нижинский видел, что Фокин раздражен против него, и в глубине души был этим огорчен. Он не сделал ничего такого, что могло бы не понравиться Фокину. Наоборот, он считал, что Фокин, его балетмейстер, должен бы приветствовать и ободрять его, как более молодого артиста, на пути развития. Они ведь работали ради одного и того же идеала — искусства танца.

Воздух театра был словно насыщен электричеством. Недоразумение между Фокиным и Нижинским и ожидания, связанные с «Фавном», держали в натянутом состоянии нервы всех артистов. Завершающие репетиции прошли с полным составом оркестра. Музыканты онемели от изумления и единогласно заявили, что «Фавн» — самая выдающаяся работа, которую они когда-либо видели.

Глава 10

«Послеполуденный отдых фавна»

Бакст повесил свои декорации, но Нижинский, который до этого видел только макеты, остался недоволен. Между ними произошло несколько достаточно резких споров. Нижинский сказал: «Мало того что музыка не такая, как движение. Теперь и декорации не гармонируют». Но сам Бакст был очарован этими декорациями, и Дягилев тоже считал их очень хорошими.

Наконец наступил день первого представления — 20 мая 1912 года. Нижинский нервничал — возможно, первый раз в жизни. Поймут ли зрители? Признают ли, что его идеи верны? Этот день был одним из самых важных дней в его жизни.

Бакст дал танцовщицам указания по поводу грима. У них были очень светло-розовые веки, как у голубей. В первый раз он сам гримировал их. Танцовщицы выступали без трико, и на них ничего не было под туниками кремового цвета из плиссированного газа, которые Бакст сам расписал греческими узорами — часть голубым цветом, часть яблочно-зеленым. Все танцовщицы выступали босиком, их подошвы и ногти пальцев на ногах тоже были окрашены в розовый цвет. На всех были плотно прилегающие парики из шнуров, окрашенных в золотой цвет и завитых в классические локоны, которые спускались на грудь. Девушки действительно выглядели как греческие статуи на фризе. Бакст приложил огромные усилия, чтобы сделать их такими, и впечатление было сильнейшее и изысканное.

Нижинский в роли Фавна был одет в облегающее трико, которое доходило ему до шеи и охватывало руки. Эту одежду Бакст расписал большими пятнами цвета кофе, которые продолжались на коже открытых рук и ладоней и были расположены так, чтобы трико казалось кожей самого Фавна и чтобы не было видно разницы между телом и костюмом. Вокруг бедер была обвита гирлянда из маленьких вечнозеленых растений, которая сзади заканчивалась подобием маленького хвоста.

На голове у него был такой же, как у нимф, плотно прилегающий к голове парик из золотистых шнуров и еще пара маленьких плоских изогнутых рогов. Он был настоящим фавном-подростком, юным полузверем-получеловеком. В этом костюме, как и в танце Нижинского, нельзя было определить, где кончается человек и начинается животное.

Грим коренным образом изменил форму его лица. Он подчеркнул продолговатость своих глаз, и она, став заметнее, придала лицу сонный вид. Свои губы, от природы тонкие, он сделал более полными. Этот тяжеловесный рот тоже выражал бесконечную томность и животную сторону натуры Фавна. Лицо Нижинского с высокими скулами прекрасно поддалось превращению в лицо Фавна. Свои уши он удлинил с помощью воска телесного цвета и сделал их остроконечными, как у лошади. Он никого не изображал, он просто выглядел как умное животное, которое почти может быть человеком.

Даже Дягилеву и Баксту передалось напряжение этого вечера. Сергей Павлович метался между зрительным залом и сценой, где Бакст командовал электриками, находя в последнюю минуту возможность улучшить то одно, то другое. За кулисами было тесно: там собралась вся труппа — Карсавина, Кяшт, Лопокова, Больм — все.

Примерно такое же возбуждение было в зрительном зале. Там собрались парижане — весь Париж. Они услышали о новом балете — новом балете, сочиненном Нижинским. В программе было сказано: «Послеполуденный отдых фавна», музыка Дебюсси, по изящной эклоге их земляка Малларме[24].

Как этот русский юноша покажет Грецию, изображенную двумя выдающимися французскими артистами? Как он ее себе представляет? Да, они ждали чего-то совершенно не похожего на балеты Фокина, но никто не предполагал, что им покажут новую форму искусства.

Все двадцать минут, пока исполнялась хореографическая поэма, зрители сидели неподвижно. Они были так ошеломлены, так изумлены, что не подавали вообще никаких признаков жизни. Но как только занавес опустился, раздался совершенно невероятный рев. Одобрение и недовольство вырвались наружу как буря, и шум при этом получился невероятный. Никто не мог расслышать даже голос своего соседа. Бурные аплодисменты и крики слились воедино, и это был один из самых волнующих приемов произведения публикой в истории театра. Роден, сидевший в ложе близко от сцены, встал и кричал: «Браво! Браво!» Другие свистели. Поочередно звучали крики: «Здорово!», «Смешно!», «Неслыханно!», «Великолепно!», но все сильнее и сильнее гремели аплодисменты. Борьба в зрительном зале продолжалась. Люди громко обсуждали свои впечатления и спорили. Было хорошо видно, что интеллектуалы Парижа разделились на два лагеря — сторонников и противников «Фавна». Но одобряющая часть публики победила. Занавес поднялся, и «Послеполуденный отдых фавна» был исполнен во второй раз. После этого аплодисменты стали совершенно неистовыми.

Сергей Павлович прибежал в уборную Нижинского, где уже собрались Бакст и остальные. «Это успех». — «Нет, они не поняли». — «Наоборот — да: они поняли, что произошло что-то колоссальное». И каждый сообщал свои впечатления от реакции зрителей. Друзья Дягилева и Нижинского, балетоманы, ворвались туда. Василий не смог удержать свою баррикаду: они окружили Нижинского и стали хвалить его, а те, кто считал, что «Фавн» не получил у публики того приема, которого достоин, стали утешать. Это был неописуемый хаос. Никто не знал с уверенностью, что именно произошло и кто победил, был это успех или нет. Точно так же после решающего сражения, когда бой был трудным и упорным, сначала неясно, кто одержал победу.

Подошел Роден и со слезами на глазах обнял Нижинского. «Исполнились мои мечты. Вы осуществили их. Спасибо». Теперь Нижинский почувствовал, что его, несомненно, поняли — по крайней мере, те, чье понимание было по-настоящему важно.

На следующее утро Сергей Павлович, как обычно после творческой работы, читал отзывы критиков. Он сразу увидел, что «Фавн» был замечен почти всей прессой, но началось целое сражение из-за его новой эстетики.

Вся пресса единодушно признавала, что в хореографии произошла революция. А затем журналисты обсуждали новую форму искусства, которая так неожиданно предстала перед ними.

В «Фигаро», а это одна из главных газет Франции, не было никакой критической оценки. Вместо нее редактор газеты, г-н Гастон Кальметт, широко известный и как политик, и как владелец «Фигаро», напал на «Фавна» в своей редакционной статье на первой странице номера от 30 мая 1912 года.

«НЕВЕРНЫЙ ШАГ

Наши читатели не найдут на привычном месте под заголовком „Театр“ критическую статью моего достойного сотрудника Робера Брюсселя о первом представлении хореографической сцены „Послеполуденный отдых фавна“, сочиненной Нижинским, поставленной и исполненной также этим изумительным артистом. Я исключил этот обзор из номера.

Мне нет необходимости давать оценку музыке Дебюсси, к тому же она сама по себе не является новостью сезона, поскольку ей уже около десяти лет; и я слишком мало понимаю в тонкостях музыкальной транскрипции, чтобы иметь возможность спорить с выдающимися критиками или более молодыми любителями, которые употребляют слово „шедевр“ и пишут о том, как танцовщик истолковал стихотворение Малларме в „прелюдии, интерлюдии и финальном парафразе“.

Но я убежден, что никто из читателей „Фигаро“, побывавших вчера в Шатле, не возразит, если я выскажусь против в высшей степени неприличного зрелища, которое нам осмелились преподнести как произведение глубокое по смыслу, полное художественных красот, гармонии и лиризма.

Те, кто говорит об искусстве и поэзии применительно к этому спектаклю, смеются над нами. Это не изящная эклога и не глубокое по смыслу сочинение. Мы видели Фавна несдержанного, с гнусными движениями, полными животной чувственности, и грубо бесстыдными жестами — и больше ничего. Эта чересчур выразительная пантомима, которую разыграло неприглядное животное, отвратительное спереди и еще более отвратительное в профиль, была по заслугам освистана публикой.

Такое животное начало истинные ценители среди зрителей не примут никогда.

Через четверть часа после этого г-н Нижинский, не привыкший к такому приему и плохо подготовленный для такой роли, взял реванш, изящно исполнив „Видение розы“, красивейшее создание Водуайе».

Сергей Павлович, прочитав «Фигаро», в первый момент был поражен. Такой невероятный поступок, такой неслыханный налет — именно Кальметт взялся защищать нравственность парижан! В Дягилеве пробудился весь его боевой дух. Какое бы видное положение в обществе ни занимал Кальметт, он все же совершенно не был авторитетом в вопросах искусства, но его мнение много значило для широкой публики, и Дягилев сначала подумал, а затем решил бросить ему вызов. Друзья Дягилева и балетоманы, а также поклонники Русского балета сразу же явились в «Крийон». Они все вместе обсудили вопрос о том, что следует сделать к тому времени, как Нижинский, который в это время предавался вполне заслуженному отдыху, проснется от долгого сна и придет в комнаты Сергея Павловича.

Вопрос был рассмотрен со всех сторон. Люди, решившие поддержать их, и газетчики звонили по телефону или приходили в отель и пытались поговорить с Дягилевым или увидеться с Нижинским. Пришли сотрудники российского посольства и объяснили, в чем дело: они были убеждены, что Кальметт, нападая на «Фавна», просто использовал его как предлог, а на самом деле желал нанести удар по политике французского министерства иностранных дел, по Пуанкаре и по российскому послу Извольскому из-за их старания укрепить союз и дружбу между Россией и Францией. «Фигаро» и та группа политиков, которую представляла эта газета, придерживались в политике другого курса, и нападением на Русский балет, который был самым лучшим агитатором за Россию во Франции, они наносили удар по ее сближению с Россией.

Стало известно, что от префекта полиции Парижа потребовали, чтобы он запретил следующее представление «Фавна», объявив его непристойным зрелищем. Эта новость пронеслась по Парижу как ураган и вызвала во всем городе сильнейшее волнение. В салонах и клубах, в редакциях газет и в коридорах палаты депутатов каждый человек без исключения был готов вцепиться в горло любому, кто скажет хоть одно слово либо за, либо против «Фавна». Так же как зрители накануне вечером, теперь весь Париж разделился на два лагеря. Конечно, антифавнисты были очень сильны тем, что на их стороне были Кальметт и его партия.

В этой невероятной суматохе и тревоге один повторял то, что слышал от другого, и широко разрастались слухи. Вышел номер «Галуа» со статьей, где было сказано, что артисты должны извиниться перед публикой. Казалось, что антифавнисты побеждают. Что следовало делать в этом случае, когда чисто художественный вопрос так сильно взбудоражил все общество?

Дягилев не дал никаких указаний относительно того, как должны держать себя русские артисты. К вечеру по-прежнему была полная неясность; удалось лишь узнать, что Кальметт добился от полиции запрета на новые представления «Фавна». Немедленно спросили о причине этого, и Дягилеву сообщили, что полиция против последнего жеста, который Нижинский делает, когда его Фавн лежит на покрывале. Сергей Павлович и остальные решили схитрить. Они попросили Нижинского изменить это последнее движение, но он отказался и сказал, что не видит в своем замысле никакого оскорбления для общественной нравственности. Тем не менее в двух или трех следующих представлениях концовку балета немного изменили, но заметной разницы между старым и новым концом не было.

Следующее утро очень удивило и всех русских артистов, и парижскую публику. На первой, редакционной странице газеты «Матэн», такой же влиятельной, как «Фигаро», появилась статья — ответ Кальметту, и под ней стояла подпись не кого-нибудь, а самого Огюста Родена. Он писал:

«Похоже, что в последние двадцать лет искусство танца поставило себе задачу научить нас любить красоту тела, движения и жеста. Вначале к нам явилась с другого берега Атлантики знаменитая Лои Фуллер, которую по праву называют человеком, омолодившим танец. Затем прибыла Изадора Дункан, которая учит старому искусству в новой форме, а сегодня мы видим Нижинского, который обладает одновременно талантом и профессиональной выучкой. Интеллектуальное содержание его искусства так богато и разнообразно, что он почти гениален.

В танце так же, как в скульптуре и живописи, полету и движению вперед мешают обычная лень и неспособность омолодиться. Лои Фуллер, Изадора Дункан и Нижинский вызывают у нас восхищение потому, что они в очередной раз вернули свободу инстинкту и заново открыли в традиции ее душу и основу — уважение и любовь к природе. Вот почему они способны выразить все чувства человеческой души.

Последний из них, Нижинский, имеет перед остальными явное преимущество — физическое совершенство, гармоничность пропорций тела и необыкновенную способность изгибать это тело так, что оно выражает самые разнообразные чувства.

В „Петрушке“ он печальный мим, в „Видении розы“ последним прыжком улетает в бесконечность, но ни в одной роли Нижинский не был таким чудесным и восхитительным, как в „Послеполуденном отдыхе фавна“. Ни прыжков, ни подскоков — только позы и жесты полусознательного животного. Он вытягивается, изгибается, наклоняется, скрючивается, выпрямляется, идет вперед и отступает назад; его движения то медленные, то резкие, нервные, угловатые; его глаза подглядывают, руки тянутся вперед, ладони то раскрываются, то сжимаются, голова отворачивается от зрителей и обращается назад. Его мимика и пластика полностью гармонируют одна с другой; все его тело выражает то, что подсказывает его ум. Он прекрасен красотой античных фресок и статуй; он — идеальная модель, о которой с тоской мечтает любой художник.

В момент, когда поднимается занавес и Нижинский лежит на скале, вытянувшись во весь рост, прижимая к губам флейту, его можно принять за статую. И нет ничего более трогающего душу, чем его последнее движение в конце спектакля, когда он бросается на землю и страстно целует брошенное покрывало.

Я хотел бы, чтобы каждый артист, который действительно любит свое искусство, смог увидеть это совершенное воплощение древнегреческого идеала красоты».

Можно представить себе, какие чувства вызвало у Кальметта и у критиков, осудивших «Фавна», это признание работы Нижинского, которое публично принес ему в дар величайший из современных скульпторов. Сказать еще что-нибудь против «Фавна» стало невозможно. Но Кальметт не желал быть смешным и потому напал на Родена.

«Я глубоко восхищаюсь Роденом как одним из самых прославленных и даровитых скульпторов, но должен сказать, что не могу согласиться с его мнением по вопросу морали в театре. Я лишь должен напомнить, что он, бросая вызов правилам приличия, выставляет в бывшей часовне Святого Сердца и в покинутых почтенными монахинями комнатах особняка Бирон целый ряд достойных порицания рисунков и скульптур, изображающих в более грубой форме и более подробно те бесстыдные позы из „Фавна“, которые были справедливо освистаны в Шатле. И теперь, когда я высказываю свое личное мнение, я должен признать, что отвратительные телодвижения, которые танцовщик показал на сцене вчера вечером, вызывают у меня меньше негодования, чем то зрелище, которое Роден каждое утро устраивает в старинном монастыре Святого Сердца для огромной толпы истеричных поклонниц и самодовольных снобов. Невозможно представить себе, что государство приобрело особняк Бирон за 5 000 000 франков только для того, чтобы позволить самому богатому из наших скульпторов жить в нем. Вот это — настоящий скандал, и правительство должно положить этому конец».

Началась борьба, охватившая весь мир. Против Кальметта поднялась целая буря протестов. Поклонники Родена пошли в бой. Г-н Пьер Мортье, редактор «Жиля Блаза», бросился защищать Родена, указал, что тема «Фавн» — это лейтмотив роденовского искусства, и заявил, что государство вместо того, чтобы изгнать Родена из особняка Бирон, как предложил Кальметт, должно бы оставить там скульптора до конца его жизни и превратить особняк в Музей Родена с условием, чтобы скульптор завещал свои работы Франции; так и сделали позже.

Была начата кампания в поддержку Родена, и в списке ее участников были имена самых видных представителей искусства, литературы и политики Франции — бывший президент Лубе, премьер-министр Пуанкаре, Леон Буржуа, Клемансо, Аристид Бриан, Барту, Аното, Анатоль Франс, Мистраль, Жюль Леметр, Моне, Бенар, Морис Баррес, Октав Мирабо, Поль Думер, Жак-Эмиль Бланш, Рафаэли, Зулоага, Катулл Мендес, Мари Казен, Жюдит Клодель и многие другие. После этого вся остальная парижская публика старалась попасть на представление «Фавна»: каждый хотел сам разобраться в вопросе, который так взбаламутил мир интеллектуалов. Но попасть на спектакль было настоящим подвигом, поскольку все билеты на Русский сезон были проданы еще много недель назад. Люди пускали в ход любое возможное влияние и политическое давление, чтобы получить место в зрительном зале Шатле.

Затем в «Фигаро» была опубликована огромная карикатура Форена, на которой был изображен Роден в своей мастерской, которую он поместил во дворе особняка Бирон. Входит натурщица, ее платье перекинуто у нее через плечо.

«Мастер, где мне положить одежду, когда я буду позировать?»

Роден: «Прямо здесь, в часовне».

Это было удачно задумано: расчет был на то, чтобы разозлить религиозных жителей пригородов. К Родену бросилась на помощь огромная толпа новых сторонников. Новую петицию подписали посол России Извольский, сенаторы Дюбо, д’Эстурнель, де Констан, Гастон Менье; господа Эдмон Арокур, Пьер де Нолак, госпожа Доде — супруга Альфонса Доде и госпожа Люси Феликс-Фор. Критик Луи Восель нанес удар по художнику Форену, заявив, что Форен не имеет уважения к себе в вопросах эстетики, раз унизился до того, что в первую очередь рисует карикатуры. Составление отчета об этих событиях было поручено правительственной комиссии, которой покровительствовали президент Французской Республики и ее премьер-министр.

Родена попросили, чтобы он защищал себя, но скульптор лишь сделал такое заявление: «У меня нет свободного времени для ответов на нападки г-на Кальметта. Я восхищаюсь работой Нижинского и считаю его чудом гармонии. Он гениальный танцовщик. Я желаю, чтобы такой благородный труд, как „Фавн“, был понят целиком и чтобы все артисты могли прийти за уроком и прикосновением к красоте на этот прекрасный спектакль».

«Фигаро», «Голуа» и «Либерте» — антифавнистские газеты — должны были замолчать. Представители полиции присутствовали на спектаклях как наблюдатели, но полиция склонилась перед мнением общества, и «Фавн» не был запрещен.

В конце концов профавнисты торжествовали полную победу. Дягилев был в восторге. Он понял, что Кальметт оказал ему такую большую услугу, какой не оказывал никто раньше: теперь о «Фавне» спорили повсюду от Парижа до Константинополя, от Лондона до Санкт-Петербурга, от Берлина до Нью-Йорка.

В последующие годы Дягилев считал удобным создавать шум вокруг своих спектаклей и для этого сам организовывал на них нападки, но ни разу это не создало той всемирной рекламы, которая случайно выпала на долю «Фавна».

Сергей Павлович не успел и отдышаться после этой суматохи, как началась другая. Было похоже, что необыкновенный успех и мощь «Фавна» заставили всех забыть о Фокине. Теперь восхваляли Нижинского — великого современного хореографа, новатора и создателя новой школы. «Дафнис и Хлоя» был последним новым балетом сезона и тоже греческим в своей основе. Но этот балет и без «Фавна» не имел бы огромного успеха. И критики в печати, и публика говорили о нем так: «Композиция слабая, хореография запутанная и не такая характерная, как мы привыкли видеть у Фокина».

Конечно, Фокин был сильно огорчен и винил Дягилева, но в первую очередь Нижинского в провале своих новинок этого сезона. Поэтому ко времени, когда «Дафнис» был показан на сцене, мысль, которая уже долго зрела в уме Фокина, превратилась в твердое решение: он собрался уйти из Русского балета. А он был тесно связан с балетом, и балет в то время было невозможно представить без Фокина. Здесь, в этой труппе, Фокин впервые получил неограниченную свободу. Здесь он нашел вдохновение и сотрудников, которые позволили раскрыться его восхитительному таланту. И здесь, среди этих людей, он вырос в одного из величайших хореографов всех времен.

Но никто не старался изменить неверное направление мыслей Фокина или успокоить его оскорбленную гордость. По сути дела, те, кто был бы должен это сделать, только усиливали в нем злобу против Нижинского. И вот, после постановки на сцене «Дафниса и Хлои», Фокин в конце концов подал Дягилеву просьбу об увольнении. Он желал порвать все связи с Русским балетом, если у балета будут другие хореографы. На такую уступку Дягилев не мог и не хотел пойти.

Фокин, который после ухода Петипа на пенсию работал при Мариинском театре, но не мог получить должность его официального балетмейстера и мог сочинять собственные работы лишь для благотворительных представлений, теперь, после потрясающего успеха за границей с Русским балетом, наконец был назначен балетмейстером Мариинского театра.

Слух о том, что Фокин собирается уходить, быстро распространился среди артистов труппы, но они не могли поверить в это. Много лет назад, во время второго парижского сезона, он уже угрожал это сделать. Но в тот раз причиной было нарушение одного из его правил. Существовали неписаные обычаи: никакая часть балета или танца не может быть исполнена на бис, и ни один артист не может выходить на аплодисменты во время представления. Однажды вечером «Вакханалия» в «Клеопатре» почему-то была исполнена на бис. Фокин был так огорчен, что немедленно ушел из театра с намерением никогда не возвращаться. Но Дягилев, который был согласен с Фокиным относительно его правил, сурово наказал постановщика, допустившего эту ошибку, и на следующий день вернул Фокина обратно.

Они надеялись, что и теперь произойдет то же самое, но Фокин собрался уходить всерьез. Когда артисты узнали об этом, они решили устроить торжественное прощание с ним. Труппа подарила ему в знак любви вазу с цветами, и было намечено, что подарок преподнесут главные артисты труппы — Нижинский и Карсавина. Но Дягилев велел Нижинскому не делать этого: Фокин, по словам Сергея Павловича, не желал его даже видеть. Поэтому Нижинский, обиженный такой несправедливой злобой, оставался в своей уборной, пока на сцене шла прощальная церемония.

Фокин был глубоко опечален его отсутствием и со слезами на глазах попрощался с остальными артистами балета. Если бы Сергей Павлович разрешил Нижинскому прийти, возможно, вместо специально созданного недоразумения произошло бы примирение, и судьба Русского балета была бы совершенно иной.

Глава 11

«Игры» и «весна священная»

Беспокойный парижский сезон 1912 года подходил к концу. Новые спектакли и громкие споры только что закончились; теперь время и ум Сергея Павловича заполнили светские обязанности и новые художественные планы. Нижинскому тоже нелегко было освободиться от них. Его просто осаждали художники и скульпторы. Его рисовали и делали с него наброски бесчисленные художники со всего мира. Раньше его черты и движения улавливали взглядом и изображали Бланш, Лепап, Серов, Детома и многие другие. Но им приходилось подстерегать для этого минуты, когда Нижинский был свободен, — жест или позу за кулисами или в репетиционном зале. Теперь Роден в числе многих других предложил сделать скульптуру с Нижинского. Было решено, что после утренних упражнений Нижинский будет ходить к Родену в его медонскую мастерскую и позировать.

Начались и походы по магазинам. Нижинский одевался с педантичной аккуратностью, но просто. Одежды у него было мало, и он никогда не имел больше двух костюмов одновременно. Большую часть дня он проводил в театре, одетый в тренировочный костюм. Эта одежда была единственной роскошью, которую он себе позволял. Рубашки для танца ему шил модный парижский и лондонский портной-рубашечник Тремлетт по специальной выкройке, из очаровательного нежного крепдешина пастельных тонов. У него были сотни пар танцевальных туфель. Во время одной из своих поездок по Парижу в автомобиле он обнаружил в маленьком магазинчике на улице Комартен какие-то странные замшевые сандалии, украшенные тесьмой, купил их и носил во время репетиций, когда не танцевал. С этого началась популярность сандалий из Довиля, которые стали сверхмодными.

После премьеры «Синего Бога» Кокто, один из его авторов, подарил Нижинскому золотой карандаш с кабошоном из сапфира, который Вацлав всегда носил с собой. У Нижинского была настоящая страсть к сапфирам, и Сергей Павлович, зная это, при каждом приезде в Париж дарил ему кольцо с сапфиром от Картье. Считалось, что Вацлаву принадлежат самые лучшие сапфиры, и вскоре его прозвали «король сапфиров». Тут понадобились советы Гинцбурга, и он был в восторге оттого, что в таких случаях ездит с Нижинским, сопровождая его в качестве арбитра изящества. Тремлетту был сделан большой заказ на нижнее белье и халаты, в которых Нижинский выглядел очень красиво — и в пижамах тоже. Но в одежде для улицы он казался очень неуклюжим: она не подходила к его очень пропорционально сложенному телу. У него были широкие плечи и тонкая талия — шестьдесят три сантиметра, не больше, чем у Венеры Милосской. Было решено, что заказ на его костюмы будет отдан Дэвису, знаменитому лондонскому портному, который шил на принца Уэльского. У Тоне был заказан красивый, подогнанный по его руке корпус для часов, и Нижинский стал владельцем самых плоских часов от Бенсона. Он был счастлив и горд этой покупкой, как ребенок. С тех самых пор, как много лет назад, еще учеником, он танцевал перед царем в спектаклях Императорской школы и царь подарил ему часы, которые в конце концов оказались в ломбарде, он никогда не имел часов.

По вечерам Нижинский любил ужинать в «Шато де Мадрид» или «Пре Кателан». Там, на зеленой лужайке, было тихо и спокойно, воздух был пропитан ароматом акации, и там он отдыхал. Очень часто их[25] сопровождал Дебюсси, который был в восторге оттого, что «Фавн» стал сенсацией. Его очень увлекла мысль о том, чтобы вместе с Нижинским работать над новым балетом.

С помощью Дягилева, который был их переводчиком, они обсуждали это предложение, и однажды вечером, обедая на террасе «Пре Кателан» под электрическими лампами, которые через веерные листья конского каштана отбрасывали на скатерть тени-кольца, он обратил внимание на полет привлеченных огнем мошек, которые описывали круг за кругом около ламп, и тут у него родился замысел «Игр». Он сказал Дебюсси, что представил себе случай из современной жизни — спорт и дух современной молодежи: «спортивная игра и игра в любовь». Предполагалось, что действие будет происходить в сумерках возле теннисной площадки после игры. Это должна быть самая суть флирта — современной формы любви. Получувства и незавершенные полужесты, игра телом в теннис и чувствами во флирт, любовная интрига между мальчиком и двумя девушками то с каждой отдельно, то с обеими одновременно — вечный любовный треугольник с совершенно новой точки зрения. Этот сюжет стал основой для очень многих современных балетов, которые на много лет позже сочинили Масин, Нижинская, Баланчин и другие.

Нижинский всегда интересовался спортом и всегда с завистью смотрел на спортивные игры. Он был бы рад участвовать в них, но, когда он был учеником Императорской школы, ему были строго запрещены все виды спорта, кроме плавания, так как спорт развивает мышцы неподходящим для танцовщика образом. Танцовщику вредно даже слишком много ходить.

Нижинский начал позировать Родену. Обычно Сергей Павлович привозил его в мастерскую, но иногда он приезжал в Медон на автомобиле один, а Дягилев позже приходил отвезти его обратно. Сергей Павлович был очень занят, а Роден хотел быть один во время работы. Вначале он сделал много набросков, с увлечением и интересом срисовывая каждый мускул своей модели. Нижинский позировал обнаженным. В конце концов Роден выбрал для него позу, похожую на позу Давида у Микеланджело: туловище опирается на правую ногу, а левая поставлена с небольшим наклоном; голова повернута на три четверти вправо, правая рука поднята, и ее ладонь повернута в сторону головы. Нижинский терпеливо позировал мастеру по многу часов. Когда он уставал, Роден усаживал его, показывал ему все свои наброски и, поскольку они не могли говорить друг с другом, рисовал то, что хотел объяснить, а Нижинский объяснялся с ним жестами. Этот их язык, возможно, был бы очень сложным для других людей, но они в совершенстве понимали друг друга. Сеансы позирования прерывались ленчем, во время которого и мастер, и его модель отдыхали. Еду Роден любил простую, но был большим любителем и знатоком вин. Во время его коротких ленчей к столу подавались лучшие вина Франции, прежде всего бургундское, которое он предпочитал всем остальным.

Сергей Павлович был достаточно сильно встревожен той близостью, которая так быстро возникала между пожилым скульптором и молодым танцовщиком. Роден был артистом, и этим двоим очень многое не нужно было даже говорить друг другу, потому что они знали это инстинктивно. По этой же причине Дягилеву не было места в союзе, который объединил Родена и Нижинского. Сергей Павлович знал это и начал ревновать, но сохранял власть над собой.

Празднества и развлечения следовали одно за другим — у мадам Эфрусси, у махараджи княжества Капуртала, у мадам Эдвардс, в посольствах. На них всех просили присутствовать Карсавину, Нижинского и других русских артистов. Эти приемы были очень роскошными и очень изысканными, и каждый хозяин старался превзойти другого. Но первое место заслужил Ага Хан. В этом же году во время лондонского сезона на званом вечере, который он давал в своем саду, Нижинский и Карсавина по его желанию исполнили вариацию в честь их величеств и других его гостей. Дягилев запросил только за Нижинского пятнадцать тысяч золотых франков, а танец продолжался всего четыре минуты. На последнем представлении в Шатле, где присутствовало много известных иностранцев, среди зрителей был Рихард Штраус, который уже давно желал сотрудничать с Русским балетом. Он вместе со своей женой Паулой пришел к Нижинскому за кулисы. Паула была очень даровитая и энергичная женщина. С Сергеем Павловичем она тоже вела себя очень решительно, а войдя в уборную к Нижинскому, стиснула его в объятиях, поцеловала в обе щеки и похлопала Видение розы по плечу такой тяжелой рукой, что почти раздавила его и розовые лепестки на его костюме. Свидетелями этой сцены оказались Ростан и другие люди, которых она очень позабавила.

Восторг публики на этом прощальном представлении был таким, что пришлось повторить на бис «Видение» все полностью. Карсавина обратилась к публике с очаровательной короткой речью, и ее, которой принадлежала часть успеха, буквально забросали цветами.

К несчастью, статуя Нижинского не была закончена из-за того, что Дягилев постоянно находил предлоги, чтобы помешать сеансам позирования. Его ревность стала неуправляемой. Однажды он пришел в мастерскую раньше, чем рассчитывал. Был душный полдень, воздух был тяжелым, как бывает перед грозой; такая погода возможна только в июльском Париже. Сергей Павлович прошел по дому и обнаружил обоих артистов в святилище Родена. Нижинский мирно спал на кушетке, накрытый шалью, а Роден тоже спал у его ног. Сильная жара, долгие часы позирования и крепкое вино утомили и пожилого скульптора, и Нижинского, который не привык пить. Дягилев не стал их будить. Он ушел незамеченным и рассказал об этом случае только Баксту. Больше об этом случае ни разу не упоминали, но Дягилев решительно прекратил сеансы. Этим он, несомненно, лишил мир шедевра.

Со времени отъезда из Монте-Карло Нижинский практически не имел возможности видеться с сестрой наедине. Броня в тот сезон имела большой успех. Роль в «Фавне» увеличила ее популярность. В труппе ее очень любили за то, что она была хорошим и веселым товарищем. Но брат не знал, что в это время один молодой танцовщик из труппы оказывал ей очень много внимания. Ее слава росла, а то, что она была сестрой Нижинского, окружало ее особым блеском. Некоторые танцовщики втайне думали, что близкое родство с семьей Нижинского может быть им полезно, притом Бронислава была доброй, сердечной и обаятельной девушкой. Поэтому началось много маленьких флиртов, среди которых серьезным было ухаживание многообещающего танцовщика Кочетовского. Он попросил Броню выйти за него замуж, и она согласилась. Эта новость очень удивила Нижинского. Он почему-то верил, что она так же полностью поглощена искусством, как он сам, и поэтому объявление о свадьбе стало для него разочарованием. Теперь у Брони будет в жизни какой-то интерес помимо танца. Он почти чувствовал, что теряет товарища. Он не скрыл это чувство, а высказал его Броне, которая с горьким упреком ответила, что не может всегда быть с ним, а раз так, вполне может и выйти замуж. Свадьба была очень тихая, брак был заключен в русской церкви Лондона, в присутствии Сергея Павловича и Нижинского, который отдал невесту жениху.

Лондонский сезон был, как обычно, праздничным. Леди Рипон устроила вечер в саду в Кум-Корте, и там в ее театре танцевали Нижинский и Карсавина. На вечере были королева Александра и императрица Мария Федоровна, которые обе выразили восхищение этими двумя артистами. Королева Александра сказала Нижинскому, что каждый раз, когда приходит на представление и в программе указано «Видение розы», она пересаживается из своей ложи на место в партере, в середину зрительного зала, чтобы полностью видеть его танец и завершающий прыжок.

Сарджент[26] был близким другом леди Рипон, и она заказала ему портреты двух своих любимцев; Нижинский был изображен в костюме из «Павильона Армиды».

Нижинский после выступления приходил на многие из этих вечеров. Он молчал, улыбался, был очень застенчивым и держался как мальчик. Похвалы зрителей его, видимо, смущали. Манеры у него были великолепные благодаря его врожденному обаянию и строгому обучению в Императорской школе, где учеников воспитывали в духе Пажеского корпуса. Кроме того, Дягилев, светский человек до кончиков ногтей, тоже прекрасно влиял на него в этом отношении. Нижинский ходил, никем не замеченный, по салонам или тихо сидел за маленьким столиком и что-нибудь ел. Его самыми большими любимцами были леди Моррел и ее муж, а также Брэдли Мартин и его супруга — американцы, игравшие важную роль в светской жизни Лондона. Старая миссис Мартин, жена Брэдли Мартина, была для Нижинского как бабушка, баловала и ласкала его, приглашала на ленч вдвоем. Она подарила Нижинскому маникюрный набор из золота и черепахового панциря, чтобы он думал о ней каждый день. Он провел много спокойных часов в городском доме Моррелов. Его пригласили на чай на террасу Дома парламента, и атмосфера этого места была для него огромным наслаждением.

Однажды во время ленча у леди Кунард, где было много гостей, Нижинский, который уже узнал несколько английских слов, сказал: «Леди Моррел такая высокая, такая красивая, как жираф». Дягилеву стало неловко, и он попытался объяснить эти слова, но Нижинский настойчиво повторил: «Нет, нет, жираф красивый, длинный, грациозный, она похожа на него». И леди Моррел поняла этот комплимент.

Космополитическому великосветскому обществу нужно было что-то новое для возбуждения, и г-н Марке, владелец казино в Монте-Карло, открыл новый курорт. Он хотел сделать все, чтобы это место имело успех. Были построены шикарные отели, построен такой же хороший стадион, как в Лоншане. Модные магазины, казино, очаровательный крытый бассейн поблизости от берега — все в помпейском стиле; даже трава была посажена на песчаном берегу. И вот Довиль открылся. Марке организовал несколько выступлений Русского балета в казино. Артистам была гарантирована очень высокая плата, и Дягилев подписал контракт. Нижинский очень сильно противился этому: он считал, что Русский балет должен строго придерживаться своей традиции выступать только в оперных театрах.

В тот год Нижинский снова должен был отказаться от мысли вернуться летом в Санкт-Петербург: к тому времени, когда артисты должны были уехать из Довиля, лето должно было почти закончиться. Сергей Павлович дал труппе два месяца отдыха. Но он должен был принять много решений и составить много планов вместе с Нижинским. С тех пор как они выехали из Санкт-Петербурга ранней весной 1911 года, они ни разу не расставались больше чем на один или два дня. Сергей Павлович, который с глубоким почтением относился к гению Вацлава Фомича-танцора и так же сильно восхищался его развивавшимися способностями хореографа, держал его под своим влиянием во всем, кроме искусства хореографии. Дягилев признавал, что в этой области он дилетант, а Нижинский мастер, но не желал хотя бы чуть-чуть ослабить свое влияние в других делах. До этого времени это была достаточно простая задача: в начале их дружбы Нижинский был всего лишь мальчиком, который горячо хотел учиться, слушать и иметь кого-то, кто бы им руководил. Дягилев познакомил его с артистами, художниками, музыкантами, которых он высоко ценил и влияние которых имело важнейшее значение для развития его искусства. Сергей Павлович создал для его талантов именно ту атмосферу, в которой они могли расцвести. В определенном смысле Сергей Павлович был стеной, которая ограждала его от внешнего мира, и этим давал ему возможность жить только ради искусства. Разумеется, Сергей Павлович продолжал держать Нижинского в одиночестве и после того, как они покинули Россию. При постоянных переездах с места на место Нижинский сталкивался с множеством людей, желавших стать его друзьями. Но через несколько дней он должен был уезжать, и потому долговременные знакомства были для него невозможны. Каждый раз, когда Нижинский пытался изучить иностранный язык, Сергей Павлович отговаривал его: «Зачем тратить время на это? У тебя есть дела важнее». Чем больше Нижинский был отделен от окружающего мира и чем дольше продолжалось его уединение, тем приятнее было Дягилеву, который отчаянно любил его. Прежние друзья покинули его, некоторые из них женились ради общественных приличий. Никогда он не находил такого полного воплощения мечты всей его жизни, как Нижинский. Эта дружба должна была продолжаться всю жизнь, и ничто не должно было ее разорвать.

Разумеется, Дягилев знал о сплетнях, которые ходили по этому поводу в Санкт-Петербурге. Какой-нибудь «доброжелатель» неизбежно должен был пересказать их Элеоноре. Она всегда желала и молилась, чтобы Вацлав вернулся в Мариинский театр. Теперь вдовствующая императрица явным образом заявила, что Императорский театр требует возвращения Нижинского. Если он приедет к своей матери, он сможет жить в ее доме, и она будет просить его остаться. Дягилев знал, что Нижинский не покинет ни Русский балет, ни его самого: он был слишком предан обоим. Но возможно, он станет выступать в Мариинском несколько раз в сезон и заведет знакомства вне дягилевского круга. Нет, это нельзя разрешить. А пока Элеонора могла встречаться с сыном только под наблюдением Дягилева, она была не в состоянии добиться своего. Нижинский сам чувствовал, что постоянные переезды слишком изматывают их всех, и сказал, что серьезно заниматься артистическим трудом можно, только если у них будет постоянный дом, где они смогут проводить хотя бы несколько месяцев в году. Бакст теперь имел дом в Париже. Бенуа и Фокин все еще находились в Санкт-Петербурге. Карсавина числилась в Мариинском театре и присоединялась к ним лишь на несколько месяцев. Стравинский из-за жены и детей жил на Женевском озере. Но Дягилев не желал ничего слушать. Он снова организовал долгое турне по Германии, включив в маршрут Берлин, Вену и Будапешт, затем лондонский сезон в феврале, ежегодный сезон в Монте-Карло и Париже и снова Лондон. Это была бесконечная череда выступлений. Несколько раз ему делали очень соблазнительные предложения из Северной и Южной Америки, но он говорил: «Нет, это слишком далеко. У нас очень много дел в Европе».

Решающей причиной, по которой Сергей Павлович удерживал Нижинского при себе на время отпусков, была необходимость работать над предполагаемым новым сочинением под названием «Весна священная». За много лет до этого молодой Стравинский, сочиняя «Жар-птицу», придумал одну музыкальную тему, которая была слишком грубой и мощной для использования в нежной колдовской «Жар-птице». Для Стравинского в этой теме звучало нечто большее, чем доисторическая Русь. Тогда эту тему отложили в сторону. Рерих, великий знаток древнейшей истории Руси, всегда надеялся, что Дягилев создаст русский по духу балет, где будет показана не какая-то одна эпоха истории русского народа или сторона его характера, как в «Игоре», «Жар-птице» или «Петрушке», а самая суть русской души — что-то вроде национальной эпопеи. Поэтому Рерих стал мечтать о древних обрядах. После «Фавна», когда тяга к творчеству у Нижинского стала сильнее, а Фокин ушел из труппы, Дягилев всеми способами побуждал Нижинского сочинять. Нижинский в это время был ему нужнее, чем когда-либо, но сам Нижинский чувствовал, что творить нужно, когда приходит вдохновение. К счастью для Дягилева и Русского балета, он в это время был увлечен новой мыслью, которая с каждым днем все больше созревала и прояснялась. Речь шла о большом хореографическом полотне, в котором его идеи и его система танца могли бы получить полное развитие. Для этого он должен был перенести действие в глубокую древность и показать чувства в их примитивном виде. Он решил снова начать сочинять, выбрал первобытную эпоху на Руси и обряды поклонения природе. Дягилев, когда он рассказал ему свою идею, взволнованно воскликнул: «Как странно! Это же тайное желание Рериха». Поэтому он свел вместе этих троих, и теперь могло исполниться желание Нижинского — сочинить балет, у которого ни музыка, ни декорации, ни сюжет не были уже созданы раньше. Тут либреттист, музыкант, театральный художник и балетмейстер подчинялись одному и тому же порыву вдохновения и потому начали творить одновременно. Для этого сложного балета было нужно невероятно много времени. Нижинский предупредил Дягилева, что ему понадобится очень много репетиций, поскольку он разрабатывает новую технику, и что шаги будут крайне трудными для исполнения.

Держа в уме «Игры» и «Весну», он не имел ни одной свободной минуты и напряженно работал весь этот год; Стравинский же в это время работал в Кларенсе и много раз приезжал к ним.

Дягилеву была нужна третья новинка для сезона. Он пригласил еще одного балетмейстера — Романова из Москвы и дал ему трагедию Флорента Шмидта «Саломея» как основу балета для Карсавиной. Выполнение декораций было поручено молодому московскому художнику Судейкину. Дирижером и помощником дирижера остались соответственно Монтё и Инглебрехт. Нижинский обнаружил, что Монтё превратился в идеального балетного дирижера. С точки зрения музыки он и раньше был очень компетентным дирижером, но за предыдущий год в огромной степени улучшилось его чувство хореографии. Он чувствовал, как дирижировать танцем, не меняя темп музыки: такое изменение было бы немузыкальным. Во время зимнего турне 1911/12 года «Петрушка» и «Фавн» были показаны во всех концах Германии. Русский балет снова побывал в Лейпциге, Берлине, Дрездене и Вене, и там вся публика без исключения восхваляла новую танцевальную систему. Нижинскому было нужно закончить работу к началу весны, когда артисты должны были приехать в Монте-Карло для репетиций. Поэтому в Берлине он оторвался от нее только один раз — чтобы побывать в гостях у доктора Боде, который был его большим поклонником и хотел подарить ему чудесную копию фрагмента фриза Парфенона, хранившегося в Музее императора Фридриха. Доктор Боде устроил прием, во время которого артисты и интеллектуалы Берлина желали принести дань уважения «Послеполуденному отдыху фавна».

В тот год Карсавиной было очень трудно получить отпуск в Мариинском театре оттого, что Теляковский делал все возможное, чтобы нарушить планы Дягилева. Кяшт, которая училась в одном классе с Карсавиной и была ее подругой, танцевала ее роли после Вены, поскольку Карсавина должна была вернуться в Санкт-Петербург. Пильц превращалась в великолепную танцовщицу и получила более важные роли, чем раньше; она была очаровательна.

Турне Русского балета было относительно спокойным — проходило без затруднений и успешно. Из-за «Петрушки», партитура которого была трудной, Монтё и Ингле-брехт попросили усилить оркестр. Репетиций было слишком мало, и потому этот балет не был показан во время второго приезда труппы в Будапешт, куда она прибыла около Рождества 1912 года.

Вена тоже оказала балету самый радушный прием, а балет во время своего второго приезда почти совершил там переворот в музыке. Вена, без сомнения, самый любящий музыку город, и музыка там находится на таком высоком уровне, что венские оркестры тогда считались лучшими в мире. Симфоническим оркестром в Вене является оркестр Придворной оперы. Его музыканты до этого времени с большой легкостью и очень большим мастерством играли любую партитуру, которую Дягилев клал перед ними. Но теперь случилось по-другому. Как только Монтё дал оркестрантам ноты «Петрушки», они стали репетировать этот балет с явным недовольством, и это недовольство усиливалось после каждой репетиции. Монтё пришлось бороться с очень сильной враждебностью. Он, как мог, пытался смягчить оркестрантов, но успокоить музыкантов было нелегко: на них немного влияла антиславянская пропаганда, появившаяся в печати из-за Балканской войны, Дягилев, знавший, что происходит, терпеть не мог, чтобы искусство смешивали с политикой. Однажды он сделал по этому поводу замечание, на которое оркестранты не обратили внимания. Даже на последней репетиции они играли «Петрушку» с такими ошибками, что у Дягилева это вызвало раздражение. Он решил, что оркестранты делали это нарочно, и по-французски спросил у одного своего друга, который слушал музыку: «Что это за свинство — их игра?» Легко представить себе, как возмутились оркестранты, услышав это. Они тут же положили инструменты и ушли из зала. Забастовка оркестра Придворной оперы была для Вены делом неслыханным. Каждый музыкант в этом оркестре был выдающимся артистом или преподавателем консерватории. Управляющий и директор попытались успокоить их, но дело было улажено лишь во второй половине дня, когда Дягилев извинился перед оркестрантами.

Все пребывание в Вене казалось несчастливым для Дягилева. Карсавина прислала телеграмму, что не уверена, сможет ли она выступить в Монте-Карло, а Нижинский, который в это время лежал в постели из-за гриппа, в последнее время казался раздражительным. Он настоял на том, чтобы иметь свою отдельную комнату, — сказал, что иначе не может спать и настолько поглощен работой, что любая вещь и любой человек его беспокоит. Он, несомненно, имел в виду Сергея Павловича, потому что никто другой не был допущен в их номер. Он дошел до того, что три дня не выходил из своих комнат, потребовав, чтобы Дягилев не входил к нему, пока он, Нижинский, сам не попросит, — и не просил три дня. Нижинский быстро развивался как артист-творец и как настоящий мужчина. Он чувствовал, что должен быть один, чтобы думать. Он так много хотел понять о себе. Он был так же глубоко предан Дягилеву, как раньше. Он чувствовал, что их дружба и взаимопонимание идеальны, но в последнее время становился недоволен, когда Сергей Павлович желал получить определенные доказательства этой преданности. Дягилев, похоже, по-своему баловал его и старался дать ему все возможное внимание, но чувствовал, что за этим недовольством что-то кроется. Однажды ночью Вацлав Фомич, у которого была высокая температура, захотел апельсинов, но в Австрии, в начале зимы и притом среди ночи достать их было невозможно. Когда Василий вернулся с пустыми руками из гостиницы «Бристоль», Дягилев сам в три часа утра вышел на улицу и стал обходить все рестораны и кафе. Наконец он в отчаянии разбудил Захса, и они, объединив свои силы, вместе постучались в дверь «Захера». Был вызван всемогущий метрдотель, который, разумеется, дал им драгоценный фрукт, который они вместе с триумфом принесли Вацлаву Фомичу на рассвете.

Теперь у них в руках была полная партитура «Весны», и Вацлав Фомич прорабатывал ее нота за нотой. Он внимательно изучал ее с пианистом и, когда тот играл, зрительно представлял перед собой исполняемые танцы. Группы предков, различные племена, подростки, девушки, которые берут друг друга за руки и ударяют ногами по земле, все глубже и глубже вбивая в нее семена, чтобы с приходом весны дающие жизнь растения смогли торжествующе расцвести. Но какая досада: среди этих мысленных картин возникало лицо молодой танцовщицы из Будапешта. «Почему я помню черты ее лица?» — удивлялся Вацлав Фомич. Эта молчащая фигура, одетая чаще всего в черный бархат, которая скромно сидела в углу сцены и смотрела на танец, которая появлялась в каждом углу как тень — кто-то, кто любит танец так же сильно, как он сам.

Дягилев пользовался любым предлогом, чтобы заговорить с Вацлавом Фомичом, который в те дни был молчаливее, чем всегда, и вот однажды во второй половине дня, перед началом вечера, он задал вопрос: «Ваца, тут есть одна девушка, венгерская аристократка. Она хочет учиться танцу у Чекетти. Взять мне ее с собой или нет? Это был бы очень интересный эксперимент, и повысился бы престиж труппы. Потом за ней могли бы последовать другие». — «Нет, я не думаю, что нам будет правильно брать с собой дилетантов». — «Но у нее артистическое воспитание: ее мать — самая великая драматическая актриса в Венгрии».

Нижинский задумался на минуту, потом сказал: «Хорошо, дайте ей шанс».

Ни Нижинский, ни Дягилев не догадывались, что в это время за ними постоянно наблюдали мои «помощники». В Придворной опере это был г-н Швайнер, костюмер. Обычно, когда в Венский оперный театр приезжал какой-нибудь знаменитый иностранный артист-мужчина, его одевал Швайнер. Он знал всех — от Реске до Карузо. Это был забавный австриец с острым чувством юмора, который никогда не отделял себя от своих обязанностей. Днем в кафе он часто говорил: «Сегодня мы поем „Тристана“ или „Дона Хосе“» — и гордо уходил. Теперь Швайнер чувствовал себя как король, которого незаконно лишили престола, и смотрел на Василия с презрением. Но он был полезен — добывал маленькие кусочки информации. В гостинице «Бристоль» мне оказывала неоценимую помощь моя подруга Дагмар Шмедес. Ее не знали ни Дягилев, ни Нижинский, и она отважно шла за ними в ресторан и повсюду внутри гостиницы, а однажды, сделав вид, что ошиблась, даже вошла в комнату Нижинского, который в тот момент как раз одевался и был достаточно сильно удивлен этим вторжением.

Уже в Лондоне в феврале Броня как-то днем пришла к брату в «Савой» и объявила ему, что не сможет танцевать роль, которую он сочинял для «Весны священной», потому что вскоре должна будет перестать танцевать. Она ждала ребенка. Нижинский едва мог поверить в это. Кто мог ожидать такое от Брони, идеальной танцовщицы, имевшей в искусстве все свойства, о которых он мечтал? Ужасно трудные танцы этой роли, роли главной девушки, не может исполнить никто, кроме Брони, которая не только обладает чудесной классической техникой, но и изумительно владеет той новой техникой, которую Нижинский создал в «Фавне». Это был удар для него как творца, и он тогда не мог думать ни о чем другом. Идеальная танцовщица никогда не должна выходить замуж, потому что дети для нее — ужасное препятствие. Нижинский был очень расстроен и сказал об этом Броне; она заплакала и ушла из гостиницы. После этого они несколько недель не говорили друг с другом. Ей было больно также и оттого, что Кочетовский не был назначен, как он надеялся, помощником режиссера, а вместо него эту должность получил Кременев.

Когда артисты снова оказались в Монте-Карло, репетиции шли на сцене казино, а маэстро проводил свои занятия, как обычно, в «Пале де Солей». Там была просторная сцена и симпатичная терраса, где можно было лежать на солнце. Дягилев и Нижинский жили не в «Монте-Карло Палас» и не в «Отель де Пари», а в отеле «Ривьера Палас» — новой гостинице, которая тогда только что открылась на вершине горы. Чтобы доехать туда на автомобиле, было нужно полчаса, но вид, который открывался оттуда, был просто неземной красоты, и там было полное уединение, которого тогда искал Нижинский. Карсавина, всегда привлекательная, одетая по моде, с интересным смуглым лицом, гуляла по террасам с Ага Ханом и другими друзьями — парижскими, лондонскими и санкт-петербургскими. Было похоже, что в этом году все съехались на Ривьеру. Все остальные танцовщики и танцовщицы, когда у них была минута, свободная от «Весны», шли в «Кафе де Пари» или отдыхали под пальмами на скамьях площади Казино. Это была свободная и открытая жизнь вне дома. Иногда можно было увидеть, как Нижинский приезжал на автобусе с «Олимпа», как мы прозвали место, где был построен «Ривьера Палас».

По вечерам я гуляла вокруг площади Казино и наблюдала за Нижинским, который вместе с Шаляпиным и Дягилевым сидел на террасе «Отеля де Пари» и ужинал. Я ложилась на скамью под тамошними цветущими магнолиями и долгими часами смотрела на них.

«Игры», возможно, — наименее известный и наименее понятый из всех балетов Нижинского. Это несправедливо, потому что он стал еще одним краеугольным камнем в фундаменте современной школы танца, которую основал Нижинский. Из всех далеких от зрителя традиционных мест действия, из поэтических вымыслов Нижинский одним прыжком перенес балет в современную жизнь. Музыкант отражает в музыке свое время, писатель пишет о том веке, в котором живет сам, и только хореограф всегда искал убежища в прошедших эпохах.

В «Играх» три молодых современных человека проживают, чувствуют и играют на универсальном языке танца самую суть XX века и присущих ему чувств. Балет о современности и теннисе был вызовом, направленным против самой основы принятых до этого времени традиций в хореографии. Танцы были лирическими по пластике, спортивными и молодежными, потому что Нижинский был неизменно верен молодости: в «Играх» молоды действующие лица, в «Весне» молодо общество, а в «Фавне» молода сама земля. Ритмы и танцы — интерлюдии: они все выражают удивление, сомнение, неуверенность в решении и незнание конца. Танцы соответствовали тем чувствам, которые знакомы людям по опыту, но в них не было подражания действиям, существующим в реальной жизни. Ведь Нижинский говорил: «Искусство — не подражание природе, а образ природы, полученный художественными средствами». Хореографические движения в «Играх» стилизованы и созданы по тому же принципу, что в «Фавне», только в этом новом сочинении фриз был живым и двигался в пространстве, а жесты были разбиты на части так, что каждый из них казался рядом мелких движений, которые следуют одно за другим в логическом порядке, а все в целом выглядело как «кинематографический балет»: так некоторые люди его называли. Каждая часть тела выполняла отдельное движение и следовала отдельному ритму. Тут Нижинский в ясном виде показал, что такое те идеи, которые Далькроз отстаивал, но не мог полностью реализовать в своей школе. В этом случае, как и у Дункан, новая идея погибла из-за того, что ученики не были профессионалами и не имели достаточной технической подготовки. По словам многих, «Игры» были триумфом угловатости и ввели постимпрессионизм в Русский балет. Нижинский желал создать впечатление легкости и по этой причине хотел исполнить все свои танцы на пуантах. Этого еще никогда не делал ни один танцовщик-мужчина, а потому маэстро был очень удивлен, когда Нижинский обратился к нему с просьбой научить его этой технике. Маэстро считал, что это невозможно, но Нижинский справился с этой трудностью за три месяца, однако не применил эту технику в «Играх»: хорошо обдумав этот вопрос, Нижинский решил, что она будет противоречить спортивному характеру балета.

Действие «Игр» происходит в саду возле теннисной площадки. Игра только что закончилась, наступают сумерки, электрические фонари сияют среди летней листвы. Через сцену катится потерянный мяч. Появляется юноша, который его ищет, к юноше присоединяются две девушки. Поиск сразу забыт, и они начинают флиртовать — сначала юноша заигрывает с одной девушкой, потом меняет партнершу, но другой девушке это не подходит. Пока он делает выбор и никак не может решиться, девушки утешают одна другую и начинают флиртовать между собой. Юноша решает взять обеих: это лучше, чем потерять любую из двух. Но тут в сад откуда-то влетает еще один мяч, все трое внезапно в испуге оглядываются вокруг и весело убегают. В отношении чувств Нижинский сделал здесь шаг вперед. В «Фавне» было пробуждение любви в молодом существе. В «Играх» чувства тоже современные. Любовь становится не основной движущей силой жизни, а просто игрой, какой она является в XX веке. Цель (в данном случае поиск мяча) легко забыта, и начинается флирт, но его так же легко прекращают, вспомнив о том, чем занимались перед этим. Здесь он рассматривает любовь как всего лишь ощущение, как способ провести время; ее даже не обязательно доводить до завершения, она возможна между троими людьми и между людьми одного и того же пола.

Бакст создал очаровательную декорацию в ярких зеленых, синих и фиолетовых тонах. Музыка Дебюсси была молодой и свежей, но несколько пассажей были мощнее, чем обычно бывала его музыка.

Эскизы костюмов на этот раз создал не театральный художник, а ведущий модный парижский портной Пакен. Нижинский был одет в белую теннисную рубашку и фланелевые теннисные брюки, туго застегнутые под коленями. Девушки, которых танцевали Карсавина и Шоллар, были в белых фланелевых юбках и пуловерах.

Нижинский в своей роли был гибким спортсменом и акробатом. Критик сказал: «Мы восхищаемся Нижинским и восхищаемся верой этого молодого артиста, который в самый момент своего величайшего триумфа отказывается от тех многообещающих танцев, в которых он не имеет себе равных в мире и которые приносят ему надежный успех, и покидает их ради добросовестного упорного поиска, ради строгого очарования скульптурных линий и красоты поз. Кажется, что существуют очень тесные и тонкие духовные связи между умственными усилиями этого гениального танцовщика и искусством модерна, цель которого — не воспроизводить по-рабски то, что есть в природе, а находить ее преобразованный идеальный образ, свой у каждого художника».

«Игры» были приняты достаточно тепло, но не было никакого сомнения в том, что широкая публика не уловила их смысл. Огромной ошибкой Дягилева и, возможно, первым признаком его начинавшейся близорукости в области искусства было то, что он не перенес показ «Игр» на другое время. Этот балет был слишком изящным и утонченным, чтобы показывать после него примитивную и динамичную «Весну», которую ждали с огромным волнением. Она была первым примером сотрудничества двух современных авторов — Стравинского и Нижинского. Первый из них в «Петрушке», а второй в «Фавне» убедили Париж, что каждый из них в своем искусстве — гений, открывающий новую эпоху. И когда стало известно, что впервые музыка и танцы были созданы одновременно, от их совместной работы стали ждать многого.

Первое представление «Весны священной» состоялось в Париже, в Театре на Елисейских Полях 29 мая 1913 года — точно в годовщину премьеры «Фавна», поскольку Дягилев был суеверен. Я спрашивала себя, как воспримет «Весну» блестящая, взволнованная публика. Я знала музыку «Весны» и видела отрывки танцев из-за кулис во время последних репетиций, спрятавшись за спинами Карсавиной и Шоллар; в этих случаях меня сопровождал Дмитрий Гинцбург, а Григорьев бросал на меня гневные взгляды, но я смотрела сквозь него, словно он был из воздуха. Пока рядом был Гинцбург, он ничего не мог мне сделать. Я думала, что публика может повести себя беспокойно, но никто у нас в труппе не ожидал того, что произошло.

Первые такты увертюры прозвучали под шепот и бормотание слушателей, и вскоре люди в зале стали вести себя не как полная достоинства парижская публика, а как компания непослушных и плохо воспитанных детей.

Один из очевидцев, Карл ван Вехтен, написал об этом памятном вечере так: «Часть зрителей содрогнулась, посчитав, что перед ними — кощунственная попытка уничтожить музыку как искусство. Выйдя из себя от гнева, они очень скоро после того, как поднялся занавес, начали свистеть и выкрикивать предположения о том, как должен дальше идти спектакль. Оркестр играл, но его можно было услышать лишь изредка, когда шум немного ослабевал. Молодой человек, сидевший в ложе рядом со мной, встал во время балета, чтобы лучше видеть. Сила его возбуждения проявилась в том, что он начал отбивать такт кулаками на моей голове. Я же был настолько взволнован, что какое-то время не чувствовал его ударов».

Действительно, возбуждение и крик были сильнейшие. Люди свистели, оскорбляли исполнителей и композитора. Монтё бросал полные отчаяния взгляды на сидевшего в ложе Астрюка Дягилева, который знаками приказывал ему продолжать. В этом неописуемом шуме Астрюк приказал погасить лампы; тогда борьба и споры вышли за пределы области звука и достигли высшей степени — физической. Одна прекрасно одетая дама встала со своего места в оркестровой ложе и ударила по лицу свистевшего в соседней ложе молодого человека. Спутник дамы тоже поднялся с места, мужчины обменялись визитными карточками и на следующий день дрались на дуэли. Другая дама из общества плюнула в лицо одному из протестовавших. Княгиня П. покинула свою ложу, сказав: «Мне шестьдесят лет, но это первый раз, когда кто-то посмел меня одурачить». В этот момент Дягилев, который стоял в своей ложе и был бледен как смерть, крикнул: «Прошу вас, дайте закончить спектакль!» На время буря утихла — но лишь на время. Как только закончилась первая картина спектакля, борьба возобновилась. Я оглохла от этого неописуемого шума и бросилась за кулисы так быстро, как только могла.

Там было так же плохо, как в зрительном зале: танцовщики и танцовщицы дрожали и чуть не плакали; они даже не вернулись в свои уборные.

Началась вторая картина, но расслышать музыку по-прежнему было невозможно. Я не могла вернуться на свое место, а поскольку артисты, смотревшие спектакль из-за кулис, были очень взволнованы, меня толкали все дальше и дальше вперед в левой кулисе. Григорьев и Кременев были не в силах очистить эту часть сцены. Напротив меня была такая же толпа, собравшаяся позади декорации, и Василий должен был расталкивать ее, чтобы освободить путь Нижинскому. Нижинский был в своем костюме для занятий. Его лицо было таким же белым, как его крепдешиновая рубаха. Он отбивал такт обоими кулаками и кричал артистам: «Раз, два, три». Музыку не было слышно даже на сцене, и эти дирижерские усилия Нижинского из-за кулис были единственным ориентиром для танцовщиков и танцовщиц. Его лицо дрожало от волнения. Мне стало жаль его: он-то знал, что этот балет — великое произведение. Единственный момент отдыха наступил, когда начался танец Избранницы. В нем была такая неописуемая мощь и такая красота, так убедительна была готовность Избранницы принести себя в жертву, что он обезоружил даже участников этого хаоса в зрительном зале. Зрители забыли о драке. Этот танец, возможно самый тяжелый для исполнения во всей письменной хореографии, великолепно исполнила мадемуазель Пильц.

Сюжет «Весны священной» содержится уже в ее названии. Это поклонение природе в самой примитивной и мощной форме. Царит зимняя смерть. Растения засохли и увяли. Способность природы плодоносить ослабла. Но вечная, всемогущая, внутренне присущая природе сила роста вырывается наружу, и наступает весна.

С хореографической точки зрения этот балет — самый высокий и чистый образец современного танца из всего, что было создано до сих пор. Движения выражают страх, радость и религиозный восторг. Танцоры вздрагивают, трепещут и вибрируют, когда входит прорицатель. Позже появляются и сложные состояния души — в движениях танца Избранницы. Ее прыжки и рывки — ультрасовременные потомки классических пируэтов и антраша и выполняют ту же хореографическую функцию. Нижинский, противореча классике, повернул все шаги и жесты внутрь. Хореография была изумительнейшим и точнейшим представлением партитуры для зрения. Каждый ритм был отражен в танце, контрапунктам соответствовало разбиение исполнителей на группы. Именно через ритм, и только через него, танец становился тем же, чем была музыка. Ритмические контрапункты были использованы для хоровых танцев. Когда оркестранты играют трель на флейтах, движения становятся менее частыми, и ряды танцоров редеют. Затем начинается мелодия деревянных духовых инструментов, с разницей в две октавы, а на сцене две группы, каждая по три человека, выходят из рядов и исполняют танец в соответствии с этой мелодией. Мышиная скользящая поступь колдуньи и быстрые шаги молодых мужчин так же соответствуют движению музыки, как сложные ритмы радостного танца Избранницы.

В конце первой картины одетые в алое женщины образуют большие круги и бегут с бешеной скоростью, а движущиеся толпы внутри кругов без остановки делятся на маленькие группы, которые описывают круги вокруг эксцентрических осей. Именно в этом направлении развитие балета не имеет конца. Даже цвета костюмов были отражены в музыке. В «Фавне» Нижинский привел нас близко к природе, в мифологическую древность. В «Весне» он увел нас намного дальше — к пробуждению самой природы и к обрядам, которые инстинкт подсказал первобытным людям. Нет сомнения, что в «Весне» Нижинский особенно ясно выразил свой художественный символ веры. И в хореографии, и в музыке этот балет намного опередил свое время. Исполнители и оркестр, и прежде всего Монтё и мадемуазель Пильц, выполнили гигантскую работу. Даже сейчас танцевать «Весну» и дирижировать «Весной» трудно, а в те дни для этого нужны были почти сверхчеловеческие усилия.

В конце представления все были совершенно без сил: целый месяц работы над балетом, бесконечные репетиции и, наконец, этот бунт в зале. Василий снова не смог удержать свой сторожевой пост, и уборная Нижинского была взята штурмом. Дягилев, окруженный друзьями-балетоманами, давал объяснения и спорил. Теперь, когда все кончилось, Нижинский воспринимал происходящее спокойнее: никто не нуждался в его ободрении и его энергии, поэтому он позволил себе уйти. Стравинский словно обезумел. Но все артисты были согласны в том, что их спектакль хорош и когда-нибудь публика его примет. Они были так взволнованы, что не могли сразу уйти ужинать, поэтому кто-то предложил объехать вокруг озера. А Дягилев с Нижинским, Стравинским и Кокто, чтобы успокоиться, ездили по Булонскому лесу и вернулись домой лишь под утро.

Глава 12

Женитьба Нижинского

Когда мы переезжали из одного города в другой, маэстро каждый раз давал мне два или три дня отпуска. Я всегда ездила одна с Анной, а не с труппой, потому что мы выбирали лучшие и более быстрые поезда. Мы всегда старались попасть в тот поезд, на котором ехали Дягилев и Нижинский, но до сих пор это не удавалось. Анна, как обычно, должна была провести разведку — узнать все подробности переезда Нижинского в Лондон. Я не вполне доверяла ее информации, и это неверие намного увеличило мою радость потом, когда на Северном вокзале Парижа мы входили в полуденный экспресс и я увидела Василия, который отдавал Мишелю распоряжения по поводу багажа, потом купил иллюстрированные журналы и подал их Нувелю в окно вагонного коридора. Я быстро спряталась, чтобы меня не заметил Дягилев. Наконец поезд тронулся, и все расселись по своим местам.

Я отчаянно старалась читать журнал, но ничего не могла понять, потому что мои мысли все время были в соседнем купе. Я выслала Анну наружу, и она вернулась с сообщением, что «Малыш» — так мы называли Нижинского в разговорах друг с другом — спокойно читает. Она, кроме того, сходила в вагон-ресторан, чтобы узнать, в какой смене — первой или второй — будут завтракать наши соседи, и постараться, если возможно, получить места за одним столиком с ними. Но тут она потерпела неудачу: мы не смогли даже попасть в ту же смену. Я была в ярости. Наконец, я уже не могла терпеть. Есть Дягилев, нет Дягилева — все равно. Какой смысл ехать одним и тем же поездом, если я не могу видеть «его». И я вышла в коридор. Куря из осторожности сигарету, я прошла мимо окна купе Нижинского. Он был там вместе с Нувелем, читал и разговаривал. Я спросила себя, где находится Дягилев, но, отбросив всякую осторожность, осталась на месте. Нижинский выглядел невероятно нарядным в серовато-зеленом дорожном костюме, шляпе очень светлого серого цвета и замшевых перчатках, пуговицы которых были расстегнуты. Он не заметил меня, по крайней мере, я так подумала.

Через какое-то время он встал, вышел из купе, поклонился и прошел мимо меня. Я не знала, куда деваться от радости, и, задыхаясь, вбежала в свое купе: «Анна, Анна, Малыш сейчас прошел мимо и поздоровался со мной!» Я торжествовала: теперь я снова два месяца смогу жить воспоминаниями об этой встрече. Но я не догадывалась, что готовит мне это путешествие. Через пять минут я снова была в коридоре, притворяясь, будто курю и любуюсь пейзажами, мимо которых мы проезжали. Я сидела на откидном сиденье и упорно смотрела в окно, повернувшись спиной к купе Нижинского. Не знаю, сколько времени я выглядывала так из вагона, но вдруг я ощутила тот же самый ни на что другое не похожий электрический удар, который испытала, когда увидела, как он выходит на сцену; я медленно обернулась назад — и взглянула в чарующее восточное лицо Нижинского. Он улыбнулся и стал странно похож на моего любимого сиамского кота, а это было первым, что толкнуло меня следовать за ним по всему миру.

Его глаза были более продолговатыми, чем когда-либо, но я заметила, что они не зеленые, как казалось со сцены, а имеют густой и мягкий коричневый цвет. Я сидела там, а он стоял рядом, возвышаясь надо мной. Потом он сжал одной рукой медный поручень у окна и поставил одну ногу на радиатор. Я не могла не посмотреть вниз. Его нога смотрелась так элегантно в желтом ботинке, в этом было что-то настолько пленительное, что я не могла отвести взгляд. Нижинский посмотрел, куда направлен мой взгляд, и улыбнулся. Потом, пытаясь отвлечь мое внимание от ботинок, он сказал на ломаном французском: «Мадемуазель, вы знаете Лондон. Довольны ехать?» Я ответила целым потоком французских слов, которые все были о Лондоне: мои школьные годы в этом городе, Англия, ее очарование. Он не понимал, но терпеливо слушал. Потом я сообразила, что говорю только я одна, и резко остановилась, смутившись настолько, что не могла пошевельнуться. Мои глаза стали следить за каждым его движением; он поправлял перчатку, и в этом было столько очарования! Должно быть, я казалась ему непроходимо глупой. Он молчал и упорно смотрел в окно. Я следила взглядом за его глазами — долго ли, не знаю. Я была словно околдована. Потом вдруг Нувель позвал его, и я испугалась, а Нижинский — ничуть. Он без малейшего волнения плавным естественным движением открыл дверь и вошел внутрь. Я вернулась в свое купе, едва не падая в обморок, и была так взволнована, что не сказала ни слова Анне, когда мы приехали в Кале. Нижинский прошел на пароход, не беспокоясь ни о чем; следом за ним шел Нувель. Мы выехали из Парижа в прекрасную погоду, а к тому времени, как прибыли в Кале, небо было закрыто серыми тучами и дул сильный ветер. Встревоженные пассажиры стали спрашивать носильщиков и матросов, надо ли ожидать, что плавание через проливы будет трудным, а они успокаивали нас. Через пять минут после нашего отплытия стало казаться, что корабль то подпрыгивает до неба, то падает в бездонную пропасть. Те пассажиры, которые гордо заняли шезлонги на палубе и вооружились одеялами, трубками, леденцами и книгами, стали поспешно исчезать внизу. Через полчаса все каюты были заняты, а палуба пуста. Я тоже чувствовала себя смертельно больной. Казалось, что корабль кружится у меня перед глазами. Я не знала, куда деться от сильнейшей духоты, поэтому набралась мужества и попыталась, по совету одного из матросов, выйти на палубу. Как только я там оказалась, ветер едва не сбросил меня вниз по лестнице. Я одолела его и обошла вокруг палубы. На ней не было ни души: все ушли. Я спросила себя, что происходит с Малышом. Он был тут: стоял спиной к морю, прислонившись к перилам, и болтал с Нувелем, а тот лежал на спине в шезлонге напротив него, весь закутанный в покрывала, как мумия, с зеленовато-синим лицом, настолько укрытый шалями, что был виден только кончик его носа. Я тут же решила: останусь здесь, даже если умру от этого. Напрягая всю свою волю, я стояла там и улыбалась под вой ветра, раздувавшего мои вуаль и юбку. Матрос разложил складной стул на укрытой от ветра стороне палубы рядом с Нувелем, закутал меня в одеяла, и я храбро улыбнулась Нижинскому. Было похоже, что это его очень забавляет. Нувель все глубже заползал под свои покрывала, потом закрыл глаза и замолчал. Нижинский начал говорить со мной на русском языке, который дополняли несколько французских слов. Теперь наступила моя очередь слушать, не понимая, но его лицо и его жесты были так выразительны, что я почти не замечала, что мы беседуем только на языке пантомимы. Я забыла про бурное море. Мне показалось, что прошла всего одна минута — и мы уже были в Дувре.

Бедная Анна была очень больна во время плавания и сказала: «Никогда больше». — «Но, Анна, я нашла чудесное лекарство от морской болезни — флирт». И она действительно усомнилась в том, что я говорю правду, когда я сказала, что флиртовала с Малышом. Но где же был Дягилев, где был Василий? Не знаю. Полагаю, они были слишком больны для того, чтобы выйти на палубу и быть на страже. Один раз я добилась успеха. Когда наш поезд останавливался у лондонского вокзала, я увидела Дягилева, как всегда элегантно одетого, который стоял на перроне с группой изящно выглядевших молодых людей, и все они махали Нижинскому своими соломенными шляпами. Он проворно спрыгнул с поезда, встречавшие сразу окружили его, умчали к автомобилю. Когда я проходила мимо, Нижинский снял шляпу и махнул мне этой шляпой на прощание. Меня удивило его мужество.

Чекетти, когда возобновил свою работу, был очень доволен мной. Я тренировалась даже дома, пока он не запретил мне переутомляться на работе. Я жила в очень элегантной, но маленькой гостинице в Мэйфере, за Сент-Джеймсским дворцом. Я хорошо знала Лондон и чудесно проводила время со своими английскими родственниками, которые показывали мне достопримечательности, ходили в картинные галереи и брали меня на прекрасные поездки по парку. Я как можно чаще просила их сводить меня на ленч и обед в «Савой». Нижинский и Дягилев, как обычно, остановились там. Заседания их главного штаба проходили в гриль-зале этого ресторана примерно в три часа. Там у Дягилева был возле камина постоянный столик, за которым он собирал свой Двор.

В Лондоне программа выступлений была практически та же, что в Париже. Были, разумеется, повторно показаны любимые балеты — «Сильфиды», «Видение», «Игорь» — и поставлены те же новинки. Были исполнены «Синий Бог», «Саломея», «Игры» и «Весна священная». «Синий Бог» и «Саломея» были приняты вежливо, но без большого восторга. В первом из этих балетов огромного личного успеха добился Нижинский, во втором Карсавина. «Игры» очень сильно озадачили публику. Зрителям было очень интересно впервые увидеть спорт на сцене: это было так ново.

Но тончайшее мастерство, с которым был сделан сюжет, и стилизованность движений почему-то ускользнули от их понимания. Они ожидали увидеть настоящую игру в теннис, в которой будут участвовать Нижинский, Карсавина и Шоллар. Критики жаловались, что теннисный мяч слишком велик. Они так никогда и не поняли, что теннис был просто предлогом для введения в хореографическое искусство спортивной обстановки и современного спортивного духа, и бедный Бакст был должен сделать мяч больше, чтобы он был виден. Бакст имел дело с искусством и создавал театральный эффект.

В газетах также много писали о теннисных брюках Нижинского, поскольку они были сшиты не по классическому фасону. Но главным событием сезона была, конечно, премьера «Весны». Многие зрители уже видели этот спектакль в Париже. Критики обсуждали «Весну» в фойе во время антрактов других спектаклей. Чувствовалось, что она произвела на них огромное впечатление, и наконец загремели оглушительные аплодисменты. Часть публики не участвовала в них, но у всех было чувство, что они увидели и услышали что-то совершенно необычное, что будет иметь большие последствия, только еще не вполне осознавали это и ждали, к чему приведет новое произведение. Они отреагировали на него не чувствами, как Париж, а разумом.

Каждый раз, когда могла, я выходила на сцену перед спектаклем. Иногда мне везло, и я заставала там Малыша, который разминался. Он уже не так резко поворачивал голову в сторону, когда я смотрела на него. Иногда я замечала у него едва заметную улыбку. Во время антракта он всегда исчезал в уборной. А после спектакля его, как обычно, окружали друзья и восторженные зрители. За стенами театра всегда ждала большая толпа людей, которые не жестикулировали, не кричали, не пытались дотронуться до Нижинского или Карсавиной или поцеловать их, как делали парижане, а тихо и вежливо говорили: «Браво! Браво!» Нижинский и Дягилев со своими друзьями ужинали поздно, в ресторане «Савоя». Нижинский сидел на этих ужинах словно принц. В его внешности было что-то очень изысканное, и смокинг ему шел. Часто в его полузакрытых продолговатых глазах появлялся отстраненный наблюдающий взгляд, который я обожала и который был самым очаровательным в нем. Теперь было похоже, что он считал почти само собой разумеющимся мое присутствие рядом и тут и там — повсюду, где он появлялся перед публикой. Должно быть, он спрашивал себя, как я ухитряюсь это делать. Теперь я была очень рада тому, что в Париже потратила столько денег на свои наряды. Поскольку я всегда приходила вместе с несколькими друзьями, Дягилеву мое присутствие казалось естественным: он понимал, что я вращаюсь в одном с ними обществе.

Английские друзья Нижинского его просто обожали. Он любили его простоту, естественность, способность наслаждаться весельем, а он пытался участвовать в их спортивных играх.

Маэстро тоже любил Лондон. У него было здесь очень много друзей среди итальянцев, артистов и балерин старой школы. Когда он бывал свободен, он обычно обходил лондонские балетные школы, чтобы посмотреть, как танцуют Аделина Жене в «Колизеуме», Астафьева в своей школе, Павлова и ее труппа в «Паласе». Симпатичные итальянские рестораны тоже были в его вкусе. Единственная тревожная минута была, когда мадам Чекетти прислала из Санкт-Петербурга сообщение о своем приезде. Во время отсутствия маэстро она руководила его санкт-петербургской школой. Она была великолепной преподавательницей и энергичной, доброй, но своевольной женщиной. Она знала, чего хочет, и можно сказать, что маэстро был у нее под башмаком. Настал конец его милым флиртам с молодыми танцовщицами; больше нельзя было приглашать их на ужин. Но маэстро, который был великим педагогом и верил в дисциплину, никогда не ужинал ни со своими ученицами, ни с артистками Русского балета.

В свой день рождения он был вне себя от радости и гордо показывал нам подарки, которые получил, особенно трость с тяжелой золотой ручкой — подарок Нижинского. Теперь он всегда пользовался этой тростью на занятиях, когда исправлял наши ошибки, и нам хотелось, чтобы на ней было меньше золота. К счастью, мне вовремя сказали, что этот день рождения приближается, и я подарила маэстро золотой кошелек, наполненный соверенами. Подарок невероятно ему понравился, и позже оказалось, что это был удачный дипломатический шаг с моей стороны. Однажды утром, когда я упражнялась, к нему пришли на занятие Нижинский и Карсавина. Их урок был перенесен на более раннее время из-за какой-то встречи, которая была у них назначена позже, поэтому нас отпустили. Я долго переодевалась: выход был только один, и я знала, что смогу их увидеть. Когда я проходила мимо Нижинского и Карсавиной, они уже выполняли свой гран-батман в центре зала. Маэстро, которому нечего было исправлять, всматривался в них как ястреб, стараясь найти хоть маленькую ошибку: «Тамарочка, пожалуйста, держите плечи чуть-чуть повыше» (она держала их идеально). «Вацлав Фомич, глиссад, пять антраша, двойной па-де-баск, кабриоль в арабеск, пируэт, четыре тур-ан-л’эра» — и придумывал невероятно трудные сочетания шагов, но покорный ученик немедленно исполнял их с точностью часового механизма. Смотреть на этот урок было настоящей радостью. Потом они выполняли в центре зала упражнения у станка — не останавливаясь и с идеальной синхронностью. За этим последовали различные адажио и аллегро; и теперь любой шаг, который приходил на ум маэстро, тотчас же выполнялся, причем обоими учениками одновременно. Или же маэстро занимался с Нижинским отдельно. Пока тот исполнял пируэты или тур-ан-л’эра, Карсавина тихо отрабатывала свои движения в углу. Для маэстро было делом чести заставлять их выполнять все упражнения и шаги в точном соответствии с классической традицией. Перед каждым уроком он неизменно произносил короткую речь: «Тамара Платоновна, Вацлав Фомич, пусть вы и знаменитые прославленные артисты, здесь, в моем классе, вы мои ученики — и только ученики. Пожалуйста, забудьте здесь все ваши сумасшедшие современные движения, всю эту чепуху Фокина и Нижинского. Пожалуйста, раз, два, три, четыре…» Я онемела: эти двое слушались его гораздо больше, чем мы.

Карсавина была одета в какую-нибудь потертую белую или розовую пачку и блузку того же цвета с глубоким декольте. Она приносила в руках свои собственные заштопанные, прожившие долгую жизнь балетные туфли. В конце урока в ее одежде был виден достаточно сильный беспорядок. Нижинский был, как обычно, одет в свои черные облегающие брюки для танцев, синюю, зеленую или белую прекрасно сшитую крепдешиновую рубашку и белые или кремовые балетные туфли из шевро. Часто он брал у маэстро лейку с водой и сам поливал пол, а маэстро в это время с дьявольской радостью критиковал балеты, исполненные накануне вечером, показывая, что тот или другой шаг был исполнен с ошибкой на миллиметр, что их танец, несмотря на весь их успех, — одна дрянь и мусор, а настоящий танец был в доброе старое время, при Петипа. Маэстро едва мог примириться даже с существованием «Видения» или «Сильфид»: его любовь остановилась на «Лебедином озере» и «Жизели».

Вацлав Нижинский в 22 года, на вершине своей славы

Сергей Дягилев. Он был гением — величайшим организатором, открывающим и развивающим таланты, человеком с душой артиста и аристократом…

«Петрушка». Нижинский сразу понял, какие возможности есть у этой марионетки с живой душой

«Петрушка». Возможно, величайший шедевр Фокина и любимая роль Нижинского

«Видение розы». Знаменитый завершающий прыжок Нижинского в «Видении», когда он одним рывком перелетал всю сцену от ее передней границы до задней, был изумительным подвигом

«Пир». Был показан на премьере Русского Императорского балета в Париже. Нижинский в этом спектакле поднял бурю восторга зрителей

Нижинский в «Сиамском танце» в «Ориенталиях»

«Шехерезада». Раб, которого танцевал Нижинский, воплощал животную сторону человеческой натуры — физическую любовь

Игорь Стравинский и Нижинский на премьере «Петрушки»

«Нарцисс». Недовольный представлением Фокина о Древней Греции, Нижинский начал разрабатывать те идеи, которые привели к появлению «Послеполуденного отдыха фавна»

«Послеполуденный отдых фавна». Нижинский был настоящим фавном-подростком, юным полузверем-получеловеком

Своим первым собственным сочинением, балетом «Послеполуденный отдых фавна», Нижинский шокировал Париж. Пресса сообщала: «Парижская публика отличается очень большой широтой взглядов, но этот спектакль показался большинству присутствующих слишком грубым и животным… Г-н Нижинский, который был большим любимцем парижской театральной публики, откровенно освистан»

Телеграмма, в которой Нижинский в 1913 году заявил о своем уходе и порвал свои отношения с Русским балетом и Дягилевым. Текст телеграммы написан по-французски и переводится так: «Просьба сообщить в газеты, что я больше не буду работать с Дягилевым. Мой адрес: Будапешт, улица Хидегкути, 51. С дружеским приветом Нижинский»

Нижинский и его семья. С того дня, когда ребенка впервые показали ему, началось то обожание, с которым он всегда относился к своей дочери

Нижинский разучивает партитуру балета на пианино. Он пытался найти систему с помощью которой можно было бы записывать танцы и все человеческие движения

Акварельные и карандашные рисунки, которые Нижинский сделал, когда был уже близок к психической болезни

Нижинский и его жена Ромола в Вене после Второй мировой войны

Он никогда не уставал жаловаться на музыку. «Очень скоро, господа, я не смогу выходить на сцену, чтобы слушать это мяуканье больного кота — музыку Стравинского — и этих сумасшедших французских композиторов».

К моей огромной радости, Василия не допускали на эти уроки. Маэстро был всемогущим на своих занятиях, и Василий мог только ждать в раздевалке. Дягилев лишь иногда появлялся в конце урока, чтобы забрать с собой Нижинского.

Я узнала, что Нижинский обдумывает замысел нового балета «Иосиф и Потифар» и главную роль в нем готовит для себя. Дягилев заказал Рихарду Штраусу музыку для этого балета. Штраус с тех пор, как Русский балет приехал в Берлин и Вену, Штраус выражал свое желание сочинить балет для русских артистов. Они обсуждали этот план несколько раз. Штраус очень хотел, чтобы либретто писали авторы, с которыми он обычно сотрудничал, — граф Кесслер и австрийский поэт Гуго фон Гофмансталь. Наконец, договорились, что так оно и будет. История жены Потифара была выбрана с подсказки Дягилева; у Бакста, к которому обратились за консультацией, возникла мысль перенести действие во времена Паоло Веронезе и декорации сделать в стиле этого периода. Это время, которое давало возможности показать роскошную обстановку, больше привлекало Бакста, и он видел в этом стиле гораздо больше разнообразия, чем в библейской эпохе. Роль невинного, застенчивого, верующего юноши Иосифа подходила Нижинскому по внешности и характеру. Дягилев заключил со Штраусом контракт на сумму сто тысяч золотых марок относительно прав на музыку этого балета. Артисты работали на основе всего лишь устного соглашения. Самое маленькое жалованье — тысяча франков в месяц и оплата переездов во втором классе — выплачивалось артистам кордебалета. Они получали эту плату каждый месяц от режиссера Григорьева или от г-на Дробецкого, секретаря, или же, как случалось очень часто, эти двое перечисляли какие-то суммы из этих денег на счет труппы, извинившись перед артистами от имени Сергея Павловича: он должен был очень много платить за декорации, за права на музыку и так далее. В следующем месяце недоданные деньги выдавались артистам и так далее. Только Карсавина регулярно получала свои шестьдесят тысяч франков за два месяца, поскольку продолжала числиться в труппе Мариинского театра, и Дягилев не хотел, чтобы она говорила дома, что он не платит жалованье вовремя. Что касается Нижинского, его зарплата существовала лишь теоретически, потому что Сергей Павлович очень скоро после того, как Нижинский ушел из Мариинского театра, попросил его дать заработанные деньги взаймы на нужды антрепризы: «Ваца, мне нужно, я должен работать, не получая за это плату сейчас же. Дело в том, что надо платить за новые декорации, иначе Стравинский не желает наниматься на эту работу. Я возьму на это твое жалованье за ближайшие месяцы». И зарплата Нижинского в эти годы огромного финансового успеха переходила в кассу Русского балета и тратилась на нужды дела. Дягилеву никогда не приходило на ум, что Нижинский работал больше любого другого сотрудника балета, что вся структура балета зависела от Нижинского. Но и Стравинский настаивал на том, чтобы получать свое жалованье, не по корыстным причинам, а оттого, что имел слабую здоровьем жену и маленьких детей. Нижинский никогда не напоминал Дягилеву, и тот никогда не платил ему денег, кроме той скромной суммы, которую Нижинский посылал своей матери.

Пошли слухи о турне по Южной Америке. Я не могла поверить в это. После стольких стараний теперь расстаться с балетом! Что можно сделать? Я побеседовала с маэстро. «Есть ли правда в этих слухах?» Маэстро подтвердил их. Все собирались 15 августа, после короткого двухнедельного отпуска, выехать в Аргентину и Бразилию. Эти страны часто приглашали к себе Русский балет, но балету никогда не удавалось включить эту поездку в свой график. Наконец, в этом году Дягилев сумел получить в высшей степени выгодный контракт, и членам труппы пришлось пожертвовать ежегодным отпуском.

Солисты были не в восторге, особенно Карсавина, и Дягилеву пришлось очень долго упрашивать их поехать. Все они невероятно боялись долгого — длиной в двадцать один день — плавания по океану. С них было достаточно той переправы через Ла-Манш. Поэтому многие из них заявили, что ни за что на свете не поедут в «страну негров». Дягилев заволновался. Монтё тоже отказался ехать, поэтому Сергей Павлович нанял ему на замену Рене Батона, умелого дирижера парижского оркестра Паделу. Я тоже волновалась. Как мне поехать туда? У меня еще оставалась часть денег из ссуды, которую мне дал в долг банкир г-н К., но как сделать, чтобы балет взял меня, а моя семья позволила мне уехать? Мне принесло удачу то, что многие танцовщицы отказались ехать. Дробецкий был отправлен в Варшаву с поручением привезти оттуда нескольких талантливых молодых танцовщиц, маэстро тоже попросили найти нескольких. И тут я пожала плоды того, что посеяла, когда сделала маэстро подарок на день рождения. Он объявил Сергею Павловичу, что принять меня в труппу будет очень выгодно и что Хильда Маннинге и Хильда Бевике тоже достаточно обучены для того, чтобы поступить в труппу. Честно говоря, я еще не заслуживала того, чтобы быть членом труппы. Я послала телеграмму домой. Через несколько дней мои мать и отчим приехали в Лондон. Им понравилось, что после всей этой учебы я добилась какого-то конкретного результата. Моя мать, должно быть, уже представляла, как я буду примой-балериной. Они приходили на уроки, которые маэстро давал мне частным образом. Он так старался научить меня танцевать как положено, что багровел от напряжения. Мои родители пришли в восторг и помчались в «Савой» договориться о встрече с Дягилевым. На следующий день Дягилев не пришел на эту встречу, но пришел Дробецкий и принес извинения от имени Дягилева, который был слишком занят и не мог увидеться с нами. Мы прождали больше часа в очень симпатичном, окрашенном в желтое читальном зале «Савоя»; вестибюль был рядом, и я то упорно смотрела внутрь камина, то следила глазами за вестибюлем в надежде хотя бы мельком увидеть Нижинского, когда он будет проходить мимо. Сколько раз я подстерегала его на этом месте!

Все было улажено. Меня взяли в испытательное турне. Если выяснится, что я умею танцевать, осенью меня примут в труппу на постоянную работу с жалованьем. Сейчас мне оплатят только проезд — во втором классе, как всем остальным членам труппы. Мои родители согласились. Я должна была купить себе билет первого класса, а Анна ехать по моему билету, потому что в этой поездке мне нужна была компаньонка. Дробецкий пообещал, что он и его жена присмотрят за мной. Позднее такое же обещание дал и барон Гинцбург, встретившись с моей матерью через посредство их общих знакомых.

На одном из последних лондонских представлений я сидела на балконе, с которого мне была прекрасно видна сцена. Шли «Сильфиды». К тому времени я не только хорошо знала музыку большинства балетов — что для меня было сравнительно легко, — но и знала в них практически все шаги. Нижинский в «Сильфидах» был видением из мечты. Я могла видеть его в этом балете раз за разом и каждый раз находить новые красоты. В тот вечер он танцевал мазурку, и вдруг в моем уме возникла молитва, которую я мысленно повторила много раз: «Спасибо тебе, Господи, за то, что ты позволил мне жить в этом веке и увидеть, как танцует Нижинский». В детстве я всегда жалела, что не живу в XVI веке и не могу познакомиться с великими художниками эпохи Возрождения, и вот теперь моя мечта исполнилась иным путем.

В конце сезона мы с Анной, завершив все приготовления к южноамериканскому турне, наконец уехали в очаровательную маленькую деревню в Суссексе. Я лежала в зеленой траве, смотрела на небо и величавые старые дубы и мечтала, представляя себе балет и воскрешая свои впечатления от Нижинского. Неясная тревога, которую он раньше вызывал у меня, прошла. Теперь он, наоборот, очаровывал меня. Я не могла сопротивляться желанию быть рядом с ним. Да, он полностью погружен в свое искусство: общество, успех, богатство, слава и флирт, похоже, ничего для него не значат. Его окружает непроницаемая стена, которую создали Дягилев и его собственная сдержанность. Но разве я уже не проделала в этой стене крошечную щель? Да, мы все слышали, что он не интересуется нами, женщинами.

Но, несмотря на это, разве я не замечала иногда, что он улыбнулся мне или взглянул на меня? Почему бы мне не добиться успеха там, где другие потерпели неудачу? Он и я были из разных народов и стран, не знали язык друг друга. Он был всемирно знаменитый артист, а я всего лишь одна из миллионов светских барышень. Все доводы логики были против меня, но было и кое-что еще: я чувствовала в себе неодолимое желание пробудить в Нижинском интерес к себе. И если его гениальному дарованию суждено существовать вечно, я хотела быть той, через кого оно будет передано потомкам. В течение этих двух недель я сосредоточивалась на своей цели.

15 августа мы отправились в Саутгемптон. Я не говорила по-русски, и потому мне было одиноко. Я еще никогда не общалась с труппой каждый день, а артисты уже в поезде разбились на маленькие группы. Когда мы приехали в Саутгемптон, меня поразил огромный размер корабля. До этого ни разу не была на океанском лайнере. А этот лайнер, который принадлежал компании «Королевское почтовое пароходство» и назывался «Эйвон», был последним словом прогресса в океанском транспорте.

Вскоре мы уже были в открытом море. Я спустилась вниз к ленчу и, найдя свое место, обнаружила, что меня поместили за один стол с Дробецким. Значит, он держал слово, которое дал моим родителям. Там же сидели его жена, Больм и очаровательный аргентинец из Франции Чавес, который имел огромное предприятие по пошиву одежды в Буэнос-Айресе. Некоторые из артистов сидели за другими столиками. Барон Гинцбург и его подруга г-жа Облокова, очаровательная разведенная дама из санкт-петербургского общества, были за одним столиком с Пильц и Ковалевской.

Рене Батон и его жена занимали места за капитанским столом. Г-н Батон был огромный широкоплечий человек, похожий на большого доброго медведя, и носил длинную бороду. Его жена была типичная француженка и очень много говорила; как я слышала, она была талантливой певицей.

После ленча я бросилась смотреть список пассажиров, вывешенный на доске объявлений. Я нигде не видела Нижинского и Дягилева. О боже, что, если они не приехали! Возможно ли это? А я уже еду в Южную Америку. Я слышала, что Карсавина присоединится к нам в Буэнос-Айресе, что она вместе со своим мужем плывет на более быстром итальянском пароходе. И я вздрогнула: а если Нижинский тоже на том пароходе! Я потратила целых два часа, выясняя, так ли это, и обдумывала возможность сойти на берег в Шербуре, куда мы должны были прибыть в пять часов утра. Но когда я читала список пассажиров, мое сердце вдруг подпрыгнуло: «Палуба А. Каюта 60 — г-н Сергей де Дягилев. Каюта 61 — г-н Вацлав Нижинский».

Я сразу стала веселой и счастливой и помчалась по кораблю, разглядывая пассажиров, заводя дружбу со стюардами и стюардессами, матросами, барменами и начиная флирты с офицерами. Совершенно измученная всем этим, я ушла отдыхать в свою каюту. Анна уже навела в ней порядок, и она выглядела почти по-домашнему: повсюду фотографии, цветы в серебряных вазах, подушки и шелковые покрывала. А возле моей кровати было изображение чудотворного Иисуса Пражского. Я уснула и проснулась, только когда было уже примерно время чая. Спускаясь в столовую, я встретила Дробецкого. Он, Григорьев и Кременев, Мишель, его жена и несколько танцовщиков и танцовщиц шли по направлению к нижним палубам. «Что за спешка? Вы разве не идете пить чай?» — «Извините, не могу: мы встречаем Нижинского, он садится на корабль здесь, в Шербуре». Какое облегчение! Я была готова поцеловать Дробецкого за эти слова. Я присоединилась к этой группе. Мы прошли на палубу D, с которой был спущен трап, чтобы пассажиры взошли на борт. Глядя вниз на приближающийся буксир, мы увидели стоявших на нем, среди пассажиров-французов, нескольких артистов нашей труппы вместе с Нижинским и сзади рядом с ним — мрачного Василия. Малыш был в очень элегантных дорожных костюме и пальто и очень изящной дорожной шляпе — такие шляпы потом стали самыми модными. Он смотрел вверх — на нас — и говорил по-русски: «Как большой пароход». Когда он подошел к площадке трапа, все бросились к нему и стали задавать вопросы: «Вацлав Фомич, слава богу, что вы здесь. Как поживаете?» Он улыбнулся, снял шляпу: «Спасибо, господа, очень хорошо», быстрым шагом прошел в лифт и исчез в нем.

Я повернулась на месте — от счастья поворот превратился в пируэт — и умчалась прочь. Наконец-то Нижинский на борту. Все хорошо, и впереди у меня двадцать один день плавания. Судьба была добра: моя каюта была в том же коридоре, где и каюта Нижинского, — не совсем рядом, но я могла хорошо видеть его дверь и наблюдать за ней. Я была так довольна и рада, что совершенно забыла о Дягилеве. Где он? Это мне удалось узнать только за обедом, когда Дробецкий сказал нам, что Дягилев не едет в Южную Америку. Официально было объявлено, что его удержали в Европе неожиданные дела, однако нам Дробецкий доверительно сообщил, что Дягилев не смог преодолеть свой огромный страх перед плаванием по океану и уехал отдыхать на Лидо. Руководство труппой было официально поручено барону Гинцбургу. Он и раньше был ее содиректором, но только по названию.

Вскоре мы все привыкли к приятному монотонному распорядку палубной жизни. Мой шезлонг стоял на северной стороне палубы, рядом с шезлонгами Гинцбурга и Дробецкого. Я проводила очень большую часть дня с Облоковой, Ковалевской и Пильц. Облоковой было уже сорок с лишним лет, но она прекрасно сохранилась и одевалась очень модно. У нее были прекрасные украшения с драгоценными камнями, а ее величайшим удовольствием было устраивать свадьбы или любовные интриги. По утрам я час или два ходила по палубе в обществе Гинцбурга или Больма. Вскоре я заметила, что Нижинский и супруги Батон мгновенно подружились. Они забрали его в свои руки уже в его первое утро на палубе. Я случайно слышала их тогдашний разговор. Батон с глубоким уважением хвалил искусство Нижинского, мадам Батон присоединилась к мужу, и ее слова лились нескончаемым потоком. Но Нижинский покачал головой: «Нет, нет, я не понимать, я говорить как негритенок»[27].

При этих словах Батон широко развел руки, обнял Нижинского, поцеловал его в обе щеки так, что было слышно на всем корабле, и прокричал: «Какой восхитительный ребенок, какая простота, я буду вашей няней в дороге». И Батон сдержал свое слово. Ни одна настоящая няня не могла бы смотреть за ребенком более внимательно и преданно, чем он и его жена присматривали за Нижинским в этой поездке. На следующий день после отплытия из Шербура те артисты труппы, которые путешествовали вторым классом, получили разрешение бывать у нас и потом приходили очень часто.

Последним европейским портом, где мы остановились, был Лиссабон — последняя возможность для Дягилева присоединиться к нам, а я слышала, что он мог это сделать. Я боялась этого и молилась, чтобы этого не произошло. К тому времени я была дружна с большинством пассажиров и, похоже, стала общей любимицей.

У нас образовалась маленькая группа желающих побывать в королевском замке в Синтре — Гинцбурги, моя «старая любовь» Ковалевская, Пильц и Больм, все очень нарядные по случаю захода в порт, нагруженные фотоаппаратами, биноклями и шляпами, словно были уже в тропиках. Мы сели в маленькие лодки и были доставлены на берег. Впереди у нас был целый день. Я не могла видеть Нижинского — один день был для меня потерян. Мы наняли экипажи и проехали по всему этому огромному южному городу. В нем повсюду была ужасная пыль — даже пальмы казались серыми, но было несколько красивых дворцов и соборов. Мы съели какой-то странный пряный ленч, запили его большим количеством красного португальского вина и отправились в Синтру в прекрасном настроении.

Дворец и его сады были и в самом деле очаровательны. Мы полюбовались ими, истратили целое маленькое состояние на открытки и мелкие сувениры и вернулись в порт. Нас ждали моторные лодки, и мы быстро были переправлены на корабль. Я была готова заплакать от досады, когда увидела в соседней лодке Нижинского с Чавесом и Батонами, и твердо решила, что в следующий раз поеду вместе с ним.

После завтрака я обычно выходила на палубу и заставала Нижинского сидящим в шезлонге. Он читал или изучал какие-нибудь рисунки. Он редко поднимал взгляд вверх и ни разу не поздоровался со мной. Да что же случилось? Он ведь чуть-чуть оттаял в Лондоне. А теперь снова не замечает, что я существую. Господи, как же это безнадежно! В тот день, когда Нижинский поднялся на борт, я сказала Анне: «Вот он, мой шанс. Двадцать один день — океан и небо, и нет Дягилева. Он не сможет ускользнуть от меня. К тому времени, как мы приедем, я буду флиртовать с Малышом. Чего хочет женщина, того хочет Бог».

Анна недоверчиво улыбнулась, а потом каждый вечер, не говоря ни слова, отрывала один листок от календаря и смотрела на меня.

Это меня сильно раздражало, но я никогда ничего ей не говорила. Мы все оставались на палубе до ленча, а после него многие читали или уходили спать.

Я скоро обнаружила, что Нижинский проводил время не так, как другие. На палубе в маленьком зале, откуда лестница вела в столовую, стояло пианино. Примерно в три часа Рене Батон играл на нем прелюдии и фуги Баха, а Нижинский сочинял свои произведения. Вначале я очень робко села на верхнюю ступеньку лестницы, и главный стюард попросил, чтобы я ушла. Через день я вернулась. На этот раз меня вежливо попросил уйти Рене Батон. Нижинский, казалось, ничего не замечал, кроме нот. Я была готова надавать ему пощечин. Это его вечное безразличие! Оно выводило меня из себя. Вдруг он поднял взгляд от нот и жестом показал Батону, что я могу остаться. Так я официально получила право сидеть на ступеньке. Каждый день я приходила туда первая и не пропустила ни одного дня. Наблюдать, как он сочиняет, было чем-то необыкновенным. Батон играл на пианино, а Нижинский стоял рядом с ним. Иногда он закрывал глаза — как мне казалось, для того, чтобы больше сосредоточиться на всей хореографической теме в целом. Или же он пальцами «протанцовывал» всю вариацию, которую сочинял, пока Батон играл пьесу, или вдруг останавливал Батона и просил его сыграть один и тот же такт несколько раз. Все время, пока он там стоял, было ощущение, что он танцует те шаги, которые придумывает. Так перед моим удивленным взглядом был создан целый балет. Иногда он вместе с Батоном по многу часов искал подходящую чакону или прелюдию. Часто он останавливал Батона словами: «Думаю, быстрее»[28] — и Батон смеялся: «Как верно! Я ошибался: это написано для большей скорости». Как мне позже говорили музыканты, Нижинский был очень музыкален и чувствовал самую суть музыки. Батон сказал мне, что Нижинский сочинял на музыку Баха новый балет, который должен был стать таким же чистым танцем, как эта музыка — чистый звук. Он хотел сформулировать гармонию и глубинную истину движения. Предполагалось, что действие балета будет происходить во времена Людовика XIV, но сюжета не будет, поскольку балет будет чисто хореографический. Когда Батону не удавалось добиться, чтобы Нижинский его понял, всегда вызывали Гинцбурга в качестве переводчика. Очень скоро я начала стараться понравиться им. Поскольку я была воспитана в Париже и говорила по-французски как француженка, я легко покорила сердце мадам Батон. Но мне нравились оба супруга. Это были добрые и сердечные люди. Среди множества русских мы образовали маленькую западноевропейскую колонию. Конечно, никто не знал, что я была допущена как наблюдатель на эти часы сочинения. Я часто спрашивала себя, почему получила разрешение.

В этой атмосфере веселья и покоя дни проходили очень быстро. Нижинский каждое утро выходил на палубу около одиннадцати часов. Он всегда был очень изящно одет в светлый костюм или в белые фланелевые брюки и синюю куртку. Я часто спрашивала себя, что он делает до такого позднего времени, — должно быть, спит. Однажды утром я не могла спать и гуляла по верхней палубе. Был ясный день, дул легкий ветерок. Около восьми часов утра я увидела на северной стороне корабля толпу людей, которые за чем-то внимательно наблюдали. Что бы это могло быть? В такой неподходящий час никто не играет в теннис или в палубные игры. Толпа окружала площадку, ограниченную канатами; они были протянуты от поручней и спасательных шлюпок до стены той надстройки, в которой находились трубы. В середине этого отгороженного места, под ясным солнцем и освежающим ветерком тренировался Нижинский. Значит, вот как он проводит утро? Такое никогда не приходило мне на ум. Те из пассажиров, кто любил короткие прогулки по утрам, и спортивные англичане, которые уже видели Русский балет в Лондоне и восхищались им, смотрели на это и временами вскрикивали от восторга и восхищения.

Было интересно посмотреть, насколько эти любители спорта способны понять и оценить ту огромную работу, которую нужно проделать, чтобы создать идеального танцовщика. Смотреть на то, как упражняется Нижинский, было редкостным удовольствием. Все его движения были совершенными, выполнялись без малейшей задержки и с уверенностью, от которой возникало ощущение, что танцевать для него было то же, что для любого другого человека дышать.

Каждая поза была настолько скульптурной, что я хорошо поняла, почему Роден сказал: «Каждая поза живая статуя Микеланджело, Донателло или Джованни да Болонья». Василий (его прозвали «неизбежный») стоял возле лейки и ящика с канифолью и держал купальное полотенце. Василия зрители, похоже, раздражали, но Нижинский не был против их присутствия: он улыбался и казался гораздо более веселым и отдыхающим, чем во всех случаях, когда я видела его раньше. Он даже дал объяснения по поводу своих шагов англичанам, которые обсуждали каждое движение со спортивной точки зрения. Среди англичан стоял мистер Вильямс, личный массажист Нижинского. Матросы, прятавшиеся возле шлюпки, офицер, стоявший в толпе, и даже те, кто нес вахту на мостике, время от времени украдкой посматривали на все это. Я подумала: если так будет и дальше, не остановится ли скоро корабль? Каждое утро Нижинский полтора часа тренировался в таких условиях. Я, разумеется, присутствовала при этом и даже жертвовала своим утренним сном, чтобы там быть. Закончив упражнения, он надевал поверх тренировочного костюма темно-зеленый шелковый халат и исчезал в лифте в сопровождении мистера Вильямса и Василия. Чтобы познакомиться с мистером Вильямсом, мне не потребовалось много времени. Я внезапно заинтересовалась спортом. Долгими часами я слушала рассказы о боксерах и их матчах, о регатах Хенли и подготовке к ним, о спортивном клубе, где мистер Вильямс был главным массажистом, о разнице между шведским массажем и массажем медицинским — в этой области я стала почти специалистом, а также о семье мистера Вильямса, четырех его сестрах, которые были боннами в континентальной Европе, его родителях и его родной деревне. Но в награду за увлеченность, с которой я это слушала, я стала хорошо знать каждую мышцу Нижинского: Вильямс знал и любил его мускулатуру. Из-за того, что Нижинский обладал идеальным строением тела, Вильямс уволился со своего постоянного места в Лондоне и стал ездить с ним по всему миру лишь затем, чтобы массировать его один час каждый день. Вильямс мог часами говорить о танце, конечно только с анатомической точки зрения. После одного часа этого успокаивающего массажа он был совершенно без сил, он, который легко мог массировать самого сильного боксера несколько часов подряд. У Нижинского мускулы были железные. Я ходила по палубе с одиннадцати часов до семи, всегда в то время, когда Нижинский сидел в шезлонге. Моим поклонникам приходилось сопровождать меня по очереди. Каждый раз, проходя мимо Малыша, я либо приветствовала его, либо говорила громче, либо смеялась, чтобы он взглянул вверх и увидел меня. Я решила не давать ему покоя, пока он не заметит меня. Я устала оттого, что меня снова и снова представляют ему, а он всегда забывает меня и не узнает уже через секунду. Сколько же миль я прошла по этой палубе! И это я, которая так сильно ненавидела подобные упражнения! Каждый вечер Анна, торжествуя, молча и медленно отрывала еще один листок календаря.

Больм к этому времени был уже знаком на корабле со всеми, с кем стоило знакомиться. Он был забавным и общительным; возможно, он слишком быстро начинал вести себя фамильярно, но его очень любили, и он делил с Гинцбургом обязанности «министра развлечений». Мы подолгу гуляли вместе по палубе после обеда. Часто к нам присоединялась Ковалевская, с которой я очень подружилась.

Нижинский иногда проходил мимо нас вместе с Батоном или Чавесом, но не замечал нас или только притворялся, что не замечает? Однажды, когда Ковалевская пришла, лицо у нее было ярко-красное, и она обрушила на Пильц целый поток слов. В конце концов они объяснили мне, что произошло. Григорьев приказал всем артистам труппы каждое утро упражняться на палубе. У нас должно пройти занятие. Как мы выяснили, эту мысль подал Нижинский; он считал, что двадцать один день без тренировки слишком много для труппы, если артисты будут должны танцевать сразу после этого.

Я была в панике: я привыкла к маэстро, а других стеснялась и боялась. Он знал мои недостатки и мог помочь мне справиться с ними. Почему-то я надеялась, что случится чудо и к тому времени, как мы приедем в Южную Америку, я буду хорошей танцовщицей. Я призналась в своем страхе Ковалевской, и она пообещала показать мне все роли, которые мне могли дать, чтобы я знала шаги к началу репетиций. Часто она приходила в каюту ко мне или я к ней и мы завтракали вместе. Мы смотрели наряды друг друга, ее очень красивые украшения, фотографии; мы очень подолгу обсуждали все сплетни и происходившие события.

Она была совершенством красоты, имела лицо как у мадонны и пользовалась большим успехом как женщина в Париже и Лондоне, но это ее не испортило. На следующее утро мы начали упражняться. Это было не так легко, как казалось. Корабль словно скользил по поверхности воды, а она была похожа на ярко-синее масло. Но когда мы начинали выполнять плие или батманы, мы сразу же теряли равновесие. Как Нижинский мог их делать? Я желала, чтобы начался шторм: пусть он почувствует, как тяжело тренироваться на корабле. Но на следующее утро, когда начал дуть ужасный сирокко, Нижинский танцевал с той же идеальной легкостью, что и всегда.

День был заполнен упражнениями, удовольствиями, флиртом и ленью. Анна продолжала отрывать листки календаря. Нижинский соблюдал свой обычный распорядок дня: утром упражнения, учеба, чтение в шезлонге до ленча, потом сеансы сочинения с Батоном, на которые я неизменно приходила. Теперь я знала от Батона, что музыку баховского балета надо будет переложить для органа и большого оркестра, а клавикорды не будут использованы. Для разработки декораций он выбрал Бенуа, который лучше всех знал ту эпоху. Нижинский побывал у Рихарда Штрауса сначала вместе с Дягилевым в Баден-Бадене, а потом в Гармише, где у него была вилла. Штраус сыграл им часть партитуры «Потифара». Нижинский был сильно разочарован: она была совсем не то, чего он ожидал от Штрауса после «Саломеи» и «Электры». Он посчитал ее очень слабой работой и сказал Дягилеву, что не желает сочинять танцы на такую музыку. Дягилев попытался разубедить его, но если Нижинский считал что-то плохим с художественной точки зрения, то на него не мог повлиять даже Дягилев.

Однажды после ленча барон Гинцбург прибежал на палубу и сказал, что сейчас было решено: сегодня вечером будет костюмированный бал. И конечно, у артистов балета должны быть самые забавные костюмы.

Корабельный парикмахер имел у себя готовые костюмы и сдавал их напрокат, но мы решили, что они не достойны нашей труппы. К тому же их быстро разобрали другие пассажиры. Облокова предложила, чтобы каждый сам сделал себе костюм. Началась сумасшедшая беготня. Каждый из нас пробегал то в каюту к кому-то другому, то обратно. Каждый делал свой костюм втайне ото всех. Мне посоветовали одеться венгерской цыганкой. Пассажиры второго класса тоже были приглашены. Я много часов бегала, чтобы собрать все необходимое, потом примерила этот костюм с помощью Анны, но он мне не понравился. Я сразу же пошла к Облоковой. Она осталась им довольна. Мария Степановна и наш парикмахер были заняты так же, как в день костюмной репетиции. Гинцбург подошел ко мне и дал совет: «Ромола Карловна, я подумал, и у меня есть блестящая идея насчет вашего костюма. Это будет очень оригинально. Вы такая стройная, выглядите почти как мальчик. Спрячьте свои волосы и наденьте одну из этих моих пижам. — И он протянул мне две ярко-зеленые пижамы прекрасного покроя. — Великолепно. Но не говорите никому», — сказал он.

Когда я полностью оделась, то есть разделась, я показалась Гинцбургу, и он одобрил костюм.

Когда настало время идти обедать, я каким-то образом почувствовала: что-то не так.

Посмотрела в зеркало — все в порядке. Но какое-то необъяснимое чувство заставило меня остановиться. Я переоделась в очаровательное вечернее платье от сестер Калло, причесала волосы и через полчаса спустилась к обеду. Все закричали: «Где вы были? Где ваш костюм? Что случилось?» Я только покачала головой. И тут, спускаясь по лестнице, я увидела глаза Нижинского. Он смотрел на меня, и я заметила: он вздохнул с облегчением. Только мы двое — и еще, конечно, офицеры — были не в костюмах. Облокова была одета одалиской, Гинцбург маркизом, Больм Навуходоносором и так далее. Конечно, все призы достались артистам балета.

Бал был веселый и продолжался до позднего утра. Большинство из нас завтракали в костюмах. Нижинский исчез примерно в час ночи после того, как посмотрел на праздничные забавы.

На следующий день нам всем хотелось спать, но в 12.30 дня мы были должны явиться на «Праздник экватора», который организовал Гинцбург. Когда мы переплывали линию экватора, те, кто уже пересекал эту широту, окрестили нас шампанским.

Однажды вечером, когда мы прогуливались по палубе, Чавес повернулся ко мне и сказал: «Хорошо, мадемуазель де Пульски, я понимаю ваше восхищение балетом и искусством Нижинского. Для всех нас на сцене он Бог Танца. Но в жизни он человек, очаровательный юноша. Почему вы боитесь его?»

«Я не боюсь», — сердито ответила я.

«Тогда пойдемте, я представлю вас ему».

«Не хочу».

«Да пойдемте же, не будьте глупой. Вы восхищаетесь им. Он очарователен. Он не сделает вам ничего плохого. Мы с ним большие приятели, хотя мало можем говорить друг с другом».

«Я отказываюсь. Я не пойду. Мне это надоело. Меня представляли ему столько раз, снова и снова — а он даже не знает, что я существую. Оставьте меня в покое».

К тому времени, как я это договорила, Чавес уже притащил меня на другую сторону палубы.

Была прекрасная лунная ночь, океан был невероятно прекрасен. В главном коридоре танцевали танго, и свет из холла падал так, что тени танцоров ложились на тускло освещенную палубу. Она была практически пуста. Лишь несколько мужчин курили в шезлонгах, и в темных углах шептались флиртующие пары.

Нижинский, одетый в смокинг, стоял у поручня, слегка опираясь о него, и держал в руке маленький черный веер, украшенный рисунком — золотой розой. Он быстро обмахивался этим веером и выглядел очень странно. Его глаза были полузакрыты, и — ах! — какими они были раскосыми. Нежным мелодичным голосом он разговаривал по-польски с Ковалевской.

Я задрожала, когда Чавес произнес: «Месье Нижинский, позвольте представить вам мадемуазель де Пульски». Он не сдвинулся с места, только глаза закрылись, и в их движении был едва уловимый намек на какое-то чувство, а потом он слегка наклонил голову. Ковалевская начала объяснять ему, кто я такая, и рассказывать все о моей любви к искусству танца. Нижинский слушал, не говоря ни слова. «Не бойтесь», — настойчиво заявил Чавес и повторил Нижинскому то, что раньше рассказал мне о нем. Я чувствовала: и Ковалевская и Чавес ждут, чтобы я что-то сказала. Но вдруг все мысли исчезли из моего ума. Все мои чувства смешались в какой-то хаос, я не видела никого и ничего — только темный изящный силуэт Нижинского и его чарующие глаза. Вдруг я услышала свой голос, который произнес: «Благодарю вас за то, что вы подняли танец на высоту других искусств». Ковалевская перевела это. Он не шевельнулся. Вдруг он взглянул на мое маленькое кольцо. Я проследила за его взглядом, сняла кольцо с пальца, подала ему и объяснила: «Мой отец привез его из Египта, это талисман; считается, что оно приносит счастье. Моя мать дала его мне, когда я уезжала с Русским балетом». Кольцо изображало зеленую с золотом змею, голова которой была раздавлена жуком-скарабеем. У этого украшения была странная форма. Нижинский одно мгновение подержал его в руке, потом надел мне на палец и сказал по-польски: «Оно обязательно принесет вам счастье». Мы все четверо стали гулять по палубе. Вдруг Нижинский остановился и стал вглядываться в светящиеся волны. В эту ночь их фосфорический свет был таким ярким, какого я никогда раньше не видела. Я увидала, что Нижинский был очарован этим движением моря. Он все смотрел и смотрел. Долгое время мы молча наблюдали за ним. Потом я стала говорить по-французски, выбирая самые простые слова, о танце, музыке и Вагнере, сочинения которого я боготворила, — о «Лоэнгрине», «Валькирии», «Тристане», о Байройте и о днях моего детства, которые я провела с моими сестрой и зятем в Ванфрид на репетициях в «Фестшпильхаусе». Не знаю, понял ли он хоть слово из того, что я сказала, но было похоже, что он внимательно слушает. Я должна была говорить, чтобы скрыть возбуждение нервов и смущение. Потом нас позвал Чавес.

Они ходили вперед и назад по палубе. «Идите сюда, идите, посмотрите на новые созвездия — на звезды, которые нельзя увидеть в Северном полушарии». Мы взглянули вверх и увидели Южный Крест во всем его сверкающем великолепии.

Как обычно, я провела значительную часть ночи на коленях перед изображением Младенца Иисуса Пражского, молясь о Его чудесном заступничестве. Час за часом, сосредоточенная как фанатик, я умоляла Бога-Младенца, почти силой заставляла его выполнить мое желание. Вначале моя просьба была личной: я просила сделать так, чтобы Нижинский заинтересовался мной. Теперь, когда я в первый раз начала чувствовать и видеть, что сверхчеловеческий разум работает на меня, просьба стала другой: «Каким-нибудь образом сделай Нижинского счастливым, спаси его от той жизни, которую он ведет с Дягилевым». Не признаваясь в этом даже самой себе, я хотела изменить Нижинского для себя, но лукавила — думала, что смогу обмануть Бога своей бескорыстной молитвой. Я считала само собой разумеющимся, что Всемогущий Господь относится к отношениям полов патриархально и осудит одну из форм этих отношений, которую Сам же создал.

Мы приближались к южноамериканскому континенту. На следующий день мы увидели вдали коричневую линию — берег Бразилии. Мы все были счастливы и почти желали, чтобы это путешествие никогда не кончалось. Я, разумеется, была в прекрасном настроении, но как же я удивилась, когда на следующий день Нижинский лишь вежливо поклонился мне, а в остальном не замечал меня настолько же, как раньше. Однажды я ухитрилась попасть вместе с ним утром в лифт, когда он ехал на тренировку. Я думала, что теперь он, может быть, посмотрит на меня: мой шелковый танцевальный костюм кораллового цвета и балетные туфли были мне к лицу и вполне уместны в данном случае, но он даже не взглянул на меня. Я ходила и ходила по палубе, пока почти не обессилела. Нижинский учился у какого-то англичанина зажигать и курить трубку. Это, должно быть, было весело, потому что все, кто там был, много смеялись. Насколько я знала, он никогда не курил даже сигареты. Но я была рассержена больше, чем когда-либо. Я проводила дни со своими обычными спутниками и даже не упоминала о существовании Малыша. Я была раздражена и решила не обращать на него внимания.

Ковалевская оказалась терпеливой и доброй учительницей. Я уже узнала от нее роли из «Игоря», «Шехерезады» и «Клеопатры», которые, как предполагалось, я должна была танцевать. Мы разучивали «Сильфиды», но ни она, ни Григорьев не были уверены, что меня выберут в этот балет. Это зависело от мнения Нижинского. Я чувствовала, что скорее умру, чем буду танцевать перед ним. Все мое появление на сцене казалось мне кошмаром, и я отказалась даже от мысли об этом. Если бы маэстро был рядом! Но он вместо этого ел спагетти в Милане.

Во время плавания и у нас, и во втором классе было много балов. В эту ночь, ведя какой-то легкий разговор на палубе, мы услышали колдовскую, причудливую, очаровательную испанскую музыку. Один из танцоров пришел из второго класса и позвал нас: «Идемте, в третьем классе устроили бал. Они там танцуют болеро, фанданго и настоящее танго».

Мы все пошли. Третий класс был полон итальянских и испанских крестьян, плывших в Аргентину заработать на уборке урожая — таких прозвали «ласточки». На палубе они танцевали, играли свою музыку, пели. Вокруг стояли любопытные зрители и смотрели на это. Танцы были очаровательны. Малыш был там вместе с супругами Батон, которые словами и движениями ладоней объясняли ему ритм и восемь тембров одной ноты в музыке испанских цыган. Было похоже, что для Нижинского было огромным удовольствием смотреть на этих людей, танцевавших настоящие народные танцы, и он аплодировал. Гинцбург решил, что они в третьем классе явно проводят время гораздо лучше, чем мы.

Возвращаясь оттуда, я ухитрилась подойти близко к Нижинскому. Выведенная из себя его безразличием в последние дни и осмелевшая от выпитого за обедом шампанского, я собралась с силами, взяла Ковалевскую за руку и с огромными волнением и решительностью попросила ее переводить. Я сказала: «Вацлав Фомич, в прошлом году в отеле „Палас“ в Монте-Карло вы забыли маленькую подушку, которую прислала вам ваша мать и на которой вы всегда спали; я слышала, что вы очень любили ее. Она у меня. Могу я вернуть ее вам?»

Нижинский посмотрел на меня долгим взглядом и, поднимаясь по лестнице, сказал Ковалевской: «Скажите ей, пожалуйста: пусть оставит подушку себе».

Я была готова задушить его.

Всего через день мы должны были приплыть в Рио-де-Жанейро, город-мечту, где самая красивая гавань в мире. Наши друзья и наши собратья-пассажиры не могли остановиться, когда начинали хвалить место, где он расположен. А потом еще пять дней — и мы будем в Буэнос-Айресе, настанет конец нашему плаванию, нашей чудесной близости, и кончится моя возможность быть так близко к Нижинскому без всяких формальностей. Я потерпела неудачу, я проиграла. Я даже не смогла ничего ответить Анне накануне вечером, когда она, отрывая листок от календаря, сказала: «Шестнадцатый день. По правде говоря, мисс Ромола, я бы не стала бежать за возом с сеном, на который меня не хотят посадить»; последняя фраза — это старая венгерская поговорка.

Когда мы — супруги Батон, Ковалевская, Пильц и другие — сидели в баре перед ленчем, вошел Гинцбург. «Ромола, пожалуйста, пойдемте: я должен поговорить с вами». Я была вне себя от тревоги. Господи, что я сделала? Танцевала очень плохо? Кременев или Григорьев пожаловались на меня? Я была не в состоянии думать. Остальные стали поддразнивать меня, и я молча вышла вслед за Гинцбургом на палубу. Там он остановился и с ужасно официальным выражением лица произнес: «Ромола Карловна, поскольку Нижинский не может сам говорить с вами, он потребовал, чтобы я попросил вас стать его женой». Мы посмотрели друг на друга, потом я выпалила: «Дмитрий Николаевич, ведь это ужасно! Как вы могли?» — покраснела, почти плача, убежала так быстро, как могла, вниз, в свою каюту — и заперлась в ней до конца того дня.

Так, значит, они все смеялись надо мной! Какая ужасная шутка! Они заметили, чего я добиваюсь, и от этого я почувствовала себя дурой. Я больше никогда не смогу показаться им на глаза. Но что мне делать? Оставаться в этой каюте до Буэнос-Айреса, а потом вернуться прямо домой, в Будапешт? Да, единственный возможный выход — сделать так и с этого момента ни разу больше даже не видеться с ними. Но с Нижинским я не могла расстаться. Никогда не видеть, как он танцует! Он, конечно, очень рассердился бы, если бы узнал о невероятной шутке Гинцбурга.

Я сидела в своей каюте. Раздался стук в дверь, и мальчик-слуга спросил: «Скажите, пожалуйста, вы не придете на чай?» Ковалевская попросила меня впустить ее: хотела выяснить, не больна ли я. Но я не впустила даже Анну, а сказала, что у меня ужасно болит голова, я не хочу, чтобы меня беспокоили, и как раз пытаюсь уснуть. Много ли им было известно?

После обеда от Гинцбурга принесли очень милую записку: «Дорогая Ромола Карловна! Я очень сожалею, что вы не совсем здоровы. Почему вы убежали? Если вы не в состоянии выйти на палубу, пожалуйста, передайте мне ваш ответ. Я должен сказать что-то Нижинскому. Я не могу больше заставлять его ждать, как сейчас». Я застыла от изумления. Записка выпала из моей руки, и я заметила легкую улыбку на лице моего чудотворного Иисуса Пражского.

Я быстро надела вечернее платье и позвала к себе Анну. Она уложила мне волосы, и я послала ее наверх узнать, где они все находятся. Она сообщила, что супруги Батон вместе с несколькими другими французами находятся в гостиной, Гинцбург, Больм и мои спутники все собрались в баре, где играют в пул. Нижинского она не смогла увидеть нигде. Мне стало легче: возможно, он уже ушел. Было уже больше одиннадцати часов, поэтому я вышла на палубу и стала ходить по ней. Неожиданно передо мной из ниоткуда возник Нижинский и произнес: «Мадемуазель, вы хотите — вы и я…» — и жестом изобразил кольцо на безымянном пальце левой руки. Я кивнула и, взмахивая обеими руками, сказала: «Да, да, да»[29].

Он очень нежно взял меня за руку и, не говоря ни слова, провел меня на верхнюю палубу. Она была пуста. Он подтащил два шезлонга под капитанский мостик, и мы молча сидели там, слушали ритмичные шаги дежурных офицеров и шум волн, следили взглядом за струей дыма, поднимавшегося из труб, которая выделялась черной лентой на фоне ясного, покрытого миллиардами звезд ночного неба. Я чувствовала непрерывную успокаивающую дрожь корабля и бешеный стук собственного сердца. В этой теплой тропической ночи все было таким спокойным. Я знала, что Нижинский чувствует то же, что и я. Как этот белый корабль, вздрагивая от скрытой внутренней дрожи, мирно плыл в безграничном просторе океана к месту назначения, так и мы плыли навстречу своей судьбе.

На следующее утро, проснувшись, я лежала неподвижно. Все это был только сон или это правда? Возможно ли, что я помолвлена с Нижинским и буду его женой? Стюардесса внесла поднос с моим завтраком, следом за ней вошла Анна. Вскоре кто-то постучал в дверь, и Ковалевская, полностью одетая, влетела в каюту, обняла и поцеловала меня по-русски. «Ах, Ромола Карловна, я так счастлива, так счастлива! Это действительно чудесная новость. Поздравляю вас от всего сердца. Это невероятно. Но я почему-то всегда знала, что Вацлав Фомич не такой, как говорят люди». Тут она вдруг остановилась, словно заметила, что сделала что-то не так. «Я имела в виду, что я рада за вас обоих».

«Как вы узнали?»

«Просто я только что получила от Вацлава Фомича записку, в которой он просит меня сказать вам, что желает отвезти нас обеих на берег, чтобы посмотреть Рио и купить кольцо для помолвки. Он пригласил меня сопровождать вас с ним для прикрытия и в качестве официальной переводчицы. — И она закружилась на месте. — Я так рада, словно сегодня будет моя собственная помолвка. Ох, посмотреть бы, какие лица будут у других, когда они услышат! А теперь торопитесь. Примите ванну. Одевайтесь быстро. Мы встречаемся с Вацлавом Фомичом на набережной в одиннадцать. А мы не должны пропустить вид порта в момент входа».

Когда мы пришли на палубу, все уже были там и любовались панорамой, которая разворачивалась перед нашими очарованными глазами. Наш корабль медленно двигался по бухте. Мы в бухте Рио. На фоне темно-лазурного неба, под слепящим солнцем стояли, выстроившись в круг, все окутанные золотистым сиянием, покрытые пальмами горы. Они были похожи на каскад, а за этим каскадом следовал неиссякаемый поток растений, деревьев и цветов. В середине бухты гордо и прямо поднималась из моря гора, похожая формой на сахарную голову, — пик Пан-де-Асукар, и вокруг нее плескались, играя и лаская гору, синие с белым волны. Стали лучше видны дома — чудесные здания из белого мрамора, изящно выделявшиеся на фоне темной зелени. Нас окружал огромный и прекрасный природный амфитеатр. Мы могли только смотреть и снова смотреть, и мы перебегали от одного борта корабля к другому, восклицая при каждом повороте: «Это почти лучше, чем у Бакста!»

Потом мы проплыли вдоль хорошо построенной набережной и очень быстро смогли сойти на берег. Все были так увлечены красотой этого места, что мы с Ковалевской смогли ускользнуть незамеченными и встретиться с Нижинским на набережной. Мы прыгнули в конный трамвай и проехали по очаровательным широким улицам, потом по широкому, полному магазинов проспекту, обсаженному стройными пальмами, которые достигали нескольких сотен метров в высоту и были похожи на длинный строй солдат. В конце проспекта стоял очаровательый театр. Ковалевская и Нижинский все время говорили между собой, и я, сидя между ними, чувствовала себя школьницей, которая едет развлекаться в воскресенье.

Мы остановились перед ювелирным магазином, и они оба спросили там о кольцах. Им показали тяжелые золотые обручальные кольца, которые, вероятно, были по вкусу толстым испанским и португальским женщинам. Нижинскому они не понравились. Я была рада, потому что их вес приводил меня в ужас. Наконец, мы выбрали два достаточно плоских кольца в форме ленты из тусклого золота и написали на листке бумаги имена и даты, которые хотели на них выгравировать.

С конки мы пересели на автомобиль и поехали к одной из гор, которая называется Сильвестр. Это было самое восхитительное место на земле. Там в середине девственного леса стояла гостиница, где было модно отдыхать в начале весны. Первыми людьми, которых мы там увидели, были Дробецкие и наши друзья — англо-аргентинская супружеская пара. Они как раз доедали ленч и были готовы поехать в джунгли, окружавшие гостиницу. Они были немало удивлены, увидев нас втроем.

Во время ленча нам было очень весело. Я в первый раз сидела с Нижинским за одним столом. Мы решили проехать по густым лесам, где возвышались огромные, увешанные орхидеями деревья, среди цветов — многих миллионов причудливых цветов, в облике которых была болезненность, но и чувственность тоже, и они были окрашены во все цвета — яркие красные, зеленые, голубые. Кое-где надо всем этим поднимались вершины гор. Мы потерялись, мы утонули в океане листвы. Воздух был теплым и ласковым, но на некоторых поворотах узкой дороги в нас на секунду ударял холодный как лед воздушный поток. Это было похоже на мечту — ехать так, все время сидя между Ковалевской и Нижинским. Поездка продолжалась до сумерек, а когда мы возвращались на пароход, Нижинский заехал за обручальными кольцами. Когда он прыгал в карету, я заметила на кольце надпись: «Вацлав — Ромола 1/9/1913». Он надел это кольцо мне на палец. Ковалевская снова поздравила нас и поцеловала нас обоих.

Позже в этот вечер, когда корабль медленно выплывал из бухты Рио, я вышла на палубу. Она была почти пуста: все одевались к обеду. И тут подошел взволнованный Чавес: «Ох! Правда ли то, что я сейчас услышал? Какой день! Этот чудесный город и две великие новости — пожар на „Императоре“ и помолвка Нижинского. Не знаю, кого я должен поздравлять — себя или вас. Видите, я был прав. Он — Бог Танца, но вне сцены он человек. Я так рад, так рад».

Спустившись к обеду, я, как обычно, прошла прямо к своему столу — столу Дробецких, но, когда я собиралась сесть, супруги Батон отчаянно замахали мне руками, Вацлав улыбнулся, а Гинцбург подошел и увел меня оттуда, и они усадили меня рядом с Нижинским. Все в столовой заметили эту перемену, и находившиеся там артисты балета стали нервно шептать что-то друг другу.

Когда мы потом выходили на палубу, на лестнице меня встретил и отвел в сторону Больм:

«Ромола Карловна, я слышал. Не могу поверить. Что это за разговоры о вас и Нижинском? Я никогда не думал. Как же так: казалось, что вы им не интересуетесь? Что случилось?»

«Да просто я не всегда говорю то, что думаю и чувствую».

«Но в конце концов, как же вы выходите замуж за человека, которого не знаете, совершенно вам незнакомого, с которым даже не можете говорить?»

«Но я знаю Нижинского. Я столько раз видела, как он танцует. Я знаю его гений, его натуру — все».

«Вы ребенок. Вы знаете его как артиста, не как человека. Он очень добрый молодой человек, чудесный товарищ по профессии, но я должен вас предупредить: он совершенно бессердечный».

«Почему вы так считаете?»

И тогда Больм рассказал мне, что за два года до этого во время репетиции пришло известие о смерти Томаша Нижинского. Больм, разумеется, пошел к Нижинскому и выразил соболезнование. Нижинский в ответ только улыбнулся и тихо произнес: «Спасибо». Представьте себе: человек улыбается при такой новости. Он должен быть бессердечным.

«Не обязательно, — ответила я. — Нет, нет, я уверена: у него доброе сердце. Человек, который танцует так, как он, должен быть добрым. И то, что вы сказали, мне все равно».

«Ромола, я должен вас предупредить. Я знаю ваших родителей, я пользовался гостеприимством вашей семьи. Это моя обязанность. Может быть, вы не можете понять, но, видите ли, дружба Нижинского с Дягилевым — больше чем просто дружба. Он никак не может интересоваться вами, и это разрушит вашу жизнь».

Тут я повернулась к нему лицом и очень решительно произнесла:

«Благодарю вас. Я знаю, вы желаете мне добра, но я собираюсь выйти за него замуж, несмотря ни на что, даже если вы правы. Я лучше буду несчастной, служа его гению, чем счастливой без него».

Больм очень низко поклонился и ушел от меня.

Наконец, я присоединилась к остальным; тут к нам подошел капитан и стал выражать сожаление, что не узнал эту новость раньше и не заказал груз цветов в Рио, и просить, чтобы свадьба была на борту: тогда он мог бы сам заключить брак. Гинцбург полностью поддерживал его идею — свадьба на корабле. Облокова вела себя совсем как мать, беспокоилась о том, сможем ли мы купить в Южной Америке достойную одежду к свадьбе. «Господи, если бы мы были в Париже!»

Мадам Батон примчалась к нам и стала жаловаться: «Ради бога, кто-нибудь, пойдите, спасите Рене! У одной из девушек началась истерика из-за того, что Нижинский женится не на ней; и она упала в обморок. На борту столько мужчин, а ей понадобилось падать в объятия моего мужа!»

Граница, разделявшая первый и второй классы, была прорвана, и вся труппа примчалась через нее к нам — выяснять, верны ли новости. Меня окружили и засыпали вопросами. Все были рады и взволнованы. Они чуть не задавили Нижинского.

Так прошел вечер. Мы все обессилели от волнения этих последних дней. Когда я возвращалась в свою каюту, Нижинский пошел со мной. У двери он остановился. Меня это достаточно сильно удивило. Я волновалась, потому что не была уверена и не очень хорошо представляла себе, что может произойти дальше. Теоретически я знала о любви очень много еще с тех пор, когда мне было девять лет, — знала из литературы, из разных книг, от Боккаччо до Шекспира, от Сапфо до Казановы, но я была глупой девочкой. Нас в Венгрии воспитывали по-особому: внушали, что мужчина всегда и при любых обстоятельствах может иметь много женщин, а девушке дана свобода любить, как только она получает кольцо в знак помолвки. Но я не знала русских мужчин, и особенно таких, как Нижинский, который глубоко уважал женскую половину человечества и допускал чувственную близость только при глубокой и верной любви. Он улыбнулся, поцеловал мне руку — я не могла не восхититься красотой его движений — и покинул меня. Я прижала руки к своему бешено бившемуся сердцу и почувствовала такую слабость, что мне стало плохо. Я не могла разобраться, должна я чувствовать себя польщенной или же обидеться. Возможно, Больм все-таки был прав.

На следующее утро, когда Анна вошла ко мне, я только небрежно сказала: «Анна, я рада сообщить тебе, что с сегодняшнего дня у тебя будет меньше работы: тебе не надо будет считать дни, отрывая листки со своего календаря. Меня хотят подсадить на воз с сеном: я выхожу замуж за Нижинского».

Весь день с бешеной скоростью шли приготовления к праздничному обеду, который капитан устраивал в тот вечер в честь нашей помолвки. Перед ленчем Нижинский и Гинцбург вышли из радиорубки: получив разрешение, они смогли послать радиограмму моей матери в Будапешт. В то время по радио отправляли только сигналы бедствия и официальные сообщения — SOS. В этой радиограмме Нижинский прекрасными словами просил моей руки. Сочинил ее сам Нижинский, а перевел на литературный французский язык Гинцбург, который был этим очень горд. Гинцбург был так занят, что чувствовал себя важной особой: теперь он должен был не только быть представителем Дягилева, но еще и организовывать все для свадьбы.

Наша помолвка и близость конца пути изменили обычный распорядок жизни на корабле: все начали готовиться к будущему. Мы миновали Сантос и Монтевидео и вошли в реку Ла-Плата. Мой знакомый радист поздравил меня с улыбкой, которая выглядела как нарисованная. Григорьев, который раньше принимал мои приветствия как король, теперь угождал мне, едва не сгибаясь передо мной до пола. Я никогда в жизни не видела человека, который бы так быстро превращался из раба в самодержавного владыку. Поскольку Дягилева теперь с нами не было, Григорьев стал высокомерным и принял ужасно важный вид. Трое мужчин странного вида, которые, по словам Чавеса, были продавцами женских товаров, теперь подходили ко мне совсем по-иному, чем раньше. А монахини и монахи, которые плыли в Аргентину, блаженно улыбались мне.

Поздно вечером мы увидели на горизонте линию сверкающих огней. Это был Буэнос-Айрес. Ожидая, пока мы прибудем туда, Нижинский стоял вместе со мной возле поручней, и тут он, мешая русские слова с французскими, сказал: «Я не хочу марьяж пароход, хочу веритабль терр эглиз» («Я не хочу свадьбу на пароходе, хочу настоящую — земля, церковь»). Это значило: «Я не хочу свадьбу на борту. Я хочу настоящее церковное венчание».

Мы — супруги Батон, Гинцбург, Ковалевская, Нижинский и — я поселились в отеле «Мажестик». У него был большой номер на втором этаже, у меня комната на четвертом. Следующие несколько дней прошли в лихорадочной спешке. Предполагалось, что труппа начнет свою обычную работу в понедельник. Мы прибыли в субботу ночью. В воскресенье мы вместе с супругами Батон отправились смотреть достопримечательности. Город был очень интересным: там был чудесный парк, называвшийся «Палермо», с редкими растениями, деревьями и с хохлатыми пингвинами, ходившими по траве. Я и мадам Батон гонялись за этими птицами, потому что ужасно хотели вырвать у них несколько перьев. Чавес был нашим гидом. Буэнос-Айрес был смесью Парижа, Мадрида и Брюсселя — чудесные, роскошные дворцы, здания, деревья и зелень. Позже мы встретили Нижинского. Он уже успел осмотреть оперный театр Колон и его сцену. Карсавина, с которой мы встретились за обедом, была очень взволнована известием о нашей помолвке. Она была очаровательна и мила — настоящая гранд-дама.

Гинцбург бегал по городу в посольство, в церковь и в муниципалитет, чтобы организовать нашу свадьбу.

В понедельник меня вызвали на первую репетицию, и Григорьев дал мне роли в нескольких балетах. Театр был огромным — самый большой оперный театр в моей жизни — сцена была построена восхитительно, артистические уборные имели при себе ванные комнаты и были обставлены по последнему слову комфорта.

Нижинский в это время упражнялся и передал мне просьбу остаться в танцевальном костюме, потому что он хочет дать мне урок. Я словно окаменела. Попыталась убежать, но не смогла. Дрожа и едва не плача, я поднялась наверх и начала упражнения у станка. Я посмотрела на него — передо мной стоял незнакомый человек. На его лице не было признаков узнавания, он смотрел на меня безличным взглядом учителя, глядящего на ученицу. Я перестала быть его невестой, я стала только танцовщицей. Я ожидала криков и ругательств, как у маэстро, но вместо этого встретила бесконечное терпение. А когда я неверно выполняла шаг или вставала не в ту позицию, он показывал мне, как надо выполнять это место правильно, и я обнаруживала, что это легко, и успешно выполняла те шаги, которые требовались. Он всегда останавливал меня, когда я хотела выполнить какое-то движение за счет силы.

Репетиции, упражнения, поездки по Палермо. Каждый день Нижинский приходил в мою комнату во время сиесты. Комната была полна цветов, и было так странно видеть его в ней; а маленький Иисус Пражский усмехался на столе.

Гинцбург заходил каждый час; он приносил с собой свежие новости и новые затруднения. Я была австрийской подданной, Нижинский — русским подданным. У нас не было документов. Я была несовершеннолетней. Были отправлены телеграммы в Венгрию, в Россию. Думаю, это был первый случай, когда для посольств этих стран в Аргентине нашлось какое-то дело. Облокова бегала по городу — искала платья и подарки. Наконец в следующее воскресенье Гинцбург умчал нас в церковь. Он заявил, что мы должны исповедаться, поскольку и я, и Нижинский были католиками и не могли вступить в брак без исповеди.

Церковь Сан Мигель (Святого Михаила) была в Буэнос-Айресе той церковью, где происходили все светские свадьбы, поэтому наш барон, светский человек, разумеется, организовал венчание в ней. Нас привели туда на исповедь. Нижинский ушел вместе со священником и очень скоро был выпущен из исповедальни. Ничего удивительного: священник ведь не знал ни слова ни по-русски, ни по-польски.

Затем пошла я. Мне никогда не нравилась исповедь: я могла только сожалеть о своих грехах и никогда не любила обещать то, чего — как я была вполне уверена — я не могла выполнить. Но я прошла через это, и это оказалось в конечном счете не так уж плохо. Священник настойчиво просил меня пообещать ему, что я добьюсь, чтобы Нижинский не танцевал в «Шехерезаде»: тогда этот «аморальный балет» станет невозможно представлять на сцене. Я сказала, что сделаю для этого все, что могу. Потом нас вывели в симпатичную прохладную прихожую, где нас ждали три священника, чтобы заставить нас подписать документ о том, что все наши дети будут воспитаны в католической вере. Священник, которому я исповедовалась, был очень хорош собой, и мне понравились его черные глаза, поэтому я попросила Гинцбурга устроить, чтобы он же и венчал нас. Однако это было невозможно: он был слишком молод, и епископ хотел сам совершить обряд. Но мне пообещали, что он будет служить на венчании.

Через четыре дня после нашего прибытия Гинцбург наконец завершил все необходимые приготовления. Свадебная церемония была назначена на среду, 10 сентября. Поскольку все были взволнованы, нервничали и бегали из одной комнаты в другую или мчались к парикмахерам и в магазины, я завладела госпожой Батон, и мы чудесно погуляли в городе и поговорили. В час дня Облокова и Гинцбург отвели меня в муниципалитет. Там уже собрались несколько близких друзей, супруги Дробецкие, Ковалевская, Чавес, супруги Батон вместе с Нижинским, российский и австро-венгерский посланники, сотрудники дипломатических миссий и представители прессы.

К нам вышел приземистый испанец с огромной лентой цветов аргентинского флага через плечо, который имел до ужаса официальный вид. Он встал перед нами. На полном цветов столе, на темно-зеленой книге записей стояло распятие, а книга была накрыта огромным написанным на пергаменте документом, на котором была изображена летящая женщина с лентой в руках, а на ленте огромными красными буквами были напечатаны наши имена и дата свадьбы. Это было самое модное свидетельство о браке, которое полностью соответствовало вкусам аргентинцев. Потом этот добрый старый господин стал задавать вопросы по-испански. Батон вынул записную книжку и назвал нужные даты и имена по-французски, а официальный переводчик немедленно перевел их мэру. Два посланника подтвердили их по-испански. Потом Вацлаву задали вопросы, и он отвечал по-русски. Я говорила на венгерском и французском языках. Наконец мэр произнес по-испански речь, которую мы очень внимательно выслушали. Нам велели подписать документ, который должен был сделать нас мужем и женой.

Во время всего свадебного завтрака звучали тосты, и нас поздравляли. Казалось, все были счастливы, а Карсавина все время улыбалась нам.

Я надеялась провести дневные часы спокойно, но это мне не удалось. Анна, которая была очень суеверна, не могла согласиться с тем, что я собиралась быть на свадебной церемонии в бледно-голубом платье. Она считала, что это принесет несчастье, пожаловалась мадам Облоковой. Та вместе с мадам Батон потащила меня по всем портным Буэнос-Айреса — искать белое платье. После многих часов поиска мы, наконец, сумели найти очаровательное светло-кремовое свадебное платье. Но наши трудности на этом не закончились: нужно было найти белые туфли, флердоранж и вуаль. С помощью Марии Степановны в конце дня все, наконец, было готово. Все, кроме флердоранжа, который не удалось достать: ни в одном цветочном магазине вообще не знали, что это такое. К тому времени, как я пришла в отель, чтобы одеться, Анна чуть не сходила с ума, а барон Гинцбург чуть не плакал: было около семи часов, а на семь было назначено венчание, и все уже ждали нас в церкви. На меня натянули купленное платье, и барон умчал меня с собой.

У входа в церковь Сан Мигель нас ждали г-н и г-жа Батон, Нижинский и остальные участники свадебного праздника. Меня провели по церковному приделу под звуки свадебного марша из «Лоэнгрина». Я чувствовала себя виноватой за опоздание и заметила по лицу Нижинского, что он огорчен: было похоже, что он волновался, ожидая меня; поэтому я не смотрела вокруг. Церемония была длинная. На служивших священниках были богато украшенные одежды. Цветы были восхитительные, все было словно в тумане и казалось таким странным — священники, сопровождающие, гости, даже жених. Это правда или только сон? Возможно ли, что через несколько мгновений я перед Богом и людьми стану женой Видения розы? Я взглянула на жениха. Он был очень серьезным и торжественным. Для него это была священная минута. Слова обряда, который шел на латыни и испанском, были мне, разумеется, непонятны. Я стала нервничать: узнаю ли я, когда надо сказать «Да»? Странно: меня словно околдовали покрытые толстым слоем позолоты крылья барочных ангелов. Алтарь был самым отвратительным образцом скульптуры, который только можно себе представить, а я не могла отвести от него взгляд. Но все прошло хорошо. Вопросы нам задали по-французски, мы оба ответили ясно и внятно. Нижинский подал обручальные кольца в нужный момент. Знакомый красивый черноглазый священник ободряюще улыбался мне. Из всей долгой утомительной церемонии единственной фразой, которую я смогла понять и которую всегда вспоминала потом, был произнесенный по-испански вопрос священника: «Будешь ли ты рядом с ним всегда — в счастье и в несчастье, в здоровье и в болезни?» Я дала это обещание.

Тогда он благословил нас, и мы повернулись лицом к остальным. Некоторые из присутствовавших в церкви смеялись от счастья, другие, плача, бросились к нам. Нас целовали и поздравляли священники, артисты и светские люди Буэнос-Айреса, которые присутствовали на этой необычной свадьбе. Толстые, старые, но очаровательные и одетые по моде аргентинские дамы почти раздавили меня в своих объятиях. На их лицах сияли улыбки, и все желали нам счастья.

На обратном пути в отель Нижинский и я были очень молчаливы. За несколько мгновений до того, как карета подвезла нас ко входу, Нижинский взял меня за руку, поцеловал ее и надел мне на палец красивое кольцо с желтовато-розовой жемчужиной — знак помолвки.

В самый вечер моей свадьбы, которая прошла по аргентинским обычаям, у нас была костюмная репетиция в театре Колон. Весь день я была в сильнейшей тревоге — больше из-за репетиции, чем из-за свадьбы. Я должна была танцевать в «Шехерезаде» и испытывала страх перед сценой.

Когда я вышла на сцену, все девушки снова бросились ко мне и стали восхищаться моим прекрасным кольцом. Кто-то сказал, что жемчуг приносит несчастье, но я всегда хотела именно жемчужину. Начался балет. Все, по-видимому, шло прекрасно — до того момента, когда мы должны были выйти на сцену. Мы должны были танцевать па-де-труа перед Зобеидой (султаншей) и ее золотым рабом (Нижинским). От мысли о том, что он увидит, как я танцую, у меня застыла кровь, и я не помню, как вышла. Я все танцевала и танцевала. Когда другие останавливались, я продолжала танцевать, и, когда они внезапно замерли на месте, я упала на сцене, растянувшись во весь рост. Но я осталась на подмостках, и зрители ничего не заметили.

Костюмная репетиция явно прошла успешно, но это не уменьшило мою тревогу. Испытания этого дня еще не кончились: я должна была прийти домой и оказаться рядом с Нижинским — моим мужем.

С того вечера, когда я полтора года назад в первый раз взглянула на это чудесное видение, неодолимое чувство влекло меня к нему. Я надеялась, молилась, желала, чтобы случилось чудо, которое позволит мне стать спутницей его жизни. А теперь, когда это произошло, я была испугана — ужасно испугана.

Что сейчас будет? Вообще, что такое жизнь в браке? Мне было не к кому повернуться и спросить об этом: я была одна в чужой стране.

Анна очень предусмотрительно заказала для нас в мою маленькую гостиную холодный ужин, который ждал нас, когда мы вернулись в отель. Нижинский поднялся наверх по лестнице вместе со мной. Мы молча поели. Как только Анна увидела, что все в порядке, она ушла. Оставшись одна с Нижинским, я стала волноваться все больше и больше. Но он только улыбался и внимательно прислуживал мне. Мы оба были в таком смущении, что не могли выражать свои мысли даже жестами. И когда после ужина Нижинский поцеловал мне руку и покинул меня, это было таким облегчением, что я почти заплакала от благодарности.

Мой дебют прошел лучше, чем я смела надеяться, и я почувствовала облегчение, когда меня выбрали в «Лебединое озеро» с Больмом. Он облегчал мне выступления тем, что во время танцев говорил со мной, и я забывала о своем страхе перед сценой. Однажды вечером роль Принца в «Лебедином озере» танцевал Нижинский. Я была выбрана на роль Принцессы, его невесты. Я весело пришла за кулисы и протянула ему руку, чтобы он вел меня на сцену. Как только мы сели на трон и Карсавина начала свои вариации, я повернулась к Нижинскому, желая поболтать с ним, как всегда болтала с Больмом. Но, к моему великому удивлению, он посмотрел на меня странным взглядом, совершенно не узнавая. Он был уже не моим мужем, а самим Принцем. Меня словно озарило, я поняла: сцена, его работа, его искусство были для него священны. Он жил в своих ролях, а все остальное переставало для него существовать.

В Буэнос-Айресе я увидела много доказательств этого. Разумеется, я думала, что теперь, когда мы женаты, я смогу приходить к нему в уборную. Но к моему огромному изумлению, когда я вошла туда, он очень нежно погладил меня по руке и попросил уйти. Иногда я встречала его за кулисами перед его выходом на сцену и раз за разом видела, что он уже стал своим персонажем. Однажды, перед представлением «Фавна», он прошел мимо меня из уборной на сцену и уже шагал так же, как в балете. Это была не поза: он уже полностью настроился на свою роль. Я почувствовала его величие и гениальность и поняла, что между нами невообразимо огромное расстояние.

Мое изумление становилось еще больше оттого, что дома он был веселым, смешливым, озорным, как мальчик, который всегда хочет сыграть над кем-то шутку. Мы еще не могли говорить друг с другом — знали только несколько фраз, — и барону приходилось быть переводчиком. Наутро после моей свадьбы мы, как обычно, пришли упражняться в театр. У всех на лицах были такие улыбки, которые достаточно сильно раздражали меня. Расспросы этих людей тоже были мне отвратительны. Я спросила себя: что бы они сказали, если бы знали, что Нижинский накануне вечером не вернулся в мой номер и мне незачем было ставить всю способную двигаться мебель перед моей дверью, которую я так заботливо заперла?

Каждое утро я получала от него большой букет белых роз. Цветы вручал Анне Василий, сопровождая это полным ярости взглядом. Потом мы шли в театр, упражнялись там отдельно друг от друга, и в заключение я шла к нему на урок. Как я была счастлива, что у меня есть эти уроки. Я сама чувствовала, что сделала огромный шаг вперед под руководством Нижинского. Самые трудные шаги становились легкими, если я аккуратно повторяла его движения. Главным было чувствовать гармонию движения. На этом он настаивал больше, чем на акробатическом мастерстве. Но когда я выполняла упражнения, он заставлял меня делать их верно, в согласии с правилами. Мы повторяли не только упражнения классической школы, но и те, которые изобрел сам Нижинский, а их разнообразие бесконечно. Упражнения для рук, для ног и даже пальцев, для плеч и головы. В дневные часы мы долго ездили по парку. Особенно нам нравился Зоологический сад, очень интересный, со множеством тропических птиц и зверей. Нижинский долго смотрел на их движения и обращал мое внимание на все чудеса, которые были вокруг нас. Мне казалось, что жизнь стала приобретать новый смысл. Я вдруг поняла, что нас окружает так много красоты, которую я раньше не замечала.

Весь день казался мне праздником: я могла быть с Нижинским все время — за столом, когда он ел, на прогулках, в доме. Я часто смотрела на него, когда он шел по тропинке возле озера в парке Палермо. Он словно плыл по воздуху. Каждое его движение было плавным и мощным, как у тигра, и невероятно упругим.

К этому времени я переехала на второй этаж в комнаты Нижинского — по его собственной просьбе, которую он передал мне через барона Гинцбурга. Этот номер состоял из пяти комнат. В центре была просторная гостиная, в которой мы ели. Соседние помещения с обеих ее сторон были превращены в жилые комнаты, а самые дальние комнаты на противоположных концах номера были спальнями — каждый из нас имел свою.

Когда мы возвращались со спектаклей, Нижинский писал письма своей матери и никогда не забывал это делать. Он выглядел веселым, счастливым и очень гордым, когда, говоря обо мне, произносил: «Моя жена».

Я чувствовала, что значу очень много. Мой страх перед Нижинским начал исчезать. В обаянии его личности, в нежности всего его существа было столько доброты и такая красота, что в тот вечер, когда он решил остаться со мной, я чувствовала, что приношу дар на алтарь счастья.

Часть вторая

Глава 13

Разрыв с Сергеем Дягилевым

Следующие несколько недель были полны бесконечного счастья. Нижинский танцевал чудеснее, чем когда-либо, и серьезный задумчивый взгляд, который прежде всегда был у него вне сцены, теперь очень часто сменялся другим — озорным и веселым. Иногда он казался мне ребенком, который получил свой первый взрослый костюм. Как я обнаружила позже, для Нижинского брак значил невероятно много. Он, наконец, стал самим собой. Его гений всегда расцветал неудержимо, но теперь Нижинский вырос сам и стал мужчиной. Всегда, с самого детства он искал истину в искусстве и в жизни — смысл всего этого. Теперь он обнаружил, что истинный путь — это любовь в браке. Его глубокая привязанность к Дягилеву осталась прежней, но теперь он был уверен, что Дягилев ошибался в своих взглядах на любовь и ошибался, когда думал, что может превратить его, Нижинского, в куклу.

Нижинский был воплощением честности. Однажды он пришел ко мне и сказал мне словами, которые много часов учил у барона, о своих прежних отношениях с Сергеем Павловичем. Он написал Дягилеву длинное письмо, в котором объяснял причины, побудившие его жениться, и заверял его, что навсегда останется его истинным другом и будет служить делу Русского балета.

Вацлав — так я теперь его называла — сказал мне, что Дягилев его поймет: это такой чудесный человек, что одобрит его, даже если сам не может любить таким образом. Вацлав безгранично верил в Сергея Павловича. Я удивилась, но решила, что он, конечно, должен разбираться в этом лучше, чем я.

Однажды поздно вечером, когда мы были одни, Вацлав пришел ко мне, сел на мою кровать и протянул мне записку, переведенную бароном: «У меня есть брат Станислав. Он сумасшедший. Ты должна об этом знать».

На секунду я оцепенела от страха. Когда я подняла взгляд вверх, у Вацлава было бесстрастное выражение лица, и это лицо словно осунулось. Я обняла его.

Вацлав написал своей матери о нашем счастье.

В это время меня выбрали на роль одной из нимф в «Фавне», и я была этим очень горда, особенно потому, что это было очень приятно Вацлаву. За восемь репетиций я выучила то, на что другим танцовщицам понадобилось сто двадцать. А это было очень трудно: мы не могли, как в других балетах, следовать за музыкой, отсчитывая ритм танца, а должны были считать непрерывно: иначе нельзя было сохранить нужный ритм.

Я попросила Вацлава не приходить смотреть «Князя Игоря», когда он собрался это сделать. Это был первый балет, в котором я танцевала, а он не участвовал. Я увидела на его лице сильнейшее изумление, но мне перевели ответ: «Я должен смотреть: надо следить, чтобы все шло хорошо. Я смотрю не на тебя одну, а на всех артистов». И когда я увидела его за кулисами, я в панике убежала со сцены! В наказание за это он на неделю отстранил меня от работы. Сначала я не могла понять, почему Вацлав наказал меня, но он — я это видела всегда и во всех случаях — отделял артиста от человека и обращался с каждым из них, как тот заслуживал.

Два дня мне было неприятно. Он не понимал причину моего недовольства. Наконец, как-то днем, я на своем ломаном русском спросила его, что он думает о моем танце. Он искренне ответил мне, что у меня огромные способности к танцу, но, поскольку я поздно начала заниматься, у меня не хватает техники, и я никогда не стану идеальной танцовщицей. «Но ты сможешь очень красиво исполнять некоторые танцы, которые я сочиню для тебя». И тогда я поняла, что в искусстве танца любой, кто не учился ему в детстве, всегда будет ограничен в выразительных средствах. «Я никогда не смогу танцевать как Павлова, как Карсавина?!» — крикнула я. «Нет, никогда», — сказал он. И тогда я решила отказаться от карьеры танцовщицы. Вацлав уговаривал меня не делать этого, однако я решила, что буду учиться у него, но никогда не стану выступать перед публикой. Служение его гению было гораздо важнее, чем мои собственные честолюбивые желания.

Первым толчком, побудившим меня следовать за Русским балетом, а на самом деле за Нижинским, было желание, чтобы его гений продлил свое существование в мире через меня. Это мощное желание не оставляло меня никогда с того весеннего утра 1912 года, когда я проснулась, а напротив моей кровати, на стене солнечные лучи, проникавшие через тени от листьев, танцевали так прекрасно и изящно, и я увидела перед собой Нижинского. Но теперь, когда мы были женаты — на что я никогда не смела надеяться, о чем не осмеливалась мечтать раньше, — я так страстно полюбила его, что не желала иметь ребенка. Прежде всего я посоветовалась с мадам Облоковой, но та лишь покачала головой и рассмеялась. Мадам Батон строго отчитала меня и сказала о том, как чудесно быть матерью. Тогда я пошла к барону, он точно перевел мое требование, и Вацлав ответил: «Пять лет мы будем жить искусством и нашей любовью. Но высшее счастье и исполнение цели, для которой существуют жизнь и брак, — иметь ребенка. Когда закончится этот срок и мы будем жить в своем постоянном доме, у нас будет ребенок». Я согласилась.

Мы продолжали свое турне. В Рио мы остановились в красивой гостинице на вершине холма в Сильвестре. Мы с Вацлавом не уставали ездить по этим великолепным лесам, любоваться цветами и бабочками, которые были огромного размера и окрашены во все чудесные цвета, которые только возможны, — синий оттенка темной бирюзы, изумрудно-зеленый, оранжевый. Даже воробьи в этой стране были красивы. Леса были полны маленьких безобидных обезьян, которые весело прыгали вокруг, к огромному удовольствию Вацлава. Однажды утром мы обнаружили одну из них в ванной комнате.

Я очень боялась змей. Их было много в этих лесах, и служащие в гостинице сказали мне, что змеи часто заползают в комнаты. Анна жила в постоянном ужасе перед ними и постоянно вела войну с Василием, который исполнял свои обязанности при Вацлаве так же верно, как всегда, но совершенно не замечал ни меня, ни Анну. Я не обращала внимания на эту наглость, но Анна чувствовала к нему сильнейшее недоверие. Она заявляла, что он оставляет нас в живых только ради Вацлава Фомича, и была уверена, что в ином случае Василий с величайшей радостью отравил бы нас. Иногда я замечала у Василия такой взгляд, что сама думала, не права ли Анна. Он, несомненно, ненавидел нас. Позже я также узнала, что только он один не пришел на наше венчание.

Уже в Монтевидео я иногда чувствовала слабость, а здесь возненавидела еду и особенно кофе. Я не могла вынести даже его запах, а в Бразилии, кажется, все пахнет кофе. Вацлав стал волноваться из-за моей бледности, артисты — улыбаться, Дробецкий — обращаться ко мне с многословными поздравлениями, а врач, которого я вызвала, подтвердил, что я должна произвести на свет ребенка.

Вацлав выглядел довольным и гордым.

В Рио в начале ноября наше турне закончилось. Путь домой показался мне ужасным. Я все время страдала от морской болезни и лежала в своей каюте. Бывало так, что я кричала на врача-англичанина, который делал все, что было в его силах, чтобы мне помочь. Вацлав стал немного нервничать, видя мое подавленное настроение. Но иметь ребенка — это был такой удар для меня теперь, когда я хотела жить лишь для него. Вацлав утешал меня, говорил, что этот малыш должен стать чудесным танцовщиком, и в память о Южной Америке называл его Негритенок.

Он проводил дни, сочиняя движения к музыке, которую играл для него Батон. Только раз я заметила, что усталость одолела его.

Теперь мы могли говорить на упрощенной смеси французского и русского языков, и однажды у нас был настоящий серьезный разговор. Я начала мечтать вслух о платьях от Калло, шляпах от Ребу и украшениях от Картье и о той светской жизни, которую я стану вести в будущем. Я из-за своего воспитания верила, что все это и есть жизнь в браке, а Вацлав, для которого все это было странно, на секунду, возможно, немного устал от всего этого. Ему еще надо было учить меня. Но он улыбнулся и сказал: «Я не принц, а только артист, но все, что я могу иметь, — твое. Если эти вещи делают тебя счастливой, я дам их тебе». Но я почувствовала, что он не одобряет мою точку зрения, и это меня раздражало. Вацлав предполагал провести несколько дней в Париже, где мы должны были встретиться с Сергеем Павловичем, а потом поехать в Санкт-Петербург: он хотел, чтобы я встретилась там с его матерью и сестрой и познакомилась со своим новым домом. Мы решили, что по пути туда остановимся на несколько дней в Будапеште, где Вацлав хотел нанести визит моей матери. Это не слишком обрадовало меня, потому что я очень хотела скорее добраться до России. Мы расстались с труппой в Кадисе и сели в Южный экспресс, направлявшийся в Париж. В тот момент, когда поезд пересекал границу в Хандэ, мы сидели в вагоне-ресторане и обедали, и вдруг Вацлав побледнел до синевы, вскочил с места и ушел. Я пошла за ним и обнаружила его в нашем купе; он был без сознания. Я немедленно попыталась вызвать врача, но в поезде врачей не было. Начальник поезда принес льда и нюхательной соли. Придя в себя, Вацлав пожаловался на сильную головную боль, которая часто бывала у него во время долгого пути в поезде. С того времени я бросила курить, потому что он не мог вынести даже запаха сигареты: в Императорской школе ученикам запрещали курить.

Время, проведенное в Париже, которое мы рассчитывали прожить спокойно, стало сплошной полосой развлечений. Газеты сообщили о нашем приезде, и находившиеся тогда в Париже русские аристократы давали прием за приемом в нашу честь. Они все хотели показать мне, как гостеприимна моя новая родина: меня забавляли и баловали. Нас осыпали очаровательными подарками и изящнейшими драгоценностями. Только что построенная гостиница «Трианон Палас» была превращена в феерическую декорацию для приема, который устроил для нас князь X.

По пути в Будапешт нас встретила в Вене моя сестра. Вацлав надеялся наконец-то попасть в тихую семейную обстановку, но его ждала очень неприятная и тяжелая для него неожиданность: когда мы приехали в Будапешт, вместо объятий любящей матери нас ждала толпа репортеров, кинооператоров и фотографов. Моя мать собирала у себя множество гостей, нас водили с одного приема на другой, разглядывали, как каких-то странных зверей из джунглей, задавали нам вопросы. Я знала, что Вацлав был разочарован, но он ни разу не пожаловался и всегда вежливо шел туда, куда мать желала, чтобы мы пошли.

Все это время я настраивала себя на то, чтобы не иметь ребенка. Я поговорила об этом со своей матерью, и она согласилась со мной. Она была еще очень молодой и привлекательной женщиной, была замужем во второй раз и, как ведущая актриса, понимала, что, если бы она стала бабушкой, ее сестры по профессии повсюду разгласили бы об этом ей во вред. Был вызван наш домашний врач. Он объяснил мне, что, поскольку я сама в детстве имела слабое здоровье, мне опасно для жизни становиться матерью. Поэтому была необходима операция, и для нее были быстро сделаны все приготовления.

Вацлав был заметно опечален, но осмелился только сказать, что хотел бы посоветоваться еще с каким-нибудь авторитетным специалистом. В ночь перед тем, как я должна была лечь в санаторий, я вдруг страшно испугалась и сказала Вацлаву, что скорее подвергну себя риску умереть, чем позволю себя оперировать. На его лице отразились огромные облегчение и удовольствие. Он нежно поцеловал меня и прошептал: «Слава Богу. То, что Он дал, никто не имеет права уничтожить». Позже, когда мы уже могли разговаривать друг с другом, Вацлав сказал мне, что в этих вопросах жизни и смерти каждый человек имеет право сам принимать решение, и потому он считал, что не вправе вмешиваться или мешать мне, раз я твердо решила не становиться матерью, но бесконечно благодарен Богу, который заставил меня вовремя понять, что верно, а что нет.

Мы решили провести Рождество в Санкт-Петербурге. Вацлав испытывал огромное счастье от возвращения к матери и в родную страну. Он пытался объяснить, какая его мать хорошая, и говорил мне также о том, какой верной сестрой и подругой станет для меня Броня, к которой он был глубоко привязан. За два дня до нашего отъезда Вацлаву вечером вручили телеграмму. Читая, он долго вглядывался в нее так, словно не понимал, что там сказано. Прошло много времени, прежде чем он отдал ее мне. В ней было написано по-французски: «Русский балет больше не нуждается в ваших услугах. Не приезжайте к нам. Сергей де Дягилев».

Я словно окаменела. Вацлав, слава балета, его величайший танцовщик, его опора — выброшен за дверь как отверженный, выгнан как слуга, отлучен от создания произведений искусства, за которые нес ответственность, — и все из-за того, что он женился. Я разрушила то, в чем хотела быть полезной помощницей. Но когда я заплакала, Вацлав с огромной нежностью улыбнулся мне и сказал по-французски: «Не печально, это ошибка, а если даже правда — я артист, могу работать один».

Через несколько дней об увольнении Вацлава стало известно во всем мире. Его засыпали предложениями — от многих импресарио, от театров, все давали невероятно высокое жалованье. Но Вацлав отвечал отказом. Агенты работодателей лично приезжали в Будапешт, чтобы встретиться с ним. Плата становилась все выше и выше, но Вацлав только покачал головой и сказал секретарю российского консульства, который постоянно был с нами: «Пожалуйста, скажите им, что я не могу делать ничего неартистичного. Сначала я должен иметь подходящие балеты, артистов, которые будут выступать со мной. Я должен думать и творить и ни при каких условиях не выступлю в театре-варьете: я не могу изменить моему искусству».

Никакая сумма денег не могла его соблазнить.

Господин Руше, директор Парижской оперы, предложил ему сто тысяч золотых франков в год, если он согласится стать у него балетмейстером и первым танцовщиком и выступать двадцать раз за год. Но, увидев, над чем ему предлагали работать в Опере, Вацлав был вынужден отказаться.

Он всегда делал все для того, чтобы повысить уровень искусства танца, и был твердо намерен поступать так же в будущем. Импресарио стали разочаровываться в нем, моя семья была в ярости. Мой отчим, ум которого был просто создан для ведения коммерческих дел, чувствовал недоумение и огорчение, видя, что такое большое состояние было спокойно отброшено в сторону. Я понимала Вацлава и соглашалась с ним, но была несчастна из-за того, что он должен был пройти через все это ради меня. Но каждый раз, как я заговаривала на эту тему, он сразу же останавливал меня. Мой отчим пытался объяснить ему, что он должен зарабатывать деньги для меня и для своего будущего ребенка; я считала, что это очень бестактно со стороны отчима, поскольку Вацлав, женившись на мне, не взял за мной приданого. Вацлав спокойно улыбнулся и, глядя на него с состраданием, сказал: «Я это знаю. У меня еще есть мать и сумасшедший брат, о которых я должен заботиться, но у меня есть небольшие сбережения, и они не будут жить в нужде. Я будут танцевать, но так, как надо». Все так беспокоили и изматывали его, что мы уехали в Вену.

Но и там мы не нашли покоя. Сын одного знаменитого лондонского импресарио сам следовал за нами повсюду с невероятно выгодным предложением от Альфреда Батта, владельца лондонского театра «Палас». Вацлав считал, что это не театр-варьете, а один из самых благородных театров Лондона, равный «Ковент-Гарден» и «Друри-Лейн», в которых он выступал раньше; к тому же Альфред Батт дал ему полную свободу в составлении собственных труппы и репертуара. Поэтому Вацлав подписал контракт на восемь недель, на будущую весну. Казалось, все успокоились, кроме Вацлава и меня. Броня написала ему, что она и ее муж Кочетовский ушли из балета и находятся в полном распоряжении Вацлава. Вацлав попросил их приехать в Париж и все обговорить.

Вацлав рассчитывал набрать труппу из тридцати двух танцовщиц и танцовщиков и сочинять балеты. Из прежнего репертуара его попросили поставить «Видение розы» и два классических балета — «Спящую красавицу» и, возможно, «Сильфид».

Он должен был заказать декорации и костюмы и поручить кому-то сочинение новой музыки, а все это требовало огромного количества труда и времени. Но Вацлав мужественно взялся за дело. Первым, к кому он пришел, был Бакст, которому он хотел поручить декорации. Мы подъехали к мастерской Бакста на бульваре Мальзерб. Я осталась в экипаже, поскольку не хотела быть помехой при их встрече. Прошло очень много времени — возможно, два часа, прежде чем Вацлав спустился на улицу. Я увидела в его глазах слезы. Он пытался их скрыть, но был вынужден сказать мне, каким оказался результат его беседы с Бакстом. Тот наотрез отказался работать для Вацлава: сказал ему, что сам лично понимает чувства Вацлава, но вынужден на будущее отказаться от всякого сотрудничества с ним потому, что на этом настаивает Дягилев. Кроме того, Бакст посчитал своим долгом сказать Вацлаву правду: увольнение из балета было не концом, а только началом войны, которую Дягилев объявил Нижинскому, и повторил ему слова Сергея Павловича: «Как высоко стоит Нижинский сейчас, так же низко я собираюсь его сбросить».

После долгих разговоров с Броней и Кочетовским было решено, что они вернутся в Россию, там отберут и наймут танцовщиков и танцовщиц и привезут их в Париж. Был вызван художник Анисфельд; он принял предложение сотрудничать и начал разрабатывать необычайно красивые макеты декораций и костюмов. Вацлав лично наблюдал за всем, даже за изготовлением костюмов в ателье у мадам Мюэль, которая всегда работала для Русского балета. В числе приглашенных им музыкантов был Равель, который проявил большую преданность и доброту. Это был очаровательный молодой человек, одетый всегда немного причудливо, но полный веселья. Он неутомимо играл для Вацлава, помогал ему выбрать музыку, ходил к музыкальным издателям получать права и с большим изяществом выполнил оркестровку новых балетов. Было похоже, что сверхчеловеческие усилия Вацлава должны породить на свет программу огромной художественной ценности.

Но я знала, что это не та работа, которую Вацлав хотел делать. Он хотел создать балет из чисто абстрактных танцев, похожий скорее на «Весну» или на баховский балет. Сочинять что-нибудь похожее на работы времени до «Фавна» было против его убеждений. Но теперь он был вынужден создавать оправу для своих выступлений, новую среду, с помощью которой он мог бы выражать себя и распространять новые идеи. Я знала, что он страдал от этой навязанной ему задачи, но никогда он не жаловался, даже не говорил о ней.

Вацлав смотрел танцоров в Вене и в Париже, но, как ни хотел, не смог нанять ни одного: либо им не хватало понимания искусства, либо они умели танцевать только ногами. Броня вернулась с хорошо подобранной труппой, состоявшей в основном из выпускников Императорских школ, которые были недовольны положением дел в России и возмутились, узнав о замыслах Дягилева. Они были наняты сроком на один год.

Начались репетиции. Вацлав работал практически весь день и всю ночь. Теперь все административные и организационные дела лежали тоже на нем. У него почти не было времени, чтобы есть и спать. Я начала волноваться. Броня тоже трудилась неутомимо. Она могла говорить только на русском и польском языках, но и при этом я скоро заметила, что она меня не любит. Было похоже, что она была возмущена всем, что произошло, и ненавидела меня за это, считала, что я, чужая, вторглась в Русский балет и в их семью. Она отгородилась от меня ледяной стеной, которую я так никогда и не смогла разрушить. Случалось, что у Ларю или у Виеля я ждала их на ленч до четырех или пяти часов дня, но они все время работали или танцевали.

Наконец, наступил день, когда мы должны были отправиться в Лондон. Пресса приняла Вацлава с воодушевлением. Леди Моррел стояла у двери нашего номера в «Савое» с целой охапкой весенних цветов в руках и приветствовала нас. Леди Рипон пришла к нам в тот же день после полудня, сказала нам о том, какое счастье для нее — наша свадьба, и заверила, что мы можем рассчитывать на нее во всех отношениях. Она даже сказала мне, что всегда желала, чтобы Вацлав женился, и в прошлом много раз пыталась представить его подходящим молодым особам! Но поскольку он выбрал жену сам, она могла только одобрить этот выбор и предложила себя в качестве крестной матери нашего будущего ребенка.

Последующие две недели прошли в лихорадочной подготовке. Зенон предложил Вацлаву свои услуги, был принят и оказался очень полезен. Все места в зале были распроданы. Но нас словно преследовала злая судьба — или, вернее, Дягилев. Сначала полиция запретила Броне выступать, поскольку Дягилев заявил в суде, что не принял ее заявление об уходе. Были проведены бесконечные судебные процедуры, чтобы дать Броне возможность танцевать и чтобы доказать, что она не разорвала свой контракт.

Несколько раз Вацлав пережил большие огорчения, а это не улучшило положения дел. В первый день его попросили лично прийти в офис Альфреда Батта и засвидетельствовать ему свое почтение. Вацлав не мог понять, чего от него хотят: он, который был воспитанником Императорской школы, а потом артистом Мариинского театра, был обучен являться с визитом только к одному человеку во всем мире — к царю. Все остальные, даже великие князья, сами приходили с поклоном к артистам. Альфред Батт, с которым он никогда раньше не встречался, был для него владельцем нескольких театров, бизнесменом, и он с огромной охотой был готов прийти к нему как частное лицо, но из принципа отказался приходить как артист к театральному менеджеру.

Разумеется, этот поступок был неверно понят и создал много неприятностей. А потом произошел очень прискорбный случай. Вацлав спокойно упражнялся в одиночестве на пустой сцене театра «Палас»; в это время один из рабочих сцены проходил мимо, увидел меня, но не заметил его, и прежде, чем я осознала, что происходит, нагло потрепал меня по щекам. Вацлав прыгнул на него и ударом сбил его с ног. Тот человек, разумеется, закричал, и началась драка. Это меня ошеломило: я еще никогда не видела Вацлава таким.

Из-за всех этих происшествий он стал очень нервным. Однажды на репетиции Броня была не совсем здорова и ничего не сказала об этом Вацлаву, но танцевала немного хуже, чем обычно. Вацлав раскритиковал ее, она расплакалась и ушла со сцены. Как только Вацлав вошел в свою уборную, вслед за ним туда зашел Кочетовский, оскорбил его и плюнул перед ним на пол, как русский мужик. Вацлав ничем не ответил на это, только стал еще чуть-чуть бледнее.

Его чувствительной душе было больно от этих ударов: на него нападали со всех сторон, и за что? Теперь я поняла, почему Дягилев отгораживал Вацлава от мира. Возможно, Сергей Павлович в конечном счете был прав. На костюмной репетиции Вацлав понял, что заблуждался — что «Палас» был театром-варьете, очень модным и элегантным, но все-таки варьете. Он не мог нарушить слово, которое дал публике, но не мог и подвести тридцать двух артистов, которые верили в него; и снизить художественный уровень своей балетной труппы для него тоже было невозможно. Он должен был пройти через то тяжелое испытание, которым было для него выступление в «Паласе». На что он не пошел ни за какие деньги, на то он согласился ради верности своим собратьям-артистам и уважения к публике.

В день открытия мистер Вильямс сказал мне, что у Вацлава, похоже, сильный жар, но что он все же ушел в театр. Публика приняла его горячо, но я почти ничего не видела от слез, когда Вацлав показывал свою изящную, изысканную программу после выступления клоуна и перед выступлением популярной певицы из кабаре.

На следующий день нас ждала новая атака противника: Фокин вернулся в Русский балет, и теперь Дягилев убедил его наложить запрет, который не позволял нам ставить «Видение розы». Он снова послужил орудием в могучей руке Дягилева: Сергей Павлович внушил Фокину, что тот должен был в свое время уйти из Русского балета из-за Нижинского.

Вацлав в это время уже не мог стоять на ногах. Я встревожилась и позвонила леди Рипон, а та позвала сэра Альфреда Флиппа и сэра Брюса Портера. Я дала Вацлаву аспирина, поскольку от своих домашних знала, что это лекарство хорошо снимает жар. Но сэр Альфред сказал мне, что я едва не убила Вацлава: у него было «спортивное сердце», и его положение было очень опасным. Вацлаву был очень, очень плохо. Он попытался встать и танцевать, но не смог. Сэр Альфред сам пошел в правление театра «Палас» и объяснил, что случилось. Они, конечно, сказали, что все понимают, и мы посчитали — без сомнения, не потребовав от них гарантий, — будто это подразумевает, что они не станут применять тот пункт контракта, где было сказано, что если он не выступит три вечера подряд, то считается, что он разорвал контракт. Но мы ошиблись: через три дня они объявили, что Вацлав разорвал свой контракт. Это было очень серьезно. Вацлав потратил около двух тысяч фунтов на декорации, костюмы, авторские права, оркестровку и перевозку артистов из России; кроме того, он дал своим тридцати двум артистам гарантию, что будет платить им жалованье в течение года. Основой всего этого был контракт с театром «Палас», который теперь вдруг прекратился. По совету наших друзей я вызвала сэра Джорджа Льюиса и попросила его договориться с театром «Палас» так, чтобы ни одна сторона не потерпела урона. Вацлав был готов заключить это соглашение, но переговоры были прерваны. Возможно, правление «Паласа» осознало, что Нижинский не делает уступок вкусу посетителей театра-варьете, как делала Павлова, — а они, в конце концов, платили ему в пять раз больше.

Вацлав проболел два месяца. Сэр Альфред убедил меня в том, что Вацлав, каким бы сильным он ни выглядел, не из того типа людей, которые могут вынести так много возбуждения и волнения. «Пусть он танцует и отдыхает, но не занимается организацией — никакой административной работы». Вацлав всегда осознавал это — что артист должен жить только для своего искусства. Но теперь перед нами возникла новая трудность. Сэр Джордж Льюис договорился с артистами труппы, они сами пришли к Вацлаву и сказали, что им достаточно тех денег, которые они получили за время репетиций и в виде жалованья, выплаченного за те три дня, когда они танцевали, и просят только оплатить им дорогу обратно в Россию, освобождая Нижинского от обязательств по годичному контракту с ними. Нам всем казалось, что это честно, однако Нижинский ответил отказом. Он сказал: «Они поверили мне. Они не виноваты, что я заболел и мой контракт был разорван. Я подписал обещание заплатить им за год, и я это сделаю». Поэтому Вацлав забрал свои сбережения из Парижского банка и заплатил всем тридцати двум артистам полностью.

Теперь я настояла на том, чтобы Вацлав отдыхал и жил лишь для того, чтобы восстановить свое здоровье. Я смогла убедить его сделать это потому, что уже приближалось время рождения моего ребенка, и Вацлав желал постоянно быть со мной. Мы подолгу гуляли в Ричмонд-парке и, случалось, устраивали пикники в очень красивой сельской местности в Суррее.

Вацлав говорил, что последние недели перед рождением ребенка мать должна проводить в уединении: «Для меня это чудесно и свято для всех мужчин, которые любят своих жен, но ни один посторонний человек не должен видеть это превращение». Поэтому мы уехали в Семмеринг.

В это время Вацлав получил известие из Мадрида: Кермит Рузвельт отмечает свою свадьбу приемом в американском посольстве, король и королева Испании просят Вацлава выступить на этом празднестве. Он не хотел покидать меня, но от королевского приглашения отказаться трудно. Ему предлагали три тысячи долларов за один танец. А нам теперь, когда не стало тех сбережений, были нужны деньги. Мой отчим пожелал сопровождать Вацлава в этой поездке, и они уехали в Мадрид. Каждый день я получала короткую записку на русском языке и гордилась этим, потому что знала, Вацлав никогда никому не пишет. Он обращался ко мне «Фамка»[30] или «Рома».

В Мадриде Вацлава приняли тепло и оценили по достоинству, как он привык. Король Альфонсо и королева первые, а вслед за ними и все остальные сделали так, что он чувствовал себя как дома. Я слышала от тех, кто это видел, что танец, исполненный на сцене, которая была установлена в прекрасных садах, был незабываемым.

По пути обратно Вацлав решил задержаться в Париже и побывать на первом спектакле Русского балета и на премьере «Иосифа и Потифара». Вацлав хотел показать всему миру, что он не боится Дягилева и не сожалеет о нашей свадьбе, несмотря даже на то, что прежние друзья хотят его разорить. Разумеется, близкие друзья Сергея Павловича знали причину их разрыва. Но они не знали, что Дягилев уволил Нижинского по собственной воле, не посоветовавшись ни с кем. Своим друзьям он дал расплывчатые объяснения: «Нижинский очень изменился под влиянием своей жены. Она хочет быть ведущей балериной. „Весна“ слишком современна по стилю, нам нужны новые балеты Фокина, а он вернется, только если Нижинского не будет в труппе». Никто не знал в точности, что произошло. Графиня де Греффюль, леди Кунард и другие были слишком тактичны для того, чтобы спросить Дягилева. Ходило много слухов. Окружение Русского балета поддерживало Дягилева, за него были и все те мужчины, которые вели такую жизнь, как он. Они оказались очень могущественными, сильными и неумолимыми врагами. Во всех классах общества, на любых должностях и повсюду они были против тех, кого считали изменившими их идеалу; они выстроились словно стальная стена, поставленная поперек всего мира. Но что Вацлав мог поделать, если он нашел себя и изменился?

Мы узнали: Рихард Штраус очень разочарован тем, что Нижинский не будет танцевать в его балете. Премьера «Иосифа и Потифара», который позже был назван «Легенда о Иосифе», стала событием мирового уровня в мире искусства. Сочинение композитора-немца было показано в Опере, где график представлений уже был составлен на весь год. Кроме того, французское правительство решило наградить Рихарда Штрауса орденом Почетного легиона. Это было почти политическое событие.

Но Дягилев попытался утешить Штрауса и его соавторов графа Кесслера и Гофмансталя и убедить их, что художественный уровень балета будет таким же, как у всех прежних постановок. Бакста заменил Хосе-Мария Серт. Идея перенести действие во времена Паоло Веронезе осталась и оказалась успешной. Весь балет был поставлен со старинным венецианским великолепием, и Дягилев щедро истратил на проведение этого сезона все деньги, которые смог получить от своих сторонников. Это был самый дорогой спектакль Русского балета. Роль жены Потифара была отдана певице Кузнецовой, очень красивой женщине. А роль Иосифа причинила Дягилеву много беспокойства. Зимой того года он сам съездил в Россию, чтобы пригласить Фокина и найти танцовщика, из которого он мог бы сделать звезду. Некоторые из его давних сотрудников имели смелость сказать ему, что он ошибается, позволяя своим личным чувствам влиять на художественное творчество и на дела искусства, но это на него не подействовало.

Дягилев был охвачен только одной мыслью — разорить Нижинского, а все остальное не имело значения.

Дягилев нанял молодого танцовщика, ученика одной из московских частных школ танца, которого звали Леонид Мясин; фамилию он потом сменил на Масин. Это был красивый мальчик с глазами темного цвета.

Вернувшись вместе с ним, Дягилев поручил его заботам маэстро и при этом потребовал: «Научите его всему, чему можете, и сделайте, чтобы он танцевал как Нижинский».

Но, несмотря на все затраты, роскошные декорации, которыми щедро был обставлен этот сезон, на все волнующие новинки, которые предложил Дягилев, это был сезон разочарований. Никогда афиши не разрабатывались с такой заботой, никогда Дягилев не появлялся с такой аккуратностью в обществе при всяком возможном случае, никогда раньше он не устраивал прием для представителей прессы. Теперь он сделал все это. Но «Иосиф и Потифар» провалился. Было заметно, что на этот балет потрачены огромные силы, но в нем не было того стихийного начала, из которого само собой возникает настоящее художественное творчество. «Мидас» тоже не получил хорошего приема. «Бабочка», слабая копия «Карнавала», потерпела неудачу. Единственным успехом этого сезона была поставленная в форме балета опера Римского-Корсакова «Золотой петушок». Когда Дягилев на репетициях увидел старомодные движения певцов, ему пришла на ум гениальная мысль — поставить их в качестве хора вокруг всей сцены, чтобы они пели оттуда, а их роли исполняли бы танцовщики и танцовщицы. Это оказалось очень интересно с художественной точки зрения и имело заслуженный огромный успех. Спасением для сезона стал триумф двух до этого времени неизвестных русских художников — Ларионова и, особенно, Гончаровой, которая создала декорации и костюмы для «Золотого петушка». Они оба были из московской школы. Ларионов был русский футурист, Гончарова уже была известна своими оригинальными и прекрасными иллюстрациями к сказкам для детских книг. В ее работах была новизна конструкции, новая палитра цветов и так много мужской силы и воображения, что она одним движением поднялась на ту высоту, где находился Бакст.

Вацлав был очарован ее талантом и ее работой. Кроме того, ранняя опера Стравинского «Соловей» была завершена специально для показа в этом году и поставлена с большим изяществом. Бенуа сделал декорацию в виде китайской безделушки. Дягилев испробовал все, чем можно соблазнить публику, все возможные виды редкостей, чтобы заставить зрителей забыть об отсутствии Нижинского; но он потерпел неудачу. Все и везде спрашивали, сожалели и скучали о нем.

На премьере «Иосифа и Потифара» Вацлав находился в оркестровой ложе, и лишь очень немногие в зале знали, что их любимец, о котором они так сильно жалеют, сидел среди них. В антракте Вацлав прошел в ложу мадам Эдвардс, заполненную людьми из свиты Дягилева. Его встретили холодным молчанием. Мадам Эдвардс попыталась поддержать разговор. Тогда Кокто и еще несколько находившихся там молодых людей со смехом повернулись к Вацлаву и заявили: «В этом году ваше произведение — ребенок. Видение розы выбирает роль отца. Как невероятно отвратительны роды». Вацлав был обижен, встал со своего места и ответил: «Выход в мир ребенка духа розы будет точно так же прекрасен, как выход самого духа, которым вы всегда восхищались». Затем он поклонился и ушел.

Теперь он понял, что его как человека никогда не понимали по-настоящему в этом космополитическом фешенебельном обществе.

После возвращения Вацлава в Вену мы сделали все необходимые приготовления к принятию нашего ребенка. Мы заказали себе помещение из нескольких комнат в санатории, была выбрана кормилица для младенца и сиделка для меня. Профессор ждал нашего телефонного звонка, а мы ломали себе голову над тем, какое имя дать Негритенку. Мы никогда не сомневались, что у нас будет сын. Мы оба очень хотели этого, и быть иначе просто не могло. Я хотела назвать его Борис или Лорис. Вацлав предложил имя Владислав, и мы решили, что так и назовем ребенка.

День проходил за днем, мы побывали во всех чудесных уголках Венского леса, но Владислав все не появлялся. Наконец мы устали ждать. Даже мой зять Эрик Шмедес, который очень сильно любил Вацлава и все время был вместе с нами, заявил, что такая задержка — неслыханное нарушение этикета. Вся Вена ждала этого события.

В это время в Оперном театре была премьера оперы Рихарда Штрауса «Электра», и управляющий придворным театром, князь Монтенуово, знавший, что Вацлав находится в городе, прислал нам приглашение на этот спектакль и предоставил нам ложу, заметив при этом: «Если эта современная музыка не заставит ребенка поторопиться, то ничто не заставит!»

Опера была в высшей степени интересной и понравилась Вацлаву. После нее мы весело пообедали в знаменитом ресторане Оперы. Князь Монтенуово оказался прав: «Электра» — это было уже слишком для ребенка, и на следующий день, 19 июня, наш ребенок родился.

Кира Вацлавовна Нижинская была девочкой, и я была очень несчастна из-за этого. Вацлав не показал, что разочарован. Он вместе с моей сестрой ждал в комнате рядом с операционной, и, когда медсестра объявила ему: «Это всего лишь девочка, но хорошенькая», он на одну секунду потерял контроль над собой и бросил свои перчатки на пол. Но он никогда ничего не говорил об этом мне. Наоборот, он пытался утешить меня и хвалил девочку, говорил о том, какая она очаровательная. Волосы у нее были курчавые и черные, как у негритенка, но у нее были прекрасные зеленые глаза, имевшие такое же странное очарование и такие же продолговатые, как глаза самого Вацлава. По крайней мере, одно из моих желаний исполнилось. Она была очень мускулистой и чем больше росла, тем больше становилась похожа на Вацлава.

С первой секунды, когда Вацлаву показали ребенка, началось то обожание, с которым он всегда относился к своей дочери. Я думаю, что после его искусства она была для него самым ценным, что есть на земле. Вацлав всегда относился к детям с глубоким уважением и умел их понимать.

Вацлав надзирал за детским приданым. Он не мог налюбоваться каждым движением и жестом ребенка. Ее положили в очаровательную белую корзину, которую он ставил рядом с собой в саду, в сад выносили и меня.

Счастье, которое давал Вацлаву ребенок, казалось таким безграничным, что я забыла про все трудности предыдущего месяца. Мою мать не вызвали вовремя — об этом просила я сама, потому что не хотела, чтобы она была рядом. Она упрекала за это Вацлава и, как только приехала, сразу попыталась забрать в свои руки ребенка. Я была этим очень расстроена, в особенности потому, что помнила, как именно она всего несколько месяцев назад взяла на себя труд убедить меня не иметь его. Вацлав защищал мою мать, когда я жаловалась, но попросил ее не вмешиваться. Мой отчим поднял руку на Вацлава, и я спрыгнула с постели, из-за чего были серьезные осложнения. Мою мать попросили больше не приходить к нам. Этот тяжелый случай показал мне, что мы с Вацлавом и моя семья никогда не сможем поладить между собой.

К нам потоком стекались поздравления со всего мира. Пришло официальное поздравление от Комитета по постановке спектаклей Русского балета в Лондоне и вместе с ним особая просьба от леди Рипон. Маркиза оказалась самым верным другом из всех, которых когда-либо имел Нижинский: она использовала свое огромное влияние и заявила Дягилеву, что, если Нижинский не будет танцевать с его труппой, сезонов Русского балета в Лондоне не будет.

Тогда Дягилеву пришлось согласиться.

Леди Рипон в своем письме настаивала на том, чтобы Вацлав, каким бы ни было его решение, немедленно приехал в Лондон. Мы все желали, чтобы Вацлав поехал туда и танцевал, и он был готов забыть о несправедливости Сергея Павловича. Поэтому Нижинский уехал, чтобы присоединиться к балету и участвовать в его лондонских спектаклях.

Я все еще не вставала с постели, и потому он уехал один. Леди Рипон и барон Гинцбург ждали его и сказали ему, что он будет танцевать Фавна, Видение и еще несколько ролей. Они надеялись, что, если Вацлав вернется, все снова наладится. Он был очень рад. Он хотел быть частью своего любимого балета. Он хотел быть настоящим другом для Сергея Павловича, но тот избегал встреч с ним. Вацлав не увиделся с Дягилевым, а когда пришел в театр вместе с Дробецким, который всегда оставался ему верен, то сразу понял, что добрый план маркизы не может иметь успех. Труппа совершенно не замечала Нижинского: артисты не говорили с ним, даже не кланялись. Разумеется, все это делалось по указанию Сергея Павловича. Дягилев был вынужден вызвать Нижинского и терпеть его присутствие, но желал показать, что ничего не простил.

Вацлав провел репетиции и вернулся в «Савой». Он написал леди Рипон письмо, в котором благодарил ее за огромные старания, но объяснял ей, что, пока Дягилев придерживается такой линии поведения, никакое сотрудничество в искусстве между ними невозможно.

Ближайшим поездом он уехал в Вену, потому что боялся, что если снова увидит маркизу, то уступит ее уговорам.

Глава 14

Военнопленные

В воскресенье 28 июня 1914 года я отдыхала в постели в венском санатории. Через открытые окна ко мне проникал запах цветущих акаций и роз. Я видела в саду Киру под охраной медсестер в ее белоснежной корзине. Все казалось мирным и спокойным, и я подумала, что судьба была очень добра ко мне. Маленький Иисус Пражский исполнил мое желание. Я жена Нижинского, и ребенок может унаследовать его чудесные дарования. В конце концов я все-таки послужила ему. Вацлав едет в Лондон. Он снова будет танцевать с балетом. Дягилев будет другом. Будут созданы великие балеты, и мы все будем очень счастливы.

Вдруг зазвонили церковные колокола. Звон был громкий и звучал непрерывно. Я долго слушала его, потом Киру принесли наверх, подали ужин и приготовили все для ночного отдыха. Колокола продолжали гудеть — почему, никто не знал. Помощник врача, совершая свой обход, зашел к нам. Как обычно, он присел, чтобы поболтать со мной и выкурить сигарету. Я знала, что днем он не был на дежурстве и хотел сходить на скачки. Зажигая мне сигарету, он дрожал. «Ну как, доктор, вы выиграли? Что нового в городе?»

Лицо этого помощника — беззаботного венца, любителя пофлиртовать — дрожало, когда он произнес: «Его императорское высочество эрцгерцог Франц-Фердинанд и его жена герцогиня Хохенберг сегодня днем застрелены в Сараеве сербским подданным».

В число многих посетителей, которые бывали у меня, входил и мой крестный, его превосходительство Таллоки, который приходил часто. Он был очень близок к императорской семье и благодаря этому хорошо информирован. Он сказал так: для монархии счастье, что Франца-Фердинанда больше нет, но Сербию надо наказать для примера — и не одного убийцу, а весь народ, потому что это политическое преступление и они все несут ответственность за него. Через несколько дней Вацлав вернулся, и я забыла все это.

Мы решили вернуться в Санкт-Петербург, как только врачи разрешат мне ехать. Мы постоянно получали от маркизы Рипон письма и телеграммы с просьбами, чтобы мы немедленно вернулись в Лондон — все трое. Разумеется, мы думали, что речь идет о разрешении для Вацлава участвовать в сезоне балета.

Но поскольку она настаивала на нашем приезде, Вацлав спросил об этом профессора Хальбана, а тот заявил, что не отвечает за меня, если я отправлюсь в такой долгий путь. Поэтому мы решили последовать его совету и оставаться в Вене до конца июля, а потом ехать в Россию. И по пути на неделю остановиться в Будапеште, чтобы дать отдых мне и Кире.

В Будапешт мы приехали жарким летним днем 23 июля. В это время началась ужасная буря, почти ураган, которая выбила все стекла из окон в особняке моей матери, а с собора Святого Стефана упал его большой колокол.

«Случится какое-нибудь несчастье», — заявила одна из крестьянских девушек-служанок моей матери.

На следующий день я прочла в газетах, что Сербии был предъявлен ультиматум.

На следующий вечер Вацлав и моя мать решили сходить в цирк: Вацлав с самого детства любил клоунов. Я чувствовала себя усталой и осталась дома. Во второй половине дня на улицах собрались огромные толпы людей, украшенных гирляндами цветов, поющих и танцующих. Незнакомые люди целовали друг друга, это было похоже на общенародный праздник. Вернулась домой моя семья, тоже очень взволнованная. Я едва могла вытянуть из них главную новость. Вацлав все твердил о том, какими забавными были клоуны и какими чудесными — танцы крестьян на улицах. Причиной этого истерического веселья — я узнала ее от отчима, а Вацлав не понял, в чем дело, потому что не знал языка, — оказалось то, что наконец была объявлена война.

Несколько следующих дней мы провели спокойно вместе с Кирой в саду моей матери, но и там чувствовали сильнейшее возбуждение, которым был охвачен город. Мимо нас непрерывно шли полки усыпанных цветами поющих солдат, а рядом с ними шли по обочинам дороги, смеялись и бешено махали руками женщины — их родственницы.

Вацлав всегда был пацифистом, осуждал войну и любое применение силы. Политика его не интересовала. Он утверждал, что все недоразумения и споры можно было бы уладить, если бы мы только имели сильное желание сделать это и предоставили другим то право на счастье, какого требуем для себя.

Мы пошли в город заказать себе билеты на Северный экспресс, но, к своему огромному изумлению, узнали, что восточная граница закрыта. Мы немедленно направились в русское консульство. Оно казалось пустым. Мы позвонили в колокольчик, и прошло очень много времени, прежде чем на этот звонок отозвался лакей, который провел нас по длинной анфиладе комнат. Ковры были убраны, и стали видны великолепно отполированные полы. Мебель была накрыта белыми чехлами, и от этого казалось, что в доме никто не живет.

Нигде не было слышно ни звука. В гостиной консула все было вычищено и накрыто бумагой. Прежними казались только два огромных портрета — царя и царицы, которые висели на стене один напротив другого и улыбались. Я почему-то почувствовала, что с Вацлавом не может случиться ничего плохого, раз они так спокойны.

Тут в комнату вбежал, широко раскрыв объятия, его превосходительство Приклонский, генеральный консул, и взволнованно заговорил, обрушивая на нас потоки русских слов, из которых я поняла очень мало. Было похоже, что он все упаковал, поскольку не мог добиться никаких осмысленных указаний из Вены от посольства. О том, что происходит, они тоже не знали. Они явно имели приказ не допустить войну. «Границы действительно закрыты. В случае предъявления ультиматума посольство, вероятно, уедет». Но он сам не знал, сможет ли уехать в дипломатическом поезде, потому что должен был оставаться до тех пор, пока его не отзовут официально. Он посоветовал нам в ближайшие несколько дней спокойно оставаться на месте, поскольку везде поезда переполнены войсками и ехать с младенцем невозможно. Но мы можем рассчитывать на него: он вовремя даст нам знать и сделает все, что в его силах, чтобы увезти нас дипломатическим поездом в Швецию, откуда мы легко сможем добраться до России в случае войны, которая, конечно, немыслима.

Но немыслимое произошло, и прежде, чем мы успели это осознать, весь мир уже был в огне. А войска продолжали маршировать — без конца, без остановки.

Вацлав стоял у окна и вздыхал: «Все эти молодые люди идут на смерть, а зачем?»

Я была поражена. Почему он думает об этих совершенно чужих ему людях? При чем тут они? Почему он не думает обо всех тревогах и сложностях, которые это новое положение дел может принести нам? Вацлав был заботливым, скромным, совершенно лишенным тщеславия и очень смущался, когда кто-нибудь его хвалил. Все его мысли были о счастье и благополучии других людей, и не только его семьи и его друзей, но даже тех, кто совсем ему незнаком. Я никогда не знала никого похожего на него.

С утра до вечера я пыталась найти способ, как нам уехать из Венгрии, но никакого выхода не было: все железные дороги были в руках военных властей. Наконец мой дядя Гарибальди де Пульски, президент крупной частной железнодорожной компании, пришел мне на помощь и пообещал тайком вывезти нас через южные области в Италию. Но для нас огромной трудностью была Кира, которой исполнилось всего шесть недель. У нее была кормилица, поскольку я не могла кормить ее грудью. Вместе с ней любой человек узнал бы нас. И притом было опасно ехать с таким крошечным младенцем через воюющие страны в такую ужасную жару. Вацлав волновался, но я чувствовала, что должна найти способ переправить его к друзьям, в его страну.

На следующее утро в дом вошел застенчивый человек в гражданской одежде.

Он едва не извинялся перед нами. Сразу было видно, что он выполняет такой приказ, к которому не привык и который его, похоже, смущает. Он заговорил со мной по-венгерски и попросил нас пройти с ним в префектуру полиции. Сердце замерло у меня в груди. Чего они хотят от нас? Почему? Он отказался отвечать. Вацлав устало улыбнулся и попытался успокоить меня: «Ничего серьезного, не волнуйся, идем».

Через полчаса мы стояли перед начальником сыскного отделения. На беглом французском языке он сказал: «Господин и госпожа Нижинские, от имени военных властей я обязан арестовать вас и вашу дочь Киру как подданных вражеской страны. Вы все трое должны оставаться до конца войны на нашей территории там, где вам будет указано, в качестве военнопленных».

Военнопленных! Не может быть! Я заговорила с этим начальником по-венгерски: «Вы конечно же ошибаетесь — должно быть, ошиблись. Какое отношение мой муж имеет к войне? Он не служит в армии и никогда не служил: он был освобожден от военной службы как солист его величества царя. Он величайший артист в искусстве танца. Разумеется, это ошибка? Такая высококультурная нация, как венгерский народ, не может так обращаться с Нижинским».

Но он повторил: «Мне жаль. Это кажется несправедливым, но война есть война. Вы русские, а мы воюем с вашей страной».

«Да не будьте же глупым. Должен быть какой-то выход. Родные тех, кто занимает высокие должности, все остаются дома, не идут на фронт. Значит, и я, у которой есть родственники возле императора при дворе, должна иметь возможность сделать так, чтобы моего мужа освободили. Мой дядя — министр иностранных дел».

«Попытайтесь; может быть, вы добьетесь успеха. Но я должен выполнить данные мне указания».

Затем нас провели в следующий кабинет, где нам дали три красных листка. На каждом из них стоял номер, и на них были наши имена — Вацлав Нижинский, Ромола Нижинская, Кира Нижинская. Нам было сказано по-французски, что мы должны оставаться в доме моей матери и не покидать его до новых приказаний. Каждую неделю мы должны являться в полицию и не должны ходить мимо казарм, укреплений и прочих зданий военного назначения. Разумеется, мы должны прекратить всякую переписку. Предполагалось, что все связанные с этим расходы оплатим мы сами.

Мы молча вернулись домой. Лицо Вацлава ничего не выражало. Я была очень подавлена и возмущена. Значит, из-за нашей свадьбы он не только должен был покинуть Русский балет, но теперь потерял даже свободу.

Но Вацлав имел веру. Теперь он обратил все свое внимание на Киру. Казалось, что мир перестал существовать для него. С утра до позднего вечера он всюду следовал за малышкой и охранял ее сон. Приехав, мы обнаружили, что комнаты в башне особняка моей матери превращены в детские, там он и нашел себе убежище.

Я не отказалась от своих попыток: пошла к своей тете Поликсене де Пульски. Она оказывала огромное влияние на политику, имела блестящий ум и была хозяйкой главного в то время политико-художественного салона страны. Мы думали вместе и составляли планы во всех возможных направлениях; она своей настойчивостью заставила моего дядю Гарибальди прислать нам необходимые разрешения на проезд по железной дороге до итальянской границы. Но в тот день, когда мы должны были уехать, пришла моя бывшая гувернантка мисс Хегедус, которая была со мной в качестве компаньонки, когда я в первый раз увидела балет, принесла известие от дяди. Он предупреждал, что мы опоздали: власти узнали о нашем намерении, нас арестуют и накажут; безопаснее остаться. Поэтому нам пришлось отказаться от всякой мысли о побеге.

Каждый день газеты сообщали о новой победе немецкой и австро-венгерской армий. Казалось, что к Рождеству все закончится и мы будем свободны. Кира развивалась прекрасно, и мы проводили все время с ней или в прогулках по лесу возле дома моей матери.

В это время Вацлаву было очень трудно тренироваться. Он не мог получить разрешение на то, чтобы упражняться в театре или школе. Комнаты в доме моей матери были слишком малы. В летние месяцы он упражнялся на большой террасе, но она была вымощена камнем, слишком твердым для танца.

Однажды нас снова вызвали в полицию для какой-то регистрации. Вопросы нам задавал молодой чиновник, который в своем новом мундире чувствовал себя очень важной особой.

Когда я назвала ему свою девичью фамилию, он поднял на меня взгляд. «Как! Ромола де Пульски, внучка великого Ференца де Пульски, основателя венгерской демократии, друга Кошута? Да вы же венгерка!»

«Нет, — ответила я. — Я внучка Ференца де Пульски, но я жена Нижинского, и теперь я русская».

«Вы должны развестись».

«Я думала, вы находитесь здесь для того, чтобы заполнять формуляры на пленных, а не чтобы давать советы». И я повернулась к нему спиной.

На следующий день газеты писали только об этом случае. Меня назвали предательницей. По словам газетчиков, я будто бы отреклась от своей родины и объявила себя русской. Многие мои знакомые перестали здороваться со мной. Один очень патриотически настроенный молодой поэт, который раньше просто бредил Вацлавом, теперь плюнул на землю перед нами, когда мы проходили мимо него на улице. Я была готова задушить его. Но Вацлав, не показывая никаких чувств, пошел дальше и сказал мне: «Не принимай это близко к сердцу. Пожалей их за то, что они такие непонятливые. Они не злые, а только заблуждаются». Но я не могла встать на точку зрения Вацлава.

Моя мать была в ярости. Она давала мне понять, как ей, по сути дела, неприятно иметь русских в своем доме, как невозможно ей, первой актрисе Венгрии, иметь зятем русского. Это вредило и ее карьере, и карьере моего отчима, который в то время занимал должность в пресс-службе премьер-министра графа Тицы и, разумеется, очень желал продвинуться по службе.

И вот начались интриги с целью заставить меня развестись. Разумеется, они не имели успеха, но эти постоянные уколы были болезненными. Теперь я знала не только о том, насколько Вацлаву не рады в доме моей матери, но и о том, что его презирают. Он, со своей инстинктивной чуткостью, тоже начал ощущать это. Нам было запрещено покидать этот дом, и мы все больше и больше удалялись ото всех в комнату Киры. Но скоро моя мать проникла даже туда и стала отдавать такие приказы относительно воспитания ребенка, которые противоречили и моим представлениям об этом, и представлениям Вацлава. Мы хотели, чтобы ребенок жил спокойно и ел всегда в одно и то же время. Моя мать приказала, чтобы девочку кормили в любое время, когда та начинает кричать, и чтобы няня день и ночь носила ее на руках. Разумеется, это привело к новым скандалам.

Затем моя мать изменила свою тактику. Однажды из города пришел чиновник, которому она пообещала, что Вацлав будет танцевать для венгерских солдат на благотворительном концерте. Вацлав отказался это сделать: «Я пленный. Я не могу танцевать для тех, кто убивает моих соотечественников, хотя и считаю всех людей своими братьями. А если я буду танцевать для раненых, то лишь при условии, что половина выручки будет отдана русским». После этого о том предложении больше не было речи.

Слуги, видя поведение моей матери, отказывались обслуживать нас. Вскоре нам пришлось почти полностью обслуживать себя самим, но мы не жалели об этом. Еду нам приносили очень нерегулярно: иногда ленч подавали в четыре или пять часов дня, и я заметила, что Вацлав ослаб.

Мой отчим никогда не забывал пересказать нам содержание сообщений с фронта и с огромным торжеством объявлял: «Сегодня мы взяли в плен двадцать тысяч русских» или «Сегодня весь Преображенский полк и еще семьдесят тысяч человек погибли в Мазурских озерах». Тогда Вацлав смертельно бледнел и уходил из дому, а я шла его искать. Он возвращался только после того, как много часов один ходил по лесу. Он очень сильно страдал от знания, что каждый день тысячи людей убивают друг друга, а он не может никому помочь, не может помешать этому. Вацлав не мог даже заниматься своим искусством и дарить радость через него. Его идеалы гуманизма, милосердия и дружбы были разрушены. Потом его подвел Дягилев. Казалось, что все летит кувырком.

Иногда по вечерам мы ходили в дом к моей тете Поли. Мы должны были подниматься в ее квартиру по лестнице для прислуги, чтобы не создавать ей трудности, но, попав к ней, мы чувствовали себя как дома. Она обращалась с Вацлавом как с артистом, а не как с врагом. Все у нее делали сигареты для Красного Креста, и мы тоже помогали. Беседа этих людей, в которой проявлялись широта кругозора и взглядов и большой ум, была единственным развлечением для Вацлава в эти долгие утомительные месяцы.

Начался 1915 год, и победы центральных властей стали реже. Теперь мой отчим имел мало случаев для хвастовства, но наше положение не стало от этого легче. Мы были полностью изолированы от внешнего мира. Вацлаву и мне приходилось заменять друг другу всё. Я знала, что он был счастлив в браке и никогда не упрекал меня ни за что из случившегося с ним после нашей свадьбы. И в ту зиму, когда мы были полностью оставлены наедине друг с другом, мы, несмотря на обстоятельства нашей жизни, были совершенно счастливы.

Кормилица Киры становилась все мрачнее. Ее жениха послали на фронт. Она надеялась выйти за него замуж и весной забрать к себе своего ребенка, но война разрушила ее планы.

Когда наступила весна, мы увеличили продолжительность наших прогулок, и благодаря Вацлаву я научилась любить природу. Каждый цветок, каждое дерево имели для него особое значение; он мог увидеть, как выражена в них красота, и показать это мне так, что я понимала. В это время наши деньги быстро таяли, поскольку по нашему аккредитиву в Парижском банке, разумеется, ничего не платили. Нам приходилось расплачиваться наличными, которых в то время было мало.

Однажды начальник полиции, когда мы пришли отметиться у него, заметил, что мы достаточно сильно устали. Мы сказали ему, что у нас больше нет денег на проезд и мы волнуемся о том, как платить жалованье няне. Он посоветовал нам пойти к американскому консулу, который представлял интересы российских гражданских пленных. Нашим единственным доходом было содержание в 30 долларов на нас троих.

И тут произошел неожиданный счастливый случай. Моим главным занятием тогда было упаковывать и распаковывать наши чемоданы. Мне почему-то казалось, что мы скоро сможем уехать. И вот, чистя смокинг Вацлава, я нашла во внутреннем кармане несколько сот золотых франков. Это было для нас целое состояние, потому что мы обменяли их по высокому курсу.

В ту зиму мы вместе читали сочинения Толстого, Чехова, Пушкина, и передо мной раскрывались чудесные сокровища русской литературы. Вацлав передавал не только ее стиль, но и глубокий смысл ее содержания. Как хорошо он мог объяснить в «Воскресении» чувства князя Нехлюдова, альтруистическую любовь Масловой. Это был народ Вацлава — люди, которые чувствовали, думали и любили, не думая о себе, — так же, как он. Я понимала его. Но когда мы читали «Мертвый дом» Достоевского, я не могла избавиться от чувства, что навлекла на Нижинского похожую судьбу. Он проводил свои дни полностью оторванный от внешнего мира и от всякого художественного творчества. Когда я заговорила об этом, он отважно ответил: «Другие умирают, страдают гораздо больше. Мое искусство у меня в душе, никто и ничто не может отнять его. Счастье в нас; мы берем его с собой, куда бы ни шли».

Разумеется, Вацлав был в каком-то смысле рад победам русских, но он знал, что на помощь к австрийцам были вызваны немецкие войска. Мы также знали, что, если Будапешт будет атакован, в доме моей матери поселят немецких и австрийских офицеров. А как Вацлав, один и пленный, мог бы защитить меня от неизбежных офицерских ухаживаний?

Незадолго до этого Кира стала очень беспокойной. Мы не могли понять, почему это случилось, вдруг однажды утром я обнаружила причину этого: кормилица почти не давала ей молока. Я спросила ее, почему она так делает. Она дерзко ответила: «Я узнала, что ваш ребенок русский, так пусть он лучше умрет с голоду. Мой жених сражается против русских. Я больше не буду ее кормить». Я заплакала. Как мне найти другую кормилицу — и другая, может быть, окажется плохой для ребенка? Где, как я смогу это сделать? Я стала упрашивать ее. Тут вошел Вацлав и узнал о причине моей печали. Он спокойно велел кормилице уйти и сказал мне: «Не волнуйся, я позабочусь о ней».

Он сдержал слово. Он пошел в город к детскому врачу и вернулся, неся под мышкой стерилизатор и книгу о воспитании младенцев и уходе за ними. С бесконечной заботой он простерилизовал и приготовил бутылочки, и с двенадцати часов того дня он сам кормил Киру.

Вацлав вырезал для нее из дерева маленькие игрушки и разрисовывал их. Он пользовался яркими красками, но всегда заботился о том, чтобы краска была безвредной; казалось, что он подумал обо всем. Он расписал всю детскую комнату и мебель в ней, и детская из белой больничной палаты превратилась в волшебное жилище из русской сказки.

Моя кузина Лили де Маркус была виртуозной пианисткой, ученицей знаменитого Зауэра, и блестяще играла на фортепьяно. У нее было доброе сердце, и она поняла, что значит для Вацлава жить без искусства. Поэтому она предложила играть для него каждый день. И тут же у него возникли в уме замыслы нового сочинения. Он уже достаточно давно думал о том, чтобы создать балет об эпохе Средневековья. Угловатые движения и танцы того времени идеально подходили для выражения идей Вацлава. Он протанцевал передо мной несколько ролей из своего нового балета, и они напомнили мне позы статуй на соборе чистейшего готического стиля. Разумеется, ему хотелось иметь для этого балета специально сочиненную музыку, но в то время такой возможности не было. Нужна была немецкая музыка, поскольку именно она подходила к готическому стилю балета, и надо было посоветоваться, что из нее выбрать. И вот кузина Лили стала играть всех современных немцев. Когда она играла музыкальную поэму Штрауса «Тиль Уленшпигель», Вацлав вдохновился и сразу увидел перед собой свой балет. Это было именно то, чего он хотел.

Он снова пожелал использовать массовку, но не целую толпу, как в «Весне священной», а группы: заставлял двадцать исполнителей проделывать одно и то же движение так, будто они были одним человеком. Где и когда этот балет смогут поставить, оставалось неизвестным, но мы не могли думать об этом. Вацлав сделался другим человеком. Он снова стал озорным, и я видела, как его лицо светилось радостью.

Порой он танцевал для нас танцы российских цыган. Тогда он внезапно превращался в неукротимую, яростную девушку-дикарку, которая дрожала вся от кончиков пальцев на руках до пальцев ног, и тряс плечами так, словно они существовали отдельно от его остального тела. А потом он изображал разных балерин Мариинского театра. Мы часто упрашивали его показать, как танцует Кшесинская. Но больше всего мы любили, когда он показывал нам, как крестьянки танцуют и при этом кокетничают. Вацлав был неподражаем, когда бросал приглашающие взгляды, и так сладострастно покачивал бедрами, что доводил зрителя почти до лихорадочного возбуждения.

Много месяцев я видела, как он с бесконечным старанием делает какие-то расчеты и что-то чертит, иногда до поздней ночи. Я просыпалась ото сна, а Вацлав по-прежнему сгибался над письменным столом. Моя мать жаловалась, что он тратит слишком много электричества.

Я заинтересовалась его работой, которая была похожа на геометрию и на математику, но не была ни тем ни другим. Вацлаву был приятен мой внезапный интерес, и он объяснил мне, что пытается найти систему, с помощью которой можно было бы записывать танцы и все человеческие движения. Он сказал, что в течение веков известные балетмейстеры и танцовщики пытались решить эту проблему, но никто не добился удовлетворительного результата. «Музыку можно записать, и слова тоже, но танцы, к несчастью, нельзя. И поэтому самые драгоценные сочинения погибают и оказываются забыты».

Он также объяснил мне, что музыка и искусство движения очень похожи и подчиняются одним и тем же законам. Разница между ними в том, что они поступают в наше сознание разными путями — одна через слух, другое через зрение, но гармония в них основана, по сути дела, на одних и тех же принципах. Он разрабатывал теорию танца. Каждый день он учил меня своей системе записи, проверяя, будет ли она достаточно удобной для всех.

Русская армия отступала, и казалось, что войне не будет конца. Моя мать стала более раздражительной в обращении с Вацлавом и сначала тайно, потом открыто упрекала его за все, что шло не так в доме и вокруг дома. Сломался автоматический котел, в котором нагревалась горячая вода для нашего водопровода. «Должно быть, его испортил господин Нижинский», — заявил лакей. И моя мать запретила Вацлаву пользоваться ванной и горячей водой.

В прихожих стены покрылись плесенью: там выросли маленькие грибы, которые разрушали бархатную обивку стен и паркетный пол. Стали говорить: «Господин Нижинский принес плесень из сада на детском пледе и заразил прихожие».

А потом как-то раз исчезла любимая кошка моей матери. Это была обычная кошка, старая и толстая. Мой кузен, который жил в соседнем особняке, был прекрасным охотником; он имел великолепно обученных собак, а эти собаки сильно невзлюбили материну кошку и гонялись за ней при любой возможности. Вернувшись из города, моя мать узнала, что кошку нигде не могут найти. Она пришла в ярость: «Это Вацлав, он, должно быть, убил кошку». Вацлав закрыл глаза, его лицо было неподвижно. Он был тогда очень похож на тибетского ламу. Все были подняты по тревоге, все в доме искали кошку. «Вот она, дорогая Мима», — сказал лакей и указал на липу. В ветвях этого дерева нежилась и щипала зеленые листья кошка, а собака моего кузена ее стерегла — лежала у подножия дерева и смотрела на нее.

Но на мою мать это никак не повлияло. Корчась от ярости, она повернулась к Вацлаву и завопила: «Ты, мерзость, проклятый русский! Ты это сделал, ты! Я хочу, чтобы ты убрался из моего дома навсегда, глупый акробат, цирковой плясун!» Вацлав уже в начале этой ругани повернулся к ней спиной. А потом, одолев за одну секунду два пролета лестницы, поднялся в комнату Киры — к покою, к своему ребенку, прочь от всей этой ненависти. Но могучий голос моей матери преследовал его: «Мерзость проклятая!» Я не могла понять свою мать. Почему она так несправедлива? Почему она так ненавидит Вацлава? Он всегда относился к ней с добротой и уважением, а вначале, когда приехал, почитал и любил ее как сын.

Когда я стала жаловаться, он сказал: «Она твоя мать — ты не имеешь права судить ее».

Но я больше не могла это терпеть. На следующий день я пошла к начальнику полиции и попросила его отправить нас в концентрационный лагерь.

«Я посмотрю, что можно сделать, — сказал он. — Но Нижинский — гражданский пленный, и его нельзя послать в лагерь. Это против международных законов, а их нельзя нарушать».

Я попросила Вацлава позволить мне съездить в Вену. Он достаточно сильно беспокоился из-за риска, которому я себя подвергала. Если бы меня обнаружили, меня бы арестовали и наказали. Но я была венгеркой по рождению. Это была моя родина и мой родной язык. Не было никаких причин, чтобы меня обнаружили, а до Вены было всего четыре часа пути поездом; я легко могла проделать этот путь за один день и вернуться в тот же вечер. Вацлав мог провести этот день у моей тети Поли, которая не любила мою мать и еще много лет назад, после смерти моего отца, прекратила с ней все отношения. Поэтому дома не заметят, что я уезжала.

Я успешно выполнила свой план: села на поезд и в полдень приехала в Вену. Пока все шло хорошо. Но теперь началась самая трудная часть задачи: я должна была увидеться со своим крестным отцом, его превосходительством Таллоки, который в то время был одним из пяти членов военного совета, а совет размещался в министерстве обороны. Как проникнуть внутрь министерства и не быть замеченной? Но я должна была рискнуть. Я сказала: «Я крестница его превосходительства Таллоки и срочно должна его видеть», и меня провели во внутренний кабинет. Офицер осмотрел меня, и я попросила его передать моему крестному записку с просьбой принять меня.

Через несколько минут он пришел сам. Его лицо изображало серьезность и строгость, но, как только мы остались вдвоем, он сказал: «Ну, русская подданная, я тебя сейчас арестую и отправлю за решетку. Как тебе пришло на ум войти в министерство обороны, когда наши войска сражаются против ваших под Пржемышлем!» Потом он поцеловал меня, похлопал ладонью по плечам и сказал: «Несмотря на все это, мне нравится твоя отвага и верность мужу. Так и должно быть, такими были венгерские женщины во все времена.

Нет, послать вас в концентрационный лагерь невозможно, но мы могли бы переселить вас куда-нибудь в Богемию, где русских любят. Эти чехи всегда были за союзников. Или мы можем обменять вас в Россию на каких-нибудь пленных. Я посмотрю, что я мог бы сделать.

Конечно, я знаю твою мать. Она великая женщина, я был очень влюблен в нее, когда был молод. Она очень, очень великая актриса, но как теща — брр! Представляю себе, что это такое. Но разве ты не понимаешь, глупая девочка? Разве ты не знаешь человеческую психологию? Твоя мать, великая артистка, всю жизнь была прикована к Венгрии. Ее успех никогда не мог пересечь нашу границу потому, что она играла только на венгерском языке. А искусство твоего мужа всемирное. Его знают, им восхищаются повсюду. Твоя мать завидует, может быть подсознательно. Но она может управлять собой. По правде говоря, я собираюсь сам сделать ей замечание, когда в следующий раз приеду в Будапешт. Она не имеет права плохо обращаться с нашим пленным, и притом с одним из самых драгоценных. — Он лукаво улыбнулся. — Ты не знаешь, сколько коронованных особ и представителей нейтральных стран обращались к нам. Но, поскольку он так ценен для них и для России, мы собираемся запросить за него огромную цену».

И тут я узнала, что власти через международное отделение Красного Креста договаривались с Россией о том, чтобы обменять Вацлава на пять старших офицеров австрийской армии — генералов, полковников и майора. Он велел мне вернуться в Будапешт и спокойно ждать и дал мне паспорт, чтобы у меня не было неприятностей на обратном пути.

Несколько часов, которые оставались у меня до отъезда, я провела у своего зятя. Он по собственному опыту знал характер моей матери и обстановку в нашей семье и был очень сильно опечален тем, как мы жили. Эрик Шмедес был датчанин и пообещал мне через дипломатическую миссию своей страны сообщить новости о нас моей свекрови в Санкт-Петербург и попытаться получить от нее ответ. Эти обещания он сдержал.

Я нисколько не изменила наше положение, но принесла надежду.

Кира в это время начала делать первые шаги, и Вацлав был этим очарован. Кроме того, она начала произносить «татака», что на ее собственном варианте русского языка значило «отец». Вацлав обожал ее, и было похоже, что Кира отвечает ему тем же: девочку не интересовал никто, кроме него. Так что его постоянная, неустанная забота днем и ночью и его терпение были вознаграждены. Вацлав мог часами играть с Кирой. Он подбрасывал ее в воздух и, вызывая у Киры восторг, катался вместе с ней по траве, и они вместе возили по земле вырезанную из дерева разрисованную утку.

Кира иногда прыгала в постели, изгибая свое тело. «Видишь, она будет танцовщицей: она уже танцует». Но самую большую радость Вацлав испытал как-то днем, когда Кира, сидя у него на руках, начала двигать своими руками и головой в точном соответствии с мелодией шарманки. «Она — моя маленькая Камарго».

Прошло несколько недель, и нас осветил новый луч надежды — письмо от маркизы де Рипон, которое тайком провез через границу друг-испанец, приехавший в Австро-Венгрию с особым поручением.

Она писала нам с большой любовью о том, как она пыталась предупредить нас, когда стала считать, что возникла угроза войны, как она несчастна оттого, что ее дорогой Ваца должен переживать такое испытание. Но она работает для нашего освобождения, и нас отпустят на свободу; все ее друзья стараются помочь. Она хотела узнать новости о Кире, которую называла «моя маленькая балерина», и рассказала нам все о своем госпитале и о горе, которое война принесла нам всем. «Я никогда больше не смогу смеяться после того, как увидела все эти человеческие несчастья, и в эти дни безнадежности воспоминание о вашем танце — единственное, что прекрасно. Стоило жить, чтобы увидеть его», — писала леди Рипон.

Вацлав старался не встречаться с моей матерью, они едва разговаривали друг с другом. Теперь она пришла с новым предложением: посоветовала Вацлаву сменить гражданство, стать гражданином Венгрии, Польши или еще какой-нибудь страны. Но Вацлав отказался: «Я родился русским, я могу отблагодарить свою страну, которая сделала меня артистом, и я останусь русским».

Однажды, когда мы отмечались в полиции, нас упрекнули за то, что мы учим Киру только русскому языку и запрещаем ей учить венгерский. Я сказала на это: «Ей всего шестнадцать месяцев. Конечно, она будет учить русский язык, но она еще слишком мала, чтобы говорить на каком бы то ни было языке». Но при этом я спрашивала себя, кто нас выдал.

Той зимой моя мать должна была играть роль Заза в драме Викторьена Сарду. Она пришла к Вацлаву и попросила его показать ей, как ей гримироваться для этой роли. Вацлав попросил ее описать персонаж. Потом он загримировал ее так, как выглядит очень изящная женщина с утонченными манерами в среднем возрасте — по-прежнему красивая, но увядающая. Грим был в высшей степени уместным и артистичным. Но моя мать решила, что Вацлав хотел нанести ей обиду. «Вы же не сделали, чтобы я выглядела как молодая», — сказала она. «Но вы ведь должны быть дамой полусвета, которой около пятидесяти лет, вы так мне сказали; это я и старался изобразить», — ответил он.

Этот случай снова возбудил в ней вражду к Вацлаву; я надеялась, что эта вражда угасла, но ошибалась.

Моя тетя Поли, с которой я поговорила о попытке обменять нас на австро-венгерских офицеров, подумала о своем сыне, который был врачом в армии и находился в плену в одном из концентрационных лагерей у озера Байкал. Она решила повидаться с моим дядей бароном Буррианом, министром иностранных дел в Вене, чтобы добиться его помощи в осуществлении такого обмена.

Вацлав, должно быть, очень тосковал из-за невозможности танцевать. Ему не могло быть достаточно одних упражнений. Он часто уводил меня, и мы танцевали вальс, напевая мотив чудесного вальса из «Евгения Онегина» Чайковского. Вацлав вальсировал не так, как это делали у нас, а очень плавно и точно соблюдая ритм трех шагов, как танцевали в 1830 году, во времена настоящего венского вальса.

В эти месяцы интернирования, когда нас оставили только в обществе друг друга, мы узнали характер друг друга, что в других обстоятельствах вряд ли было бы возможно. Вацлав вдохновлял меня и влиял на меня, изменяя мои чувства и взгляды на искусство и жизнь.

Он открыл передо мной безграничные просторы гуманизма и постоянно дарил мне новые идеи из неистощимой сокровищницы своих мыслей.

Отделенные от всех, мы говорили о многом. Я спрашивала Вацлава о его родителях, детстве и годах, проведенных в Императорской школе. Он рассказал мне все о ней — о школе, где был так счастлив. Потом он говорил мне о тех годах, которые провел с Сергеем Павловичем, об их дружбе и о великой любви, которую он чувствовал к нему. «Я никогда не буду жалеть о чем-то, что сделал, потому что верю, что любой жизненный опыт, приобретенный с целью найти истину, возвышает. Нет, я не жалею о своих отношениях с Сергеем Павловичем, даже если этика их осуждает».

Потом он рассказал мне, как на корабле, по пути в Южную Америку, он первый раз почувствовал, что в конечном счете ошибался относительно любви, и как им овладело неодолимое желание уехать в Сибирь и вести там жизнь монаха-проповедника. Но танец, танец — было так трудно отказаться от него. «А потом я увидел тебя. Говоря по правде, я заметил тебя в Будапеште, в тот зимний день, когда ты в черном бархатном платье сидела в углу и с таким восторгом смотрела на упражнения артиста во время репетиции. Я увидел, что ты чтишь мое искусство, как верующий чтит божество. Это поразило меня: избалованная девица из светского общества, а у нее есть душа. Позже, когда Сергей Павлович сказал мне, что хочет взять тебя с труппой, я посоветовал ему сделать это. Потом я стал наблюдать за тобой, и в тот день на корабле, когда ты сказала мне о маленькой подушке, которая у меня от матери, я решил жениться».

«Это же было так опасно! Я могла оказаться флиртующей девицей, кокеткой, чем угодно; ты даже не знал моего имени».

«Нет, я знал все. Я с первой минуты знал, что мы предназначены друг для друга».

Он объяснил мне: «Ты такая молодая. Сейчас ты чувствуешь, что я для тебя — весь мир. Мы женаты, это священная связь, но только если мы делаем ее священной. А это возможно, только если мы всегда искренни друг с другом. Каждый человек в любое время имеет право сам распоряжаться собой. Ты пообещала любить меня, быть мне верной. Но разве кто-то может обещать, что сохранит чувство? Если ты встретишь кого-нибудь, кого полюбишь сильнее, ты должна прийти и сказать мне. Если это будет достойный человек, я сделаю все, чтобы вы были счастливы. Не думай, что если ты вышла замуж, то не свободна».

Наша брачная жизнь была настолько счастливой, что я часто чувствовала тревогу — ждала какой-нибудь беды. Для Киры Вацлав был ее товарищем по играм, рядом с ней он становился ребенком. Для меня он был настоящим спутником жизни — другом, братом, мужем и любовником. Он умел понять все мои настроения, мысли и желания, интересовался всем, чем я занималась. Я обнаружила, что никто из моих друзей и подруг не мог разделить со мной мои чувства так, как он. Он был способен проникнуть в душу женщины. В его обращении со мной были огромная почтительность и естественная веселость. Я подсознательно чувствовала, что живу с необыкновенным человеком, с гением, но он никогда не давал мне это почувствовать. Он вел себя просто и естественно. Почти можно было забыть, что он — Нижинский. В любви, как и в искусстве, Вацлав был мастером.

Однажды утром, когда мы были в постели, пришел сыщик и увел нас. Мы сообщили об этом в полицию. В дверях Вацлава и меня сразу отделили друг от друга, отвели в разные комнаты и стали допрашивать. Мне устроили перекрестный допрос, который продолжался много часов; то же было и с Вацлавом. Я не могла понять, к чему они подводят разговор.

Главный сыщик сказал мне: «Насколько я понимаю, ваш муж уже много месяцев работает над какой-то схемой. И это военный план. Вы знаете об этом? Это, наверное, какой-то шифр. Патриотически настроенные люди обратили на это наше внимание».

«Это просто смешно! Мой муж разрабатывает систему записи человеческих движений. Танцовщики ищут ее еще со времен Людовика Четырнадцатого. Он действительно проводит почти весь день, до поздней ночи за этой работой. Но с военными схемами у нее не больше общего, чем у каналов Марса».

«Это очень серьезное дело, — ответил он. — У нас есть свидетельства того, что вы стараетесь сделать вашу дочь русской, а это говорит против вас. В письменном столе Нижинского обнаружена рукопись, которая выглядит как математическая, но это не геометрия и не музыка, тогда что это такое?»

«Система записи танца».

«Что ж, если господин Нижинский не сможет это доказать, вы будете отделены друг от друга, он будет отправлен в какую-нибудь крепость и предстанет перед военным судом. У нас идет война».

Я задрожала. Я знала, что Вацлав — самое мирное из всех созданий природы и самое честное из всех живых существ, что никогда, никогда он не смог бы сделать что-нибудь подобное. Но все словно были не в своем уме: тогда был настоящий военный психоз.

Были вызваны специалисты в области музыки и математики, и Вацлав объяснил им свою систему. Расследование заняло несколько дней, а потом эти люди поздравили Вацлава с эпохальным открытием.

Когда мы в следующий раз отмечались в полиции, я настойчиво просила полицейского начальника, к которому мы приходили, сказать, кто донес на нас. «Я не могу это сказать: это секрет властей. Но поступить так было действительно смешно. И этот донос поставил нас в очень неловкое положение, но мы должны были расследовать это дело, раз кто-то обратил на него наше внимание. Разумеется, нам сказали, что Нижинский работает над военным планом».

«Но кто же, какой клеветник мог приписать ему такое?»

«Ну, это чересчур встревоженные и ослепленные люди, которые, возможно, слишком боятся потерять свое место. Из-за недоразумений внутри семьи часто происходят большие события».

Я поняла, что он намекает на моих родителей, и спросила: «Донос поступил из дома? Пожалуйста, пожалуйста, скажите».

Он кивнул и произнес: «Не спрашивайте меня, но я бы хотел, чтобы вас перевели в другое место».

Через много лет, когда произошла ужасная трагедия и я вернулась туда с больным мужем, я встретилась с этим полицейским начальником, и он сказал: «Я спрашиваю себя, не может ли тот прискорбный случай во время войны в большой степени быть причиной этой ужасной драмы».

Однажды осенним днем к нам пришел венгерский театральный импресарио, который сказал нам, что только что вернулся из Швейцарии и там ему сказали, что Дягилев пытается установить связь с Вацлавом. Сергей Павлович собирается ехать с балетом в Америку, и Вацлав должен был ехать с ними. В Америку! Это казалось таким фантастическим, что сообщение от Дягилева тоже показалось нам ненастоящим.

Я получила от крестного открытку, на которой была написана старая поговорка: «Ты подняла колокол на колокольню, теперь иди звонить в него». Я не могла понять, что это значит, пока из полиции не пришел приказ, чтобы мы готовились к переезду в Богемию, в город Карлсбад. Никогда я не упаковывала так охотно все вещи перед отъездом. Мы пришли отметиться в полицию. Прощаясь с нами, префект сказал: «Я надеюсь, что мы не были слишком суровы. Я пытался сделать все, что в моих силах. Но иногда мы обязаны выполнять правила, которых мы сами не одобряем. Я полностью симпатизирую вам». Потом он повернулся к Вацлаву и произнес: «В пути вам придется остановиться в Вене, чтобы побывать у врача вашей жены». Тут он посмотрел мне в глаза и произнес почти тоном гипнотизера: «Вы ведь очень больны, верно?» Я ответила: «Да». — «Хорошо, я сообщу об этом властям». Мы поняли, что он указал нам путь на свободу.

Глава 15

«Сдан напрокат» Америке

Мы приехали в Вену в начале января 1916 года, без денег, по-прежнему военнопленные — и не знали, сколько времени еще пробудем пленниками. Но, несмотря на все это, мы чувствовали облегчение. В Карлсбаде, где мы должны жить на положении интернированных, мы будем среди славян.

На вокзале мы взглянули друг на друга: нам надо было идти в полицию, но нужно было где-то оставить Киру: она устала в поезде. Поэтому мы зашли к моему зятю III медесу. Он был очень популярным в Вене певцом, родным для венцев Тристаном и Лоэнгрином, а теперь уважение к нему стало вдвое больше, потому что он не только носил почетное звание «камер-певец Придворной оперы», но еще был подданным нейтральной страны. Он пришел в полицию вместе с нами.

«Ваше превосходительство, представляю вам пленного — моего зятя Нижинского».

«Я так рад, просто восхищен. Какое счастье! Не дадите ли вы мне свой автограф? Ох, „Видение розы“ — это просто божественно, и „Спящая красавица“ тоже; я даже не знаю, что из них лучше. Какой радостью было видеть ваш танец! Хоть бы эта несчастная война скорее закончилась! Как она тормозит искусство, оно ведь может развиваться только в монархическом государстве, при мире и процветании. О, я вижу — ваши бумаги. Конечно, конечно — интернирован. Ну, мы здесь в Вене умеем проводить различия, знаем, как к кому относиться. Закон есть закон, но нужно знать, как его применять. Великий артист всюду дома. — Он стал напевать себе под нос „Рассказ Лоэнгрина о Граале“. — Кстати, дорогой Шмедес, вы делаете вдох перед словами „Я — Лоэнгрин“ или перед „Отец мой — Парсифаль, боговенчанный“?» Он позвонил в один из многочисленных колокольчиков, стоявших у него на письменном столе, и вошел очень элегантный молодой человек в визитке.

«Господин Нижинский, позвольте представить вам моего секретаря, графа Людвига (такого-то). Граф, мы имеем честь принимать в нашем городе как гостя величайшего танцовщика в мире. Он задержится здесь на какое-то время, потому что мадам Нижинская нездорова. Вы, господин Нижинский, всегда можете сказать мне, когда пожелаете уехать в Карлсбад, — возможно, летом: там это лучшее время года. Не утруждайте себя — не приходите сюда отмечаться, и обязательно сходите посмотреть возобновленных „Мейстерзингеров“. Я всерьез считаю, что это великолепная постановка. Шмедес, мне нравится ваш Вальтер Штольцинг.

Каждый раз, когда захотите связаться со своей семьей, просто позвоните графу; он устроит это: мы можем отправить ваше письмо через международное отделение Красного Креста. Извините за эти неудобства».

Это действительно был совершенно неожиданный прием. Но где и как мы будем жить? В американском консульстве в Будапеште нам перед нашим отъездом в Вену выдали какие-то американские документы, выпущенные специально для русских пленных и позволявшие нам переезжать с места на место. Консул сказал нам, что в Австрии за русскими пленными присматривает испанское посольство, поэтому мы знали, что должны зайти туда отметиться.

Вацлав пошел к г-ну Волфу, владельцу гостиницы «Бристоль», спросил его, можем ли мы снять у него номер на несколько дней, и сказал, что у нас нет денег заплатить. Г-н Вольф засмеялся. «Господин Нижинский, вы же раньше оказывали честь моей гостинице; конечно, мы рады принять вас — добро пожаловать. Я скажу, чтобы вам приготовили один из лучших номеров — спальню, комнату для ребенка, гостиную и ванну. Будьте как дома, заказывайте все, что пожелаете, оставайтесь хоть год, хоть два — пока будет продолжаться эта проклятая война! Заплатите мне, когда война кончится».

На следующий день, когда мы отмечались в испанском посольстве, первый секретарь посла принял нас и сказал нам, как они рады, что мы приехали в Вену.

«Правду говоря, мы — об этом вы знаете — передали его величеству императору Францу-Иосифу несколько просьб о вашем освобождении. Сам его апостолическое величество король Испании Альфонсо всего несколько дней назад заступился за вас после того, как не удались ни попытки датчан, ни переговоры с русскими по поводу обмена. Поверьте мне, г-н Нижинский, мы сделали все, что в наших силах, но условия австрийцев были просто смешными. Пять высших офицеров Генерального штаба, в том числе генерал Кузманек, защитник павшей крепости Пржемышль, за гражданского пленника — это было неприемлемо.

Как ни сильно русские хотели вас, они по военным соображениям не могли согласиться.

Его святейшество папа тоже просил о вашем освобождении: вы католик и артист. После этого они, разумеется, не могли отказать».

Позже мы узнали, что маркиза Рипон и графиня де Греффюль пробовали все возможные пути нашего освобождения и обратили внимание королевы Александры и вдовствующей императрицы Марии Федоровны на судьбу Нижинского.

Когда Вацлав сказал ему о нашем катастрофическом безденежье, он засмеялся: «Деньги мы вам дадим под парижский аккредитив или без него — разумеется, сколько вы пожелаете».

Казалось, что мы видим сон. Когда мы пришли домой, Вацлав просто схватил меня, закружил в вальсе, и мы кружились, пока я не упала в кресло, задыхаясь.

Г-н Грегор, директор Придворной оперы, сказал нам, что мы можем приходить туда каждый день, и дал нам пропуск.

«Где вы собираетесь упражняться?»

«Дома, в своей комнате», — ответил Вацлав.

«Ох, нет, мы не можем этого допустить».

На следующее утро он написал нам, что, к несчастью, из-за войны не может позволить Вацлаву упражняться в Придворной опере, но в распоряжении Вацлава в любое время будет сцена театра «Ан дер Вин», очаровательного старомодного театра, идеальная для танца сцена, на которой когда-то Фанни Эльслер праздновала свой самый великий триумф.

В это время Вацлав сочинял «Мефисто-вальс». Эта музыка передавала славянскую сторону его души, романтическую и томную, и показала, как романтизм может быть выражен в буйной силе и мужестве.

Вацлав изобразил вымышленный эпизод из жизни доктора Фауста: Фауст в сопровождении Мефистофеля, привлеченный звуками музыки, заходит в поисках любви в придорожный кабачок. Сгущаются сумерки. Несколько деревенских жителей собрались вокруг стола и ведут азартную игру. Хозяин с интересом следит за игрой и одновременно льстит пожилому толстому богатому купцу, который пожирает глазами красивую золотоволосую дочь скупого хозяина. Деревенские музыканты играют на волынках. Слуга без остановки наполняет пенящиеся кружки.

Молодой крестьянин, поклонник хозяйской дочери, неуклюже начинает танцевать с ней, но отец тут же останавливает их. Входят Фауст и Мефистофель. Хозяин бросается навстречу этим изысканным, богато одетым кавалерам.

Мефистофель одним быстрым взглядом оценивает всех и становится сзади богатого купца. Спокойная и веселая атмосфера мгновенно изменяется. В этих людях вспыхивает безумная жажда выиграть, победить.

Хозяйская дочь входит с напитками и, околдованная, замирает перед Фаустом. Ее поклонник начал играть на деньги, которые дал ему взаймы Мефистофель. Вдруг Мефистофель хватает скрипку и начинает играть. Деревенские мужчины и девицы открыто предаются любви, девушки больше не отвергают, а сами просят развратной ласки мужчин; а хозяйская дочь, которая до этого времени сопротивлялась, начинает танцевать для Фауста. Когда это безумие достигает своей вершины, из освещенного звездами леса через открытую дверь слышится песня жаворонка. Мефистофель, продолжая играть, идет к двери, и пара за парой исчезают за дверью. Наконец, хозяйская дочь совершенно добровольно бросается в объятия Фауста, и он, торжествуя, в танце выходит с ней в лес — к любви.

Все это было рассказано как хореографическая поэма на языке жестов того времени, которые Вацлав перевел в ряд блестящих классических танцев, поскольку он понимал классическую школу и умел ее применять. Это был живой Дюрер — полный огня, блестящий, пылающий с момента появления Мефистофеля. «Вариация» девицы была последовательностью антраша, тур-ан-л’эров и прыжков, которые все исполнялись на пальцах, но в изысканном средневековом стиле. Вместо романтической томности в изображении любовного чувства здесь были сила и пластичность, четкие жесты, чистота линий и сверкание прекрасно ограненного алмаза — все это было в полном согласии с музыкой Листа.

Вацлав танцевал для меня в своем простом тренировочном костюме роли сорока пяти участников балета. Он раскрывал характеры старого толстяка хозяина, богатого развратника купца, неуклюжего тяжеловесного жениха, слуги, Мефистофеля, Фауста, гостей, девушек. Я забывала, что танцует один человек, а не целая труппа. И он танцевал, с невообразимыми легкостью и блеском, роль девицы. Никогда, никогда я не видела среди великих прим-балерин такой девически нежной, такой легкой, такой гармоничной, такой совершенной в позах и так идеально ровно стоящей на пальцах.

Вацлав только смеялся: он считал, что балет удался, раз я настолько забыла об отсутствии труппы.

В сопровождении друзей он ходил смотреть частные коллекции. Придворный музей и Альбертина приносили ему радость. Так же его радовали концерты, на которых он бывал, и спектакли Оперы.

Мой зять, воспитанный в строжайших традициях Байройта, где он пел на фестивалях, учившийся у самой великой Козимы[31], выслушивал мнение Вацлава о том, как нужно изображать Тристана, Лоэнгрина и Тангейзера.

Вацлав играл для нас эти роли, и Эрик соглашался, что его исполнение было вагнеровским по духу. После этих разговоров Эрик во многом изменился. Его выступления стали красивее и оригинальнее, особенно по точности стиля и жестов.

Для Вацлава Вагнер был не только великим музыкантом, но и великим балетмейстером. Он показал нам, что вагнеровские оперы полны хореографических сцен. Прибытие гостей в Вартбург во втором акте «Тангейзера», приход паломников в третьем акте этой же оперы, сцена с рыцарями Грааля в «Парсифале», проход Эльзы перед свадьбой из ее покоев в собор — чисто хореографические сцены, и они очень красивы.

Вацлаву понравилась мысль сочинить танцы для «Парсифаля», «Тангейзера» и «Мейстерзингеров», и он надеялся, что после войны сможет сделать это для байройтского фестиваля.

В это время венский художник Кокоша[32] нарисовал Вацлава. Вацлав часто присутствовал на репетициях балетов и при упражнениях балетных артистов.

Моя сестра попросила Вацлава посмотреть, как танцует дочь ее подруги, госпожи Л., очень интересовавшейся искусством и много сделавшей для артистов. Эта дама предоставила один из своих особняков в распоряжение Шонберга. Мы пошли посмотреть ее дочь, которая хотела стать танцовщицей. Вацлав считал, что начинать обучение танцу надо рано — если возможно, самое позднее в двенадцать или тринадцать лет. После этого возраста мышцы и сухожилия становятся слишком сильно развитыми и уже не могут приобрести необходимую гибкость. Этой девушке было уже шестнадцать, и она танцевала, но не знала, как это делается. Само по себе это не имело бы значения: Вацлав смотрел только, есть ли у нее способности, и я увидела по его лицу, что нет никаких.

Вацав был мягким в обращении с людьми и имел доброе сердце. Он всегда старался ободрить и помочь, но в вопросах танца он был несокрушимо твердым: был справедлив, но говорил только правду.

«Вот мое мнение: вы не должны тратить свои силы, время и деньги на учебу, у вас нет совершенно никаких способностей к танцу».

Мне стало жаль эту девушку: она выглядела раздавленной и полной отчаяния.

По пути домой я упрекнула Вацлава: «Ну как ты мог быть таким жестоким, почему не оставил ей немного надежды?»

«Потому что надежды нет никакой. Эта девушка никогда не будет танцевать, и было бы гораздо более жестоко позволить ей жить с этим невыполнимым желанием, на которое она только напрасно бы потратила свою жизнь. Ради искусства танца мы должны показывать, что дилетантизм в нем — огромная опасность. Те, кто любит танцевать, но не имеет для этого ни способностей, ни достаточно ранней и правильной подготовки, — почему они не могут просто изучить для себя столько, чтобы уметь полностью оценить балет? Столько любящих музыку людей играют на своих инструментах дома, но зачем им показывать публике свои жалкие представления? Не думаю, чтобы какая-нибудь публика вынесла концерт пианиста, полный ошибок или импровизаций, и при этом прославляла бы „современную школу“ и говорила, что Бетховен старомоден, что его невозможно слушать. А именно это все эти так называемые „современные школы танца“ делают с нашим искусством, которому больше, чем любому другому, нужно настоящее понимание со стороны публики. Отсюда и пошла эта такая распространенная сегодня мода: любой необученный человек делается учителем танца».

Очень много людей взяли несколько уроков ритмической гимнастики или съездили на Восток, чтобы найти там несколько местных движений, и на этом основании объявили, что «классическая школа» вышла из моды. Вацлав называл их «танцоры-грибы».

До нас дошли слухи о том, что Рихард Штраус услышал, что мы интернированы в Австро-Венгрии, и попросил посольство Германии в Вене попытаться освободить нас.

Через несколько недель, когда Штраус приехал в Вену, мы встретились с ним. Вацлав горячо желал попросить у него согласия на постановку «Тиля Уленшпигеля» в виде балета. Штраус был вне себя от радости, когда услышал, что Вацлав уже адаптировал его музыку для этой цели, и от всей души дал свое разрешение, даже предложил внести изменения в партитуру, если это понадобится. Но Вацлав ответил, что не хочет изменить ни единого такта — такой совершенной и подходящей для балета он считал эту симфонию.

«Мефисто-вальс» был уже готов. Вацлав начал работать над замыслом, который был у него уже давно, — создать японский балет. Он интересовался Востоком и знал все танцы тамошних народов, хотя для меня было загадкой, как он их узнал. Он любил Хокусая и древние эпохи Дальнего Востока. Но как все эти танцы в его представлении отличались от тех, которые мы раньше видели на разных концертах и в оперных театрах! Японские танцы Вацлава были сверхмонументальными — это была последовательность поз и малое число движений; все они были искривленными, как в группе «Лаокоон»; пауза, потом легкий наклон головы, опускание век, невероятный поворот запястья, дрожь пальцев. Япония Нижинского была страной самураев — могучей, мрачной, трагической и пропитанной традициями.

К несчастью, балет остался незаконченным.

Мадам Л. взяла нас с собой в гости к Шонбергу. На виллу в Хитцинге, где он жил, мы пришли в сырой сумрачный день. Вацлав почувствовал большую симпатию к Шонбергу, заинтересовался его новыми сочинениями и пожелал послушать что-нибудь из них. За два года до этого, находясь в Берлине, он слышал там «Лунного Пьеро», и теперь ему было любопытно узнать, как развился Шонберг за это время.

Шонберг и его жена приняли нас очень тепло. Он и Вацлав скоро забыли о нашем присутствии и стали обмениваться мыслями.

Шонберг тогда писал «любопытные мистические картины», в которых, несомненно, была какая-то странная привлекательность.

Между ним и Вацлавом завязался очень жаркий спор. Шонберг утверждал, что в музыке не нужна никакая тренировка, потому что любой, у кого есть талант, может сочинять музыку или играть на пианино, не учась. Вацлав пытался применить его слова к танцу, и в конце концов они решили, что ошиблись в этом вопросе и что тренировка в обоих искусствах имеет первостепенную важность.

Мой крестный сказал нам однажды за ленчем, подавая нам борщ и кулебяку (такие же хорошие, какие могли быть приготовлены в Санкт-Петербурге), что о нас очень часто заходит речь на заседаниях Управления по надзору за военными делами.

«Мой дорогой Вацлав, похоже, что вы уникальный и драгоценный человек для Священной Российской империи и для наших уважаемых противников стран Союза. Мы получили больше просьб о вашем освобождении, чем когда-либо в истории было подано о военнопленном. Я должен сказать, что люблю вас, несмотря на то что вы московит; хотя я не могу судить об искусстве танца, я все же чувствую, что вы танцуете не только ногами, но еще и мозгами, и душой. Вот почему я защищаю ваши интересы на этих заседаниях, а не потому, что моя весьма очаровательная и глупая крестница помчалась за вами к антиподам и женила вас на себе. В конце концов, холостая жизнь единственный разумный способ существования для мужчины. Как бы то ни было, для моих очень высокопоставленных коллег имя Нижинский все равно что красная тряпка для быка. Я уверен: на следующем заседании у нас будет новая просьба о вашем освобождении, но кто ее подаст? Это для меня загадка, потому что все коронованные особы и все нейтралы уже заступались за вас».

Его предсказание и в самом деле сбылось, причем просьба пришла из самого неожиданного места.

Однажды рано утром зазвонил телефон. Я ответила на звонок не слишком быстро и без особого восторга, так как подумала, что моя сестра поступила очень глупо, позвонив в такой неподходящий час. Но, выслушав то, что было сказано на другом конце провода, я онемела и едва смогла ответить.

«Вацлав, мы должны сейчас же одеться и пойти к американскому послу мистеру Пейнфилду. У него есть для нас очень срочная новость».

Мы пошли туда. Нас принял сам посол. «Дорогой господин Нижинский, я очень рад, что вы освобождены. Согласно указаниям, полученным с родины, я попросил о вашем освобождении и вчера получил утвердительный ответ из министерства иностранных дел. Вы свободны и можете прямо сейчас ехать в Америку».

Потом он сказал нам, что Русский балет едет в Нью-Йорк, а точнее, должен уже быть там; что мистер Отто X. Кан, председатель совета директоров театра «Метрополитен-опера», попросил мистера Лэнсинга, главу Государственного департамента, добиться, чтобы австрийцы освободили Нижинского. Пришлось преодолеть огромные трудности, но австрийцы согласились отдать Нижинского американцам на неопределенный срок, однако подразумевалось, что он отпущен с определенными условиями.

В первую очередь, они хотели иметь официальные гарантии того, что Нижинскому не дадут вернуться в Россию. Но они поверили слову посла, который пообещал, что Нижинский будет соблюдать их условия.

Наша огромная радость оказалась недолговечной. В нашем присутствии секретарь сообщил послу, что министерство иностранных дел поставило одно условие: я и Кира должны остаться в качестве заложников. Мистер Пейнфилд считал, что это очень суровая мера, и Вацлав отказался ехать в Америку, пока будет сохраняться это условие.

«Я не покину своих жену и ребенка, как бы счастлив я ни был поехать танцевать в Америку. Это невозможно».

Мистер Пейнфилд стал очень беспокоиться о том, чтобы Вацлав поехал; он пообещал немедленно поговорить с бароном Буррианом, министром иностранных дел.

Моя хорошо информированная тетя Поли пришла к барону Бурриану и сделала отчаянную попытку добиться, чтобы Вацлава обменяли одного на моего кузена Фери. Она потерпела неудачу, но американский посол, который, конечно, имел больше влияния, чем она, вскоре сообщил Вацлаву, что мы все трое свободны.

Нам велели на следующий вечер выехать в Швейцарию, в Берн, где нас будет ждать представитель «Метрополитеноперы», который как можно быстрее отвезет нас в Нью-Йорк, где Вацлава уже ждут с нетерпением.

Наша поездка в Берн прошла в сравнительно удобных условиях. Нам дали купе первого класса, а два детектива, которые сопровождали нас до границы, заняли соседнее купе. Поезд был полон офицеров, возвращавшихся на фронт. Несколько окон были разбиты, паровое отопление оставляло желать лучшего. Бархатная обивка сидений была потертой и испачканной, в таком же состоянии были ковры. Вагоны явно раньше знали лучшие времена, а теперь нуждались в ремонте.

С одной стороны купе я устроила постель для Киры, и устроила ее так удобно, как только могла; другую половину купе я подготовила для Вацлава. Он всегда тяжело переносил дорогу. Вацлав не мог вынести, что много часов заперт в таком маленьком пространстве, и было похоже, что от движения поезда ему становится плохо; кроме того, он страдал от сильной головной боли.

Я не могла уснуть. Переход от нашего прежнего образа жизни к свободе был таким огромным переломом; притом меня тревожил тяжелый случай, который произошел с нами в последний день. Моя мать, как только услышала, что нас отпустили, приехала в Вену с букетом цветов, чтобы поздравить нас. В конце концов, было похоже, что мир не совсем забыл нас, и Нижинский снова стал для моей семьи знаменитостью. Я не могла простить, а Вацлав в первый раз с тех пор, как я познакомилась с ним, показал, что способен быть суровым. Когда моя мать подошла к нему, он отвернулся и с каким-то странным выражением во взгляде спросил стоявшего рядом человека: «Кто эта дама, которая хочет со мной поговорить?»

На маленькой горной станции Фельдкирк, где проходила граница, мы вышли из поезда и предъявили свои документы военным проверяющим в их комнате. Нам велели идти в деревню и находиться там, пока нам не скажут, что мы можем уехать. Я пыталась узнать, долго ли нам придется ждать этого разрешения, — из-за ребенка, но представители властей были не в состоянии ответить на мои расспросы.

Власти забрали у нас багаж для осмотра, и нам сказали, что мы не можем взять с собой никакие бумаги и книги. Фельдкирк окружали покрытые снегом Альпы, которые сверкали в ярких лучах солнца, дома здесь были почти тирольские и стояли среди темных сосен на склоне горы. Нас провели в гостиницу, название которой было «Почтовая». Наша чудесная большая комната была очень уютной: в окна вливался яркий солнечный свет, большая печь с фарфоровыми изразцами была загружена доверху, и от нее шел сильный жар; мебель была из легкого дерева, а чистые постели с огромными старомодными пуховыми одеялами были восхитительны.

«Это так похоже на Россию», — объяснил Вацлав. Он стал совсем ребенком, весь день катал Киру на санках или, к их общей радости, скатывался вместе с ней со склона горы.

Наконец-то мы снова были свободны! Раз в день мы спускались на станцию и спрашивали, когда нам разрешат покинуть Фельдкирк, но каждый раз дежурный офицер качал головой и говорил: «Не знаю».

Однажды во время ленча за наш стол усадили женщину средних лет в глубоком трауре. Она стала говорить со мной, но я едва отвечала. Казалось, мы встречали ее повсюду, куда бы ни шли, а однажды вечером, когда мы пили чай, она без приглашения подошла к нам, стала плакать, сказала мне, что ее муж убит на войне, и злобно заявила, что войну спровоцировали австрийцы и что губить людей в такой бойне бесчеловечно. Она пыталась увидеть, как мы отреагируем на ее слова, и для этого втягивала в разговор меня, зная, что заинтересовать Вацлава ей не удастся. Он едва заметно опустил веки, и я поняла: он хочет сообщить мне, что здесь что-то не так. Не отвечая на вопросы вдовы, я извинилась и пожелала ей спокойной ночи.

На следующий день обслуживавшая нас горничная сказала, что эта вдова находилась на службе у военных властей и была провокатором.

Однажды в полдень один из сыщиков вбежал в нашу комнату: «В течение пятнадцати минут вы должны быть на станции!» Я побросала все в чемоданы, Вацлав усадил Киру на санки и, катя их, помчался на станцию. Когда мы пришли туда, нас провели в разные комнаты. Меня и Киру раздели догола и осмотрели нашу кожу, проверяя, нет ли на ней каких-нибудь тайных записей. Мне пришлось пройти медицинский осмотр, чтобы доказать, что на мне ничего не спрятано. Я побелела от ярости, но не осмелилась ничего сказать. Наконец нас посадили в поезд. Я не могу описать, что мы чувствовали, пересекая границу, которая отделяла Австрийскую империю от Швейцарии и свободы.

В Берне, где нас приняла российская дипломатическая миссия, из наших окон в гостинице были видны Айгер, Монх и Юнгфрау — роскошная панорама Бернского нагорья. Она показалась нам раем; мы решили устроить в честь этого праздник и заказали большой ленч: сливки, масло, шоколад, сахар, все в огромных количествах. Сначала мы не осмеливались дотронуться до этого изобилия — таким оно казалось нереальным, а потом набросились на него. Вацлав остановил нас, и это было очень мудро, потому что даже так Кира и я несколько дней чувствовали себя плохо из-за этих непривычных лакомств. На следующее утро русский посланник Баккара вручил нам дипломатические паспорта согласно указаниям, которые получил из Санкт-Петербурга. У этого документа был очень внушительный вид — печати и герб, и в нем было сказано на французском и русском языках: «Именем Его Величества Николая Второго, Императора и Самодержца Всероссийского. Я прошу вас предоставить свободный проезд, защиту и все необходимые условия моему подданному Вацлаву Фомичу Нижинскому, его жене и его ребенку».

Вечером в миссии был устроен обед в нашу честь. Уже когда мы побывали в миссии утром, нам представили нескольких сотрудников посольства, и среди них генерала X, военного атташе. Все они приняли меня со всей возможной добротой и отнеслись ко мне как к своей соотечественнице. Ни на секунду у меня не возникло чувство, что они считают меня врагом; я была женой Нижинского.

Вацлав сказал мне: «Не говори о том, что было с нами, и о том, что происходит в Австро-Венгрии, мы должны быть честны по отношению ко всем». Но я не могла забыть того, как некоторые люди обращались с ним в Будапеште, не могла забыть месяцы, прожитые без надежды, несправедливые обвинения против Вацлава.

За обедом военный атташе сидел рядом со мной. Он очень умно поворачивал разговор в сторону условий жизни в Венгрии, еды, одежды, того, о чем говорят и думают люди, и нашей поездки вблизи итальянского фронта. Я почти поддалась соблазну рассказать правду; в конце концов, я не обещала этого не делать, а те люди, несомненно, заставили Вацлава страдать. Но Вацлав снова слегка прикрыл глаза. Я опустила голову и ответила: «Мне жаль, но мы находились в таком уединении, что я ничего не знаю». Тут я подумала о куске несъедобного, твердого как камень хлеба, который все еще лежал в моем чемодане. Атташе был бы рад увидеть его и иметь возможность составить себе мнение о положении с продовольствием в Австро-Венгрии, но я подчинилась Вацлаву, который был всегда справедлив и корректен, даже с врагами.

Тут мы в первый раз услышали о том, что происходило в мире и в России. Вацлав задумался и сказал, что эта несчастная война, в которой столько миллионов людей теряют жизнь, начинает собой новый этап в развитии общества. Проиграют все — и победители и побежденные. Обвинять в войне следует только природу человека. Мир никогда не наступит, если мы не поймем, что мы все равны, все имеем право жить как люди, все находимся здесь для того, чтобы помогать человечеству стать лучше. Не самое важное, как устроена система; важнее должна быть цель: Любовь, Доброта, Милосердие и Понимание. Никто не должен знать нужды. Эта война не кончится, когда прекратятся военные действия. Я жадно слушала пророческие слова Вацлава.

Через два дня после этого в Лозанне мы встретились с мистером Расселом, представителем «Метрополитен-оперы». Он приехал, чтобы сопровождать нас до Нью-Йорка. Мы удивились: Вацлав не получал напрямую никаких приглашений из Америки, и мы не совсем понимали, что происходит, но мистер Рассел все объяснил.

Театр «Метрополитен-опера» желал показать американской публике Русский балет в его первоначальном великолепии. Дягилев подписал контракт, который с финансовой точки зрения был очень выгодным, и этот оперный театр потребовал, чтобы он привез в Штаты первоначальный балет со всеми его звездами — с Карсавиной, Нижинским, Фокиным и Больмом. Подписывая этот договор, Дягилев знал, что если он и сумеет снова собрать труппу, участников которой жизнь разбросала далеко друг от друга по странам Союза, то из звезд сможет привезти только Больма. Однако он верил, что, когда балет окажется в Нью-Йорке, руководство «Метрополитен-оперы» примет любых артистов, кого бы он ни привез.

Насколько Дягилеву было известно, Фокин был на военной службе, Карсавина ждала ребенка, а Вацлав был военнопленным. Он приехал в Нью-Йорк и просто сказал людям из «Метрополитен», что это непреодолимая сила и с этим он не может справиться. Люди из «Метрополитен», естественно, удивились и объяснили Дягилеву, что при таких условиях выступления невозможны, что они уже пообещали американской публике первоначальный состав и обманывать ее невозможно.

Дягилев сказал своим близким друзьям, что он, в конце концов, приехал в Америку зарабатывать деньги, и, даже если спектакли будут не такими идеально прекрасными, как в Лондоне и Париже, они все же будут гораздо лучше всего, что когда-нибудь видели в Америке. Такое заявление от Дягилева — это было поразительно.

Вацлав сказал Расселу, что при обычных обстоятельствах он вряд ли смог бы танцевать в Русском балете после всего, что произошло между ним и Дягилевым перед началом войны, но, поскольку Соединенные Штаты работали ради его освобождения, он предоставляет себя в их распоряжение и готов танцевать перед американской публикой.

В Лозанне мы получили от сэра Джорджа Льюиса известие о том, что он выиграл в английских судах процесс, который начал против Русского балета, чтобы получить полмиллиона золотых франков невыплаченной зарплаты, которые балет был должен Вацлаву; но, поскольку Дягилев официально не имеет постоянного места жительства ни в какой стране, вероятно, будет очень трудно их получить.

В это время Стравинский со своей семьей жил в Морже, возле озера Леман, а Морж находится недалеко от Лозанны. Как только он услышал о нашем приезде, он приехал и завладел Вацлавом. Раньше я знала Стравинского только в лицо, а теперь познакомилась с ним. Он одевался сверхмодно — так модно, что невозможно описать. Он думал, что это — самый большой шик, и было что-то трогательное в его наивном и тщеславном дендизме. Он, похоже, был очень уверен в себе и полностью убежден в своей гениальности. Гениальным он, несомненно, был, но его манера говорить об этом казалась едва ли не детской и в то же время очаровательной. От такого великого человека, как он, можно было ожидать больше достоинства в поведении. Приходя к Вацлаву, он всегда был крайне вежлив со мной. Он по многу часов говорил с Вацлавом о своих планах и сочинениях, о замыслах и несправедливых поступках Дягилева. Казалось, что поток его слов никогда не останавливается. Он пытался уверить себя в том, что не зависит от Сергея Павловича: «Я композитор, и рано или поздно люди поймут цену моей музыки. Конечно, Сергей Павлович — это огромная помощь, особенно теперь, когда идет война. Но в России в любом случае невозможно, чтобы твои работы играли, если у тебя есть современные идеи. Он не может раздавить меня. Я совершенно не одобряю его вражду против вас, но мы должны быть справедливы — он ужасно страдал, когда услышал, что вы поженились; он никогда представить себе не мог, что такое возможно. Во время вашей свадебной церемонии он получил телеграмму — как я понимаю, от Василия Ивановича. Сергей Павлович получил ее в Лондоне, в отеле „Савой“, где он тогда жил, и мы узнали, что он страшно побледнел и упал в обморок. Должно быть, это была для него ужасная тяжесть. Мы все понимали это, но что мы могли сделать? Это был один из тех конфликтов, у которых нет решения. Все эти личные чувства не имеют права тормозить развитие искусства». В конце концов, Нижинский и Стравинский представляли современное искусство в России. Дягилев был такой же важной движущей силой этого искусства, но силой другого рода. Почему такие мелочи, как деньги и любовь, должны мешать их делу? Я почувствовала себя совершенно раздавленной. Что я делаю среди этих людей, одаренных Богом и посвященных в Его тайны? В конце концов, Стравинский и Вацлав были молоды, и мы все были полны надежд.

Стравинский сразу подружился с Кирой. Он сам был отцом и хорошо умел обращаться с детьми. Мы устраивали прогулки по Лозанне — ходили в разные кафе, а Стравинский был нашим проводником. Вацлав был похож на семилетнего мальчика: наконец он был с другом, собратом-артистом, человеком, с которым он мог говорить на одном и том же языке и который понимал его целиком и полностью.

Стравинский попросил нас побывать у него в Морже. Мы пришли в его дом, который стоял возле озера, фасадом к Монблану, но, несмотря на это, был кусочком России — по расположению комнат, по мебели. Этот дом был скромно обставленной виллой, но каким-то образом Стравинский и его жена сумели превратить ее в дом у Москвы-реки. Стены были увешаны картинами его старшего сына, у которого уже проявился талант. Жена Стравинского была настоящая русская женщина, преданная жена и мать. В ее огромной простоте была сила человека, который посвятил себя — свою жизнь и личность — гению другого человека. Она была идеальной женой великого артиста.

Мы наслаждались мирной домашней жизнью семьи Стравинских. Мадам Стравинская была настоящей художницей в рукоделии: она прекрасно вышивала, вязала и рисовала. Я всегда старалась доставить Вацлаву удовольствие, подражая таким русским женщинам, но мне это плохо удавалось.

Игорь начал рассказывать нам о новом квинтете для одних духовых инструментов, который он тогда сочинял, а также об опере «Мавра» и о замысле балета «Свадьба».

Между ним и Вацлавом произошел очень горячий спор. Стравинский зло нападал на Бетховена, Баха и всех тех композиторов, которых несколько лет назад так уважал, но которые теперь были просто «бошами». В это было почти невозможно поверить. Русская школа еще со времени «большой пятерки» объявила войну немецкой музыкальной школе и ее традициям. Со времени Мусоргского русские хотели утвердить свою собственную концепцию и поддались влиянию французского взгляда на музыку.

Казалось ужасным, что Стравинский позволил войне между Россией и Германией ослепить себя — что его мнение могло быть разным оттого, идет война или нет. Я была уверена, что в глубине души он не мог чувствовать так, как говорил. Это был — должен был быть — просто протест. Вацлав, возможно, мог понять его гнев против Рихарда Штрауса и Баха, но Бах — сбрасывать с пьедестала Баха было уже слишком. «Почему мы должны уважать всех этих бошей, когда меня самого мои издатели в Германии больше не издают? И один Бог знает, будут ли они выпускать сочинения Чайковского и Рубинштейна».

«Конечно, я не согласен с тобой по поводу „Фавна“: в нем музыка — спираль, а хореография — углы». — «Ты прав, совершенно прав, но мы с Сергеем Павловичем тогда не смогли найти ничего лучше, — ответил Вацлав. — С музыкальной точки зрения это неартистично, хоть я и восхищаюсь „Фавном“, который сам по себе — шедевр».

Однажды вечером Стравинский пришел к нам в страшном гневе. В тот раз Сергей Павлович сыграл с ним по-настоящему скверную шутку. Было условлено, что Сергей Павлович, как только приедет в Нью-Йорк, устроит Стравинскому официальное приглашение, чтобы тот приехал туда и дирижировал своими балетами в «Метрополитен». Но, оказавшись в Нью-Йорке, Сергей Павлович сразу же забыл свое обещание. Разумеется, Стравинский был обижен таким невниманием. Он настойчиво твердил: если Вацлав настоящий друг, то должен поставить условие, что поедет в Америку, только если Стравинского тоже попросят приехать. Я считала, что он слишком сильно тянет за связывающую их нить дружбы. Стравинский говорил, бушевал, кричал и ходил вперед и назад по комнате, ругая Дягилева.

«Он думает, что Русский балет — это он. Наш успех вскружил ему голову. Кем был бы он без нас — без Бакста, Бенуа, тебя и меня? Вацлав, я надеюсь на тебя».

Они вдвоем пошли на почту, полные решимости противостоять этому новому акту произвола. К счастью, они не умели писать по-английски и позвали меня помочь. Их телеграмму Отто X. Кану, которая была составлена в довольно резких выражениях, я сумела перевести так, что она стала вежливой просьбой. Приглашение для Стравинского, на которое они надеялись, не пришло, а нам нужно было уезжать в Париж.

Когда мы садились в поезд на вокзале в Понтарлье, Рассел попросил меня не говорить, что я венгерка по рождению. У меня был русский дипломатический паспорт, где не было указано, из какого я народа: русские дали мне его из уважения к Вацлаву.

Рассел и я провели крайне неприятные четверть часа. Вацлав об этом не знал: с нами был официальный переводчик — француз, свободно говоривший по-русски; но он так увлекся разговором с Вацлавом и ему было так интересно увидеть человека, вырвавшегося из рук австрийцев, что он не обращал никакого внимания на меня.

Рассел дал необходимые объяснения, после чего нас провели в деревянный зал ожидания. На французской стороне зала, возле маленькой железной печки пытались согреться солдаты, закутанные в большие покрывала. Они уступили нам лучшие места и дали покрывала мне и Кире. Узнав, что мы — отпущенные на свободу бывшие военнопленные, они сразу начали угощать нас кипящим красным вином, которое согрели на печке, и его было так приятно пить в эту ужасно холодную февральскую ночь.

Оказавшись, наконец, в Париже, мы смогли провести в нем лишь один день: наш корабль отплывал из Бордо на следующий вечер. Префект полиции должен был подписать наши французские визы. Все было устроено. Графиня де Греффюль была так добра, что заранее сделала все необходимые приготовления, и поэтому после официального визита к префекту мы смогли пройтись по ведущим магазинам одежды и шляпным магазинам.

Через двадцать четыре часа после этого, когда мы шли на набережную д’Орсе садиться в поезд, никто не смог бы нас узнать. Мы были элегантно одеты, за нами несли шестнадцать чемоданов, сами мы были нагружены цветами, с нами шли горничная, няня и наш сопровождающий мистер Рассел. Многие старые друзья Вацлава поворачивались к нам и говорили «до свидания».

В этом роскошном поезде мы встретились с будущей женой Больма, очаровательной молодой женщиной, с которой я за несколько лет до этого уже встречалась в Вене. Она ехала к Больму в Америку. Больм прислал нам телеграмму, и мы пообещали доставить к нему будущую супругу целой и невредимой. Мы должны были задернуть занавески на окнах, чтобы за нами не смогли подсматривать немецкие авиаторы. Такое правило было обязательным для всех поездов, выезжавших из столицы, и у нас от этого по телу пробежала довольно противная дрожь.

В Бордо мы сели на французский лайнер «Рошамбо», который даже в те дни заслуживал самых высоких похвал. Путь через океан продолжался почти две недели, и все это время был сильный шторм. Вацлав постоянно находился рядом с корабельным врачом, доктором Луи Море, который был и знаменитым гравером, а на морских рейсах служил из-за войны.

Они подолгу обсуждали созданную Вацлавом теорию записи движений, и доктор исправил те немногие анатомические ошибки, которые в ней были. Мы оба пытались угадать, что нас ждет на далеком берегу. Найдем ли мы там, наконец, мир и взаимопонимание с Дягилевым?

Будет ли там Вацлав свободен как художник и человек?

Однажды утром, гуляя по палубе, мы увидели первых чаек, летавших вокруг мачты, и нам сказали, что мы прошли ближайшую к американскому материку точку — пловучий маяк Нантускет.

Глава 16

Нью-Йоркский сезон

Когда мы медленно плыли в сторону «карантина», нам казалось, что так называется какое-то заколдованное место, потому что уже двадцать четыре часа до этого все на борту говорили о нем с почти религиозным почтением. Капитан, гордый тем, что довез нас целыми и невредимыми через всю Атлантику до американских вод, отдавал на мостике свои последние приказания. Находившиеся на борту американцы — таких было немного — гордо рассказывали нам о всех чудесах, которые могут ждать нас впереди: об огромных состояниях, которые можно приобрести за одну ночь в этой стране безграничных возможностей, где каждый человек свободен и может заработать себе на жизнь, если только хочет работать, где классовые различия не тормозят движение человека вверх по общественной лестнице, где идеализм и гуманизм по-прежнему являются направляющими силами.

Появилась маленькая лодка, из нее на борт поднялся лоцман, а через несколько минут к нашему борту пристал более крупный паровой катер. На борт поднялись чиновники в мундирах; первым из них шел врач, доктор Луи Море сразу же взял его за руку, и они исчезли за горой бумаг. Следом за врачом шли решительные с виду люди довольно плотного телосложения и с очень спокойным взглядом — чиновники иммиграционной службы. Сразу после них появилась группа возбужденных, жестикулирующих людей с фотоаппаратами. Мистер Рассел поспешно втолкнул Вацлава в кабину. «Это репортеры и фотографы. Подождите, пока я проведу вас через иммиграционные власти, а с ними мы можем увидеться позже».

За очень короткое время эти репортеры обыскали весь корабль от мостика до трюма и узнали обо всем, что случилось с тех пор, как мы отплыли от французских берегов. Я никогда не видела такого колдовского мастерства в работе, как у них. Несмотря на уловки Рассела, Вацлав был найден уже через секунду, и эти люди тут же подружились с ним. Вацлаву понравились их природное добродушие и наивность. Все они были здесь для того, чтобы рассказать о нем, все старались заработать себе на жизнь, каждый хотел получить что-нибудь особенное, чего нет у других, — и Вацлав старался их удовлетворить. Они хлопали его по плечу, обнимали Киру, говорили ей несколько слов по-русски, брали Вацлава за ноги, чтобы пощупать его мускулы, и жевали при этом резинку. Это жевание очень заинтересовало Вацлава, и один из них тут же предложил показать ему, как это делается. Потом они отвели нас всех на верхнюю палубу и сфотографировали нас под всеми возможными углами. Вацлав только улыбался и сказал всего несколько слов. Рассел, похоже, был раздавлен потоком вопросов, на которые пытался ответить. «Господин Нижинский, что вы думаете о войне и долго ли она будет продолжаться?» «Кто более велик, Карсавина или Павлова?» «Вы слышали о Распутине? Действительно ли он — власть, стоящая за спиной царской семьи?» «Сколько зубов у маленькой Киры?» «Как произносится такое-то слово?» «Предпочитаете ли вы американок француженкам?» «Ваше мнение о подводной войне?» «Пикассо кубист или футурист?» «Какой ваш любимый вид спорта и какая любимая роль?» И так далее, пока главный стюард не поднялся наверх и не сказал нам, что иммиграционные чиновники готовы принять нас.

Как только мы закончили дела с властями, репортеры снова завладели нами, но теперь для того, чтобы поблагодарить нас за покорность во время предыдущих интервью, и нас провели на верхнюю палубу, чтобы мы смогли посмотреть на один из самых чарующих и изумляющих видов в мире — очертания Нью-Йорка на горизонте.

Вацлав совершенно потерял голову, когда из тяжелого желто-серого тумана внезапно поднялись в небо стройные высокие здания, словно возник целый город минаретов и колоколен. К огромному удовольствию репортеров, Вацлав начал подпрыгивать от восторга, и нам пришлось смеяться, когда эти газетчики закричали: «Эй, мистер Нижинский, оставайтесь же с нами! Ради бога, не улетайте!»

Сходя по трапу, мы увидели ожидавшую нас группу людей с цветами. Это были представители «Метрополитен», несколько моих бывших школьных подруг, артисты Русского балета и впереди них — Дягилев. Я подошла первая, и он поклонился очень низко, поцеловал мне руку и преподнес прекрасный букет роз «американская красавица». Вацлав шел за мной на малом расстоянии и нес Киру. Сергей Павлович по русскому обычаю поцеловал его в обе щеки, и Вацлав одним быстрым жестом положил ему на руки Киру. Дягилев, судя по его виду, смутился и передал ребенка человеку, который стоял рядом. Дробецкий улыбался во весь рот. Нам представили Масина, потом Сергей Павлович ушел с Вацлавом, а я молилась, чтобы это оказалось настоящим договором о дружбе.

Вацлаву, похоже, нравилась бодрящая сумасшедшая скорость движения в Нью-Йорке и быстрота поездов подвесной железной дороги, особенно тех поездов, которые называются «экспрессы». Я думаю, если бы у него было время, он бы катался в них целый день. Он сразу увидел, насколько здесь такие устройства удобнее и практичнее, чем в Европе.

Как только мы вошли в свои комнаты, телефон начал звонить без перерыва. Пришла Мария Степановна для примерки, принесли балетные туфли, пришли фотографы, было доставлено множество цветов сначала от хороших знакомых, потом от незнакомых нам людей. Затем пришел секретарь мистера Отто X. Кана и отвел нас в его офис.

После обмена вежливостями мистер Кан посоветовал нам, какие достопримечательности мы должны посмотреть. Вацлав поблагодарил его за то, что Америка заступилась за нас. Я решила, что настал подходящий момент, и объяснила ему положение дел: Вацлав охотно будет танцевать в Опере, но не с труппой Дягилева, пока тот не уплатил Вацлаву деньги, которые должен ему, — прежнее жалованье. И я объяснила, что сэр Джордж Льюис не смог собрать эти деньги, поскольку Дягилев всегда очень умно уклонялся от уплаты. Кан, поскольку был бизнесменом, отнесся к моим словам с пониманием и попросил меня прислать ему постановление суда, чтобы он и его люди смогли посмотреть, как это можно уладить, а также сказал, что они желают заключить с Вацлавом отдельный контракт.

Мы попытались забыть тот неприятный факт, что Дягилев был должен Вацлаву полмиллиона франков и будет обязан сражаться за них. Вацлав предпочел бы бросить все это дело, но думал о своей семье, поэтому чувствовал, что не может так поступить, и отдал все это дело в мои руки. Я не могла заниматься им одна. За много лет до того я встретилась в Карлсбаде с девушкой по имени Мадлен, и мы очень подружились. Теперь она поздравила меня с приездом на пристани и сказала, что контора ее дяди займется нашими юридическими делами. Этот дядя был одним из виднейших адвокатов в Соединенных Штатах и имел очаровательную жену, миссис Минни Унтермейер, вместе с которой я ездила в Байройт, когда была девушкой. Мадлен привела нас в этот офис, который находился в здании «Экви-тебл-Билдинг», и поездка туда дала Вацлаву много нового опыта: новым были станция метро в здании, парикмахерская, фонтан с содовой водой, аптека, где мы смогли поесть. Вместе с Мадлен он прошел по всему зданию, а ее брат Лоуренс Стейнхарт, молодой племянник мистера Унтермейера, обсуждал со мной наше дело.

Лоуренс должен был представлять интересы Вацлава в деловых отношениях. Это было первое важное дело, которое поручили ему в конторе его дяди. Он был очень приятный, привлекательный внешне молодой человек с блестящим умом и очень быстро понял нашу трудную ситуацию. За короткое время он почувствовал себя совершенно как дома в лабиринте сложных средневековых интриг Русского балета и за три дня решил дело, с которым в Европе многие видные адвокаты не могли справиться в течение трех лет. Борьба была нелегкой, поскольку Дягилев, что бы там ни решило отделение королевского суда, не желал признать себя должником, а когда в конце концов признал, отказался платить.

Вацлав был готов танцевать для нью-йоркской публики бесплатно, а люди из «Метрополитен» были готовы объявить ему бойкот, если бы он это сделал. Нам объяснили, что существуют своего рода черный список и трестовое соглашение между театрами и, если Вацлав не будет танцевать в Опере, ему запретят выступать где бы то ни было в Америке. Через три дня, за которые у нас было много времени, чтобы посмотреть все чудеса Нью-Йорка, Стейнхарт принес контракт с «Метрополитен» на одиннадцать выступлений и соглашение, по которому Дягилев должен был каждую неделю платить Вацлаву через «Метрополитен» часть своего долга из тех денег, которые должен был получить после оплаты расходов труппы и выплаты жалованья ее участникам.

Первое впечатление Вацлава от Америки и его симпатия к ней усиливались с каждым днем. Он всегда верил в молодость, а в этой стране молодым были предоставлены возможности, которых не имела молодежь в Европе. «Здесь не надо быть бородатым профессором, чтобы занимать важное место и чего-то достичь», — говорил Вацлав.

Русский балет прибыл туда в январе и выступал в театре «Сенчури», помещение которого люди из «Метрополитен» сняли для этой цели потому, что в собственном задании их театра играла спектакли ежегодного сезона постоянная труппа «Метрополитен». О приезде балета публику оповестили широко и торжественно. Он не имел такого триумфального успеха, как в Европе, потому что Дягилев не смог привезти звезд. Теперь оперный сезон завершился, и в течение трех недель балет должен был выступать в самом оперном театре. Директор Оперы, г-н Гати-Казацца, и его ближайшие сотрудники были недовольны новыми привозными артистами г-на Кана, то есть Русским балетом.

После золотых дней «Метрополитен», когда там пели Карузо, Тетраццини и Реске, наступил очень значительный период немецкого влияния под диктаторской властью Контрида, который привез в Штаты немецкую музыку и знаменитых во всем мире немецких певцов. Затем был нанят Гати, и все стало итальянским. Он царил в «Метрополитен» уже много лет без всяких помех и, благодаря прославленному голосу Карузо, превращавшему каждый сезон в успех, мог обходиться средними по уровню спектаклями. Гати устроился там до конца своей жизни, а приезд балета означал новое влияние — русских опер, русских певцов и Дягилева, которого он очень боялся. Ему на ум приходила та же пугающая мысль, которая возникала у Теляковского: как бы Дягилев, при его огромных знаниях и высокой культуре, не оказался подходящим директором для «Метрополитен».

И вот итальянская клика принялась хлопотать о том, чтобы этого не случилось. Ее первым шагом было добиться, чтобы балет не имел бесспорного успеха.

Вацлав не относился к публике в целом так, как многие другие европейские артисты: «В любом случае они не заметят разницу». Он говорил: «Наоборот, эти зрители, может быть, еще не имеют того понимания искусства и ясности восприятия, которую нашим дали века упражнения».

Мы жили в «Кларидже», где, благодаря Мадлен и Лоуренсу Стейнхарт, все было устроено для нас идеальным образом. Мадлен присматривала за Кирой и няней и помогала нам сортировать многочисленные приглашения открыть выставку, благотворительный базар, прием, встречу за едой, соревнование по футболу или боксу, церковное собрание и бог знает что еще. Благодаря помощи Мадлен и Лоуренса мы принимали подходящие приглашения, и я при необходимости появлялась на них вместо Вацлава, а репортеры получали уже отпечатанные интервью. Все было по-американски и по-деловому.

Начались репетиции, и труппа вела себя с Вацлавом очень вежливо; со мной тоже были очень вежливы, даже больше, чем в прежние дни. Должно быть, Дягилев отдал приказания об этом. Приехал Больм, и мы были в настоящем восторге оттого, что он с нами. Он был одним из тех немногих, кто держался в стороне от мелких интриг и жалел о поведении Дягилева по отношению к Вацлаву так же, как раньше жалел об уходе Фокина. Больм всегда был хорошим другом и верным товарищем в работе.

Первое выступление Вацлава в Америке произошло в театре «Метрополитен-опера» на утреннем спектакле 12 апреля. На нем присутствовал кружок «Алмазная подкова» в полном составе, а состав зрителей был таким же блестящим, как на самых торжественных представлениях в Париже. В программе были «Князь Игорь», «Видение розы», «Шехерезада» и «Петрушка». Когда Вацлав вышел на сцену в «Видении», весь зал встал. На секунду мы растерялись от такого королевского приема, но для нас был приготовлен еще один сюрприз — дождь из лепестков роз «американская красавица». Через несколько секунд вся сцена была покрыта толстейшим слоем этих ароматных лепестков. Вацлав, стоявший посреди них, казался настоящим духом розы.

Через несколько дней после нашего приезда Дягилев очень официально пригласил нас на ленч в «Шерри». Он был там один, а Масин остался в «Рице», где они жили. За первыми бокалами коктейля он держался очень по-светски, но вскоре перешел на русский язык, и я увидела, что он упрекает Вацлава и все больше сердится. Вацлав ответил ему спокойно и перевел разговор на французский язык: «Сережа, всеми деловыми вопросами занимается моя жена, и обсуждать их надо с ней. Теперь у меня есть семья, которую я должен обеспечивать, но я сейчас, как и прежде, хочу сделать все, что в моих силах, для Русского балета. Я тот же, я не изменился по отношению к тебе. Я благодарен тебе за нашу дружбу, и только от тебя зависит, чтобы мы снова объединились ради нашей общей цели. Моя жена — часть меня, она понимает это и так же сильно, как я, хочет двигать вперед дело Русского балета. Пожалуйста, пожалуйста, пойми меня».

Но Сергей Павлович был не способен прощать. Я видела, что он все еще любит Вацлава и мое существование вызывает у него сильнейшую обиду и негодование. Он начал упрекать Вацлава за судебный процесс. «У нас никогда не было контракта, между нами никогда не заходила речь о деньгах. Что с тобой стало, Вацлав?»

«Но, Сергей Павлович, вы берете деньги с театров и тоже заставляете их платить вперед. Будьте справедливы», — сказала я.

«Нет, для меня становится невозможно управлять Русским балетом. Фокина хочет управлять Фокиным и танцевать все ведущие роли. Вы, мадам, введете себя как торгаш. Как, по-вашему, Русский балет может существовать при таких условиях?»

Тогда Вацлав заговорил с ним о своих новых сочинениях — «Тиле» и «Мефисто», но Дягилев не проявил интереса.

«Они не могут многого стоить, если музыка немецкая».

«Но это же Рихард Штраус, музыку которого вы сами продвигали не так давно», — осмелилась вмешаться я.

«Положение изменилось: идет война; и в любом случае, Штраус — это не спектакль, а кривлянье».

В три недели этого сезона, когда я представляла Вацлава в различных качествах и делах, от которых мы не могли отказаться, моя жизнь была непрерывной бешеной гонкой. На мне лежали не только бесконечные общественные обязанности, но и ежедневный уход за Кирой, и первостепенной необходимостью было постоянно поддерживать нашу готовность к новым осложнениям со стороны Сергея Павловича, который решительно и скрытно выполнял свой план «разорить Нижинского». Каждый день нас ждал какой-нибудь новый сюрприз. Вначале он пустил слух, будто Вацлав — дезертир. Однажды случилось так, что русский посол Бахметев находился в моей ложе, и, когда Дягилев пришел поздороваться с ним, я сразу же заговорила на эту тему. «Ваше превосходительство, я не знаю, известно ли вам, что Вацлав через нашего адвоката сделал запрос о том, как обстоят его дела с военной службой, и решил сразу же вернуться в Россию, если не будет иметь полного разрешения находиться здесь; как мы поняли, Сергей Павлович говорит, что в этом отношении не все в порядке». Дягилев извинился и стал оправдываться, уверяя, что это недоразумение, но посол четко разъяснил, что Вацлав отпущен под честное слово и «временно отдан Соединенным Штатам». К нам подошел мистер Кан и попытался успокоить меня. Тогда Дягилев сказал: «Я даю вам свое честное слово, что там все в порядке». — «Этого недостаточно, Сергей Павлович». — «Но моего слова, надеюсь, будет достаточно», — сказал Кан. Мой утвердительный ответ заставил Дягилева побледнеть от гнева, но вопрос был закрыт.

Следующим шагом Дягилева было распространение слухов о том, что Вацлав потолстел, что он ведет себя как примадонна, что он — старомодный Карузо танца. Это было больно и обидно для Вацлава, тем более потому, что исходило от Дягилева.

В это время в Венеции случилось сильное наводнение, из-за которого много людей остались без дома, и люди из высшего общества, которые знали и любили Лидо, решили устроить благотворительный спектакль — живые картины, воспроизводящие произведения итальянских мастеров. Супруга мистера Уильяма К. Вандербильда-старшего — грациозная, царственная женщина, которая манерами и умением понимать напоминала нам леди Рипон, предоставила для этого свой дом. Тогда я не понимала, что это значило: закрытое поместье, куда обычно допускали только четыреста избранников, по этому случаю было открыто для всех, кто мог заплатить двести пятьдесят долларов или больше на благотворительные цели. Дягилев в тот раз прошел мимо меня и, как обычно, похвалил мое платье — шедевр сестер Калло; но ему не устроили почетный прием, и было похоже, что он скучал. Когда Вацлав ушел, чтобы сменить выбранный им костюм — наряд гондольера с картины Карпаччо — на обычную одежду, было обнаружено, что большая часть его белья исчезла: белье забрали в качестве сувениров некоторые дамы из общества!

Когда мы приехали в Нью-Йорк, мы услышали, что «Фавна» там танцуют в сильно измененной манере. Масин, оправдываясь в этом, сказал, что его так научили и что было невозможно запомнить всего «Фавна» движение за движением. Вацлав предложил сам провести репетиции, но Сергей Павлович не пожелал даже слышать об этом. Поэтому Вацлав в конце концов сказал, что в таких обстоятельствах он предпочитает, чтобы этот балет не исполняли вообще. Дягилев устроил скандал, но я напомнила ему, что, раз он не владеет правами на этот балет, он должен по меньшей мере уважать желания автора. Все это время Вацлав еще надеялся, что Дягилев изменится и они снова смогут быть друзьями. Теперь, почти через три года после свадьбы Вацлава, нельзя было сказать, что Дягилев по-прежнему действует под влиянием потрясения и гнева, но его ненависть была яростной, а преследование, которое терпел от него Вацлав, — безжалостным.

Как-то днем я заметила, что из уборной в нашу спальню проникает дым. Вацлав, действуя быстро и точно, подал сигнал тревоги, спокойно взял Киру на руки и пошел к аварийному выходу, попутно взяв меня за руку. Я медлила, думая, что могу еще спасти наши деньги, драгоценности, меха и паспорта. Вацлав только улыбнулся и потащил меня вперед: «Оставь эти материальные вещи. Ты придаешь им гораздо больше значения, чем они на самом деле имеют». К счастью, оказалось, что никакой опасности не было. Во втором случае нам не так повезло. Однажды вечером, когда мы вернулись из театра, Вацлав заметил, что Кира не может лежать спокойно и ее ладони перевязаны. Няня должна была признаться, что пролила девочке на ладошки кипящий суп. Ожог был очень сильным, и, хотя мы сразу же вызвали врача, Кире стало по-настоящему легче лишь на следующий день, когда мисс Коттене отвела нас к доктору Роберу Аббе, знаменитому хирургу, который лечил Киру три месяца и стал для нас очень дорогим другом.

В свободные вечера Вацлав любил гулять по Бродвею. Ему были интересны ярко сияющие фонари, движущийся по улице поток людей и огни рекламы. Он никогда не уставал наблюдать за этим шествием «типов». Кино тоже всегда очень влекло его, и Вацлав без рассуждений верил в его будущее. Он считал, что со временем станет возможно фотографировать танец в движении, но также считал, что для кинокартин нужно создавать специальные танцы. Он говорил, что даже исполнение танца в этом случае должно быть не таким, как в театре. Он и Дягилев часто обсуждали возможности кинематографа, и Вацлав утверждал, что это — будущая форма развлечения, которая при определенных условиях может развиться в искусство.

Сергей Павлович видел в кинематографе только техническое изобретение, дешевую форму развлечения и всегда отказывался, когда ему предлагали снять фильм о балете. Его огорчало и то, что некоторые отрывки из музыки к балетам были записаны для граммофона. Все механические новинки вызывали у него отвращение. Однажды мы с друзьями пошли в расположенный на крыше ресторан Зигфелда[33].

Программа была прекрасная, танцовщицы красивые и дисциплинированные. Новый род музыки был чертовски шумным, но Вацлаву джаз понравился. С тех самых пор, как он в первый раз услышал джаз в ночном клубе, он понимал, что этот стиль типичен для нашего времени и окажет влияние на историю музыки.

Ему нравились ритм джаза, саксофон и сочетание медных духовых инструментов с ударными, которое было совершенно необычным в то время.

Мы встретились с Дэвидом Беласко, «Стравинским Америки», который называл Вацлава «человек-птица», и с его зятем, импресарио Морисом Джестом. Джест, несомненно, знал американские способы продюсирования и был полон энтузиазма, но в вопросах искусства был очень далек от идеала. Он явился с совершенно невероятным предложением, чтобы Вацлав танцевал «Видение» шестнадцать раз в неделю, в палатке или в цирке, уже не помню.

«Метрополитен» планировал новый сезон Русского балета на будущий год. Мистер Кан попросил нас прийти и встретиться с ним по этому поводу. Он объяснил, что хотел бы организовать турне от побережья до побережья и он даже не против того, чтобы понести при этом убыток, потому что хочет просветить американскую публику. Он понял, как много беспокойства приносит присутствие Дягилева, и попросил Вацлава стать художественным директором и руководителем всего турне. Это предложение удивило Вацлава, который не желал обидеть Дягилева, а Дягилев очень заботился о том, чтобы заключить договор с «Метрополитен», который был жизненно необходим для Русского балета. По сути дела, «Метрополитен» взял Русский балет в аренду у Дягилева с особым условием: в течение срока аренды Сергей Павлович не должен возвращаться в Соединенные Штаты. Люди из «Метрополитен» надеялись, что в этом случае турне пройдет мирно, но как же мало они знали Дягилева и его умение заставить чувствовать свое присутствие даже на большом расстоянии.

Когда в Нью-Йорке началась жара, мы переехали в отель «Мажестик» по совету Карузо, который уже посвятил нас в некоторые тайны американской жизни. Уик-энды мы проводили на Лонг-Айленде у друзей, в домах, которые по роскоши могли соперничать только с дворцами великих князей. Вацлаву особенно нравились ванные — отдельная ванная комната при каждой спальне, с полотенцами и ковриками таких же ярких цветов, как соли и духи. «Это очень в стиле Русского балета!»

Один из друзей, г-н Пали Штраус, однажды взял нас с собой в Билтмор к Морису и Флоренс Уолтон. Как только Морис услышал, что Вацлав приехал к нему, он осветил наш столик лучом прожектора и произнес короткую речь, а Вацлав в это время загораживался ото всех скатертью.

Штраус дал обед в честь Дункан и Вацлава в своих апартаментах в «Шерри». Там были Крайслеры и нью-йоркские художественные критики. Во время ленча Дункан сказала Вацлаву: «Помните, Нижинский, много лет назад в Венеции я предложила вам, чтобы мы имели общего ребенка. Какого танцовщика мы могли бы создать! Тогда эта идея, кажется, не привлекала вас; теперь, я вижу, вы изменились; вы стали терпимее к нам, женщинам». После ее слов наступило холодное молчание: всем было неловко. Вацлав с улыбкой ответил на ее вызов: «Я не изменился; я люблю всех, как любил Христос». Позже Дункан пожелала станцевать с Вацлавом, но он был противником импровизации и только сопроводил ее танец несколькими жестами.

Однажды в воскресенье, когда во время одной из наших разнообразных прогулок мы обедали в маленькой деревенской гостинице, где еду подавали цветные официанты, один из них станцевал для нас кек-уок. Он танцевал чудесно и с гордостью заявил, что мог бы танцевать «Видение», как великий Нижинский. Он был изумительно легким и изящным. Этот человек обрадовался как ребенок, когда услышал, что Вацлав — это «великий Нижинский».

Начались трудности наступающего сезона. Было решено, что в нем будут показаны два новых спектакля, и для этого были выбраны «Тиль» и «Мефисто-вальс». «Метрополитен» хотел, чтобы примой-балериной была звезда, и его представители были посланы в Санкт-Петербург, но было неясно, кто приедет. Мы постоянно держали связь по телеграфу с Бенуа и Судейкиным, так как Вацлав хотел, чтобы один из них сделал эскизы декораций. Но ни один из них не смог приехать из-за войны. Наконец мистер Коттене, директор «Метрополитен» и покровитель артистов, пришел на помощь Вацлаву — повез его в Гринвич-Виллидж к молодому американскому художнику Бобби Джонсу, который, возможно, был способен выполнить эту работу. Джонс был высокий и застенчивый, но Вацлав почувствовал к нему доверие и согласился испытать его. Вацлав объяснил Джонсу свои идеи относительно хореографии и дизайна и ознакомил его с музыкой.

Чтобы снимать напряжение от работы, Вацлав решил купить автомобиль, и мы выбрали машину марки «Пирлес». Он учился водить ее и по утрам вывозил Киру на прогулку. В это время началась ужасная эпидемия детского паралича, и мы думали лишь об одном — увезти Киру от опасности, поэтому мы отправились в Ньюпорт, когда были туда приглашены. Там снова у нас был длинный непрерывный ряд приглашений, пока мы не почувствовали, что больше не выдержим. А потом стало известно о нескольких случаях детского паралича в Род-Айленде, и после этого даже наши хозяева уже не пытались нас удержать. И мы отправились на автомобиле в Бостон. На следующее утро шофер, к моему удивлению, помахал нам рукой на прощание и выпрыгнул из машины. «Что это значит?» — «Я поведу машину сам», — сказал Вацлав. Я пришла в ужас: он умел вести машину по прямой, но повороты выполнял таким ужасным рывком, что автомобиль разворачивался на сто восемьдесят градусов; и он ничего не знал о двигателе, а в то время эти знания имели первостепенную важность. Я уже представляла себе, как мы застрянем посреди голого поля. Первый день был сравнительно спокойным, хотя в немногих городках, через которые мы проезжали, Вацлав вел машину не по той стороне улицы, и прохожие кричали на него. Он едва не врезался в трамвайный вагон, но в последний момент развернул машину в сторону. Я была так сердита, что молчала, сидя на своем месте, но для Киры, которая разместилась одна на заднем сиденье со всеми своими куклами, такая езда была огромным наслаждением. Когда мы въехали в штат Мэн, виды вокруг стали такими чудесными, что я почти забыла, что должна сердиться. Мы проехали мимо морского побережья с его широкими пляжами и лесами столетних ароматных сосен. Путешествовать вместе с Кирой было непросто. Еда была несъедобной: все время только кофе, ветчина и яйца. Ветчина была приправлена сахаром, и мы не могли ее проглотить. Нам предложили ужасный напиток крем-соду, а однажды Вацлав был таким храбрым, что даже рискнул попробовать напиток под названием кока-кола, но это была его первая и последняя попытка.

Мы должны были менять шины, как минимум, шесть раз, и у нас были неприятности с карбюратором. Вацлав с важным видом знатока открыл капот и исчез из вида. Потом он лег под машину и сделал несколько загадочных починок. Он любил все недавно изобретенные механические новинки и несомненно имел талант в этом деле, но в данном случае я подозревала, что он лучше умеет разобрать машину на части, чем собрать снова. В вождении автомобиля у него было много маленьких хитростей, которые мне очень не нравились. Он никогда не мог точно определить, на какой скорости надо въезжать на холм, и потому пробовал все скорости по очереди, и, если тяга была слишком мала, он просто позволял машине съехать назад, к огромной радости Киры. Поездка заняла у нас шесть дней вместо трех.

Наконец мы приехали в Бар-Харбор, одно из самых красивых мест в мире, а поскольку семья Коттене и доктор Аббе имели там дома, нам устроили при встрече пышный прием. Правду говоря, мы редко находились у себя дома. Вацлав рано утром уезжал на автомобиле с Кирой, няней и расписной игрушечной уткой. На вершине холма среди сосен стоял красивый мраморный театр с раздвижными дверями. На окружавшей его лужайке был устроен открытый греческий амфитеатр, где во время сезона должны были выступать величайшие артисты мира. Вацлав усаживал Киру на лужайку, оставлял рядом с ней ее игрушки, задвигал за собой двери и много часов подряд упражнялся в одиночестве. Иногда я, незамеченная, приходила посмотреть на это. Кира часто забывала свои игрушки и смотрела, «как татакабой прыгает и летает». Чем выше он прыгал, тем громче она кричала от радости. Было так чудесно видеть эти два существа, которые обожали друг друга и забывали обо всем, когда он танцевал для нее, а она пыталась ему подражать. Потом Вацлав вдруг спрыгивал со сцены, хватал Киру на руки, танцуя, проносился через площадку и, наконец, бросался на траву, и они вместе скатывались вниз с холма.

Позже, в дневные часы, мы ходили в бассейн, где Вацлав учил меня плавать. Он плавал так чудесно, что целая толпа собиралась посмотреть, когда он нырял или плыл под водой так долго, что смотревшие начинали думать, что он никогда не вынырнет. В воде он делал пируэты и прыгал как рыба. Он также начал играть в теннис и постоянно выигрывал; его прыжки в этой игре были высокими и такими быстрыми, а чувство скорости и расстояния таким точным, что Вацлав мог отбить любой мяч и делал его возвращение невозможным. Невозможно было поверить, что он никогда не играл в теннис раньше.

Каждый вторник днем в театре давали концерт, а поскольку из-за войны большинство артистов не вернулись в Европу, мы превзошли Нью-Йорк. Здесь выступали Крайслер, Гофман[34], Цимбалист, Годовский, Бауэр и другие. Каждый дал одиночный концерт, а иногда они выступали совместно. Вацлав сочинил для этих концертов особые танцы, один был на музыку кек-уока Дебюсси, и Вацлав назвал его «Белый негр». Мы часто ходили в гости к другим артистам в Норт-Сил-Харбор. Гарольд Бауэр много играл Вацлаву музыку Скрябина, а у Шеллингов Вацлав брал уроки флирта у дебютанток. Карлос Сальседо, молодой французский арфист, приехал из Кемдена, чтобы увидеться с нами. Он и Вацлав были большими друзьями и планировали совместные концерты, но, к несчастью, эти планы не осуществились.

Гофманы тоже приехали к нам. Гофман и Вацлав имели общие вкусы — оба увлекались механикой и ковырялись в своих автомобилях. Гофман иногда играл для нас и аккомпанировал Вацлаву. Он сказал, что стал по-иному играть Шопена после того, как увидел Вацлава в «Сильфидах».

В Бар-Харборе мы с Вацлавом подрались в первый и последний раз. Я должна была пойти к зубному врачу, но, когда врач хотел сделать мне укол, я соскользнула с кресла и выбежала из дома, оставив удивленного врача и Вацлава одних. Я была так напугана, что взяла машину, уехала за шестьдесят миль от этого места и вернулась лишь на рассвете. К тому времени весь Бар-Харбор был поднят на ноги и вооружен, все искали меня в лесу и на дне озера. Вацлав рассердился и выругал меня, но я в ответ бросила в него несколько подушек, мы оба рассмеялись и помирились.

Затем приехал Джонс в сопровождении Лоуренса Стейнхарта. Вацлаву понравились его эскизы к костюмам. Цвета были не такими, как у русских художников, хотя работа была столь же блестящей; но было очевидо, что Джонс испытал влияние русских. Эскизы декораций были интересные, но не то, чего хотел Вацлав, так что он и Джонс провели много дней вместе, работая над ними. Вацлав предложил сделать опускающийся сверху занавес, который будет изображать книгу, а на ее странице будет грубый рисунок — сова, которая сидит на средневековом ручном зеркале и держится за него когтями — эмблема Тиля, означающая его прозвище («сова» по-фламандски «ул», а «зеркало» — «шпигель»). Декорация была задумана такая: рыночная плошадь, на которой ратуша и собор преувеличенно сильно наклоняются друг к другу; их формы искажены, как была искажена жизнь в то время.

Я тем временем вместе со Стейнхартом изучала контракт с «Метрополитен», который был составлен на сорок недель — трансконтинентальное турне и три недели в Нью-Йорке. Я волновалась из-за того, что они хотели, чтобы Вацлав танцевал пять раз в неделю, а это казалось мне слишком большим напряжением. В конце концов мы пришли к решению, что три раза он будет танцевать по два балета, а в оставшиеся два вечера только по одному. Но даже и при этих условиях я боялась, что он переутомится на работе, учитывая, что еще будут переезды и обязанности художественного директора.

Мы должны были ехать в Нью-Йорк, поскольку труппа должна была прибыть в конце сентября, а сезон открывался через две недели после этого. У Вацлава был лишь этот короткий срок для того, чтобы разучить с артистами два балета, таких же сложных, как «Петрушка». Я не могла понять, как он сможет это сделать, но Дягилев не желал прислать труппу раньше, желая сэкономить на жалованьях за время репетиций. Мы с печалью в душе покидали этот очаровательный остров, где Вацлав впервые за много лет смог расслабиться и восстановить свои силы.

Глава 17

Турне по Америке

Осенним утром в старом «Гранд Сентрал Палас» труппа Русского балета собралась в костюмах для упражнений и ожидала Вацлава.

Григорьев, назначенный Дягилевым главный режиссер, и находившиеся при нем секретари Кременев, Барокки (муж Лопоковой) и Дробецкий были генеральным штабом труппы. Они встретили Вацлава вежливым молчанием. Он произнес несколько слов — просил их сделать все возможное так же, как решил сделать он, чтобы балет имел в новых странах успех, который нужен, чтобы обеспечить само существование Русского балета; а балет — это Вацлав подчеркнул — должен пережить войну. Начались репетиции. В труппе было немало новых артистов: Дягилев прислал их вместо шестнадцати лучших танцовщиков и танцовщиц, которых удержал в Италии; и среди этих новичков у многих было мало таланта и умения. Две балерины, привезенные из России, еще не заслуживали названия балерин: они только что закончили школу и еще не имели опыта. Одну из этих новых танцовщиц, мадемуазель Спесивцеву, он считал очень хорошим материалом. Ее танец был очень легким и воздушным. Она будет прекрасно выступать в «Сильфидах» и в классических балетах.

Вацлав должен был также надзирать за росписью декораций в студии Джонса и объяснять ему, как нужно по правилам русского стиля лить краску на холст, а не наносить ее кистью.

К этому времени были отобраны исполнители для «Тиля Уленшпигеля», и Вацлав отбирал их для «Мефисто». Он всегда мечтал о танцовщике, который бы выглядел и двигался как Шаляпин, но, поскольку такой артист не существовал, он попросил Больма исполнить эту очень важную роль. Больм — по крайней мере, так нам сказали — был возмущен тем, что Вацлава выбрали художественным директором, — и не проявил большого желания танцевать в этом балете.

Самый первый неприятный сюрприз из тех, с которыми мы столкнулись, мы пережили однажды утром, когда пришли на репетицию и обнаружили, что из исполнителей явился только один танцовщик — в качестве делегата забастовщиков. Они узнали, что в Америке существует забастовка, и быстро начали бастовать — заявили, что они русские граждане и отказываются танцевать под немецкую музыку. Мистер Херндон, представлявший «Метрополитен-оперу», сразу взял дело в свои руки и объяснил им, что забастовки существуют, но существуют и законы, чтобы препятствовать им. Члены труппы — артисты, а не организованные заводские рабочие; никто не поступил с ними несправедливо, а в их контракте сказано, что они должны танцевать под любую музыку; если они не будут выполнять свои обязательства, их депортируют.

Чего они хотели на самом деле, мы не знали, но два драгоценных дня были потеряны. Вацлава печалило то, что труппа пытается создавать неприятности, но он все больше погружался в работу, чтобы два новых балета были поставлены вовремя. До открытия сезона в оперном театре «Манхэттен» оставалось всего двенадцать дней. «Тиль» — балет высокого уровня, и танцы в нем были технически трудными. Большое усердие проявляли только двое из труппы — X. и один из ее новых членов, Костровский. Второй из них был очень способный танцовщик, молчаливый, спокойный человек с довольно странными глазами, очень похожий на калмыка. Его жена тоже была танцовщицей; она была еще тише своего мужа, если такое возможно, у нее был взгляд подавленного горем и затравленного человека. Этот Костровский во время репетиций устраивал собрания; большинство артистов труппы садились вокруг этого человека у его ног и внимательно слушали речи, которые он произносил. Я спросила мадам Спесивцеву, старую мать нашей новой балерины, что все это значит. Она объяснила, что Костров — ский читает проповеди, что он — ученик Толстого, живет согласно его идеям, пытается спасти мир и одновременно преобразовать Русский балет. «Безвредный мечтатель», — сказал о нем Дробецкий. «Чокнутый», — заявили американцы из администрации.

Костровский с первой минуты почувствовал привязанность к Вацлаву и показывал, что обожает не только его искусство, но и его как человека. Он всюду следовал за Вацлавом, как пес, жадно ловил его улыбку. Труппе он начал проповедовать, что Нижинский — святой. «Он работает для нас, для наших детей, не заботясь о себе. Не бастуйте: вы вредите себе самим. Он может прожить без нас, а мы не сможем успешно существовать без него». Было похоже, что эти слова сделали обстановку спокойнее.

Танцы «Тиля» очаровали артистов, и, несмотря на то что они настроились вести себя скверно, они не смогли устоять против достоинств этого балета. Вацлав, обучавший их на репетициях, должен был наблюдать за созданием костюмов и грима и сам гримировал всех артистов, потому что в этом балете он желал, чтобы грим не только гармонировал с костюмом, но и был символическим. Каждое действующее лицо должно было быть персонажем из средневековой сказки. Продавец конфет должен был напоминать по виду леденец, и на эту роль был выбран высокий и очень худой танцовщик. Костюм булочника был похож на «баумкухен» — похожий на круглую башню песочный торт; это одно из немецких национальных сладких блюд; и так далее.

Но Вацлаву приходилось быть сразу всем — балетмейстером, артистом, режиссером. Он должен был наблюдать за всей той работой, которую обычно выполняли композитор, Дягилев, Бакст и Бенуа, налаживать освещение, давать указания сотрудникам администрации и организовывать выпуск программок.

На репетиции в костюмах Вацлав, который должен был сейчас находиться на сцене, а через минуту в зрительном зале, был все время обут в свои репетиционные ботинки с каблуками. Один из танцовщиков постоянно делал ошибки, и Вацлав прыгнул на сцену и поправил его. Но ботинки Вацлава были скользкими, он подвернул ногу, одним мучительным движением упал на спину и потерял сознание. На одну секунду мы все замерли, словно пригвожденные к полу. Не сломал ли он ногу? Если сломал, мы не хотели этого знать. Никто не осмеливался поднять его.

Один из американских рабочих сцены поднял его и отнес в его уборную. Началась ужасная суматоха. Были разосланы телеграммы, отправлены сообщения, сделаны телефонные звонки. Артисты стояли перед дверью и молча плакали: «Нижинский сломал ногу! Какой ужас!» Примчался Больм. В один момент все собрались там, явились словно из ниоткуда. Как только Вацлав пришел в сознание, его отвезли на машине «Скорой помощи» в клинику доктора Аббе, чтобы сделать рентгеновский снимок. Многие из артистов пришли туда в своей тренировочной одежде и ждали, пока не услышали, что у Нижинского только растяжение связок ноги, но, как минимум, шесть недель он не сможет танцевать.

Руководство было в отчаянии: в это дело было вложено так много денег, все турне уже организовано, сняты театры по всей стране. Перенос спектаклей на другое время означал огромные финансовые потери для «Метрополитен», и на карту была поставлена заработная плата ста пятидесяти человек. «Я должен танцевать, я обязан это сделать», — сказал Вацлав. Было решено, что репетиции будут продолжены, раз теперь труппа знает «Тиля», но его первое представление будет отложено до последней из трех недель нью-Йоркского сезона. Доктор Аббе не мог сказать, сможет ли Вацлав выступить в нем, но пообещал, что позволит Вацлаву танцевать во время турне. Поэтому артистам пришлось начать без Вацлава. Он работал в постели. Шли совещания по поводу программы, были улажены все другие вопросы. Обычно Вацлав был очень хорошим пациентом, теперь же, когда он повредил ногу, он стал очень капризным. Доктор Аббе ради выполнения своих указаний настоял на том, чтобы при Вацлаве находились дневная и ночная сиделки, но Вацлав не желал терпеть около себя никого, кроме меня и своего массажиста. Пришли Костровский и X., который, похоже, был учеником Костровского; они стали упрашивать, чтобы им позволили остаться, и пытались составить ему компанию. Я не была уверена в религиозности и аскетизме X., поскольку помнила его прошлое.

Среди множества цветов, которые были присланы Вацлаву, возможно, самая красивая корзина была от Анны Павловой, танцевавшей тогда в Нью-Йорке. Однажды утром она лично попросила меня к телефону. Расспрашивая о Вацлаве, она задала мне вопрос: «Пожалуйста, скажите мне правду: Вацлав Фомич сломал ногу, верно?»

«К счастью, нет, хотя мы думали так вначале».

«Ох, в самом деле нет?» И ее голос оборвался, словно она была разочарована. Я ничего не сказала об этом Вацлаву.

Потом Вацлаву разрешили вставать и делать несколько шагов, но по-прежнему в повязке. Его практически относили в театр — руководить репетициями «Тиля». Сезон открылся, но размеры выручки в кассе показывали, что в отсутствие Вацлава публика плохо идет на спектакли. Доктор Аббе показал мне рентгеновский снимок и объяснил мне удивительный факт: ступня Вацлава имела не такое анатомическое строение, как у остальных людей, а частично человеческое, частично птичье. «Как вы объясняете это?» — «О, это атавизм — пятое поколение танцовщиков. Результат не только его собственного обучения и постоянных упражнений, но также обучения и упражнений его предков. В этом секрет его изумительной способности подниматься в воздух. Неудивительно, что он может летать: он человек-птица». Доктор попросил меня подарить ему этот рентгеновский снимок, поскольку желал преподнести его в дар какому-то медицинскому музею.

Ступня у Вацлава действительно была необычная. Она была крепкой и мускулистой; он мог пользоваться ступнями и пальцами ног так же, как ладонями. Он даже мог обхватить и сжать пальцами ног палку или канат, как птица на насесте. Но его лодыжки были очень тонкими, их кости были видны под кожей, и казалось, что мышцы вздрагивают, даже когда сама ступня неподвижна. Его ноги, очень мускулистые, и особенно лодыжки, были похожи на ноги превосходной чистокровной беговой лошади. Когда он изгибал свою ступню вверх, расстояние от лодыжки до пятки было точно такое же, как от пальцев до лодыжки. Вацлав утверждал, что именно благодаря этому может подниматься в воздух так легко.

Наконец доктор Аббе согласился, чтобы Вацлав танцевал несколько раз в Нью-Йорке, но с перевязанной ступней и при условии, что во всех шагах, при которых весь вес его тела несет на себе правая нога (повреждена была правая ступня), нагрузка будет перенесена на левую. Только танцор может понять невероятную сложность этого переноса.

За несколько дней до открытия Монтё вдруг обнаружил, что он француз, и сделал поразительное заявление: поскольку союзники находятся в состоянии войны с Германией, он не может и не хочет дирижировать сочинением Рихарда Штрауса. Скорее он разорвет свой контракт, чем сделает это. Мистер Херндон снова был само терпение, и добродушный Альфред Селигсберг, который, работая советником «Метрополитен», выдержал много сражений с тенорами и дирижерами, попытался уладить дело, но безуспешно. Монтё упорно отвечал отказом.

«Но вы же дирижируете „Карнавалом“. Шуман был австрийцем. Разве он не был врагом?» — рискнул спросить доктор Зелигсберг.

«Он же умер. А Штраус жив. Живой бош. Нет, никогда я не буду дирижировать его музыкой».

Это было очень странное поведение, учитывая, что именно по особой просьбе Вацлава Кан добился от французских властей, чтобы они освободили Монтё от военной службы. Кан пришел в ярость и приказал найти другого дирижера. Это значило, что во время турнира от побережья к побережью им придется нанимать второго дирижера ради только одного балета.

От «Мефисто-вальса» все же пришлось отказаться, потому что Вацлав был не в состоянии репетировать его, и доктор Аббе просто запретил ему это дополнительное напряжение.

«Тиль Уленшпигель» мгновенно покорил публику. Артисты, сами танцовщики и танцовщицы, были от него без ума. Они заявляли, что это самая прекрасная и тонкая работа Нижинского. Это был его первый балет после разрыва с Дягилевым, а Дягилев всегда очень старался заставить мир поверить, что балеты Нижинского, Масина и других хореографов на самом деле — его собственные творения. Но «Тиль Уленшпигель» показал, как мало отношения имел Сергей Павлович к созданию балета. Вацлаву особенно были приятны щедрые похвалы, с которыми присутствовавшие на спектакле музыканты отозвались о его самой великой работе. Гофман, Цимбалист, Годовский и Бауэр — все поздравили его как идеального интерпретатора музыки Штрауса.

Тиля, героя фламандского фольклора, танцевал Вацлав и воплотил в этой роли то, чем был Тиль — дух юмора его народа. Тиль — озорной юноша-шутник, который ободряет бедняков, помогает им и мучает тирана. Он всегда весел, неуловим, и ничто не может его покорить. Его любовь к народу побеждает: хотя Тиль казнен за то, что помогал людям своего города, его дух торжествует и живет в сердцах и умах фламандцев.

«Тиль» действительно был самой совершенной из хореографических работ Нижинского. Это был чистый танец с начала до конца. Критики, которые утверждали, что методы Нижинского слишком скульптурные и потому неприменимы к плавным движениям, должны были умолкнуть. «Тиль» был «танцем» в той же мере, что и «Карнавал». Только каждый жест, каждый танец выражал мысль, что было основной идеей Нижинского. Он не был согласен ни с теорией, по которой движение должно существовать само ради себя, — такую теорию позже разработала и следовала ей Бронислава Нижинская, когда стала балетмейстером, — ни с тем, что оно должно просто выражать настроение, чувство или только музыку, как считали Фокин и другие.

30 октября мы начали трансконтинентальное турне. В труппе было около ста двадцати человек — пятьдесят пять танцовщиков и танцовщиц, пятьдесят два музыканта, а также техники и разнорабочие. Агенты по связи с прессой поехали вперед. Поезд делился на две части. Багажные вагоны с декорацией и осветительной аппаратурой и техники ехали вместе, чтобы техники имели время выгрузить багаж и установить его в театре до нашего приезда, поскольку во многие из сорока городов, где мы побывали, артисты приезжали лишь примерно за час до начала представления. Возникали трудности с установкой декорации из-за того, что сцены были разного размера. Часто оркестровая яма оказывалась такой маленькой, что нам приходилось жертвовать несколькими первыми рядами партера.

В специальном поезде Русского балета все было устроено как можно приятнее для всех — спальные вагоны, вагоны-рестораны, смотровые вагоны; мы прожили в нем пять месяцев. Шеф-повар готовил все, что бы мы ни попросили, даже русские блюда. Наша гостиная была очень симпатично обставлена, и мы скоро почувствовали себя дома. Неприятными оказались только ночи — из-за того, что в американских спальных вагонах кровати стоят вдоль окон и от этого постоянно дует сквозняк. Кроме того, эти кровати были слишком узкими и короткими для Вацлава, который привык спать на широкой постели, где он мог вытянуться. Обычно он, когда спал, занимал сразу все углы кровати и чаще всего лежал поперек нее. Если кровать была не двуспальная, он часто падал на пол. Для сна так же, как и для танца, ему был нужен простор. Когда остановка в городе была очень короткой, труппа могла оставаться в поезде, но мы всегда старались поселиться в гостинице, хотя бы всего на несколько часов, чтобы Вацлав мог отдохнуть в настоящей кровати и подышать свежим воздухом.

Каждое утро Вацлав и я шли в купе мистера Херндона, чтобы обсудить вопросы, требовавшие внимания. Разные города просили показать разные балеты. Нужно было подготовить интервью для прессы. Их составляли в поезде и раздавали репортерам после приезда. Часто приходилось вносить изменения в состав исполнителей из-за чьей-нибудь болезни.

В Бостоне Вацлав был расстроен с самого дня нашего приезда: когда мы приехали, репортеры сказали ему, что снова распространился слух, будто он дезертир, и это же было напечатано в одной из газет. Мы попытались выяснить, кто устроил эту злую проделку. У нас было много друзей в Бостоне, и нас часто приглашали на приемы, но Вацлав больше всего любил проводить вечера в обществе Сарджента, который тогда расписывал в этом городе библиотеку, и пианиста Джорджа Коупленда, который играл для него Дебюсси.

Примерно в конце ноября мы приехали в Вашингтон и дали там три спектакля. На них присутствовали президент Вильсон и весь дипломатический корпус; Вацлав поднялся к ним и официально поблагодарил их за помощь в его освобождении из Австрии. Кроме этого, нам устроили великолепные приемы в различных посольствах. Целыми днями мы кружили в водовороте светской жизни, оставаться вне которой было непросто. В течение всей поездки мы старались держаться в стороне от светских обязанностей, но это было трудно: в каждом городе мэр, ведущие клубы, члены клуба «Лоси» и другие важные люди хотели устроить нам прием. Но переезды были так утомительны для всех, что мы были рады каждой возможности отдохнуть.

Когда мы приехали в Атланту, Вацлав получил официальное извещение, что он в течение десяти дней должен предстать перед военными властями в Санкт-Петербурге. Он не мог поять, в чем тут дело, потому что был полностью освобожден от военной службы; но он решил, что вышло какое-то новое постановление. Разумеется, он захотел сейчас же отправиться в Россию, но оказаться в Санкт-Петербурге за десять дней было невозможно. Лоуренс по телефону объяснил нам, что люди из «Метрополитен» не позволят Вацлаву уехать, пока он не выполнит свой контракт. Другая трудность состояла в том, что он все еще был военнопленным в Австрии и только отдан Соединенным Штатам на время с условием, что в течение войны будет жить в нейтральных странах и не возьмет в руки оружия против центральных властей. Перед Вацлавом стоял действительно трудный выбор. Мы договорились с мистером Херндоном, что Вацлав немедленно вернется в Вашингтон в сопровождении одного из секретарей и разберется с этим делом в русском посольстве. Так он и сделал. Перед отъездом он отрепетировал «Видение» со своим дублером Гавриловым. Предполагалось, что Вацлав вернется к нам в Новом Орлеане.

Я осталась с труппой и, как обычно, пошла в театр. С изумлением я увидела, что в программке по-прежнему было указано, что Вацлав танцует «Видение розы». Я пошла к руководству и спросила, почему в программке нет изменения. Мне сказали, что очень многие люди вернули бы билеты, если бы узнали, что Вацлав не танцует, и для того, чтобы избежать этой потери, они не стали менять текст, и они уверены, что Вацлав не был бы против, поскольку он был обязан уехать. У меня не было чувства, что при этих обстоятельствах я имею право вмешаться. Дама, рядом с которой я сидела, была в восторге от «Видения». «О-о, великий Нижинский! Как чудесно!» Вот какова сила внушения. Но позже она заметила: «Что-то я не вижу, чтобы он прыгал очень уж высоко».

К этому времени многие в труппе подружились между собой. Музыканты и значительная часть техников играли в карты и в домино. Танцовщики и танцовщицы много читали. Вацлав купил им очень большую библиотеку. Костровский стал главным библиотекарем и продолжал свои лекции о Толстом. Мы очень часто проводили время вместе с Херндонами. Миссис Херндон была очень милой женщиной и очень приятным товарищем. Фрадкины были молодоженами, и Фрадкин был очень весел. Вацлаву было с ним забавно, и мы стали большими друзьями. Фред Фрадкин получил первый приз в Парижской консерватории и был выбран на должность концертмейстера нашего оркестра. Это был очень много обещавший виртуоз.

Старая мадам Спесивцева, которая учила меня русскому языку, словно вышла из пьесы Чехова. Нам становилось дурно от смеха, когда она показывала нам, какой она была в молодости, когда танцевала в балете и флиртовала с офицерами в Москве. Нашей труппе она дала прозвище «Цирк Сергея Дягилева». Она первая узнавала все, что происходило, ходила повсюду, рассказывала про это всем и просила хранить это в строжайшей тайне. Но она была добрая старушка и, случалось, угощала чаем всю труппу в своем купе. Она возила с собой собственный самовар, но после того, как она едва не устроила пожар в поезде, ее попросили брать кипяток из вагона-ресторана. Конечно, она считала, что чай теперь не такой, каким был, когда она сама кипятила воду, и мы с ней соглашались.

Оказалось, что Новый Орлеан — город с огромным очарованием. Со своими причудливыми старинными улицами и домами он показался нам южнофранцузским городом. Симпатичное здание оперного театра, в котором мы выступали, было красивым, очень старым и построено с прекрасным вкусом. Там мы в первый раз увидели пальмы и все удивительные южные растения. Мы побывали в знаменитом французском ресторане Антуана и не пожалели об этом. Ленч, который он подал нам, вино и знаменитый омлет-сюрприз были так же хороши, как у Ларю. Нам сказали, что главная изюминка этого города — публичные дома, и потому мы с Фрадкинами решили пойти посмотреть их. Вацлав отказался: он считал, что это совершенно против его принципов и его уважения к женщинам, но я настояла на своем. Я никогда не бывала в таком месте, и мне было любопытно. Я сказала Вацлаву, что пойду в любом случае. Он предупредил меня, что мне будет очень противно. Я сказала, что этого он не может знать, потому что никогда не был ни в одном из них. Поэтому мы пошли. Больше всего нас поразило, что мы увидели там все смеси рас. Вацлав не имел расовых предрассудков и всегда был добр и внимателен к людям независимо от их расы. Он разговаривал с ними и угощал их напитками. Все они были изумлены тем, что он не проявил к ним другого интереса. Уходя оттуда, мы встретили нескольких наших танцовщиков, и, к моему изумлению, среди них были некоторые из наших проповедников.

Во время этой поездки между Монтё и Фрадкином начались разногласия. Как мы слышали, причиной была разница в обменном курсе французского франка: по этому курсу Монтё получал меньше денег, чем его концертмейстер. Часто Монтё несправедливо делал Фрадкину выговор во время репетиций. Вацлав всегда старался помирить их, но это ему не удавалось. Поскольку он не мог вмешиваться в отношения дирижера и концертмейстера, он показывал свое уважение к Фрадкину тем, что брал у него из рук скрипку и сам нес ее за Фрадкином в ресторан, где уже сидели Монтё и остальные.

На Юге у нас было много неприятностей: нас просили не гримироваться под негров.

Нельзя было даже подумать о том, чтобы поставить «Шехерезаду» в любом из этих городов так, как она была сочинена, поэтому мы исключили ее из программы. Кроме того, в некоторых городах женские клубы были против обнаженных ног и просили нас надеть трико. Конечно, мы не уступали в этом вопросе. Обычно на вокзале нас встречал комитет, в который входили самые выдающиеся люди города, торговая палата, затем репортеры. Вацлав, который никогда не заботился о рекламе, обычно уставал до потери сил от встреч с посторонними.

Однажды Вацлав и Фрадкин решили, чтобы избавиться от обычного приема, поменяться ролями, и в городе Талса штата Оклахома выполнили этот план. Нас принимал масонский комитет. Поскольку гостиницы были совершенно примитивные, масоны любезно предложили артистам труппы вместо жизни в поезде поселиться у них в домах. Вацлав сошел с поезда после Фрадкина и нес его скрипку. Фрадкин давал ответы подходившим репортерам, которых Херндон направил к нашей группе. «Это мистер Фрадкин, наш концертмейстер», — представил им Фрадкин Вацлава. «А где Нижинский?» — «Это я», — ответил Фрадкин. Поскольку он был полноват, на лицах газетчиков появилось удивление. Когда доброе пухлое лицо Фрадкина улыбнулось читателям со страниц вечерних газет, изумление было огромное. Танцовщики и танцовщицы только раскрывали рты от удивления до тех пор, пока мы не объяснили, что произошло. И это была не единственная шутка, которую разыграли Вацлав и Фрадкин. Перед приездом в один город мы, как обычно, сообщили руководству название гостиницы, в которой хотели остановиться. Мы приехали туда, но она нам не понравилась, а поскольку мы должны были пробыть в ней всего один день, то решили вернуться на поезд и провести этот день, катаясь на автомобиле. Как были поражены и растеряны администраторы, когда днем стали искать Вацлава, а им сказали, что он уехал.

Но беспокойство доставляли не только они. Г-жа Реваль получила от одного бостонского поклонника в подарок аллигатора и возила его с собой; на ночь она помещала его в свой умывальник, а днем носила на шее. Мадам Спесивцева-старшая и я откровенно боялись его, но такой же страх был у чернокожих проводников в поезде, и однажды они отказались обслуживать ее в вагоне-ресторане, если она не отнесет аллигатора назад в свое купе. В конце концов все проводники состава забастовали из-за того, что аллигатор, по их словам, приносит поезду несчастье, администраторы должны были попросить ее отдать его кому-нибудь, и она подарила его какому-то зоопарку.

Однажды случилась настоящая неприятность. Мистер Херндон обычно приезжал на вокзал примерно двадцать минут второго, чтобы проверить, все ли в порядке и все ли на месте (мы выезжали из каждого города в два часа утра). Придя, он увидел, что все музыканты собрались в зале ожидания. Они отказывались ехать. Фрадкин, которому они поручили переговоры, объяснил ему, что оркестранты согласно контракту имеют право на места в пульмановском вагоне первого класса и не желают ехать в вагоне второго класса. Один из их пульманов пришлось отправить в мастерские на ремонт, и вместо него им пока что дали вагон второго класса. Но все они были членами профсоюза и не желали даже слышать про такую замену. Херндон сказал им, что достать вагон первого класса ночью невозможно и что мы уедем в положенное по расписанию время. Он пошел к машинисту и велел ему отъезжать в два, но медленно. Раздался свисток, поезд тронулся с места, и музыканты быстрее быстрого взобрались в вагон.

Во время поездки разные артисты труппы очень часто приходили к нам в купе поговорить, или же мы встречались с ними в смотровом вагоне. Костровский и X. приходили к Вацлаву сначала с вопросами о том, какие новые книги надо купить, потом за другими указаниями. Затем Костровский стал оставаться у нас все дольше и дольше. Я, конечно, знала, что для Вацлава было радостью находиться среди соотечественников и говорить по-русски. Но я бы охотнее видела его вместе с Больмом или другими выпускниками Императорской школы, чем с этими мужиками, — не из-за их происхождения, а потому, что инстинктивно не доверяла им.

В Канзас-Сити мы, садясь на поезд, увидели, что в большом центральном холле сидят несколько индейцев. Мы и Фрадкины, которые были с нами, подошли и заговорили с этими людьми. У этих людей были рельефные черты лица; некоторые из них были очень красивы, а запоминающаяся и благородная внешность была у всех. Они говорили приятно и показали нам своих младенцев, которых несли на спине; потом они спросили нас, откуда мы приехали, Вацлав объяснил это и добавил несколько слов о своем собственном танце. Они немедленно стали хвалить свои танцы, а потом заметили у Фрадкина его скрипку работы Страдивари, которую он всегда носил в руках. «Это не ваш ребенок?» — «Нет, у меня нет ребенка». — «Вы женаты?» Старый индеец покачал головой, потом повернулся к Вацлаву: «А вы?» Вацлав начал рассказывать ему о том, какое совершенство — Кира. «А где она?» — «В Нью-Йорке». — «Это плохо: ребенок должен быть со своими родителями», — сказал старик. И Вацлав согласился с ним.

Оттуда мы переехали в Де-Мойн, а затем в Омаху. К тому времени мы так устали, что решили снять комнаты в гостинице всего на несколько часов. Мы оставили вещи в поезде, Фрадкин, как всегда, заказал номер. Мы вошли туда и сразу же включили воду в ванной комнате. Когда Вацлав находился в ванне, кто-то энергично постучал в дверь. Я открыла, и какой-то человек сказал мне, что он шериф и хочет арестовать нас, потому что мы — так он заявил — сняли комнату с аморальной целью. Я побежала к Фрадкинам, и те возмущенно объяснили, что мы женаты. Но это не помогло: в полиции желали видеть доказательства — свидетельства о браке и еще много всего. Я сходила за Дробецким, который был поблизости; в конце концов, как я думаю, пришел Херндон, и нам позволили продолжить купание в ванне.

В те вечера, когда Вацлав не танцевал, он обычно смотрел спектакль из-за кулис или из зрительного зала. Однажды, когда на сцене шла «Шехерезада», я, которая столько раз смотрела этот спектакль, удивилась, увидев великолепную мимику старого Евнуха. Раньше я никогда ее не замечала. Раз Чекетти не был с труппой, то эту роль танцевал кто-то из остальных солистов. Я была так заинтригована, что ушла за кулисы и там узнала, что неизвестным артистом, который играл Евнуха, был Вацлав. Он в последний момент заменил обычного исполнителя: тот внезапно заболел.

Вацлав решил, что у каждой роли должен быть запасной исполнитель и что эти исполнители должны время от времени танцевать свои роли в маленьких городах. Раньше только Вацлав и Карсавина «отдыхали» в тех случаях, когда в программе были три балета с их участием: они лишь в особых случаях — например, в Париже или в Лондоне — танцевали все три; обычно же Больм заменял Вацлава, а Нижинская или Кяшт — Карсавину. Упорядоченной системы двух составов у исполнителей никогда до этого не было, но Вацлав считал, что такая система поможет развиться новому поколению танцовщиков и танцовщиц. Поэтому он выбрал дублеров для каждой звездной роли. Гаврилов, X., Кременев — все мужчины проходили такую подготовку, а среди женщин ее прошли Хильда Маннинге, Немчинова и другие. Дягилев протестовал против этого сразу после того, как услышал о нововведении, но позже, должно быть, немало радовался тому, что Вацлав дал шанс этим артистам кордебалета. Как бы он без этого в последующие годы смог сделать звезду из Немчиновой или Соколовой? Некоторые солисты немедленно пожаловались Кану. К тому времени, как мы приехали в Денвер, из-за замен явно назревала неприятность, и часть труппы забастовала. Вацлав сказал им, что его решение остается твердым и что он будет выбирать на каждую роль того, кого посчитает самым подходящим для нее. Те, кто оказался обойден при таком порядке, снова прислали Вацлаву письмо, в котором грозили обойтись с ним «так, как хористы услужили Шаляпину в Лондоне». Это означало войну до конца. Вацлава угроза совершенно не взволновала. После спектакля, проходя мимо этих артистов-врагов, он просто поднял шляпу и сказал: «До свидания, господа». Они расступились, как овцы, и пропустили нас.

Однажды мы поехали на машине на Пайкс-Пик. Вацлав пригласил в поездку Костровского, его жену и X. Костровский всю дорогу проповедовал, а X. держал себя со мной немного враждебно. Я удивилась, что он осмелился на такое, и лишь позднее поняла, откуда взялась эта храбрость.

После спектакля мы выехали из Денвера и направились в Солт-Лейк-Сити. Местность, по которой мы проезжали, была очаровательной, все было покрыто глубоким снегом. Казалось, что весь этот край спит, особенно горы.

На нашем первом спектакле в Солт-Лейк-Сити мне представили видных людей города: так было всюду, куда мы приезжали. Среди них был глава мормонов, очень строгий и благородный с виду пожилой джентльмен. В следующем после этого антракте я, отдавая визит, подошла к нему — очень смутилась, когда четырех дам, сидевших в его ложе, мне представили как «жен пророка» — миссис X первая, миссис X вторая и так далее. Первая пригласила нас побывать у них дома на следующий день. Как только антракт закончился, я помчалась за кулисы и рассказала танцовщикам и танцовщицам о том, что произошло. Они все решили, что я шучу. На следующее утро мы действительно пошли туда, и вторая жена пророка провела нас по всем их школам, музею и библиотеке, а закончила огромным залом, где была очень хорошая акустика. Она объяснила нам, как распределяется работа между женами: одна выполняет обязанности секретарши их общего мужа, другая присматривает за детьми всех жен, третья ведет все домашнее хозяйство. Я рискнула спросить, не ревнуют ли они одна к другой. «Нет, — ответила она. — Отчего нам ревновать? У нас у всех есть свои интересы, и наш муж любит нас всех». Я подумала, что это вполне разумный порядок и что он идеально подходит для артистов, поскольку их жены имеют очень много работы. Если жена артиста ставит себе целью только помогать мужу и защищать его интересы, у нее остается не так уж много времени на домашние дела и детей.

Мы уехали, как обычно, в два часа утра. Следующий день был сочельник, а Рождество мы должны были провести в поезде, на пути в Лос-Анджелес. Мистер Херндон очень любезно проявил к нам внимание — превратил пустой багажный вагон в зал, где артисты могли танцевать не по профессии, а для себя. Некоторые из оркестрантов играли для них, в буфете был подан ужин с горячим грогом и пуншем. После обеда я поставила в нашем купе рождественскую елку и увешала ее подарками для членов труппы. Они все были приглашены прийти, но могли зайти к нам лишь группами по очереди, поскольку наша гостиная, разумеется, была слишком мала, чтобы вместить столько людей сразу.

Как же мы удивились на следующее утро во время завтрака, когда выглянули из окна вагона-ресторана! Вместо накрытых снежными шапками гор вокруг нас были апельсиновые рощи — целое море апельсиновых деревьев, все темно-зеленые и усеянные золотистыми плодами. Вацлав так устал от гостиниц, что мы решили иметь квартиру вместе с Фрадкинами — половину для нас, половину для них — и «сами вести дом». Фред немедленно дал телеграмму, чтобы найти такое жилье, а в это время мы еще были достаточно далеко от города — и, когда мы приехали, все было готово! В следующие после этого полчаса был нанят повар-японец, который приготовил нам чудесный обед. Вацлав все время играл с каркасами краватей: он обнаружил, что может выдвигать их из стен и поворачивать в вертикальное положение, чтобы они не мешали ходить. Японец-повар научил нас готовить чай, и мы аплодировали ему за искусство, с которым он готовил рис. Вацлав в последний раз был на кухне, когда был ребенком, но теперь нашел дорогу туда, чтобы посмотреть на японца. Движения повара позабавили его. Вацлав станцевал для повара японский танец, и повар сказал: «Этот джентльмен долго жил в Японии», что было лестно, но неверно.

Чтобы позабавить Фрадкинов, Вацлав проделывал всевозможные акробатические трюки — вращался и скручивался, прогибался всем телом в разные стороны, прыгал, и все это самым невероятным образом. Фрадкин спросил, почему он не применяет все это в балете, но Вацлав сказал, что делает все это лишь для того, чтобы показать, что танцовщик должен быть акробатом, чтобы быть полным хозяином своего тела, но акробатика сама по себе не искусство и как раз поэтому он не применяет ее.

Мы побывали в испанских миссиях, и, конечно, нас пригласили посмотреть студии в Голливуде. До Голливуда нам пришлось примерно двенадцать миль проехать в автомобиле по совершенно безжизненной равнине. Сам Голливуд тогда представлял собой всего несколько деревянных хижин и одну или две студии среди перечных деревьев. Чаплин был в огромном восторге от Русского балета. Он не пропустил ни одного представления и очень старался, чтобы балет остался в этом городе еще на неделю, но это было невозможно, поскольку расписание турне было утверждено заранее. В первый вечер, когда мы услышали, что он находится в зрительном зале, вся наша труппа была взволнована: мы все восхищались Чаплином. Во время антракта он пришел к нам, и его провели в уборную Вацлава. Вацлав всегда считал Чаплина гением кино и чудесным мимом. Они сразу же стали друзьями. Потом Чаплин вышел на сцену и был представлен труппе. Все аплодировали ему, а Чаплин в качестве ответного приветствия прошел по сцене вперед и назад своей особой походкой и проделал несколько трюков. Артистам труппы это так понравилось, что они не хотели его отпускать, и антракт продолжался вдвое дольше, чем обычно. Зрители стали терять терпение, но когда они услышали о причине задержки, то восприняли ее добродушно. По приглашению Чаплина мы побывали в его студии. В то время он снимал «Изи Стрит», и нас всех сфотографировали на съемочной площадке. Чаплин сказал о том, как сильно он хотел бы снять фильм с Вацлавом, но он тогда не чувствовал себя в силах жить в Калифорнии.

Вацлав был близок к тому, чтобы купить землю в Голливуде, но я, к несчастью, отговорила его. Где бы мы ни выступали, нам предлагали купить все, что только возможно, — акции нефтяных скважин, скот, шахты и прочее.

Я была рада, что в последнюю неделю турне Вацлав постоянно был с нами. Фрадкины и Херндоны хорошо влияли на него. Я заметила, что с ними он был весел и вел себя естественно. Но как только Костровский и X. завладевали им, он реагировал на них, как чувствительное растение закрывает свой цветок, — становился молчаливым, задумчивым, почти мрачным — таким мрачным я еще не видела его никогда, даже в наши самые трудные дни разрыва с Дягилевым или когда мы были интернированы в Венгрии. Я не успевала понять то, о чем они беседовали между собой по-русски, потому что их разговоры стали очень отвлеченно философскими, но улавливала достаточно, чтобы понять, что Костровский, как попугай, повторял Толстого и учение Христа. Вацлав был впечатлительным и был открыт для любого идеала, в котором были милосердие или любовь к человечеству. Когда это проявлялось у него непроизвольно, я приветствовала это, потому что знала: забывать себя ради других — часть его гения. Но теперь, когда я заметила, что эти люди усиливают и провоцируют это, я чувствовала возмущение, почти негодование. Мы все видели это — Фрадкины, Херндоны, я сама. Но не было ясно, по какой причине это делалось. «Оттого, что они рядом с Нижинским, они чувствуют себя важными людьми», — говорили некоторые из танцовщиков и танцовщиц. «X. всегда бегал за Дягилевым, за Масиным, а теперь бегает за Нижинским, чтобы пролезть наверх», — говорили другие. Сама я думала: причина в том, что Костровский — фанатик, это видно сразу. Он не обманывает: он живет согласно своим идеям и делает свою семью несчастной, стараясь сделать мир счастливым. Иногда Костровский и X. оставались в нашем купе всю ночь. Вацлав был совершенно без сил, ему нужен был отдых после спектакля, но они продолжали читать ему проповеди. Эти двое, упрямые как мулы и соображавшие медленно, как мужики, делали вид, что не понимают моих намеков и требований оставить его в покое. Тогда я стала открыто стараться держать их в стороне от Вацлава, но они были как пиявки: от них невозможно было избавиться.

Итальянец Барокки, муж Лопоковой и поэтому новый секретарь Дягилева, имел странную внешность и носил длинную тяжелую бороду, которой очень гордился; в труппе его прозвали «Синяя Борода». Мы не видели его после Денвера, потому что он прятался из-за «несчастья», как он называл случай, произошедший с ним в этом городе. Он пришел в парикмахерскую и задремал в кресле, и парикмахер сбрил его драгоценную бороду. Проснувшись и увидев, что его драгоценной бороды больше нет, Барокки упал в обморок, а потом много дней не хотел показываться никому. Он был очень странный человек, лунатик, и некоторые уверяли, что у него есть дар ясновидения.

В Сан-Франциско Вацлав отыскал потрепанный самолет, который был больше похож на брошенную швейную машину, чем на что-либо еще. Нам обещали полет на нем за 2–2,5 доллара. Вацлав сразу же загорелся желанием прокатиться. Мы пытались удержать его, но он решил твердо, и прежде, чем мы успели понять, что происходит, уже кружился над нами. В то время полет на самолете даже с опытным пилотом и в первоклассной машине был очень рискованным делом, а там и в тех условиях это значило просто искушать судьбу. Я молилась все время, пока машина не стала видна и Вацлав не встал снова рядом со мной. В этот раз я всерьез рассердилась на него. Он был полон восторга и удовольствия и объяснил мне, что испытал одно из самых восхитительных и пьянящих ощущений, какие можно себе представить, и что мир с высоты необыкновенно прекрасен.

День нашего приезда был кануном Нового года. Мы провели вечер вместе в гостинице, а поскольку в праздновании новогодней ночи всегда есть немного мистики, попросили Барокки предсказать нам будущее. Он очень хорошо умел читать будущее по ладони и сделал это. Когда он дошел до меня, то пообещал мне долгую жизнь и хорошее здоровье, но сказал: «В течение пяти лет вас ждет разлука с Вацлавом Фомичом. Я вижу развод, но не совсем развод». Я рассмеялась: «Это смешно и невозможно!» — но мне стало не по себе. Затем он взглянул на ладонь Вацлава и отшатнулся назад, как от удара, а потом накрыл обе ладони Вацлава своей рукой. «Я не знаю, не могу сказать… мне жаль, это что-то странное…»

«Я должен умереть? Ну же, скажите это».

«Нет, нет, конечно нет, но… но это хуже… хуже».

«Он уклоняется от ответа», — решили мы и отвернулись от него, не зная, что Барокки видел верно.

В Сан-Франциско мы провели две недели, но вторую неделю жили в Окленде, где мы нашли симпатичную тихую гостиницу. Тамошнее общество устроило нам много приемов, и мы побывали во всех окрестностях города. Кроме того, нас пригласили в университет Беркли. Его территория была очаровательным местом, но очень непохожим на Йельский университет. Через десять лет, когда я снова побывала в Беркли, для меня было огромным удовольствием узнать от преподавателей, что приезд Вацлава и его танец оставили впечатление надолго и оказали сильное влияние на студентов, изучавших искусство.

Со времени нашей свадьбы между нами никогда не было ни малейшего недоразумения. Гениальный дар Вацлава, живший в нем всегда, подавлял своей силой, но Вацлав вел себя так естественно и был таким добрым, что я знала и чувствовала: какой бы вопрос ни встал передо мной, какая бы сложность ни возникла, я всегда могу прийти к нему и найду понимание, уют и любовь, даже если это невыгодно ему самому. Но теперь я уже какое-то время чувствовала в Вацлаве перемену, такую слабую, что ее можно было только ощутить, но не увидеть. Он был таким же, как раньше, но все же я чувствовала, что в его отношении ко всему, даже к его искусству, появилось что-то новое. Что случилось? Я встревожилась. Я не могла довериться никому. Поэтому я села и написала письмо Броне в Россию — что Вацлав, на которого не мог повлиять никто, даже Сергей Павлович, кажется, как-то странно загипнотизирован проповедями Костровского и X. Было похоже, что этот гипноз действовал не только на его отношение к жизни, но и на здоровье, которое стало меня беспокоить. К несчастью, Броня не получила это письмо. Костровский, как последователь Толстого, разумеется, был вегетарианцем и очень скоро убедил Вацлава сделать то же самое, а это был очень вредный совет. Вацлаву, который постоянно и напряженно работал физически, его врачи говорили, чтобы он ел легкую, но очень сытную пищу, в особенности такую, которая в концентрированном виде содержит вещества, придающие силы его мышцам. Мясо было основной частью его диеты. Теперь, когда он не ел даже яйца, он, конечно, очень ослаб.

В Ванкувере я получила письмо от своего дяди Гари. Он просил меня оказать денежную помощь моему родственнику, который раньше был послан в Аргентину и с которым теперь он не мог связаться из-за войны. Вацлав с радостью дал своему банку поручение регулярно выплачивать содержание этому человеку. После Ванкувера мы в течение всего января давали спектакли в западных штатах — Сиэтл, Такома, Спокан, Сент-Пол, Миннеаполис, Милуоки. Вся эта поездка казалась нам кошмаром. Я почти не видела Вацлава. Когда он не танцевал, он днем и ночью сидел, запершись, с Костровским и X. Он почти не пил и не ел, а они продолжали развивать свои реформаторские идеи. То, что они выбрали для этого Вацлава, я считала жестоким и возмутительным. О спасении душ артистов труппы эти самозваные пророки совершенно забыли. Лишенный отдыха и еды, Вацлав стал странно раздражительным и слабым. Я чувствовала: надо что-то делать.

Я вполне откровенно поговорила с Вацлавом и сказала, что, несмотря на всю любовь и восхищение, которые я к нему чувствую, я не могу согласиться с его новым замыслом прекратить танцевать и стать фермером-земледельцем или жить жизнью мужика в России. Я понимала, что он измучен и обессилен той кочевой жизнью, которую Русский балет вел с тех пор, как он ушел из Мариинского театра. Понимала: он прав в том, что искусству нужен покой и что творчеством можно заниматься только в спокойной обстановке. Понимала: он не такой человек, который может заниматься искусством с коммерческими целями. Я была готова поехать с ним в Россию и куда угодно, но не могла поверить, что он хотел бросить то, что любил больше всего, — танец. Это не могло быть его собственное убеждение, его кто-то околдовал. Вацлав задумался.

Во время нашего прибытия в Чикаго я объявила, что из-за этого вмешательства в нашу жизнь возвращаюсь в Нью-Йорк и буду жить там с Кирой, а если он действительно решил жить как Толстой, вернусь в Европу одна. Если он хочет, он может забрать Киру к себе, потому что я никогда не смогу приспособиться к этой жизни. Вацлав вывел меня на вокзал. Он выглядел таким печальным и покорным, что я не смогла удержаться и сказала ему: как только я буду ему нужна, ему надо только позвать, и я всегда приеду.

Труппа еще шесть недель продолжала ездить по Мичигану, Огайо, Индиане и Теннесси. Вацлав все время посылал мне телеграммы и звонил по телефону. Я чувствовала, что ему одиноко, но желала показать ему, что он должен выбирать между той мрачной парой и мной.

Лоуренс согласился, что я поступила правильно, напугав таким образом Вацлава. Нижинский был слишком чувствительным человеком, чтобы его можно было оставить в добычу таким авантюристам, какой бы ни была их цель. К тому времени, как артисты приехали в Чикаго, они сильно утомились, и Вацлав был разочарован тем, что публика повсюду была без ума от его прыжков и пируэтов, но не понимала искусство по-настоящему.

В Нью-Йорке я проводила время с Кирой, которая очень похорошела и теперь была просто очаровательной. Она становилась все больше похожа на Вацлава. Кроме того, я была занята своими светскими обязанностями.

В это время до нас дошли первые слухи о том, что США могут вступить в войну на стороне союзников. Я захотела узнать, каким будет наше положение в случае войны. Мне сообщили, что во время военных действий Вацлав сможет оставаться в Америке или выступать в нейтральных странах.

Трансконтинентальное турне закончилось в Олбани 24 февраля. Я пришла встретить Вацлава на вокзал.

Вацлав позвонил мне из далекого Кливленда, чтобы попросить моего совета: он получил телеграмму от Дягилева. Тот просил его, как только закончится американское турне, приехать в Испанию и участвовать в спектаклях Русского балета там и в Южной Америке позже, осенью. Я сказала Вацлаву, чтобы он ничего не обещал, пока не посоветуется с Лоуренсом. Меня удивило приглашение Сергея Павловича. Всю зиму он пробыл в Италии с Масиным и теми шестнадцатью танцовщиками и танцовщицами, которых оставил при себе. Из них он создал вторую труппу и говорил своим близким друзьям, что эта труппа «современная» и в будущем с ней он будет создавать балеты для искусства, а первая будет организацией для зарабатывания денег. Я заметила перемену в Вацлаве. Он снова стал носить свои шелковые рубашки и кольца, от которых отказался под влиянием Костровского. За ленчем он ел те же кушанья, что и мы.

Сезон закончился; труппа очень скоро должна была вернуться в Европу. Нам тоже нужно было составить планы на будущее. Вацлав, как ни сильно ему нравились Штаты, заявил, что здесь обстановка не такая, чтобы заниматься творчеством, а от постоянных переездов с места на место пропадает всякое вдохновение. Он хотел поселиться где-нибудь постоянно и заниматься какой-нибудь творческой работой. Но где поселиться? Вернуться в Россию мы не могли. Вацлав считал само собой разумеющимся, что я поеду с ним. Я знала, что в повседневных жизненных делах он легко терялся. Воспитание в Императорской школе и годы, проведенные с Дягилевым, когда за него все делали другие, в одинаковой степени отгораживали его от рутинных повседневных дел. Я часто замечала, что купить билет или снять комнату казалось ему трудной задачей. Как же он сумеет получить визу во время поездки? Я почувствовала себя так, словно покидаю ребенка, и сказала ему: «Вацлав, пока не кончится война, я буду с тобой, что бы ни случилось». В душе Вацлава снова загорелась надежда, что в конце концов он сможет прийти к согласию с Сергеем Павловичем. Нет сомнения, что Вацлаву не хватало Сергея Павловича прежних дней и его дружбы.

Лоуренс и Вацлав обсудили планы на будущее и решили, что Вацлав должен поехать в Европу и либо отдохнуть в Испании или Швейцарии, либо, если можно будет заключить подходящий контракт, уехать с балетом в Южную Америку. Был составлен предварительный проект контракта. Вацлав сказал, что по просьбе Костровского и X. он послал Дягилеву телеграмму: «В принципе я согласен; обсудим проекты в Испании». Никто из них троих в то время не знал, что Испания — единственная в мире страна, где по закону телеграмма считается обязывающим контрактом. Но Дягилев, который находился в Испании, знал об этом. Он не мог послать свою труппу в Америку без Вацлава, поскольку люди из буэнос-айресского театра Колон после того, что произошло в Нью-Йорке, настаивали, чтобы перед тем, как они заключат соглашение с Дягилевым, им показали подписанный контракт с Нижинским.

Вацлав подарил мне великолепнейшие драгоценности и меха. В последние несколько дней, когда мы завершили все приготовления к отъезду, мы пришли в офис Лоуренса и составили свои завещания. Подводная война была тогда в самом разгаре, и нам сказали, что при таких обстоятельствах желательно это сделать. Тогда-то я и узнала, что Вацлав подарил мне все, что заработал в Америке, и теперь владел лишь тем имуществом, которое имел в Европе. Я отказалась от подарка, но Вацлав твердо стоял на своем: «Ты должна это взять; ты не можешь работать; со мной может случиться все, что угодно, и тогда ты останешься одна с Кирой. Я всегда смогу позаботиться о себе: я могу танцевать».

Настал день нашего отъезда. Мы отплыли на том же корабле, где была труппа балета. Огромная толпа наших друзей проводила нас к пароходу. Нам было тоскливо и тревожно. Мы нашли гостеприимную страну, которая стала нам вторым домом, а теперь должны были покинуть ее. Мы стояли рядом, махали руками, и, когда очертания Нью-Йорка на горизонте медленно растворились в тумане, я стала плакать как в истерике. Вацлав повернулся лицом к открытому морю, пытаясь скрыть свои слезы. Мы чувствовали, что безопасность и свобода исчезают вместе с последними едва заметными очертаниями берега Северной Америки.

Глава 18

Испания и Южная Америка

Пароход, на котором мы плыли в Испанию, находился, если верить сиявшей на верхней палубе медной табличке, в «идеальном гигиеническом состоянии»; но кто бы ни сделал это смелое утверждение, он, должно быть, обладал очень богатым воображением. Этот корабль был настоящая музейная древность; было известно, что он по меньшей мере шестнадцать лет пролежал под водой, а на волнах он был так же ненадежен, как скорлупка. Весь он кишел хорошо откормленными крысами, и было совершенно невозможно поставить ногу на пол. Проведя одну ночь в каюте, я после этого просто отказалась идти туда и устроилась в кресле на палубе на все тринадцать дней нашей поездки. Всю дорогу были сильный холод и шторм. Вацлав стоически переносил это положение и по нескольку часов спал в каюте, но в основном оберегал Киру.

Мы собирались провести свои два месяца отдыха в Испании, чтобы Вацлав мог обговорить с Дягилевым условия нового контракта и спокойно поработать над своей системой записи, но, когда мы приехали, Дягилев был в Париже.

Вацлаву раньше уже случалось танцевать в Мадриде, и друзья, которых он тогда приобрел, постоянно приглашали нас. Мы очень подружились с герцогом и герцогиней Дуркаль, родственниками короля. Через несколько дней Вацлав получил приглашение бывать в королевском дворце тогда, когда сам пожелает. Королевский театр был отдан в его распоряжение, и он сразу же начал там тренироваться.

Мы думали, что Мадрид будет настоящим южным городом, теплым и сверкающим от солнечного света, но в это время он оказался очень холодным, и нас пронизывал резкий ветер. Первые несколько недель мы провели приятно в обществе новых друзей, в работе и в походах по соборам и музеям. Вацлав любил Гойю и никогда не уставал смотреть на его работы, особенно на «Капричос», и мы съездили в Толедо посмотреть на места, где он жил и работал. По вечерам нас обычно водили в театры и кафе посмотреть настоящих цыганских танцоров и танцовщиц. Строгие движения танцоров-мужчин очень пришлись по душе Вацлаву, и очень скоро он сам стал использовать эти движения в танце.

Наступила весна, все купалось в солнечном свете. Обычно мы вместе сидели и читали в Прадо, а Кира в это время играла среди ирисов. Читали мы в основном стихи Оскара Уайльда, работы Сельмы Лагерлеф и стихи сэра Рабиндраната Тагора, который завладел воображением Вацлава. Я была этому рада, потому что эта философская поэзия служила противовесом для фанатического учения Толстого, которое, похоже, так сильно разрушало душевный покой Вацлава прошедшей зимой. Мы полностью забыли о неудобствах недавнего путешествия и не вспоминали о них, пока однажды днем, открыв один из стенных шкафов, я не обнаружила, что он полон мышей. Увидев ущерб, который они причинили моим платьям, я заплакала.

А Вацлав ласково сказал: «Я дарю тебе меха, драгоценности и все, что ты желаешь, но разве ты не видишь, как глупо придавать им столько значения? А ты когда-нибудь думала о том, как жестоко убивать этих животных? И как опасно работать ныряльщикам, которые достают жемчуг, и шахтерам, которые добывают тебе драгоценности? У них тоже есть дети, и все же они должны рисковать собой каждый день ради женских украшений».

Значит, Толстой все-таки и теперь мучил его угрызениями совести.

Однажды утром я взяла со стола газету и увидела заголовок: «Отречение царя в Могилеве». Русский посол смог сказать нам не больше, чем было напечатано в газетах. Нам в Испании казалось, что революция будет очень мирной.

Вацлав, успокоенный окружавшей его красотой, очень упорно совершенствовал свою систему записи движений. Он, без сомнения, надеялся, что теперь наконец произойдет настоящее примирение с Сергеем Павловичем. Кроме того, он обсуждал со мной возможность своего возвращения на родину.

«Я уверен, что революция ничего не изменит в артистической жизни России. Мы любим искусство и всегда будем работать ради него, и теперь они, конечно, попросят Сергея Павловича стать директором Мариинского театра».

Он хотел обсудить с Сергеем Павловичем и свои собственные планы. Вацлав собирался танцевать, пока ему не исполнится тридцать пять лет, а потом работать как сочинитель. Кроме того, он желал основать школу, в которой он мог бы преподавать ученикам свои собственные идеи, и при этой школе организовать художественную лабораторию, где композиторы, балетмейстеры и артисты, независимо от их национальности, могли бы разрабатывать свои идеи. Еще он думал организовать ежегодный фестиваль, на котором часть спектаклей были бы совершенно бесплатными. Театр для этого фестиваля был бы построен в русском стиле, украшен резьбой по дереву и расписан, как некоторые из частных театров, уже спроектированных великими художниками для богатых людей в России. Вацлав надеялся, что за свою карьеру танцовщика заработает достаточно денег, чтобы осуществить этот проект.

Сергей Павлович в день своего возвращения из Парижа вбежал в холл «Рица» и горячо обнял Вацлава. «Ваца, дорогой мой, как ты поживаешь?» Это приветствие было таким ласковым, как будто они расстались всего несколько часов назад и между ними не было никаких недоразумений. Это был прежний Сергей Павлович. Они сели в углу и стали разговаривать. Так шли час за часом, и казалось, что старая дружба восстановлена. Начиная с этого дня мы и Дягилев практически все время были вместе.

Южноамериканский контракт был просто отложен в сторону, и Дягилев сказал: «Мы начинаем в Мадриде в Королевском театре, а потом дадим несколько спектаклей в Барселоне. Масин сочинил новые балеты. Я хочу, Ваца, чтобы ты посмотрел их и сказал мне свое мнение. А ты сочинил что-нибудь новое? Я хочу, чтобы ты это сделал».

Недавние события в России тоже обсуждались очень подолгу, и Вацлав рассказал Дягилеву свои планы по поводу школы и фестивального театра. Но Дягилев возразил: «Зачем думать о будущем балета? Это не наша задача. Танцуй и сочиняй для нашей труппы, а будущие поколения пусть сами заботятся о себе. Я не желаю возвращаться в Россию. Я слишком долго работал за границей, и дома артисты спросят, чего я там хочу. Они скажут, что я хочу использовать для своей выгоды возможности недавно приобретенной свободы, за которую им пришлось сражаться. Они скажут, что я устарел, что я — старорежимный человек. Я не смогу выжить в новой России. Я предпочитаю остаться в Европе».

Но Вацлав еще не отказывался от мысли привлечь Дягилева к осуществлению своего плана. «Мы не можем вечно ездить по миру, как цыганский табор: так мы никогда не сможем создавать настоящие произведения искусства. Мы принадлежим России; мы должны вернуться домой, работать там и время от времени выезжать на Запад».

Кружок друзей Дягилева здесь, как и везде, состоял из представителей элиты авангарда. Однажды Дягилев привел к нам Пикассо, который тогда был почти неизвестен. Тот был молчалив и выглядел очень по-испански, а когда начинал что-то объяснять, очень возбуждался, что бы это ни было, и рисовал на скатерти, на карточках с меню и на верхушке трости Сергея Павловича, а трость была сделана из слоновой кости. Со мной Дягилев в это время вел себя как друг, испытывающий отцовские чувства, как добрый защитник. Вацлав, торжествуя, сказал: «Видишь, фамка, я всегда говорил, что он будет нашим другом». И Вацлав уже не в первый раз рассказал мне, как Дягилев когда-то помог своему бывшему близкому другу через много лет после его женитьбы, когда тот оказался в трудном положении и жена попросила помощи у Сергея Павловича.

Вацлав был так счастлив, что сделал бы все, чтобы Дягилеву было приятно, и о контракте не было даже речи. «Сергей Павлович такой же, как всегда, обсуждать ничего не нужно; он будет со мной честен, и дадим ему шанс это доказать».

Каждый день Дягилев придумывал, в какое новое интересное место нас повести. В эти мадридские дни он был очень дружелюбен со мной. Было похоже, что его изумительная гипнотическая власть не ослабла с годами. Однажды, слушая его за обедом в «Палас-отеле», когда мы смотрели на танцующих дам, я смогла понять, как он умело и осторожно внушал молодым последователям свои идеи насчет женщин. Когда он критиковал фигуры этих женщин, я сама тоже могла видеть в них только уродство.

Однажды вечером мы пошли в театр, где давала концерт Пастора Империо. Для нас это имя ничего не значило. Нам рассказали, что она — певица-цыганка из Кадиса и что ее слава долетела до латиноамериканских стран. Она была кумиром Испании. Когда за простым занавесом открылась сцена и на ней появилась эта певица, она не произвела на нас большого впечатления. Мы увидели просто увядшую полную женщину с юга. Но в тот момент, когда она начала петь, сопровождая песню движениями и звуком кастаньет, мы забыли, что у нее нет голоса, что она — женщина средних лет и притом толстая. Всего несколькими жестами она раскрыла перед нами историю и душу Испании. Вацлав, и Стравинский, и Дягилев тоже не могли спокойно сидеть на своих местах и, словно три школьника, аплодировали, смеялись или плакали в зависимости от того, какое настроение диктовала им эта не имеющая возраста чудо-женщина.

Начались спектакли в Мадриде. Вацлав танцевал свои обычные роли. Он с огромным интересом смотрел балеты Масина. Вацлав всегда с восторгом приветствовал появление нового артиста, если тот приносил с собой что-то в искусство. Ревность и зависть были ему совершенно незнакомы. Для него Масин был молодым честолюбивым артистом, и у Вацлава было только одно желание — помогать ему и аплодировать ему, когда он этого заслуживал. То, что Дягилев использовал Масина как орудие с целью погубить Вацлава, совершенно ничего не меняло в отношении Вацлава к Масину. Наоборот, он говорил: «Я очень надеюсь, что Масин оправдает все надежды, которые имеет на него Сергей Павлович как на танцора и хореографа. Я желаю только одного — чтобы было гораздо больше хореографов, чем есть сейчас». В отличие от других балетмейстеров он интересовался лишь тем, чтобы продвигать вперед искусство танца; личные соображения никогда не приходили ему на ум.

«Женщины в хорошем настроении» привели его в восторг. Он был рад обнаружить, что Масин имеет настоящий талант сочинителя. Вацлав обсудил этот балет с Дягилевым и при этом сделал несколько замечаний, что он выполнил бы то или это по-другому. Сергей Павлович тут же сказал: «Конечно, ты знаешь, Ваца: я нашел его, когда он был учеником частной школы в Москве, когда мне был нужен юноша на роль Иосифа. Он имел очень мало опыта как танцовщик. Он никогда не думал о том, чтобы сочинять, пока я не стал руководить им. Разумеется, поставить этот балет было для меня тяжелейшей задачей: я должен был объяснять ему все шаги и жесты, а он потом показывал их труппе». Короче говоря, Сергей Павлович заявил, что сам сочинил все балеты за Масина, как раньше пытался говорить о Вацлаве. Мы, конечно, уже знали об этой слабости Дягилева, но Масин точно так же, как до него Вацлав, сочинял балеты и после своего ухода из дягилевской труппы.

«Парад» Вацлаву не понравился. «Сергей, это сочинение — только набросок, оно еще не готово для показа. Вы в нем пытаетесь сделать что-то, а что — еще не ясно даже самому Масину. Оно родилось из желания быть современными, но оно не прочувствовано, эта хореография построена искусственно».

«Но, дорогой мой, мы должны делать что-то новое для Парижа каждый год. Мы не можем быть менее современными, чем Маринетти. Футуризм, кубизм — это последнее слово. Я не хочу терять положение лидера в искусстве».

Вацлав просто не мог встать на эту неверную точку зрения. Было и много других вопросов, по которым они не могли прийти к согласию. Вацлав уже не был учеником, он стал уверен в истинности своих собственных взглядов. Он очень настаивал на том, что надо снимать балеты на кинопленку, чтобы сохранить документальные свидетельства для будущих постановок, но, конечно, не для публичного показа. Однако Дягилев отверг это предложение с той же легкостью, с которой отверг планы будущей школы и систему записи движений. «Ваца, зачем думать о будущих поколениях, о будущем танца? Пусть они сами позаботятся о себе, будем заниматься настоящим».

Теперь, когда начались спектакли, у нас было меньше времени для выходов из дома с друзьями, но я настояла на том, чтобы не бросать друзей совсем, потому что не желала, чтобы Вацлав отгородился от всего мира и жил только с Дягилевым и Русским балетом. Я не могла доверять Сергею Павловичу и труппе после всего, что было раньше. Как только артисты вернулись из отпуска, Костровский и X. практически поселились в наших комнатах и находились у нас днем и ночью. После репетиций они постоянно кружили около Вацлава. Было похоже, что X. забыл про свои ухаживания, а Костровский про свою жену. Костровский, с его сияющими глазами фанатика, стоял посередине нашей гостиной и говорил, говорил без конца, а X. делал вид, что слушает его с благоговением. Каждая вторая фраза была цитатой из Толстого, и Вацлав внимательно слушал это. Костровский — то ли сознательно, то ли потому, что был, к несчастью, не только фанатичен, но и неумен, — путался в учении Толстого. Он проповедовал, что искусство для искусства не имеет оправдания, что оно должно иметь своей целью духовное развитие человека. Он хотел убедить Вацлава, чтобы тот работал для Русского балета, пока будет нужен балету, а потом удалился возделывать землю, как Толстой.

Я начала негодовать и возмущаться растущим влиянием этих самозваных «учителей». Они не только пытались влиять на отношение Вацлава к Дягилеву и религии, но и на его частную жизнь — на то, что он ел, с кем дружил, а под конец и на его отношения со мной. Это действительно переполнило чашу моего терпения. Однажды вечером я увидела, что Дягилев очень взволнованно разговаривает с X. в темном углу у сцены, и они беседовали не как начальник с подчиненным, а как два сообщника. Меня словно озарило; то, чего я боялась, что не осмеливалась признать до этой минуты, теперь вдруг стало ясно. Все это был тщательно организованный заговор, чтобы отдалить Вацлава от меня и вернуть его в цепкие объятия Сергея Павловича.

Я должна была использовать свое влияние, чтобы противодействовать этому, и я попыталась окружить Вацлава людьми, которые желали ему добра. Я принимала приглашения герцогини X. и даже поощряла ее кокетство с Вацлавом. Я почти сводила их вместе, потому что считала, что две любящие женщины лучше, чем одна, сумеют удержать идеалиста от падения в пропасть совершенно бредовых мечтаний, к которой тащили его эти фанатики. Сергей Павлович знал характер Вацлава и понимал, что только через самоотвержение ради других людей сможет увести его от супружеских отношений, нормальной жизни и искусства, заставить Вацлава навсегда отказаться от танца, чтобы он, словно крестьянин, возделывал землю.

Желание стать монахом-проповедником, которое было у Вацлава в ранние годы жизни, желание удалиться от мира в сибирский монастырь, которое он испытывал перед нашей свадьбой на корабле, плывшем в Южную Америку, снова преследовало его. В той поездке он боролся с самим собой. Он понимал, что Дягилев — бесценный советчик в искусстве, что само существование Дягилева необходимо для его собственного существования, но также полностью осознавал, что их отношения были ошибкой, что любовь должна прийти к нему через женщину.

Но теперь, когда Вацлав полностью понимал себя не только как художника, но и как человека и мужчину, почему же, почему он хотел отказаться от всего, что могут предложить любовь, жизнь и искусство, и вернуться к земле? Теперь я стала понимать, что Сергей Павлович готов полностью уничтожить Вацлава, если не сможет полностью владеть им и как артистом, и как человеком и мужчиной.

Мы стали решать, как быть с Кирой, если Вацлав поедет в Южную Америку. О том, чтобы отправить ее к моей свекрови в Россию в разгар революции, конечно же не могло быть и речи. Раньше мы решили отправить ее с надежной няней в Швейцарию, в известный детский санаторий, однако теперь по наущению Костровского и X. Вацлав сказал: «Мать должна заботиться в первую очередь о своем ребенке». Но я решительно поставила на своем: «Ребенок, которому нужна моя забота, — это ты, Вацлав, и я еду с тобой».

Я старалась как можно больше развлекать Вацлава, и мы часто проводили весь день с герцогиней X., которая так откровенно показывала свою безумную любовь к Вацлаву, что он отказывался выезжать с ней один, как я ему предлагала. Однажды мы поехали на автомобиле в Эскуриал. Это была мрачная поездка по голой пустыне, но на последнем повороте дороги мы невольно вскрикнули от волнения, когда вдруг из ничего возникло, словно мираж, огромное суровое здание, господствующее над всем горизонтом. Его строгие, внушительные очертания подавляли зрителя. Вацлав, полный восхищения, сказал: «Испания. Религиозный фанатизм, выраженный в граните».

Когда он стоял там такой маленький, такой доверчивый под ослепительным солнцем перед тем, как войти в мрачный безжалостный дом инквизиции, я спросила себя: отчего он не видит, что «учителя» стараются с помощью религиозного фанатизма завладеть его душой и уничтожить его?

Герцогиня X., как родственница короля, могла показать нам все. После комнат Карла V склеп казался почти веселым.

За ленчем на террасе Вацлав, похоже, снова стал озорным. Он сказал мне: «Пожалуйста, фамка, не оставляй меня на столько времени одного с ней». Он был слишком скромным, чтобы выдать герцогиню, но слишком честным, чтобы не посоветовать мне быть на страже.

Король со своими придворными присутствовал почти на каждом спектакле и горячо выражал свое восхищение. Он часто приходил на репетиции, и герцогиня X. сказала нам, что, оставаясь один, он пытается подражать прыжкам Вацлава. Однажды вечером Альфонсо пришел так поздно, что мы не могли заставить публику ждать, и сказал своему адьютанту: «Пожалуйста, попросите Нижинского извинить нас за задержку и скажите ему, что я только что родил новое правительство».

Наша интимная жизнь была идеальной. Иногда у меня возникало в высшей мере странное ощущение — мне казалось, я чувствую то, что могли бы чувствовать женщины из мифов, когда бог приходил любить их. Это было невыразимое и радостное ощущение, что Вацлав больше чем человек. Тот экстаз, который он мог вызвать в любви так же, как и в искусстве, был очистительным, и все же в его душе была какая-то неуловимая частица, которой никогда нельзя было коснуться.

Теперь Вацлав стал задавать себе вопрос, не должны ли супруги жить вместе лишь в том случае, если в результате этого рождаются дети. Прежде он принимал во внимание мое слабое здоровье и тяжесть родительских обязанностей, но теперь стал считать, что верный путь либо аскетизм, либо по ребенку каждый год. Я сразу поняла, что это, должно быть, придумал Костровский, чтобы убрать меня с пути. И однажды ночью, когда они обсуждали эту тему, я открыто объявила войну.

Было три часа утра. Я слушала их уже много часов и видела, как хитро они пытаются разрушить наше счастье. Наконец, чуть не плача, я крикнула: «Почему вы не оставите моего мужа в покое? Вы не смеете говорить о его искусстве, потому что знаете, что в этом не можете влиять на него. Вы не друзья его, а враги. Если вы хотите создать счастье, сначала сделайте это в своих домах. Ваша жена, Костровский, несчастна, у ваших детей нет ботинок потому, что вы раздаете свои деньги чужим людям; а вы, X., если хотите получить повышение, то почему бы не попросить об этом прямо? Вацлав Фомич помог бы вам. Я запрещаю вам обоим вмешиваться в нашу супружескую жизнь. Уйдите от нас, это место принадлежит Вацлаву и мне».

Вацлав был ошеломлен: он еще никогда не видел меня такую и в первое мгновение растерялся; но потом он сказал: «Пожалуйста, не надо, фамка; они мои друзья, не лишай никого нашего гостеприимства».

Костровский и X. сидели с наглым, вызывающим выражением на лице, ожидая, что будет дальше; но я повернулась и сказала: «Вацлав, ты должен выбрать: или дьявольское влияние этих людей, или я. Если через полчаса эти люди еще будут здесь, я уйду от тебя».

Я стала ждать в соседней комнате; Вацлав пришел туда и пытался убедить меня, что эти двое оба имеют честные намерения, но не поколебал мою решимость, и, поскольку они все еще оставались там, когда закончился получасовой срок, я вышла из дома в ночь.

Наутро Вацлав нашел меня в Прадо, умолял вернуться и сказал: «Будет так, как ты желаешь». С этого дня Костровский и X. больше никогда не приходили в наш дом, но в театре они по-прежнему находили возможности подойти к Вацлаву.

Теперь мы переехали в Барселону, где Русский балет должен был дать первый спектакль, и жили в одной гостинице с Сергеем Павловичем. Герцогиня X. последовала за нами, и я была, пожалуй, рада этому, потому что чувствовала в ней свою союзницу. Дробецкий, который всегда был нашим надежным другом, сообщил мне, что мои подозрения, что Дягилев действовал через Костровского и X., имели под собой основание и что теперь назревает какая-то неприятность. Поэтому я решила, что настало время спросить, будут ли Вацлаву выплачивать его заработок, или эти люди ждут, что он станет, как раньше, танцевать бесплатно.

Однажды утром мы совершили прекрасную прогулку на автомобиле в Монсеррат вместе с Костровским и X. Гора Монсеррат, высотой четыре тысячи футов, очень похожа на архитектурное сооружение, и на ней есть очень причудливые гранитные скалы, которые имеют форму странных человеческих фигур. Она внезапно поднимается над плоскогорьем, которое густо покрыто виноградниками и роскошной южной растительностью, и почти недоступна: на вершину ведет лишь одна узкая тропа, по обеим сторонам которой находятся отвесные скалы и бездонные пропасти. Есть предположение, что эта гора — «Монсальват» Парсифаля. Чем выше поднимаешься на нее, тем прекраснее вид, а на вершине находится монастырь, где Вацлав побывал с Костровским и X. без меня, потому что нас, женщин, туда не допускают. Когда мы ели ленч в маленькой гостинице, Костровский заказал вегетарианские кушанья и упрекнул Вацлава за то, что тот заказал мясо. Но Вацлав сказал: «Я одобряю идею вегетарианства, но, к сожалению, не могу проводить ее в жизнь: пока я танцую, мне нужна сытная пища». — «Тогда перестаньте танцевать», — ответил Костровский.

Вечер того дня мы провели с герцогиней X., которая к тому времени отчаянно хотела стать любовницей Вацлава. Мне никогда не приходило в голову ревновать, и я даже была почти довольна, когда Вацлав однажды ночью вернулся позже, чем обычно. Но на него это смелое приключение подействовало иначе, чем я ожидала: он был мрачен и чистосердечно сказал мне: «Фамка, я жалею о том, что сделал. Это было нечестно по отношению к ней, потому что я не люблю ее, и дополнительный опыт, который ты, может быть, хотела, чтобы я приобрел, недостоин нас».

Однажды Дягилев, когда мы сидели с ним за ленчем, начал говорить о нашей поездке по Южной Америке, но Вацлав сказал: «Я не уверен, что поеду, Сергей Павлович. Мне нужен отдых, и мне не нравится расставаться с моим ребенком во время войны. А с художественной точки зрения южноамериканская поездка не будет творческой».

Дягилев с застывшей улыбкой на лице ответил: «Но ты должен ехать: ты заключил контракт».

«Как это — должен? У меня нет контракта», — сказал Вацлав.

«Ты прислал мне из Америки телеграмму, что в принципе согласен. Это контракт».

«Но я также написал в телеграмме, что мы обсудим этот вопрос в Испании».

«Это не меняет дела. В этой стране телеграмма обязывающий контракт. — Тут С. П. засмеялся: — Я заставлю тебя поехать».

Во второй половине того же дня Вацлав уведомил Сергея Павловича, что, поскольку контракта не существует, он больше не будет участвовать в спектаклях Русского балета, и мы направились на вокзал. Но когда мы садились в мадридский экспресс, два человека дотронулись до руки Вацлава: «Господин и госпожа Нижинские, пожалуйста, следуйте за нами. Вы арестованы»

«Чьей властью?» — осмелилась спросить я.

«Властью его превосходительства маркиза 3., губернатора Каталонии, от имени короля».

Нас отвели в полицейский участок и там с помощью нескольких переводчиков нам объяснили, что нас арестовали по жалобе Дягилева за то, что Вацлав разорвал с ним контракт. И если сегодня вечером Вацлав не будет танцевать, его посадят в тюрьму. Вацлав был бледен, но держался твердо: «Отлично, сажайте меня туда! У меня нет контракта. В любом случае, сейчас я не могу танцевать: я слишком расстроен». И он сел.

«Господин Нижинский, пожалуйста, пообещайте танцевать, и тогда мне не придется заключать вас в тюрьму».

«Нет, я не буду, я не могу».

«Покажите нам контракт, который есть у Дягилева, как он утверждает, и тогда Нижинский будет танцевать, — сказала я. — В любом случае, вы не имеете права арестовать меня: я гражданка России и не работаю в Русском балете. Если вы сейчас же не отпустите меня, я сейчас же пожалуюсь в посольство».

Префект почувствовал себя не слишком уютно, но отпустил меня, хотя и с очень большой неохотой. Сопровождаемая сзади сыщиком, я бросилась к телефону, позвонила в Мадрид герцогу Дуркалю, а он сообщил мадридским властям о том, что произошло. Меньше чем через час из Мадрида пришел приказ немедленно отпустить нас, и сеньор Камбо, выдающийся испанский адвокат, приехал, чтобы защищать нас в дягилевском деле.

Теперь барселонские власти поняли, что совершили огромный промах, и стали рассыпаться в извинениях. Ждать подходящий поезд было уже поздно, поэтому мы вернулись в гостиницу. Там нас ждали Дробецкий и директор-испанец. Директор сразу закричал: «Публика разочарована, зрители сдают назад билеты сотнями. Они хотят видеть, как танцуете именно вы. Я разорен, потому что должен заплатить Дягилеву, что бы ни случилось, а теперь я не заработал ни песо. И прошлый сезон тоже был у меня неудачный».

Вацлав пожалел его: «Ради вас я сегодня буду танцевать. Пожалуйста, скажите публике, почему я опоздал».

На следующий день Камбо обсудил с нами эту ситуацию. Испания была единственной страной, в которой телеграмма была обязывающим контрактом, поэтому Вацлав был обязан ехать в Южную Америку. Теперь он очень жалел о том, что не прислушался внимательней к хитрому совету Лоуренса Стейнхарта и не показал ему черновик телеграммы, который был написан Костровским и X. Но Камбо заверил нас, что Дягилев должен будет предоставить Вацлаву те условия, которые он попросит. Поэтому он составил договор, в котором было сказано, что Вацлав желает поехать в Южную Америку и что его заработная плата будет такой же, как в США, и будет выплачиваться ему в золотых долларах за час до поднятия занавеса перед каждым спектаклем. Я настояла на этом условии, потому что не хотела потом судебных процессов. Если это положение не будет выполнено, договор теряет силу. Такую статью договора придумала Фанни Эльслер после того, как ее много раз обманули нечестные импресарио. Вацлав соглашался выступать во всех ролях, первым исполнителем которых он был. Неустойка в случае разрыва договора была двадцать тысяч долларов. Я и Камбо пошли с этим договором к Дягилеву.

Он принял нас в своей гостиной и вел свою обычную тактику — сидел спиной к окну и давал говорить другим, а сам слушал. Контракт был составлен так умно, что в нем выполнялись все дягилевские условия, но не было никакой возможности для хитростей и уловок по отношению к Вацлаву. Когда Дягилев ставил свою подпись под контрактом, мои мысли вернулись к нашей встрече много лет назад в гостинице «Бристоль». Какая огромная разница была между тогдашней ситуацией и теперешней и все-таки до чего они были похожи!

Вскоре после этого к нам явился с визитом губернатор в парадном мундире и белых перчатках и с огромным букетом. Он пришел извиниться за арест, из-за которого, похоже, очень сильно волновался, и попросил Вацлава замолвить за него слово при дворе, то есть сказать, что его не следует упрекать за этот случай.

После этого мы на несколько дней вернулись в Мадрид и оттуда отправили Киру в Лозанну.

Дягилев, его шестнадцать танцовщиков и танцовщиц и Масин уехали в Италию, а в середине июля мы вместе с труппой отправились в Южную Америку. На этот раз труппа была в руках Григорьева. Вацлав, похоже, был измотан волнениями последних дней и особенно дягилевским ударом, который открыл правду и ясно показал, как относится к нему Дягилев. Теперь Вацлав знал, что согласие между ними невозможно и не наступит никогда.

Во время этого переезда Мишель сказал о том, как он жалеет, что Сергей Павлович и Вацлав не могут поладить друг с другом. «Я хотел этого, я сделал все, у меня сердце разрывается из-за этого», — ответил Вацлав.

В Кадисе было похоже, что за нами постоянно кто-то ходит. Может быть, они боялись, что мы не сядем на корабль?

Мы отплыли на корабле «Королева Виктория-Евгения». Это судно было последним словом моды по роскоши, но человек не чувствовал себя на нем дома, как было на «Эйвоне». Однако мы быстро устроились на новом месте, и Вацлав сделался очень занятым: он стал преподавать Костровскому и X. свою систему записи и обсуждать ее с Чекетти.

Маэстро в этом путешествии был печальным и подавленным. Ему не нравилась бродячая жизнь, которую вел в последнее время Русский балет, и он не одобрял поступок Дягилева. Покачав головой, он спросил меня, напоминая о предупреждении, которое сделал мне много лет назад в Будапеште: «Ну как, греет вас солнце хоть сколько-нибудь?»

«Маэстро, я совершенно счастлива в нашем браке, и Вацлав тоже. Нас печалит только поведение Сергея Павловича».

«Да, да, я знаю. Я был в Лондоне, когда пришло известие о вашей свадьбе. Телеграмму о ней отдали Дягилеву в „Савое“. Его лицо стало белым как мел, и он упал в обморок. Это, должно быть, был страшный удар. Эти русские — странный народ. Тридцать пять лет я учил и сам изучал их. Они мои друзья, я люблю их, но в них есть что-то, чего мы, европейцы, никогда не сможем постичь — никогда. Я очень надеюсь, что ваш брак не принесет вам несчастья. Сергей Павлович не должен был смешивать любовь и искусство: это очень большая ошибка. А вы, девочка, должны были бы продолжать уроки: я так упорно работал с вами, и вы были очень многообещающей ученицей. Но теперь я устал и больше не буду ездить. Это моя последняя поездка».

Вместо Монтё у нас был новый дирижер Ансерме, которого Дягилев незадолго до этого открыл в Лозанне. Нам казалось, что он даже близко не напоминает Монтё по качеству дирижирования. Было похоже, что труппа снова разделилась на две партии — сторонников и противников Вацлава. Новый дирижер, похоже, был на стороне противников, которых возглавляли Г. и Кременев. Мы обращали на них как можно меньше внимания и проводили много времени с Андре, Брюле и Режиной Баде. Брюле называл Вацлава «Бог Танца»: так его всегда называли во Франции.

Среди многих пассажиров, которые старались сблизиться с нами, был один молодой чилиец, типичный жиголо, прекрасно воспитанный и прекрасно одетый. Он был племянником какого-то испанского маркиза, от которого, очевидно, унаследовал титул и состояние. Но в это время он был совершенно без денег, и мы все считали, что он ищет себе богатую наследницу в жены. Он был немного авантюристом, но был забавным, великолепно играл в бридж и божественно танцевал танго. Вацлав никогда не позволял мне танцевать современные бальные танцы. Он очень не любил фокстрот, гризли-бир и другие танцы, модные в то время. «Это не похоже на вальс и даже на бостон — это просто трут пол». Но танго Вацлаву нравилось, и Вацлав с интересом учился ему у того чилийца — Жоржа С. Уроки, разумеется, сделали нас и С. большими друзьями. Он пытался ухаживать за мной, и было похоже, что это очень забавляло Вацлава. Он был полностью предан Вацлаву и всюду следовал за ним, как верный пес. «Я бы хотел иметь возможность быть полезным ему как друг или секретарь. Прошу, позвольте мне помочь вам с почтой». Но я не позволяла: в нем было что-то, что настораживало меня, — его желание было слишком горячим.

Мадам Костровская казалась еще грустнее, чем всегда; однажды она позвала Вацлава на помощь, и тогда он рассказал мне, что у Костровского часто бывают припадки, во время которых тот теряет сознание и падает на пол. Вацлав беспокоился о нем и решил после нашего приезда на место посоветоваться с врачом.

В Рио нас приветствовала группа друзей и весь штат российского посольства. Мы немедленно уехали в Сильвестре, в ту гостиницу, где жили за три года до этого. Наше ближайшее окружение состояло из кружка дипломатов и нескольких бразильских семей. Мы много виделись с послом США Эдвином Морганом и музыкальным издателем Наполео Г., знакомившим нас с местной музыкой, которую Вацлаву было приятно узнать.

Наша жизнь, приятная, когда мы были среди этих бразильцев, становилась своей полной противоположностью, как только мы входили в театр. Руководство труппы, за исключением Дробецкого, делало все возможное, чтобы сделать жизнь Вацлава трудной, и во всем противодействовало ему. Вацлав, относившийся к искусству с обожанием, теперь почти боялся того часа, когда должен был идти в театр. Он выполнял свои упражнения и выступал в спектаклях, но был молчаливее, чем когда-либо. Маэстро проводил с ним много времени, и было видно, что этот человек, имевший золотое сердце настоящего артиста и собрата по общему труду, пытался своим противодействием уменьшить мучительную тяжесть той атмосферы, которую создавали для Вацлава остальные.

Однажды ночью Вацлав разбудил меня. «Фамка, ты знаешь, что на послезавтра в программу поставлен „Фавн“, а меня они даже не спросили, согласен ли?»

«Этого не может быть».

«Я сказал им, что это нечестно, раз у них нет прав, а они только пожали плечами. Но я просто не позволю им, фамка, сделать это».

«Но как же ты помешаешь им, Вацлав?»

«Подожди». И он рассмеялся своим озорным смехом, против которого было невозможно устоять.

На следующее утро Вацлав ушел вместе с Наполео и другими своими друзьями по какому-то загадочному делу, а ко времени ленча они все вернулись назад и торжествующе улыбались мне. Я не могла понять, что они затеяли.

В это время у Вацлава было много неприятностей с дирижером. Вацлав очень строго требовал не менять темпы. Он был очень ортодоксальным в исполнении классики. Вацлав всегда считал, что в драме, музыке и танце исполнитель должен с абсолютной точностью следовать замыслу автора. С Бичемом, Монтё, Батоном и другими у него никогда не было никаких неприятностей, но теперь все было по-иному. Дисциплина в балете очень ослабла, и, если танцовщику или танцовщице было трудно выполнить какой-то шаг, он или она просто просили дирижера изменить темп. Вацлав открыто выражал свое недовольство по этому поводу. В тот вечер казалось, что спектакль идет гладко. Антракт, во время которого я любовалась красочной толпой зрителей, показался мне необычно долгим. Следующим балетом в программе был «Фавн». Публика стала беспокоиться. Я пыталась догадаться, что могло случиться. Друзья Вацлава улыбались как заговорщики. Я прошла за кулисы. Все было готово, сцена освещена, Вацлав стоял в позиции и ждал, когда поднимется занавес. Но на одной из сторон сцены стояла группа жестикулирующих людей — импресарио, Григорьев, Кременев, ходившие вперед и назад по сцене в лихорадочном волнении, и Дробецкий, который пытался скрыть улыбку. Что произошло? Они сказали мне: «Нижинский, автор „Фавна“, наложил запрет на исполнение „Фавна“, поскольку по закону это произведение не принадлежит Русскому балету».

Однако Нижинский-танцовщик стоял и ждал, пока сможет начать свою роль в «Фавне» согласно условиям контракта. «Но Нижинский-автор и Нижинский-танцовщик — один и тот же человек», — сказал кто-то из балета. «Извините, есть ли у вас письменное доказательство того, что автор дал вам разрешение исполнять его, — да или нет?» И «Фавна» пришлось отменить. Вацлав признал, что с его стороны это была хитрость, но он считал, что это достаточно невинная проделка по сравнению с тем, что он должен был вытерпеть от Сергея Павловича и его прихлебателей.

Самое приятное воспоминание у нас осталось от встречи с поэтом Полем Клоделем, который в то время был французским послом в Бразилии. Он пригласил нас на ленч в посольство и представил Вацлава подававшему надежды молодому музыканту Дариусу Мило, одному из «Группы шести». Мило и Клодель в то время сочиняли балет «Человек и его желание» и хотели, чтобы Вацлав выполнил для них хореографию. Вацлаву эта мысль понравилась.

Клодель часто брал нас с собой на прогулку на автомобиле; он знал совершенно очаровательные места. Было огромной переменой и огромным облегчением находиться рядом с такими людьми и вырываться из душной атмосферы балета. Клодель, который раньше жил в странах Дальнего Востока, близко познакомил Вацлава с восточным искусством.

Жара была невыносимая. Спектакли были терпимыми для артистов только благодаря системе охлаждения, которой был оборудован театр. И мы с готовностью приняли приглашение русского посла Щербацкого посетить его в его летней резиденции в Петрополисе, в горах за Рио. Там нас приняли с настоящим русским гостеприимством.

Когда мы вернулись из Рио, нас ждала тревожная новость из Европы. Кира была здорова, но главный врач лозаннского санатория жаловался, что ему очень трудно, потому что приехала из Австро-Венгрии моя мать и при поддержке австро-венгерского консульства потребовала отдать ребенка ей. Мы немедленно отправили через посредство русского консульства телеграмму с указанием оставить Киру в Лозанне до нашего приезда.

Следующим городом нашего маршрута был Сан-Паулу. Мы отправились туда на одном из кораблей Королевской почтовой компании. Он был весь окрашен в серый цвет, серыми были даже иллюминаторы, и потому выглядел мрачно. Но это было необходимо из-за подводной войны. Нам сказали, что после заката нам запрещено находиться на палубе, а также зажигать лампы и сигареты. На корме корабля стояла пушка, и мы засмеялись, увидев ее, но смех продолжался недолго. Однажды на горизонте появился корабль, и мы все бросились посмотреть на него, потому что в эти дни войны встреча с кораблем в открытом море была редкостью. Этот корабль быстро приближался к нашему. Один из офицеров объяснил нам, что, по международным правилам войны, корабли должны подойти друг к другу на достаточно близкое расстояние, чтобы показать, что они свои. Этот внезапно развернулся, выпустил дымовую завесу и стал невидим. Офицер бросился к пушке, женщины пронзительно закричали. Я подбежала к радисту. Вацлав подошел и попытался меня успокоить. Я крикнула: «Хватит с меня всего этого; Вацлав, пожалуйста, уедем в Швейцарию и будем жить спокойно». — «Да, да, мы так и сделаем».

Кальметт, глава научно-исследовательского института в Сан-Паулу и брат того Кальметта из «Фигаро», который когда-то устроил такой шум по поводу первого представления «Фавна», показал нам свое весьма интересное учреждение, где изготавливались сыворотки против укусов змей и против насекомых.

Клодель находился в Сан-Паулу, и мы основную часть своего времени проводили с ним.

Уже в Рио я получила письмо от своего родственника Б., который тогда жил в Буэнос-Айресе; он поздравлял нас с приездом в Южную Америку. Он попросил меня прислать ему фотографию Вацлава, и я это сделала.

Следующая остановка у нас была в Монтевидео. На этот раз у нас оказалось много дел в обществе. Посольства устраивали для нас приемы, и мы очень подружились с французским посланником Жюлем Лефевром. Английский посланник Митчелл Инне пригласил нас на ленч, и там мы встретились с несколькими людьми из труппы Павловой, которая тогда танцевала в Монтевидео.

В этом турне случалось, что я сидела в уборной Вацлава с часами в руке, дожидаясь, пока принесут зарплату Вацлава — за час до начала спектакля; и бедному Дробецкому приходилось обойти все банки, чтобы найти достаточно золота для расплаты «по образцу Эльслер». В Монтевидео он не смог это сделать, и Вацлав снова танцевал даром.

В это время к нам приехал из Буэнос-Айреса мой родственник Б. Наша семья за несколько лет до войны отправила его в Аргентину как в ссылку. Он был блестящий адвокат, имел гениальный дар политика, невероятную память и невероятно обширные познания, но, к несчастью, тратил свои таланты на недостойные предметы. Его страстью было выставлять напоказ частную жизнь людей. Он так хорошо знал законы, что всегда мог уйти от наказания за свои нападения на ведущих политиков, офицеров Генерального штаба и женщин из высшего общества в газете, которую он сам же издавал. Даже его собственная семья не была избавлена от его атак. Однако он попал в очень неприятную историю, когда выставил напоказ одного высокопоставленного венгерского генерала, и тогда был отправлен в изгнание в Аргентину. По просьбе моего дяди Гари Вацлав уже помогал этому родственнику деньгами. Б. не произвел на Вацлава хорошего впечатления, однако тот дал ему несколько тысяч песо, которые Б. просил. Позже в ту же ночь Б. вернулся, сказал, что деньги были у него украдены, и попросил еще!

В этом городе Вацлав и я отвели Костровского к специалисту, который сказал мне, поскольку я одна из всех говорила по-испански, что Костровский страдал эпилепсией, а также неизлечимым опасным сумасшествием и что его необходимо репатриировать в Россию.

Четыре года прошло с тех пор, как мы были в Буэнос-Айресе. Это было почти возвращение домой — вернуться в город, где мы впервые узнали счастье. А в городе были сделаны большие улучшения. На пристани нас встретили давние друзья, в том числе сеньор Кинтана, сын бывшего президента, а в группе тех, кто поздравил нас с приездом, мы также обнаружили чилийца С., который на корабле научил нас танцевать танго.

Наш номер был в отеле «Нью Плаза». Мистер Гавуцци, принимая нас, сказал: «Ваш секретарь находится у вас в гостиной вместе с господами из прессы».

«Это, должно быть, ошибка: у меня же нет секретаря», — ответил Вацлав.

Когда нас провели в номер, мы увидели там репортеров, которые пили коктейли и держали в руках листки с каким-то печатным текстом.

«Что это такое?» — «Это интервью г-на Нижинского».

Мы с Вацлавом молча взглянули друг на друга. Дон де Б. — так любил называть себя мой родственник — сам изготовил и раздал это «интервью». Кроме того, репортеры показали нам несколько фотографий, на которых были надписи, выглядевшие как автографы Вацлава; и мы узнали в них копии того снимка, который я частным образом послала моему родственнику!

Кинтана водил нас повсюду, на скачки и в Жокей-клуб, где мы встретились с английским послом сэром Реджинальдом Тауэром, британским послом, и очень с ним подружились.

С. и мой родственник стали большими друзьями. Родственник попросил меня прийти посмотреть его дом и там показал мне разложенные в прекрасном порядке досье на всех видных людей Аргентины. Каждый их мелкий грешок, каждое любовное похождение были зафиксированы. «Но для чего все это? Зачем ты тратишь свое время на такие дела?» Он ответил: «Ты не понимаешь. Чтобы стать великим политиком, человек должен знать все слабости лидеров общества».

В это время я стала получать странные письма от знакомых из Европы. Они спрашивали меня, не были ли украдены какие-нибудь их письма ко мне, и повторяли распространенные кем-то слухи о любовных связях, которые якобы были у меня и Вацлава с разными людьми. Я не могла понять, откуда это взялось. Однажды мой родственник пришел взволнованный и сказал, что ему нужна большая сумма денег, чтобы отразить нападение на Вацлава, которое организует в газете один человек из Русского балета. Я не сказала об этом Вацлаву, но деньги дала. Позже я как-то утром, к своему изумлению, увидела в одной из газет статью на политическую тему, подписанную моим именем. И в этой статье ее автор спокойно делил Австро-Венгерскую империю на части! Я позвонила Кинтане и сразу же заявила, что автором этого была не я.

Позже Б. еще распространил клевету о том, что Вацлав и С. будто бы находились в любовной связи. Я рассмеялась ему в лицо. Я прекрасно знала Вацлава: он бы первый рассказал мне об этом. Б. также хотел сводить нас на бесстыдные кинофильмы, но Вацлав отказался пойти и сказал: «Фамка, я бы не хотел видеть Б. в нашем доме. Мы, конечно, можем помогать ему деньгами».

После этого нас никогда «не было дома», если он заходил. Но он был очень хитер: ухаживая за моей уже немолодой горничной-испанкой и обещая ей место у эрцгерцогини в Вене, он не только добился того, что она впускала его в наши комнаты, когда нас не было, но и давала ему нашу почту. Однако об этом мы узнали лишь позднее.

Настала годовщина нашей свадьбы. Священник, который нас венчал, устроил ленч в нашу честь, и Вацлав удивил меня неожиданными подарками — прекрасной сумочкой из тяжелого золота и косметичкой, украшенной сапфирами.

Павлова в это время танцевала в Буэнос-Айресе. Однажды мы встретили ее в ресторане гриль: она подошла к нашему столику и очень ласково заговорила с Вацлавом по-русски. Я смотрела на нее с любопытством, вспоминая ее телефонный звонок в то время, когда с Вацлавом произошел несчастный случай в США.

В отношениях с Русским балетом не все шло гладко. Но Вацлав продолжал делать свою работу, не показывая, что замечает отношение этих людей к нему. В театре стали происходить странные случаи. Вацлав наступил на ржавый гвоздь. «Как гвоздь оказался на сцене?» — спросила я. «Случайно». Потом однажды вечером, когда Вацлав тренировался, с решетки упал тяжелый железный противовес. Вацлав инстинктивно отпрыгнул в сторону, и только его быстрота спасла ему жизнь. Было приказано провести расследование. Результат: «несчастный случай». Я стала задумываться по поводу этих случаев и сказала о них Кинтане. Он согласился со мной. В контракте Вацлава был пункт, по которому он должен был уплатить двадцать тысяч долларов, если не сможет выполнить условия контракта. Кто-то мог иметь желание направить руку судьбы. Поэтому Кинтана, который был выдающимся адвокатом, договорился с властями о том, чтобы Вацлава охраняли сыщики. Они приходили за кулисы.

Однажды нашу гостиницу окружила толпа какого-то сброда, сильно ненавидевшего немцев; эти люди начали угрожать, и администратор Гавуцци пришел ко мне и пожаловался, что мой родственник напал на него в газетах — заявил, что он незаконный сын кайзера и шпион. Он думал: это, вероятно, случилось из-за того, что он приказал не пускать Б. в эту гостиницу после одного скандала, который едва не стоил моему родственнику жизни, а мне свободы.

Однажды Вацлав, войдя в свою комнату, увидел, что там его ожидает Б. Мой родственник настаивал на том, чтобы поговорить с ним, и быстро начал рассказывать Вацлаву, что я была его любовницей и любовницей С. Когда я расслышала голос Б., я сначала пошла в эту комнату сказать ему, чтобы он не утомлял Вацлава своими разговорами. Но когда я услышала его гнусную ложь обо мне, то замерла на месте. Я вспомнила, как однажды мой родственник пожаловался на жару, разделся и надел халат Вацлава, а потом лег на кушетку и попросил меня подойти и посидеть рядом с ним. Но я отказалась и попросила его одеться и уйти. В то время я не думала, что у него могут быть какие-то скрытые причины так вести себя, но теперь поняла весь его план. Поскольку, беря деньги взаймы, он не мог получить от меня всю сумму, которую хотел, он теперь применял другие методы. Я схватила револьвер и медленно открыла дверь. Вацлав стоял неподвижно, бледный, но очень спокойный. «Пожалуйста, сейчас же покиньте этот дом; моя жена выше всей вашей клеветы, и, что бы ей ни было угодно сделать, она права». К счастью для Б., пока Вацлав произносил эти слова, меня окружили администратор и служащие отеля, и они выставили моего родственника на улицу.

Но Б. был безжалостен. Его следующим делом стало нападение на Вацлава, которого он обвинил в шпионаже в пользу Австро-Венгрии, и обвинил в той самой газете, в которой, по его словам, раньше кто-то из Русского балета собирался напасть на Вацлава. Кинтана немедленно начал в суде процесс по обвинению в клевете, и Б. получил приказ признать, что все его заявления были ложью. Выяснилось, что Б. уже был на очень плохом счету в полиции, так как было известно, что он побывал в английском, французском и немецком посольствах и предложил свои услуги им всем одновременно. В одном из этих посольств кто-то рассказал нам, как Б. описал им в общих чертах свой план начать революцию в Венгрии и подорвать мощь австро-венгерской армии, если союзники дадут ему на это денег. Однако ему сказали, что революции делают те, кто находится на месте их возникновения, а не за тысячи миль от него.

Все это время Вацлав проявлял необыкновенное спокойствие. Но на его напряженном и бледном лице я видела то выражение, которое было у него, когда мы были интернированы в Венгрии. Мы оба горячо желали мира и покоя. Было печально, что Вацлава должны оберегать сыщики, чтобы он был в безопасности среди своих братьев по делу. Люди в труппе признавали, что Вацлав жил только ради своего искусства и был недоволен всем, что не достигало совершенства. Они говорили: «Нельзя найти более истинного артиста», но считали его упрямым, так как он требовал очень высокой точности исполнения. Они неверно понимали его огромную сдержанность и считали его снобом. Они прозвали его «Тихий Колокол» за то, что он очень мало говорил, но по-английски это сочетание слов можно понять и как «гантеля». Артисты Мариинского театра были другими: они по-настоящему любили Вацлава, и я молилась, чтобы сезон скорее кончился.

Вацлав танцевал в «Шехерезаде». Он изменил свой грим, который теперь был темного серебристо-серого цвета. Глядя на него, я забывала о всех наших бедах. Однажды в финале, когда солдат гонится за ним и наносит ему удар по голове, зрители с криком вскочили со своих мест — и я вскочила тоже, хотя видела «Шехерезаду» уже больше чем сто раз. В своем последнем прыжке Вацлав, на самый короткий миг коснувшись головой пола, рванулся вверх усилием мышц шеи, задрожал и упал. Я побежала за кулисы, но Вацлав был там и тренировался — отрабатывал антраша. Его казнь была такой убедительной, что мы все подумали, будто он получил травму.

Но то, чего я боялась все это время, в конце концов случилось. Любопытно, что с тех пор, как сыщики были официально допущены в театр и стали держать сцену под наблюдением, несчастных случаев больше не было. Я никогда не забуду, какие изумленные лица были у администраторов Русского балета, когда они попросили уйти каких-то незнакомцев, которые, как они считали, ходят там без дела, а те в ответ показали им свои полицейские значки. Однажды вечером давали «Петрушку», и во время последней сцены, когда Петрушка показывается Волшебнику с вершины кукольного театра, случилось это: вся постройка вдруг зашаталась как от землетрясения, и Вацлав стал падать вперед. Он сохранил присутствие духа и постарался спрыгнуть аккуратно. Прыгая с такой высоты, он бы, несомненно, сломал себе ногу при приземлении, но Чекетти, рискуя собой, прыгнул вперед и подхватил Вацлава на руки.

Расследование показало, что декорация с самого начала не была укреплена. Команда начать балет была подана раньше, чем рабочие успели надежно ее закрепить.

Несмотря на все нападения на Вацлава, он не жаловался даже теперь. Он просто сказал: «Не упрекай их. Они не понимают, что делают. Злых людей нет, есть только глупые».

Наши друзья из Монтевидео попросили нас снова побывать у них в конце аргентинского сезона. Мы это сделали, и Вацлав по просьбе французского и английского посланников дал дополнительное представление для раненых солдат армий союзников. Рубинштейн аккомпанировал ему на пианино. Публика пришла в безумный восторг от его выступления, но я, следя взглядом за скользящими движениями Вацлава на сцене в мазурке из «Сильфид», не думала, что в последний раз вижу его танцующим в театре.

Мы на несколько дней вернулись в Буэнос-Айрес, чтобы организовать свой отъезд в Европу, поскольку решили плыть не на том корабле, где будет труппа. Но Вацлав настоял на том, чтобы мы пришли на пристань проститься с артистами. «Они не отвечают за то, что делали Дягилев и его помощники».

Когда мы на набережной Рио-де-ла-Плата махали руками на прощание медленно отплывавшему кораблю, мы знали, что навсегда простились с Русским балетом.

Глава 19

Дом в Санкт-Морице

Наши аргентинские друзья проводили нас на пристань, и Кинтана пообещал позаботиться об открытии судебного дела против Дягилева, поскольку Русский балет в самый последний момент нарушил контракт — отказался оплатить наш проезд обратно в Европу. Сэр Реджинальд Тауэр заверил нас, что он не обращает ни малейшего внимания на клевету Б. и, что бы ни случилось по пути обратно, мы должны сохранять спокойствие. Когда мы отплывали из Буэнос-Айреса, распространился слух, что союзники ищут немецких шпионов, которые якобы находятся здесь на борту под вымышленными именами. Три дня прошли спокойно. А потом однажды вечером, когда я одевалась к обеду, корабль замедлил ход и внезапно остановился. Я быстро повернулась к Вацлаву, но он успокоил меня: «Не тревожься, ничего страшного нет. Вероятно, это просто тот английский крейсер, про который нам говорили, остановил наш корабль». Я выглянула из иллюминатора. Солнце заходило, и на фоне его кроваво-красного диска на горизонте быстро вырастал черный силуэт приближающегося крейсера. Мы вышли на палубу. Я дрожала. На борт поднялись английские офицеры. Пассажиров попросили спуститься в багажное отделение и открыть свои чемоданы. Один из офицеров зашел во все каюты и осмотрел их. Дойдя до нашей, он поздоровался, спросил, как нас зовут, и ушел. Этот обыск продолжался три часа. Я обезумела от волнения.

«Вацлав, они арестуют меня, снимут меня с корабля».

«А за что, фамка?»

«За то, что я родилась венгеркой».

«Ну, фамка, ты просто глупая. Англичане разумные люди, они ничего тебе не сделают».

Всем устроили допрос, и только нас, видимо, решили не вызывать. Я сбежала вниз, в свою каюту, и схватила изображение маленького Иисуса Пражского — то самое, которое отдало мне Вацлава много лет назад. Оно всегда было моей любимой иконой, но на его оборотной стороне была напечатана молитва на немецком языке, и потому я в панике разорвала его пополам и бросила в море. Когда рисунок уже плавал в волнах, я увидела, что маленькая головка чудотворного Иисуса повернулась вверх и он взглянул на меня. У меня вырвался крик, я хотела вернуть рисунок, но он уже медленно тонул, и мне стало жутко от страшного предчувствия: я ощущала, что мое счастье тонет вместе с ним. Вскоре после этого офицеры, которые вели расследование, ушли, и мы спокойно продолжили наши обычные дневные занятия.

Путь домой прошел без происшествий. Единственным, что нас тревожило, были военные сводки, которые передавали по радио. Вацлав практически весь день сидел в шезлонге, внося поправки во вторую редакцию своей системы записи движений. Обычно я приносила ему чашку крепкого мясного бульона и новости. Однажды я рассказала ему, что в России власть захватили местные Советы и Ленин и Троцкий, который вернулся на родину три дня назад, сформировали правительство. Вацлав даже плохо знал, кто они такие, и заметил, что это странно с их стороны — дать власть тому, кто всегда жил вне России. Ни я, ни он не знали, что это на самом деле означало для нашей страны и для всего мира.

В этом путешествии мы вели себя сдержаннее, чем когда-либо, и ни с кем не знакомились, потому что наши друзья из Рио предостерегли нас относительно некоего г-на Р., бельгийца, который находился на этом же корабле.

Этот господин, правду говоря, всеми способами старался приблизиться к нам. Обычно он проводил время в баре или играл в карты; его жена прекрасно одевалась. Нам сказали, что он — один из владельцев магазина «Лаклош» — лучшего ювелирного магазина в Буэнос-Айресе.

Приехав в Европу, мы сели в Южный экспресс и проехали через Испанию. На французской границе мы должны были сделать пересадку. Тут нам понадобилось много времени, чтобы пройти паспортный контроль. Мы не хотели толкаться в очереди, по этой причине пропустили время посадки и только успели увидеть, как г-н Р. машет нам рукой, чтобы мы поторопились. Наши и его места были в одном и том же спальном вагоне. Что нам было делать? Следующий экспресс отправлялся только через два дня, мы решили провести это время в местной гостинице и стали искать свой ручной багаж. Носильщик, у которого были наши вещи, должен был ждать нас на платформе, но его нигде не могли найти. Никто не знал, где находится наш багаж; после лихорадочных поисков нам сказали, что этот носильщик закончил свое дежурство и вернулся к себе домой, а это по другую сторону границы. Я заплакала: «Мои драгоценности!» — и бросилась к начальнику станции. Он ничем не мог помочь. Вернуться обратно через границу было невозможно. Обыскали станцию, но напрасно. Я провела мрачный день, оплакивая свои жемчуга и очаровательные рубины, сапфиры, все браслеты и кольца, которые подарил мне Вацлав: все это пропало.

На следующий день носильщик вернулся с дежурства и сказал нам, что положил наш багаж в наше купе на экспрессе, считая, что мы догоним поезд. Я не удержалась и крикнула ему: «Дурак!»

«Видишь, фамка, ты должна была нести коробку с драгоценностями в руках, — сказал Вацлав. — В любом случае, эти материальные вещи не важны. Подумай о тех, кто теряет своих мужей, своих детей на войне».

Но все эти слова не могли меня утешить. Начальник станции считал, что начальник поезда велел выгрузить наш багаж на следующей станции, но я сама думала, что вещи были украдены носильщиком.

Однако на следующий день мы сели в медленный поезд до Парижа и спрашивали о своем багаже на каждой станции. После ужасного пути длиной в сорок часов и в купе, полном возвращавшихся из отпуска солдат, мы, наконец, приехали в Париж. Никаких следов нашего багажа. Но Вацлав сказал только: «Фамка, вещи пропали, не думай об этом больше. Понимаешь, ты бы не волновалась, если бы не обращала внимание на такое».

Но я стала волноваться сильнее, чем когда-либо прежде, после того, как попыталась найти следы г-на Р. и обнаружила, что парижский «Лаклош» не имеет связи с носящей это же название фирмой из Буэнос-Айреса. Теперь все мои подозрения были направлены на г-на Р. — и оказалось, что я была права. Только он не украл багаж, а просто оставил его на хранение в конторе службы спальных вагонов до нашего приезда в Париж!

Когда мы подъезжали к Лозанне, Вацлав был полон радости. Он почти побежал в тот санаторий, где находилась Кира. Она сидела на кровати и, казалось, была почти такой же большой, как игрушечный медведь, которого Вацлав подарил ей перед отъездом из Испании. Он схватил ее в объятия и стал танцевать с ней по комнате, а Кира закричала от счастья. Удивительно, насколько этот ребенок изменился в то мгновение, когда Вацлав вошел в комнату, — почти так, как будто они были две части одного организма, разделенные и постоянно желающие снова слиться в одно целое. Иногда я почти чувствовала себя посторонней в их отношениях друг с другом. Они оба были русскими по самой своей основе: в них было то, чего мы, европейцы, никогда не сможем постигнуть. Они очень легко приспосабливались к самым разным обстоятельствам — к радости, к печали, к роскоши, к лишениям.

После недавнего горького опыта мы поняли, что всякая связь с Дягилевым и его труппой прекратилась навсегда. Их идеи и идеи Вацлава теперь сильно отличались. Дягилев желал по-прежнему создавать сенсационные кубистские и футуристские балеты, а Вацлав, хотя очень верил в акробатику как вспомогательное средство для танца, не видел в ней конечную цель и не желал, чтобы балет в будущем пошел по пути мюзик-холла. Вацлав очень восхищался такими танцорами, как Мити и Тилио, но не представлял их себе в атмосфере балета. Он утверждал, что балетных танцовщиков и танцовщиц нужно обучать акробатике для того, чтобы дать им больше власти над собственным телом. Дягилева интересовало только настоящее, а Вацлава — также и будущее.

Мы решили поселиться и тихо жить до конца войны где-нибудь, где Вацлав сможет сочинять. Вацлав мечтал вернуться в Россию, устроить там себе дом, организовать школу и художественную лабораторию, которые он так желал создать. Он думал также иметь жилье в Париже, чтобы быть в курсе западных идей; притом он обожал Париж. Он уже проектировал наш будущий дом в России и в нем — отдельные комнаты для Киры, расписанные русскими художниками, обставленные маленькой мебелью, где все было бы рассчитано на ум ребенка. Теперь он попросил меня найти подходящее место для того, чтобы ждать конца войны. Мы устали от гостиниц, и в конце концов я выбрала Санкт-Мориц-Дорф, который любила с самого детства. Я всю жизнь не могла забыть гигантские Альпы, бодрящий воздух, темные сосны и волшебное сияние солнца на снегу. Это было так похоже на Россию, что Вацлав обязательно должен был полюбить Санкт-Мориц. «Но я ненавижу горы: они закрывают вид. Я хочу видеть очень, очень далеко. Я не хочу быть запертым в тесноте», — сказал Вацлав. «Съезди и посмотри перед тем, как решишь», — сказала я.

И вот в начале декабря 1917 года мы приехали в Санкт-Мориц. Там было пусто и безлюдно, и Вацлав, как я предполагала, был очарован. Мы вскоре нашли очаровательную виллу высоко на горе у дороги к Шантереле. Я быстро наняла прислугу и привела все в порядок. Когда на вилле в первый раз топили печи, мы стояли вместе в ясном солнечном свете, лицом к Альп-Гиоп, и с почти религиозным трепетом смотрели на дым, поднимавшийся из трубы нашего первого дома. Теперь мы могли жить вместе так, чтобы нас ничто не беспокоило, — впервые со времени нашей свадьбы.

В нашу самую первую ночь в Санкт-Морице меня разбудил ужасный шум, похожий на грохот пушек. Мы были недалеко от австрийско-итальянского фронта, и горное эхо от пушечной стрельбы легко могло долететь до нас. Потом грохот стал слышен яснее, и я почувствовала, что моя кровать качается.

«Вацлав, что это?»

«Какие-нибудь новые люди приехали в гостиницу и таскают свои чемоданы по верхнему этажу».

Но в тот момент, когда Вацлав включил свет, какая-то неизвестная могучая сила перебросила наши кровати на другую сторону комнаты. Лампа закачалась, картины попадали со стен, бутылки и другие предметы упали со стола, а земля в это время словно плыла под нами. «Не волнуйся, — сказал Вацлав, — ничего страшного нет, это только землетрясение». Последовал еще один сильный толчок. «Ради бога, идем отсюда, Вацлав». И я от волнения надела на одну ногу комнатную туфлю, на другую — теплый бот, набросила на себя мех и пошла к лестнице, на этот раз забыв про драгоценности и про все остальное. «Идем, Вацлав, идем!» Но он спокойно начал одеваться.

Все сидели на снегу перед гостиницей и стучали зубами — больше от страха, чем от холода. «Пойдем в холл, фамка». Телефонист пытался созвониться с Цюрихом. «В Замадане очень плохо… Похоже, что центр — Розегталь… Милан в порядке… Уже семнадцать толчков».

Вацлав спокойно рассматривал кривую башню. «Как будет жаль, если она рухнет». К счастью, землетрясение нанесло очень мало ущерба.

На следующий день Вацлав поехал в Лозанну за Кирой и ее няней. Я достаточно сильно нервничала из-за этого: он ведь плохо говорил по-немецки и совершенно терялся, когда ему надо было заниматься нуждами повседневной жизни. Снять комнату в гостинице и купить билет на поезд — это было ему незнакомо. Вацлав был очень горд и отважно шел навстречу приключениям, когда отправлялся в это свое первое одиночное путешествие.

Наш дом, наполнившись нашими вещами, стал выглядеть действительно по-домашнему. Прихожая была уставлена лыжами и санями, потому что я решила участвовать во всех зимних видах спорта. Дом возвышался над Санкт-Морицем, и озеро лежало у наших ног. Напротив были прекрасные Розег-Альп и Пиц-Маргна, которые укрывали нас от восточных ветров, и повсюду лежал снег, сверкающий снег толщиной в семь футов, который обещал нам чудесную зиму. Приехали Вацлав и Кира, и скоро мы вернулись к нашему обычному распорядку дня. Я хотела во всем обслуживать Вацлава, но он отказался от этого: «Жена не должна прислуживать мужу, фамка». Старая дева не могла бы содержать свою одежду в большем порядке и в более безупречной чистоте, чем Вацлав.

Балкон первого этажа был очищен, и каждое утро Вацлав два часа занимался там упражнениями, а Кира наблюдала за этим и терпеливо смотрела, как танцует Татакабой. Когда он делал прыжок, она веселилась и хлопала в ладоши, и тогда Вацлав забывал свою железную дисциплину, подхватывал ее на руки и кружился в вальсе, напевая: «Ваша любезность, моя котик, моя фунтики».

Делая покупки в поселке, я сигналами сообщала Вацлаву последние новости с войны, когда он упражнялся на этом балконе. Каждый день в двенадцать часов в центре поселка вывешивали бюллетень новостей, и мы придумали для них код — движения рук.

Это была очень счастливая зима. Мы постоянно были вместе, и нас никто не беспокоил. Мы подолгу гуляли и обошли всю Энгадину[35].

Я стала спускаться со склонов на скелетонах Димсона, и это был мой любимый спорт. Слуги просто обожали Вацлава. Если он встречал кухарку, когда она поднималась по дороге к вилле, он доносил ей до виллы посылки. Если уголь был слишком тяжелым, он помогал горничной класть куски угля в огонь; он даже флиртовал со старой прачкой, покупал ей кьянти и разговаривал с ней об Италии — ее родной стране. Он играл со всеми детьми поселка. Иногда мы встречались перед ленчем и выпивали аперитив у Ганзельмана, куда все ходят во время сезона. Ганзельман, австриец по происхождению, известный кондитер из Санкт-Морица, очень интересная личность, играл ведущую роль в жизни поселка. Он стал верным другом «месье Нижинского». Вацлав высоко оценил его рулет с сыром, дал ему рецепты кулебяк и иногда долго обсуждал с ним политическое положение.

Кроме того, мы часто ходили к доктору Бернарду. Его дом, образец новейшего энгадинского стиля, был местом встреч многих интересных людей, швейцарцев и иностранцев. Президент Гартман, наш сосед, тоже приглашал нас к себе.

Кира хорошо развивалась и выглядела чудесно, когда быстрыми мелкими шажками шла рядом с Вацлавом, одетая в костюм медвежонка. Они спускались по склону до Селерины на головокружительной скорости. Я страшно пугалась, а Вацлав говорил: «С моей любезностью ничего не случится, пока мы вместе». Вечера мы обычно спокойно проводили дома за чтением.

Когда я ходила кататься на коньках, Вацлав сопровождал меня. Хотя он не занимался ни одним из зимних видов спорта, он давал мне прекрасные советы по поводу техники и равновесия. Его инстинктивное знание в этой области было изумительным.

Потом Вацлав открыл для себя сани, которыми мог управлять сам, и дважды в неделю мы все трое уходили из дома утром и либо устраивали себе ленч на открытом воздухе, либо заходили поесть в какую-нибудь гостиницу у дороги. Мы исследовали ледники, перевалы и озера Бернины. С началом сезона приехали из Парижа многие наши друзья, и казалось, что Вацлав полностью отдохнул и был совершенно успокоен беззаботным весельем тех, кто его окружал. К моему удивлению, он пригласил в гости мою сестру и моего зятя Шмедеса. У Эрика было доброе сердце, и Вацлав не забыл его верность.

Наступила весна, и с ее приходом иностранцы разъехались. Мы вновь остались с местными жителями, совершенно патриархальными людьми. Их жизнь — так нам казалось — была от нас далека и отставала от нашей на пятьсот лет. Знаменитый спортивный центр снова стал очень тихой альпийской деревней. По вечерам в гостинице «Почтовая» нотариус, мэр и врач встречались, чтобы порассуждать о благе своей маленькой общины. Вацлав любил слушать их споры: они очень напоминали ему Россию. Мы так любили Санкт-Мориц, что не желади уезжать из него даже на день.

Первые крокусы робко пробились на свет, и это было официальным началом весны; но потоки тающего снега заставляли нас больше времени сидеть дома, и Вацлав снова начал давать мне уроки. Он казался легче, чем когда-либо; количество его пируэтов и антраша было бесконечным, а когда я смотрела, как он выполняет батманы и плие, мне иногда казалось, что он легче даже снежных хлопьев. Но он был крепок как сталь, а изгибался как каучук.

Однажды, читая что-то, я сказала ему о том, как люди каждого века кажутся похожими друг на друга. «Это из-за костюма, — ответил он, — потому что костюм определяет наши движения». Эта мысль была новой для меня, но, обдумав ее, я поняла, что он был прав. Вацлав был способен, увидев контуры и ткани костюма, верно реконструировать по ним жесты соответствующей эпохи. Он в буквальном смысле слова вставлял тела в пустые костюмы любого периода истории.

Он был полон идеями для новых балетов. Он сочинил восхитительную версию «Песни Билитис» Дебюсси и сказал мне: «Я хочу, чтобы роль Билитис танцевала ты. Я сочинил ее для тебя. Она подчиняется тем же хореографическим законам, что „Фавн“».

Танец здесь был в идеальной гармонии с движением музыки, со всей ее тонкостью чувств и сладкой извращенностью. Балет состоял из двух сцен: первая — Билитис и ее возлюбленный-пастух, их любовь, их юность на зеленых островах Греции, вторая — Билитис и ее возлюбленная-девушка, которая разделяет с ней ее печали и удовольствия.

Другой работой Вацлава была хореографическая поэма, в которой он описал свою собственную жизнь: юноша ищет истину через жизнь, сначала он ученик, открытый для всего, что ему предлагает искусство, для всей красоты, которую могут дать ему жизнь и любовь, а потом — его любовь к женщине, спутнице его жизни, которая в конце концов уводит его за собой. Временем действия Вацлав выбрал эпоху Высокого Возрождения. Юноша был художником, а его учитель одним из великих людей искусства того времени, всесторонним гением — таким, каким казался Вацлаву Дягилев. Вацлав сам разработал декорации к этому балету; они были в духе нашего времени, но при этом соответствовали той эпохе. «Знаешь, фамка, круг — это законченное, совершенное движение. Все основано на нем — жизнь и искусство, а для нашего искусства это особенно верно. Это совершенная линия». Вся система записи движений была основана на круге, на нем же был основан и этот балет. Он соответствовал прежней методике Вацлава, но, в отличие от «Фавна» и «Весны», был круговым. Декорацией была конструкция с изогнутыми контурами, и даже выход на авансцену был круглым. Вацлав сам разработал всю конструкцию до мельчайших подробностей. Она была в стиле Рафаэля, окрашена в синие, красные и золотистые цвета.

Почти за одну ночь мир вокруг нас изменился. Замерзшее озеро начало вздрагивать. Склоны Альп покрылись ароматными цветами, и по ним буйно разлились все краски — яркий розовый цвет альпийских роз, пурпур сладко пахнущих фиалок и васильковая синева горечавок. Снег отступил на вершины пиков, которые теперь были нам хорошо знакомы и имели для Вацлава каждый свое особое значение. Мы взбегали на Альп-Гиоп и бросались на землю среди цветов. Лежа там, на благоуханном лугу, мы говорили о многом.

Я рассказала Вацлаву о том, как несчастны в браке были мои родители, и стала упрекать в этом мою мать, но Вацлав остановил меня: «Не будь жестокой. Ты не знаешь обстоятельств, которые заставили ее поступать так, как она делала. Мы никогда не должны никому выносить приговор, и права судить мы тоже не имеем». Я часто жаловалась на трудности, которые нам приходилось терпеть в это военное время, но Вацлав говорил: «Не смотри вверх на тех, кто счастливее тебя, смотри вниз на тех, кому хуже, и будь благодарна за свою судьбу».

С самого рождения Киры я все время чувствовала легкое недомогание, и Вацлав настоял на том, чтобы я посоветовалась в Берне со специалистом. У этого врача было принято решение, что мне нужна небольшая операция. Я легла в санаторий, а когда все закончилось, отправила телеграмму Вацлаву. Он приехал ближайшим поездом с охапкой роз в руках и провел две недели у моей постели. В Берне он посмотрел танец Захарова. На следующий день я пожаловалась, что не смогла пойти с ним, а он сказал: «Ты ничего не потеряла, там были одни позы и никакого танца. Это как в Мюнхене». Я увидела, что он разочарован, потому что он всегда очень хотел видеть, как новый талант продвигает вперед его любимое искусство.

Наступила осень, воздух был прозрачен как хрусталь, все вокруг приняло цвета от самого светлого топаза до темной как загар сепии. Я еще не совсем окрепла, и Вацлав очень старался, чтобы я отдыхала. Он стал очень интересоваться домашним хозяйством и в русской патриархальной манере проследил за тем, чтобы в доме было достаточно топлива для зимы. Рубка дров происходила в нашем саду, и Вацлав помогал тем, кто рубил, в их работе. Кроме того, он часто заходил на кухню, что восхищало кухарку. Он поднимал крышки кастрюль, и, если случалось, что во время его прихода на кухне пекли пирог, Вацлав обычно доедал остатки начинки из миски, как в детстве.

Я давала Кириной бонне-швейцарке выходной, чтобы она могла увидеться со своим мужем, служащим из отеля «Палас». Однажды она была срочно вызвана к нему и не возвращалась два дня. Вернувшись, она рассказала мне об огромной беде, разрушившей ее жизнь: ее муж внезапно сошел с ума. Его пришлось отправить в сумасшедший дом, а она должна вернуться к своим родителям. Она рассказала мне о том, как разрывалось ее сердце, когда она увидела, что на мужа надевают смирительную рубашку. «Но, Мари, вы что же — ничего не замечали раньше?» — «Нет, он всегда был совершенно нормальным, только поздно ночью много часов подряд ходил кругами по своей комнате». Позже я рассказала Вацлаву, что нам придется искать новую бонну и почему. Он как-то странно притих, и его лицо помрачнело. Новая бонна, швейцарская девушка, воспитанная в Англии, долго пробыла в Индии, и по вечерам она рассказывала то, что знала по своему опыту о факирах и йогах. Вацлав заинтересовался ими и начал изучать эту тему.

В том году зима наступила рано. Когда пошел снег, он падал много дней и ночей без перерыва. Было спокойно и тепло; казалось, что мы были далеко от мира и всеми забыты. Мы все больше попадали во власть странных чар этой отрезанной от мира альпийской деревни. Однажды утром в это белое царство сна пришли первые новости — от Брони и «бабушки». Они были здоровы и ни в чем не нуждались. Они получили деньги, которые послал Вацлав, но, когда произошла Ноябрьская революция, они бежали в Киев. В это письмо было вложено другое письмо для меня, и там было сказано, что, когда большевики захватили власть, тюрьмы и сумасшедшие дома были открыты, и бедный Станислав, предоставленный самому себе, обгорел и умер от ожогов. Я должна была обрушить эту новость на Вацлава, но как это сделать? Я знала, что он любил своего брата. Я молчала много дней, но, наконец, набралась мужества и подошла к Вацлаву. Он в это время что-то рисовал. «Посмотри, фамка: это наша кухарка, а это Мари». И он показал мне два очаровательных рисунка пастелью — портреты кухарки и горничной, превращенных в русских крестьянок, и поразительный рисунок, изображавший Киру. «Это фунтики; как ты думаешь, она здесь похожа?»

Я ненавидела необходимость разрушить его счастье. «Вацлав, я пришла поговорить». Он сел в кресло, а я на край того же кресла. Я стала гладить и ласкать Вацлава, потом прижалась лицом к его плечу и быстро произнесла: «Станислав умер». Долгое молчание, потом Вацлав приподнял мою голову, чтобы видеть лицо, и спросил, как это произошло. Я рассказала и заплакала. Он посмотрел на меня, улыбаясь, но со странным глубоким спокойствием. «Не плачь; он был сумасшедшим, так лучше». И он наклонил голову. Та улыбка, которой он встретил смерть своего отца, появилась вновь, и теперь я знала, что Больм ошибался — Вацлав не был бессердечным, совсем наоборот. Но я чувствовала, что его поведение странное, и очень странное.

Многие импресарио услышали, что Вацлав находится в Швейцарии, и на него посыпались предложения, но я должна была отказываться от них. Один импресарио был настолько смелым, что рискнул прийти к нам домой. Я велела ему уходить, но в поселке он остановил Вацлава, попросил у него спичку и тут же начал излагать свои предложения. Упорство этого человека так позабавило Вацлава, что Вацлав позвал его в наш дом на чашку чая и пообещал, что тот первым получит свой шанс, когда он снова будет готов танцевать.

Всю эту зиму Вацлав был очень занят сочинением и рисованием. Все его рисунки имели в основе круг, и он придумал изумительную технику создания потрясающих портретов из малого числа кругов.

В длинные зимние вечера, когда снег шел и шел без конца, наша молоденькая бонна предложила попробовать провести несколько спиритических сеансов. Так мы и сделали, и это меня позабавило, но Вацлав начинал относиться к любому предмету серьезно с первого момента, когда чувствовал к нему интерес. Мы получили несколько любопытных ответов, которые записали и отложили в сторону.

«Что станет с Венгрией?»

«Она будет королевством без короля».

«А граф Тица?»

«Он будет убит».

«А Россия?»

«Ни войны, ни мира. Двадцать два года неясной обстановки, потом демократическая конфедеративная республика».

Во время этих сеансов много было сказано о том, что происходит с человеком после смерти, и о загробной жизни. Я спрашивала себя, верно ли хоть что-нибудь из этого.

«Конечно, жизнь продолжается в другой форме, фамка. Рождение и смерть очень похожи. И то и другое — части круга, который продолжается. Мы — бесконечно малая частица Бога во вселенной, и, когда мы создаем что-то прекрасное, мы отражаем Его».

Наконец, настал день, когда я смогла просигналить Вацлаву неожиданную новость: объявлено перемирие. Я, задыхаясь, взбежала вверх по лестнице, чтобы сообщить ему подробности, но он, прочитав условия, покачал головой: «Мир, мир. На таких условиях не может быть мира. Война будет продолжаться, но по-другому, в скрытой форме».

Теперь мы могли снова начать наши походы. Поднимаясь в Фексталь, мы должны были пройти через Силс-Марию, и я указала ему на дом, где Ницше жил и писал свою книгу «Се Человек». Вацлаву нравилась эта книга. С недавних пор он много читал новую работу Метерлинка «Смерть» и размышлял больше, чем когда-либо.

Новый балет Вацлава — хореографическая драма — продвигался быстро. Это должно было быть изображение сексуальной жизни, а местом действия был дом терпимости. Главным действующим лицом должна была стать хозяйка заведения, в прошлом красавица-кокотка, теперь старая и разбитая параличом из-за своей развратной жизни. Но, хотя ее тело и превратилось в развалину, ее душа не покорилась, и она неукротима в торговле любовью. Она торгует всеми любовными товарами — продает девушек юношам, молодых старым, женщину женщине, мужчину мужчине.

«Но, Вацлав, как ты сможешь выразить это?» Он стал танцевать и сумел передать в танце весь спектр сексуальной жизни. «Я хочу показать и красоту любви, и ее разрушительную сторону».

О своих планах на будущее Вацлав говорил так: «Начиная с будущей осени, если я еще не смогу вернуться в Россию, то создам собственную труппу, буду жить в Париже и танцевать». В это время Вацлав также попросил меня записывать его артистические идеи.

Снова начинался зимний сезон, и он обещал стать рекордным. Война, наконец, закончилась. Мы решили сделать наше первое Рождество в собственном доме и в мирное время радостным и были убеждены, что после печальных и бурных лет мы наконец плывем к спокойному счастливому будущему.

Глава 20

«Брак с богом»

День 24 декабря прошел в лихорадочных приготовлениях. В гостиную внесли и поставили возле камина большую сосну. Мы сами украсили ее. Это было прекрасное, тяжело нагруженное дерево, все в леденцах, игрушках, серебряных орехах и гирляндах, а на вершине Вацлав сам укрепил сияющую серебряную звезду. «Дерево для Кирочки». Вацлав критически оглядел его взглядом: он хотел, чтобы оно было очень красивым, и оно было таким. Нам нравилось готовить его к празднику. Вацлав помог мне аккуратно завернуть в серебряную бумагу подарки — по одному для каждого человека из прислуги. Кроме того, Вацлав вспомнил про многих детей и больных из деревни, мы обошли их и принесли каждому сверток с подарком.

Наш сочельник прошел мирно и счастливо. Кира широко раскрыла глаза, увидев прекрасное дерево, свечи на котором зажег для нее Татакабой, как она называла своего отца. На следующее утро я проспала допоздна, и меня разбудила вошедшая горничная. Она дрожала и была бела как бумага. «Ох, мадам! Когда я вошла в гостиную, то увидела, что рождественское дерево упало на пол. Это означает несчастье». Я вздрогнула. «Фамка, это глупость; это значит только, что оно потеряло равновесие, было перегружено с одной стороны. Не могу понять, как это вышло: я так аккуратно все сделал». Мы спустились вниз — посмотреть на дерево. Оно лежало там на полу, серебряные орехи рассыпались во все стороны вокруг него, а серебряная звезда разломилась на две части. Мы подняли дерево, привязали его, и я постаралась забыть об этом случае. В последние несколько недель перед этим Вацлав подолгу гулял один, теперь эти прогулки стали еще дольше; было похоже, что он над чем-то размышляет. Иногда я гуляла вместе с ним, и мы молча шли через лес, где тишину нарушало только журчание глубоко укрытого под снегом ручья, мчавшегося вниз с ледников.

В последнее время перед этим Вацлав не просил меня танцевать для него, как делал в предыдущие лето и осень, когда он просил меня замереть неподвижно на несколько минут, а потом начать танцевать и при этом просто стараться изгнать все мысли из ума. Вначале это меня удивило; потом я подумала, что это будет какой-то вид импровизации, которую Вацлав всегда считал «неартистичной». Он заверил меня, что это не импровизация. Через какое-то время я начала танцевать, странно околдованная узкими глазами Вацлава, которые он почти закрыл, словно хотел изгнать из себя все, кроме моего танца. Когда я закончила, он сказал, что я с изумительным техническим мастерством станцевала все роли его нового, недавно сочиненного балета (я этого не знала) — того, о котором он говорил: «пусть это исполнит Режан». Каждый раз я чувствовала себя так, словно выходила из транса, и странным образом делалась раздражительной в отношениях с окружавшими меня людьми.

Я часто спрашивала Вацлава о том, как он собирался развивать искусство балета, но он отмахивался от моего вопроса и снова погружался в свое великое молчание. Я не настаивала на ответе, потому что чувствовала: он создает идеи, которые я не всегда могу понять. Он видел на сто лет вперед, а у меня не было такого зрения. В таких случаях я вспоминала о том, как он умел разговаривать с учеными об их науке, причем всегда тоном знатока, и инстинктивно оказывался прав. Профессор Пихлер, великий венгерский математик, который тогда жил в Селерине и часто приходил к нам в гости, был поражен тем, что Вацлав не только понимал его проблемы, но был в состоянии обсуждать их с ним. Интерес Вацлава к механике тоже не ослаб. Он уже придумал устройство для притирания ветрового стекла автомобиля, а потом изобрел еще неизвестный тогда самозатачивающийся карандаш. «Фамка, пошли это Лоуренсу, он оформит патент». Я не принимала это всерьез до тех пор, пока кто-то другой не сделал то же открытие и не выставил свое изобретение на рынок. Теперь Вацлав пытался решить различные проблемы с механикой и упростить свою систему записи. Он работал до поздней ночи и ложился спать только на заре. Однажды, когда я лежала в постели из-за легкой простуды, Вацлав, который пил чай вместе со мной, подошел к окну и стал не отрываясь смотреть на озеро, которое снова было неподвижным и тихим. «Вацлав, что бы ты делал, если бы я вдруг умерла?» — «Работал бы, танцевал, творил, продолжал жить и воспитывал Киру». — «Ты бы не женился снова?» — «Нет. — Он стал говорить медленно, словно взвешивал каждое слово. — Брак — это когда человек встречает того, кто оказывается для него осуществлением его идеала, истины. Это происходит только раз в жизни, а с некоторыми людьми никогда. Нет, я бы не женился». — «Мы так счастливы, что иногда я почти боюсь, что случится какая-нибудь беда», — сказала я. «Да, иногда, должно быть, трудно продолжать жить, если тот, кого ты любишь, умер. Но мы должны продолжать. Мой дед был ужасным игроком. Он проиграл все, что имел, и застрелился; это было его большой ошибкой. Его жена умерла вскоре после этого. Это была трагедия».

Незадолго до этого разговора Вацлав начал делать покупки. К нам прибыли ящики с красками и пастелями. Я подумала, что их больше, чем нужно на год, но Вацлав объяснил: из-за войны возникла такая нехватка товаров, что разумнее сделать запас, пока есть время. Мне это показалось очень логичным.

Иногда я встречала Вацлава бегущим по той дороге, которая вела к Шантереле и была нашим любимым маршрутом для прогулок. Я не одобряла бег на дальние дистанции на этой высоте, считая, что это для него слишком большая нагрузка, и сделала замечание по этому поводу. Но Вацлав ответил, что балетные упражнения дают ему слишком мало возможности двигаться и поэтому ему приходится находить другие виды тренировки. Теперь он очень много молчал. Я пыталась говорить с ним на различные темы из области искусства, которые, как я знала, интересовали его, однако он давал мне лишь расплывчатые или уклончивые ответы. Но он в своих идеях ушел так далеко вперед, что мне казалось вполне естественным, что я не всегда могу следовать за его мыслями. Однажды в воскресенье мы решили поехать на санях в Малою. Кира была этому рада, и Вацлав в то утро был очень весел. Поскольку поездка туда занимала у нас почти три часа, мы с Кирой во время долгого пути очень проголодались. Дорога там была зимой очень узкая, потому что ее не расчищали после сильных снегопадов, и на некоторых участках всегда было свободное место для того, чтобы дождаться, когда встречные сани проедут мимо. Обычно Вацлав управлял санями осторожно и очень умело, но в то воскресенье он не ждал, а просто ехал вперед навстречу приближавшимся саням. Кони пугались, и мы могли перевернуться. Кучера ругались, но это ничего не меняло. Кира вскрикивала, а я просила Вацлава быть осторожнее, но чем дальше, тем яростнее он мчался навстречу чужим саням. Мне пришлось крепко схватить Киру и вцепиться в сани, чтобы не выпасть вместе с ней из них. Я была в ярости и сказала о своем возмущении Вацлаву. А он вдруг вонзил в меня суровый и холодный как металл взгляд, которого я раньше никогда у него не видела. Когда мы приехали в гостиницу Малой, я заказала еду. Нам пришлось ждать. Вацлав попросил хлеб с маслом и макароны. «Ох, снова Толстой», — подумала я, но прикусила губу и не сказала ни слова. Кира с волнением ждала свой бифштекс, но, когда его поставили перед ней и она стала есть, Вацлав быстро схватил тарелку и отодвинул в сторону. Кира заплакала от разочарования. Я воскликнула: «Вацлав, пожалуйста, не начинай ты снова эту толстовско-костровскую чушь; ты же помнишь, каким слабым ты был, когда морил себя голодом на этой вегетарианской пище. Тебе я не могу помешать делать это, но не позволю втягивать в это Киру. Ребенок должен питаться нормально». Я ушла с Кирой в другую комнату, и там мы съели ленч в одиночестве. Мы вернулись домой, и обратно ехали очень тихо, не говоря ни слова.

Вацлав вдруг отбросил всю свою сдержанность и весело заявил, что хочет заниматься всеми зимними видами спорта. Мы бывали на соревнованиях по прыжкам с трамплина, спуску на бобслеях и скелетонах. Мы ездили верхом и катались на лыжах. На первом занятии Вацлав попросил нашего учителя показать ему, как надо тормозить, и в то же утро делал телемарки. «Ну, этому господину нужно всего несколько поправок — и только, — сказал преподаватель, когда Вацлав съезжал вниз по склону. — Он, конечно, опытный лыжник». — «Что вы имеете в виду? Он в первый раз надел лыжи». — «Запомните: совершенно идеальное равновесие. Он сгибает колени просто идеально с такой упругостью, какая бывает у опытного лыжника. Вы дурачите меня». Но я не удивилась тому, что Вацлав оказался таким хорошим спортсменом: его изумительная тренированность помогала ему во всех видах спорта.

Мне было приятно, что он заинтересовался спортом. Мы ходили на ленчи и обеды к нашим испанским и английским друзьям, которые снова были здесь, мы даже ходили на танцы в отель «Палас». Вацлав полюбил катание на скелетонах, хотя я считала этот вид спорта слишком опасным и сказала это Вацлаву; но после нескольких часов тренировки он стал таким мастером в этом катании, что я не могла быть против. Спуск на скелетонах происходит по узкой, залитой льдом дорожке с опасными поворотами, проложенной на склонах Альп. Скорость при этом ужасная, поскольку скелетон делается из стали, а ездок лежит на скелетоне головой вниз и управляет скелетоном, балансируя на нем. Вацлав научился делать это блестяще. Очень скоро он спросил меня, не хочу ли я спуститься вниз вместе с ним, лежа на нем как балласт. Мне это понравилось, и я верила в Вацлава; но все равно я закрывала глаза, когда мы неслись по дорожке. Иногда он съезжал вниз с Кирой, а я, стоя наверху, могла только молиться, пока они не оказывались целые и невредимые в долине.

Но теперь Вацлав изменил свою технику спуска на скелетонах, и, когда он упал, я встревожилась. «Что такое ты пытаешься делать?» — «А, это: человек должен заниматься спортом как искусством — двигаться не разумно, а бессознательно, не зная, как все это рождается из его чувств. Так надо и творить, и жить». Я с этим не согласилась.

Во время наших прогулок он иногда останавливался, довольно долго стоял, не отвечая на мои вопросы, и, казалось, был где-то очень далеко.

Наши дни были заполнены непрерывной светской жизнью. А потом как-то в четверг — тот день недели, когда у гувернантки и горничной был выходной, — я готовилась идти с Кирой на прогулку, и вдруг Вацлав вышел из своей комнаты и очень сердито посмотрел на меня. «Как ты смеешь устраивать такой шум? Я не могу работать». Я удивленно взглянула на него. Его лицо и манера держать себя были странными, и он никогда не говорил так со мной. «Извини. Я не знала, что это было так громко». Тогда Вацлав взял меня за плечи и встряхнул меня — сильно и грубо. Я схватила Киру в объятия и крепко прижала ее к себе, а потом Вацлав одним мощным движением вытолкнул меня на лестницу. Я потеряла равновесие и упала вместе с ребенком. Кира начала кричать. Я встала на ноги, больше изумленная, чем напуганная. Что с ним происходит? Я не помнила, чтобы я сделала что-то не так. Вацлав продолжал стоять на том же месте, угрожая мне. Я повернулась к нему и крикнула: «Тебе должно быть стыдно! Ты ведешь себя как мужик». Когда мы вернулись, мы обнаружили дома совершенно изменившегося Вацлава — послушного и доброго, как всегда. Я не говорила об этом случае ни с ним и ни с кем другим.

Шли дни, и Вацлав работал все больше и больше. Он рисовал со скоростью молнии — казалось, делал рисунок за три минуты. Его кабинет и комнаты были в прямом смысле слова покрыты рисунками. Это были уже не портреты и не эскизы декораций или предметов декора, а странные лица. Они смотрели из каждого угла, красные и черные, как траурное покрывало с пятнами крови, накрывающее труп. Глядя на них, я вздрагивала от страха. «Что это за маски?» — «Лица солдат. Это война».

Это были произведения искусства, несмотря на такой страшный и зловещий вид. Потом появились другие рисунки — фантастические бабочки с лицами, похожими на лицо Вацлава, и пауки с лицом Дягилева.

«Это Сергей Павлович, а эти бабочки — мы, молодежь России, навсегда попавшая в его сеть».

Потом его настроение изменилось, и он стал писать. «Это будет мой дневник, мои мысли». Но он отказывался показать дневник мне.

Я пожала плечами: у артистов бывают приступы такого настроения, я помнила припадки истерики, которые бывали у моей матери, когда дела в театре шли не так, как она хотела.

Иногда я просыпалась ночью и обнаруживала, что Вацлав не отрываясь смотрит на меня. «Я рада, что ты приглядываешь за мной. Вацлав, я чувствую себя очень странно. Я не знаю, чего я не могла бы сделать. Пожалуйста, присматривай за мной: я чувствую, что могу навредить кому-нибудь, а я этого не хочу». Да, я тоже ощущала в себе странную перемену. Я больше не могла составить мнение ни о чем. Я не знала, что красиво, что уродливо, — потеряла способность отличать одно от другого. Я лишь знала, что мной овладевает жуткое ощущение: что-то словно высасывало из меня жизненную силу и желание жить. «У меня, должно быть, начинается неврастения. Мне, наверное, надо отдохнуть». И я попросила своего домашнего врача рекомендовать мне невролога. Он сделал это и сказал: «С вами ничего такого нет, но вот адрес, который вам нужен».

Потом я один раз встревожилась по-настоящему. Было воскресенье. Вацлав рано утром ушел из дому. Я должна была встретиться с ним в двенадцать часов дня. Перед тем как выйти из дому, я прошла на кухню, чтобы дать кухарке последние указания по поводу ленча. Там вокруг стола сидели горничная, кухарка и истопник. Когда я вошла, они резко оборвали свой разговор и встали. «Доброе утро», — весело приветствовала их я. Они едва ответили мне и смотрели на меня с печалью на лицах. «Что случилось?» Они сжали свои рты и не произносили ни звука. «Да что случилось? Вы что, все вдруг онемели?» Тогда наш молодой истопник неуверенно сделал несколько шагов вперед и быстро произнес: «Мадам, простите меня, я, может быть, ошибаюсь. Мы все любим вас обоих. Вы помните, я говорил вам, что, когда я был ребенком, я у себя дома, в своей деревне на Силс-Марии, выполнял поручения для г-на Ницше. Я носил ему рюкзак, когда он ходил в Альпы работать. Мадам, перед тем, как его увезли[36], он вел себя и выглядел точно так же, как сейчас г-н Нижинский. Пожалуйста, простите меня». — «Что вы имеете в виду?!» — крикнула я, и тогда Кати, прачка, взволнованно сказала: «Г-н Нижинский сейчас ходит по деревне с большим золотым крестом поверх галстука, останавливает всех на улицах, спрашивает, были ли они на мессе, и посылает их в церковь. Он только что говорил со мной».

Я подумала, что все они бредят, но сбежала вниз по лестнице — из виллы в поселок — и там действительно увидела, как Вацлав останавливал прохожих. Увидев меня, он, похоже, смутился и растерялся. «Что ты делаешь? Что это за новая чепуха? Вацлав, когда ты перестанешь подражать этому полоумному старику Толстому? Ты делаешь себя посмешищем». Он стал похож на ребенка, которого наказали, выглядел очень печальным. «Но, фамка, я не сделал ничего плохого. Я только спрашивал, были они в церкви или нет». — «А это что такое?» — указала я на Кирин большой флорентийский золотой крест. «Ну, если он тебе не нравится… — И Вацлав снял его. — Мир подражает мне. Все глупые женщины копируют мои балетные костюмы. Они делают так, чтобы их глаза казались продолговатыми, и это становится модой только потому, что природа дала мне высокие скулы. Почему я не могу научить их чему-нибудь полезному, привести их к тому, чтобы они вспомнили о Боге? Раз я создаю моду, почему я не могу создавать моду на поиск истины?» Я успокоилась: он в порядке. «Но ты смешно выражаешь свои идеи».

После этого мы однажды пошли в дальнюю прогулку, и Вацлав снова надел свой крест поверх свитера. Когда мы возвращались домой, он внезапно повел сани с бешеной скоростью, и они перевернулись. Я всерьез рассердилась и дошла домой пешком вместе с Кирой. Он, разумеется, оказался дома раньше нас. Когда я вошла в дом, наша служанка, обожавшая Вацлава, открыла дверь и сказала: «Мадам, я думаю, г-н Нижинский болен или, может быть, очень пьян, потому что он ведет себя очень странно. Голос у него хриплый, а глаза совершенно мутные. Мне страшно». — «Не будьте глупой, Мари. Вы же знаете, он никогда не пьет. У артистов бывает плохое настроение, но позвоните доктору и скажите, что он нужен мне для Киры, а ее сейчас же уложите в постель». Я прошла в нашу спальню. Вацлав, полностью одетый, лежал на кровати, закрыв глаза, и крест был на нем. Казалось, он спал. Я осторожно повернулась к двери и тогда заметила, что по его лицу лились слезы. «Ваца, что такое? Ты не сердишься, Ваца?» — «Ничего; дай мне поспать: у меня ужасно болит голова». В последнее время она часто болела.

Пришел доктор; я отвела его к Кире и рассказала обо всем, что произошло за предыдущие несколько месяцев. Врач согласился, что мы должны сделать вид, будто Кира простудилась и он ее лечит. Чтобы наша хитрость не слишком бросалась в глаза, я попросила его остаться с нами на чай, и Вацлав присоединился к нам. Услышав, что Кира нездорова, он не проявил своего обычного в этих случаях беспокойства, а выглядел так, словно ему это безразлично.

Я оставила их одних. Вацлаву в достаточной степени понравился этот врач, который не только был великолепным медиком и был в курсе всего нового в своей профессии, но и был очень музыкален. Они долго и непринужденно беседовали, а потом врач сказал: «Я сейчас посоветовал г-ну Нижинскому, чтобы вы оба поехали куда-нибудь на наши равнины — скажем, в Лозанну или Вальмон — и по-настоящему отдохнули в одном из наших санаториев после всех ваших поездок по миру».

Вацлав был весел и, казалось, чувствовал облегчение. У меня не было возможности поговорить с врачом наедине, но на следующее утро он позвонил мне по телефону. «Г-ну Нижинскому нужен отдых. У него легкая форма истерии, вероятно вызванная переутомлением от работы. Я бы посоветовал вам поехать в санаторий вместе с ним, а пока найду вам санитара, чтобы мы всегда могли держать его под наблюдением». Чтобы не тревожить Вацлава, я решила назвать санитара массажистом, поскольку он хотел иметь массажиста и уже искал подходящего. На следующий день к нам пришел крупный высокий немец родом из Мюнхена. Он уже двадцать лет был главным санитаром в государственной психиатрической больнице, а поскольку в это время у него как раз был отпуск, он согласился сочетать дело с удовольствием и поработать по специальности в этом случае. Этот человек был представлен Вацлаву как массажист и стал каждый день приходить к нему делать массаж. Санитар оказался отличным актером, поскольку никто ни в доме, ни в деревне не догадался о его настоящих обязанностях. Он был одновременно забавен и умен. Когда я представляла этого человека, Вацлав взглянул на меня долгим, полным понимания взглядом, но очень подружился с ним, и они вместе уходили и уезжали на долгие прогулки. Присутствие санитара снова сделало Вацлава самим собой: он опять стал прежним озорником. Он был полон веселья, играл, счастливый, в прятки с Кирой и вместе с ней лепил снеговиков в саду. Вацлав предложил мне пригласить к нам в гости мою сестру, и через неделю она выехала к нам из Вены.

Однажды за ленчем Вацлав заявил, что решил навсегда прекратить танцевать и осуществить свой идеал — уехать куда-нибудь в Россию и заниматься там сельским хозяйством.

Я вышла из себя. «Вацлав, ты все-таки не должен все время твердить про этот свой план бросить свое искусство; и во всяком случае, если ты уедешь, то уедешь один. С меня хватит. Я не могу стать крестьянкой. Я крестьянкой не родилась. Хоть я и люблю тебя, я разведусь с тобой и выйду за какого-нибудь фабриканта». И в своем раздражении я сняла с пальца свое обручальное кольцо, тяжелый золотой круг из Бразилии, и, забыв приличия, швырнула его в Вацлава. Его это, как мне показалось, очень удивило. Днем я получила огромный букет — примерно пятьсот красных гвоздик — и свое кольцо в нем.

Сестра позвонила мне с первой станции у границы. Я, почти плача, рассказала ей обо всем. С ее приездом закружился вихрь светских выездов. Вацлав бывал повсюду — на танцах, обедах, скачках. Он даже начал давать ей уроки танца, даже каждый день ходил за покупками для нас и приносил в огромных количествах духи, обувь и подарки. Меня это немало беспокоило: он потратил несколько тысяч франков на вещи, которые по-настоящему не были нам нужны. Однажды утром он пришел и принес огромное количество свитеров всех цветов радуги. «Да зачем же так много?» — «Фамка, тона такие красивые. Почему бы и нет?»

Приехали наши испанские друзья, а также герцог и герцогиня де Дуркаль, и мы были приглашены на чай. Там была обычная толпа гостей; они вели легкий разговор о перемирии, новой портнихе Шанель, революции в России и других событиях.

«А вы, Нижинский, что делали в этом году? Сочиняли что-нибудь? Собираетесь ли скоро танцевать?» Вацлав небрежно откинулся назад на кушетке, попивая чай. «Ну, я сочинил два балета, подготовил программу для следующего парижского сезона, а в последнее время играл роль. Видите ли, я артист; сейчас у меня нет труппы, и я скучаю по сцене. И я решил, что будет достаточно интересно проверить, хорошо ли я могу играть. Поэтому в течение шести недель я играл роль сумасшедшего, и мне поверили вся деревня, моя семья и даже врачи. Теперь у меня есть санитар, который наблюдает за мной под видом массажиста». Я потеряла дар речи. Так это был художественный эксперимент — то, что заставило нас страдать и почти свело меня с ума!

Дамы-слушательницы пришли в восторг. «Какой восхитительный эксперимент, Нижинский! Как это изобретательно, чудесно, великолепно!» Я была готова надавать им пощечин. Одна пожилая маркиза принялась обсуждать подробности эксперимента, и все выразили свое одобрение.

Только Дуркаль заметил: «Я думаю, Нижинский, что это был достаточно жестокий эксперимент и очень тяжелый для вашей жены». — «Что ж, я знаю, что она любит меня, но никогда не осознавал, что она любит меня так сильно». Вацлав действительно изменился. Я знала, что эта легкомысленность и болтливость — не его манера вести себя. Было почти похоже, что это теперь он играет роль пресыщенного светского аристократа и смеется над остальными присутствующими. Санитар, г-н С., пробыв у нас десять дней, пришел ко мне. «Мадам, я санитар при психиатрических больных и занимаюсь этим уже тридцать пять лет. Я знаю больше, чем самые великие профессора, и опыта у меня больше, чем у них. Я ухаживаю за пациентами, я живу с ними, а господа профессора только заходят к ним на несколько минут. Вы зря тратите деньги на санитара: г-н Нижинский самый разумный человек во всем Санкт-Мориц-Дорфе». Санитар уехал, и Вацлав, который теперь был ему большим другом, сам отвез его на вокзал и посадил в поезд.

Моя сестра и Вацлав очень хорошо ладили друг с другом. Он дал ей несколько уроков того, как надо ходить. Вацлав говорил, что мало людей знают, как правильно соблюдать равновесие своего тела при ходьбе, и показал нам упражнения для этого. «Не ходите на кончиках пальцев, а первой ставьте на землю середину ступни». Все тревожные симптомы исчезли, и я пришла к убеждению, что Вацлав дурачил меня. Слава богу, с ним все в порядке.

Импресарио продолжали писать нам и пытались получить от Вацлава обещание, что он будет танцевать весной. Вацлав всерьез думал о том, чтобы начать выступать в Париже. «Я не стану объявлять программу заранее. Я просто укажу: „Танцы Нижинского“. Все поверят мне». Кроме того, мы много рассуждали о том, как мы обставим свою новую квартиру в Париже. «Я думаю, фамка, что потом мы построим себе дом здесь, в Санкт-Морице. Это близко от Парижа, Лондона, Рима. Идеальное место для Киры и для нас, чтобы отдохнуть». Мне были приятны эти планы. Какой счастливой я была, когда в полдень приходила к Вацлаву в заведение Ганзельмана. В это время я училась кататься на скелетоне. Время сезона постепенно проходило, но он обещал быть дольше обычного, потому что погода была прекрасная. В Санкт-Морице тогда были несколько наших венских друзей, и среди них мадам Ассео, великая пианистка и друг моих сестры и зятя. Вацлав сказал им, что хочет дать танцевальный концерт для всех своих друзей, которые находятся в Санкт-Морице. Со скоростью лесного пожара разнесся слух о том, что Вацлав снова будет танцевать. Он стал искать подходящее место, поскольку все танцевальные залы в гостиницах имели полированные полы, но в очаровательной гостинице «Домик субретки», расположенной в сосновом лесу и похожей на заколдованный замок, Вацлав, с помощью ее гостеприимного и обаятельного хозяина Ханса Бона, нашел зал с подходящим полом. Он договорился, чтобы там после его концерта был подан чай и все было подготовлено. «Что ты собираешься танцевать, Вацлав?» — «Ты увидишь — все новые произведения». — «Где ты закажешь костюмы?» — «Я сделаю их сам вместе с твоей маленькой портнихой-итальянкой. Она умная». И Вацлав начал работать с ней. В дом принесли сотни ярдов ярких шелковых, бархатных и парчовых (типа ламе) тканей.

Все эти годы мы страстно желали иметь сына, но откладывали это из-за войны. С той поры, как Кира стала Кирой вместо Владислава, мы мечтали о Бориславе — такое имя должен был носить наш будущий сын. Однажды утром Вацлав вдруг заявил: «Фамка, ты знаешь кого-нибудь — великого врача, — который был бы гениальным, как Ломброзо?» — «Я могу поискать, но для чего?» — «Я хочу поговорить с кем-нибудь, кто бы понял меня, с кем я бы мог говорить о многих вещах. Теперь я хочу иметь сына и желаю, чтобы у него было идеальное здоровье — не только физическое, но и душевное». Я была поражена, когда услышала это.

Я попросила Вацлава пойти со мной, посмотреть перед гонками, как я катаюсь на скелетоне, и дать мне совет. Я была в великолепной форме. Он пришел, и, когда я спустилась по крутому склону, подбежал ко мне с волнением во взгляде. «Нет, фамка, это неправильно». — «Но почему? Я спустилась с рекордной скоростью». — «Ты это делаешь разумом, а это должно идти от чувства, а не от мозга — так же, как все произведения искусства, как жизнь, как природа». Его голос звучал так хрипло и нервно, что я только взглянула на него искоса и ничего не ответила. Мы пошли в заведение Ганзельмана. Вацлав погрузился в молчание и смотрел на господина, сидевшего напротив него, таким ледяным осуждающим взглядом, что этот бедняга смутился и ушел.

Настал день концерта. Впервые меня держали в полном неведении относительно программы, но мне это было не важно. Я была уверена, что концерт будет чудесный. За несколько дней до него Вацлав заявил: «Я собираюсь показать, как создаются танцы. Я сочиню их на месте, перед зрителями. Я хочу, чтобы публика увидела процесс работы. Они всегда получают все в готовом виде. Я хочу показать им муки творчества, мучения, через которые проходит артист, когда сочиняет свои произведения; поэтому я даже костюмы сделаю при них». Он стоял посередине гостиной и драпировался в длиннейшие отрезы ткани. Он мог за несколько секунд создавать изумительные костюмы совершенно разных эпох. Портниха-итальянка, стоя на коленях, помогала разворачивать рулоны шелка. «Какое удовольствие работать с г-ном Нижинским».

Около пяти часов — времени, на которое был назначен концерт, — мы поехали в «Субретку» — Вацлав, портниха и я. Вацлав молчал, совершенно так же, как перед уходом в театр. Я знала это настроение и относилась к нему с уважением. Перед тем как мы подъехали к «Субретке», я рискнула спросить: «Пожалуйста, скажи мне, что Берта Ассео должна играть для тебя». — «Я скажу это ей, когда придет время. Не разговаривай. Молчать! — закричал он на меня. — Это мой брак с Богом». Мне стало немного не по себе: у Вацлава, в его пальто с меховым воротником и русской меховой шапке, был такой грозный и мрачный вид.

Я пошла принять наших гостей. В танцевальном зале уже собрались примерно двести человек. Было много и тех, кого не приглашали: пришли все, кто смог устроить так, чтобы его впустили. Берта Ассео уже сидела за пианино. Мы подождали несколько секунд, Вацлав вышел в своей тренировочной одежде, подошел к Берте, не замечая публику, и произнес: «Я скажу вам, что играть». Я стояла возле пианино. Чувствовалось, что все ожидают очень многого. «Я покажу вам, как мы живем, как мы страдаем, как артист творит». Он взял стул, сел на него лицом к публике и стал пристально глядеть на зрителей, словно хотел прочесть мысли каждого из них. Все молча ждали, словно в церкви. Они ждали. Время шло. Зрители вели себя так, словно Вацлав загипнотизировал их. Они сидели совершенно неподвижно. Я заволновалась, когда уловила быстрый згляд д-ра Бернхарда, стоявшего в глубине зала, а выражение его лица убедило меня, что мое подозрение было верным: у Вацлава снова был один из его странных приступов мрачного настроения. Берта сыграла в качестве прелюдии несколько первых тактов из «Сильфид», потом из «Видения». Она надеялась привлечь внимание Вацлава к одному из этих танцев: возможно, тогда он начнет выступление. Я была очень расстроена и хотела ослабить напряжение. Я подошла к Вацлаву: «Пожалуйста, не мог бы ты начать? Танцуй „Сильфиды“». — «Не смей мне мешать! Я не машина. Я буду танцевать, когда почувствую себя готовым». Я отчаянно боролась с желанием заплакать. Никогда еще Вацлав не говорил со мной так, да еще и при всех этих людях! Я не могла вынести этого и вышла из зала. Ко мне подошли мадам Ассео и моя сестра. «Что происходит? Что случилось с Нижинским?» — «Я не знаю. Я хочу увезти его домой. Что нам делать?» Мы вернулись в зал, но в это время Вацлав уже танцевал — это был великолепный, но пугающий танец. Вацлав взял несколько рулонов черного и белого бархата и сделал из них большой крест во всю длину зала. Потом он встал у вершины этого креста, раскинув руки — сам живой крест. «Теперь я станцую вам войну с ее страданиями, уничтожениями и смертью. Войну, которой вы не смогли помешать и за которую поэтому несете ответственность». От этого можно было прийти в ужас.

Танец Вацлава был таким же блестящим и чудесным, как всегда, но другим, чем прежде. Иногда он смутно напоминал мне ту сцену из «Петрушки», в которой кукла старается уйти от своей судьбы. Вацлав словно заполнил этот зал полным ужаса страдающим человечеством. Это была трагедия; движения все были монументальными, и он настолько загипнотизировал нас, что мы почти видели, как он летит в воздухе над трупами. Зрители сидели не дыша, напуганные до ужаса и странно околдованные. Они как будто окаменели. Но мы чувствовали, что Вацлав был тогда как одно из сверхмогучих существ, полных властной силы, как тигр, выпущенный из джунглей, который в любое мгновение мог уничтожить нас. А он все танцевал и танцевал. Кружился в пространстве, как вихрь, и уносил зрителей вместе с собой на войну, к уничтожению, встречался лицом к лицу с опасностью и ужасом, боролся всеми своими стальными мускулами, своей ловкостью, своей молниеносной быстротой, своей воздушной легкостью, стараясь спастись от неизбежной гибели. Это был танец за жизнь против смерти.

Когда Вацлав остановился, его приветствовал гром аплодисментов; казалось, что он был где-то очень далеко и вернулся оттуда. Он улыбался и принимал комплименты, он весело вел разговор о пустяках с гостями. Его танец покорил их: никто из нас еще никогда не видел ничего такого. Первые ужасные минуты были забыты. Их помнили только я и доктор Бернхард. Г-жа Ассео, которая отважно играла в продолжение всего концерта, казалось, совершенно лишилась сил от нервного напряжения. Мы с ней вместе пили чай, и, поскольку я внутренне вся дрожала, она, как добрый друг, похлопала меня по плечу. «Должно быть, очень и очень трудно быть замужем за таким гением, как Нижинский. Я почти желала бы, чтобы вы были свободны и могли выйти замуж за одного из наших милых, очаровательных, безобидных соотечественников». С этого дня я никогда не чувствовала себя так, как прежде. Что происходит с Вацлавом? Как я могу помочь ему? Что я могу сделать? Моя сестра вернулась в Вену, а вскоре после этого мои родители сообщили, что приедут в Швейцарию. Я желала, чтобы Вацлав смог встретиться с кем-то таким же великим, как Ломброзо, с гением, который смог бы понять его и помочь ему. Теперь он опять каждый день лихорадочно записывал свои впечатления в дневник. Дневник он вел на русском языке, и, поскольку он писал с огромной скоростью, записи было почти невозможно прочесть; но я смогла рассмотреть, что фразы постоянно повторялись и что главное место в дневнике занимали два имени — Дягилев и Бог.

Вацлав часто говорил о своем сыне. Поэтому я однажды набралась мужества и сказала, что нашла человека, такого же великого, как Ломброзо, — профессора Блейлера, ведущего психиатра. «Давай сходим к нему». Через несколько дней приехали мои родители, и мы все четверо отправились в Цюрих. Когда мы ехали на вокзал, я видела, что лицо Вацлава словно вытянулось. Санкт-Мориц пустел. Снег начал таять, и местами наши сани с трудом прокладывали себе путь по грязи.

На следующий день я одна пошла к профессору Блейлеру. Вацлав не захотел сопровождать меня. Блейлер был старым человеком, и в его глазах отражалась безграничная способность понимать других. Я почти два часа говорила с ним о Вацлаве, нашем браке и нашей жизни. «Это очень, очень интересно — все, что вы мне рассказываете. Могу заверить вас, что с вами все в порядке, моя дорогая. В любом случае мы не становимся сумасшедшими, мы такими рождаемся. Я имею в виду, предрасположенными к этому. Гениальность и безумие очень близко друг от друга; нормальность и ненормальность — между этими двумя состояниями почти нет границы. Я хотел бы встретиться с вашим мужем: очень интересно. Если бы вы говорили о любом другом человеке, я бы мог забеспокоиться, но у артиста и русского симптомы, которые вы описываете, сами по себе не указывают на расстройство психики». Я почувствовала облегчение и вернулась домой счастливая. Я рассказала Вацлаву, какой милый человек Блейлер, что он считает меня здоровой, что теперь мы можем иметь сына и что Блейлер хочет познакомиться с ним. Вацлав согласился: «Конечно, и я хочу того же; он, похоже, интересный человек. Я был совершенно уверен, что все в порядке. В конце концов, фамка, я вырос в Императорской школе, и там мы постоянно были под наблюдением врачей. С тех пор как я ее окончил, я ни разу не был серьезно болен, если не считать брюшной тиф». В радостном настроении мы пошли делать покупки, и я заметила, что Вацлав остановился перед витриной большого универмага, в которой было выставлено приданое для новорожденных. Он улыбался, и я знала: он думал о сыне, которого так горячо желал иметь.

Назавтра, почти в три часа дня, мы переехали по мосту через Цюрихское озеро на гористый берег, где среди леса недалеко от города была построена государственная психиатрическая больница — большое здание в старомодном стиле с железными решетками на окнах. Но улыбка привратника и клумбы с цветами вокруг здания дирекции, в котором принимал посетителей профессор Блейлер, развеяли предыдущее неприятное впечатление.

Несколько минут мы сидели в ожидании, а потом профессор вышел к нам. Я представила его Вацлаву, и они оба исчезли в его кабинете. Я спокойно просматривала иллюстрированные журналы, лежавшие вокруг, — «Иллюстрасьон», последние номера «Скетча» и «Графики». Мне было легко оттого, что вся эта ненужная тревога закончилась. Нам так трудно было в эти первые шесть лет нашего брака — борьба против Дягилева, плен, потеря иллюзий; но теперь наконец начнется счастливое время. Через десять минут дверь открылась, и профессор, улыбаясь, вывел наружу Вацлава. «Хорошо. Великолепно. А вы не войдете ли на секунду? Я забыл дать вам рецепт, который обещал вчера». Я улыбнулась Вацлаву, когда шла мимо него следом за профессором: о каком рецепте он говорил, я не могла вспомнить. Он закрыл за собой дверь кабинета и сказал очень твердо: «А теперь, моя дорогая, будьте очень смелой. Вы должны забрать отсюда своего ребенка; вы должны получить развод. К несчастью, я бессилен. Ваш муж — неизлечимый сумасшедший». Я подумала: странно, солнечный луч, который проходит через окно над головой профессора, полон пыли. И зачем профессор держит этот огромный зеленый стол в середине комнаты? А эти чернильницы — меня раздражало, что они круглые. Ах да — круг. Этот ужасный, этот безжалостный круг несчастья. Я смутно расслышала, как профессор просит меня простить его за то, что он был так суров. «Должно быть, я кажусь грубым и жестоким, но я должен быть таким, чтобы спасти вас и вашего ребенка — две жизни. Мы, врачи, должны стараться спасти тех, кого можем; остальных мы, к несчастью, вынуждены предоставить их жестокой судьбе. Я старый человек. Я потратил пятьдесят лет своей жизни на то, чтобы спасать их. Я искал и учился. Я знаю симптомы; я могу диагностировать. Я хотел бы помочь, но не забывайте, дитя мое, что иногда случаются чудеса».

Я не слушала его: я должна была быстро уйти прочь отсюда. Я чувствовала, что комната начинает все быстрее и быстрее вращаться вокруг меня — опять круг. Я выбежала через дверь в комнату, где ждал Вацлав. Он стоял возле стола и рассеянно смотрел на журналы — бледный, странно печальный, в русской меховой шубе и казачьей шапке. Я остановилась и стала смотреть на него; и казалось, что его лицо под моим взглядом становилось все длиннее; и он медленно произнес: «Фамка, ты приносишь мне мой смертный приговор».

Эпилог

Прошло четырнадцать лет с тех пор, как разум Нижинского окутала тьма и он удалился от нашего мира. С тех пор уже четырнадцать лет он живет в мире, где создания его воображения для него — реальные люди, а мы, существующие в действительности, — только призраки, похожие на сон.

Он постоянно бредит, но не теряет при этом память. Он знает, что он Нижинский, знает свою семью и осознает, что находится вокруг него. Он может молчать много дней, недель или месяцев подряд. Он кроток, послушен, терпелив и безразличен ко всему, чистоплотен и так же аккуратен, как был всегда. Врачи, медсестры и санитары обожают его. Он и теперь сохранил свое обаяние. Его видимое бесстрастие порой на миг освещается искрой его прежнего озорства. Знак внимания, доброе слово, похвала его танцу вызывают у него улыбку. От музыки из «Петрушки» или «Карнавала» его лицо освещается радостью. Странно, но его память, кажется, осталась неповрежденной: когда ему играют фугу, прелюдию Баха, отрывок из музыки Дебюсси или Стравинского, то, если музыка прекращается, он продолжает правильно насвистывать следующие такты. Эксперименты показали, что Нижинский продолжает помнить. Когда перед ним танцуют одну из его прежних ролей и исполнитель делает неверный шаг, он исправляет ошибку, а если этот танцовщик оступается, он вскакивает с места, чтобы помочь. Во всем остальном он полностью удалил из своей жизни танец — самое драгоценное для себя. Лишь иногда он делает прыжок и тур-ан-л’эр или пируэт так, словно всего несколько минут назад кончил исполнять «Видение розы». Перед посторонними людьми он молчалив, спокоен и ко всему безразличен. Дикие слухи, которые распространили о нем, не имеют под собой оснований и не соответствуют истине. Нижинский никогда не вел себя как животное. В безумии, как и в здоровье, он все тот же — добрый и человечный. Он никогда не нападает, только защищается. Его болезнь — такая, перед которой медицинская наука останавливается в растерянности. Это шизофрения — заболевание, которое возникает, вероятно, из-за нарушения функции желез; о его происхождении мало известно, а лечения от него нет никакого; оно оставляет организм неповрежденным и называется функциональным заболеванием. К несчастью, оно не вызывается возбудителем, как паралич, возникающий в результате сифилиса, и поэтому неизлечимо.

В тот день, когда профессор Блейлер произнес свой диагноз, в тот день, когда я решила, что попытаюсь спасти Вацлава от судьбы, на которую он был обречен, из Цюриха приехали мои обезумевшие от тревоги родители. От мысли о том, что Вацлав объявлен сумасшедшим, они совершенно потеряли голову. Поскольку они не сумели убедить меня подать на развод, они решили взять наши жизни в свои руки. Моя мать увела меня на прогулку, и, пока нас не было дома — а Вацлав оставался в постели и ждал завтрака, — приехала полицейская машина скорой помощи, которую вызвали в панике мои родители; и гостиницу «Боран-Виль» окружил расчет пожарных, чтобы Вацлав не смог выпрыгнуть из окна, если бы попытался это сделать. Они постучали в его дверь, Вацлав, думая, что стучит официант, открыл им и тут же был схвачен. Они попытались увести его в пижаме. Как я узнала от управляющего гостиницей, Вацлав спросил: «Что я сделал? Чего вы хотите от меня? Где моя жена?» Они настаивали, чтобы он ушел с ними, а врач, видя, что Вацлав спокоен, попросил санитаров отпустить его. Вацлав поблагодарил его и сказал: «Пожалуйста, дайте мне одеться, и я последую за вами». В двенадцать часов дня, вернувшись домой, я увидела, что его комната пуста.

Я в отчаянии побежала к профессору Блейлеру, и он помог мне найти Вацлава. Вацлав был в государственном доме для умалишенных среди тридцати других пациентов, но к этому времени из-за этого потрясения у Вацлава случился первый приступ кататонии. Профессор Блейлер глубоко сожалел об этом несчастном случае, который привел к обострению болезни — а в других обстоятельствах ее развитие могло бы остановиться.

По совету профессора Вацлав был переведен в санаторий «Бельвю» в Крейцлингене и нашел там не только прекраснейший уход, но и добрых друзей в лице доктора Бинсвангера и его жены. Через шесть месяцев, в течение которых лечившие его врачи и я сама имели все основания надеяться на лучшее, у него вдруг начались галлюцинации, он стал буйствовать и состояние его ухудшилось, он отказывался от пищи. Я отвезла его домой в Санкт-Мориц и там старалась создать ему видимость свободы и домашней жизни под наблюдением двух врачей и трех санитаров. В следующие семь лет я пыталась построить на развалинах нашего счастья сносное существование в Санкт-Морице, потом в Вене и Париже. К нему были вызваны величайшие специалисты Европы и Америки. Они все были согласны в том, что у него шизофрения.

Я советовалась с профессорами Блейлером, Вагнером, Яурегом, Креплином, Ференци, Фрейдом и Юнгом. Все они советовали: «Обеспечьте ему наилучший физический уход и покой под присмотром психиатра. Позвольте ему видеть его видения».

Тогда я попробовала средства, к которым прибегают от отчаяния, — факиров, целителей, Крисчен Сайенс — но ничто не помогло. Мы возили его в театр, на спектакли балета, в «Летучую мышь» Балиева, в клубы, где танцевали казаки, и, когда он видел это, выражение его лица изменялось и он на несколько минут становился прежним. Но в другое время он целыми неделями бывал очень буйным. Тогда приходилось класть его в санаторий, и я ехала туда вместе с ним. К сожалению, я обнаружила, что везде, кроме Крейцлингена, Вацлавом либо пренебрегали и плохо его кормили, либо даже иногда обращались с ним плохо.

Несмотря на огромнейшие трудности, была направлена просьба Ленину, подписанная лечившими Вацлава врачами, чтобы Броне и матери Вацлава было позволено покинуть Россию и приехать к нему. Мы надеялись, что потрясение от новой встречи с ними поможет Вацлаву. Просьбу отклонили, но моя невестка, в конце концов узнавшая о том, что случилось, сумела с помощью танца пересечь границу и приехала к нам вместе с матерью Вацлава. Но Вацлав, увидев их, никак на это не отреагировал. Только когда приходит Кира, он улыбается и говорит: «Осторожно, здесь ребенок».

Прошло много лет, и однажды в Париже Дягилев пришел повидать Вацлава. «Ваца, да ты лентяй. Идем, идем, ты мне нужен; надо, чтобы ты танцевал для Русского балета, для меня». Вацлав покачал головой: «Я не могу, потому что я сумасшедший».

Дягилев отвернулся и заплакал: «Это моя вина, что мне делать?»

Врачи были правы: домашняя обстановка не успокаивала Вацлава. Наоборот, старание вести себя нормально приводило к периодам буйства. И тогда я решила вернуть его туда, где он чувствовал себя счастливым, где с ним хорошо обращались и хорошо ухаживали за ним в начале его болезни, — в санаторий «Бельвю» в Крейцлингене. Сейчас он находится там… и видит свои видения. Его галлюцинации связаны с войной. Он по-прежнему слышит выстрелы, которые уже давно умолкли. Он по-прежнему видит вокруг себя умирающих солдат. Когда я прихожу, он подходит ко мне с безграничной благодарностью во взгляде, как умный пес к хозяину, который о нем заботится.

Все эти четырнадцать лет я пыталась преодолеть огромные трудности и дать Нижинскому то, что у него еще может быть, — заботу и дом. В самые худшие и мучительные минуты я вспоминала слова, которые однажды сказала в «Ковент-Гарден», глядя на то, как он танцевал в «Сильфидах»: «Благодарю тебя, Боже, за то, что жила в этом веке и видела, как танцует Нижинский», и обещание, которое дала ему во время нашей свадьбы: быть рядом с ним в счастье и в несчастье.

В течение этих трагических лет лишь несколько человек доказали, что они настоящие друзья Нижинского и верны ему в дни крушения так же, как в дни славы. От его имени и от своего я хочу выразить глубочайшую благодарность этим друзьям — покойному Полю Дюпюи, миссис Вандербильд — супруге Уильяма К. Вандербильда-старшего, Роберту Альфреду Шоу и Тамаре Карсавиной. Пока я ожидаю чуда, которое смогло бы возродить Нижинского для искусства, для жизни и для нас, верность этих немногих друзей, несмотря ни на что, заставляет меня верить, что Вацлав, искатель истины, был прав, когда его в первый раз увозили в Крейцлинген. Тогда он указал на небо и сказал: «Фамка, мужайся, не отчаивайся, потому что есть Бог».

Нью-Йорк, Гаага, 1932–1933

Примечания

1

Девочка (ит.).

2

Дорогая моя (ит.).

3

Так г-жа Нижинская написала слово «собор». (Примеч. пер.)

4

Так г-жа Нижинская пишет слово «лапта». (Примеч. пер.)

5

«Венгерка» по-русски означает «венгерская женщина», но, поскольку почти все проститутки в России были венгерского происхождения, это слово стало означать кокотку. (Примеч. Р. Нижинской.)

6

Так г-жа Нижинская пишет фамилию Философов. (Примеч. пер.)

7

Так г-жа Нижинская пишет фамилию Врубель. (Примеч. пер.)

8

Так г-жа Нижинская называет Ораниенбаум. (Примеч. пер.)

9

Очевидно, так написана фамилия Безобразов. (Примеч. пер.)

10

Так г-жа Нижинская пишет фамилию Танеев. (Примеч. пер.)

11

Так г-жа Нижинская ишет фамилию Балакирев. «Римский», конечно, — это Римский-Корсаков. (Примеч. пер.)

12

Дерен Андре — французский художник, писал в стилях фовизма и кубизма. (Примеч. пер.)

13

Так г-жа Нижинская пишет название «Конек-Горбунок». (Примеч. пер.)

14

Так г-жа Нижинская пишет название «Екатерининский». (Примеч. пер.)

15

Антраша — танцевальное па, когда исполнитель несколько раз скрещивает ноги, находясь в воздухе. Десять антраша подряд в наше время исполнял только Нижинский. (Примеч. Р. Нижинской.)

16

Примерно 59 кг. (Примеч. пер.)

17

Так произносится ее имя по-английски, и так называли ее русские друзья и знакомые. (Примеч. пер.)

18

Так у Р. Нижинской. (Примеч. пер.)

19

Терри Эллен — знаменитая английская актриса; играла в пьесах Шекспира. (Примеч. пер.)

20

Лемберг — немецкое название нынешнего города Львова, который тогда находился под властью Австро-Венгерской империи. (Примеч. пер.)

21

Вувре — сорт белого вина. (Примеч. пер.)

22

Мельба Нелли — известная австралийская оперная певица. (Примеч. пер.)

23

Вероятно, имеется в виду известный американский оперный певец Джон Мак-Кормак. (Примеч. пер.)

24

Во время этого сезона один француз поздравил Нижинского с тем, что тот прекрасно переложил на язык движений «Послеполуденный отдых фавна» Малларме. Нижинский удивился и должен был признаться, что никогда не слышал об этом стихотворении. Так мысли этих двух артистов встретились через посредство музыки Дебюсси.

25

Так у Р. Нижинской. Очевидно, она имеет в виду Нижинского и Дягилева. (Примеч. пер.)

26

Очевидно, это американский живописец и портретист Джон Сингер Сарджент. (Примеч. пер.)

27

Во французском языке выражение «говорить как негритенок» означает «говорить на ломаном языке». (Примеч. пер.)

28

В оригинале по-французски. (Примеч. пер.)

29

По-французски, из-за этого Нижинский и не смог произнести слово «пожениться». (Примеч. пер.)

30

От французского слова «фам», которое значит «жена» или «женщина». (Примеч. пер.)

31

Байройт — город, где находится знаменитый Вагнеровский театр, спектакли которого считаются эталоном постановки произведений Вагнера. Козима — жена Вагнера. (Примеч. пер.)

32

Очевидно, Оскар Кокошка. (Примеч. пер.)

33

Очевидно, это Флоренц Зигфелд, американский театральный продюсер. С 1907-го по 1931 г. был поставлен цикл экстравагантных ревю «Фантазии Зигфелда». (Примеч. пер.)

34

Вероятно, И. К. Гофман — польский пианист, педагог и композитор. (Примеч. пер.)

35

Энгадина — область в Швейцарии. (Примеч. пер.)

36

Ф. Ницше в конце жизни был душевнобольным. (Примеч. пер.)

Content

Ромола Нижинская
Вацлав Нижинский. Воспоминания

Предисловие

Часть первая

Глава 1 Моя первая встреча с Русским балетом

Глава 2 Детство Вацлава Нижинского

Глава 3 Императорская школа танца

Глава 4 Нижинский в Мариинском театре

Глава 5 Русский ренессанс

Глава 6 Первый Парижский сезон

Глава 7 Дружба Сергея Дягилева и Вацлава Нижинского

Глава 8 Разрыв Нижинского с Мариинским театром

Глава 9 Нижинский как хореограф

Глава 10 «Послеполуденный отдых фавна»

Глава 11 «Игры» и «весна священная»

Глава 12 Женитьба Нижинского

Часть вторая

Глава 13 Разрыв с Сергеем Дягилевым

Глава 14 Военнопленные

Глава 15 «Сдан напрокат» Америке

Глава 16 Нью-Йоркский сезон

Глава 17 Турне по Америке

Глава 18 Испания и Южная Америка

Глава 19 Дом в Санкт-Морице

Глава 20 «Брак с богом»

Эпилог

Примечания