Виктор Ильич Боярский

Гренландский меридиан

Светлой памяти отца…

© Боярский В. И., 2017

© Паулсен, 2017

Пролог

Фритьоф Нансен и Руальд Амундсен, Роберт Пири и Фредерик Кук, Роберт Скотт и Эрнест Шеклтон, Георгий Седов и Эдуард Толль. Имена этих полярных исследователей навсегда вписаны в Книгу познания человеком самых отдаленных и неприступных районов нашей планеты – ее полюсов. Сколько мужества, терпения, отчаянных надежд и горьких разочарований, сколько жертв и лишений было отдано этому пути за короткие мгновения счастливой усталости после достижения заветной цели или хотя бы приближения к ней!

Каждый километр, пройденный против сбивающего с ног, обжигающего и залепляющего снегом лицо ветра по застывшим в холодном равнодушии, а потому ненадежным снежным мостам, через бесконечные гряды торосов и клубящиеся морозным туманом разводья, каждый километр этой самой трудной на Земле дороги давался ценой нечеловеческих усилий, а порой – и самой жизни.

1888 год… Фритьоф Нансен и его спутники совершают первый пеший переход через Гренландию с ее восточного побережья, в ту пору совершенно необжитого, на западное. В те годы нога человека еще не ступала ни на Северный, ни на Южный полюса, и каждая экспедиция вносила изменения и дополнения в географические карты. Сейчас, спустя более ста лет, с географическими картами, кажется, полная ясность, но значит ли это, что отпала надобность в экспедициях? Нет и еще раз нет! Потому что и в наш просвещенный век, увы, очень немногие вполне отчетливо представляют себе, что такое Арктика и Антарктика, какая между ними разница и почему пингвины при всем их любопытстве никак не могут встретиться с белыми медведями, хотя те тоже ищут встречи с ними по другим, вполне понятным соображениям. И еще потому, что уникальные природные условия Антарктиды, этого самого высокого и холодного континента на Земле, и по сей день дают богатую пищу ученым для размышлений о прошлом, настоящем и будущем климата нашей планеты.

Я работал над этой книгой по современным понятиям чрезвычайно долго: немногим более десяти лет с многочисленными перерывами. Примечательно, что самый продолжительный перерыв между написанием первых двух глав и остальными составил ровно десять лет. За это время моя первая книга «Семь месяцев бесконечности» (и я вместе с ней) успешно выдержали три издания. Тогда я подумал, что этого будет вполне достаточно даже для тех читателей, кто с первого раза не смог оценить мое монументальное произведение. Я почувствовал, что просто обязан, несмотря на хроническую нехватку времени, завершить начатую рукопись, чтобы пролить свет на те замечательные события, в результате которых я превратился из рядового сотрудника Арктического института в широко известного в узких кругах полярного путешественника.

Для того чтобы ввести читателя в тему повествования, я позволю себе привести в заключение отрывок своего стихотворения, в котором, как мне кажется, нашли отражение удивительные моменты единения человека с антарктической природой:

Нам дано жить на этом континенте,

С ним встречать его рассветы,

Когда розовый восход

Вдруг взрывает горизонт…

Солнце вырвется на волю,

Легкий ветер холодит,

Льда сиреневое поле

Зыбь поземки шевелит,

В мираже Оазис наш

Подрастает на этаж,

И шуршит кусками льда

В умывальнике вода…

Нам дано его закаты

Провожать сквозь ночи синь,

Вспоминать, тоскуя, даты

Всех далеких именин,

Вспоминать под звон капели.

Раньше так мы не умели

Предавать себя мечте,

Как на этой широте.

Здесь нужны другие нервы,

Не в чести здесь лень и спесь,

Как нигде четвертой мерой

Время ощущаешь здесь.

А расслабился – ни криком,

Ни слезою не помочь…

Выйди, глянь, на звездных скрипках

Шелестит струною ночь,

Чернозем небесный пашет,

Месяц-плуг остер и гол,

За стеклом морозным пляшет

Серебристый частокол,

Лентой радужной Авроры

Оторочены все горы,

И застелена вода

Голубым паркетом льда…

Глава 1

Экспедиция завершилась. Экспедиция продолжается! Первая встреча с Этьенном. Июль в Париже. Декабрь в Москве. Бег с языковыми барьерами.

Апрель 1987 г. Наш маленький, но уже много раз испытанный антарктическими водами и льдами «Байкал» находился в дрейфе на траверсе станции «Молодежная» в ожидании погоды, для того чтобы взять на борт последнюю партию отзимовавших полярников и передать на неласковый берег осенней Антарктиды их смену. Погода явно не торопилась улучшаться. Из-за тяжело провисших грязно-серых туч то и дело валил мокрый липкий снег, покрывавший палубу рыхлым хлюпающим под ногами слоем и оседавший в воде у подветренного борта в виде серо-белой кашицы, сглаживавшей рябь. Прямо напротив нас на берегу едва просматривались очертания горы Вечерняя. Было видно, как порывы ветра несли снежные заряды вдоль ее обращенного к морю склона. Поднимавшийся за горой ледниковый купол совершенно растворился в облачной пелене, и о его существовании можно было только догадываться.

Выходить на палубу не хотелось. После шести месяцев работы в Антарктиде морозных впечатлений было более чем достаточно, поэтому я предпочитал промозглому ветру открытой палубы уютное тепло каюты. Время от времени «Байкал» вздрагивал всем корпусом: это вахтенный штурман давал команду в очередной раз подработать машиной, чтобы избежать назойливого внимания дрейфующих по соседству айсбергов.

Наш теплоходик, даже вытянувшись во весь свой рост от киля до клотика, на фоне внушительных соседей казался маленьким и беззащитным. Перевязанный в нескольких местах стальными тросами носовой фальшборт, подорванный два месяца назад во время шторма в проливе Дрейка, отнюдь не добавлял внушительности нашему суденышку. Все – и непогода, и айсберги, и ободранный нос – говорило о том, что пора возвращаться, оставалась последняя смена.

Нет ничего неблагодарнее, чем ожидание погоды осенью в море у берегов Антарктиды. Времени у нас было в обрез, поэтому после двух суток бесполезного ожидания капитан решил все-таки провести смену. «Байкал», осторожно лавируя между айсбергами, направили к берегу в поисках укромного, защищенного от ветра и волнения местечка, чтобы состыковаться с дизель-электроходом «Капитан Кондратьев» и провести с ним обмен пассажирами. В предвкушении стыковки – все-таки событие после однообразного ожидания – на палубах «Байкала» царило оживление. Можно было легко отличить тех, кто уже отзимовал и присутствовал на палубе в качестве наблюдателей, от тех, кому еще предстояла высадка. На первых была видавшая виды одежда, легкомысленные тренировочные брюки и вызывающая сочувствие обувь, вторые же, напротив, были облачены по всем антарктическим законам в новенькую хрустящую «кожу», несгибаемые сапоги и одинаковые синие шерстяные шапочки, делавшие их похожими на членов одной спортивной команды. На их лицах отчетливо читалась грусть расставания с комфортом кают и едва просматривалась радость предстоящей встречи с окутанным непогодой антарктическим берегом.

После нескольких неудачных попыток «Байкал» прижался наконец своим нежно-белым боком к ободранному черному плечу «Капитана Кондратьева». Тотчас же были перекинуты легкие сходни, и началось паломничество с мешками, ящиками с борта на борт. Напрасно вахтенный матрос пытался вычислить, кто и когда покинул борт судна, – это осталось тайной до самого момента отхода.

Я простился с друзьями. Ушел, согнувшись под тяжестью мешков, Гриша Кабатов, начальник аэродромного отряда. Мы с ним познакомились еще в 19-й экспедиции. Никто из нас не знал тогда, что эта встреча и проводы станут последними… Спустя два месяца Гриша вместе с тремя товарищами, двоих из которых я хорошо знал, трагически погибнут, упав с вездеходом под барьер в бухте Заря, здесь же в Молодежной…

К сожалению, редкая экспедиция обходится без человеческих жертв. Антарктида всякий раз напоминает нам, что, несмотря на современную технику и, казалось бы, обжитость районов, где расположены станции, расслабляться нельзя. На ледниковом барьере в районе станции Новолазаревская стоит небольшой скромный обелиск, увенчанный серебристой звездой. На этом месте при разгрузке дизель-электрохода «Наварин» погиб, упав с тягачом с обрушившегося ледникового барьера, механик-водитель Валерий Карлов. Во время зимовки на станции Новолазаревская мне приходилось часто бывать на барьере, и этот одиноко стоящий могильный знак на фоне бесконечных, уходящих за горизонт снегов навеял мне такие строки:

…Покосился столбик красный

С серебристою звездой,

С фотографии неясной

Смотрит парень молодой.

Лед, взъерошенный следами,

Ржаво красит антифриз,

Тот же лед сейчас под нами,

Лед, тебя столкнувший вниз…

О беде ты и не думал,

Не боялся ты судьбы,

Но тягач, сползая к трюму,

Вдруг взметнулся на дыбы…

«Наварин» подставил спину,

Груз застыл у стрел в руках,

Но заклинило кабину,

И не выбраться никак!

Промелькнуло небо в фарах,

За стеклом твое лицо…

Будто смолкла вдруг гитара,

На воде сошлось кольцо.

Только лед смотрел бесстрастно,

Охраняя свой покой…

Покосился столбик красный

С серебристою звездой…

Ждали погоды, теперь приходилось ждать «Капитана Кондратьева». Он должен был сходить в Молодежную и вернуться к нам, чтобы вывести наш хрупкий кораблик за кромку льдов. Далее наши пути расходились – мы прямо, на север в Порт-Луи на острове Маврикий, а «Капитану Кондратьеву» – налево, на запад в Монтевидео, но все равно конечный путь у нас был общий – Ленинград. После прихода «Кондратьева» мы «сели ему на хвост» и сутки шли до чистой воды. Разноголосица прощальных гудков, традиционный салют из ракетниц, и мы разошлись.

И вот тут, как мне кажется, самое время упомянуть о событии, с которого и началась для меня экспедиция «Трансантарктика». Рейс шел своим чередом, и каждый день приносил нам очередные шесть градусов широты и два-три градуса плюсовой температуры. Отвыкшие от тепла ребята все дольше грелись на солнышке, а вечерами грели души воспоминаниями, сидя в каютах за чашкой чая, кофе или того и другого.

Особенно тепло проходили дни рождения, которыми апрель нас баловал. Тот день рождения мне особенно запомнился. Мы сидели в каюте именинника Игоря Чернобровкина. Сам именинник был молод красив и слегка бледен: он неважно переносил качку, а его каюта находилась на самом носу, и поэтому ей особенно доставалось. В отличие от привычных бортовой и килевой качек, качка в этой каюте носила сложный килевращательный характер, к которому трудно было приспособиться, особенно после долгой зимовки, а Игорь уже успешно отзимовал на станции Восток. Он сознательно сел спиной к единственному иллюминатору, в котором время от времени, когда нос проваливался в очередную яму между волнами, свирепо клокотала светло-зеленая вода. Побурлив и отмыв начисто стекло, она ненадолго пропадала, и тогда все мы могли видеть небо и темные, с белыми гребнями волны. Время текло незаметно, уже была выпита не одна чашка чая, а праздничный торт был на грани исчезновения, когда растворилась дверь и на пороге возникла стремительная и элегантная фигура начальника рейса Аркадия Сошникова. Не обратив ни малейшего внимания на чай, он поздравил именинника, а затем, как мне показалось, невпопад обронил загадочную фразу о том, что мне после возвращения домой предстояла поездка в Париж для обсуждения каких-то вопросов, связанных с какой-то международной экспедицией то ли в Арктику, то ли в Антарктику! Более никаких подробностей. После этого интригующего заявления Аркадий исчез, еще раз, уже на пороге, отказавшись от чая. Мы, конечно, пообсуждали это сообщение и, разумеется, с известной долей юмора, поскольку слова «Париж», «международная экспедиция» были не из нашего лексикона. Потом эта тема отодвинулась на второй план и еще дальше, а на первый, как и должно было быть, вновь выступил именинник.

Больше в течение всего перехода до Владивостока я практически не вспоминал об этом разговоре, впечатлений и так хватало: голубые волны и золотые пески Маврикия, небоскребы и атаки на магазины в Сингапуре и т. д. и т. п.

Каково же было мое удивление, когда во Владивостоке, получая паспорт в выездном офисе нашего отдела кадров, разместившемся прямо в зале ожидания Морского вокзала, я узнал, что сразу же по прибытии в Ленинград я должен воспроизвести себя на фотографии 5 ґ 6 см 24 раза, ибо только это, а точнее, только отсутствие этих фотографий препятствует моему незамедлительному выезду в Париж. Тут я снова вспомнил сороковые широты, чай, день рождения и фразу Сошникова о Париже – раз дело дошло до фотографий, может быть, и до Парижа недалеко? Все стало понемногу проясняться в Ленинграде.

Сразу же после первых объятий моя Наталья голосом, не терпящим возражений, сообщила мне, чтобы ни о каких экспедициях с французами я и не помышлял и вообще лучше мне не ездить в этот Париж, ибо потом будет от них не отделаться. Оказывается, что ей недавно позвонили из института и торжественно сообщили, что ее муж, Виктор Ильич Боярский, на собрании коллектива представлен кандидатом в готовящуюся международную экспедицию. Однако это сообщение не произвело на мою жену ожидаемого впечатления в связи с «поздним прибытием мужа в аэропорт назначения», вследствие чего ожидаемый интервал между закончившейся и предполагаемой экспедициями грозил стать меньше предельно допустимого. В итоге разговора высокие не договорившиеся стороны одновременно положили телефонные трубки, и Наташа, оставшаяся при своем мнении, донесла его до моего ликующего от встречи сознания в аэропорту Пулково. Я пообещал во всем разобраться и выяснить все у руководства института, но на всякий случай на следующий день сфотографировался.

19 мая произошла моя встреча с заместителем директора института, руководителем Советской Антарктической программы Евгением Сергеевичем Короткевичем. Он сообщил мне буквально следующее. Какой-то француз, по профессии врач, а по имени Жан-Луи Этьенн, выступил с инициативой организации международной экспедиции через Антарктиду в период 1989–1990 годы. Маршрут экспедиции и состав участников был еще точно не известен, но было обращение Этьенна в Госкомгидромет с просьбой включить в состав советского участника. «Буквально перед твоим приездом, – сказал Евгений Сергеевич, как-то участливо взглянув на меня, – мне позвонили из Комитета и предложили, не отходя от телефона, в течение пяти минут предложить «достойную» кандидатуру. Я назвал тебя и Большиянова, что было дальше, я не знаю, но на всякий случай готовься стать собачником, так как экспедицию предполагается проводить на собачьих упряжках».

Выйдя из кабинета, я не спеша пошел домой, обдумывая на ходу все то, что услышал. Стоял чудесный весенний день, солнце купалось в еще не отогревшейся после зимы Смоленке, упирающейся зажатым в гранитные берега прямым, как клинок, руслом в бледно-серый, сливающийся с горизонтом залив. Чайки белыми зигзагами, гортанно крича, резали воздух над головой. Мною владело двойное чувство: с одной стороны, радостное предвкушение того, что должно было произойти в связи с услышанным предложением, с другой – смутное опасение того, что все это, и новые встречи с Антарктидой в совершенно непривычных для меня, а потому интересных условиях путешествия в составе международного экипажа, и вся предшествующая этим событиям подготовка могут просто-напросто не состояться по какой-нибудь из тех загадочных причин, о существовании которых обычно и не подозреваешь. Однако поскольку активно влиять на разрешение этого вопроса в желательном для меня направлении я не мог, мне оставалось только ждать дальнейшего развития событий.

Короткий период после экспедиции, как правило, проводишь в слегка расслабленном состоянии духа. Оперативные отчеты написаны во время плавания от берегов Антарктиды, основная обработка научных материалов, как обычно, отложена на послеотпускной период, а потому я даже не запомнил, чем занимался последние две недели мая. 5 июня меня внезапно вызвал к себе руководитель отдела географии полярных стран Владимир Николаевич Петров и сообщил, что мне необходимо завтра, т. е. 6 июня, быть в Москве для встречи с Этьенном. Я выехал в Москву, не очень ясно представляя, как и о чем буду с ним беседовать. Надо сказать, что в ту пору мои знания иностранных языков ограничивались немецким со словарем, а также полузабытыми навыками грузинской письменности. Я предполагал и, как выяснилось впоследствии, совершенно справедливо, что эти два великих языка не входили в область лингвистических познаний Этьенна. Поэтому в смысле языков мы с ним были полностью ортогональны. Однако эта проблема оказалась вполне разрешимой с помощью Кости Зайцева, бывшего ледового разведчика, работавшего в нашем институте, ныне же сотрудника Госкомгидромета, с тремя годами Академии народного хозяйства за спиной и английским разговорным языком.

Встречать Этьенна мы поехали с Костей на черной «Волге ГАЗ-31». Костя в белой рубашке с короткими рукавами и галстуке походил на дипломатического работника, я же в своей защитного цвета «сингапурской» униформе – на кубинского «барбудос». Наша задача слегка осложнялась тем, что ни он, ни я не имели ни малейшего представления о том, как Этьенн выглядит. Поэтому Константин, имевший по долгу службы достаточный опыт подобного рода встреч, предусмотрительно запасся специальной табличкой с аккуратной надписью: «Dr ETIENNE». В международный аэропорт Шереметьево-II мы приехали за полчаса до прибытия парижского рейса. Взмыв на пятый этаж в совершенно бесшумном лифте, мы уютно устроились за стойкой бара, где, несмотря на всю его между-народность, можно было выпить кофе и за наши деньги. Ненавязчивый голос информатора периодически извещал о прибытии самолетов. Тем не менее когда мы, следуя его призыву, спустились вниз, оказалось, что ожидаемый нами самолет уже прибыл и, более того, его пассажиры, среди которых скрывался и наш «Dr ETIENNE», уже пройдя паспортный контроль, толпились в ожидании багажа.

Рухнула последняя надежда на то, что мы сможем перехватить Этьенна в тот момент, когда он будет предъявлять свой паспорт.

Оставалась только табличка… У входа в зону ожидания, охраняемого симпатичной, но бдительной таможенницей, переминалось с ноги на ногу несколько человек. Мы подошли ближе: я – с табличкой, а Костя – с волшебной бумагой, дававшей ему и только ему заветное право проникновения за барьер, охраняемый таможенницей. Заметив нас, а точнее табличку, от группы встречающих отделился высокий худощавый мужчина с тяжелым гипнотическим взглядом черных глаз. Он был одет в замшевый пиджак шоколадного цвета и держал в руках букет из пяти великолепных гвоздик. «Вы кто?» – атаковал он вопросом Костю, который, заслонившись бумагой, уже на полкорпуса просочился в запретную для других зону. Костя, обладавший мгновенной реакцией, сделал «ход конем»: «А Вы?» Последовал ответ тоном, не оставлявшим сомнений в уверенности говорившего, что уж он-то поставит нас на подобающее место: «Я – Дмитрий Шпаро, «Комсомольская правда», – на что Константин, с достоинством выдержав паузу, ответил: «А я – Константин Зайцев, Госкомгидромет», – уверенно продолжил прерванное было движение вперед и уже через минуту скрылся в толпе пассажиров парижского рейса. Я, укрепив табличку с призывом Этьенну не проходить мимо где-то на уровне груди, переменил дислокацию, сместившись к проходу, через который уже начали выходить получившие багаж пассажиры.

Дмитрий Шпаро со своими товарищами и с зажатой гвоздикой в руках проследовал за мной и остановился метрах в пяти позади. Я перешел к полуактивной форме поиска, т. е. периодически спрашивал у проходивших мимо пассажиров, не слыхали ли они чего-либо о пассажире, чье имя красуется у меня на груди. Это происходило примерно так. Я выбирал человека, мужчину (женщин я отмел сразу), внешность которого, по моим представлениям, соответствовала романтическому облику профессионального полярника. Я представлял себе высокого, во всяком случае не ниже меня, сухощавого, подтянутого, загорелого человека с бородой или хотя бы с усами. Поэтому мысленно подгоняя окружающих меня людей под этот образ, я высматривал Этьенна на уровне своих глаз.

Костя выполнял роль «загонщика», постепенно тесня пассажиров в направлении выхода, т. е. ко мне. Неожиданно кто-то дернул меня снизу за рукав. Сначала я подумал, что это очередной приказ покинуть мой пост, вынесенный несколько дальше, чем положено, но когда я, опустив глаза, уже было собрался снова его отразить, то увидел невысокого человека, всем своим видом дававшего понять, что он именно тот, кто мне нужен. Нечего и говорить, что его внешний вид абсолютно не соответствовал сложившемуся в моем воображении. Во первых, он был невысок, не более 160 см, скорее плотен, чем худощав, а во-вторых – у него не только не было бороды и усов, но и волос на голове было не слишком много, т. е., попросту говоря, он был практически лысым. Обрамлявшие лысину темные волосы были длинными и доходили чуть ли не до плеч. Одет он был в светлую рубашку с небольшим ярко-зеленым крокодилом на груди, светло-серые широкие, чуть коротковатые брюки. Все его имущество составлял небольшой синий рюкзачок, висевший на левом плече. Пожалуй, только в одном он не обманул моих ожиданий: лицо и продолжавшая его лысина были коричневыми от загара. На загорелом лице были очень заметны глаза, близко посаженные, чрезвычайно живые, с запрятанной, но не слишком глубоко, смешинкой. Это были глаза доброго человека, обладающего, по всей видимости, изрядным запасом чувства юмора. Процесс опознания длился несколько секунд, после чего мы с вынырнувшим из-под земли Костей увлекли Этьенна за собой. На выходе произошла некоторая заминка. Выяснилось, что Шпаро тоже встречал Этьенна и гвоздики предназначались именно ему. Несмотря на подаренные цветы и то, что наши «конкуренты» пытались привлечь внимание Этьенна незамысловатыми английскими фразами, Этьенн, не раздумывая, залез вместе с нами в «Волгу», и мы, обгоняя таксистов, покатили в сторону Москвы. Было 18 часов 30 минут.

Продолжая держать всю музыку встречи нашего парижского гостя на высокой ноте, Константин с неподражаемым изяществом, как будто это было для него самым обычным делом, снял трубку радиотелефона и, не выпуская из зубов «Мальборо», сообщил в Комитет, что встреча состоялась и мы будем на месте примерно в 19.30. Трубка ответила голосом Валерия Скачкова, переняв характерные для него иронические интонации: «Ждем». Этьенн, откинувшись на спинку заднего сиденья, не затягиваясь, покуривал сигарету. Ветер, врывавшийся в приоткрытое окно машины, путал его длинные волосы и, периодически сдувая пепел с кончика сигареты, щедро посыпал им мою голову. Так мы и ехали. Я улавливал обрывки фраз немногословного диалога Кости и Этьенна и горько сожалел о своем грузинском.

До города мы добрались быстро и, имея некоторый запас времени до встречи в Комитете, решили показать Этьенну Красную площадь. Этим теплым июньским вечером площадь была прекрасна. Кирпичные стены Исторического музея, освещенные уже достаточно низким солнцем, казались оранжевыми и красиво оттеняли светло-серую черепицу крыши. Высвеченные солнцем рубиновые звезды плыли в голубом небе. Мы остановили машину у Александровского сада и через сад мимо могилы Неизвестного солдата направились к Площади. Навстречу шли по-летнему одетые мужчины и женщины, сломя голову бегали дети, попалось даже несколько молодых, но уже супружеских пар, причем белоснежные невесты казались одинаково счастливыми, а запакованные в традиционно черные костюмные доспехи женихи – одинаково озабоченными. Этьенн был впервые в Москве и поэтому с любопытством разглядывал все вокруг, отдавая предпочтение женщинам. Беседовали через Костю. Оказалось, что Этьенну 40 лет, он не женат, живет в Париже, по профессии – врач-диетолог, увлекается лыжами, парусом и теннисом и что ему здесь пока нравится. Когда мы появились в Комитете, нас уже ждали. Мы расселись вокруг длинного стола, уставленного бутылками с минеральной водой. Мы с Этьенном оказались по одну сторону стола, напротив расположились начальник Арктического и антарктического морского управления Борис Химич, его заместитель Юрий Беляев, заместитель начальника Международного управления Валерий Скачков и другие, столь же официальные, лица. Этьенн извлек из рюкзачка зеленую папку и небольшой рулон, который оказался картой Антарктиды с нанесенным на ней предполагаемым маршрутом экспедиции. Только тут впервые я увидел его во всем холодном и грандиозном великолепии. Шесть тысяч километров – через горы Антарктического полуострова, Южный полюс, Полюс холода – станцию Восток – и далее через станцию Комсомольская на побережье в район станции Мирный – и это все за один сезон! По мере того как Этьенн рассказывал, а прекрасно владеющий английским и французским языками Валерий Скачков переводил, прояснились все детали.

Идея организации международной экспедиции через Антарктику родилась у Этьенна в апреле 1986 года, когда он шел в одиночку на лыжах к Северному полюсу. И вот на этой совершенно неоживленной трассе он случайно повстречал американо-канадскую экспедицию, которая на пяти собачьих упряжках тоже шла к Полюсу. Возглавлял эту экспедицию американец Уилл Стигер. Встречи в подобных местах – явление чрезвычайно редкое и интересное, чтобы пройти незамеченным для их непосредственных участников. Вот и сейчас не знаю, кому первому – а может, и обоим сразу, Стигеру и Этьенну – пришла мысль об организации новой, рекордной по многим статьям экспедиции через Антарктиду. Относительно способа передвижения разногласий не возникло (конечно, собаки), тем более, что Уилл, уже более десяти лет путешествовавший на собаках по Арктике и Канаде, имел достаточный опыт. Этьенн согласился, понимая, что, если тащить все снаряжение на привязанных к поясу санках, за один сезон Антарктиду не пройти. Маршрут? Конечно же, самый протяженный: от северной оконечности Антарктического полуострова через Южный полюс и Полюс холода – станцию Восток – к прибрежной станции Мирный. Протяженность маршрута, трасса которого дважды пересекала Южный Полярный круг, составляла 6500 км!

«Там же в моей маленькой палатке, где едва нашлось место Уиллу с его огромной чайной кружкой, – начал рассказывать Этьенн и тут же добавил: – Уилл пришел со своим чаем, наотрез отказавшись от моего, ведь его экспедиция проходила автономно, без всякой поддержки извне, – мы подумали, что в состав участников экспедиции необходимо будет включить одного русского, так как примерно треть маршрута экспедиции, причем самая сложная часть его, пройдет через районы Восточной Антарктиды, где работают советские научные станции». Он улыбнулся и, обведя взглядом всех присутствующих, добавил: «Вот поэтому, господа, я и приехал к вам в Москву».

За прошедший год определились остальные три участника, имена которых Этьенн пока не назвал, но сказал, что это представители Великобритании, Японии и Канады. В настоящий момент штаб-квартиры международной экспедиции, которые находились в Миннеаполисе (штат Миннесота) на родине Уилла и в Париже, где жил Этьенн, были заняты поиском спонсоров и средств для ее организации. На февраль – март 1988 года были намечены тренировки на ранчо Уилла в Миннесоте, а на апрель – трансгренландская экспедиция как основной этап предварительной подготовки. Если Советский Союз откликнется на предложение принять участие в экспедиции, в задачу советской стороны вошла бы организация подбаз с продовольствием и горючим на участке от станции Мирный до 85° ю. ш. (это примерно 750 километров к югу от станции Восток). Организацию подбаз на участке трассы от старта до 85° ю. ш. брала на себя американская сторона. При этом предполагалось использовать легкий двухмоторный самолет «Твин оттер» в лыжно-колесном варианте, позволяющем ему совершать посадки на неподготовленную полосу практически в любой точке на ледниковом куполе Антарктиды.

Все работы по подготовке снаряжения, продовольствия и корма для собак, а также проведение тренировочных сборов и транс-гренландской экспедиции должна была финансировать американская сторона. Основной спонсор Этьенна – крупная страховая компания «UAP» – выделила средства для строительства парусно-моторной яхты с усиленным набором корпуса, позволявшим осуществлять плавание во льдах. Строительство яхты предполагалось завершить к началу экспедиции. Именно на этой яхте участники экспедиции, все снаряжение и собаки должны были быть доставлены к месту старта, а затем яхта, курсируя вдоль западного побережья Антарктического полуострова, должна была поддерживать связь с экспедицией по радио, а также работать в качестве ретранслятора факсимильных, телеграфных и телефонных передач на Европу и Америку.

После достижения экспедицией Южного полюса яхта должна была обогнуть Антарктиду с востока на запад и подойти в район станции Мирный, чтобы встретить участников экспедиции.

План, изложенный Этьенном, представлялся продуманным и обоснованным, некоторые сомнения вызывала возможность организации подбаз на участке между станцией Восток и Южным полюсом: организация санно-тракторного поезда в этот район затруднительна из-за его отдаленности, а состоявшие на «вооружении» советских антарктических экспедиций самолеты Ил-14 уже настолько устарели и физически, и морально, что говорить о возможности их посадки на купол на предварительно не укатанную полосу, тем более, о последующем взлете не приходилось. Этот вопрос оставили для дальнейшего обсуждения. Что же касается подбаз на участке Мирный – Восток, то их организация могла бы быть выполнена попутно одним из санно-тракторных походов, которые регулярно два раза в год совершаются между Мирным и Востоком для снабжения внутриконтинентальной станции.

Так или иначе, но в этот июльский вечер предложение Этьенна неожиданно (во всяком случае для меня) нашло поддержку со стороны представителей нашего Комитета. Этому, наверное, способствовали, с одной стороны, располагающий к благодушию субботний вечер, а с другой – возможно, то обстоятельство, что, в отличие от предшествующих «прожектов» покорения Антарктиды, с которыми обращались в Комитет любители путешествовать за государственный счет, в данном случае участие Советской антарктической экспедиции (САЭ) сводилось к выполнению только попутных работ без отвлечения дополнительных сил и средств от выполнения основной научной программы.

Как мы поняли из рассказа Этьенна, экспедицию предполагалось организовать на частные средства и она не имела пока правительственной поддержки. Зная резко отрицательное отношение Международного научного комитета по исследованиям Антарктики к подобного рода частным экспедициям, мы попросили Этьенна по возвращении в Париж предпринять шаги для придания экспедиции правительственного статуса. Этьенн пообещал сделать все, что в его силах. Тут же я был официально представлен Этьенну как потенциальный кандидат от СССР в экспедицию «Трансантарктика».

Когда Этьенн, Валерий, Костя и я вышли за массивные двери Комитета на патриархально тихий переулок Павлика Морозова, уже смеркалось. До отхода «Стрелы», на которой нам с Этьенном предстояло ехать в Ленинград для переговоров в Арктическом и антарктическом научно-исследовательском институте, оставалось еще около трех часов. Сам собой возник вопрос об ужине, но, несмотря на черную «Волгу» и большой опыт в этом деле Валерия и Кости, нам с огромным трудом удалось найти в каком-то кафе (все-таки субботний вечер) столик и с помощью домашней заготовки в виде бутылки дагестанского коньяка скоротать время перед поездом.

В международном вагоне «Стрелы», где наших-то и было всего двое: я и пышноволосая проводница, – мы с Этьенном разместились в двухместном купе. Как вы догадываетесь, мы не особенно утомляли друг друга пространными беседами, а сразу же приступили к делу, т. е. легли спать. Надо сказать, что, зная о предстоящем визите Этьенна, перед отъездом в Москву я сумел всеми правдами и неправдами забронировать для Этьенна номер в гостинице «Ленинград», правда, от 17 часов того дня, когда он должен был приехать. Однако я тешил себя надеждой, что сразу после поездки мы позавтракаем, съездим в Петергоф, пообедаем, а там, глядишь, уже будет и 17 часов. Но я не учел того, что мое восприятие действительности существенно отличалось от этьенновского.

Утром, когда наш поезд, поливаемый мелким частым ленинградским дождиком, проследовал Колпино, Этьенн произнес несколько английских фраз, из которых я уяснил, что он мечтает сразу после поезда отправиться в отель, чтобы принять душ, выпить чашечку кофе и вообще привести себя в порядок. Я немного приуныл, но произнес полюбившееся «о кей!», в глубине души надеясь, что все образуется. Увидев на перроне встречавшую нас институтскую «француженку» Ирину Валентиновну, я несколько воспрянул духом – за ее французский язык я был спокоен. Посовещавшись, мы приняли решение брать гостиницу штурмом. Этьенн, мне кажется, и не подозревал, что мы едем «на дело», которое может кончиться провалом. Он наивно полагал, что если ему надо в отель, то он будет в отеле. Для меня это было не столь очевидным.

Оставив Этьенна с Ириной Валентиновной, я пошел в атаку на администратора. Его неприступная крепость пала сразу же, как он узнал, что французский путешественник будет расплачиваться франками. Тут же был найден номер с прекрасным видом на Невку и на пустующий причал «Авроры». Ощутив под ногами мягкий ворс ковра гостиничного номера, Этьенн почувствовал себя увереннее и заявил, что просит тайм-аут до 16 часов. Мы простились. Шел дождь. Ровно в 16 часов мы с Наташей были в вестибюле. Этьенн уже ждал нас, вскоре подошла Ирина Валентиновна, и мы поехали в Музей Арктики и Антарктики. Осмотр экспозиции не занял много времени. Этьенна, понятно, больше всего интересовало все, что связано с Антарктидой. Я давал пояснения, Ирина Валентиновна ретранслировала их на французский.

Наша дальнейшая культурная программа предусматривала поход в театр. Наташа купила три билета в Малый оперный театр на «Царскую невесту» в расчете на то, что пойдут Этьенн, Ирина Валентиновна и я, но та так умоляюще на нас посмотрела, что мы незамедлительно отпустили ее домой. До начала спектакля оставался примерно час, и мы не спеша прошлись пешком через Летний сад, Марсово поле и мимо Спаса-на-Крови вышли к театру. Я, как мог, объяснял Этьенну, что ему предстоит услышать типичную русскую оперу, где будет много красивых женщин и декораций. Этьенн кивал головой и с отчаянной решимостью следовал за нами. Опираясь на известное изречение о том, что театр в летнее время, в отличие от зимнего, начинается не с гардероба, а с буфета, именно туда я и потащил Этьенна, где предложил его вниманию бутерброды с икрой, шоколадные конфеты и какой-то загадочного цвета фирменный напиток под названием, кажется, «Антракт».

У меня были все основания полагать, что началом оперы Этьенн был доволен. Партер был полон, ложи пустовали, повсюду слышалась не наша речь. Седые чистенькие старушенции, мальчики неопределенного возраста оккупировали первые ряды партера. Зоркий глаз Натальи сразу высмотрел в толпе гида-переводчицу, молодую девушку, рассаживавшую по местам очередную партию заморских театралов. Мы попросили ее в паузе вкратце довести до сведения Этьенна краткое содержание предстоящего действа. Она выполнила просьбу, после чего Этьенн погрузился в глубокое раздумье. Скорее всего, это было вызвано тем, что, среди прочих подробностей, она сообщила ему, что опера идет в четырех актах!

Мы устроились в третьем ряду, где все малейшие голосовые нюансы поющих были слышны чрезвычайно отчетливо. В конце первого акта я взглянул на Этьенна и без слов понял его, когда он молча поднял вверх три пальца. На театральном языке это означало: «Уходим после третьего акта». Оценив его такт, я выбросил вверх два пальца в виде буквы «У», и глаза у Этьенна засияли от счастья. Под завистливые взгляды публики мы покинули зал. На улице Бродского мне не удалось заинтересовать ни одного водителя из пяти остановленных нами такси. Этьенн недоумевал. «В Нью-Йорке, – сказал он, – стоит поднять руку, и не меньше двух машин уже скрипят тормозами». Пришлось отослать Этьенна к классику… «В Ленинграде-городе, как везде, такси, но не остановятся, сколько не проси…» Добрались на метро.

На завтра была намечена встреча Этьенна с руководством САЭ. Он повторил свой рассказ в кабинете Короткевича. Было видно, что в душе Евгения Сергеевича происходит борьба. С одной стороны, как вице-президент Международного научного комитета по изучению Антарктики и руководитель САЭ, он не мог одобрить идею проведения неправительственной экспедиции, а с другой – как бывалый полярник, немало в прошлом поездивший на собаках, не мог равнодушно отнестись к идее столь интересной экспедиции. В конце концов он заявил, что экспедиция будет поддержана СССР тогда и только тогда, когда получит правительственный статус, и при условии, что в ней будет выполняться научная программа. Относительно статуса Этьенн сделал аналогичные заверения, а что касается научной программы, то, по их со Стигером мнению, всю координацию научной программы «Трансантарктики» должен был взять на себя советский участник, т. е. я. На том и порешили. Тогда я, правда, не слишком отчетливо представлял, какого рода наблюдения можно выполнить во время перехода на собаках. Более того, я был специалистом по исследованию льдов радиофизическими методами, т. е. с использованием радиолокационной – достаточно громоздкой и энергоемкой – техники, но соблазн участия в такой экспедиции был слишком велик, и мысленно я уже переквалифицировался в метеоролога или гляциолога.

Вечером 8 июня мы с Этьенном уезжали в Москву. По всему было видно, что он доволен, ибо нечто неопределенное и призрачное – я имею в виду мое участие в экспедиции – стало принимать реальные очертания. Нас встречал Костя. Этьенн, верный своим принципам, изъявил желание ненадолго заехать в отель с теми же благородными намерениями принять ванну и отдохнуть два-три часа перед заключительной встречей в Комитете. Парижский рейс улетал вечером. Однако когда мы обратились в отель «Белград», в холле которого было подозрительно много «иностранцев» с характерными для представителей наших кавказских республик загаром, нам ответили, что наша бронь пропала, номеров нет и вообще они нас не знают. Спекуляция громким именем и послужным списком Этьенна должного действия не возымела, однако настойчивость в конце концов одержала верх и Этьенну был предложен «Люкс», причем с оплатой за сутки. Когда мы спросили Этьенна, скучавшего в кресле и с интересом наблюдавшего за нашими авангардными боями, не желает ли он принять душ и отдохнуть часа два всего за сто рублей, он с поспешностью, делающей честь его реакции, ответил, что вполне обойдется. Чуть позже, когда мы с облегчением вышли на залитую солнцем улицу, Этьенн, сокрушенно покачав головой, произнес: «Когда в Париже берешь проститутку, идешь с ней в отель и проводишь там два часа, никто, даже она, не требует заплатить за сутки». Поскольку я не знал, делается ли исключение в подобных случаях у нас, то сразу не нашелся, что ответить. В Комитете Этьенн сообщил, что планирует провести встречу с участием Уилла Стигера и меня в июле в Париже.

До отлета самолета оставалось что-то около четырех часов, и мы с Костей и Валерием решили угостить на прощание Этьенна украинским борщом. Крупнейший специалист по борщам в соответствующей случаю обстановке, Валерий предложил ресторан в Архангельском. Ехали на машине Скачкова около часа. Приехали. Чудесное место, солнце, сосны, стилизованный дом – словом, все располагало к хорошему обеду. Костя отправился заказывать столик, а мы, поставив машину, уже было собрались к нему присоединиться, как вдруг я увидел, что Костя с изменившимся лицом бежит в нашу сторону, делая отчаянные знаки, из которых каждый русский, даже не владеющий азами семафорной азбуки, немедленно понял бы: в ресторане санитарный день! Но как объяснить это Этьенну, еще не оправившемуся после «душа» в отеле «Белград»? Выход был найден моментально, и мы в три голоса сообщили Этьенну, что в меню этого ресторана сегодня борща нет и мы поедем в другой, благо здесь недалеко. Через несколько минут мы притормозили у другого тоже стилизованного двухэтажного дома, в котором, судя по числу стоящих у подъезда машин, борщ был.

Заняли места на открытой веранде. Выплыла полусонная официантка. Заметив на ее некогда белоснежном переднике пятна явно борщевого происхождения, я сделал вывод, впоследствии оказавшийся ошибочным, о правильности нашего выбора. Запрос о борще был незамедлительно отклонен. Тогда мы пошли по уже опробованному варианту: «А что у Вас есть?» Последовал заученный в течение последней недели ответ: «Уха, бефстроганов, грибы…» Заказали, ждем. Пока я старался объяснить Этьенну, какая это вкусная вещь – уха, снова вплыла уже знакомая официантка и поставила перед нами тарелки с какой-то подозрительной темной жидкостью. После первой же ложки мы убедились, что обещанная уха изготовлена из грибов. Этьенну сегодня скучать не приходилось. Сплошные сюрпризы. Неутомимый Валера предложил после «борща» искупаться. По его словам, здесь неподалеку было приличное озеро. Правда, уже на пути к нему выяснилась одна пикантная деталь: плавки были только у инициатора заплыва – правда, две пары. Решили, что расклад неплохой и этого вполне достаточно.

Берег озера. Полно народа обоих полов. Сцена с переодеваниями. Этьенн, как гость, получил первоочередное право на плавки многоразового использования и смело нырнул в воду, за ним – Скачков. Мы с Константином в ожидании плавок томились на берегу. В конце концов накупавшиеся и посвежевшие отправились в Шереметьево-II, где и простились с Этьенном.

Впечатления от встреч на советской земле, очевидно, настолько переполняли Этьенна, что он выплеснул их корреспонденту ТАСС Виктору Хрекову сразу же после прибытия в Париж 9 июня. 12 июня я уже читал в «Советской России» заметку «Через Полюс на собаках», где Этьенн выражал удовлетворение по поводу переговоров в СССР и сообщал, что в июле предстоит трехсторонняя встреча в Париже.

Размахивая этой газетой, я приехал домой в Ленинград, где был встречен осуждающим взглядом Натальи, которая все еще продолжала считать, что затея эта до добра не доведет.

Прошел месяц и… О! благодатный ветер перемен и перестройки! Мечта становилась явью. И вот мы с Юрием Беляевым уже сидели в салоне самолета ТУ-154Б, выполнявшего рейс Москва – Париж. Моему спутнику было около шестидесяти, за его плечами Арктика, а в последние годы – Женева, где он работал в штаб-квартире Всемирной метеорологической организации, так что эта поездка в Париж для него не первая. Приземлились в Международном аэропорту Шарль де Голль: огромное здание круглой формы, из которого, подобно щупальцам осьминога, торчали рукава приемников, буквально «высасывающих» пассажиров из чрева самолетов. Наш «Тушка», ловко лавируя среди пузатых, многоглазых, сверкающих всеми цветами радуги «Боингов», в конце концов нашел свою «присоску». Полицейский на паспортном контроле, увенчанный характерным для французских ажанов цилиндрическим картузом, мельком взглянув на мою физиономию, поставил штамп в паспорте, и вот мы во Франции. Поискав глазами Этьенна и не обнаружив его, мы не особенно беспокоились, поскольку умудренные опытом мудрейших, запаслись кое-какой мелочью, чтобы позвонить в посольство в случае, если нас не встретят. По длинной стеклянной трубе эскалатора (я очень хорошо запомнил эти «космические» трубы по фильмам с участием Бельмондо и Ришара – перед тем, как попасть в самолет, они вечно путались в этих стеклянных лабиринтах) мы отправились за своим багажом.

Сходство с кино одними стеклянными трубами не ограничилось, и багаж уже нас дожидался. Этьенна же все не было. Тут я заметил женщину лет сорока пяти, которая, держа в руках табличку с надписью «Г-н Беляев и г-н Боярский», высматривала кого-то вдали. Я, как имевший огромный опыт встреч по табличкам, первым пришел в себя и отвлек женщину от ее занятия. Мы немедленно установили однозначную связь между собой и персонами, которые, судя по табличке, ее интересовали. Женщина на чистом русском языке представилась: «Марина». Она оказалась внештатным сотрудником МИД Франции, занимавшимся приемом советских делегаций. Этьенн попросил ее встретить нас и отвезти в отель, причем не с 17 часов, а сразу по прибытии. Мы сели в красный «Рено» Марины и со скоростью 120 километров в час помчались в сторону невидимого пока Парижа. Было тепло, но пасмурно. На сером полотне дороги виднелись следы прошедшего недавно дождя. Марина сообщила, что никогда бы не приняла нас за русских, и мы не сразу сообразили, радоваться этому или огорчаться.

Несмотря на то что обзор через ветровое стекло был ограничен, я пытался высмотреть знакомый, кажется с рождения, силуэт Эйфелевой башни, но тщетно. Зато сразу же бросился в глаза одинокий в своем величии стеклянный фонарь какого-то небоскреба. «Монпарнасская башня, – пояснила Марина. – В ней находится центральный железнодорожный вокзал, ваш отель находится как раз у ее подножия.» Мы выехали на бульвар Монпарнас и свернули на улицу Вожирар. Отель «Авиатик», как большинство отелей среднего класса в Париже, не имел шикарного подъезда и начинался как бы прямо с улицы, большим вестибюлем, из которого одна дверь вела направо в небольшое кафе, другая – налево в уютный холл. Прямо против входа располагалась конторка, за которой восседал дежурный портье. Народу не было ни души. Места на наше имя были забронированы, и нам выдали два ключа от двух номеров на шестом этаже. Мой номер был расположен практически под крышей, в довольно большой мансарде. Огромная двуспальная кровать, телевизор с минибаром под ним, неширокий балкончик, выходящий на улицу Вожирар, напротив крутые крыши жилого дома. Я принял душ в сверкавшей белым кафелем и никелем кранов ванной. Блаженство! Мне пока все здесь нравилось. (Совсем недавно прочитал в «Огоньке» очерк В. Конецкого о его встрече с Виктором Некрасовым в Париже. Конецкий тоже останавливался в этом отеле, и ему отель, так же как и, насколько я понял, весь февральский Париж не слишком понравились. Возможно, дело было в настроении.) Переодевшись, я зашел за Беляевым, и мы спустились в холл, где была назначена встреча с Этьенном и Стигером.

Ждать пришлось недолго. В холл со свойственной ему стремительностью вошел Этьенн. На нем была белая рубашка с коротким рукавом, галстук и те же светлые брюки. Из-за спины Этьенна, как мне показалось, настороженно выглядывал человек. Это и был Уилл Стигер. У него была густая длинная шевелюра, тяжелый подбородок и короткий слегка вздернутый нос. Когда он улыбнулся, на щеках образовались симпатичные ямочки и обнаружилось явное отсутствие одного переднего зуба. Мы познакомились. Уилл был повыше Этьенна, но ниже меня. Одет он был тоже в светлую рубашку с галстуком, который ему явно мешал, и бежевые брюки свободного покроя. Мы сели в «Пежо» Этьенна и поехали на первое заседание большой тройки в Географическое общество Франции на бульваре Сен-Жермен-де-Пре.

Массивные дубовые двери, мраморная лестница. Зал заседаний, вдоль стен застекленные стеллажи, на полках тусклым золотом отсвечивали переплеты старинных фолиантов. За столом, кроме нас, находились руководящие сотрудники Антарктической службы и представители МИД Франции. Американскую сторону, кроме Уилла, представляли администратор корпорации Стигера «Международные полярные экспедиции» Кати де Молль, молодая женщина лет 32–33 с бледным приятным лицом в очках, и смуглая, черноволосая, похожая на индеянку Лона Ней. Это и была та самая Лона, предполагаемое участие которой в экспедиции вызывало особое недовольство Наташи и недоумение остальных (за исключением, кажется, только Стигера) участников. Мотивы, побудившие Стигера пригласить Лону, были мне не совсем ясны. Я знал только, что в составе его группы, успешно штурмовавшей полюс в 1986 году, была женщина – американская учительница Энн Бэнкрофт. В статье из журнала «Нэшнл Джиогрэфик», посвященной экспедиции Стигера, я нашел любопытный кадр: Энн с чисто женским изяществом, балансируя на одной ноге, меняет промокшие носки после неудачного форсирования трещины; здесь же на соседнем фото – менее живописный кадр: ее сильно обмороженные щеки. Во время первой встречи я еще не знал, что Стигер уже отказался от своего решения – Лона присутствовала на встрече только как наблюдатель.

Кроме этих двух женщин, были еще две переводчицы: Марина, понимавшая французский и русский, и Джуди, понимавшая французский и английский. Беседа с самого начала приняла неожиданный, во всяком случае для нас, характер. Руководитель Антарктической службы довольно скептически отнесся к планам, изложенным Этьенном, упирая на то, что не видит возможности обеспечения поддержки экспедиции на участке после Южного полюса. Он подверг сомнению и график нашего движения, утверждая, что при нашем способе передвижения нереально проходить ежедневно около 30 километров.

Дебаты, разгоревшиеся между французами, были столь продолжительными и эмоциональными, что даже переводчицы были не в состоянии их отследить. День клонился к вечеру. Эту, казалось, патовую ситуацию разрешил Юрий Беляев с его дипломатическим опытом. Он встал и предложил отложить заседание до того момента, когда французская делегация выработает единую точку зрения. Все с видимым облегчением согласились. Мы поднялись из-за стола и уже в дверях столкнулись с Мишелем Франко – главным конструктором той самой яхты, на которой нам предстояло идти, и давним соратником Этьенна по многим экспедициям. Мишель пригласил нас с Беляевым на товарищеский ужин. Многозначительно и загадочно улыбаясь, он сказал, что нас ждет нечто интересное. Несмотря на столь заманчивое приглашение, Беляев заявил, что не пойдет, поскольку ему надо отдохнуть с дороги. Я же, как не имевший достаточного опыта дипломатических отказов, согласился и был прав…

Марина заехала за мной в отель около семи вечера. У нас оставалось еще немного времени, и я попросил ее подвезти меня к Эйфелевой башне.

«Рено» иногда уверенно, а иногда не очень пробирался сквозь строй автомобилей, бесконечной вереницей припаркованных к тротуарам узеньких мощеных улочек Латинского квартала. Создавалось впечатление, что все или почти все дома растут из кафе: буквально все первые этажи призывно светились окнами больших и маленьких, шикарных и попроще кафе и баров. Вот и Марсово поле, а за ним совсем рядом – темный на фоне вечернего неба силуэт башни. Я вылез из машины и пошел к ней. Четыре ажурных «ноги» ее были ориентированы по странам света, по трем регулярно сновали освещенные кабинки лифтов, четвертая же (кажется, восточная) была отдана любителям подниматься пешком до первого этажа, находящегося на высоте около ста метров. Коснувшись рукой теплого металла, по другой стороне поля я вернулся к ожидавшей меня Марине. На скамейках, стоящих вдоль газона, да и на самой аккуратно подстриженной его зелени с чисто парижской скромностью целовались влюбленные парочки… Мы выехали на набережную Сены и по пологому пандусу спустились вместе с машиной к самой воде.

Марина притормозила около большой, метров сорок длиной, баржи, слегка покачивавшейся на волнах, оставляемых прогулочными катерами. На палубе было заметно оживление. Я увидел небольшой столик, батарею бутылок на нем, вокруг больше десятка оживленно беседующих мужчин и женщин. Приглядевшись, различил Этьенна, Стигера и прямо с причала прыгнул на палубу. «А, это и есть тот русский!» – услышал я и на несколько минут оказался в центре внимания. Правда, кроме улыбок ничего не мог предложить в ответ на многочисленные вопросы, так что пришлось позвать на помощь Марину. Небольшая надстроечка в корме была превращена в стойку бара, за которой суетились две женщины, периодически выставляющие на столик прямо перед надстройкой блюда и тарелки со всевозможными вкусностями. Звездой этого закусочного хит-парада был сыр самых различных форм и цветов; зелень, салаты и ростбиф с кровью еще больше оживляли эту красноречивую картину продовольственного изобилия. Рядом возвышалась гора чистых тарелок. Каждый вновь приходящий первым делом запасался тарелкой, наполнял ее в соответствии со своими вкусами и присоединялся к остальным. Я, естественно, тоже собрался последовать этому примеру, но не тут-то было… Ко мне подошел светловолосый мужчина лет сорока. «Жак», – представился он и протянул руку. Мы познакомились.

Жак Роже оказался владельцем баржи и нашим гостеприимным хозяином. Он предложил мне в соответствии, как он заверил, с русским обычаем выпить водки. Следовать обычаям – это мое правило, из которого я практически никогда не делаю исключений. Убедившись в том, что я действительно русский, Жак пригласил меня спуститься вниз в кокпит. Миновав уютную кухоньку, мы попали в просторное помещение. Вдоль правого борта располагалось несколько чертежных кульманов. «Это мое главное рабочее помещение», – пояснил Жак. Не без помощи Марины я узнал, что он занимается архитектурой, но в несколько необычной области: проектирует подводные сооружения. Так, Жак принимал участие в проектировании подводного дома, предназначенного для тренировки французских космонавтов. Я вспомнил Жана-Луи Кретьена – французского космонавта, летавшего на нашем «Союзе». Жак тотчас же отреагировал, заявив, что Кретьен – его лучший друг, но, к сожалению, сейчас его нет в Париже… «Он где-то у вас на Байконуре, – сказал Жак и махнул рукой в сторону, где по его понятиям находилось это загадочное место. – А не то он обязательно был бы с нами». Да, подумал я, ну и денек: еще сегодня утром, я, слегка утомленный после короткой ночи и коньяка, спешил в Шереметьево, а вечером уже беседую с близким другом французского космонавта на его личной барже, которая стоит… Где? На Сене. А Сена где? В Париже!

Когда мы поднялись на палубу, уже совсем стемнело. Между тем, праздник развивался по привычной схеме: публика разбилась на небольшие группки и разбрелась по палубе, наиболее последовательные держались поближе к столику с напитками. Я, ни на шаг не отходя от Марины, как слепой от поводыря, пробрался поближе к носовой части и, спустив ноги за борт, сел прямо на палубу. Мимо проплывали прогулочные катера, вдоль бортов которых висели мощные люминесцентные лампы, настолько яркие, что на них больно было смотреть. Публика на катерах всячески старалась выразить одобрение нашему времяпровождению, в основном криками, свистом, улюлюканьем, и мы, естественно, в долгу не оставались. Желто-коричневые волны, поднимаемые катерами, еще долго раскачивали нашу баржу и плевали в борт, стараясь достать наши свесившиеся ноги. Переход праздника в третью стадию был отмечен возросшей активностью группы из трех мужчин, которые несли вахту у столика. Они предприняли попытку отдать швартовы и отправиться в плаванье вниз по реке. Почему вниз? Потому что никто не предпринял попытки одновременно запустить двигатель. Надо сказать, что их никто не останавливал и не давал советы, как у нас, но, когда они после десятиминутной борьбы с узлами сдались и как ни в чем не бывало направились назад к столику, это вызвало у меня легкое разочарование. У нас в подобных случаях обычно проявляют большую настойчивость.

Ровно в полночь мы с Мариной покинули и бал, и корабль, не прощаясь и практически бесшумно, если не считать короткого, как пистолетный выстрел, щелчка марининых каблучков о гранит набережной после приземления. В машине Марина предложила мне проехаться по ночному Парижу. Вандомская колонна, подсвеченная снизу, одиноко грустила на пустынной и темной площади. Фары нашего «Рено», очерчивая круг по площади, выхватывали из темноты стены и высокие окна окружавших площадь зданий. «Поедем через улицу Сен-Дени, – предложила Марина. – Там есть на что посмотреть». Об этой улице мне приходилось слышать раньше, и если ко всему Парижу никоим образом нельзя применить фразу «С наступлением темноты жизнь в городе замерла», – то к этой улице подобное выражение неприменимо вдвойне, в чем я сразу же убедился, как только наша машина свернула на нее. По обе стороны вдоль тротуаров прогуливались женщины, чей вид и одежда не оставляли никакого сомнения в их профессии. Наш «Рено» медленно скользил сквозь этот своеобразный живой строй. Я заметил, что очень много женщин из Восточной Европы. Однако в последнее время в связи со СПИДом проституткам на Сен-Дени грозит безработица. И точно, сильного оживления на улице я не отметил. Попадались редкие прохожие, которые, как мне показалось, старались быстрее миновать этот квартал, или машины, подобные нашей. Некоторые женщины заглядывали нам в окна, так что Марина посоветовала мне пристегнуться ремнем безопасности.

В отель вернулись около часа ночи, и, несмотря на обилие впечатлений, я довольно быстро уснул и проснулся утром только от звонка в дверь: свежий и отдохнувший Юрий Иосифович приглашал меня к завтраку. За короткую ночь вчерашние впечатления улеглись не совсем, и поэтому я со слегка шумящей головой способом Фосбюри сполз с кровати, наскоро умылся и спустился вниз. За столом я рассказал своему коллеге о всех перипетиях вчерашнего вечера и ночи. По его реакции я понял, что он сожалеет о своем дипломатическом отказе от участия в нашей встрече. Бесшумно и незаметно подплыла официантка, вопросительно пропев: «Ти, кофи ор чоколейт?». Я, уловив знакомое слово, ответил: «Кофи». Более чутко реагирующий на иностранную речь слух Юрия выделил слово «ти».

Официантка, приятно удивленная нашей понятливостью, удалилась, а я спросил Юрия: «А что, ничего кроме кофе и ти она не собирается нам предложить?». На это Юрий невозмутимо ответил: «Потерпи, все будет». Через несколько минут официантка принесла мне большую чашку кофе, плошку молока и тарелочку с двумя булочками, на которой стояла маленькая баночка клубничного джема и лежал завернутый в металлическую фольгу небольшой кусочек сливочного масла. Ассортимент блюд, предложенный моему соседу, отличался только в части «ти», налитого в небольшой фарфоровый чайник. Получалось, что как ни крути, как ни верти, а только кофе или ти! Но булочки были чудо как хороши, масло таяло на их теплой хрустящей поверхности, а джем предательски норовил соскользнуть в чашку.

Солнце уже выкатилось на крыши, но еще не припекало, и поэтому мы решили пройти до бульвара Сен-Жермен пешком. Многие кафе были уже открыты, легкие плетеные столы и стулья, белоснежные скатерти, парижане, сидящие за столиками, листающие утренние газеты и неторопливо попивающие кофе, бесчисленные собаки и собачки с хозяевами на поводке, определенно чувствующие себя «хозяевами», а потому позволяющие себе такие вольности, за которые у нас в Ленинграде их бы неминуемо подвергли немилосердным гонениям, чистый утренний воздух, голубое небо – все это вдохновляло нас и придавало уверенность в правильности выбранного пути.

Встреча началась с обычного: «Хай! Хау а ю?». На этот раз наш состав претерпел некоторые изменения: отсутствовали Кати де Молль (она внезапно приболела) и руководитель Французской антарктической программы вместе с его скепсисом, что, очевидно, придало нашей встрече оптимистический настрой. Оговорили зоны ответственности каждой страны на маршруте. Наша страна должна была обеспечить безопасность экспедиции на участке маршрута от 85° ю. ш. до станции Мирный на побережье. Кроме того, мне было предложено составить научную программу наблюдений. Были обозначены сроки тренировочных сборов в Миннесоте на ранчо Уилла Стигера, а также время и маршрут гренландского перехода. Тренировки предполагалось провести в феврале – марте, а гренландский переход – в апреле – июне 1988 года. Тогда это казалось очень далеким. Кроме всего прочего, мне в ультимативной форме было предложено изучить хотя бы какой-нибудь язык (в дополнение к русскому и грузинскому), желательно английский, хотя тогда это казалось нереальным. Эта отдаленность и нереальность позволили мне, а может быть, и другим участникам забыть о наших планах, не успели мы покинуть зал заседаний. Все вместе мы спустились в кинозал, где Этьенн и Стигер показали свои слайды, снятые во время путешествия на Северный полюс. Я тоже показал свои антарктические слайды, станцию Восток, через которую нам предстояло пройти, внутренние районы Антарктики, наших ребят, наши видавшие виды надежные тяжелые тягачи «Харьковчанки», а в конце – два домашних слайда: на первом – Наташа в подвенечном платье, на втором – Стасик в трехлетнем возрасте в зеленом меховом комбинезоне, как медвежонок на снегу. «Вот, – сказал я Этьенну и Стигеру (оба они холостяки по убеждению). – Это моя смена, а что у вас?» В ответ Этьенн с серьезным видом заявил, что сразу же после нашей встречи пойдет улаживать свои дела на семейном фронте, и действительно тотчас же исчез.

Марина повела нас с Юрием в ресторан, где мне, несмотря на все мое сопротивление, пришлось-таки попробовать устриц и улиток. Что касается последних, то могу авторитетно заявить: весь фокус в соусе. С таким соусом можно было запросто съесть не только улиток, но и земляных червей.

На следующий день нас ждала большая культурная программа. Марина спросила, что мы предпочитаем Версаль или Фонтебло, причем тут же добавила: «Я больше люблю Фонтебло». Понятно, что мы с Юрием, как истинные джентельмены, в один голос заявили, что и нам милее Фонтебло… Загородная резиденция Наполеона – замок Фонтебло, построенный Франциском I, переживал тяжелую и неизбежную пору реставрации. Главный вход в замок соединялся с обширной вымощенной большими каменными плитами площадью каменным пандусом, выполненным в виде огромной конской подковы. Именно на этом месте, как пояснила Марина, Наполеон прощался со своей гвардией перед высылкой на остров Святой Елены. Газон перед замком был тщательно выбрит, на нем в строгом геометрическом порядке размещались аккуратные зеленые свечки кустов.

Из внутреннего убранства замка запомнились очень красивые цветные витражи с изображением короля Франциска I в ярко-малиновом камзоле и большом темно-синем берете, королевский зал, отделанный дубом и украшенный гобеленами с изображением основных достижений короля в охотничьих баталиях, просторный и светлый зал Генриха и Дианы, романтическая история которых, кратко изложенная Мариной, не отложилась в моей памяти, бесчисленные будуары, тронные залы с вензелями Наполеона и Франциска и т. д. На посещении Фонтебло наша культурная программа в этот день не закончилась: вечером, ведомые неутомимой Мариной, мы пошли в театр на спектакль «Кабаре». Места были в третьем ряду партера. Марина села между мной и Юрием, чтобы обеспечить синхронность нашей реакции на происходящее на сцене с реакцией остальных зрителей, лучше понимающих французский. Фабула пьесы была так прозрачна, а главная героиня так прекрасна и выразительна, что помощи Марины практически не требовалось. (Я вспомнил «Царскую невесту» и посочувствовал Этьенну – мы были в несравненно более выгодном положении.) Наибольший успех выпал на долю Юрия: когда во втором акте главная героиня эффектно швырнула в толпу, т. е. в зрительный зал, пачку ассигнаций, то лишь небольшая их часть стала достоянием зрителей первого и второго рядов, основной же капитал на сумму порядка 500 немецких марок выпуска 1918 года достался Юрию. Жаль только, что в антракте мы не смогли их реализовать, несмотря на обилие заманчивых предложений в смысле шампанского и прохладительных напитков. Вечером после спектакля в номере я сочинил стихи, которые отдал Марине на следующее утро в аэропорту:

Четыре дня, недолгих дня в Париже.

Как я бы их продлить еще желал,

Чтоб так же грел июль крутые крыши

Отеля на уютной Вожирар…

Чтоб золотистый челн хрустящей булки,

Груженый маслом, плыл в моей руке

И джема разноцветные сосульки

Неспешно таяли в горячем молоке,

Чтобы легко кружа по Монпарнасу

Вдоль тротуарных серых языков,

Летел «Рено», как мотылечек красный,

Подхваченный веселым ветерком,

И чтобы в нем всегда гостеприимно

Мне на ходу распахивая дверь,

Француженка по имени Марина

По-русски выговаривала «р».

В воздухе, на борту самолета, мы отметили день рождения Юрия, что стало достойным завершающим аккордом моей парижской увертюры.

В ту первую поездку в Париж я много фотографировал, отсняв шесть пленок, которые мне вручил буквально накануне поездки мой друг Андрей Крылов со словами: «Снимай что попадется, потом разберемся». Надо сказать, что в условиях существовавшего в Ленинграде дефицита с обратимой цветной пленкой «Орво», эти шесть были неслыханной роскошью, и я добросовестно снимал. Однако когда я их проявил, то, к моему великому огорчению, обнаружил достаточно много подсвеченных кадров, хотя, учитывая их общее количество, и по оставшимся можно было бы составить некоторое впечатление о Париже.

…Восемь часов в плацкартном вагоне Москва – Ленинград на некоторое время оттеснили мои парижские впечатления. Где-то в районе Бологого французские сны сменились нашими, а пробуждение под монотонные предложения проводника собрать свои постели и снести их ему в обмен на чай поставило все на свои места.

Наташи со Стасом дома не было – они отдыхали в Паланге. Нас разделяли каких-нибудь восемьсот километров пути и чуть более короткая, но так же трудно преодолимая очередь в билетные кассы Варшавского вокзала. Когда я, еще не полностью освободившись от вредных привычек европейца (и когда только я смог их приобрести, неужели всего за четыре дня в Париже? Уму непостижимо!), явился в аэропорт Пулково за два часа до вылета самолета, не имея билета, то уже по взглядам осаждавших кассы людей понял, что непременно останусь в Ленинграде вместе со своими привычками. Тогда я применил «запасный вариант», по словам одного из моих друзей, «совершенно безотказный». Теперь, когда я легко убедился в этом, то могу его рекомендовать тем, кому, например, необходимо летом уехать в Прибалтику, причем срочно, а о билетах он заблаговременно не побеспокоился и в кассу обращаться совершенно бессмысленно. Так вот, я рекомендую в этом случае обратиться… к носильщику на вокзале, «не сочтите, что это в бреду». Подобная операция заняла у меня 10 минут, ровно столько, сколько потребовалось носильщику, чтобы пройти своим путем через здание вокзала, пока я сторожил его тачку. Само собой разумеется, стоимость билета несколько возросла за счет накладных расходов и соответствовала приблизительно стоимости в оба конца. Тем не менее, получив билет, я был готов повесить на грудь носильщика рядом с его традиционной бляхой медаль «За спасение отъезжающих». Самый тонкий и щекотливый вопрос о том, как заслужить доверие носильщика, я оставляю открытым – пусть каждый отъезжающий его решает для себя.

Так или иначе, на следующий день я уже был со Стасом и Наташей, которые проживали в частном секторе, в какой-то достаточно многодетной литовской семье на третьем этаже пятиэтажного дома. Дверь мне открыл Стас со словами: «А, батя, ты прямо из Парижа!» Пришлось сразу же, чтобы не насторожить хозяев, отвечать словами Ипполита Матвеевича: «Да вовсе я не из Парижа, а только что из Ленинграда, приехал навестить вас и т. д.»

Время в Паланге провели прекрасно. Стояла яркая солнечная и довольно теплая погода. Мы со Стасом даже несколько раз искупались под причитания Натальи, которая никак не хочет поверить в пользу купания в воде при температуре 12–14 градусов и попутном ветре. Подгоняемые этим ветерком, мы со Стасом в самом начале августа отправились в компании наших друзей в путешествие на байдарках на озеро Селигер.

«Чуден Селигер летом» – примерно так начинается описание этой мекки туристов Нечерноземья, его многочисленные протоки и островки, свежий воздух, безоблачное…

Более дождливого августа, по словам встреченных нами в одной из упомянутых проток туристов-старожилов, здесь не было уже 15 лет! Семь из девяти дней нашего селигерского похода лил дождь, а в довершение всего мы попали в настоящий ураган, который пронесся по Псковской и Новгородской областям, выворачивая с корнем деревья и сдирая крыши. Следы его буйства нам довелось увидеть в Осташкове, когда мы, нагруженные байдарками и всем нашим промокшим до нитки барахлом, форсировали в несколько приемов небольшой, километра два, участок между пристанью и железнодорожным вокзалом.

На вокзале, погруженном во мрак, собралось множество народа. Поезда запаздывали, но эта темнота действовала как-то успокаивающе. Народ, терпеливо и молча стоя в очереди за билетами, наблюдал, как дюжий милиционер зажигал одну свечку от другой и расставлял их по углам кажущегося бесконечным в темноте здания вокзала.

Наш поезд опоздал на пять часов и подошел к платформе в три часа ночи совсем не в той последовательности, в которой, как нас заверил свеченосный милиционер, должен был подойти. В результате с билетами в первый вагон вместе со своими байдарками и рюкзаками мы оказались точнехонько напротив шестнадцатого вагона. Поэтому, оставляя позади себя просеку в людской толпе, подобно тунгусскому метеориту в тайге, мы проследовали в конец – или начало – состава и превосходящими силами атаковали первый вагон. Маленькая сухонькая проводница никоим образом не отреагировала на проносимые мимо нее огромные, мокрые и страшно тяжелые предметы, чем сразу завоевала наши симпатии. И вот я уже лежал на третьей, высшей, полке плацкартного вагона и испытывал не менее высшее блаженство. Стас безмятежно спал по диагонали от меня, и я готов был побиться об заклад, что ему снилась бабушка, как она его встретит, как он будет рассказывать о наших селигерских похождениях – о парном молоке, о супе с сильным запахом дыма, о лекциях у ночного костра, о страшном малярийном комаре «Занзарони», об огромной щуке, пойманной на его глазах более удачливым Андрейкой, о вековой сосне, рухнувшей от ветра прямо перед носом байдарки, и, конечно же, о привычном и убаюкивающем стуке дождя по крыше нашей палатки. Поезд набрал ход, и Селигер, заслоняемый дождем, стал постепенно отодвигаться в моей памяти куда-то в сторону Парижа…

Наступила осень 1987 года. Я ни в какой мере еще не чувствовал себя «великим путешественником», и только время от времени посещавшее меня ощущение чего-то не сделанного, но крайне необходимого и важного для предстоящего путешествия не давало мне забыть за повседневной работой в отделе физики льда и океана об ожидающих меня впереди испытаниях. В октябре это смутное ощущение переросло во вполне определенную озабоченность по поводу моих познаний в области английского языка. Собственно познаний как таковых не было даже в объеме начальной школы, а были обрывки фраз и выражений, оставшиеся со времени моего увлечения радиолюбительством, и не более того. Отчетливо осознавая неотвратимость предстоящего обучения, я тем не менее всячески откладывал торжественный момент начала занятий, пытаясь все-таки отыскать возможность устроиться на какие-нибудь краткосрочные и эффективные курсы английского разговорного языка. Не без помощи друзей я отыскал затерянную в хитросплетениях этажей и лабиринтов старинного здания Лесотехнической академии кафедру иностранных языков, а точнее, курсы ускоренного обучения английскому. Курсы вела чрезвычайно обаятельная и энергичная женщина Людмила Георгиевна Лесникова. Об этих курсах говорили много и разное: о таинственных сеансах обучения во сне под музыку Вивальди, о чаепитиях с английскими кексами, о том, что в результате всего двадцати пяти уроков, правда, по четыре часа каждый, человек, не умевший говорить по-английски, уже переставал стесняться своего неумения и в любой самой представительной аудитории мог так произнести слово «the», что ни у кого не оставалось сомнения в том, что он – потомственный англичанин.

Так или иначе, но репутация у курсов была очень высокая, и, естественно, отбор в группы проводился по самым строгим критериям.

Каждая группа, а набор происходил приблизительно один раз в два месяца, состояла из пятнадцати человек – десять мужчин и пять женщин, – причем из этих пятнадцати, человека два-три шли вне конкурса по настойчивым рекомендациям вышестоящих организаций, остальные же набирались самой Людмилой Георгиевной по результатам собеседования. Начинала она его без разминки, первым же вопросом выбивая из-под трясущихся ног абитуриента национальную глубоко русскую почву. Сейчас, после окончания курсов и некоторой практики, приобретенной в ходе общения с иностранцами, я могу перевести ее первый вопрос: «Приходилось ли Вам когда-либо изучать английский?». Помню, что тогда я немедленно ответил на ее вопрос, попросив повторить его по-русски. Однако на курсы я все-таки попал и был зачислен в январскую группу.

А в декабре я встречал в Москве Этьенна со Стигером. На этот раз они приехали не одни – Стигера сопровождала уже знакомая мне по Парижу Кати де Молль. Как выяснилось позже, именно Кати была чуть ли не главным звеном в сложном механизме возглавляемой Стигером «Международной полярной экспедиции». Она занималась поиском спонсоров, заключением контрактов с ними и ведением практически всех переговоров. Матерый путешественник Стигер чувствовал себя с ней значительно уверенней, полностью отдавал ей право выступать от собственного имени. Поэтому на всех переговорах он, как правило, молчал и порой, как мне кажется, даже не следил за предметом разговоров, мечтая о чем-то своем… Этьенн прилетел в сопровождении Мишеля Франко. Мишель был, если можно так выразиться, мозговым центром французской корпорации с романтическим названием «Высоты и широты», организованной в Париже на средства спонсоров и возглавляемой Этьенном. Именно Мишель сконструировал для Этьенна те самые легкие, всего три килограмма, кевларовые сани, с которыми Этьенн шел к полюсу. Ему же, как я узнал позже, принадлежала идея и воплощение в жизнь конструкции палатки, которую мы использовали в Гренландии.

Помню, что погода в тот декабрьский вечер была если не совсем морозная, то достаточно зимняя – шел сильный снег. Этьенн же со Стигером были одеты более чем легко, примерно на середину нашей осени. «В Париже плюс 13», – объяснил мне Этьенн, быстрым шагом пересекая небольшой открытый участок улицы, отделявший «аквариум» Шереметьево от дверей белой «Волги». Снег, хлеставший в ветровое стекло машины, по-видимому, не причинял особого беспокойства опытным путешественникам, поэтому разговор в основном крутился вокруг предстоящей назавтра встречи в Госкомгидромете с нашим руководством.

В просторном холле гостиницы «Будапешт», куда мы приехали из аэропорта, царили иноземные тишина и порядок. Мы забронировали единственные четыре номера полулюкс, находящихся на разных этажах. Перед расставанием мы вручили нашим гостям так называемые суточные совершенно новенькими, еще ни разу не конвертированными пятирублевыми ассигнациями. Стигер на встречном движении подарил мне свою книгу «На север, к полюсу», официальное представление которой состоялось всего две недели назад в Нью-Йорке. Дарственная надпись, сделанная Стигером тут же и по обыкновению левой рукой, гласила: «От подножий к вершинам силой собак и человеческого духа».

Совещание, состоявшееся на следующий день, не отложило сколь-нибудь заметных отпечатков в моей памяти. Запомнились только два светлых момента: первый – это перерыв на обед, во время которого мы отвезли ребят в ресторан гостиницы «Украина» и угостили борщом с пампушками, а второй – окончание переговоров, которое утомленный разговорами и сменой временного пояса Уилл ознаменовал тем, что, скинув пиджак, улегся на стульях отдыхать прямо здесь же, в зале заседаний.

22 декабря в пресс-центре МИД СССР состоялась пресс-конференция для советских, не иностранных, журналистов. При этом вместо означенных в расписании трех часов дня она началась в пять, потому что внезапно и без очереди своими соображениями относительно перспектив взаимоотношений Советского Союза и Иордании решил поделиться король Иордании Хусейн. Часть оставшихся в живых после утомительного восточного брифинга журналистов изменила соотношение сил между присутствующими на конференции в пользу сидящих в зале. В зале присутствовали и немногочисленные гости, среди которых выделялся рослый черноволосый мужчина в форме полковника бронетанковых войск. Это был руководитель нашей, на мой взгляд, самой сильной группы полярных путешественников Владимир Чуков. Возглавляемая им группа «Арктика» уже несколько раз пыталась штурмовать Северный полюс. Их последняя попытка штурма в 1987 году закончилась трагически: один из ее участников умер в пути и группе пришлось вернуться, не дойдя всего 180 километров до заветной цели. Румянцем, сединой и всем своим добродушным обликом смахивающий на старшего гнома из диснеевского фильма выделялся Игорь Зотиков – известный советский гляциолог, много раз бывавший в Антарктиде и США и написавший очень интересную книгу о своих путешествиях «Я искал не птицу Киви». Необычайно красивой и взволнованной выглядела моя Наталья, приехавшая из Ленинграда специально на эту пресс-конференцию.

Этьенн сообщил о подготовке экспедиции, об истории ее организации. Стигер нагнал страху рассказом о предстоящих нам испытаниях и подробно остановился на достоинствах воспитанных им для этой экспедиции собак. Я поведал о том, чем я как представитель советской полярной науки собираюсь заниматься во время перехода. Вопросов было немного, и все они крутились около одного: кто платит за эту экспедицию и сколько. Конечно же, прозвучали и сакраментальное «Для чего все это нужно!» и несколько вопросов об озоновой дыре. Оставив более скользкую тему моим товарищам для разъяснений на английском языке, я ограничился ответом на вопрос об озоне, хотя, признаться, в ту пору проблема озоновой дыры была достаточно от меня далека.

В полном соответствии с законами гостеприимства в 19 часов после окончания пресс-конференции мы устроили торжественный ужин в честь наших гостей на втором этаже гостиницы «Россия». Несмотря на скудность закуски и практически полное отсутствие выпивки – при всем нашем желании меню не должно было перехлестнуться через низкие, но очень жесткие борта утвержденной на прием иностранной делегации сметы, – все было бы просто превосходно, если бы не вокально-инструментальный ансамбль… Если вы смотрели, а вы не могли не смотреть, фильм «12 стульев» в постановке Л. Гайдая, то, конечно же, помните легендарный ансамбль дома Старгородского собеса, возглавляемого застенчивым Альхеном, и его солистку Кукушкину. Так вот, ансамбль, который безутешно плакал и страдал за нашими спинами в течение всего вечера, был в точности похож на описанный Ильфом и Петровым. Шесть женщин совершенно неопределенного возраста и загадочного телосложения, заставлявшего задуматься, не повредит ли их пение по вечерам достаточно близкому будущему их потомства, с отсутствующим выражением лиц и громкостью, вынуждавшей нас использовать для разговоров исключительно паузы между песнями, исполняли шедевры советской эстрады, ухитряясь при этом и аккомпанировать сами себе, причем на совершенно не женских инструментах, как то барабан и бас-труба. Определенное чувство неловкости рассеял только коньяк «Корвуазье», который появился из сумки Этьенна в самый подходящий момент. Я, как водится, быстренько «на манжете» сочинил стих по случаю и прочел его на русском языке, оставшись до конца не понятым своими иностранными сотоварищами.

Поэтому рассчитывая на то, что книга эта будет переведена на иностранные языки, я привожу здесь текст стихотворения полностью:

Нет! Невозможно без России

Дорог серьезных начинать

И так друг друга понимать,

Чтоб переводчик был бессилен,

Переводя язык чужой

С неясным привкусом железа.

Ведь каждый знает – слово «joint»

По-русски то же, что «together».

А если вместе, то тогда

Нам не страшны любые мили,

Английский, русский, суахили

И все морозы – не беда!

Кипит в крови «Корвуазье» —

Тореро на большой корриде.

Пусть будут так, как в Антарктиде,

И мир, и дружба на Земле!

За это и выпили. Торжественный ужин кончился часов в одиннадцать по причине окончания «Корвуазье». Решили прогуляться до отеля пешком. С этим решением решительно шагнули из теплого холла гостиницы навстречу ветру и морозу: на улице было минус 16. Парижский гардероб Этьенна и Стигера был усилен только легкими вязаными шапочками. Заместитель председателя Госкомгидромета Артур Чилингаров, который смог освободиться от важных дел только к торжественному ужину и выступил на этом ужине в качестве почетного тамады, подхватил Этьенна и Стигера под посиневшие руки и быстрым шагом повлек их в сторону лобного места. Мы все немного приотстали и получили возможность посмотреть на это увлекательное зрелище. Чилингаров, одетый, в отличие от своих спутников, в добротное ратиновое пальто и пыжиковую шапку, напоминал рослого дружинника, а прижатые с двух сторон к его широким плечам великие путешественники – двух застуканных на месте преступления хулиганов, которых, естественно, помимо их воли волокли в участок. Порой мне даже казалось, что их ноги не касались земли, так стремителен и мощен был ход Чилингарова.

Наутро ребята улетали домой в свои проблемы и плюс 13, а я уезжал ночным поездом в Ленинград.

Новый год после двухлетнего перерыва (1986-й и 1987-й я встречал в Антарктиде) встречали всей семьей в старом добром Шувалово, а в начале января я пошел на курсы английского языка. В соответствии с принятым обрядом при поступлении на курсы каждому участнику давались имя и происхождение. Так, я на целый месяц стал художником из Бирмингема Адамом Блэком, что, несомненно, ускорило постижение мною основ английской разговорной речи. На курсах этих действительно было все – от полного непонимания до небольших радостей по поводу удачно и вовремя сказанных английских пятидесяти трех слов, от вершин эмоционального состояния, на которые нас забрасывало обаяние и чарующее произношение нашей учительницы, до глубоких пропастей уныния по поводу собственных способностей, от глубокого и умиротворенного сна под музыку Вивальди, иногда, правда, заглушаемого храпом какого-нибудь вошедшего во вкус англичанина, до яростного бодрствования во время мучительных диалогов на вечные темы: «Моя семья», «Моя квартира» и т. д. Были и чаепития, и домашние пироги, и стенгазеты. И вот в этой непринужденной, почти домашней атмосфере понемногу к концу обучения возникло и укрепилось ощущение того, что совершенно чуждый до этого английский язык стал более понятным и не таким страшным. Поэтому в середине февраля, накануне моего первого визита в Америку, перспективы моего предстоящего общения с коллегами по экспедиции казались мне не такими мрачными.

Глава 2

Лечу в Америку. Медкомиссия по-американски. Собачье ранчо Уилла Стигера. Как мы тренировались. Миннесота – страна 10 000 озер. Честер и другие

Свежеиспеченным англичанином со словарным запасом примерно в 156 слов 22 февраля я приехал в Москву для того, чтобы получить визу в АМЕРИКУ. Константин заверил меня, что к вечеру визы будут в порядке, и потому я, освободившись от чемоданов, поехал в другой, не менее важный комитет, а именно Комитет по физической культуре и спорту. Выезжая в первый раз за рубеж в новом для себя качестве, я подумал, что неплохо было бы предстать перед своими будущими коллегами по путешествию в достойной спортивной форме. Случай, казалось бы, достойный: все-таки один представитель от СССР в международной команде. Поэтому, запасшись в Госкомгидромете письмом от Артура Чилингарова, в котором содержалась просьба помочь с обмундированием, я поехал в Спорткомитет.

Не без труда проникнув мимо недремлющего милиционера в новое, из стекла и бетона, здание Комитета, я отправился в путешествие по лабиринтам нашей верховной спортивной власти. Меня чрезвычайно мило встретили и столь же мило, но настойчиво выпроводили из кабинета первого заместителя председателя, откуда, помимо приятного впечатления от общения со вполне спортивной секретаршей, я все же вынес расплывчатую, но вместе с тем достаточно обнадеживающую резолюцию на письме с просьбой к некоему всемогущему Жукову оказать мне содействие. С верхов я спустился в низы, где находились владения Юрия Жукова, главного по снабжению. Его секретарша Елена тут же выдала мне все секреты этой обширной кухни. Она сообщила мне, что дело мое практически швах, ибо никто меня одевать не будет по причине неопределенности моих спортивных интересов.

И в самом деле, каковы они?! Как называется вид спорта, экипировку для которого я собирался выпрашивать в Спорткомитете? Я не знал. Более всего подходило нечто вроде «лыжного многоборья в смешанном (с собаками) разряде». Естественно, что такого вида спорта ни в одном из многочисленных списков управления по снабжению не значилось. Поэтому, когда я со своим многострадальным письмом (в левом верхнем углу которого расовалась и размашистая резолюция Жукова: «Одеть из остатков!», дававшая, как мне казалось, неограниченный простор действий исполнителям) появился в Центре экипировки Олимпийских сборных в Лужниках, ни я сам, ни эта резолюция не вызвали ни малейшего энтузиазма. На немой вопрос ответственной дамы, прекрасная ондатровая шуба которой демонстрировала всю серьезность ее отношения к слову «экипировка» в названии Центра, где она работала, я робко ответил: «Мне бы чего-нибудь ветрозащитненького для бега и чтобы обязательно с гербом СССР…» Оказалось, что можно одеться и из остатков, да еще как! Я получил два ветрозащитных костюма с желанным гербом на груди, два спортивных костюма все с тем же гербом и с огромными красными буквами СССР на спине, так что в таком костюме я со всех сторон был «нашим», и две пары кроссовок, потому что нужного мне размера не оказалось. Пришлось взять одну пару «на босу ногу», а вторую – «на два шерстяных носка», но так это же остатки! Казалось, все! Можно лететь. Но жизнь не была бы столь прекрасной, если бы все шло так, как запланировано…

Вечером 22 февраля мы с Константином узнали, что виз в США нет и, как любит повторять один мой приятель, «скачки отменяются – ваша лошадь сломала ногу!». Пришлось сдавать билеты и возвращаться домой в Ленинград, поскольку ближайший самолет в США был 27 февраля (в 1988 году самолеты в США летали не каждый день). «Скверно обмануться в своих ожиданиях, но еще хуже обмануть чьи-нибудь», – подумал я, открывая дверь в одну из комнат Транспортного управления Продовольственного комитета Ленинграда, где работала Наталья, именно в тот момент, когда она рассказывала своим сослуживицам о том, как ее муж впервые в жизни летит в Америку и, наверное, уже подлетает к Вашингтону… Мое появление именно в этот момент было особенно эффектным. После некоторого замешательства Наталья, до самого последнего момента не верившая и не хотевшая верить в осуществимость всего этого проекта (а точнее, в возможность моего участия в нем), с надеждой в голосе спросила: «Ну что, не получилось?» Но, увы, мне пришлось ее разочаровать. Тем не менее эта неожиданная отсрочка была весьма кстати после всей суматохи последних дней:

Ах веселый месяц март,

Солнечные брызги!

Он ворвался скрипом нарт

И собачьим визгом.

Я бегу, бегу, бегу,

Натянув постромки,

Отдышаться не могу…

Далеко ль до кромки?!

Мне кажется, что большинство, а не только те, что традиционно выкрашены красным цветом, поездов № 1 и 3, курсирующих между Петербургом и Москвой, в зимнее время можно без особой натяжки считать «красными» – так нещадно, практически докрасна, отапливаются их вагоны. В результате комбинированного воздействия «красной жары» и февральского сквознячка через щели «закрытого на зиму» вагонного окна я вышел на перрон Ленинградского вокзала с тяжелой головой и саднящим горлом – верными признаками приближающейся простуды, что, как мне представлялось, было весьма некстати в свете моего предстоящего «первого выхода в свет» в качестве советского участника международной экспедиции. Я опасался, что все впечатление, которое могли бы произвести на моих товарищей по команде золотисто-красный герб на моей груди и огромные буквы СССР на моей спине, может быть начисто смазано моим простуженным, отнюдь не полярным и тем более не спортивным видом. (Уж я то знал, на что способен в период разлива насморка мой выдающийся, не побоюсь этого слова, нос!)

Но отступать было и поздно, и некуда: визы и билеты наконец-то получены, и нам с Константином оставалось только готовиться к вылету. Местом подготовки была гостеприимная трехкомнатная квартира Константина в московских новостройках в районе метро «Бабушкинская». Поскольку я не имел ни малейшего представления о том, какого вида тренировочные сборы мне предстоят, я запасся на всякий случай тем ассортиментом одежды, который должен иметь всякий приличный полярник, отправляющийся в экспедицию. Сюда непременно входили две пары шерстяного белья, унтята (очень теплые и уютные меховые носки, которыми обычно снабжают участников антарктических экспедиций), свитер, меховые рукавицы, шерстяные перчатки и штормовка. Вот только с выбором обуви была дилемма: где-то подспудно я был почти уверен, что ни валенки, ни унты, ни кирзовые, ни, естественно, утепленные резиновые сапоги мне на тренировочных сборах не понадобятся. Поэтому я остановил свой выбор на только что полученных в Спорткомитете кроссовках и купленных по случаю в Москве кедах китайского производства. Строя всевозможные догадки относительно предстоящих сборов, я все-таки надеялся, что в их программу должен быть, наверное, включен и кросс, где кеды и кроссовки могли бы быть полезны.

В то время как Константин в полном соответствии с предстоящей ему миссией официального сопровождающего лица в очередной раз отпаривал свои уже приобретшие остроту лезвий «Gilette» брюки, я по соседству, в который уже раз перетряхивая свой чемодан, тщетно пытался составить какую-то реальную комбинацию из свитера, меховых рукавиц, шерстяного белья и кед. Ничего путного не получалось, тем более что мое внимание то и дело отвлекал телевизор – шла трансляция Зимних Олимпийских игр. О, как в тот момент я завидовал Гунде Свану, его неутомимой легкости и воистину завораживающему скольжению на лыжах! 50 километров за 2 часа 4 минуты! Я с тоской посмотрел на свое шерстяное белье и всю гору теплой одежды, в которой мне было так уютно нести научную вахту на шестом континенте… Нет и еще раз нет! Я решил, что возьму только легкую спортивную одежду: в конце концов Миннесота в марте – это не Сибирь (как же я заблуждался!), а кроме того, я мечтал хотя бы внешне походить на тех славных ребят, которые один за другим пересекали на лыжах 57 сантиметров по диагонали костиного телевизора.

Когда в 6.45 пришло заказанное накануне такси, мы были уже на ногах, впрочем, Костя, кажется, так и не ложился спать. «Ты знаешь, – сказал он, с трудом подавляя зевоту, – я люблю собираться не торопясь, чтобы ничего не забыть». И действительно, мы, кажется, ничего не забыли, если не считать Костиных часов, которых он хватился уже на выходе. Но времени их искать не было, поэтому Константин, в многочисленные обязанности которого в предстоящей поездке входил еще контроль и учет проведенного за границей времени, захватил бабушкин будильник, который, несмотря на внушительные размеры, уютно устроился в Костином нагрудном кармане.

Пограничник в Шереметьево-II после тщательного изучения моего паспорта остался, по-видимому, доволен сходством фото и оригинала и с улыбкой отворил мне двери в Америку! Угрожающее тиканье Костиного будильника вызвало некоторое замешательство в рядах таможенников, которое, однако, быстро развеялось – вид засыпающего на ходу Константина никак не вязался с возможными ужасными последствиями этого тиканья. Завтракали над Осло. Поданные к завтраку черная и красная икра, красная рыба и бокал «Алазанской долины» укрепили меня в мысли, что мы летим в правильном направлении. До первой посадки в Гандере (Ньюфаундленд) около 8 часов лету. Сидеть устал, ходить негде да и особенно некуда. Константин, который безмятежно спал по соседству, продавив головой иллюминатор, находился в несравненно более выгодном положении. Стюардесса раздала американские въездные таможенные декларации. Поскольку на ускоренных курсах английского языка я был всего лишь бедным художником Адамом Блэком из Бирмингема, которому и в голову не могла прийти мысль о поездке в США, то я и понятия не имел о том, как надо заполнять эти злополучные декларации. Поэтому мое первое столкновение с английским языком было начисто проиграно, и мне пришлось расталкивать Константина, чтобы заполнить декларации сообща.

Снизились над Гандером. Сверху был хорошо виден сам поселок, правильными квадратами одно– и двухэтажных домиков вписанный в окружающий лесной массив. Было тепло, около четырех градусов. Напротив вытянутого вдоль перрона двухэтажного с огромными стеклянными окнами здания аэропорта стояло несколько самолетов. Я сразу же выделил знакомый по Антарктике силуэт американского транспортного самолета «Геркулес» и напоминающий своим вытянутым носом огромную хищную птицу «Конкорд». Стюардесса на выходе к трапу одновременно со знакомым «Осторожнее, пригните голову, пожалуйста» вручила каждому талон, дающий, как выяснилось позднее, право на одну бесплатную баночку «Пепси» в здании аэропорта, куда мы и направились пешком, не встреченные (как это практикуется у нас) бдительными пограничниками. В самом здании было очень тепло и чисто, полированный гранитный пол отражал свет многочисленных подвешенных к потолку светильников. В самом центре зала красовалась бронзовая скульптура, изображающая стаю птиц в полете, – явный намек всем нам на временность этой остановки. На одной из стен над надписью, удостоверяющей, что Her Majesty Queen of the United Kingdom удостоила этот аэропорт своим присутствием в 1974 году, висело несколько часов, показывавших различное поясное время. По этим часам можно было понять, что в то время, когда в Москве народ в основном готовился к ужину, в Нью-Йорке только что отзавтракали, а в Гандере, где мы сейчас и находились, приближалось время обеда, т. е. если расматривать все человечество в целом, будет весьма затруднительно найти момент времени, когда кто-либо чем-либо не питался. Что касалось меня лично и, в частности, состояния моего желудка, то я бы предпочел всем остальным временным поясам родной московский. Но, как известно, время вспять не поворотить, поэтому пришлось довольствоваться бесплатной «Пепси».

В Гандере произошла смена экипажа, и, как неумолимое следствие этого, мне пришлось вновь добиваться особого расположения новых стюардесс, которое помогло бы рассчитывать на дополнительный, сверх жесткой аэрофлотовской нормы, бокал «Алазанской долины». С учетом малого времени полета до Нью-Йорка мне пришлось работать в этом направлении более усердно.

На подлете к Нью-Йорку я с удовлетворением отметил про себя то обстоятельство, что «столицу мира» отличают от известной деревни Гадюкино не только небоскребы, но и на удивление ясное небо, которое позволило мне впервые в жизни посмотреть на знаменитый Манхэттэн с высоты птичьего (наш самолет уже снизился в это время) полета. Мы совершили несколько разворотов над Гудзоновым заливом, сине-стальная гладь которого была сплошь покрыта белыми оспинами следов невидимых сверху катеров. Как я впоследствии понял, все эти маневры выполнялись в порядке ожидания своей очереди на посадку в Международном аэропорту Дж. Ф. Кеннеди. К счастью, запасов нашего керосина, пополненных в Гандере, хватило с лихвой, чтобы отлетать эту очередь, и вот мы уже катимся по бетонной полосе.

Вопреки своим ожиданиям, я не увидел в иллюминаторах огромного здания аэропорта (как, скажем, в Париже), однако при ближайшем рассмотрении аэропорт Кеннеди оказался разбросанным по обширной территории скоплением представительств различных авиакомпаний, касс, паспортных и таможенных контролей, совершенно бесшумных лифтов и эскалаторов, мягких красных ковровых покрытий, ресторанов, баров, автостоянок и самой разношерстной публики. Здесь нам не дали спуститься на землю в полном смысле этого слова, как я полагал, до полной проверки всех наших документов. Прямо из самолета через плотно присосавшееся к его круглому боку щупальце терминала мы прошли длинными ковровыми коридорами в глубь здания, повинуясь молчаливым, но достаточно убедительным указаниям одетых в униформу улыбающихся служителей этого небесного храма. Постепенно звенья нашей растянувшейся на многие метры цепочки начали уплотняться, и я понял, что впереди остановка. Мы втянулись в просторный зал, выход из которого, разделенный на несколько коридоров подвешенными на невысоких столбах канатами, был возможен только в одном направлении: мимо вооруженных компьютерами, одетых в белоснежные рубашки с коротким рукавом, с черными галстуками на шее работников паспортно-иммиграционной службы. По мере продвижения свернутой в немыслимую спираль длинной очереди пассажиров нашего рейса те из них, кто сумел добраться до начертанной на полу линии с надписью «Stop here» (которая в родившемся тут же вольном переводе одного из наших означала «Стоять нахер!»), моментально направлялись двумя переполнявшими синюю униформу негритянками в наименее заполненный из коридоров. Даже при такой мощной организации нам с Костей потребовалось около часа, чтобы достичь указанной линии, и это при том, что и за нами еще оставался приличный хвост. В то же время, как я успел отметить, представители других стран, даже прибывшие позже нас, пользовались неизмеримо меньшим вниманием со стороны блюстителей паспортного режима и практически беспрепятственно просачивались в страну, славящуюся своими демократическими традициями. Отрывая корешок от заполненной мною в самолете бумаги и пришпиливая ее степлером к моему не видавшему виды паспорту, пограничник, на мгновение отвлекшись от компьютера, спросил: «How are you, sir? Where are you going?»[1] Увы, на пустынном чердаке английского дома г-на Адама Блэка не водилось даже привидений… Я попытался уйти от ответа с помощью своей обезоруживающей даже меня самого улыбки. Слава Богу, почуявший неладное Константин, пробивавшийся в Америку своим путем по соседнему коридору, пришел на помощь: «Thanks, o’key, sir. We are going to Minneapolis»[2]. Еще мгновение, и мы – в АМЕРИКЕ!

Приятная и неожиданная новость: не мы (как это происходит у нас) ждали свой багаж, а, как и положено, он уже поджидал нас и, что самое отрадное, в полном составе. Получив чемоданы, мы с Константином констатировали, что первая часть перелета в Америку завершилась успешно, оставалась вторая – добраться до Миннеаполиса. В телексе, присланном в Госкомгидромет накануне нашего отлета, Кати де Молль сообщала, что забронирует и оплатит два места Нью-Йорк – Миннеаполис и билеты будут ждать нас в представительстве авиакомпании… Вот тут-то и была загадка: какой именно авиакомпании? Косте запомнилось нечто созвучное то ли КАМ, то ли КАН. Совершенно естественно, в решении этой проблемы мы отвели себе роль «телезрителей», отведя роль «знатока» одиноко прогуливающемуся в зале полисмену внушительных размеров. К его чести, ему не потребовалось дополнительной минуты на разгадку этой тайны, так что мы с Костей, проиграв этот отдельный тур, оказались в безусловном выигрыше в общем зачете.

Загадочная аббревиатура с помощью полисмена превратилась в хорошо знакомое (благодаря А. Хейли) словосочетание PAN AM. Конечно же, наши неамериканские фамилии были немедленно извлечены симпатичной «панамщицей» из памяти вполне американского компьютера, хотя дальнейшие действия представителей этой компании нам были не совсем понятны. Нам предложили немедленно сдать весь багаж практически там же, где мы его и получали, и он уплыл куда-то вдаль, влекомый бесшумной лентой транспортера и провожаемый нашими недоверчивыми взглядами. Успокаивало одно: вместо старых бирок с надписью «NYC» эти ребята успели нацепить другие с надписью «MPLS», что при наличии некоторой доли воображения можно было бы трактовать как Миннеаполис. Завершив эту процедуру, «панамцы» обратились к нам: «O’kеy, guys. Nothing more uphere. Please, ask for your tickets on the third floor!» Константин, повернувшись ко мне, перевел: «Нас посылают на… – тут он сделал небольшую паузу и добавил: – На третий этаж. Так во всяком случае это звучит по-английски». Однако на третьем этаже мы действительно получили билеты до Миннеаполиса. До отлета нашего рейса оставалось около двух часов, в течение которых мы ухитрились растрясти сумму в 1,8 доллара США, выпив две чашечки кофе по 0,95 доллара. С этой, на первый взгляд, невинной финансовой операции начался неумолимый процесс распада всей имеющейся у нас наличности, выражающейся в круглой сумме 50 долларов на двоих. Продолжая его, решили позвонить Кати. Любезный голос оператора, извлеченный из телефонной трубки набором нуля сообщил нам, что для вызова желаемого абонента нам необходимо опустить в монетоприемник минимум 1,75 доллара, что мы и сделали, уже начиная сожалеть о начатом предприятии. Разговор с Кати занял не более минуты, и, когда мы, удовлетворенные, повесили трубку и собирались было отойти от автомата, почти простив его за причиненное разорение, вдруг раздался звонок и тот же любезный голос сообщил нам, что мы должны добавить еще 25 центов! Каково коварство!

Взлетаем ночью. Наш «Боинг-767», заняв свое место в строю готовящихся к вылету самолетов и периодически подрабатывая двигателями, медленно выруливал к взлетной полосе. Вся эта картина очень напомнила мне выезд со второстепенной дороги на автомагистраль, по которой на огромной скорости с интервалом не более минуты проносились, ослепительно сверкая фарами, садящиеся самолеты. Необходимо было поймать окно между двумя посадками и, вырулив на полосу, немедленно взлетать, что мы благополучно и сделали спустя всего полчаса после начала движения. В иллюминаторах повсюду, насколько хватало глаз, россыпь огней Нью-Йорка и его многочисленных пригородов. Примерно каждые полчаса полета командир обращался к пассажирам по внутренней связи не за консультациями, разумеется, а просто, чтобы сообщить информацию о полете, о том, где мы пролетаем, и о том, какая погода нас ждет в аэропорту. Его уверенный баритон в немалой степени способствовал созданию спокойной и в некоторой степени расслабляющей атмосферы на борту самолета. Наверное, только поддавшись его очарованию, мы с Константином сыграли по-крупному: взяли две банки пива по 2 доллара за штуку. Гулять, так гулять! Тем временем мои опасения относительно фантастических способностей моего носа к соплепроизводству начинали оправдываться самым убедительным образом. Поэтому когда было объявлено, что под нами Ниагарский водопад, мне не было никакой необходимости смотреть в иллюминатор, достаточно было просто взглянуть в зеркало. Я нервничал, все наличные запасы платков и салфеток были исчерпаны, а тут еще, как назло, я вспомнил, что Кати в разговоре по телефону обещала привести на встречу журналистов, и мой хлюпающий нос, дополненный булькающим английским, мог существенным и недопустимым образом упростить формирование моего имиджа в местных средствах массовой информации.

В аэропорту нас встречали Кати с мужем, среднего роста мужчиной, внешне почему-то напомнившего мне нашего космонавта Севастьянова с той лишь разницей, что его длинные слегка вьющиеся волосы были собраны в косу (вольность, которую наш космонавт вряд ли себе бы позволил). «Стив», – представился он, пожимая наши руки и с интересом, как мне показалось, нас разглядывая. После откровенного признания Стигера в Париже в том, что я был первым живым русским, которого он видел в своей жизни, я совершенно не удивился такому вниманию со стороны Стива. Кто знает, может быть, здесь, в американской глубинке, каждый второй житель мог бы сказать о себе то же, что и Стигер. Кроме супругов де Молль на встрече присутствовал молодой парень, как оказалось, журналист местной газеты. Как и следовало ожидать, я охотно дал ему интервью, но он почему-то его не взял, так что пришлось приглашать Костю в качестве посредника. Вторым по порядку после этой гостеприимной встречи, но абсолютно первым по силе воздействия на нас событием в этот вечер стало получение нашего багажа, который благополучно добрался до Миннеаполиса, несмотря на совершенно различные с нами условия посадки в Нью-Йорке.

По дороге из аэропорта в сером не по-американски маленьком «Фольксвагене» Кати мы миновали развалины форта. Как я понял из авторизованного перевода Константином комментариев Кати, этот форт был построен основателями города Миннеаполиса для защиты от индейцев в начале XIX века. Миннеаполис так же, как и расположенный в непосредственной близости от него Сент-Пол, столица штата Миннесота, как, впрочем, собственно и все Соединенные Штаты, сравнительно молод: его история насчитывает немногим более 200 лет. Индейцы – коренные жители Америки, – ведя главным образом кочевой образ жизни, особо не увлекались строительством монументальных зданий, способных пережить века. Наверное, поэтому американцы очень бережно относятся ко всем сохранившимся памятникам эпохи завоевания их предками Американского континента, и все то, что, по понятиям Старого Света, с полным основанием могло бы быть отнесено к разряду вполне современных сооружений, здесь почитается как символы седой древности. Машина въехала на мост, соединяющий огромной бетонной аркой крутые берега глубокого, насколько можно было разглядеть в темноте, ущелья. «Миссисиппи», – на совершенно понятном мне английском произнесла Кати. «Да, вот это настоящая Америка», – подумал я. Развалины древнего форта, пусть даже увенчанные огромными, особенно в свете прожекторов, полотнищами звездно-полосатых флагов, – это, конечно, тоже она, но вот Миссисиппи! Миссисипи – это Том Сойер и Гек Финн, дядюшка Том и тетушка Хлоя, индеец Джо и плантатор Саймон Легри. Миссисипи – это та Америка, которая знакома с детства. Эта великая американская река берет начало на севере в штате Миннесота и впадает в Мексиканский залив. Именно по ней Уилл Стигер, будучи пятнадцатилетним мальчишкой, вместе со своим старшим братом Томом отправился в свое первое в жизни большое путешествие вниз по течению на небольшой лодке.

Мы подъехали к отелю, где нам предстояло переночевать перед дальнейшим броском на север штата, к самой границе с Канадой, в небольшой городок Ely (Или), где находилось ранчо Стигера. Название отеля «Sunwood» – «Солнечный лес», как дословно перевел Костя, – в какой-то степени отражало доминирующий цвет стен – золотисто-желтый – и внутреннего интерьера, в отделке которого было использовано много деревянных элементов. Само здание представляло собой внушительных размеров каре. Внутренний двор занимали два бассейна. Пока мы с Константином в ожидании своей судьбы, отчаянно борясь со сном, маялись в креслах, стоящих в обширном холле, Кати вместе со Стивом о чем-то спорили вполголоса около «Reception». Через несколько минут, очевидно, настояв на своем, потому что Стив, махнув рукой, отошел в сторону, она, повернувшись к нам, спросила: «Will it be o’key with you, guys, if you will stay together in the same room?»[3] Молниеносное и излюбленное Костино «of course!» практически опередило ее вопрос, и наша участь была решена. Пока Кати, весьма довольная нашей сговорчивостью, заполняла необходимые бумаги, Костик, наклонившись ко мне, произнес: «Они, очевидно, спорили о том, удобно ли нам предлагать один номер на двоих или нет? Поскольку это в два раза дешевле для них, я, конечно же, сразу согласился. Надеюсь, ты не возражаешь?» Разумеется, я не возражал. Мы были на ногах уже около суток, поэтому любой вариант размещения нас устраивал, тем более что, как оказалось, этот номер вполне соответствовал американскому понятию свободы: метров тридцать квадратных с двумя двуспальными кроватями, не говоря уже о таких мелочах, как ванная комната метров двенадцати и балкон, выходящий во внутренний двор, откуда мы сразу же получили возможность полюбоваться двумя полновесными купальщицами, лениво парившими в голубом небе бассейна.

В тот вечер нам не суждено было ни присоединиться к купальщицам (чего мне, по правде сказать, с моим носом не слишком и хотелось), ни прилечь (чего мне хотелось более всего). Кати и Стив, решив отблагодарить нас за сэкономленные деньги и, наверное, отметить наш прилет, пригласили нас в ресторан. После некоторых поисков нам удалось найти единственно функционирующий в это позднее время ресторан «Dakota». Единственным – правда, существенным, учитывая наше тяжелое состояние – недостатком этого места была громкая, проникающая в каждую клеточку головного мозга музыка небольшого джазового оркестра, расположенного от нашего столика на расстоянии вытянутого тромбона. Трое солистов, составленных по контрастному признаку – негр, негритянка и блондинка, – усугубляли и без того казавшееся оглушительным пение труб. Мне было искренне жаль Константина, которому приходилось отдуваться за двоих (моего сопливого, перемежающегося чихами английского никто и слушать не хотел). Заказали три пива и мне, как спортсмену, бокал красного вина. В паузах между завываниями солиста Кати сообщила, что мне завтра предстоит медкомиссия, поэтому я не должен ничего есть до 11 часов утра и вообще завтра подъем в шесть, то есть очень рано, так как ехать до ранчо более четырех часов. Ни одно из этих сообщений нельзя было отнести к разряду приятных, и мне оставалось только три раза чихнуть в ответ, обратив на себя при этом негодующее внимание солиста.

Наконец-то мы в номере! Спать, спать и спать! Заснул сразу, едва коснувшись головой подушки, а потому даже не слышал, когда ложился утомленный пивом Константин. Мои надежды на то, что хотя бы к медкомиссии мой нос наконец-то угомонит поток своего «красноречия», развеялись как утренний миннесотский туман, когда, повинуясь занудно-мелодичному будильнику, мы с Константином открыли глаза. Едва я принял вертикальное положение, как мне пришлось срочно затыкать пробоины моего организма носовым платком. Тем временем счастливчик Костя, побрившись и умастив себя благовониями, решительно распахнув дверь в окружавший нас пока незнакомый мир и отправился на поиски места, где он мог бы, по его словам, реализовать свое законное право на завтрак, стоимость которого, как ему сообщила Кати, была включена в стоимость проживания.

Я, связанный по ногам обязательством ничего не есть вплоть до самой медкомиссии, остался в номере. Около 7 часов пришла бледная и слегка взволнованная Кати, которая, как я догадался, поджидала нас внизу у «Reception» и, не дождавшись, решила проверить, что же так долго могут делать эти русские по утрам. Волнение ее заметно усилилось, когда она обнаружила, что я в номере один. «Are you ready? Where is Konstantin?» – спросила она. Пропустив первую мало понятную мне фразу, я уцепился за спасительное Константин и выдавил из себя вполне достойную начинающего англичанина фразу: «Konstantin. Breakfast», указав рукой в том направлении, куда минут двадцать назад проследовал Костя. Кати покачала головой и показала на часы – мы должны были поторопиться. Костя появился внезапно откуда-то с западной стороны. По его лицу было видно, что завтраком он недоволен, однако, взглянув на мое полуприкрытое носовым платком лицо, он понял, что у меня были все основания для еще большего недовольства завтраком. Это его, кажется, немного успокоило, и мы, более не отвлекаясь и быстро собравшись, сошли вниз к поджидавшей в машине Кати. Стив остался дома, поэтому мы поехали втроем – Костя и Кати на переднем сиденье, я же со своим насморком был изолирован на заднем.

Американские дороги, о которых я был столько наслышан, никоим образом не обманули моих ожиданий: ничего ровным счетом не напоминало ни нам, ни тем более нашей машине о том, что мы не летим над землей, а прозаически едем, перебирая колесами сработанный и уложенный человеческими руками асфальт. Даже изредка попадавшиеся дорожные знаки с характерным изображением неровностей в виде волнистого черного профиля на желтом фоне и совершенно устрашающей и понятной без перевода надписью «Bump!» ничего не меняли по существу. Этот да и многие другие менее и более значительные черты американского образа жизни, с которыми мне довелось познакомиться позже, утвердили меня во мнении, что в большинстве житейских случаев американцы просто не замечают тех проблем, с которыми нам приходится в прямом смысле бороться. Не этим ли объясняется потрясающая популярность в Америке фразы «No problem!» и соответственно нашего восхищенно-завистливого: «Нам бы их проблемы!» Наша еще совсем недавно существовавшая действительность, конечно же, нас закалила – нас не пугали и вряд ли уже испугают ни длинные очереди, ни раздолбанные дороги, ни дефициты в магазинах, ни грязь на улицах. Мы всегда готовы к отражению атак со стороны житейских проблем, возникающих подчас, если вдуматься, на пустом месте. Это дает нам определенное преимущество и заметное превосходство над американцами в разрешении любых нестандартных жизненных ситуаций, в чем мне пришлось не раз убеждаться во время экспедиций. А пока в окнах «Фольксвагена» со скоростью 65 миль в час проносилась по-весеннему раздетая земля Миннесоты. По обе стороны автострады простирались слегка всхолмленные равнины с перелесками, большая часть территорий была огорожена легкими, сплетенными из проволоки изгородями. Огромные рекламные щиты мотелей и придорожных ресторанов яркими цветовыми мазками оживляли серые и светло-желтые тона медленно и неохотно, по-северному наступавшей весны. По мере нашего продвижения на север менялась и погода: синее небо постепенно затягивалось облаками, начался снег. Встречавшиеся изредка фермерские хозяйства при всем разнообразии строений и месторасположения объединяло одно: весьма своеобразная архитектура силосных башен, которые были увенчаны одинаковыми круглыми маковками куполов, делающими их похожими на культовые (а не сельхозкультовые) сооружения.

До города Дулут, куда мы направлялись, было около 180 миль. Это три часа хорошей езды. Когда мы подъехали к Дулуту, погода еще более нахохлилась, серое беспросветное небо опустилось еще ниже, снег усилился и подул ветер. Справа открылся вид на порт с множеством кранов и двумя огромными толстоногими элеваторами. Дулут расположен на западном берегу огромного, как море, озера Сьюпериор, имеющего сообщение с Атлантическим океаном, и поэтому его порт является одним из основных на северо-востоке Соединенных Штатов. Основная часть города расположена на обращенном к озеру склоне, своеобразным и достаточно крутым амфитеатром, так что даже нашему легкому «Фольксвагену» стоило определенных трудов взобраться в гору по заснеженной и потому скользкой крутой улочке, когда мы свернули с главной городской магистрали. Здания деловой части города представляли собой в основном классические образцы архитектуры середины прошлого века: трех– и пятиэтажные, с фасадами, украшенными большими арочными окнами и традиционными колоннами. Небоскребов нет. Создавалось впечатление, что улицы города несколько тесноваты для населяющих его автомобилей.

Мы подъехали к современному зданию из красного кирпича и стекла. Именно здесь, в госпитале Святой Марии, официально именуемом «Saint Mary’s Medical Centre», по словам Кати, меня уже поджидала бригада врачей, чтобы подвергнуть медицинской экзекуции. В холле нас встретили двое мужчин. Тот, что постарше, в белом халате и колпаке, из-под которого выбивались светлые вьющиеся волосы, выглядел совершенно естественно на фоне сверкающих чистотой белоснежных стен этого медицинского учреждения.

Небольшие круглые очки в серебристой металлической оправе отнюдь не делали его лицо строже. Здороваясь, он так приветливо и симпатично улыбнулся, что я сразу же почувствовал расположение к нему и подумал, что такому врачу я мог бы немедленно доверить все тайны своего организма. «Это доктор Скип Хофстранд, друг Уилла и шеф местного отделения скорой помощи, – сказала Кати. – Уилл попросил его по старой дружбе проверить, не потребуются ли, а если потребуются, то как скоро, услуги возглавляемого им отделения будущим участникам экспедиции». Стоявший рядом со Скипом молодой человек явно не принадлежал к медицинскому персоналу этого да и, скорее всего, какого-либо другого медицинского заведения. В то же время он столь же очевидно не подпадал под категорию пациента: при сравнительно небольшом росте он был широкоплеч и строен, а его уверенная манера держаться и готовая тронуть уголки губ улыбка говорили о том, что у него все в порядке и со здоровьем, и с настроением. Одет он был в джинсы, остроносые ковбойские сапожки и флисовую куртку. «Стетсон», – представился он, крепко пожимая протянутую мной руку. «Это Джон, – добавила Кати, – правая рука Уилла. Он отвечает за подготовку экспедиционного снаряжения и тренировку собак». Все вместе мы поднялись наверх, где меня представили «настоятельнице» этого воистину богоугодного заведения. Заручившись ее благословением, я отправился на процедуры. Костя остался с Кати. Перехватив мой печальный взгляд, Скип успокоил меня: «Don’t worry, Victor. You will not need a translator over there»[4]. И действительно, в первом кабинете, куда я попал, меня первым же делом, ни слова не говоря, раздели, и пожилая, но явно молодящаяся и загадочно улыбающаяся тетушка, широким жестом указав мне на стоящий топчан, предложила прилечь. Однако когда я прилег, совершенно неожиданно, во всяком случае для меня, вместо белоснежного потолка я увидел прямо над собой черный глаз кинокамеры. Я хотел привстать, но человек, держащий эту камеру на плече и, наверное, лучше меня представлявший, что мне надо делать, остановил меня и, по-видимому, вполне удовлетворенный ближним планом, продолжая снимать, отодвинулся вместе с камерой в глубь кабинета. Он был не один. Рядом возвышался огромного роста человек в наушниках. Мне, лежащему на спине и смотрящему на него снизу вверх, вообще казалось, что он касается головой потолка. В его руках поблескивал длинный металлический жезл, увенчанный странным предметом, очень напоминавшим покрытый густым серебристым мехом кабачок примерно таких же размеров, какие мы в отдельные урожайные годы находили на наших грядках в Шувалово. «Микрофон, надо дышать громче, – подумал я, – снимают со звуком». Кроме этих двоих, я заметил еще одного участника съемок, совсем молодого курчавого темноволосого парня, который, в отличие от своих коллег, не имел ни камеры, ни магнитофона, однако вовсе не выглядел третьим лишним. Эта неожиданно появившаяся троица переговаривалась, насколько я мог судить, на французском языке.

Тем временем, нисколько не смущаясь присутствием киносъемочной группы (наверное, они обо всем договорились заранее), хозяйка кабинета щедро уставила мою грудь, запястья и щиколотки многочисленными электродами. «Будут снимать кардиограмму», – догадался я и задышал ровно и глубоко, насколько позволял мой заложенный нос. Едва я, успокоенный, прикрыл глаза, как дверь внезапно распахнулась и в кабинет впорхнули два воздушных создания с кучей пробирок в руках. «Не иначе как по мою кровушку, – подумал я. – Ну что ж, берите», и протянул им навстречу свою опрокинутую и беззащитную руку. Они остались весьма довольны моей сговорчивостью и занялись своим мокрым делом под неусыпным оком кинокамеры. Я тоже вполглаза наблюдал за их действиями и не мог не отметить про себя некоторое различие в методике отбора крови здесь и у нас. Большой шприц с видавшей виды и вены иглой – эти непременные атрибуты подобной операции у нас в поликлиниках – здесь заменили тонкие разовые иглы и вакуумные пробирки, которые без всяких усилий со стороны моих симпатичных «вампиров» в соответствии с простыми физическими законами, сами засасывали кровь, необходимо было только следить за их наполнением и своевременной заменой. Быстро, стерильно и безболезненно. «No problem», да и только! Правда, некоторое время спустя я обнаружил в районе локтевого сгиба небольшую, размером с четверть доллара, гематому, но, как поется в известной песне про макароны, «…потом мне было худо, но это же потом!»

Я сразу мысленно окрестил французскую киногруппу тремя мушкетерами, хотя внешне, пожалуй, только один из них, звукооператор Бернар Прюдом, каким-то образом ассоциировался с героями романа Дюма. Правда, он походил сразу на двоих из них: гигантским ростом и внушительными объемами – на Портоса, а щегольские тонкие усики и характерная изящная бородка клинышком придавала ему сходство с Арамисом. Что касается главного оператора и одновременно режиссера Лорана Шевалье, то его внешность никоим образом, по моему мнению, не отражала той напряженной и постоянной борьбы, происходящей в душе большинства режиссеров-кинодокументалистов, борьбы в поисках неуловимого компромисса между желанием внести элемент новизны и творчества в каждый кадр и необходимостью не отрываться от действительности. И суета, и резкость в движениях, и даже совершенно необходимое в отдельные, наиболее ответственные моменты съемки повышение голоса были, казалось, совершенно чужды этому обаятельному человеку. Он был совершенно, во всяком случае внешне, спокоен и, казалось, не замечал внушительного веса кинокамеры, приросшей к его правому плечу. Несмотря на заметно тронутые сединой густые темно-русые волосы, он выглядел намного моложе своих лет. Когда он ненадолго отрывался от окуляра своей камеры, первое, что привлекало внимание в его незаурядной внешности, были его глаза: большие, карие, слегка выпуклые – глаза всевидящего и веселого человека. Третий участник киногруппы Дамиан Морисот был совсем юным. Я подумал, что это студент, проходящий практику, и, как выяснилось, ненамного ошибся – во всяком случае, в отличие от своих коллег, он еще помнил кое-что из тех иностранных языков, которым их учили в школе, в частности из русского. Сказанное им невпопад «спасиба» и моя реакция на это моментально, ко всеобщему удовольствию, выдвинули его на особые позиции связного между мной и всей киногруппой. Мы перешли к следующим медицинским процедурам уже вполне сложившимся, понимающим друг друга с полутора слов (именно таков поначалу был словарный запас русского языка у Дамиана) коллективом.

Следующий этап медицинских исследований заставил нашего режиссера немного отступить от принципов документалистики, поскольку то, что он снимал – определение функциональных особенностей русского организма в условиях возрастающих физических нагрузок на голодный желудок, – на самом деле не происходило. То есть внешне все было как будто и взаправду: и бегущая в горку с регулируемым наклоном дорожка, и я на ней, облепленный со всех сторон многочисленными датчиками, и в маске летчика-испытателя с зажатым носом (в чем не было никакой необходимости – он и так не дышал) с подключенными к ней с двух сторон трубками для анализа вдыхаемого и выдыхаемого (если осталось) воздуха, – все это было, за исключением пустяка: все эти датчики и трубки не были ровным счетом к чему-то подсоединены! Умение Лорана подать этот сюжет как документальный определялось тем, насколько ловко его камера обойдет вниманием безжизненные экраны мониторов, предназначенных отражать те самые функциональные особенности русского организма. Когда он, закончив снимать, поднял вверх большой палец, я понял, что задача решена. Жаль, но ни я сам, ни потенциальные зрители будущего фильма так никогда и не узнают, на что же все-таки способен наш русский организм в условиях непрекращающихся нагрузки и голода.

Зато следующий этап был, как мне кажется, вполне реалистичным, даже чересчур (возможно, мои экзаменаторы пытались как-то сгладить неловкость за проваленный эксперимент на беговой дорожке). Даже сейчас при одном только воспоминании об этом у меня от ужаса немеют пальцы рук. Эксперимент, проводимый надо мной, как я узнал позже, назывался «проверка адаптации русского организма к холоду». Наверное, знай я о нем раньше, все могло повернуться по-иному и я, возможно, смог бы убедить моих экзаменаторов не терять время понапрасну, ибо был уверен, что их кратковременный эксперимент ничего нового науке не даст. Действительно, если вдуматься, что мог изменить один несчастный, пусть даже в определенном смысле и удачный, опыт в традиционном, проверенном веками и самой жизнью всеобщем представлении о прекрасной адаптации именно – и особенно – русского организма к холоду и водке?! Но как говорится: «Учи английский смолоду!» А пока меня усадили на мягкое кресло и привязали к самым кончикам всех пяти пальцев кистей обеих рук датчики температуры, что было не больно, а скорее, приятно. Затем ко мне придвинули небольшой столик со стоящей на нем ванночкой покрытой салфеткой. Когда один из ассистентов едва уловимым движением, как фокусник, сдернул салфетку, я увидел, что ванночка наполнена водой с талым снегом. Не надо было никаких градусников, чтобы понять, что температура этой ужасной смеси, куда, как я догадался, мне предстояло погрузить свои ничего не подозревающие и пока еще вполне розовые пальцы, ровно ноль градусов. То, что это будет не очень приятно, я заподозрил сразу, но разве мог я подумать, что мне предстоит продержать пальцы в снегу целых 45 минут?! Пальцы мои потеряли всякую чувствительность уже через несколько минут этой ужасной процедуры, но никакого сострадания на лице человека, сидящего по соседству со мной и наблюдающего за показаниями прикрепленных к моим пальцам термисторов, я не обнаружил. Более того, тот самый ассистент, который стоял у истоков этой процедуры, с деланно равнодушной миной на лице добавил еще целый совок снега в начинающую, кажется, уже нагреваться от моего внутреннего крика воду. Чтобы не видеть всего этого, я закрыл глаза и положил голову на вытянутые вперед, укорачивающиеся на глазах руки.

Нечего и говорить о том, как нравился драматизм этого сюжета Лорану. «Попался русский организм», – казалось, злорадствовала его камера, уткнувшись своим глазом буквально в ванночку со снегом. Даже насморк мой, похоже, захлебнулся от ужаса, и я впервые за последние несколько дней смог дышать через нос. И вот в это самое время я почувствовал, что тепло физически осязаемыми пульсирующими толчками медленно возвращается в мои бесчувственные пальцы. Этот процесс, очевидно, отразился и на приборах, потому что наблюдавший за ними человек, взглянув на часы, записал что-то в лежащей перед ним тетради. Блаженство было недолгим, и вскоре вторая волна эмиграции тепла покинула пределы моего организма. Как мне объяснили позже, суть эксперимента и состояла в определении периода этой тепловой релаксации организма. Вердикт был близок к ожидаемому: «Русский организм весьма чувствителен к холоду, но при необходимости достаточно быстро адаптируется к нему!»

Единственным светлым пятном этого запомнившегося утра был, конечно же, завтрак, к которому меня наконец-то допустили. Судя по довольной улыбке Константина, не обошлось без его усиленного лоббирования моих (и заодно – после неудачного завтрака в отеле – и своих) интересов в этом вопросе. О, что это был за завтрак! То, как и чем был сервирован стол в небольшом овальном кабинете, мне приходилось до этого видеть лишь в рекламных проспектах. Здесь были и упакованные в красочные стаканчики всевозможные йогурты, бананы, клубника, ананасы, кексы, сыры и кофе! Я старался попробовать все, и мне это, кажется, удалось, несмотря на ограниченность во времени этой приятной процедуры. В приподнятом настроении я проследовал к терапевту, который зафиксировал мое давление на необходимом уровне. Последовавшие затем прощупывания пальцами хирурга, не пощадившие ни живота моего, ни моего мужского достоинства, не выявили ни завалящейся и, тем паче, вывалившейся грыжи, ни затаившегося в пещерах геморроя, и я был признан годным для совершения предстоящего лыжного перехода.

Оставалось проверить одну из самых коварных и непредсказуемых частей организма полярника – его зубы! Я попал в руки Джона. Мы все вместе спустились вниз и пересели из маленького «Фольксвагена» Кати в огромный розоватого цвета «Кадиллак» Уилла. «На нем меньше заметна ржавчина, – сказал Джон. – Во всяком случае, так считает Уилл», хотя уже одного взгляда на этот видавший виды автомобиль было достаточно, чтобы понять, что даже такой изысканной маскировки ему явно было мало. Я обратил внимание на номерной знак. Как и у всех миннесотских машин, он был бело-голубого цвета с изображением характерного прямоугольного с одной стороны и волнистого с торчащим в сторону Великих озер клювом – контура штата Миннесота – с другой, а также с горделивой надписью по верхней кромке номера «Minnesota – 10 000 Lakes”, что означает: «Миннесота – страна 10 000 озер». На самом номере красовалось «ZAP-269». Джон охотно давал пояснения: «ZAP – это кличка любимой собаки Стигера, коренного в его упряжке, на которой он достиг Северного полюса в 1986 году». При выдаче номерных знаков в США, оказывается, учитываются пожелания владельцев машин, и если желаемого буквенного сочетания нет у кого-нибудь другого, то ты вполне можешь рассчитывать на получение номера с желаемыми, пусть даже необычными, буквосочетаниями. Размеры нашего «Pink Floyd», как я его уже мысленно окрестил, были таковы, что мы с Константином комфортно разместились на переднем сиденье рядом с Джоном. «Кадиллак» легко тронулся с места, но на пути к зубной клинике всякий раз отмечал многочисленные неровности рельефа крутых улиц Дулута леденящим душу металлическим скрежетом днища об асфальт. Неброская, но запоминающаяся надпись «Duluth Dental Clinic» выделяла небольшой дом, к которому мы подъехали, из ряда совершенно похожих на него одноэтажных уютных домов, расположенных в верхних рядах дулутского амфитеатра. Просторный вестибюль, куда мы вошли, был разделен надвое невысоким барьером. Здесь царила удивительно приятная атмосфера: напрочь отсутствовал характерный для медицинских учреждений этого профиля запах, замешанный на лекарствах и страхе, не было видно длинных очередей людей со скорбными лицами, равно как и не было слышно леденящего душу визга бормашин. «Совсем неплохо для начала», – подумал я, все более укрепляясь в своем мнении по мере дальнейшего осмотра помещения. За барьером несколько чрезвычайно симпатичных регистраторш скучали у своих компьютеров в ожидании пациентов. Уже на пути к одной из них меня перехватила за руку невысокая средних лет женщина в белом халате. «Кати», – представилась она, и я вздохнул с облегчением: из двух знакомых американок – две с именем Кати, по крайней мере не спутаешь. У меня отличная память на наши имена, которые я запоминаю машинально и порой подолгу и без особой на то надобности храню в своей памяти. Здесь же в Америке я обнаружил, что мне стоит значительных трудов запомнить то или иное имя, а иногда приходилось обращаться за помощью к Косте, чтобы восстановить тот или иной пробел. Скорее всего, это было вызвано плохой еще пока восприимчивостью к английскому языку, особенно это касалось сказанных быстро при знакомстве имен.

Мы зашли в небольшой кабинет, в центре которого самым естественным образом располагалось большое обтянутое добротной светло-коричневой кожей лобное место. В воздухе плавал приятный цветочный запах примерно той же гаммы, которую уже успел отметить еще в холле мой постепенно приходящий в сознание нос. Тихо играла музыка, и я ее все еще слышал! Только я, присев на кресло, собрался раскрыть рот, как спинка кресла стала медленно откидываться назад и я невольно принял почти горизонтальное положение. В связи с определенным изменением проекций векторов силы тяготения при переходе из сидячего положения в лежачее мне стоило несколько больших трудов поддерживать необходимый размер апертуры моего рта, тем не менее я как можно шире открыл рот и закрыл глаза – прямо как в детстве в ожидании сладкого сюрприза. Но то, что мне положили в рот, никак, однако, не напоминало по вкусу и консистенции шоколадную конфету… Мне сделали слепки и рентгеновские снимки обеих челюстей, выдали зубную щетку и специальную намотанную на маленькую катушечку нейлоновую нитку, показав, как я должен отныне чистить свои зубы. Все эти снимки и слепки, как я понял, были необходимы для решающей атаки на мои зубы позже, непосредственно перед экспедицией в Антарктику.

Посещением зубного врача моя медкомиссия завершилась. Одно только осознание этого делало меня счастливым и готовым на всяческие подвиги, которые, кстати, не заставили себя долго ждать, ведь мы отправились в ресторан. После внимательного изучения меню все мы без исключения остановили свой выбор на пицце с пивом. «Now! We go to Ely!»[5] – решительно произнес Джон, поднимаясь из-за стола, и мы поехали. Название этого небольшого городка на севере штата Миннесота, практически на границе с Канадой, где находилось ранчо Уилла, в его английском и даже русском написании можно было бы легко трактовать как нечто связанное с севером и необходимостью главного жизненного выбора для каждого искателя приключений. В самом деле, по-английски Ely легко читается как ЕЛИ, что само по себе говорит о преимущественном, типично северном составе местной растительности. С другой стороны, по-русски это звучит как ИЛИ, что может означать: «Или вы знаете иной способ существования здесь, кроме как путешествовать?!» Так ИЛИ иначе, но отличная зима, морозы под 40 градусов, обильный снег, бесконечные озера и холмы сделали этот городок и его окрестности настоящей меккой для любителей зимних видов спорта не только в Миннесоте, но и далеко за ее пределами. Достаточно сказать, что при численности населения чуть более 4000 человек городок этот вырастил всех известных американских полярных путешественников. Кроме Уилла, здесь жил и Пол Шурке – компаньон Стигера в путешествии к Северному полюсу и по настоящее время активно занимающийся походами по Канадской Арктике и Ледовитому океану на собачьих упряжках, и Энн Бэнкрофт – первая женщина, достигшая Северного полюса в составе экспедиции Стигера – Шурке, а затем возглавившая первую женскую команду, собиравшуюся штурмовать Южный полюс, и Лонни Дюпрэ, совершивший путешествие на собачьих упряжках по Северо-Западному проходу от мыса Барроу до Черчилла. В Или также жил Джим Бранденбург, которому фоторепортажи из Арктики, опубликованные в «National Geographic Magazine», принесли мировую известность. Так что в данном случае, имея в виду Уилла и его выбор, можно было бы сказать, что не только человек красит место, но и само место очень этому способствует.

Мы ехали на север. Наш розовый теплокровный «Кадиллак» c вполне приличной для его возраста скоростью около 70 миль в час уверенно приближал нас к цели. Его широко расставленные глаза, светящиеся желтоватым неугасимым огнем, выхватывали из наступившей темноты стволы деревьев: прямо за снежными брустверами начинался окаймлявший шоссе лес. Едва уловимыми движениями руля Джон искусно вписывал наш разогнавшийся, словно почуявший приближение дома, «Pink Floyd» в крутые повороты дороги, разделенной двойной осевой линией желтого цвета. В зависимости от направления поворота то левая, то правая сплошная разделительная полоса превращалась в пунктирную, разрешающую обгон. Обгонять было некого, да и незачем – несмотря на сравнительно раннее время, шоссе было совершенно пустынным. Мы миновали состоящий, кажется, из одной улицы, подсвеченной с двух сторон витринами магазинов городок со средневековым названием Тауэр. «Скоро приедем», – проронил Джон. Примерно через полчаса после этого обнадеживающего заявления я увидел справа от дороги возвышавшийся над темной зубчатой кромкой леса подсвеченный снизу огромный голубой, имеющий форму эллипсоида резервуар водонапорной башни. Я невольно сравнил архитектурные стили нашего социалистического ренессанса и этого самого, что ни на есть капиталистического возрождения американской глубинки с точки зрения таких бытовых сооружений, как водонапорные башни, и, увы, сделал вывод опять не в нашу пользу. Хотя, может быть, по большому счету и все равно, как выглядит это сооружение, лишь бы не падало и в соответствии со своим назначением «напирало воду», но, с другой стороны, во многих городках и поселках именно водонапорная башня (если не считать сохранившихся кое-где церквей) является главной архитектурной доминантой, которая невольно попадает в поле зрения и местных жителей, и приезжих. Так вот, если вид этого голубого дирижабля, парящего над городом, автоматически ассоциировался с хранящейся в его чреве прозрачной и чистой холодной водой, то вид наших сработанных из кирпича крепостных башен таких ассоциаций не вызывал. Позже во время моих поездок по Штатам мне приходилось видеть еще более оригинальные конструкции, но та, впервые увиденная в Или, башня, на выпуклом боку которой было размашисто написано название городка, до сих пор сохранилась в моей памяти.

Шоссе плавно перетекло в центральную улицу со светофорами и более оживленным движением. Первые этажи домов, в большинстве своем двух– и трехэтажных, обращены в сторону улицы ярко освещенными витринами магазинов. Поднявшись в гору и свернув налево на одну из узких пересекавших главную дорогу улочек, мы остановились у маленького магазинчика. Над входной дверью висела вывеска «Steger Design» с изображением головы индейца в боевом украшении. При более внимательном рассмотрении он мне чем-то напомнил нашего певца Валерия Леонтьева, при этом перья его боевого головного убора ассоциировались с буйной леонтьевской шевелюрой. Когда мы вошли внутрь, колокольчик, укрепленный над дверью, возвестил о нашем вторжении коротким мелодичным звоном. Чтобы лишить хозяев сомнительного удовольствия от прослушивания этого мелодичного звона шесть раз подряд, я придержал входную дверь, пока последний из нас не пересек порог.

Нам навстречу вышла очень высокая худощавая женщина. Ее длинные белокурые волосы, которых едва ли, во всяком случае недавно, касался гребень, в сочетании с голубыми глазами и белозубой улыбкой прекрасно дополняли сложившийся в моем представлении, главным образом под влиянием просмотренных вестернов, образ «стопроцентной» американки. Она протянула руку, и я почувствовал уверенное не по-женски крепкое пожатие. «Патти», – представилась она. Я обернулся к Косте, как бы ища подтверждения тому, что я услышал и что ее имя произносится именно как Патти, а не Парри или Пэрри, но Костя как-то незаметно растворился в глубине магазина. Я отступил назад и стал прислушиваться к тому, как она будет произносить свое имя, знакомясь с остальными. Выяснилось, что все мушкетеры и, вполне естественно, Джон уже с ней знакомы. Оставалась последняя надежда на Константина, который, к счастью, и очень кстати так же внезапно возник рядом. «Патти», – теперь уже совершенно отчетливо услышал я. Она была хозяйкой этого магазина и, как мне пояснил Костя, бывшей женой Стигера, сохранившей после развода его фамилию, красующуюся сейчас на вывеске над дверями магазина. Глядя на высоченную, сантиметра на два повыше меня, Патти и мысленно представив рядом с ней Уилла, рост и габариты которого были, что называется, ниже среднего, мне показалось, что я понимаю причину их развода. Однако как показало мое дальнейшее знакомство с этой примечательной парой, причины были не только и не столько в их внешнем несоответствии.

Основным товаром, выставленным на витрине, прилавках и упакованным в многочисленных стоящих на стеллажах коробках с изображением все того же Валерия Леонтьева, была обувь. Да, но что это была за обувь! Представьте себе сапог, подошва которого изготовлена из каучука, верхняя часть стопы вплоть до уровня чуть пониже щиколотки – из натуральной кожи, а все голенище – из плотной светлой ткани, напоминающей брезент. В верхней части голенище схватывалось тонкой кожаной тесьмой, такая же тесьма, но только более длинная, была продета в две небольшие пришитые на уровне щиколотки петельки и служила для шнуровки всего голенища в обхват крест-накрест. Я так подробно останавливаюсь на особенностях этой замечательной конструкции, потому что именно в этой обуви, изготовленной в индейских и эскимосских традициях, нам предстояло совершить героические переходы через Гренландию и Антарктику. Назывались эти сапоги «muklucks», что звучало по-русски примерно как маклаки, причем с ударением на втором слоге, чтобы не спутать его с рыночно-разбойничьим маклаки! Патти и ее помощница Робин, молодая черноволосая и черноглазая среднего роста женщина, усадив меня на стул, стали обучать премудростям правильного надевания маклаков, в которые были вложены толстые войлочные стельки. Затем мне выдали светло-серые теплые, удивительно эластичные носки и войлочные же в форме ботинок вкладыши. Я вставил свою полностью экипированную ногу в маклак, зафиксировал стопу и, потянув как следует за мягкие голенища, зашнуровал ногу. Затем по просьбе Патти я встал и прошелся по залу. «How do you feel this stuff?» – указывая на находящиеся на моих ногах творения своих рук, озабоченно спросила Патти. Я посмотрел на Костю. «Ну как, не жмут?» – перевел Константин, кося одним глазом на прилавок в поисках чего-либо подобного своего размера. В ответ я поднял вверх два больших пальца и неуверенно выдавил: «Very well, thank you». Жаль, что моего словарного запаса не хватило на большее. Мне было очень удобно и легко в этой экзотической обуви. Но уже через несколько минут я почувствовал, что ногам тепло и, скорее всего, будет жарко, если мы срочно не выйдем на улицу.

Патти повела нас на экскурсию. В подвальном помещении прямо под торговым залом находилась святая святых всего ее маленького предприятия – цех, где изготавливалась подошва маклаков. Патти объяснила, что она долго определяла экспериментальным путем формулу состава, из которого можно было бы изготовить подошву, не теряющую эластичности в самые лютые морозы и в то же время непромокаемую, и ей это удалось. Она показала нам издалека два чана, в которых варилась эта удивительная смесь, цветом и консистенцией напоминавшая шоколадное масло, но ближе не подпустила, совершенно справедливо опасаясь, что такой опытный химик, как я (как никак двукратный победитель республиканских олимпиад по химии в 1965–1966 годах), моментально разгадает секретную формулу и нарушит монополию Патти на мировом рынке маклаков. Мы были не в обиде: дружба – дружбой, бизнес – бизнесом! Тут же по соседству стояли полки со множеством изготовленных из дерева ступней самых разных размеров. По достижении необходимой кондиции «шоколадное масло» в горячем виде наносилось на эти деревянные формы, и к нему подклеивался скроенный по необходимому размеру кусок кожи. Когда вся конструкция остывала, к ней подшивалось голенище. Это было просто, как все гениальное. Второй этаж здания занимала небольшая швейная мастерская, где, кроме маклачьих принадлежностей, изготавливались постромки для собак, чехлы для спальных мешков и многие другие не менее необходимые в экспедициях вещи. Здесь же находился небольшой офис с телефоном и факсом, который, как я узнал впоследствии, нещадно эксплуатировался для нужд нашей экспедиции, так что Патти была самым щедрым ее спонсором. Когда мы спустились вниз, я увидел незнакомого человека, беседовавшего с Джоном. Он стоял вполоборота к нам, и лица его не было видно, но нетрудно было догадаться, что этот визит его по крайней мере второй: на ногах у него были точно такие же маклаки, как у меня. «Hi, Geoff!» – приветствовала его Патти. Он обернулся к нам, и я познакомился с еще с одним участником предстоящего перехода Джефом Сомерсом из Великобритании. Он был моего роста, худощав, из так называемой породы жилистых, и, судя по пожатию его большой ладони, сильным человеком. Его нос, размерами несколько превосходящий мой (в связи с чем Джеф сразу же снискал мое невольное уважение), надежно разделял близко посаженные ярко-голубые глаза. Светлые волосы, вьющиеся мелкими упругими кольцами, немного смягчали аскетическое выражение его лица. Говорил он негромко, как бы стесняясь, и, увы, его классический английский показался мне еще менее понятным, чем американский, который я, общаясь в основном с американцами, воспринимал уже лучше.

Джеф пришел, чтобы сопровождать нас на ранчо Уилла. Здесь же, в магазине Патти, где было светло и уютно, я в очередной раз перетряхнул свой чемодан, чтобы не брать на ранчо ничего лишнего.

По словам Джефа, с особым участием переведенным Костей, на ранчо, куда мы направлялись, не было ни электричества, ни телефонной связи, поэтому расставаться с цивилизацией правильнее было начать прямо здесь, что я и сделал, без сожаления выложив из чемодана свой парадный костюм – обязательный атрибут гардероба всякого советского гражданина, выезжающего за рубеж в составе официальной делегации. Лишившийся своего основного содержимого, чемодан сразу же стал слишком велик и не нужен для всего остававшегося в нем. Мгновенно оценив ситуацию, Патти предложила воспользоваться небольшим рюкзачком, который она сняла прямо с полки магазина. Я почувствовал себя намного уютнее в маклаках с рюкзаком: и то, и другое было уже атрибутами новой, полной неизвестности и говорящей на непонятном языке жизни, начинающейся для меня на противоположном берегу одного из 10 000 озер Миннесоты, к которому нас подвезла Патти в своем микроавтобусе.

Мы распрощались на самой кромке берега, едва возвышающегося над заснеженным льдом озера. Когда я обернулся назад, мне показалось, что на том берегу вместе с Патти остались и все те блага цивилизации, к которым так быстро привыкаешь и которые просто не замечаешь в повседневной жизни, как то: электричество, телефон, автомобиль и многое другое, чего впереди, в чернильной темноте ночи, лишь слегка разбавленной молочным отсветом снега, явно не просматривалось. Джеф уверенно и быстро вел нас вперед, периодически подсвечивая дорогу укрепленным на лбу фонариком, делавшим его похожим на бредущего по темной штольне шахтера. Подмораживало. Плотный снег, неглубоко проминаемый маклаками, поскрипывал под ногами и мерцал серебристыми искорками на фоне усыпанного звездами неба в тусклом свете луны. Последний раз мне приходилось видеть такое обилие звезд на небе и столь ясно очерченный Млечный путь на Памире на высоте около пяти тысяч метров, где я провел целый август в 1979 году, работая на леднике Абрамова. Но то было в горах, здесь же на уровне моря это можно было бы объяснить только исключительно чистым воздухом и отсутствием какой-либо, за исключением разве что фонарика Джефа, подсветки неба.

Минут через сорок мы пересекли озеро и углубились в лес на противоположном берегу. Темнота сгустилась, и фонарик Джефа остался нашей единственной путеводной звездой. Мы шли в гору по узкой, не более полутора метров шириной, тропе. «Здесь проходит одна из трасс, по которой мы ходим на упряжках», – сказал Джеф, оборачиваясь и подсвечивая фонариком поверхность снега, где мы отчетливо увидели многочисленные отпечатки собачьих лап и перечеркивающий их след полозьев нарт. Пройдя холм, мы вновь спустились и вышли ко второму озеру поменьше, на его противоположном берегу – вновь подъем, однако прежде чем я, подсчитав в уме, успел сообщить Косте, что, чтобы выйти к цели, нам осталось пересечь всего лишь 9998 озер, раздался лай собак. О нет, это не был лай двух или трех собак, разбуженных нашим приближением и предупреждающих об этом хозяина какого-нибудь затерявшегося в этих лесах хутора. Это была СИМФОНИЯ! Никак не менее пятидесяти собачьих глоток, перекрывая несколько октав, мощно сотрясали темноту, затем внезапно, словно договорившись, они перешли с лая на леденящий душу вой и через несколько минут так же внезапно смолкли. Эта музыкальная встреча не произвела, как мне показалось, ни малейшего впечатления на Джефа, который даже не приостановился, чтобы подумать: а правильной ли дорогой мы идем? Более того, не снижая темпа, он продолжал следовать как раз в направлении этого весьма специфичного ночного оркестра, и нам ничего не оставалось, как следовать за ним с одним лишь, естественно, усилившимся стремлением: держаться поближе к нашему мужественному проводнику.

Тем временем деревья внезапно расступились, и мы вышли на довольно широкую, обрамленную с трех сторон лесом, поляну, на которой угадывались в темноте какие-то похожие на сараи строения. Вокруг ни души, даже собаки, которые, по всей видимости, находились где-то рядом, молчали. Вот и первый сюрприз: Джеф подвел нас к низкому одноэтажному строению, над дверью которого горела настоящая лампочка. Правда, ее света едва хватало, чтобы обозначить контуры самой двери, но это все же был свет! «Не так уж плохо!» – подумал я, втягиваясь за Джефом в образованный поленницами дров узкий коридор перед самой дверью. Неожиданно откуда-то слева из темноты вынырнула какая-то фигура, превратившаяся в неверном свете дверной лампы в колоритного бородатого человека с длинными до плеч волосами. Очевидно, не менее нашего удивленный этой встречей, после секундного замешательства, человек так же внезапно исчез.

Путь к двери, за которой уже скрылся Джеф, был свободен. Немного пригнувшись, чтобы не зацепить головой косяк, я вошел внутрь. После темноты ночи, окружавшей нас в течение последних полутора часов, мне показалось, что помещение, куда я попал, освещено очень ярко. Моим первым впечатлением было ощущение того, что я внезапно очутился в кают-компании пиратского парусника. Просторное и кажущееся низким, несмотря на видимое отсутствие потолка, помещение с бревенчатыми стенами было разделено на две неравные части несколькими столбами, поддерживающими мощную деревянную балку. В центре стояла внушительных размеров железная печь, над которой по кругу была натянута тонкая сетка, служащая, очевидно, для сушки одежды. По диагонали располагался огромный деревянный стол овальной формы, уставленный тарелками. Вокруг стола в самых непринужденных позах, красноречиво свидетельствовавших о том, что ужин вступил в заключительную фазу, сидело человек шесть. Некоторые из них, бородатые, длинноволосые с загорелыми, обветренными лицами, казалось, сошли со страниц романов Стивенсона. Эту живописную палитру смягчали благородная бледность и безбородая улыбка Этьенна и круглые учительские очки Уилла в металлической оправе. Мы встретились очень тепло, как старые знакомые.

Уилл представил мне Кейзо Фунатсу и Мартина Вильямса – еще двух кандидатов на участие в экспедиции. Кейзо приехал в Америку из Осаки, где он работал в какой-то компании, занимавшейся торговлей электронным оборудованием. «Бизнесмен из Осаки», – так он себя иногда именовал, представляясь очередному интервьюеру. Однако одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что слово «бизнес» в его обычном понимании и он, Кейзо, – вещи несовместимые. Немного медлительный, немногословный и очень скромный, Кейзо буквально преображался, стоило кому-нибудь заговорить отнюдь не о конъюнктуре на мировом рынке электронного оборудования, а о… собаках. Казалось, что какая-то скрытая в нем энергия выплескивалась наружу. Он знал наперечет всех победителей традиционных гонок на собачьих упряжках, мог подолгу говорить о тонкостях обращения с ездовыми собаками, об особенностях конструкции нарт и упряжи, о преимуществах гренландских собак перед колорадскими и о многом таком из этой же сферы, что можно постигнуть только лишь собственным, и немалым, опытом. Кейзо и приехал-то сюда, оставив свой бизнес, чтобы воплотить свою давнюю мечту: обзавестись собственной упряжкой и участвовать в гонках на Аляске. Он проработал больше года на одной из многочисленных расположенных в Колорадо ферм, на которых выращивают ездовых собак, затем переехал на Аляску, где работал тренером собачьих упряжек. Там же он узнал о готовящейся экспедиции в Антарктику и написал Уиллу письмо с просьбой взять его погонщиком. И вот он уже более полугода на ранчо Уилла занимается любимым делом и готовится к экспедиции. К своей великой радости, я обнаружил, что понимаю английский в исполнении Кейзо намного лучше, чем даже в исполнении Жана-Луи, которого до последнего времени считал лучшим в мире переводчиком с английского на английский. То, что Кейзо занимал одну из четырех небольших комнаток, примыкавших к кухне, как раз напротив входа в мою келью, было как нельзя более кстати, особенно в связи с предстоящим отъездом Кости: теперь я всегда мог в трудные минуты общения с новыми друзьями обратиться за помощью к нему.

Мартин был высоким рыжеволосым худощавым мужчиной лет сорока. Он жил в Канаде, а работал в Южной Америке в созданной им совместно с чилийскими партнерами компании «Adventure Network» – нечто вроде «Приключенческой сети», – в которую, по его словам, им удавалось заманивать отдельных искателей приключений, а иногда и целые команды, такие, например, как наша. Дело в том, что эта компания предлагала своим клиентам авиационное обслуживание в обширном районе от Магелланова пролива до Южного полюса. Арендуя легкий двухмоторный «Твин оттер» в канадской авиакомпании «Bradley Air» и организовав базовый лагерь на холмах Патриот в горном массиве Элсуэрта в Антарктике, «Adventure Network» обеспечивала все работы по доставке путешественников в Антарктику и обратно, а также организацию подбаз с продовольствием и страховку на маршрутах в Антарктиде. Именно поэтому Мартин был приглашен в команду. Уилл с Этьенном рассчитывали, что в этом случае им будет проще и главное дешевле договориться с компанией о помощи в организации задуманного ими перехода века.

Подошли и остальные ребята. Я познакомился с Дэйвом, Грантом, Мусом, Джимом и Кевином. В Дэйве я немедленно признал бородача, с которым едва не столкнулся на входе. Он был другом и правой рукой Джона, помогая ему здесь на ранчо на его нелегком «директорском» посту. Грант и Мус занимались тренировками упряжек, Джим плотничал, а Кевин был поваром, поэтому ему первому (наверное, чисто профессионально) и пришла в голову замечательная мысль – предложить нам поужинать. Это было весьма кстати, потому что, если не считать выпитой по дороге в Или банки «Кока-колы», в наших желудках ничего, кроме прощального привета цивилизации в виде съеденной в Дулуте пиццы с пивом, не было. Предложенное Кевином меню еще более существенным образом, чем присутствие электричества, поколебало сложившееся в моем воображении представление о походной жизни, в которую мне предстояло окунуться во время тренировочных сборов на ранчо Уилла.

Ну, кто бы мог подумать, что здесь, «посреди ничего», не менее чем в двух часах ходу до ближайшего поселка, среди зимней ночи на столе вдруг окажутся салаты из свежих огурцов, помидоров, цветной капусты, любимая мной рассыпчатая и щедро сдобренная маслом гречневая каша и золотисто-румяные, хрустящие куриные окорочка. Ну, какая это, к черту, походная жизнь! «Нам бы дома побольше таких походов», – подумал я, вгрызаясь в куриную ногу и вполуха слушая, как Константин рассказывает о нашем путешествии засыпающим от интереса ребятам.

Уилл отвел нам с Костей комнату, находившуюся рядом со столовой. Стратегические преимущества подобного расположения спальни очевидны: до кухни рукой подать, не надо надевать маклаки, чтобы дойти до обеденного стола, но, с другой стороны, так же очевидны и его тактические недостатки: невольно будешь находиться в курсе того, что и как делается на кухне, да и режим сна будет не слишком сильно отличаться от режима сна повара с его ранними подъемами. Но поскольку я приехал сюда не спать, а есть, преимущества с лихвой перекрывали недостатки. В комнате были устроены широкие двухъярусные нары, находящееся напротив большое окно смотрело на поросшую лесом гору. В углу не известно за какой надобностью стояла швейная машинка «Зингер» образца начала века без всяких внутренностей. Находясь после сытного ужина в благодушно расслабленном расположении духа, мы с Костей решили, что эта антикварная вещица – элемент постмодернистского дизайна.

Над окном мы заметили транспарант «Welcome Victor & Konstantin» и чуть пониже, специально для тех, кто не понял, то есть для меня, уже по-русски: «Добро пожаловать». Все это выглядит очень трогательно, несмотря на удивительное отсутствие ошибок в столь сложном, даже для нас, обороте, как пожаловать. Я припомнил, как во время дружеского визита на австралийскую станцию Дейвис в Антарктике в канун 1987 года я прочел на огромном плакате, который мы заметили еще с вертолета, «Добро Ложаловть»! Столь явные успехи представителей западной цивилизации в освоении загадочного русского языка не могли не радовать.

Поскольку Косте предстояло находиться здесь всего несколько дней, то, как человек временный, он и занял менее почетную верхнюю полку, а я, будущий хозяин помещения, расположился на нижней. Кровати в нашем «гостиничном номере», очевидно, не успели перестелить перед нашим приездом: прямо поверх матраса, представлявшего собой просто толстый лист поролона, был брошен большой спальный мешок, что, однако, прекрасно сочеталось с простотой окружающей обстановки. Зеркальная чернота оконного стекла, в которой отражался белый матовый глаз висящего на стене газового светильника, приглушенные и потому вдвойне непонятные разговоры, доносящиеся из кают-компании, отделенной от нас тонкой дощатой дверью, и особенно манящая теплота спального мешка – все это располагало ко сну. Понятно, что мы не особенно сопротивлялись этому вполне естественному желанию, и поэтому я, не теряя времени, забрался на свою койку, откуда уже сквозь дрему наблюдал, как Константин тщетно пытается отыскать ту необходимую точку опоры, которая позволила бы ему перевернуть весь свой внутренний мир из вертикального положения в горизонтальное. Надо отметить, что он с честью выдержал испытание, о чем свидетельствовал грузный скрип верхней полки, который я успел услышать, прежде чем окончательно провалился в глубокий сон.

Прежде у меня не было синдрома «нового места», то есть я мог совершенно спокойно засыпать и беспробудно спать до утра, несмотря на смену обстановки, однако где-то среди ночи я вдруг проснулся от ощущения страшной жары и обволакивающей все мое тело влажной испарины. Пот буквально струился у меня между лопатками, совершенно не впитываясь в мешок, отчего у меня возникло ощущение, что я вот-вот поплыву на спине, так как глубины подо мной было уже вполне достаточно для первого уверенного гребка. Я выбрался наружу. Было совершенно темно, если не считать пробивающегося через стекло лунного света, и, как мне показалось, достаточно прохладно. Мой глубокий сон, естественно, сняло как рукой. Расстегнув до конца молнию мешка, я заметил, что вся его внутренняя поверхность мерцает серебристым светом и шуршит в руках так, как будто это не ткань, а обертка шоколадной плитки. Да, это был особый мешок! Сидя по-турецки на своей койке и прислушиваясь к мерному дыханию Константина, который, судя по всему, никаких неудобств не испытывал, я начинал постепенно постигать всю глубину замысла изобретателей этой своеобразной минипарилки. Этот изготовленный из металлизированной ткани «саван» был предназначен для того, чтобы не допустить проникновение тепла естественных испарений тела спящего в нем путешественника внутрь самого мешка, что, как известно, в конечном счете приводит к образованию льда внутри теплозащитного слоя. Вполне удовлетворенный своим объяснением, но тем не менее не желающий далее спать в ванне из своих собственных испарений, я вывернул мешок наизнанку, подстелил одну его половину под себя и накрылся второй. Слава Богу, размеры мешка позволяли сделать это даже с небольшим запасом.

Разбудили меня звуки кухонной музыки. Светало. Я взглянул на часы: они показывали 6.30 миннесотского времени, что соответствовало 15.30 московского. Да, явно пора было вставать. Я растолкал Костю. По его выспавшейся физиономии я догадался, что он каким-то образом избежал участия в ночном эксперименте и в полной гармонии с окружавшим его новым и незнакомым миром продрых всю ночь. Еще вчера вечером я обратил внимание на отсутствие каких-либо признаков умывальника в этом доме, не считая, конечно, кухонного крана, у которого хлопотал Кевин и который мы сразу исключили как нечто, пригодное для умывания по утрам. Золотое правило, обычно используемое мной при попадании в неизвестную обстановку: «делай, как все, не ошибешься», – в данном конкретном случае не срабатывало, ибо все те, кого мы смогли наблюдать в это утро, или уже пришли умытыми, или полоскались в небольшом алюминиевом тазу, иногда меняя воду, что было совершенно неприемлемо для нас, воспитанных в лучших полярных традициях, где доение металлического вымени умывальника по утрам входило в число самых приятных и обязательных процедур. С одной стороны, мне показалось, что отсутствие самого элементарного умывальника можно, скорее, отнести к искусственно созданным и потому совершенно необязательным трудностям походной жизни, с другой – и искусственные трудности необходимо как-то преодолевать: не ходить же неумытым. После недолгих размышлений мы с Костей остановились на варианте переносного микроумывальника, в качестве которого была выбрана самая большая из имевшихся на кухне эмалированная кружка. Набрав туда горячей воды, я вышел на улицу. Было тихо, светло и пасмурно. Заснеженные высоченные ели взбирались вверх по склону холма, начинавшегося метрах в пятнадцати от стен нашего дома. В кедах на босу ногу, проваливаясь в глубоком снегу, я добрался до ближайшей елки, утоптал там небольшую площадку, поставил туда кружку, моментально начавшую втаивать в снег, набрал в обе пригоршни белого, как снег, снега и медленно, с чувством вытер лицо. Затем, разбавив воду до комнатной температуры, почистил зубы. На этом процесс умывания лица, равно как и приятная снежная процедура для моих ног были завершены. Косте ничего не оставалось, как со своей кружкой последовать моему примеру.

Вернувшись в каюту, я застал там всех, кроме Стигера, однако это, казалось, никого особенно не беспокоило: каждый знал, чем ему следует заняться после завтрака, который не заставил себя ждать. О! Эти завтраки на ранчо! Как я буду вспоминать их в ледяной пустыне после однообразных, подстать непогоде, утренних овсянок! В центре стола стояла огромная сковородка с прожаренными до хруста ароматными ломтиками бекона. Несмотря на усиленные старания восьми здоровых мужиков опустошить ее, Кевин пополнял ее быстрее и под одобрительные стоны всех присутствующих регулярно ссыпал в нее с горячего противня все новые и новые порции. Затем появились яичница и толстенные золотисто-румяные лепешки – традиционные американские «pan cakes», политые тягучим и ароматным кленовым сиропом, я уже не говорю про тосты, сливки, кофе и чай – это само собой разумелось. В ходе завтрака я усвоил несколько весьма полезных фраз, как то: «Pass me a butter, please» или «Victor, take one more cake, please!» На все это я неизменно и учтиво ответствовал: «Yes, please!», «Of course, sir» и т. д. и т. п. Вообще-то в этой новой для себя обстановке я отметил какую-то прежде вовсе не свойственную моему характеру чрезвычайную предупредительность и учтивость. Это объяснялось по-видимому страстным желанием понять обращенные в мой адрес слова и совершенно инстинктивной потребностью подтвердить это понимание адекватной реакцией. Поэтому если мне казалось, что кто-либо, обращающийся ко мне, рассчитывает на мою положительную реакцию, то я неизменно отвечал: «Yes, of course», сопровождая все это на всякий случай улыбкой. Во всех остальных ситуациях, то есть когда я был не вполне уверен, что полюбившееся мне «yes» будет способствовать укреплению советско-американских отношений, я просто многозначительно улыбался в ответ, заставляя тем самым своего собеседника решать нелегкую дилемму: спросить меня еще раз помедленнее или отойти, причем многие (к счастью, не все) выбирали последнее.

Подобный подход к преодолению высоченного языкового барьера имел поначалу большой успех. У всех окружающих меня, очевидно, сложилось впечатление, что этот загадочный и для многих из них увиденный впервые русский был вполне покладистым, общительным, хотя и бестолковым, парнем, с которым можно иметь дело. Хорошую службу в моем становлении как личности в этой совершенно отличной от всего того, с чем мне ранее приходилось иметь дело, обстановке сыграли мои прирожденная общительность и, я даже сказал бы, некоторая развязность. Меня совершенно не смущал мой более чем скромный запас английских слов и то обстоятельство, что даже те слова, которые я знал, в моем исполнении вызывали некоторую оторопь у окружающих. Более того, я, не стесняясь, заменял неизвестные мне английские слова русскими, отчего фразы мои приобретали так недостающую им полновесность и законченность. Иначе говоря, я пытался общаться со всеми, насколько они могли это выдержать.

После завтрака Джеф повел меня знакомиться с собаками своей упряжки. Как мне удалось понять, мы предполагали взять в гренландскую экспедицию три упряжки по девять собак каждая, при этом каюрами были Джеф, Уилл и Кейзо. Мне, Жану-Луи и Мартину отводилась роль помощников каюров, то есть каждый из нас был, что называется, закреплен за определенной упряжкой. Моим наставником был Джеф.

Собакам на ранчо была отведена большая территория, ограниченная с двух сторон невысокими, но протяженными холмами. Естественная природная акустика этой своеобразной сценической площадки и позволяла находившимся там лохматым солистам добиваться такого потрясающего окрестные леса воя, который мы слышали накануне ночью при подходе к лагерю. Собаки каждой из упряжек располагались обособленно, так как дух постоянного соперничества не мог способствовать установлению каких-либо добрососедских отношений. Условия проживания для собак, созданные Уиллом, максимально приближались к походным: в убранстве их жилищ не было ничего лишнего. Вбитый глубоко в землю металлический штырь с вертлюгом и двухметровой цепью, заканчивающейся пристегиваемым к собачьему ошейнику карабином, внушительных размеров фанерный ящик в форме лежащего на одной из длинных граней параллелепипеда, лишенного торцевой стенки, немного соломы на дне ящика – вот, пожалуй, и весь их нехитрый реквизит. Если добавить к этому неравномерно разбросанные в пределах окружности двухметрового радиуса большие и малые следы собачьей жизнедеятельности, то картина собачьей жизни будет почти полной. Разумеется, главным украшением этой картины были сами собаки.

Несмотря на довольно сдержанное, если не сказать больше, отношение к домашним животным моих родителей, главным образом матери, из-за ее чрезмерной требовательности к чистоте полов и целостности обоев, собаки всегда как-то по-особому притягивали меня. В шестидесятые годы, на которые пришлось мое детство, а особенно в Грузии, где я рос, увлечение собаками еще не приобрело того угрожающего размаха, который мы наблюдаем сейчас, и поэтому собаки моего отрочества были, за редким исключением, представителями самой что ни на есть дворянской породы. При этом это были, безусловно, наиболее выносливые ее представители, не только сумевшие пройти суровый внутривидовой отбор, но и уцелевшие в неравной борьбе с местными вивисекторами, которые просто из кожи вон лезли, чтобы хоть как-то нивелировать тяжелые последствия игравшихся повсеместно и, невзирая на время года, с поистине кавказским размахом собачьих свадеб.

Эти собаки иногда сопровождали нас во время наших налетов на инжировые сады или в полных опасностей походах за земляникой на заброшенные аджарские кладбища, но в основном, естественно, были заняты своим основными заботами: поиском пищи и свободных вакансий в свадебных процессиях. Мы же считали делом чести оповестить своих четвероногих друзей, когда замечали характерный темно-синий металлический фургон машины отловщиков собак. Делалось это очень просто и, главное, доходчиво: с помощью камней и палок. Они не держали на нас зла за это, поскольку, наверное, понимали, что шрам от палки или камня – это ненадолго, а сетка вивисектора – это навсегда. При этом, как правило, нам самим приходилось ретироваться вслед за собаками, скрываясь от гнева не выполнивших дневного плана душегубов. Уже потом, много позже, когда я женился и мы с Натальей жили в доме ее родителей в Шувалово на берегу одного из Суздальских озер, мы решили завести собаку. При выборе породы мнения разделились: родители настаивали на злобной сторожевой собаке, которая охраняла бы наш дом, что с учетом ветхости нашего забора и постоянно открытых входных дверей диктовало особые требования к кандидату на эту опасную должность. Нам с Натальей больше нравились ньюфаундленды и ирландские сеттеры, но ни на тех, ни на других нам не хватало собственных сбережений, а родители отказывались участвовать в финансировании этого бесполезного, с их точки зрения, мероприятия. Помог случай. Одним солнечным июньским утром Наталья позвонила мне на работу и спросила, смогу ли я на пару часиков оторваться от своих важных дел, с тем чтобы вместе с ней съездить на станцию Ивановская Московской дороги, где, по словам живущей там ее сослуживицы, обитает бездомная собака, очень похожая на ньюфаундленда. Запасшись по дороге куском любительской колбасы и веревкой вместо поводка, мы отправились на поиски.

Станция Ивановская оказалась довольно большим поселком, а не одиноко стоящим у железнодорожных путей домиком станционного смотрителя, на что мы, честно говоря, надеялись. Поэтому нам пришлось изрядно побегать, прежде чем мы напали на след собаки. Помогли всезнающие мальчишки, которые заявили, что видели какую-то большую черную собаку около почты, однако там никого не было, и, только войдя внутрь, мы заметили свернувшегося клубком на полу лохматого черного пса. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что перед нами не ньюфаундленд, но это не имело для нас уже ровным счетом никакого значения.

Внешний вид собаки и ее реакция на протянутый кусок колбасы красноречиво свидетельствовали о том, что она голодает и достаточно давно. Собака, которую мы стали называть Джек, пошла за нами, а точнее, за колбасой с той печальной покорностью, которая появляется у собак, потерявших своего хозяина и живущих за счет случайных подачек сердобольных людей. Она шла, с трудом передвигая ноги, изредка поднимая вверх свою тяжелую голову в надежде на очередную порцию. Теперь когда она встала во весь рост, мы поняли, отчего ее принимали за ньюфаундленда. У нее была массивная голова с характерным крутым лбом и абсолютно черная, несмотря на покрывающую ее пыль, длинная шерсть, однако по строению тела, форме лап и хвоста она, скорее, напоминала шотландского сеттера.

Больше всего мы опасались, что нам не хватит колбасы, чтобы довести собаку до платформы, и я на всякий случай, изготовив из имеющейся веревки нечто наподобие ошейника, надел его на собаку. У нее явно не было ни сил, ни желания сопротивляться, и мы успешно сели в электричку.

Джек быстро окреп и освоился в нашем загородном доме. Наибольшее беспокойство у него вызывали мальчишки, приходившие играть к моему племяннику. Очевидно, они здорово достали его в прежней жизни, так что теперь он мечтал немного отыграться. К нашему ужасу, это ему однажды удалось, и он буквально располосовал рубаху одного пацана, который подошел к нему непозволительно близко. Пришлось принимать специальные меры предосторожности. Несмотря на то что он стал всеобщим любимцем в доме и кормила его в основном моя теща, он всем своим поведением показывал, что хозяин – я. Он беспрекословно меня слушался и ревниво меня оберегал. Однажды вечером, когда мы стояли и разговаривали с тестем у крыльца нашего дома, тот, как это часто бывает при разговоре седовласого полковника с безусым лейтенантом, назидательно похлопал меня по плечу. В тот же момент сидевший на земле между нами Джек молча взметнулся в воздух, и, если бы не добротное английское сукно тестевого пиджака, его правой, назидавшей меня руке пришлось бы несладко. Джек, естественно, был наказан, но я не думаю, что это его как-то образумило: по крайней мере тесть еще долго после этого случая воздерживался от воспитательных бесед со мной, во всяком случае в присутствии Джека. Он пропал почти так же внезапно, как и появился. Имея обыкновение убегать из дома, он проделывал это регулярно, перегрызая поводки, ломая наспех залатанные проходы в нашей изгороди или просто-напросто, перепрыгивая через нее. Чаще всего это были свадебные загулы. Из некоторых он возвращался быстро, но иногда, когда, по-видимому, встречал разделенную любовь, пропадал сутками. Как-то раз, с огромным трудом водворив его на законное место на крыльце и крепко привязав, я ушел в дом. Вернувшись всего через 15 минут, я увидел, что поводок перегрызен (несмотря на все его побеги, я никогда бы не решился посадить его на цепь – не та это была собака). Уже стемнело, но я отправился на поиски, так как он не мог уйти далеко, а оставлять его на ночь на улице не хотелось. Я знал, что его последняя привязанность жила неподалеку, во дворе огромного бревенчатого дома, в котором некогда размещались казармы расквартированного в Шувалово полка связи. Дом этот был заброшен и служил убежищем для бездомных собак и кошек, которых было немало в ту пору. Подойдя к дому, я громко позвал Джека, но ровным счетом ничего не говорило о том, что здесь кто-то есть, кроме меня и причудливых теней, отбрасываемых в лунном свете окружающими дом неказистыми деревянными постройками.

Я перелез через низкий забор и очутился во дворе. Картина, которую я увидел, кажется, до сих пор стоит у меня перед глазами. Посредине пустынного двора спиной ко мне, застыв как изваяние, сидела собака. В том, что это Джек, я не сомневался ни секунды. Он смотрел в одну точку перед собой и больше, кажется, ничего вокруг не видел и не слышал. Я подошел к нему совсем близко, так что при желании смог бы коснуться обрывка поводка, висевшего на его ошейнике. Джек не шелохнулся. Я тоже молчал, не желая ему мешать. Прошло минут пять, прежде чем я решился заговорить. «Послушай, Джек, – сказал я, наклонившись к нему, – бывает и такое. Ну ушла она, ты же видишь, никого нет. Пойдем домой, может быть, завтра найдешь ее». Я выпрямился и, повернувшись, медленно пошел прочь. Спустя некоторое время он догнал меня, и мы пошли с ним рядом, понимая друг друга без слов.

Однажды сентябрьским утром мы уезжали за грибами. Джек был оставлен дома. Он прекрасно ориентировался в лесу, но нам предстояло ехать на электричке, а затем – на метро и вновь на электричке, и поэтому я решил не брать его с собой. Уже когда поезд тронулся, я вдруг увидел на платформе метавшегося Джека. Я подумал, что, не обнаружив нас, он вернется домой, как это уже не раз бывало в прошлом, но ошибся. Он не вернулся ни в этот вечер, ни на следующий день. Мы искали его сами, давали объявления – никакого результата. Больше мы его никогда не видели. Спустя некоторое время мы купили щенка восточно-европейской овчарки по имени Стэн, который и ждал меня сейчас дома. О ездовых собаках я знал только из романов Джека Лондона. Мне всегда казалось невероятным, что собака могла сдвинуть нарты весом 1200 фунтов, как Бэк в «Зове предков», причем в моем воображении рисовались не очень дружелюбные огромные лохматые псы. То, что я сейчас увидел, только отчасти оправдало мои ожидания. Мое знакомство со своей (а с этого момента – с нашей) упряжкой Джеф начал с Чубаки. Именно так, если судить по надписи на небольшой прибитой к дереву фанерной табличке, звали обитателя ближайшей к нам импровизированной будки. Когда мы подошли к нему на расстояние вытянутой цепи, Чубаки, не обнаруживая ни малейших признаков недружелюбия (как-никак, я был совершенно чужим для него человеком), выкатился нам навстречу и так интенсивно начал размахивать своим роскошным хвостом, что ветки стоящих вблизи деревьев зашевелились.

Джеф потрепал пса за загривок, приговаривая: «Good boy, Chewbakee, good boy!» При этом для меня это звучало примерно как «Губой, Чубаки, губой!» Но Чубаки ни губой, ни другими частями своей выразительной морды не пошевелил. Он припал на передние лапы и еще интенсивнее замахал хвостом. Эта собака была очень красива. Невысокая, с очень широкой грудью и мощными передними лапами, которые от непрерывных усилий при работе в упряжке приобрели характерное расположение: пясти лап были направлены внутрь, а локти были развернуты наружу, отчего лапы как бы повторяли абрис грудной клетки и придавали собаке чрезвычайно устойчивый вид и некоторую забавную косолапость. Совершенно необычно выглядели глаза: они были ярко-голубыми, как бы светящимися изнутри, благодаря чему собачья морда имела совершенно детское выражение. Крупную голову венчали два меховых треугольничка ушей. Короткая, но очень густая шерсть имела красивый волчий окрас – от темно-серой на спине до светло-серой на боках и почти белой на брюхе. «Это очень трудолюбивая собака, я использую ее в качестве коренной в моей упряжке», – пояснил, обернувшись ко мне, Джеф. Чубаки, заметив, что мы отходим от него, сделал несколько отчаянных попыток достать нас, но цепь и металлический штырь оказались сильнее, и пес, сделав два оборота вокруг своего ненавистного якоря, занял наблюдательный пост на крыше своей будки.

Следующим по порядку был Кавиа. В отличие от Чубаки, он не произвел на меня особого впечатления. Небольшого роста и не очень крепкого сложения, он был к тому же пронзительно рыжим со светло-желтыми подпалами, что никак в моем представлении не вязалось с обликом настоящей ездовой собаки. Кавиа не проявил никакого любопытства при нашем приближении и остался лежать на снегу, прислонившись к стенке будки. «Это отменный лодырь», – бросил Джеф, и по интонации его голоса я понял, что Джеф не слишком высокого мнения о достоинствах этой собаки. Кавиа, очевидно, тоже понимая, что его отнюдь не хвалят, равнодушно зевнул и отвернулся от нас. Мы пошли дальше вдоль обрывистого заснеженного склона, у подножья которого стояли собачьи будки. «Какие они все разные», – подумал я, глядя на следующего пса, напоминавшего, скорее, слегка перекормленную борзую, нежели ездовую собаку. Содапоп – так звали этого пса – был поджарым и длинноногим, с узкой мордой и несоразмерно большими ушами. О его масти тоже, пожалуй, нельзя было сказать ничего определенного: здесь в равной степени присутствовали черный и серый тона, смешанные совершенно хаотично, что придавало псу неопрятный вид. Он беспрерывно передвигался, насколько позволяла цепь, которая по сравнению с его тонкой шеей казалась массивной и тяжелой, хотя пес этого, по всей видимости, не замечал. «Это очень подвижная собака, – cказал Джеф, – поэтому мы назвали его Содапоп – он все время в движении, как пузырьки газа в стакане с содовой водой». Глядя на прыжки и ужимки этой собаки, трудно было не согласиться с характеристикой, данной ему Джефом. Как бы опережая мой вопрос о том, чем же именно может помочь такая собака в упряжке, Джеф произнес: «Он хорошо поддерживает рабочий настрой в упряжке и поэтому очень полезен». Да, в собачьей упряжке, так же как и в человеческом коллективе, должны быть и те, кто тянет лямку, и те, кто своим поведением создает ту самую, столь необходимую при выполнении тяжелой и изнурительной работы атмосферу оптимизма и праздничного настроения. По выполняемым им в упряжке функциям Содапопа можно было бы сравнить с политработником с той лишь, пожалуй, разницей, что Содапоп, несмотря на свои прыжки и ужимки, все-таки временами не забывал тянуть лямку вместе со своими собратьями по упряжке.

Следующим был Хак (уменьшительное от Геккельберри – героя популярного романа Марка Твена). Как мне впоследствии удалось выяснить, имена собакам, родившимся на ранчо Уилла, давали достаточно произвольно и бессистемно. Основной принцип, исповедовавшийся Стигером в его селекционной работе, сводился к развитию и усилению линии крупных собак. Здесь, по-видимому, сказывалась традиционная для большинства американцев тяга к солидности и даже монументальности во всех проявлениях жизни – будь то самые высокие небоскребы, самые большие автомобили, самые здоровые собаки или самые большие гамбургеры. Во всяком случае собаки упряжки Уилла были чуть ли не на полголовы выше остальных собак, которых он оставил Джефу и Кейзо для формирования упряжек. Что же касается имен, то здесь получалось как Бог на душу положит, и зачастую имена никак не соответствовали поведению и характеру собак. Содапоп был в этом смысле редким исключением, что же касается Хака, то он первым делом продемонстрировал мне свои великолепные клыки, когда я, успокоенный почти дружелюбным поведением предыдущих собак, попытался его погладить. В тот момент ни я, ни Хак даже и не подозревали о том, что Гренландская экспедиция свяжет нас воистину кровными узами. Пока же я предусмотрительно отдернул руку: время для кровного братания еще явно не наступило. Джеф отреагировал на это выступление Хака совершенно спокойно: «Он еще очень молод, а потому глуповат…» О том, что он еще молод, говорили и его белоснежные острые клыки, которые он был готов демонстрировать по любому поводу, расточительность его движений и непрекращающиеся попытки освободиться от цепи – занятие, совершенно бессмысленное, с точки зрения других, уже умудренных жизнью собак. Он был не так крепко сложен, как Чубаки, но в то же время уже сейчас размерами превосходил Содапопа, хотя последний был вдвое старше его. Великолепный светло-серый мех с белой манишкой на груди и белыми носочками на лапах и темно-карие глаза делали его похожим на пса «из общества», что никак не гармонировало с именем его литературного прототипа. Как и положено, место по соседству с Хаком занимал его брат Сойер – еще одно свидетельство отсутствия какой-либо системы в выборе собачьих имен. Казалось бы, если одного из братьев назвали Хак, то второго логичнее было называть Томом или, наоборот, первого назвать Финном… Но перед нами был именно Сойер. Он не только не походил на своего брата по характеру, но, более того, между братьями и чисто внешне было очень мало общего. Сойер вообще отличался от всех окружающих собак и наверняка был бы первым кандидатом на выбывание в конкурсе «Угадайте лишнего», если бы такой можно было бы устроить среди собак упряжки Джефа. Роскошный длинный рыжевато-черный мех, распадавшийся пробором по спине, и узкая вытянутая морда делали его похожим на колли. «Он боится всего и всех, за исключением разве что своего брата, с которым готов играть 24 часа в сутки, даже порой и при работе в упряжке, – сказал Джеф и продолжил: – Эти два «юноши» постоянно создают проблемы, путая упряжку, поэтому будь особенно внимателен к ним».

В справедливости слов Джефа о сказочной способности марктвеновских героев молниеносно путать свои и чужие постромки мне пришлось убедиться уже на следующий день, когда я впервые повел упряжку самостоятельно. Тем временем мы дошли до конца ряда собачьих будок, стоявших у подножья холма. Дальше метрах в двадцати пяти – тридцати начинались владения собак из упряжки Кейзо. Мы повернули и перешли к другому краю этой узкой заселенной собаками лощины. Здесь располагалась вторая группа собак нашей упряжки. «Годзилла», – уважительно представил Джеф огромного черного пса, который при нашем приближении стал неожиданно для своей крупной комплекции подпрыгивать вверх, отталкиваясь при этом всеми четырьмя лапами. Всякий раз, когда цепь, уже не казавшаяся такой мощной по сравнению в его огромным телом, все-таки возвращала пса назад, мне казалось, что вот еще чуть-чуть и он так же легко, как вертолет Валико Мизандари, разорвет ее и взмоет вверх, туда, где, смыкаясь друг с другом, застыли заснеженные кроны сосен. Я подошел ближе, стараясь не пересекать линию, ограничивающую свободу его перемещений. Да, это была та самая ездовая собака, которую я представлял по рассказам Джека Лондона. Мощные лапы, широкая грудь, характерные треугольники ушей, пушистый плюмаж хвоста, горделиво задранный вверх, длинный розовый язык и стонущая под неистовыми порывами 60-килограммовой массы мышц цепь – все это создавало неизгладимое впечатление.

Меня поразила необычность цвета глаз Годзиллы: правый был темно-коричневым, левый – таким же ярко-голубым, как и у Чубаки.

Позже я узнал, что они братья. Поскольку правого глаза было практически не видно на фоне темной морды, казалось, что пес смотрит одним глазом, и это было немного жутковато. Свирепое выражение морды этого колоритного пса смягчали светлые мохнатые брови.

Джеф воздержался от комментариев по поводу Годзиллы, но было видно, что это одна из его самых любимых собак, определяющая лицо, или точнее, морду его упряжки. Когда мы подошли к следующей будке, мне показалось, что, описав каким-то загадочным образом круг, мы вновь вернулись к Годзилле: настолько обитатель этой будки, Роден, внешне походил на своего соседа. Я невольно обернулся: цепь по-прежнему пока еще справлялась со своими прямыми обязанностями, удерживая Годзиллу на его законном месте. Перед нами была его совершенная копия: те же шварценеггеровские габариты и черная шерсть, и, только присмотревшись, я обнаружил-таки некоторые различия в облике собак. В отличие от своего более экстравагантного брата, Роден имел глаза совершенно одинакового темно-карего цвета, и если левое его ухо было, как и положено у ездовых собак, вполне треугольной формы, то правое немного подкачало – самый кончик его был слегка надломлен и свисал вниз.

Конечно же, ни у кого не повернулся бы язык назвать Родена (разумеется, за глаза) лопоухим, но тем не менее именно это свисавшее ухо придавало его морде весьма простодушное выражение, заставлявшее усомниться в его способности подарить миру своего «Мыслителя», как удалось когда-то его знаменитому однофамильцу. Я ничуть не удивился, услышав от Джефа, что Роден, как и Чубаки, является родным братом Годзиллы и что именно эта великолепная тройка составляет основную тягловую силу упряжки. Зато следующий пес по кличке Спиннер по внешним параметрам никак не походил на ездовую собаку. Среднего роста, покрытый короткой черной шерстью, он своим невыразительным хвостом и висячими ушами сразу напомнил мне одну из тех многочисленных дворняг, которые водились у нас в Шувалово. Тем не менее это была одна из собак, родившихся здесь на ранчо в результате селекционной деятельности Уилла и его добровольных помощников. Поскольку для экспедиции нам необходимо было подготовить не менее 40–45 собак, то Уилл, как правило, сохранял весь помет, а не только лучших щенков – этим и можно было объяснить присутствие в упряжках наряду с такими собаками, как Годзилла, и псов, подобных Спиннеру. Правда, при этом самых крупных собак Уилл все-таки на правах хозяина, как правило, собирал в своей упряжке, отдавая «гадких щенят» на воспитание и тренировку в упряжки Джефа и Кейзо. Надо сказать, что эти, на первый взгляд неказистые собаки в умелых и терпеливых руках могли превратиться и превращались, как показали наши последующие экспедиции, в отличных ездовых собак, на равных со своими более «породистыми» собратьями тянущих лямку и переносящих все невзгоды полярной собачьей жизни. Принцип, которого придерживался Джеф в подборе и расстановке собак, заключался в том, чтобы заставить каждую собаку в меру всех отпущенных ей природой и селекционным талантом Уилла возможностей работать на своем месте в упряжке и, самое главное, беспрекословно подчиняться командам погонщика. Этот принцип себя оправдывал, и поэтому упряжка Джефа, даже не имея, за редким исключением, в своем составе таких звезд, каковыми изобиловала упряжка Уилла, работала, как я смог очень скоро убедиться, четче и слаженней остальных упряжек, включая уиллову. Что же касается Спиннера, то он, очевидно, чувствуя слегка пренебрежительное отношение к себе со стороны «Творца», регулярно облаивал Уилла при каждом его приближении. Эта не совсем обычная реакция собаки, особенно в присутствии посторонних людей и тем более представителей прессы, смущала Уилла, и он неоднократно пытался задобрить Спиннера разными подачками, но тщетно.

Надпись над следующей будкой была не столь лаконичной и гласила: «Chester – the first dog, reached the North Pole on May 1, 1986»[6]. Это был вожак упряжки – Честер. Честно сказать, внешне он мало отличался от Спиннера, но его начинающая седеть, покрытая многочисленными шрамами морда, надорванные в некоторых местах уши и полная достоинства поза, которой он встретил нас, выдавали в нем испытанного, прошедшего лед, воду и медные трубы и много повидавшего в своей жизни бойца. Он встал при нашем приближении, но не прыгал, не вилял хвостом, а только, слегка припав на вытянутые передние лапы, стал едва заметно покачивать головой из стороны в сторону. Создавалось впечатление, что он, как будто зная о содержании надписи на своей будке, всем своим видом давал понять, что да, это именно он, Честер, первым среди собак достиг Северного полюса и что это вовсе не было случайностью. «Это очень хороший вожак, – сказал Джеф, поглаживая Честера. – Он умен и сдержан, выполняет команды и отлично держит направление. Честер – одна из немногих здесь собак, кто понимает команды „Право” и „Лево”». Действительно, правильная и своевременная реакция на такие команды, как «Вправо» или «Влево», давала той или иной собаке все основания претендовать на роль вожака. Кроме понимания этих двух команд, звучащих на принятом у здешних собак эскимосском языке как «Джи!» и «Хо!» соответственно, от вожака требовалось знание и беспрекословное подчинение основной команде «Воооу!», что в переводе с того же эскимосского означало «Стой!». Поскольку честолюбие наверняка не входило в список основных инстинктов ездовых собак и, более того, эта непременная для любого вожака черта характера никоим образом не культивировалась в тренировочно-воспитательном процессе здесь на ранчо, иными словами, вожак не получал ни дополнительного пайка, ни имел особых жилищных привилегий, претендентов на эту, казалось бы, почетную должность было совсем немного. Честер был одним из них, и поскольку Стигер подобрал эту собаку в одном из индейских поселков во время своего путешествия в 1985 году по Северо-Западным территориям Канады, то он, скорее всего, принес свое понимание обязанностей вожака из куда более суровой, чем здесь, на ранчо, прошлой жизни. Позже, в Гренландии, именно Честер своим хладнокровием и «непрерыкаемым» авторитетом предотвратил первый за всю долгую историю существования нашей упряжки случай каннибализма.

6 марта истекала неделя, отпущенная Константину на совершение его непростой миссии по сопровождению меня на тренировочные сборы в Америку, и он с чувством полностью выполненного долга готовился к отъезду, оставляя меня наедине с моим английским самостоятельно решать все вопросы моего сосуществования с незнакомым миром. И то правда, пора же было когда-то начинать самому отвечать на вопросы и понимать все, происходящее вокруг меня, и чем скорее, тем лучше. И хотя в глубине души я понимал, что присутствие спасительного Константина позволяет мне расслабиться и не слишком стараться вникать в суть обращенных ко мне вопросов, что здорово тормозило мое превращение в полноценного участника команды, тем не менее расставаться с ним было грустно. Я уставал от постоянного напряжения, вызванного стремлением при практически полном отсутствии восприятия английской речи адекватно реагировать на происходящее вокруг меня.

Погода с утра стояла под стать настроению: грустная и какая-то серая, было тепло и дождливо. Джеф выехал первым – размять собак, а я помогал Косте собирать чемодан, слушая его последние напутствия. Неожиданно Костя, как бы обращаясь к самому себе, произнес: «Слушай, ведь мне же надо будет отчитаться в Комитете за выданный аванс!» И уже, обращаясь ко мне, добавил: «Ты же видишь, здесь все равно некуда тратить деньги, отдай их мне». Опасаясь, что Константин и на самом деле может не выдержать очной ставки в бухгалтерии этого далекого, но могущественного Комитета, я незамедлительно передал ему все, что оставалось у меня от справедливо поделенных поровну в аэропорту Нью-Йорка 50 долларов. Нельзя сказать, что я почувствовал себя более уверенно, оставаясь в Америке без цента за душой, но делать было нечего. Тем временем Кейзо, погрузив на свою упряжку довольно громоздкое оборудование наших киномушкетеров, уехал. Вскоре появился Джеф и, передав мне упряжку, скрылся, скорее всего, для того чтобы не мешать моему первому самостоятельнму выезду. Усадив Костю на нарты оберегать собственный чемодан и заняв полагающееся погонщику место позади нарт, я не без волнения скомандовал: «О’кей!». К моему удивлению, собаки отреагировали на эту команду и тронулись с места. Мы углубились в лес. Дождь сделал свое дело, и местами нам попадались обнаженные участки земли, но поскольку их размеры не превышали длины нарт, они не тормозили нашего движения, которое, к слову сказать, нельзя было назвать стремительным. Собаки, почувствовав смену руководства, бежали вяло, без интереса, как бы приглашая погонщика продемонстрировать свое умение управлять ими. Я же в свою очередь был в основном занят тем, что старался привести в соответствие аллюр Содапопа с вялой иноходью остальных собак, а кроме того, периодически распутывал постромки Хака и Сойера, устраивавших при каждом удобном случае бурные сцены братания. В те редкие минуты, когда мне удавалось это сделать, я запрыгивал на небольшую площадку, укрепленную на полозьях нарт позади стоек, и с некоторой завистью поглядывал на Константина, мирно дремавшего на нартах в обнимку со своим чемоданом. Медленный темп движения убаюкивал. В результате я прозевал очередной поворот дороги и, не успев вывернуть нарты, съехал с дороги в сугроб. Собаки с явным облегчением остановились и, не обращая ни малейшего внимания на мои призывы, завалились в снег. Ситуация осложнялась тем, что нарты уперлись в невысокий, но достаточно мощный пень, который, естественно, торчал прямо между полозьев, и поэтому выехать из этой засады можно было бы только сдав нарты немного назад. Нечего и говорить, что если собаки не желают идти вперед, то заставить их сдвинуться назад вообще невозможно, более того любая попытка потянуть на себя веревку, которая соединяет упряжку с нартами, тотчас же вызывает прямо противоположную реакцию. Этот способ часто используется погонщиками, чтобы заставить собак стронуть с места тяжелые нарты. В нашем случае он не работал – мешал пень. Наших с Костей усилий явно не хватало, несмотря на то что Костя даже снял свой чемодан, чтобы облегчить нарты. Кто знает, состоялись бы Костин отъезд и мое участие в экспедиции, если бы не подоспевший со своей небольшой учебной упряжкой Грант, который и помог нам выбраться. Поведение наших собак, почувствовавших впереди себя другую упряжку, в корне преобразилось. Куда только подевались их вялость и деланное равнодушие! Они полетели как угорелые, я едва успевал тормозить на спусках, стараясь вписать нарты в коварные повороты лесной трассы. На Костю было страшно смотреть, он распластался на нартах, подмяв под себя свой чемодан. Всякий раз, когда нарты на бешеной скорости взлетали на очередной трамплин и их передняя часть устремлялась ввысь, я опасался, что Костю неминуемо выбросит в сугроб, однако правильно упакованный чемодан справлялся с задачей удержания Константина в пределах прямой видимости и ограничивал свободу перемещений его тела радиусом его вытянутой руки. Вскоре показалась упряжка Гранта, и мне пришлось остановить собак, иначе столкновение было бы неизбежным. После этого без приключений мы пересекли озеро и подъехали к месту, откуда несколькими днями ранее отправились на ранчо в сопровождении Джефа. Машина уже ждала Костю и мушкетеров. Мы простились. До дня моего отъезда, четко обозначенного на моих билетах, которые я, к счастью, не отдал Константину, оставалось три недели.

В полном соответствии с командировочным предписанием, полученном в Комитете, наши пути с Константином разошлись: он возвращался домой на вполне приличном «Олдсмобиле», я же устремил бег своей упряжки, являвшейся тоже в своем роде «old», я бы даже сказал «very old mobile», к противоположному берегу озера, где находилась наша главная перевалочная база. Она представляла собой круглую внушительных размеров делянку, окруженную довольно чахлыми березами. Сюда с угрожающей регулярностью доставлялись всякого рода строительные материалы, которые мы должны были возить на упряжках на ранчо нашего гостеприимного хозяина. Эта работа, начинавшаяся в 6 часов утра и заканчивавшаяся около 6 часов вечера, когда темнело, и была той самой тренировкой, о необходимости которой так долго говорили… Безусловно, для собак это было хорошей школой – вес поклажи, которую мы порой грузили на нарты, значительно превосходил тот, что им предстояло тащить в экспедиции. Все остальные участники тренировочного процесса, как мне представлялось, относились к нему неоднозначно. Более всего он устраивал Уилла – как-никак с каждой удачной ходкой склады строительных материалов у него на ранчо пополнялись, а вид растущих на глазах штабелей досок, огромных, как футбольное поле, листов ДСП и увесистых мешков с цементом не мог не радовать его, как рачительного хозяина. Кроме всего прочего, благодаря усилиям нашей интернациональной команды, этот процесс значительно ускорился. Для Джефа и Кейзо эта тренировка ничем особенно не отличалась от их повседневной работы на ранчо Стигера, которой они занимались с ноября, когда выпавший снег позволил использовать собачьи упряжки. Как мне показалось, Этьенн был не в восторге от этой мягко навязанной нам эксплуатации, но, как автор оригинальной идеи, не подавал виду, во всяком случае пока, но, как оказалось, его хватило ненадолго. Что касается меня, то мое отношение к происходящему было двояким. С одной стороны, незнание языка не давало мне возможности объясниться и каким-то образом изменить этот так называемый тренировочный процесс. В частности, мне представлялось, что иногда можно было бы просто походить на лыжах или, что еще лучше, устроить небольшой поход в полном составе с двумя-тремя ночевками в палатках, но, увы, каждый день начинался одинаково с хрустящих корочек бекона и выезда по знакомому маршруту за очередной партией досок. С другой стороны, я был доволен всем происходящим – все-таки я приобретал какие-то навыки в обращении с собачьей упряжкой, то есть в том, чем мне никогда прежде не доводилось заниматься. Кроме всего прочего, я еще и практиковался в английском самым что ни на есть правильным образом: будучи полностью лишенным всякой возможности говорить на родном языке (никто, разве что кроме собак, его не понимал), я был попросту вынужден выжимать из себя по каплям те знания, которые чудесным образом еще держались в моей голове. Пожалуй, это было для меня главным и позволяло с легкостью переносить все тяготы капиталистической эксплуатации.

На обратном пути на самой середине озера я встретил упряжку Кейзо. Желая предотвратить неизбежное столкновение и, как следствие его, потасовку, я опрометчиво отпустил тяжело груженные нарты и побежал вперед в надежде остановить собак, но не успел. Собаки встретились, и через мгновение мы с Кейзо, крича каждый на своем языке, пытались разобрать этот мохнатый рычащий клубок на отдельные довольно симпатичные и в общем-то мирные составляющие. Оставленные мной нарты после остановки, проехав немного по инерции, уже не могли более сдерживать коренных собак, которые тотчас же превратились из зрителей в самых непосредственных участников ледового побоища. Около получаса мы с Кейзо растаскивали дерущихся и приводили своих собак в порядок, после чего упряжки как ни в чем не бывало продолжили путь каждая в своем направлении. Глядя на них со стороны, невозможно было даже и предположить, что всего несколько минут назад эти добродушные лохматые создания скалили зубы, рычали и бросались на своих собратьев. До ранчо мы добрались без особых приключений, если не считать того, что у меня сильно разболелось левое колено: очевидно, давала себя знать старая травма, полученная еще в студенческие годы, когда я осваивал невысокие, но достаточно крутые склоны холмов в Юкках – пригороде Ленинграда. То падение, одно из многих на моем пути к средним высотам горнолыжного искусства, запомнилось надолго, поскольку имело наиболее тяжелые последствия как для лыж, так и для моих ног. Когда мы поднимались на эту злополучную вершину, мой друг Саня обратил мое внимание на яму, крутые края которой перерезали как раз середину укатанной трассы, по которой мне предстояло спускаться. «Если тебе удастся удержаться на ногах, – сказал Саня, – и ты доедешь до этого места, то здесь, – он указал на верхний край ямы, – ты просто слегка отклонишься вправо и приподнимешь левую лыжу. Все остальное сделает скорость, и ты ее проскочишь». Мы поднялись выше. «Запомни этот ориентир, – он кивнул в сторону небольшой сосны с характерно изогнутым стволом, росшей слева от трассы, – ты можешь приподнимать лыжу сразу, как только поравняешься с ней. Так будет надежнее», – добавил он, обращаясь уже, кажется, к самому себе. Излишне говорить, что, когда я разогнался, окружающий пейзаж превратился для меня в сплошную и невыразительную серо-зеленую линию, начисто лишенную всяческих ориентиров и существовавшую как бы вне моего сознания, всецело сосредоточенного на носках моих подрагивающих на неровностях трассы, стремительно рвущихся в неизвестность лыж. Я всеми силами стремился удержаться в колее. Последнее, что я запомнил, была фигура человека в серо-зеленой шинели, отчаянно махавшая руками. Сейчас, по прошествии многих лет, я мог бы сравнить отчаянную жестикуляцию этого человека с жестикуляцией Адриано Челентано в фильме «Блеф», когда он, стоя на краю огромной ямы, махал руками и орал своим преследователям: «Сюда нельзя, ребята!». Я очнулся от резкой боли в левом колене и увидел участливо склонившееся надо мной лицо Сани. «Ну ты, Витек, даешь», – покачав головой, произнес он и показал мне оторвавшуюся во время падения левую лыжу. Я с трудом приподнял голову: лыжина была аккуратно обломана с обоих концов сантиметров на тридцать. «Надо же так умудриться», – продолжал Саня, вертя в руках уже совершенно никчемный обломок, но я его уже не слушал – мое внимание было приковано к неподвижно лежавшей метрах в трех впереди по склону фигуре в серо-зеленой шинели, над которой в полный рост, как памятник неизвестному солдату, возвышалась точно такая же фигура, полная какого-то скорбного достоинства. В его руках были казавшиеся совершенно нелепыми бамбуковые лыжные палки. Я узнал человека, который, судя по всему, пытался предупредить об ожидавшей меня участи, но, увы, не успел. «Сколько же народу здесь полегло сегодня?» – подумал я, но усиливавшаяся пульсирующая боль в колене вновь отвлекла меня от этих мрачных мыслей. Ногу я, к счастью, не сломал, но колено ушиб, причем здорово, так что у меня на всю жизнь остался довольно внушительный желвак повыше колена на левой ноге. Сейчас же я думал, что неистовая беготня за упряжками в последние дни в непривычной, начисто лишенной каблуков обуви, наверное, и послужила причиной этой боли. Поскольку перерывов в тренировочном процессе пока не намечалось, я должен был что-то предпринять, чтобы подлечиться. Я вспомнил, что когда-то в книжке «42» о марафонцах я прочитал о способе укрепления связок коленного сустава: необходимо было, сидя на высоком столе, сгибать и разгибать ноги с укрепленным на лодыжках грузом. Я приступил к этим упражнениям в тот же вечер в своей келье, выбрав в качестве груза средних размеров березовое полено.

В этот вечер мы примеряли экспедиционную одежду, предоставленную нам, как мне пояснили, таинственными и могущественными спонсорами. В ту пору это слово было, во всяком случае для меня, в диковинку, однако по ассортименту и количеству одежды я понял, что это очень неплохие и достаточно щедрые люди. Ну как тут было не вспомнить легендарное «Одеть из остатков»! Верный своей тактике, я наблюдал за Джефом и отбирал одежду для себя практически по его списку, тем более что, как оказалось, у нас были одинаковые размеры, обозначаемые загадочными буквами «XL». Поначалу мне показалось, что это какое-то недоразумение, ведь если читать эти цифры по-латински, то получится какой-то несерьезный 40-й размер, в то время как в последние годы я никогда не опускался ниже 48-го. Меня успокоили, объяснив, что это сокращение от слов «Extra large», что означает «очень большой». Здесь тоже, по-видимому, сказалось стремление американцев сэкономить свои душевные и физические силы для чего-нибудь более существенного в этой жизни по сравнению с угадыванием соответствия каждой конкретной фигуре своего размера, выражаемого непонятными для большинства людей цифрами. Насколько легче иметь на все случаи жизни только четыре, зато вполне понятные градации: S – small (маленький), M – medium (средний), L – large (большой) и, наконец, как мы уже знаем, XL – очень большой! Правда, потом я узнал, что существует и пятая градация, когда размеры человека превышают всякие разумные пределы: XXL – extra extra large (очень и очень большой). Подобная, воистину американская, непосредственность в отношении определения размеров абсолютно не соответствовала европейской скрупулезности в этом вопросе и невольно напомнила мне известный способ счета в каком-нибудь Богом забытом африканском племени: все то, что в сумме превышало число пальцев на руках и ногах, определялось как «очень много». Так или иначе, но XL нас с Джефом вполне устраивал и даже давал некоторые основания для гордости: все остальные участники команды, включая лидеров – Стигера и Этьенна, – вполне обходилась размером M, а в некоторых случаях – даже S! Одежда, которую нам предстояло носить в Гренландии, совершенно не походила на ту, к которой я уже успел привыкнуть за годы моих предшествующих полярных экспедиций. Прежде всего это был праздник красок. Куда подевались излюбленные болотные, черные или темно-синие цвета дизайнеров нашей полярной одежды! Здесь господствовали бирюзовые, ярко-зеленые и розовые тона, искусно подчеркнутые включениями совершенно уместного черного цвета! А молнии! Их можно было обнаружить в самых неожиданных местах, и мне показалось, что если все их разом расстегнуть, то куртка или брюки неминуемо распадутся на множество разноцветных лоскутов самой причудливой формы. Однако все они при внимательном рассмотрении имели четкое функциональное назначение. Молния, проходившая по внутренней поверхности предплечья от локтевого сгиба до подмышки, позволяла регулировать приток воздуха и служила для вентиляции, ту же функцию выполняли молнии по наружным швам брюк, которые на цветном фоне несколько смахивали на генеральские лампасы; кроме того, эти молнии позволяли надевать брюки через маклаки, что порой было очень удобно. Я уже не говорю о самой главной молнии, волшебной полуаркой охватывавшей обширное пространство пониже спины, – ее значение для полярного путешественника трудно было переоценить.

На следующий день на ранчо появилась еще одна весьма колоритная фигура. Когда я вышел к завтраку, то сразу обратил на него внимание. Это был молодой человек атлетического сложения. Длинные белокурые волосы, загорелое лицо с крупными правильными чертами и особенно выделявшиеся на фоне загара пронзительно голубые глаза придавали ему сходство с викингом и, как оказалось, совсем не случайно. Джон представил его: «Познакомься, это Пэр Брейхоген – наш фотограф. Он норвежец, но живет в Штатах». «Hi!» – моментально отреагировал я, показывая, что тоже кое-что понимаю, хотя и не живу в Штатах. Мы пожали друг другу руки. Естественно, что сразу вслед за этим я попал в поле внимания его фотокамеры, работавшей с потрясающей быстротой. Пэр приехал отснять участников команды в тренировочном процессе, в который естественным образом входил и завтрак. Уилл с Джефом уехали в город, и поэтому я запрягал собак самостоятельно. Джеф, правда, оставил мне записку, чтобы я попробовал поставить Кавиа в паре с Чубаки, поскольку днем раньше Кавиа хронически не успевал за остальными собаками, что приводило к путанице, особенно на спусках. Джеф надеялся, что Чубаки заставит Кавиа быть порасторопнее. Когда собаки были готовы, ко мне подошел Пэр и попросил взять его с собой, чтобы он смог отснять несколько рабочих моментов. Мы поехали. Пэр верхом на нартах сел лицом ко мне, нацелив на меня свой неугомонный объектив, и на спусках мне приходилось вытягиваться во весь рост, чтобы заглянуть за белокурую голову нашего фотографа и не прозевать очередной поворот. Очевидно, на моей физиономии достаточно ясно отражался весь спектр эмоций, характерный для начинающего каюра, потому что Пэр был явно доволен выбранным типажом и периодически показывал мне поднятый вверх большой палец в виде поощрения моих усилий. Не успел я высадить Пэра, как попал в руки, а вернее сказать «на ручки», двух корреспондентов центральной и единственной дулутской газеты. В связи с отсутствием спасительного Константина, наводившего широкий и надежный мост между английским и русским берегами пропасти, разделявшей меня и корреспондентов, пришлось ограничиться постоянно рвавшейся канатной переправой. Корреспондент, как правило, практически сам отвечал на поставленный им вопрос, я же только односложно говорил «yes», если тон вопроса был утвердительный, «maybe», если чувствовал в тоне вопроса нотки сомнения, и совсем редко «no» в случаях, когда ни «yes», ни «maybe» не подходили. Что и говорить, интервью получилось на славу, и мы оба с облегчением вздохнули, когда вопросы были исчерпаны. На следующее утро пошел тяжелый мокрый снег, продолжавшийся весь день.

Дорогу замело, ветви елей низко склонились под тяжестью снега, я был вынужден постоянно нагибать голову, проезжая под ними. Иногда этого не удавалось сделать вовремя, и я принимал холодный снежный душ. Собаки чувствовали себя прекрасно, и Честер уверенно находил дорогу по озеру, несмотря на то что от старой не осталось и следа. После очередного «заезда» я обнаружил, что у саней оторвался пластиковый полоз. Ремонтировали вместе с Джефом, что означало следующее: Джеф ремонтировал, а я старался не мешать. Как и все остальное, что мне довелось видеть в исполнении Джефа, этот ремонт по своей подготовке и воплощению в жизнь напоминал некое ритуальное действо. Сначала он не торопясь, но достаточно быстро снял обломки старого полоза, затем от большого листа розового пластика, привезенного мной накануне с нашей лесной перевалочной базы, аккуратно отпилил длинную полосу – заготовку для нового полоза. Признаться, только теперь я понял, для чего Уиллу нужен был этот пластик в таких неимоверных количествах – вовсе не для отделки интерьеров ранчо. Затем Джеф высверлил в пластике, предварительно разметив (а не на глаз), отверстия под шурупы, отзенковал их и обернулся ко мне: «Victor, hold, please!», что могло означать только одно – «Подержи!». Мы вдвоем прижали пластик к деревянной основе полоза лежавших на боку нарт. Джеф наметил пару отверстий и, вооружившись отнюдь не отверткой, а портативной, работавшей от встроенных аккумуляторов электродрелью со специальной насадкой, ловко ввернул два шурупа. Весь процесс укрепления пластика занял не более 20 минут. Нарты были готовы.

Окрыленный удачей, Джеф поехал их обновлять, а я в поисках работы вернулся обратно в мастерскую, где обнаружил Джона и Дэйва, занятых более серьезным делом: они мастерили нарты для Гренландии. Если судить по размеру заложенного на стапелях полоза, эти нарты должны были значительно превосходить те, с которыми мы работали на тренировке. Полоз был главным и самым сложным элементом всей конструкции, все остальное – и поперечные планки, и вертикальные стойки нарт – просто привязывалось к нему. В конструкции нарт не предусматривалось ни единого гвоздя или шурупа, за исключением, пожалуй, тех, которыми крепился пластиковый слой. Полоз представлял собой наборную конструкцию: хорошо отструганные доски толщиной около 2 сантиметров и шириной около 10 сантиметров склеивались по широкой стороне эпоксидным клеем. Для придания конструкции дополнительной прочности между склеиваемыми поверхностями через каждый ряд прокладывались графитовые нити. Затем весь этот липово-эпоксидно-графитовый слоеный пирог зажимался в гигантские струбцины по всей длине через каждые полметра. Высота набора была около 20 сантиметров. Подобная конструкция нарт была позаимствована Уиллом у эскимосов и называлась «Коматэк». Джеф собирался взять с собой нарты другой конструкции: той, что он использовал во время своих работ в Антарктиде. Принципиальным отличием этих нарт, основные элементы конструкции которых были предложены Нансеном во время его первой Трансгренландской экспедиции ровно 100 лет назад (отчего эти нарты и по сей день называются нансеновскими), является наличие дополнительных поперечных элементов жесткости в виде арочных мостов, соединяющих полозья и придающих нартам необходимые прочность и устойчивость в поперечном направлении. Мы собирались взять в Гренландию двое нарт «Коматэк», над одними из которых сейчас трудились Джон и Дэйв, и одни нарты Нансена, которые Джеф привез с собой из Англии.

За эти несколько дней на ранчо определился расклад тренировочных (или работающих не щадя живота своега, если хотите) пар. Уилл тренировал Этьенна и они, как лидеры экспедиции, естественно, возили самые изысканные строительные материалы, как то камни, песок и мешки с цементом. Это было тяжело, но укладно, и им были неведомы муки остальных погонщиков, имевших дело с негабаритными грузами, такими как листы пластика, ДСП или бревна. Они не знали, чего стоит вписаться в узкую, изобиловавшую крутыми спусками и поворотами лесную трассу шириной, едва ли большей, чем ширина уложенных на нарты листов ДСП, и каких неимоверных трудов стоит выкарабкаться обратно на дорогу после очередного неудачного спуска, когда нарты твои беспомощно лежат на боку в глубоком сугробе, а коварные листы, цепляясь за каждый мало-мальски выступающий над поверхностью снега пенек, окончательно убивают и без того не слишком сильное желание собак их вытащить. Поэтому, наверное, эта пара, особенно на первых порах, выглядела свежее остальных. Я работал вместе с Джефом, а поскольку Джеф был занят некоей загадочной работой в офисе (так он ее во всяком случае называл), то мне приходилось практически работать с упряжкой одному, что, несомненно, сказывалось на скорости моего профессионального роста как погонщика собак. Меня по-прежнему немного тревожило мое совершенствование как лыжника, но времени на эти тренировки не оставалось, поэтому я исправно вместе с моими собаками тянул лямку международного тренировочного процесса. Кейзо, поначалу работавший с Мартином, вскоре остался один, ибо Мартин, сославшись на какие-то неотложные дела в Канаде, внезапно исчез и его участие в экспедиции оставалось под вопросом. Практически каждый вечер в нашей уютной кают-компании проходил очередной организационный митинг, который я тут же со свойственной мне привычкой рифмовать слова, будь то английские или русские, назвал «Meeting after eating». Я понимал на этих встречах не более 15–20 процентов всего того, что там говорилось, и только в переводе Кейзо или Этьенна, но тем не менее принимал в них самое активное участие. Особенно запомнилось обсуждение нашего дневного рациона во время гренландского перехода. Произносимые вслух названия различных продуктов звучали для меня как музыка, а музыка, как известно, понятна истинным ее ценителям, невзирая ни на какие языковые барьеры. Единственным не совсем ясным для меня оставалось составлявшее основу всех рационов слово «oаtmeal». Дословный перевод его озадачил меня не менее моей первоначальной версии перевода буквосочетания «XL». Это могло означать «вне еды», что звучало достаточно странно применительно к продукту питания и во всяком случае совсем несъедобно. Однако смутно подозревая, о чем идет речь, и стремясь укрепиться в своих догадках, я спросил у Джефа с интонацией сэра Генри Баскервиля: «Что это, Джеф?» В ответ последовало ожидаемое: «Овсянка, сэр!» В остальном же все было ясно: масло (много масла!), какао, кофе, шоколад, сухофрукты, орехи, сыр, пеммикан и т. д. Всего получалось около одного килограмма, содержащего ни мало, ни много а целых 5000 килокалорий продовольствия в день на каждого из нас, не считая собак. Про собак был отдельный разговор. Они должны были получать по два фунта специального высококалорийного (около 7000 килокалорий) сухого корма в день. Этот корм, упакованный в плоские картонные ящики с ярко-красной надписью «Science diet», что в переводе означало «Научная диета», был уже привезен на ранчо и хранился на складе. Во время тренировок мы его не использовали. Как мне объяснил Стигер, этот корм из-за его высокой калорийности можно давать только в условиях больших и продолжительных нагрузок и низких температур. В каждом ящике находилось пять брикетов серо-зеленого цвета по семь килограммов каждый. По своей консистенции корм напоминал мне столь любимую мною халву с той лишь разницей, что у меня никогда не возникало желания откусить кусочек на пробу. Наши же собаки были не столь разборчивы и с огромным аппетитом подъедали в экспедициях этот корм, а также менее калорийную его производную, выпускаемую одним из основных спонсоров нашей экспедиции – компанией «Hill’s Pet Products» – в виде шариков того же подозрительного цвета, использовавшуюся нами для кормления во время тренировочных забегов.

Почти столь же яркое впечатление по силе эмоционального воздействия, как обсуждение меню, на меня произвели посещения сауны. Сауна, рубленная из массивных бревен, была, по-моему, одним из самых совершенных строений на ранчо Уилла как по своей архитектуре, так и по месторасположению: на крутом берегу озера, к которому от самого ее порога вела деревянная лестница. Лестница завершалась небольшим деревянным стоящим на льду помостом, рядом с которым была вырублена и исправно поддерживалась прорубь размером примерно полтора метра на метр. Пожалуй, самым необычным в конструкции сауны по сравнению со всеми теми, которые мне приходилось видеть до сих пор, было то, что одну из стен парилки занимало большое, во всю ее ширину, окно. Лежа на верхнем полке и медленно тая при температуре выше 100 градусов, каждый парильщик получал не только физическое, но и эстетическое наслаждение: из окна были видны огромные заснеженные лапы елей и покрытый голубовато-серебристым в свете луны снегом склон холма, обращенный к озеру. Этот зимний пейзаж, казалось, освежал разгоряченное жарой тело: несмотря на все старания главного истопника Муса, щедро поливавшего раскаленные камни из медного ковшика, выжить меня с верхней полки, ему это редко удавалось – я держался. В этой сауне мне пришлось познакомиться еще с одним обычаем, прекрасно дополнявшим царящую на ранчо Уилла атмосферу, когда стремление быть ближе к природе проявлялось во всем: в отсутствии электричества, телефона, умывальников, простыней, подушек, радио, телевидения и т. п. Это случилось еще до отьезда Константина в один из вечеров, когда мы «расслаблялись» в сауне после очередного напряженного тренировочного дня. Мы были одни и поэтому могли позволить себе распластаться во весь рост на просторных полках. Звук внезапно открывшейся в предбаннике двери не прервал нашего блаженного состояния: мы знали, что несколько ребят, включая, естественно, Муса, собирались в этот вечер посетить сауну. Однако то, что мы услышали затем, заставило нас невольно встрепенуться, сесть и инстинктивно отодвинуться подальше от двери, отделявшей сауну от предбанника. «Есть кто живой?» – спросил женский голос, принадлежавший подруге Муса Джуди, одной из двух постоянно работавших на ранчо женщин. Тогда я еще толком не понимал, чем именно занимается Джуди, кроме того, что постоянно ходит с Мусом. Это была уверенная, очень энергичная молодая женщина, всем своим поведением и манерой одеваться более походившая на молодого человека. В том, что это все же не совсем так, нам с Константином удалось убедиться, так сказать, воочию, поскольку всего через несколько минут после своего вопроса, не обращая ровным счетом никакого внимания на наше с Константином дружное и громкое: «Да, да, здесь мы!», Джуди распахнула двери и «как ни в чем не бывала» вошла в сауну. Мы с Константином, совершенно неподготовленные к такому повороту событий, не сговариваясь тут же приняли позу роденовского мыслителя, для надежности подперев вмиг отяжелевшие головы обеими руками. Нимало не смутившись нашим присутствием, Джуди уютно расположилась в непосредственной близости от раскаленной каменки в самом освещенном углу сауны. Мы с Константином огромным усилием воли заставили себя отвернуться и стали самым внимательным образом изучать строение снежного покрова на ближайшей к окну еловой ветке. Ситуацию разрядил Мус, которого, как мне показалось, ничуть не удивил необычный состав посетителей сауны, и мы, воспользовавшись случаем, под прикрытием широкой спины Муса просочились в предбанник. Нечего и говорить, что нам потребовалась дополнительная минута в проруби, чтобы окончательно прийти в себя. Как выяснилось впоследствии, такие смешанные сауны были на ранчо в порядке вещей, и уже через некоторое время я воспринимал это не так остро.

11 марта было официально объявлено Уиллом выходным днем в расписании нашего напряженного тренировочного процесса. Накануне утром сразу после завтрака Джон был отправлен в город за покупками для праздничного ужина, при этом напутствующий его Уилл несколько раз довольно четко произнес слово «Смирнофф», из чего я заключил, что отношение к предстоящему празднику было достаточно серьезным. Я вернулся на ранчо около 6 часов, распряг собак, накормил их, переоделся и вышел, как я полагал, к праздничному столу. Около него уже томились в ожидании Жан-Луи и Кейзо. Одного взгляда на стол было достаточно, чтобы понять, что Уилл вряд ли был знаком с основополагающим трудом классиков марксизма «Как нам организовать праздник». Более того, он не имел об этом ни малейшего представления. Наш огромный хлебосольный овальный стол был совершенно пуст, если не считать полутора десятков стоявших по краям эмалированных кружек и двух больших алюминиевых тазов, один из которых был наполнен водой, в которой плавала сырая чищеная морковь, а в другом лежали крупно нарезанные ломти хлеба. Окинув голодными глазами все это великолепие, я с надеждой повернулся в сторону кухни, но там было темно и тихо. Перехватив мой взгляд, Кейзо сказал со вздохом: «Похоже, у Кевина тоже выходной и мы остались без повара, по крайней мере до послезавтра…» Излишне говорить, что после десятичасового тренировочно-рабочего дня я рассчитывал на нечто большее. Ведь говорилось о праздничном ужине, а в том, что речь шла именно о нем, я мог поклясться: тема праздничного ужина была наиболее популярна во время моих занятий английским, так что я в совершенстве владел той обширной частью английского словаря, которая посвящена этому вопросу. Увы, мои знания на предстоящем праздничном действе грозили быть невостребованными. Мои грустные голодные размышления были прерваны стремительным появлением Уилла.

Его праздничный наряд вполне соответствовал изысканному меню нашего стола: не первой свежести футболка, видавшие виды джинсы и резиновые сапоги на босу ногу. Подлинным украшением его скромного туалета была мерцавшая в свете газовых фонарей двухлитровая бутыль водки «Smirnoff», которую он несколько картинно водрузил на стол рядом с кружками. Не дожидаясь нашей реакции или, быть может, справедливо опасаясь ее, Уилл поспешил наполнить кружки. Делал он это, как практически и все остальное, левой рукой и быстро, но поскольку двухлитровая бутыль была тяжелая, а водку он разливал единым махом, то соответственно в одних кружках оказалось по 200 граммов, в других же едва-едва по 50. Уилл взял кружку первым, протянул кружку мне и затем широким жестом предложил Этьенну и Кейзо к нам присоединиться. Еще когда он разливал водку, нещадно ее проливая, я подумал, что у нас за такой разлив могли бы и побить, однако по тому, как он взглянул на меня по завершении этой волнующей операции, я понял, что все это делалось нарочито широким жестом в расчете произвести впечатление на русского – представителя истинных ценителей этого напитка. Само собой разумеется, что в моей кружке было не 50 граммов, и, естественно, я принял вызов. Однако, когда мы, осушив первую порцию, едва закусили сырой морковью, я в полном соответствии с инструкциями, полученными в Комитете накануне отъезда, предложил Уиллу выпить по второй, к собственному удивлению, железно аргументировав это, причем по-английски: «Between the first glass and the second there are only forty seconds»[7]. На этот раз вызов был брошен Уиллу, и он с достоинством, которое еще не успело раствориться в первой порции огненного напитка, принял его. Зрителями этого увлекательного поединка стали Этьенн и Кейзо. Об его итогах я мог только смутно догадываться на следующее утро, когда часов в девять проснулся с тяжелой головой и вполне отчетливым чувством жажды. В кают-компании был только Кейзо, на которого мое появление произвело, как мне показалось, не меньшее впечатление, чем на меня вид праздничного стола накануне. «Bicta, – в японском языке отсутствуют звуки «В» и «Р», поэтому в его произношении мое имя всегда звучало именно так, – how are you today? Too much vodka for you, but you danced very well yesterday, you are so strong!»[8]

У меня не было ни сил, ни желания оспаривать ни один из этих не вполне понятных мне тезисов. Единственное, что я смог выдавить из себя это было: «Water, please…»[9] «O! Yes», – поспешил ответить услужливый Кейзо и протянул мне какой-то красочный пакетик. Не обращая внимания на мои протестующие жесты, он показал, что мне надо его открыть, и, пока я с ним возился, успел даже притащить из кухни чайник с кипятком. При соединении кипятка с содержимым пакетика произошло чудо в виде ароматного супа, который практически вернул меня к жизни. Я понемногу стал осознавать происходящее вокруг меня. Первое, на что я обратил внимание, было отсутствие каких-либо признаков Уилла на месте вчерашнего сражения, из чего я заключил, что вышел победителем, хотя это обстоятельство никак не улучшило мое самочувствие. Постепенно стал подтягиваться остальной народ. Наиболее живописно выглядел Мус, вся левая сторона лица которого была покрыта ссадинами, а под глазом был большой синяк. Судя по его лаконичным комментариям, он тоже не слишком отчетливо представлял концовку вчерашнего вечера, а я, глядя на его рослую, чуть ли ни под потолок, фигуру, подумал о том, как прав был Александр Дольский, когда пел: «Нелегко ведь падать с высоты…»

Начало следующей тренировочной недели ознаменовалось сильным снегопадом и понижением температуры до минус 15 градусов. После однодневного отдыха собаки выглядели намного свежее нас, хотя при ближайшем рассмотрении оказалось, что и они не зря провели этот день: у одной из собак упряжки Кейзо оказалась прокушенной лапа, и нам пришлось оставить ее дома. Самый короткий путь до нашей перевалочной базы проходил по озеру, однако мы с Джефом решили пойти кружной дорогой через лес, опасаясь, что при такой видимости и сильном ветре ни мы сами, ни тем более наши собаки не почувствуют преимуществ короткой дороги. В лесу было заметно тише, снег валил крупными хлопьями и ветви деревьев, склонившиеся под его тяжестью еще более сужали и без того не очень широкую лесную дорогу. Собаки бежали резво: им явно больше нравилось в лесу, где было больше запахов и только им ведомых контрольно-прописных пунктов, около которых было просто необходимо задрать ногу. На перевалочной базе мы застали Муса, пилившего бревна бензопилой, которая периодически глохла. Очевидно, Уилл, увидев сегодня раскрашенную в боевые цвета физиономию Муса, решил, что тому будет лучше поработать в лесу подальше от людей, чтобы он своим видом не пробуждал в них, несомненно, вредные для работы воспоминания о минувшей праздничной ночи. Пока я увязывал уложенные в сани длинномерные доски, подоспела упряжка Кейзо, и его собаки, пробегая мимо и практически не снижая темпа, преподали мне весьма наглядный урок правил «хорошего тона», естественно, в своем понимании: «Человек! Не оставляй дорогих или просто нужных тебе вещей, даже если они и представляются тебе совершенно несъедобными, в пределах досягаемости собачьей морды». Этот урок, в качестве наглядного пособия к которому вконец расстроенный Кейзо вручил мне останки моей новенькой кожаной рукавицы, еще минуту назад лежавшей на моих санях, очень пригодился мне позже в Гренландии. А сейчас мне оставалось только чертыхнуться, а моей правой руке – довольствоваться жалкими останками собачьего пиршества. Обратно возвращались через озеро, благо ветер был попутным, однако видимость оставалась очень плохой и Джефу пришлось идти впереди собак, чтобы показывать дорогу. Вечером в кают-компании состоялся очередной митинг, на этот раз посвященный спальным мешкам. Джон принес несколько двойных (один, вложенный в другой) синтетических спальников, и мы все, по очереди залезая в них, пробовали запаковаться по-походному. Надо сказать, что это получилось не сразу: мешки казались тесными, а расположенные по бокам молнии не очень удобными для застегивания из положения «лежа внутри». Все мы сошлись во мнении, что в Гренландии можно будет ограничиться одним мешком, и практичный Джеф решил незамедлительно проверить правильность принятого решения, заявив, что этой ночью собирается спать на снегу на открытом воздухе и в одном мешке. Более добровольцев среди нас не нашлось, хотя каждому в отдельности были близки и понятны слова классика о том, что «опыт – сын ошибок трудных». Никто из нас не изьявил желания быть родителем этого самого опыта в данном конкретном случае, считая, очевидно, что Джеф со своим мешком является вполне репрезентативной выборкой из нашего интернационального коллектива. Что касается меня с моим неуемным желанием быть всегда в самой гуще событий, то в силу некоторых языковых различий я просто не понял до конца, предложения Джефа и только поэтому не присоединился к нему в тот вечер. Когда примерка мешков завершилась, Уилл сообщил, что получил письмо от Мартина, в котором тот сообщал, что не сможет принять участия в гренландской экспедиции из-за необходимости решать какие-то неотложные дела с «Adventure Network». Таким образом, мы остались впятером, что, насколько я мог понять из всех предыдущих разговоров о порядке организации нашего перехода, было совершенно неприемлемо. Мы неспроста рассчитывали на шесть участников: предполагалось, что каждая пара будет иметь свою упряжку, свою палатку и свой набор продовольствия. Это позволяло иметь внутри команды три совершенно самостоятельные и независимые группы, что гарантировало большую безопасность путешествия. Этьенн предложил в качестве шестого участника Бернара – самого колоритного из всех трех мушкетеров французской киносьемочной бригады. «Он наверняка согласится, несмотря на то что у него сейчас в Шамони начало горнолыжного сезона, – сказал Этьенн. – Более того, он всегда был непрочь пройтись на лыжах в приличной компании». Действительно, Бернар был весьма подходящей кандидатурой – в этом ни у кого из нас сомнений не было: мы успели достаточно близко познакомиться с ним во время съемок в Дулуте и здесь, на ранчо, а потому были уверены в том, что его присутствие существенно улучшит среднестатистические показатели нашей интернациональной команды особенно по разделам «Рост» и «Вес».

14 марта, спустя всего две недели после начала тренировочного процесса, наша команда совершенно неожиданно, во всяком случае для меня, начала распадаться на глазах. Руководители экспедиции, по-видимому, решив, что уже вполне обрели необходимую и достаточную для руководства переходом спортивную форму, и показав всем участникам, как именно надо тренироваться, покинули ранчо. Чтобы у нас не возникло никаких подозрений о том, что их отьезд заранее спланирован и является частью какого-то общего коварного плана, они разъехались в разные стороны: один (Уилл) – на Запад, в Лас-Вегас, другой – на Дальний Восток, в Париж. Уилл направлялся в Лас-Вегас отнюдь не для того, чтобы в этом признанном во всем мире центре игорного бизнеса спустить спонсорские деньги. Напротив, участвуя в проводимом в Лас-Вегасе ежегодном «Ski Show of America»[10], Уилл рассчитывал их приумножить, заключив соглашения с фирмами, производящими все необходимое для зимних видов спорта, что могло пригодиться нам в Гренландии. Что касается Этьенна, то он отбывал в Париж по делу срочно, чтобы, по его словам, проверить, как идет строительство яхты для нашей готовящейся Трансантарктической экспедиции. Это имело весьма отдаленное отношение к нашим ближайшим планам, но тем не менее с 14 марта на ранчо остались только три участника экспедиции – Джеф, Кейзо и я, – причем если Джефа и Кейзо удерживал от попыток бегства подписанный с Уиллом контракт, то меня – лишь отчасти билет Аэрофлота с фиксированной датой вылета. В основном это было чувство солидарности с товарищами по команде. Нельзя сказать, что в отсутствие Уилла режим наших тренировок претерпел заметные изменения, разве что мне приходилось больше заниматься собаками. Джеф теперь подолгу пропадал в офисе, а дублировавший меня прежде в работе с упряжкой Мус занимался с собаками Уилла. В результате уровень моего взаимопонимания с собаками заметно вырос, а точнее говоря, расширился: если до этого все нюансы моего отнюдь не командного голоса достигали только слуха коренных, наиболее близких ко мне, собак, да и то только потому, что в случае неповиновения им доставалось первым, теперь они стали небезразличны и Честеру, который выполнял мои команды практически с первого раза. Это очень облегчало работу с упряжкой и превращало ее из непривычного, изнурительного, требующего значительных затрат душевной энергии процесса в удовольствие. Естественно, случались и проколы. Тогда для укрощения своих лохматых строптивых друзей мне приходилось применять не только слово, но и дело, хотя только в тех случаях, когда даже более опытный каюр был бы бессилен. Так случалось, например, если нам на пути попадалась (к счастью, редко) какая-нибудь вольноотпущенная собака. Тогда образумить Честера и, стало быть, всю упряжку можно было только с помощью специальной плоской пластиковой плети, представлявшей собой нечто похожее на выбивалку для ковров. Основным назначением этого вселяющего в собак ужас и потому действовавшего безотказно устройства было производство страшного шума. Эта плеть всегда была под рукой, и в случае собачьего бунта пускалась в дело.

Утром 15 марта снег наконец прекратился и выглянуло солнце. Я, как всегда, запряг собак и уже было собрался выезжать, но тут подошел Джеф и сказал, что ему срочно нужно в офис и он поедет туда на упряжке. Его можно было понять: до офиса было по меньшей мере километров десять, а используемый для таких поездок «Pink Floyd» Уилла отсутствовал вместе с хозяином. В результате Джеф умчался, взметая облака снежной пыли, переливающейся под лучами солнца всеми цветами радуги, а я остался на хозяйстве. Раскосый, а потому, по-видимому, обладавший более широким углом зрения глаз Кейзо сразу же обнаружил в деловой суматохе утреннего ранчо слонявшегося без дела русского. Он подошел ко мне и, как всегда, немного стесняясь, но скорее утвердительно, чем вопросительно сказал: «Виктор, ты смог бы что-нибудь сделать с этой большой ямой?» – он жестом пригласил меня следовать за ним и, когда мы поднялись на вершину холма, где проходила любимая трасса Уилла и Этьенна, показал на внушительных размеров яму, находившуюся как раз посередине дороги. Обогнуть ее, особенно на упряжке с тяжело гружеными нартами, было невозможно: с одной стороны был крутой склон холма, а с другой – густой подлесок. Я понял: мне предлагалось устранить это препятствие, что в условиях избытка строительного материала в виде камней и песка, накопленных на вершине холма недельными стараниями Уилла и Этьенна, не представлялось безнадежным занятием. «Это будет стоить Уиллу по меньшей мере одной дополнительной ездки», – подумал я, оценив размеры и глубину ямы. Через полтора часа дорога стала подходить под американские стандарты, к вящему удовольствию моего работодателя, который не преминул тотчас же обновить трассу на своей упряжке. Джеф вернулся только около четырех часов пополудни.

Было видно, что он чем-то расстроен. Ни слова не говоря, он отдал мне собак и ушел к себе в домик. До шести часов я сделал еще одну ездку. Вернувшись в лагерь, я узнал неприятную новость: Джеф заявил о невозможности для себя участвовать в предстоящей экспедиции и о том, что завтра он нас покидает. «Вот так тренировочные сборы! – подумал я. – Команда распадается, не успев еще толком сложиться». Нас оставалось только двое из шести! Когда мы с Кейзо зашли к Джефу, то застали его в самом скверном расположении духа. Видно было, что это решение далось ему нелегко. Из того немногого, что он нам сказал, объясняя причины своего ухода, я понял только, что он недоволен тем, как организованы тренировки («А кто доволен?» – подумал я), и тем, как распределялись обязанности между членами команды. Джеф считал, что Стигер взвалил на него чересчур много обязанностей, а сам устранился от дел и отправился в какой-то никому не нужный Лас-Вегас приятно проводить время. Джеф сказал, что устал и вовсе не обязан помимо своей основной работы по подготовке собак и экспедиционного снаряжения заниматься еще противной и непривычной бумажной работой в офисе. Общую печальную картину предстоящего расставания дополнил пришедший с Джимом Грант, которого тоже, как оказалось, не устраивали условия работы на ранчо. Выражаясь нашим языком, помимо основного молодняка, с которым он должен был работать по контракту, на него здесь навешивали множество других менее симпатичных для него собак в виде разнообразной и бесконечной хозяйственной работы на ранчо беспощадного эксплуататора Уилла Стигера. Немного подсластило горькую пилюлю этого мартовского вечера принесенное Джимом мороженое, которое мы вчетвером с мрачной решимостью тут же и съели. Вечером в сауне последние из могикан – мы с Кейзо – парились без обычно присущего нам энтузиазма – не было настроения. Утром за завтраком Джеф объявил всем о своем решении. При этом он так разволновался, что даже заплакал. Это настолько не вязалось со всем его обликом, что я просто растерялся и не знал, как его утешить. Совершенно удрученные, мы разошлись по своим рабочим тренировочным местам. Собаки, как будто чувствовавшие напряженную атмосферу этого утра, бежали неохотно, путались и грызлись, и я, хоть и дал себе слово не орать на них без необходимости, на этот раз постоянно его нарушал. Вернувшись в лагерь после первой поездки, я обнаружил Джефа в полной боевой готовности к отъезду. Договорились, что я отвезу его на берег сразу же после второго рейса, однако этого, к счастью, не потребовалось, ибо Джеф так же решительно и неожиданно изменил свое решение и остался с нами. Сейчас, по прошествии многих лет, когда у нас за плечами остались и Гренландия, и Антарктида, и совсем недавно Северный полюс, я думаю о том, что не измени тогда Джеф своего решения, все могло бы пойти по-другому и не лучшим образом. Участие Джефа в наших экспедициях, его огромный опыт, умение работать с собаками, отменная выдержка и надежность во многом определили наш успех. Я не совсем понял, что же все-таки произошло в течение этих полутора часов, пока я отсутствовал в лагере, но особо по этому поводу не страдал – главным было то, что Джеф оставался с нами. Завершением всей этой взбудоражившей нас истории был очередной, или внеочередной, митинг, который в отсутствие Уилла проводил Джон. Насколько я смог уловить суть, Джон говорил о трудностях организации такой большой экспедиции и о том, что только слаженная и ответственная работа каждого из нас может привести к успеху всего дела. С этим нельзя было не согласиться. Затем он перешел к распределению обязанностей, заявив, что все, что делается здесь на ранчо, все, без малейшего исключения, подчинено одной цели – подготовке предстоящего перехода. Даже перевозка дров – тут он посмотрел на меня, как будто почувствовав, что именно я могу стать его главным оппонентом в этом вопросе, не говоря уже о работе в офисе – суровый взгляд в сторону Джефа, – все это имеет для всех нас первостепенное значение. Естественно, не обошел он вниманием и отсутствующих Уилла, Этьенна и Кати. При этом, увлекшись, Джон достиг вершин патетики. Он заявил:

«Неважно, где находятся наши предводители, в Лас-Вегасе, Париже или Нью-Йорке. Они неустанно думают о том, как все-таки сделать наши планы реальностью!» Он обвел всех присутствующих торжествующим взглядом и сел весьма довольный собой. Я выступил с отрывистым по ряду причин, основную из которых вы уже знаете, ответным словом, выразив надежду, что мое пребывание здесь в любом из предложенных мне нашим мудрым руководством качеств будет полезным экспедиции (во всяком случае – подумал я – не принесет ей заметного вреда). Я сказал также, что мне нравится работать с собаками, а все перевезенные мной за отчетный период кубометры дров пусть не впрямую, но косвенно помогут нам преодолеть все трудности организационного периода. Джеф говорил намного больше, скорее всего объясняя свое решение, и, судя по реакции Джона, последний остался доволен «покаянием» Джефа. Очевидно, горя желанием проверить, насколько глубоко мы усвоили преподнесенный нам накануне урок примерного поведения, Джон решил на следующий день вывезти в лагерь все двадцать четыре двухсотлитровые бочки с бензином, находившиеся на нашей перевалочной базе. На них невозможно было не обратить внимание: монументально и основательно зарывшись в снег, своими неестественно желтыми круглыми шляпами они оживляли пастельные тона строительных материалов. Признаться, я и не предполагал, что мы повезем эти бочки на собаках, уж очень громоздкими и тяжелыми они казались. За свою многолетнюю экспедиционную жизнь мне приходилось очень часто заниматься «катанием» таких бочек, особенно при разгрузках судов в Антарктиде. Тогда на лед в течение нескольких суток непрерывной работы выгружалось по нескольку тысяч бочек. А мы, освободив от тяжелой ноши висящий над головой и обдувающий нас смешанной с керосином снежной пылью вертолет, откатывали бочки в сторону по рыхлому снегу и ставили их на попа.

Это занятие требовало определенной сноровки и силы. Поэтому я не знал, сколько бочек смогут увезти наши собаки, и, увидев, как Мус грузит на упряжку Уилла сразу три, подумал, что это, возможно, перебор. Однако наши собаки, эти удивительные собаки тронули с места так, как будто на санях вовсе и не было этих без малого 600 килограммов груза. Мне ничего не оставалось, как последовать его примеру. Однако наше резвое начало чуть было не испортил Честер, который решил пойти по озеру. Я был уверен, что с таким грузом нам там не пройти: мы непременно увязнем, да и на озере под снегом уже начала проступать вода. Слава Богу, что бочки были того же мнения. В результате именно они не позволили Честеру совершить этот опрометчивый поворот, и мы поехали лесом. Во время этой поездки собаки впервые наглядно продемонстрировали все, на что они способны. Мы шли по свежему следу упряжки Муса практически до самого лагеря, как вдруг Честер, по-видимому, желая отыграться за неудачу во время первой попытки поворота, неожиданно свернул с проторенной дороги. На этот раз, увы, попытка эта ему удалась, и мы поехали не то чтобы совсем по целине, но по какой-то давно нехоженной трассе. Развернуть упряжку на узкой дороге с таким грузом на нартах я был, естественно, не в состоянии, и мне оставалось только надеяться на то, что Честер знает свое дело и эта дорога тоже приведет нас в лагерь. Метров через двести я понял, что если Честер когда-либо и ходил по этой трассе, то это было или очень давно, когда он был моложе и сильнее, или тогда, когда его упряжка бежала налегке. В данном случае ни того, ни другого не наблюдалось, зато впереди весьма конкретно вздымался холм, по склону которого и уходила в неизвестность наша дорога. Надо сказать, что Честера совершенно не смутила крутизна предстоящего подъема, хотя он, конечно же, успел ощутить необычную тяжесть нарт. К моему восхищению, собаки в подавляющем большинстве поддержали порыв вожака, и нам, что называется, с ходу удалось добраться почти до середины холма. Сейчас самым главным было не сдать завоеванных позиций, не дать нартам сползти назад и, выдержав паузу, в едином с собаками рывке предпринять вторую попытку штурма. Я всем своим весом налег на нарты, но они тем не менее потихоньку поползли назад. Собаки, почувствовав, что их тянут в непривычном для них направлении, распластались по склону, вытянув задние лапы и приспустив хвосты. Особенно старался Чубаки, он даже повизгивал от нетерпения в ожидании команды. Я резко выдохнул:

«O’key, dogs!» – веревка натянулась как струна, нарты остановились и – о чудо! – стали двигаться вверх. Это придало собакам дополнительные силы, а я их уже подбадривал на русском языке: «Еще чуть-чуть, ребята, Оп! Оп! Еще маленько!» Через несколько минут мы были на вершине холма. Выбравшись на ровный участок, я остановил собак и расцеловал их помордно! Дорога, по которой мы прошли, оказалась короче обычной метров на пятьсот, так что мы пришли в лагерь одновременно с упряжкой Муса, вызвав немалое удивление. Я понял, что эти собаки способны творить чудеса и рекордные 1200 фунтов на упряжке у Бэка из «Зова предков» – для них чуть ли не обычная норма. Благодаря отсутствию Уилла второй за все время тренировок выходной день нам удалось провести более содержательно. Это был в полном смысле слова weekend, что, как известно, на нашем языке звучит как уикэнд. При определенной фантазии, усиленной моим почти инстинктивным стремлением к нестандартным и упрощенным переводам с английского (таким, например, как «Cтоять, нахер!» вместо «Stop here!» в нью-йоркском аэропорту), этот самый уикэнд вечером мог бы со всем основанием быть оттранслирован как «Конец икоты», или, уже совсем понятно, как «Пьянству бой!». И мы действительно, даже не глядя на стол, еще, казалось, хранивший отпечатки гигантских тазов с морковью и помнивший угрожающий звон эмалированных кружек во время первого выходного дня, решительно собрались и втроем с Кейзо и Джимом ушли в ночь в сторону скрывавшегося за зубчатой кромкой леса островка цивилизации под названием Или. Не без труда, поминутно проваливаясь в рыхлый снег, мы добрались до берега озера, где после непродолжительных раскопок обнаружили старенький «Форд» Джима. Миновав хорошо расчищенную укатанную проселочную дорогу, освещаемую только светом наших фар, мы выбрались на ведущее к городу шоссе, черная лента которого, ограниченная повторяющими ее изгибы белыми канатами снежных брустверов, хорошо просматривалась благодаря фосфоресцирующим дорожным указателям. Шоссе плавно перетекло в центральную хорошо освещенную улицу Или, на которую, как на шампур, были нанизаны расходящиеся в обе стороны терявшиеся в темноте весеннего вечера узкие улочки. Мы проехали огромный освещенный изнутри параллелепипед супермаркета, на котором кроваво-красным, особенно ярким на фоне темного неба, цветом светились огромные буквы «ZUPS». Прямо напротив через улицу с освещенных афиш кинотеатра немного, как мне показалось, вымученно улыбалась Барбара Стрейзанд. Я даже успел разобрать название фильма «Nuts», что никак, даже с моими лингвистическими способностям, нельзя было соотнести со «Смешной девчонкой» – названием единственного виденного мной на родине фильма с ее участием. Джим прекрасно ориентировался в несложном лабиринте улочек этого уютного городка, и вскоре мы остановились около одноэтажного дома с огромным звездно-полосатым флагом перед входом. Несмотря на столь внушительную государственную атрибутику, это учреждение оказалось небольшим ресторанчиком, в котором, несмотря на относительно позднее время, было много народа. Мы остановились у входа, но отнюдь не в нерешительности, а просто в ожидании, когда нас пригласят, – так, видимо, было положено. Приглашающий – сама учтивость – возник рядом буквально через минуту. Хотя мы и не прятались друг за друга и нас было легко сосчитать, он все-таки после традиционного «Good evening» спросил: «How many?» и, услышав брошенное Джимом «Three!», полуутвердительно продолжил: «No smoking?» В ту пору в американских ресторанах еще существовало деление на курящих и некурящих посетителей. Это сейчас в борьбе за здоровый образ жизни практически во всех ресторанах Америки, равно как и на внутренних авиалиниях, курение запрещено, но нас это ни тогда, ни сейчас, к счастью, не касалось, и мы, не сговариваясь, дружно закивали головами. На этом все формальности завершились, и нас усадили за отдельный столик около огромного окна. «Командовать парадом будет Джим», – с чувством огромного облегчения подумал я, когда тот бегло просмотрев принесенное официантом меню, произнес: «Три порции мороженого, пожалуйста!». Чувство облегчения было вызвано главным образом тем, что в моих карманах не было ни цента. Капитал, оставленный Константином процентов не давал, а мой труд на тренировках оплачивался в натуральном выражении – иными словами, я был нищ.

Единственное, чем я мог отблагодарить своих американских друзей в данной ситуации, – ограничить свой неуемный аппетит, в чем я здесь же за столом мысленно себе и поклялся. Официант, приняв заказ Джима, удалился, профессионально не выказав ни малейшего разочарования по поводу его скудости, хотя, готов поклясться, он ожидал от нас, трех взрослых бородатых мужчин, пришедших в ресторан вечером, нечто более существенного, чем этот невинный тройной «ice cream», уместный, скорее, в устах школьниц, забежавших освежиться на большой перемене. Среди посетителей большинство составляли семейные пары, многие были с детьми. Несмотря на присутствие нескольких групп молодежи в курящей половине, доносящиеся оттуда громкие голоса и заставлявшие меня периодически вздрагивать взрывы хохота, обстановка в зале отнюдь не выглядела напряженной. Напротив, она показалась мне очень домашней, расслабленной и способствующей приятному отдыху. Качество и количество принесенного мороженного еще более утвердили меня в этом мнении. Мои спутники, естественно, воспринимали все происходящее вокруг как само собой разумеющееся, в их поведении не чувствовалось никакого внутреннего напряжения, подобного тому, какое, порой, испытываешь, посещая аналогичные присутственные места у нас в Союзе. Несмотря на мой сравнительно небольшой опыт ресторанной жизни, мне было хорошо знакомо состояние постоянной готовности к отражению то грубости или невнимательности официантов, то каких-либо локальных конфликтов, словом, ко всему тому, что прямо или косвенно задевало мое человеческое достоинство. Наверное, именно это дискомфортное состояние души, не позволяющее нам полностью расслабляться в ресторанной обстановке, и является одной из главных причин непопулярности ресторанов как места встреч и проведения досуга для подавляющего большинства моих соотечественников. Я уже не говорю о неадекватности ассортимента и меню и загадочности алгоритмов подсчета «чаевых», которые с большим основанием можно было бы называть «кофейными», так как их вполне хватало не только на чай, но и на приличный кофе. Мои размышления на эти невеселые темы были прерваны Джимом: «А теперь мы поедем к Лозарам». С этими словами он встал из-за стола, и мы направились к выходу. Я с удовольствием подчинился, тем более что завтра был выходной и мне хотелось как можно дольше продлить это одно из самых приятных состояний души – состояние предвкушения праздника. Мне не составило особого труда догадаться, что мы едем по той же главной улице Или, только в обратном направлении: если по дороге в город огромные установленные вдоль обочин американские флаги начинались со звезд, то сейчас мы первыми проезжали полосы. Город вскоре кончился, и дорога, освещаемая только светом наших фар и ставшими более яркими звездами, углубилась в лес. Чем дальше мы продвигались вперед, тем больше во мне крепло убеждение в том, что те, к кому мы едем, действительно наши друзья или по крайней мере единомышленники в подходе к вопросу о выборе места жительства. Мы подъехали к большому двухэтажному дому, окруженному традиционными елями, одна из которых была украшена гирляндой ярких разноцветных лампочек, что придавало окружающему пейзажу рождественский колорит, и я бы нисколько не удивился, если бы на пороге дома нас встретили Дед Мороз и Снегурочка. Однако развитие назревавшего сказочного сюжета пошло по другому руслу: у вышедшего нам навстречу человека из всех возможных дедморозовских атрибутов была только, пожалуй, борода, которая, несмотря на пробивающуюся седину, была скорее все-таки рыжего, чем белого оттенка. «Good evening, gentlemen! – сказал он, протягивая руку и приветливо улыбаясь. – We were waiting for you, come in, please»[11].

Я сразу узнал в хозяине дома Ларри – друга Уилла, человека, который подвез нас с Константином к берегу озера в день нашего приезда и много раз после этого бывал у нас на ранчо со своей неразлучной видеокамерой. Мы вошли в небольшой коридор и тут же почти инстинктивно стали стягивать с себя свои маклаки: все обозримое пространство пола было устелено толстым девственно чистым ковром светло-кофейного цвета. Сам хозяин был в белоснежных носках, и мы тоже не без удовольствия погрузили свои ступни в густой и мягкий ворс. Совершенно бесшумно, а потому неожиданно, по винтовой лестнице, ступени которой тоже были покрыты ковром, спустилась жена Ларри Алоис: «Welcome, guys», – усилила она приглашение мужа, и нам ничего не оставалось, как проследовать в просторную гостиную первого этажа, большие окна которой выходили как раз на новогоднюю елку. Мы расселись прямо на ковре, над головой бесшумно, как и все в этом доме, крутились большие черные с золотом лопасти вентиляторов. Интерьеры, подобные тому, что я увидел в доме Ларри и Алоис, ранее мне приходилось видеть только в журналах. Мне всегда казалось, что домашняя обстановка не может обходиться без стенок, шкафов, сервантов, буфетов, громоздких столов. Оказывается, может и очень даже хорошо: телевизор, музыкальный центр, журнальный столик несколько вычурной формы, кресла, диван, свисающие с потолка кашпо с цветами, низкие книжные полки и огромные до пола окна, раздвигающие комнату в сторону таинственного в темноте леса. Во всем этом великолепии нам предстояло провести ночь – разве можно было бы мечтать о лучшем отдыхе после трудовой недели, жестких нар и душных спальников. Воистину даже в США работает наше излюбленное «Не имей сто шестьдесят долларов (сто рублей по тогдашнему курсу), а имей сто друзей!». В данной ситуации это изречение как нельзя лучше подходило ко мне. Очевидно, не желая, чтобы мы окончательно забыли о том, кто мы есть и для чего вообще сюда (в Или) прибыли, Ларри постелил нам матрасы прямо на полу поверх изумительного кофейного газона. Надо сказать, что спал я неважно – то ли от переполнявших меня впечатлений, то ли от переполнявшего меня в неменьшей степени пива, да и мягкий матрас оказался на поверку не слишком ровным и напоминал мне почему-то спину стегоцефала, работавшего на сброс. Первое, что я увидел, проснувшись в 8 часов утра, была моя собственная физиономия, отражавшаяся в зеркальном потолке. Нельзя сказать, что это сделало мое пробуждение более приятным, поскольку я был твердо уверен, что именно в данном конкретном случае на зеркало пенять не стоило. Немного скрасил это впечатление кофе, который вставший ранее Джим подал нам прямо в постель! Пока мы разбирались с утренним туалетом, свежая и нарядная Алоис спорхнула со второго этажа и, бросив нам привычное: «See you later»[12], – уехала в школу, где работала учительницей. За завтраком, который со свойственной ему основательностью приготовил Джим, мы посмотрели видеофильм, записанный Ларри во время пресс-конференции в Миннеаполисе 26 февраля, на которую мы с Константином не попали в связи с отсутствием виз. Все было очень торжественно и представительно. Я с удовлетворением отметил, что, несмотря на наше отсутствие, среди флагов стран – участниц предстоящей экспедиции был и наш «серпастый и молоткастый». Оставшийся выходной провели, слоняясь по Или, куда нас отвез Ларри на своем видавшем виды «Додже». Естественно, посетили легендарный ZUPS, и тут я, пользуясь случаем, немного отыгрался на ни в чем не повинных служителях этого мира изобилия, скорее, для того чтобы не давать им почивать на лаврах. Заметив, что одна из роскошных витрин рядом с мясными прилавками украшена набором флагов по меньшей мере десятка различных государств, и не увидев среди них советского и японского (как же так, обидно и за свою, и за державу Кейзо – все-таки не последние в этом мире), я подошел к одному из служителей культа продовольственного изобилия, легко отличимого от всех прочих по красной униформе и строгим голосом спросил на своем рассчитанном только на подготовленных людей английском: «Why don’t you have here the Soviet and Japanese flags?»[13] Оставив ошарашенного служителя размышлять над этим, я развернулся и пошел вдоль бесконечных разноцветных рядов, уставленных продуктами, о существовании и назначении которых я мог только догадываться. Реакция администрации супермаркета последовала незамедлительно: не успел я отойти на десять метров, как ко мне подбежал некто, облеченный, наверное, большими полномочиями, и, жестикулируя, стал мне что-то объяснять, периодически показывая в сторону злополучных флагов. Насколько я мог его понять, он ссылался на отсутствие в настоящий момент указанных флагов и объяснял, что вывешивание флагов здесь у него в магазине не есть политическая акция и т. д и т. п. Я простил его, и мы расстались друзьями.

Утро следующего дня ознаменовалось очередным митингом, который в отсутствие импульсивного Уилла проходил довольно вяло. В очередной раз обсуждалось то, что предстояло еще подготовить к гренландской экспедиции, и распределялись, а точнее, перераспределялись ответственные за каждый конкретный участок работы. Поскольку я ничего практически не понимал, меня повсюду выбирали помощником, и я, в силу своей безотказности, а также осознавая свою высокую миссию как единственного представителя советских полярников, безропотно соглашался. Поскольку я уезжал, решение вопроса о комплектовании моего обмундирования и дополнительного провианта возлагалось на бедолагу Кейзо. Я мысленно уже представил себе примерный состав своего русского дополнительного к американской овсянке меню: шоколад Кондитерской фабрики имени Крупской, сухари из ржаного хлеба и пара бутылок сибирской водки. После слегка утомившей своей бесконечностью и непонятностью утренней сессии мы с Кейзо практически наперегонки рванули к собакам. Погода была чудесной: солнце, мороз минус 15 – что еще нужно стосковавшимся за выходные погонщикам и собакам! Однако собачий энтузиазм я явно недооценил: упряжка понесла во весь опор, собаки бежали легко и играючи, причем во время этих игр Чубаки ухитрился перекусить поводок Кавиа, и тот оказался в губительном для собачьей дисциплины полусвободном полете. Как назло, нашу трассу перебежала белка, псы буквально осатанели и, движимые одним мощным порывом, перешли в аллюр. Коротконогий и слегка неуклюжий Кавиа не справился с предложенным упряжкой темпом и был подмят остальными собаками. Мне стоило огромных усилий остановить упряжку практически уже на самом спуске к озеру. Я извлек откуда-то из-под снега глотнувшего воздуха свободы перепуганного Кавиа и водрузил его на законное место. Вечером, когда мы, привязав собак, собрались в кают-компании в предвкушении ужина, Реймонд повторил подвиг старшего собрата по упряжке Чубаки и перекусил доглайн, отпустив на волю сразу пятерых собак. Пришлось на время отложить вожделенный ужин и заняться поимкой и примерным наказанием беглецов.

Прошло уже около трех недель с момента начала наших тренировочных сборов на ранчо, и я, к своему удовлетворению, уже отметил про себя, что чувство неуверенности и боязнь оказаться несостоятельным в совершенно непривычной и новой для меня обстановке стали постепенно улетучиваться. Мне стало уже казаться, что не три недели, а уже очень давно я сплю в спальном мешке, встаю в 6 часов утра, чищу зубы в эмалированной кружке, наполненной водой со снегом, ем на завтрак яичницу с беконом и огромные толстые блины, изъясняюсь на непонятном языке и с утра до вечера вожу на собачьей упряжке неподъемные и неукладные грузы. Вся моя прежняя жизнь представлялась чем-то очень далеким, что, по правде сказать, так и было, поскольку с востока нас разделял Атлантический океан, а с запада – Тихий. Только иногда, да и то, как правило, в наиболее напряженные моменты пребывания здесь, когда, например, не все получалось с собаками и они меня не слушались или во время очередного затянувшегося митинга, где я присутствовал даже без права совещательного голоса, я по-настоящему мечтал о дне своего возвращения к прежней нормальной, понятной и полностью меня устраивавшей жизни.

Последние дни марта выдались на удивление ясными и морозными. Джеф подолгу пропадал в офисе, и мы работали главным образом в паре с Кейзо. Возили мы длинномерные, сырые, а потому очень тяжелые бревна. Во время одной из таких поездок, когда мы шли по озеру, тяжело нагруженные нарты шедшей впереди упряжки Кейзо проломили наст и остановились. Почти сразу же вслед за этим я увидел, как все его собаки, попытавшиеся выдернуть застрявший груз, тоже провалились по брюхо в снежно-водяную кашу. Положение осложнялось тем, что по поверхности наста вокруг места происшествия пошли многочисленные трещины. Ступив с облучка остановленных мной нарт на снежную поверхность, я сразу же провалился по колено. Шагать по колено в воде при температуре около минус 20 – не самое приятное занятие, но выбора не было: надо было выручать Кейзо, тщетно пытавшегося сдвинуть с места засевшие намертво нарты. Нельзя сказать, что моя помощь как-то коренным образом изменила ситуацию – воз оставался на своем месте, несмотря на то что мы, упираясь с двух сторон в стойки нарт, пытаясь нащупать более или менее надежную опору для скользящих и проваливающихся в воду ног и помогая себе русско-японским счетом на раз-два, старались изо всех сил. Собаки, очевидно, инстинктивно прочувствовашие ситуацию, не разделяли нашего энтузиазма и оставались лежать на снегу, вывалив длинные розовые языки, не пытаясь даже привстать на наше разрывающее окрестности многократное «O’key! Op! Op! Op!». Пришлось изменить тактику. По опыту зная, что присутствие кого-либо – будь то другая собака или человек – впереди упряжки многократно увеличивает силы собак, а вернее, их движимое природным любопытством и инстинктом преследования желание во что бы то ни стало настичь «приманку», я пошел вперед и, выбрав методом проб и провалов более менее надежное место впереди по курсу упряжек, стал призывать их к себе, для пущей убедительности присев на корточки. Результат этих действий не замедлил сказаться. Скучавшие до поры до времени поодаль на относительно прочном снегу мои собаки быстрее всех оценили ситуацию. Услышав голос своего погонщика призывающий их (а то кого же еще!) к движению, Честер рванул вперед, и, к моему ужасу, все мои собаки, а вместе с ними, естественно, и нарты провалились под снег всего метрах в десяти позади упряжки Кейзо! Я был в безвыходной ситуации: не мог же я на самом деле в самый ответственный момент, когда собаки Кейзо с передавшейся к ним, наверное, от хозяина восточной неторопливостью только стали приподниматься с належанных мест, чтобы попытаться выполнить мою команду «O’key!», сразу же кричать «Во-о-о-у!», адресуя это уже своим собакам! Обернувшись назад, Кейзо сразу оценил ситуацию и, гортанно по-японски вскричав: «Беда не приходит одна!», с удвоенной энергией уперся в стойки неподдающихся нарт. И только окончательно истощив весь запас увещеваний, ругательств, проклятий, молитв, сил и времени, мы пришли к тому, с чего должны были начать: к частичной разгрузке нарт. Излишне говорить, что подобные совместные операции сближали нас больше, чем все беседы за чашечкой чая.

23 марта накануне моего отъезда погода испортилась, потеплело, пошел дождь с мокрым снегом. В этих нечеловеческих, даже не-собачьих, условиях я совершил последние на этих тренировочных сборах три ходки с собаками. Глядя на их мокрые спины и прижатые против обыкновения хвосты, я чувствовал вполне понятную перед предстоящим расставанием грусть. Я успел привыкнуть к ним и имел некоторые основания полагать, что пусть не все, но некоторые из них тоже испытывали похожие чувства к этому новому, говорящему с сильным акцентом, а иногда и совсем на непонятном языке, несколько суетливому погонщику. Не зря ведь Честер, повидавший на своем веку немало всякого рода начальников, уже отмечал мое приближение покачиванием хвоста и особой свойственной только ему манерой слегка отворачивать голову, как бы подставляя свой поседевший загривок для поглаживания, а Чубаки всякий раз, когда я наклонялся над ним, надевая постромки, норовил умыть меня своим длинным теплым языком, да и мощный Годзилла буквально выпрыгивал из постромок сразу же после моей неуверенной команды «O’key!». «Ничего, ребята, – говорил я себе, – мы еще встретимся и очень даже скоро». Я-то знал, что до нашей встречи в Гренландии оставалось менее месяца. Вечером приехал Уилл, его глаза горели неугасимым огнем далекого Лас-Вегаса, он был полон идей, энтузиазма и надежд, которыми не замедлил поделиться с нами на традиционном вечернем митинге, официальная часть которого была посвящена итогам поездки предводителя в мировой центр игорного бизнеса, а неофициальная – моему предстоящему отъезду. Из официальной части я вынес только то, что тем красочным и необычным нарядам производства фирмы «Marmot» не суждено сидеть на наших телах, одновременно украшая их и защищая от пронзительных ветров и холодов Гренландии. Вместо этого был обнародован список одежды производства других, не менее известных, но более покладистых фирм, согласившихся спонсировать нас в нашей первой экспедиции. Здесь были носки от «Fox River», прекрасные, толстые и, как оказалось, теплые и прочные; синтетическое нижнее белье, флисовый костюм, теплая куртка от «Dupont»; рукавицы и маклаки от почти уже родной «Steger Design»; защитные очки и шапка от какой-то не запомнившейся мне фирмы. Венчало все это великолепие огромная теплая парка с капюшоном все от того же «Dupont». Я сразу же для себя отметил то, что необходимо было привезти из Ленинграда: штормовой костюм – легкий ветрозащитный костюм из парашютного шелка, многократно проверенный мною в предыдущих экспедициях в Антарктику; маску для защиты лица – я полагал, что для этой цели могла бы подойти шерстяная маска, которую я иногда использовал на станции Восток (впоследствии выяснилось, что был неправ); комплект шерстяного белья – тогда я еще не слишком доверял всему синтетическому, особенно когда речь шла о защите от холода; унтята – меховые носки, которые я рассчитывал надевать внутрь маклаков (очередное заблуждение).

Как показал опыт Гренландии и затем Антарктиды, для наших условий лыжного перехода при отсутствии возможности просушить одежду единственным реальным вариантом является использование синтетики. Официальная часть тем временем плавно перешла в прощальный ужин. Кроме парней и девушек с ранчо, на ужине были Ларри с Алоис, Патти и Робин. Кевин превзошел сам себя, приготовив блюдо с трудным русским названием «борщ». Это был свекольник, на мой вкус несколько пресноватый, так что пришлось сгладить этот недостаток избытком сметаны. Я сочинил на память моим новым друзьям стихотворение на чистом английском языке.

Мне удалось, варьируя те немногочисленные слова, которые я знал, сложить небольшую поэму типа «Хоумстед был не так плох, когда ты падал с саней, ты никогда не забудешь свой спальный мешок и уютную кровать» и т. д. и т. п. (сокращенный перевод с моего английского версии 1988 года на мой же английский версии 1998 года). Оригинальный текст распространенного в тот вечер моего послания Хоумстеду я обнаружил недавно в своих дневниках. Привожу его здесь (если, конечно, пропустит редактор) в исходном виде только для того, чтобы показать, насколько доброжелательны и снисходительны к первому русскому, посетившему их родные места, были рукоплескавшие мне в тот вечер обитатели и гости Хоумстеда:

The days, which never I forget,

Together training with dogsled,

Moose’s flight downhill with sand,

Yours, Chris, so nice dark blue jacket!

And Kevin’s hot waffles secret…

Let’s Jim’s ice cream not finish yet,

JP’s without beard portrait.

I think, I also not forget

Strong John’s and Dave’s staff duet,

All people, which I here met

And hospitable your Homеstead!

Вот весьма примерный перевод:

Дни, которые я никогда не забуду,

Совместные тренировки с собаками,

Полет Муса с горы,

Красивый темно-синий жакет Крис,

Кулинарные секреты Кевина…

Пусть мороженое Джима не кончается,

Я не забуду физиономии JP без бороды,

Так же как и слаженный дуэт Джона и Дэйва,

Всех тех, кого я встретил здесь, и

ваш гостеприимный Хоумстед!

На следующий день вечером под проливным дождем я покинул Хоумстед и через два дня улетел домой из Нью-Йорка. До начала гренландской экспедиции оставалось менее двух недель.

Глава 3

Дом Билла и Маргарет Стигер. С собаками через три штата в Канаду. Фробишер-Бей. Гренландия на закате солнца. Последняя стоянка Уэмуры. Проба лыж

Первое, что мне пришло на ум, когда апрельским вечером в международном аэропорту Миннеаполиса я увидел Этьенна, согнувшегося под тяжестью разноцветной вязанки лыж, было классическое, адресованное уверенно шагавшему рядом Константину: «Ах Ваня, Ваня, мы нужны с тобой в Париже, как в русской бане лыжи…» Очевидно, что не только мы, но и собственно Этьенн был не особенно нужен в этом самом загадочном Париже со своим необычным для этого времени года грузом, а иначе чем же тогда можно было бы объяснить его присутствие здесь, в Миннеаполисе, за много тысяч километров от дома. Наша встреча на этот раз никоим образом не напоминала ту почти детективную историю встречи в Шереметьево полугодичной давности. Мы встретились как старые знакомые, что дало полное основание Этьенну незамедлительно переложить на наши плечи добрую половину тяжелых двухметровых лыж. Он проделал эту операцию со свойственной ему непосредственностью, несмотря на то что и мы сами были порядочно загружены: кроме громоздких сумок с одеждой я тащил еще и ящик с метеорологическим оборудованием – наибольшую ценность представляли три больших ртутных термометра, которые я взял с собой из института, чтобы проводить в экспедиции измерения температуры. Именно три – не больше и не меньше – по мнению моих более опытных коллег из отдела метеорологии, мне было необходимо иметь с собой, чтобы выполнить программу измерений в течение предполагавшихся двух месяцев перехода. «Бери, бери, не ошибешься, – убеждали они, когда я, пытаясь уложить в ящик совершенно неукладный анемометр, тщетно старался пристроить рядом казавшийся мне совершенно излишним третий термометр. – Один ты разобьешь до начала экспедиции, а два оставшихся понадобятся, чтобы доказать состоятельность советской метеорологической науки даже в тяжелейших условиях перехода на собачьих упряжках». И вот сейчас я бережно нес драгоценную ношу, ни на минуту не забывая о том, что мне предстояло доказывать эту самую состоятельность метеонауки, к которой я, признаться, имел весьма слабое отношение. Однако предназначенная мне в предстоящей экспедиции роль самого ученого из всех погонщиков собак заставила меня переквалифицироваться в метеорологи в самом узком, а стало быть, и самом реальном для наших условий смысле: в измерителя температуры, скорости ветра и давления. Кроме этих, как мне представлялось, относительно несложных научных исследований, я практически добровольно, но и не без некоторого нажима со стороны сотрудников отдела гляциологии Института географии Академии наук взвалил на себя почетную, по их мнению, миссию по сбору образцов снега вдоль трассы нашего перехода для их последующего анализа на содержание изотопа кислорода номер восемнадцать. «Ты не представляешь, – говорили мне они по телефону в два голоса, – такой возможности не было и не будет: отобрать образцы снега в Гренландии, да еще и по такой протяженной трассе. Соглашайся немедленно. Это будет уникальный научный материал, который можно получить почти задаром (действительно, что там пройти 2000 километров на лыжах!)». На мое слабое: «А что я буду делать с этими образцами в Москве в конце июня?» – немедленно последовало: «Не волнуйся, мы тебя встретим!» Ну, что мне оставалось делать! И как следствие моей соглашательской позиции, в багаже, который я привез с собой, была 2,5-метровая труба из нержавеющей стали диаметром около 4 сантиметров, с помощью которой я собирался проникнуть в тайны снежного покрова Гренландии.

«Ребята, хорошо, что я вас встретил», – сказал заметно повеселевший после одностороннего обмена грузами Этьенн, и мы направились к выходу из аэропорта. Все участники гренландской экспедиции разместились в доме родителей Уилла Билла и Маргарет Стигер. Этот просторный двухэтажный дом, в котором родился и вырос наш предводитель, располагался в тихой и уютной парковой зоне Миннеаполиса, нарезанной прямыми и широкими асфальтовыми улицами на аккуратные зеленые квадраты. В архитектуре этих в основном двухэтажных особняков, покрытых, словно чешуей, светлым сайдингом, с неизменными, как будто приклеенными к одной из стен, каминными трубами из булыжника или кирпича было что-то неуловимо схожее. Одинаково похожими были и хрупкие, казавшиеся беззащитными стеклянные входные двери, и аккуратно подстриженные газоны, и легкомысленно открытые ворота гаражей, и скворечники почтовых ящиков, и неестественно большие красные указатели «Stop» на каждом углу многочисленных перекрестков. Все это походило на театральные декорации. Однако дом, в котором мы разместились, был вполне реальным, и, более того, несмотря на нашу многочисленность, мы на удивление легко и безболезненно вписались в его гостеприимную обстановку.

В семье Билла и Маргарет было одиннадцать детей. Уилл был вторым ребенком. Из всех его многочисленных братьев и сестер, уже покинувших родительский дом, я запомнил только имя старшего брата Тома. Вместе с ним Уилл пятнадцатилетним мальчишкой совершил свое первое путешествие на лодке вниз по Миссисиппи. На одной из многочисленных семейных фотографий, по традиции украшавших стены дома, я увидел всю семью Стигеров в сборе – вместе с детьми и внуками она насчитывала 35 человек. Надо сказать, что старшие сыновья Том и Уилл до настоящего времени не внесли своего вклада в расширение этого могучего клана, хотя, насколько я мог узнать, у Уилла были все основания для этого: он уже был женат на Патти, да и сейчас у него была очень экстравагантная подруга-негритянка Пэтси. Однако он был настолько поглощен подготовкой к предстоящей экспедиции, что отцовство, по-видимому, не входило в его ближайшие планы. Неудивительно, что мы все легко разместились в отдельных небольших, но уютных спальнях и были тотчас же окружены поистине материнским вниманием и заботой Маргарет. Для своего возраста Билл и Маргарет выглядели великолепно. По традиции февраль и март они проводили во Флориде, и по их лицам можно было легко оценить щедрость февральского солнца Майами. До выхода на пенсию Билл занимал руководящий пост в компаниии, занимавшейся разработкой систем фильтрации воды, что давало ему, по всей видимости, неплохие средства к существованию и возможность содержать такую большую семью. Атмосфера в доме была очень демократичной и шла под девизом «Help yourself!», что в авторизованном переводе Ильфа и Петрова означало: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих». В нашем случае это выглядело примерно так: ты просыпаешься, умываешься и спускаешься в кухню (я, Костя, Этьенн и сам Уилл жили на втором этаже, Джеф и Кейзо поселились в так называемом basement – по-нашему в подвале, а на самом деле – в просторном и уютном помещении ниже уровня земли). В кухне никого, ты голоден и хочешь завтракать. Очень просто: открываешь холодильник таких размеров, что туда запросто могут войти не сгибаясь пять человек среднего роста, находишь там молоко, ветчину, яйца, джем, масло, овощи, фрукты, сок и далее действуешь по обстоятельствам. Причем никого, даже хозяйку дома нимало не смущало, что ты возишься на кухне, жаришь тосты или яичницу. При этом никто не дает тебе советов по поводу того, как лучше приготовить, – все выглядит совершенно так (за исключением – во всяком случае для меня – размеров и содержимого холодильника), как будто ты находишься у себя дома на своей родной кухне.

Утром 9 апреля после прекрасного отдыха и завтрака по описанной выше схеме Кати де Молль увезла нас с Этьенном на местное телевидение для интервью, где я впервые предстал перед американской публикой в спортивном костюме с золотистым гербом на груди. В лучах, отбрасываемых гербом в сторону телеэкрана, и мой английский выглядел вполне сносно, так что Константину не было нужды долго объяснять то, что я хотел сказать. Однако, как вновь испеченный метеоролог, я начинал воспринимать все происходящее вокруг уже с точки зрения той загадочной науки, которую я представлял. Это стремительно разгоравшееся солнечное и погожее утро, по всем существующим приметам, должно было бы обозначать скорую перемену погоды. Так оно и случилось. Когда мы, вдохновленные успешным интервью, вернулись домой, процесс сортировки и упаковки экспедиционного снаряжения был в самом разгаре. Рядом с домом стоял большой серебристый фургон с крупной красной надписью на борту «U-HAUL». Створки задних дверей были распахнуты, между машиной и домом сновали люди, многих из которых я видел впервые. Мы с Константином, пытаясь определить свое место в этой суматохе, сразу же попались на глаза Джону, который, судя по его громким и уверенным командам, и был главным организатором погрузки. Джон подозвал нас к себе. «O’key, guys, now you will take out the sleds, – он махнул рукой в сторону фургона, – and will fix the playwood underneath. The playwood you can find at the garage and ropes are over there»[14], – он неопределенно махнул рукой в сторону дома. Считая, наверное, на этом свои ценные указания исчерпанными, Джон потерял к нам всякий интерес и начал что-то орать Дэйву, беседовавшему на крыльце с золотоволосой Патти. Я вопросительно посмотрел на Костю. Что мы конкретно должны делать? Насчет нарт было понятно, а вот что дальше не очень. «Спокойно, – сказал Костик, – мы это мигом уладим». И действительно, все сразу стало на свои места: загадочный playwood оказался вовсе и не «игривым деревом», а вполне конкретной трехмиллиметровой фанерой, которую следовало напилить в размер ширины нарт и подвязать снизу к их грузовой площадке, для того чтобы груженые нарты не слишком проваливались в рыхлом снегу. Мы извлекли из фургона четверо новеньких покрытых лаком нарт: двое из них, изготовленные Джефом, были конструкции Нансена, двое – работы мастеров Джона и Дэйва – эскимосской конструкции «Коматэк» подобно тем, которые мы использовали на тренировках в Хоумстеде. В гараже помимо фанеры я обнаружил упряжи для собак и большие «седельные» сумки, предназначенные для укрепления их на стойках нарт, смотанные в рулоны доглайны, разноцветные фанерные ящики, устанавливаемые на нарты, несколько бухт разноцветных нейлоновых веревок и многое другое из того, что нам предстояло взять с собой. Из общего фона этой красочной палитры явно выбивался серый, шаровый цвет моего метеоящика, о существовании которого я, признаться, подзабыл за это короткое, но насыщенное встречами и событиями время. Мой долг напомнил мне о себе самым суровым и совершенно неожиданным образом: когда я открыл этот ящик, то сразу же вспомнил пророческие слова коллеги из института о наиболее вероятной судьбе по крайней мере одного из термометров. Он явно недооценил мои потенциальные возможности: все три термометра были разбиты и даже крыльчатка анемометра была погнута какой-то неведомо как проникшей в глубь ящика силой. Было похоже на то, что метеоприметы начинали сбываться. Я с ужасом подумал о том, что скажу предводителю и как теперь смогу доказать своим друзьям состоятельность советской метеонауки. Состоятельность грузчиков Аэрофлота, в чьих ласковых и требовательных руках успел уже неоднократно побывать на пути в Америку мой неосмотрительно сданный в багаж ящик, была убедительно доказана, но от этого мне было не легче. Я вынул анемометр и попытался расправить его сложенные крылья. Эта непростая операция мне, к счастью, удалась – во всяком случае он крутился. Хотя я не был уверен в том, в каких именно единицах он будет теперь показывать нам скорость ветра, но это был уже отдельный вопрос. От грустных размышлений у ящика с разбитыми надеждами меня оторвал Костя. Заглянув мне через плечо, он сразу же оценил обстановку: «Закрой его поплотнее и незаметно вынеси в мешок с мусором, потом что-нибудь придумаем, а сейчас пошли, Джон вновь призывает нас – на этот раз, кажется, вить веревки». Я послушно повиновался. Все два с небольшим часа, в течение которых мы с Костей, стоя внутри фургона, плели запасные «necklines» – отрезки нейлоновой веревки примерно метровой длины с двумя петлями по концам, предназначенные для привязывания собак к основной веревке – «dogline» (доглайну). У меня из головы не выходили эти злополучные термометры. В конце концов, улучив момент, когда Джон, пришедший принимать нашу работу, приблизился ко мне на расстояние моего английского языка, я как можно безразличнее спросил: «Джон, ты не знаешь, есть ли у кого-нибудь здесь термометр?» Джон, как мне показалось, подозрительно посмотрел на меня (он, очевидно, слышал от кого-то, что этот самый русский и должен во время экспедиции отвечать за научные наблюдения, в которые как раз и входили измерения температуры) и после короткой паузы сказал: «Sure, Will does»[15].

Это звучало обещающе, по крайней мере я понял, что Уилл «даст». У меня несколько отлегло от сердца, и я продолжил прерванные занятия. Вечером мы собрались все вместе на импровизированный ужин при свечах и с шампанским, которое совершенно случайно прихватила с собой предусмотрительная русская делегация. Уилл ознакомил нас с порядком нашего движения в Гренландии. Нам предстояло стартовать из района поселка Нарссарссуак на самом юге Гренландии. Именно в этом месте закончилась трансгренландская экспедиция знаменитого японского путешественника Наоми Уэмуры, первым в истории пересекшим этот самый крупный на нашей планете остров по меридиану с севера на юг в 1978 году. Избранная нами тактика движения с юга на север была, с нашей точки зрения, более оправдана, так как позволяла двигаться, «убегая» от наступающего лета, а не навстречу ему, что помогло бы нам избежать затрудняющего движение рыхлого снега, туманов и крайне неприятных, но возможных в этих условиях дождей. Конечной целью нашего путешествия был намечен ледник Гумбольдта, находящийся на крайнем северо-западе Гренландии. Выбор этого места тоже не был случайным: оттуда было сравнительно недалеко от Грис-Фьорда – одного из самых северных аэропортов Северо-Западных территорий Канады, что несомненно, удешевляло операцию по нашей эвакуации. Подобный выбор начальной и конечной точек маршрута и определял тактику нашего движения вдоль более обжитого западного побережья Гренландии. Нельзя было забывать, что мы ставили перед собой прежде всего тренировочные задачи (главной нашей целью была Антарктида), в отличие от Уэмуры, который сознательно выбрал более длительный и сложный маршрут, явившийся заключительным этапом его трансполярной экспедиции. Мы не знали, как поведут себя наши собаки в условиях длительного и большей частью автономного перехода, поэтому нам было необходимо иметь какие-то запасные варианты ухода с маршрута. При движении вдоль западного побережья Гренландии такими вариантами могли бы стать расположенные примерно на равном расстоянии друг от друга Готхоб, Якобсхавн, Уманак, Упернавик и американская база Туле, находящаяся в непосредственной близости от ледника Гумбольдта.

Между первым и вторым бокалами шампанского Этьенн интригующе посмотрев на нас, сказал: «Dear friends, our sponsor Chronopost, which is as you probably know, the biggest express post in France, asked me before my departure from Paris, what kind of presents from them all of you would prefer to have on the Humboldt Glacier after finishing this expedition?»[16] После секундной паузы он добавил: «I have already made my choice»[17]. Как назло, во время обсуждения этого, как мне показалось, жизненно важного вопроса Константина куда-то унесла нелегкая. Я понял только, что речь шла о каких то презентах со стороны невидимых, но могущественных и щедрых спонсоров на финише нашей экспедиции и что нам необходимо было здесь же за столом сделать свой нелегкий выбор. Я прибегнул к своей излюбленной и многократно проверенной тактике: «Делай, как все, но чуть-чуть получше!» Первым (точнее, вторым) делал свой выбор предводитель. Поскольку он отвечал Этьенну скороговоркой, я сумел различить только одно слово «tulips», что могло означать только тюльпаны. До сих пор не знаю, почему я решил тогда, что речь может идти только о цветах в качестве подарка от спонсоров… Однако, отталкиваясь от этой, как оказалось впоследствии, абсолютно ошибочной платформы, на немой вопрос Этьенна, обращенный ко мне, я выдавил единственное знакомое мне как художнику Адаму Блэку из Бирмингема английское название цветов, и, конечно же, это были «roses». Весьма довольный своей находчивостью, я занялся излюбленным делом: пополнением бокалов шампанским, и не расслышал, что именно заказали остальные участники экспедиции – Джеф, Бернар и Кейзо. Этому, на первый взгляд, безобидному эпизоду суждено было сыграть весьма примечательную роль в нашей экспедиции. Между тем, слова предводителя вернули нас с небес, которыми нам представлялся далекий ледник Гумбольдта с ожидающими нас сюрпризами спонсоров, на бренную землю, а именно в поселок Нарссарссуак. «Начиная со старта Виктор будет управлять собственной упряжкой из восьми собак, – как приказ прозвучал голос Уилла. – На его санях будет находиться имущество киногруппы». Киногруппа в составе Лорана, Дамиана и Пэра пойдет с нами до траверса столицы Гренландии, поселка Готхоб, расположенного примерно в 300 километрах к северо-западу от места старта. Затем наша рекламная бригада покинет экспедицию на самолете, который одновременно привезет нам продовольствие на весь оставшийся переход до Гумбольдта протяженностью около 1800 километров. Главная идея заключалась в том, чтобы в порядке тренировки попытаться пройти эти 1800 километров в автономном режиме, то есть без всякой поддержки извне. Все время перехода Джон и Дэйв должны будут находиться во Фробишер-Бей. Эта неофициальная столица восточной части Северо-Западных территорий Канады была выбрана предводителем в качестве опорного пункта нашей экспедиции, через который должна была осуществляться ее связь со всем остальным миром. Апофеозом вечера стала извлеченная Костей откуда-то из глубин чемодана вторая бутылка шампанского.

Утром 10 апреля мы с Кейзо поехали на склад, где в одном из рефрижераторов хранилось продовольствие для нашей экспедиции. Мы быстро загрузили два больших контейнера, щедро перекладывая коробки с провиантом небольшими пластиковыми мешочками с сухим льдом. Загруженный под потолок фургон был уже почти готов к отправке, и наши контейнеры были как нельзя более кстати. В целях экономии было решено всем вместе, включая собак, ехать на машинах до Оттавы, оттуда рейсовым самолетом лететь до Фробишер-Бей и далее чартерным рейсом – в поселок Нарссарссуак. Выезд был намечен на 10 апреля в 17.30, а в 15.00 предполагались торжественные проводы экспедиции в одном из парков Миннеаполиса, куда мы и должны были прибыть вместе с нашим фургоном. Надо сказать, что к 15 часам мы едва успели, хотя с утра казалось, что времени предостаточно. Пришлось, что называется, заканчивать погрузку на ходу и кто на чем (но все, замечу, на машинах) лететь в парк. Стоял тихий чудесный апрельский день, и вполне естественно, что в парке было много горожан, главным образом с детьми, пришедших посмотреть на не совсем обычное действо. В центре большой поляны был разбит шатер, в котором приветливые и улыбчивые «volunteers» (волонтеры по-нашему) предлагали кофе, соки, традиционные «hot dogs» и всевозможные сдобу и сладости. Однако в центре всеобщего внимания был вовсе не этот шатер, а собаки. Да, да, все наши великолепные псы в количестве тридцати двух особей были представлены на всеобщее обозрение. Доглайны были растянуты между стволами, где в совершенно чуждой для них обстановке (на жухлой прошлогодней траве, а местами и вовсе в пыли) сидели, лежали или крутились на поводках в попытках отыскать удобное место наши прекрасные, сильные, свободолюбивые собаки. Им было просто жарко: вываленные языки, шумное и частое дыхание, всклокоченная, уже потерявшая под слоем пыли свою первоначальную окраску шерсть, поскуливание и беспокойное поведение – все это вызывало жалость и желание поскорее закончить всю эту торжественную процедуру и увезти собак и себя самого подальше отсюда, от людской толпы, настойчивых, порой до назойливости, репортеров, пыли и шума. Еще более жалкий вид собакам придавала начавшаяся у большинства из них линька, отчего они выглядели похудевшими и беспомощными. Трудно было поверить, что еще менее месяца назад они были в такой великолепной форме. Годзилла пытался, вовсю работая своими мощными лапами и разбрасывая к вящему восторгу ребятишек далеко от себя увесистые комья земли, вырыть себе ямку, чтобы как-то охладить свое разгоряченное большое тело. Чубаки безучастно смотрел на происходящее своими голубыми глазами. Содапоп, как всегда, весь «извертелся на пупе», молодой Хак испуганно скалил зубы на каждую протянутую к нему руку.

Внезапное появление участников экспедиции на время отвлекло внимание публики от собак. Бесчисленные интервьюеры и любители автографов всячески пытались пресечь наше с Костей поступательное движение в сторону заветного шатра, откуда легкий ветерок все еще доносил аппетитные запахи. И вот когда мы были уже в прямой видимости от заветной цели, на нашу голову откуда-то сбоку вынырнули представители Общества советско-американской дружбы. Напрасно я всем своим видом и поведением пытался доказать им, что одно из самых убедительных проявлений этой самой дружбы как раз и заключается в том, что русский ест американский «hot dog» с поистине русским аппетитом. Увы, моих новых друзей, казалось, больше интересовала формальная сторона наших отношений: значки со скрещенными звездно-полосатым и серпасто-молоткастым флагами, бесконечный обмен адресами, автографами, фото на память и т. д. и т. п. Мероприятие уже подходило к концу, а мы с Константином были, что называется, ни в одном глазу – и это-то перед дальней дорогой! Поэтому, несмотря на истошные вопли Джона, призывавшего всех участников начинать погрузку, мы с Костей совершенно хладнокровно, последний раз увесисто похлопав по спине самого настойчивого и непонятливого члена общества нашей с ними дружбы, направились в противоположную от машин сторону, а именно к шатру. Столы, некогда ломившиеся от яств, были практически пустынны, если не считать опорожненных стаканчиков, кровавых следов кетчупа и скомканных салфеток, беспорядочно разбросанных по полю недавнего боя. Несмотря на это, нам все-таки удалось отвоевать по паре уже не совсем «hot» «dogs» и совсем уже не «hot» coffee, но это было все-таки лучше, чем ничего. Несмотря на небольшую задержку, мы поспели к началу самого ответственного и интересного момента – погрузки собак. На платформе грузовика стояло тридцать клеток – по пять в длину и по три в высоту с каждого борта.

Клетки эти представляли собой просторные ящики из толстой фанеры, на торцевой части которых были укреплены запирающиеся на щеколду решетки. Грузить собак следовало начиная с самого верхнего яруса, находящегося примерно на высоте метров трех от земли. Был быстро сооружен помост, и мы, держа на руках отчаянно брыкающихся и совершенно не желающих смирится с таким унизительным положением, особенно на глазах у многочисленной публики, собак, приступили к погрузке. Естественно, что для верхних рядов мы отбирали наиболее легких из наших тяжеловесов. На дно каждой клетки было постелено сено, и псы, моментально устраиваясь на мягкой подстилке, тотчас же успокаивались на этом привычном для большинства из них месте и уже сами с любопытством наблюдали сквозь решетку за муками остальных своих собратьев.

Через полчаса все было готово к отъезду. Кортеж наших машин выглядел внушительно и насчитывал четыре единицы: грузовик с собаками – водитель Дэйв, грузовой фургон – водитель Джон и две легковые автомашины: легендарный «Pink Floyd» Уилла – водитель Этьенн и шикарный «Олдсмобиль», принадлежавший Жаки Банашински – корреспондентке центральной миннесотской газеты «Saint Paul Pioneer Dispatch». По происхождению полячка, высокая, с крупными, но приятными чертами лица, роскошными длинными волосами, обильно разбавленными сединой, Жаки собиралась написать серию очерков о нашей экспедиции и отправлялась вместе с нами до Нарссарссуака, где намеревалась провести пару дней. В ее машине ехали Пэр, Костя и я. Кейзо и Джеф держались поближе к собакам и ехали вместе с Дэйвом. Лоран, Бернар и Дамиан должны были присоединиться к нам на старте в Нарссарссуаке. Нам предстояло пересечь три штата – Миннесоту, Висконсин и Мичиган, – чтобы добраться до канадской границы, и на эту операцию нам отводилось, в отличие от знаменитых героев О’Генри, не 15 минут, а гораздо больше. Во всяком случае мы рассчитывали, что сумеем добраться за 24 часа.

Вечер быстро сменился ночью, и мы потеряли из виду остальные машины, однако наш «Олдсмобиль», нарушая все привычные понятия живой природы, ассоциирующиеся со словом «оld», уверенно держался на третьей позиции, оставив далеко позади «Pink Floyd» предводителя. Жаки и Пэр, периодически сменяя друг друга, вели машину. Мы с Константином маялись на заднем сиденье: у меня попросту не было водительских прав, у Кости они были и даже, по его словам, международные, но, похоже, он предпочитал всем своим правам только одну, но святую обязанность – поспать ночью. Самое интересное, что это ему, в отличие от меня, удалось. После очередной заправки, на которой мы настигли грузовик Джона, Костя ушел к нему, а я остался с Жаки и Пэром. Последний, видя, что я все равно не сплю, совершенно резонно предложил мне занять место рядом с водителем, а сам переместился назад, где моментально заснул. Естественно, сразу же, как только мне вменили в обязанность не спать, я начал чувствовать, как тяжелеет голова и слипаются веки. Мне стоило титанических усилий изображать, что мои истовые поклоны – не что иное, как очередная попытка посмотреть, что же все-таки находится в бардачке машины. Жаки оставалась совершенно невозмутимой, и, кажется, не знала усталости. Глядя на ее чеканный профиль, я невольно задавал себе вопрос: «А кто же из нас идет в экспедицию?»

Совершенно незаметно мы миновали Висконсин. Пейзаж изменился, и фары все чаще выхватывали из темноты белые пятна снега вдоль обочин. Мичиган молчаливо заявил о себе кажущейся бесконечной в сером свете наступающего утра стальной гладью озера. К канадской границе мы подъехали, когда уже совсем рассвело. Жаки казалась уставшей. Пэр, которому короткий отдых явно пошел на пользу, выглядел получше: на его правой щеке ясно отпечатался орнамент автомобильного чехла. Мы переехали огромный, изогнутый, как спина дракона, мост через замерзшую реку со множеством островков и после коротких пограничных формальностей оказались в Канаде. Канадские сосиски и горячий кофе пришлись как нельзя более кстати, пора было подумать и о собаках: их надо было выгулять и напоить. Мы подъехали к небольшой речушке и остановились Первым делом между машинами были натянуты три доглайна, а затем начался массовый, но организованный исход собак из клеток. Узников первого яруса отделяла от свободы только решетка клетки, поэтому с ними надо было быть особенно бдительными: ни в коем случае не допускать самостоятельного выхода собаки на землю. Поэтому одной рукой приходилось приоткрывать дверцу, а другой, желательно более сильной, тут же хватать эти рвущиеся на волю 60 килограммов мышц, зубов и шерсти за ошейник. Только убедившись, что надежно держишь собаку и держишься сам, можно было пытаться дать ей свободу. Собака одним прыжком оказывалась на земле, и горе тому наивному человеку, который вовремя не успевал поднять собаку на задние лапы! Она, моментально одним неукротимым и мощным броском распластываясь по земле, волокла несуразно машущего руками и отчаянно пытающегося затормозить всеми имеющимися ногами несчастного туда, куда манила ее лишенная привычного снежного покрова, а потому полная живыми и дразнящими запахами земля. Протащив так свою невольную жертву несколько метров, чаще всего до ближайшего вертикально стоящего предмета, собака останавливалась и, задрав ногу, долго и ожесточенно мочилась. В течение этой естественной процедуры погонщик (а в данной ситуации, скорее, погоняемый) наконец мог перевести дух и подготовиться ко второму раунду поединка. Перед ним стояла все та же простая, на первый взгляд, задача: поднять собаку за ошейник на задние лапы. Второй раз осечки нельзя было допустить, погоняемый погонщик должен был внимательно следить за исходом мочи у своего подопечного и при первых признаках истощения струи немедленно подтянуть собаку повыше с тем, чтобы по окончании процедуры сразу поставить ее на задние лапы. Если это удавалось, то считай – с задачей ты справился. Тогда можно было посадить собаку на поводок доглайна и, переведя дух, идти за следующей.

Собак, занимавших второй ярус клеток, отделяли от свободы, помимо решетки, еще и добрых два метра высоты, поэтому тактика их временного освобождения была другой. Здесь практически не требовалось таких мер предосторожности, как придерживаемая полуоткрытой дверца: вполне достаточно было контролировать их при помощи вытянутой на уровень их морды руки, готовой в любой момент схватить ее за ошейник. Но и среди них находились иногда, хотя и редко, отчаянные головы, которые были готовы броситься с этой высоты на землю. Таких собак необходимо было успеть перехватить буквально на лету и, не давая им очухаться после чувствительного приземления, поставить на задние лапы. Большинство же из них, совершая возвратно-поступательные движения на брюхе и скуля от нетерпения, все-таки предпочитали дожидаться того момента, когда почувствуют на ошейнике крепко держащую их руку, которая (уж они-то знают) не позволит им позорно и весьма чувствительно шлепнуться оземь после прыжка на свободу. Этих собак не надо было долго уговаривать выбраться из клетки: достаточно едва заметного посыла вперед, и вот она уже на земле. Самое сложное начиналось при выгрузке собак последнего, третьего, яруса. Все они без исключения упирались всеми четырьмя лапами, и тебе, балансирующему на шатком импровизированном помосте, стоило огромных трудов подтащить собаку поближе так, чтобы можно было бы, подхватив ее под брюхо, успеть до падения передать это милое подвывающее от страха и нетерпения создание стоящему ниже на твердой земле товарищу. Когда все собаки были выведены и рассажены по своим местам вдоль доглайнов, можно было начинать поение. У нас было шесть больших 20-литровых ведер, по два на каждую десятку собак. Двигаясь с полными ведрами с двух противоположных концов доглайнов, мы предлагали каждой собаке всласть поработать с этим переносным источником холодной воды. Звуки громкого жадного лакания перемежались с нетерпеливым повизгиванием ближайших к счастливчику с ведром соседей. Нам пришлось несколько раз спуститься к реке для пополнения иссякавшего источника. Вся выгрузка и погрузка вместе с водопоем заняли часа полтора. Как раз к этому времени подъехал «Pink Floyd» предводителя. И он, и Этьенн выглядели достаточно свежо и даже, в отличие от нас, не зевали. Часов через восемь, в течение которых мы останавливались только на заправку, мы подъехали к небольшому городку, где, по словам Жаки, было назначено место сбора. Естественно, что за это время кортеж растянулся и мы потеряли из виду остальных. Судя по тому, что в условленном месте никого не оказалось, можно было бы сделать вывод или о том, что мы приехали первыми, или в равной степени о том, что это не то место сбора. Дальнейшее развитие событий показало, что второе предположение было ближе к истине. Не успели мы затормозить явно проносившийся мимо грузовик Джона, как нам пришлось буквально броситься в погоню за пролетевшим, как подхваченное ветром перо розовой чайки, устремленным в будущее «Кадиллаком» Уилла. Слава Богу, они нас заметили, и мы воссоединились с поджидавшим нас у обочины грузовиком. Не было только собак.

Воспользовавшись паузой, мы с Этьенном, лучше моего ориентировавшимся в обстановке (как-никак, мы находились в той канадской провинции, где доминировало франкоязычное население), отправились в небольшое кафе, расположенное у дороги. Не успели мы как следует насладиться гамбургерами и удивительно аппетитными куриными крылышками, как на перекрестке прямо под нами показался грузовик с собаками. «Да, – подумал я, вылетая из кафе и дожевывая на ходу куриное крыло, – если это место встречи, то как же будет выглядеть место расставания?» Грузовик с собаками, а точнее, сидевший за рулем Дэйв нисколько не оценил нашей с Этьенном жертвы и, не обращая внимания ни на наши отчаянные знаки руками, ни на стоящий у обочины и бросающий своим нежно-розовым цветом вызов окружавшему его серому холодному миру «Кадиллак», проследовал, не снижая скорости, в том же направлении, куда некоторое время назад был устремлен стремительный полет отвечавшего, по-видимому, за организацию этой встречи предводителя. Делать было нечего, надо было ловить беглецов. Мы с Этьенном вскочили в «Кадиллак» и пустились в погоню. Проскочив с ходу два перекрестка и не обнаружив собак, Этьенн внезапно притормозил. «Shit! – сказал он в сердцах. – I left my drive license back with Will!» Это означало, что мы едем без прав. Совершенно справедливо рассудив, что вряд ли найдет понимание у местной полиции при всей ее любви к французскому языку, Этьенн счел за благо тихонько повернуть «Кадиллак» к месту старта. На наше счастье, Дэйв, наверное, вспомнив про место встречи и каким-то загадочным образом опередив нас, уже подогнал свой грузовик к кафе, где мы немедля устроили торжественный ужин по случаю нашего счастливого воссоединения. Сверив маршрутные карты, мы определили, что до Оттавы, а точнее, до аэродрома местных авиалиний, откуда на самолете частной авиакомпании «Bradley» нам предстояло вылететь во Фробишер-Бей, оставалось никак не менее пяти часов езды.

Близость столицы как одного из последних оплотов цивилизации на нашем пути в неведомое, несомненно, возымела свое действие, и в первую очередь на понимающих толк в прелестях неэкспедиционной жизни Стигера и Этьенна. Оставив Джону какие-то неопределенные, судя по недоумевающему выражению его лица, инструкции, оба предводителя ретировались в поджидавший их «Кадиллак» и скрылись в направлении канадской столицы. Через некоторое время вслед отправились Жаки, Пэр и совершенно неожиданно изъявивший желание присоединиться к ним Джеф. Он был явно лишним в этой тройке, потому что если Жаки и Пэр, очевидно, стремились отобразить в стихах и картинках, безусловно, заслуживающие внимания самой широкой общественности подробности ночной атаки на Оттаву наших знаменитых предводителей, то скромный, непьющий и некурящий Джеф, к тому же оторванный от своих собак, был обречен на одиночество. С их отъездом процесс классового расслоения нашего интернационального коллектива можно было считать законченным, и мы разбрелись по машинам. Неопределенность инструкций Стигера неминуемо проявилась в неуверенных метаниях в свете наших фар машины Джона с одной плохо освещенной дороги на другую, не более освещенную. Часов в 11 вечера в кромешной темноте мы наконец подъехали к какому-то проволочному забору, который с некоторой долей воображения можно было бы принять за ограждение летного поля. Конусы света, отбрасываемые далекими фонарями позади ограждения, освещали длинные одноэтажные строения, напоминавшие авиационные ангары. Приглядевшись, мы различили даже силуэты самолетов и могли теперь твердо считать, что перед нами не фермерские угодья и не футбольное поле, а наверняка аэродром, только вот какой именно – этого мы сказать не могли, да и спросить, признаться, было не у кого. Поэтому, следуя старой канадской поговорке «Утро вечера мудренее», мы начали выгружать собак. Металлическая сетка проволочного забора была идеальным доглайном: мы прицепляли собак вдоль изгороди прямо за висевшие на ошейниках карабины, причем мелкий шаг сеточной ячеи и ее некоторая слабина позволяли размещать собак практически на любом расстоянии друг от друга и достаточно близко от земли так, чтобы при желании они могли и полежать на уже подсохшей после недавно сошедшего снега жухлой траве. Оккупировав таким образом добрых шесть десятков метров забора, мы занялись устройством на ночлег. Джон, Дэйв и Кейзо разместились в кабинах, а мы с Костиком, использовав в качестве коек нарты, устроились в спальных мешках внутри грузового фургона. Как оказалось, именно эта ночь, проведенная в окрестностях канадской столицы около какого-то аэродрома в спальном мешке в фургоне грузовика, стала первой из 65 ночей, проведенных мной в этом спальном мешке во время гренландской экспедиции.

Уже вторую ночь подряд нас будил утром не «петух, прокукарекав». На этот раз в роли «не петуха» был Джон, гортанными криками извлекший нас из теплых недр спальных мешков в 7 часов утра. По его словам, он еще раз внимательно изучил карту и пришел к выводу о том, что это не наш аэродром и нам надо еще сместиться километров на сорок к северо-востоку. Занималось серое канадское утро, моросил мелкий дождь. Естественно, что в таких погодных условиях жалкие остатки прошлогодней травы вдоль забора превратились за ночь не без помощи наших собак в какое-то неопределенного цвета месиво, что еще более усугубляло и без того нерадостное из-за раннего подъема и серой погоды настроение. Часа через полтора уже более осмысленного блуждания мы наконец-то прибыли в аэропорт назначения. Во всяком случае, на одном из ангаров красовалось размашистое «Bradley», а около административного здания с тем же названием стоял «Олдсмобиль» Жаки, из которого при нашем приближении выбрался Джеф. Все становилось на свои места.

Как всегда немногословный и невозмутимый Джеф не стал с пристрастием расспрашивать нас о том, где мы провели ночь, а сразу направился к собакам. Пересчитав их и оставшись по-видимому, довольным полученным результатом, он повернулся к нам. «Разгрузимся здесь, – он показал на большую асфальтированную площадку, служившую, очевидно, для парковки машин служащих авиакомпании. – Что касается собак…» – Джеф огляделся в поисках места, куда мы могли бы пристроить собак, но мы его опередили. Территорию этого аэродрома окружала точно такая же легкая, казавшаяся прозрачной, прочная металлическая сетка, сослужившая нам такую неоценимую службу прошлой ночью.

Через полчаса хвостатая гирлянда наших собак уже заступила на многочасовое дежурство по охране аэропорта. Как и положено истинному французу, Этьенн появился часов в одиннадцать, когда мы уже практически закончили разгрузку фургона, и, естественно, он был не один. Вместе с ними приехала (а точнее, привезла его на своем небольшом красном «Митсубиси») очень миловидная, если не сказать больше, белокурая особа лет тридцати, одетая в облегающие белые брюки. Эта способность Этьенна моментально налаживать свой семейный быт практически во всех более менее крупных населенных пунктах по пути нашего следования вызывала невольное уважение. Было совершенно ясно, что для него и появившегося следом, правда, в одиночестве предводителя начало экспедиционной жизни несколько откладывалось. В качестве некоторого оправдания своего отсутствия и доказательства того, что даже в обществе прелестной Дианы – так звали спутницу Этьенна – он ни на минуту не забывал об оставленных им наедине с собаками и спальными мешками товарищах по экспедиции, наш любвеобильный друг дал великолепный завтрак, состоящий из бутербродов с тающей во рту красной рыбой, сладостей и кофе из термоса. Пребывавший после завтрака в благодушном настроении Уилл милостиво разрешил нам с Костей съездить в Оттаву, выписав увольнительную до 18 часов.

Идея показать нам канадскую столицу пришла в голову Бобу – корреспонденту местной газеты, приехавшему вместе с Уиллом для подготовки репортажа о нашем отъезде. «Вы должны его увидеть – это прекрасный город», – убеждал он нас, узнав, что нам никогда прежде по долгу нашей службы не приходилось бывать в Канаде. Нас с Костей, естественно, не пришлось долго упрашивать, и, получив благословение замаливающего свои грехи Уилла, мы отправились в город на небольшой «Тойоте» Боба. Канадская столица разделена на две части широкой и порожистой рекой Онтарио, которая служит границей водораздела двух провинций: франкоязычного Квебека и англоязычного Онтарио. Находящаяся на правом берегу Онтарио центральная часть города представляет собой ансамбль великолепных старинных зданий, построенных из массивных каменных плит и украшенных островерхими зелеными крышами в готическом стиле. В этих зданиях располагается парламент и некоторые другие госучреждения. Ансамбль, находящийся на возвышенности, окружали современные высотные здания из стекла и бетона. Окна одного из небоскребов, сделанные из зеленого стекла, прекрасно гармонировали с зеленью готических крыш. Мы переехали через мост, чтобы полюбоваться панорамой этого архитектурного комплекса. Боб, чрезвычайно довольный тем впечатлением, которое на нас произвел его родной город, и стараясь, по-видимому, эти впечатления усилить, совершенно неосмотрительно завел нас в какой то магазин, где мы с Константином, действуя в лучших традициях «русских за рубежом», моментально сориентировались в обстановке и приобрели себе по паре сказочных вельветовых брюк загадочного цвета по сногсшибательной цене – пять долларов за пару. На обратном пути в машине мы с Костей оживленно комментировали зеленые крыши и вельветовые брюки, причем при каждом упоминании о них Боб недоверчиво косился в нашу сторону, как бы сомневаясь, искренни ли наши похвалы канадской столице, если мы с не меньшим энтузиазмом поем дифирамбы совершенно сомнительной, с его точки зрения, покупке брюк, годящихся разве что на ветошь. Увы, нам не пришлось порадовать предводителя своей дисциплинированностью – он исчез, как нам сообщил Джеф, по меньшей мере за час до нашего появления, так что мы напрасно спешили к 18.00. Естественно и вполне понятно, что и Этьенн, имевший, с нашей точки зрения, больше оснований для отсутствия, тоже испарился.

Наступавший вечер без четких указаний предводителя и кулинарного обаяния Дианы вновь грозил перейти в голодную и бессонную ночь. Лично мне и – я был в этом уверен – Константину ничуть не улыбалась перспектива второй холодной ночевки в кузове фургона, тем более что ни фургона, ни кузова не было и в помине.

Спать на асфальте под открытым небом или на нартах, к чему уже начал склоняться Джеф, имея под боком уютное комфортабельное здание, было ниже нашего достоинства. Поэтому, оставив наших товарищей наедине со своими сомнениями, мы с Костей отправились на разведку. Наши поиски увенчались полным и безоговорочным успехом. Первая же дверь, в которую мы позвонили, гостеприимно распахнулась, и открывший нам весьма дружелюбный для этого времени суток джентльмен в красивой форме служащего авиакомпании «First Air» в ответ на наш нескромный вопрос о возможности расположиться со своими спальными мешками у него в помещении на ночь произнес сакраментальное «No problem». Он провел нас в просторный холл, пол которого был застелен мягким ковролином серого цвета, что придавало ему некоторое сходство с асфальтом и могло примирить с местными условиями даже самых ярых сторонников идеи спать на улице. Более того, не давая нам опомниться, наш гостеприимный хозяин предложил: «Если угодно, вы можете принять душ», – и указал в сторону столь заманчивой после долгой дороги душевой. Насладившись произведенным эффектом и мастерски выдержав паузу, он окончательно нас добил: «У нас в соседней комнате есть кофеварка». С этими словами он вышел в ту дверь, где, по его словам, находился этот неиссякаемый источник кофе. Все это время остававшаяся за массивными толстыми стеклами и находящаяся в полном неведении англоязычная часть экспедиции с напряженным вниманием следила за исходом переговоров. От напряженного и частого дыхания наших друзей даже слегка запотели стекла. Когда мы с Константином вышли к народу, полные осознания с честью выполненной миссии и гордые тем, что именно мы, русские, говорящие на совершенно чуждом для этой канадской провинции языке, а не англичане, американцы или японцы сумели быстрее всего договориться с местными властями, каждое наше слово воспринималось нашими товарищами уже совсем по-другому. Мы взяли на себя роль предводителей и успешно справились с первой же неразрешимой для прежнего руководства проблемой: размещением личного состава экспедиции почти в полевых условиях. Дальнейшее было делом техники. Начиная с того момента, как мы оказались в тепле и уюте на мягких коврах просторного холла рядом с бесплатным телефоном, можно было передавать бразды правления Джону – он знал, как теперь действовать. Первым делом он заказал по телефону пиццу и пепси-колу для каждого, и мы устроили пир.

За окнами была ночь – последняя ночь в цивилизации, и все эти души, пепси-колы, пиццы, ковролины были только отражением нашего инстинктивного желания продлить уже агонизирующее стремление к комфорту. Спали мы отлично и проснулись в великолепном расположении духа, которого не смог омрачить даже напомнивший нам о неумолимо приближающемся отъезде симпатичный, упитанный и сверкающий синей краской «Боинг-737» с уже знакомой нам надписью «First Air» на борту. Причем если вид этой надписи на дверях офиса, в котором мы нашли пристанище на ночь, никаких особых ассоциаций не вызывал, то та же надпись на борту самолета, на котором нам предстояло лететь во Фробишер-Бей, немного поколебала мою уверенность в правильности выбора авиакомпании. Я по своей привычке интерпретировал это словосочетание как «Впервые в воздухе», что, согласитесь, не могло добавить мне энтузиазма как будущему пассажиру самолета этой авиакомпании. Когда я поделился сомнениями со Стигером, он успокоил меня: «Не беспокойся! Они действительно первые, но не в воздухе, а в сервисе на борту. Скоро ты в этом убедишься!» Воодушевленные этими многообещающими словами предводителя, мы начали погрузку в самолет. Нет, это совсем не походило на то, что для меня обычно ассоциировалось со словами «погрузка экспедиционного груза в самолет». Здесь напрочь отсутствовали бесконечные шлагбаумы, необъятных размеров охранники неопределенного пола, томительное ожидание бортмеханика самолета, который «уже должен был быть здесь», скользкая алюминиевая чешуя апарели, неподъемные и неукладные ящики, организованные по принципу» «здесь густо – там пусто» цепочки грузчиков и, конечно, непременно сопутствующие процессу крики и суета – словом, то, что при всей своей бестолковости все же создавало неповторимую атмосферу отъезда, начала экспедиции, ее предвкушения и по силе своего эмоционального воздействия было сравнимо для меня разве что только с предвкушением ее окончания. Здесь все было буднично и просто, как будто мы летели не в Гренландию, в большую и трудную экспедицию, а были просто-напросто пассажирами обычного рейса. Даже наши удивительные собаки, казалось, не вызвали особого любопытства у грузчиков. Все они были помещены в легкие прочные металлические клетки, установленные в два яруса на больших поддонах. На редкость бесшумный для своих устрашающих размеров автопогрузчик легко поднял на длинных и блестящих ножах первый поддон и поставил его через широко открытые двери прямо в грузовой отсек самолета. Собаки были настолько ошарашены подобной бесцеремонностью, что за все время погрузки, занявшее, правда, не более пяти минут, не проронили ни лая. Примерно так же ребята из «First Air» обошлись со всем остальным нашим грузом, включая и нарты.

Салон самолета был разделен надвое: багажное отделение, находившееся в его носовой части, где разместились наши собаки, и пассажирское, где кроме нас находилось еще около 40 пассажиров. В багажный отсек можно было попасть, не выходя из самолета, через дверь, расположенную около левого борта. После объявления командира экипажа о том, что на борту находится экспедиция, мы на короткое время, предшествующее раздаче вожделенных прохладительно-горячительных напитков, оказались в центре внимания пассажирского салона. Особым уважением пользовался Джон, то и дело скрывавшийся за дверью багажного отсека, чтобы усмирить сварливого Хэнка, никак не желавшего смириться с тем, что его младший брат Чучи по недосмотру грузчиков, невнимательно изучивших родственную иерархию собак перед погрузкой, оказался в клетке прямо над ним и, естественно, поглядывал на него свысока – вещь, совершенно недопустимая при всех других обстоятельствах. Процедура усмирения собак в воздухе была более продолжительной, чем на земле, поскольку, несмотря на наличие перегородки, практически все слова, используемые Джоном, доносились до пассажиров и употребление ненормативной лексики могло невольно травмировать их непривычный слух. Естественно, более дипломатические выражения, четко фиксируемые чуткими собачьими ушами, уменьшали эффективность воздействия воспитательных призывов Джона, но все-таки позволяли ему хоть какое-то время проводить в салоне, где царили уют, благожелательность и изысканный сервис. Часа через три полета пейзаж под крыльями самолета изменился. Заснеженная поверхность канадской тундры, многочисленные, похожие на молочные капли, замерзшие озера, все то, что мы могли видеть сквозь разрывы облаков, говорило об одном – зима пока еще не собиралась покинуть эти края «Температура во Фробишер-Бей 10 градусов по Фаренгейту», – донесся по трансляции голос командира. Я сразу же вспомнил о загубленных мною градусниках – интересно, что бы они показали в этом Фробишере? Но, увы, градусники были далеко-далеко, в теплой Миннесоте, и уже ничем не могли мне помочь. Несложный расчет по моей любимой формуле: Т (°C) = (Т(F) – 32) × 5/9 дал мне результат примерно минус 12 градусов по Цельсию, что выглядело, хоть и страшнее, чем объявленное пилотом, но все-таки вполне неплохо для начала.

Как записано в моем дневнике, «Фробишер-Бей – приличный городок. Во всяком случае он не похож на наши аналогичные (имелось в виду по северному местонахождению) городки и поселки». И далее: «Здесь все, увы, выглядит добротнее и современнее». В моих последующих путешествиях по Канадской Арктике мне довелось побывать во множестве поселков, в том числе и эскимосских, и повсюду это сразу подмеченное мной отличие было видно невооруженным глазом. Причем самое, пожалуй, примечательное заключалось в том, что поселки эти выглядели вполне чистыми и современными даже летом, когда многочисленные следы, которые неизбежно оставляет на этой чувствительной земле постоянная борьба населяющего ее народа за выживание, не скрыты всепрощающим и всезаметающим снегом. Если наши поселки, расположенные за Полярным кругом, зимой выглядят вполне прилично и даже трубы работающих на угле теплоэлектростанций не в силах очернить белизну снега, надежно укрывающего многочисленные бочки и помойки, то летом все это самым беспардонным образом вытаивает и оскверняет обочины разхристанных, разухабистых дорог, еще совсем недавно, зимой, казавшихся чуть ли не магистралями, покрытыми белым асфальтом. Свое наименование поселок получил в честь английского полярного исследователя Мартина Фробишера, пытавшегося в ходе трех своих экспедиций в 1576–1578 годах отыскать Северо-Западный проход из Атлантического океана в Тихий. Он исследовал и нанес на карту юго-восточную часть Баффиновой Земли и залив, впоследствии названный его именем. Сейчас здесь находится одноименный поселок – крупнейший на северо-востоке Северных территорий Канады. Фробишер-Бей был выбран нами в качестве опорной базы гренландской экспедиции, как наиболее близкий из имеющих регулярное сообщение с Большой Землей населенный пункт. Джон и Дэйв должны были остаться здесь, поддерживая радиосвязь с экспедицией и координируя ее снабжение, а в случае необходимости – спасательные работы. До нашего вылета в Нарссарссуак оставалось около двух часов. На этот раз погрузка самолета DC-3 авиакомпании «Bradley» происходила в более привычной для меня манере, то есть без привлечения сторонних организаций – мы все грузили сами. Причем самолет этот не имел отдельного багажного отсека, и нам пришлось порядком повозиться, чтобы запихнуть в него наши длинномерные нарты. Чтобы собаки не разгуливали по салону во время полета, нам пришлось продеть доглайны через узлы крепления снятых сидений и привязать к ним бедных животных. Впервые собаки всех трех упряжек оказались в самой непосредственной и опасной близости друг от друга. Джон, Дэйв и Кейзо были внедрены в собачьи ряды для того, чтобы внести раскол в попытки каждой из упряжек объединиться и вступить в бой с потенциальным противником. Наиболее опасные зачинщики драк – Хэнк, Егер и Хоби – были взяты под персональный контроль. Мы, все остальные участники экспедиции, а также Жаки, Боб и Костя разместились на креслах в самом хвосте самолета.

Гренландия открылась по левому борту, хотя я, руководствуясь общими соображениями, ожидал ее по правому. Однако вскоре она заняла весь угол обзора, который позволял маленький иллюминатор. Солнце клонилось к западу, и в его лучах горы казались золотисто-коричневыми и красиво оттеняли голубоватую белизну ледникового купола. Единственное, что я знал в ту пору о Гренландии, ограничивалось информацией, которую давал школьный курс географии. Кроме того, мне в память врезалось симпатичное имя ее первооткрывателя – Эрик Рыжий. При написании этой книги я счел необходимым включить в нее выдержки из исторической хроники открытия и освоения Гренландии, которые мне любезно подготовила научная сотрудница Российского Государственного музея Арктики и Антарктики Вероника Захарова.

Гренландия – самый большой остров на земном шаре. Датский географ Б. Фриструп на основе новейших измерений оценил площадь острова в 2 186 000 квадратных километров. Северную оконечность Гренландии – мыс Моррис-Джезуп (83° 39’ с. ш.) отделяет от Полюса не более 740 километров. К югу гигантский остров простирается на 2670 километров до мыса Фарвель, лежащего на 59° 46’ с. ш. Крайняя восточная и западная точки Гренландии отстоят друг от друга на 1050 километров. Почти 85 % территории Гренландии (1834 тысячи квадратных километров) покрыто льдом, толщина которого достигает 3000 метров.

Коренные жители Гренландии – эскимосы. Их предки пришли на остров не менее 5000 лет назад. Первые поселения людей с эскимосской культурой обнаружены на Земле Пири. Раскопки показывают, что это были охотники на тюленей и мускусных быков. Европейцы узнали о существовании Гренландии только в IX веке. Согласно старому исландскому письменному источнику «Ланднамабок», около 875 года судно норвежца Гунбьерна, следующее из Норвегии в Исландию, сильным штормом было отнесено на запад и оказалось у небольших неизвестных островов, названных островами Гунбьерна. За ними путешественники увидели гористую землю, покрытую льдом и снегом. Подойти к ней не удалось из-за непроходимых льдов.

Столетие спустя эта задача была решена Эриком Торвальдсоном, по прозвищу «Рыжий». Объявленный в Норвегии за совершенные преступления вне закона, Эрик вместе с отцом переселился в Исландию, но в 982 году совершил убийство и был вынужден покинуть новую родину на три года. Во время изгнания Эрик решил отыскать страну, открытую Гунбьерном. От мыса Снефелснес он взял курс на запад и увидел восточное побережье Гренландии, но плавучие льды воспрепятствовали высадке на берег. Тогда Эрик изменил курс к югу, «для того чтобы выяснить, пригодна ли там земля для обитания», и, обогнув мыс Фарвель, прошел вдоль западного берега вплоть до нынешнего Готхоба. Здесь он остановился на зимовку. Следующей весной продолжил путь на север, давая наименования отдельным частям побережья. Зимовал в Южной Гренландии, а последнее лето изгнания провел в плавании у не обследованных ранее западных берегов острова. С приходом зимы Эрик вернулся на юг во фьорд, названный его именем (теперь фьорд Тунундлиарфик), а затем взял курс к родным исландским берегам.

Новооткрытому острову Эрик Рыжий дал привлекательное название «Зеленая страна» – Гренландия – в надежде, что люди станут охотнее сюда переселяться. Возвратившись в Исландию, Эрик приступил к набору добровольцев для колонизации Гренландии. И следующим летом 986 года к «Зеленой стране» отплыли 25 кораблей с 700 переселенцами на борту, груженых запасами зерна и скота. К новой родине добралось только 14 судов, остальные либо повернули назад, либо разбились о скалы у мыса Фарвель.

Европейцы основали два главных поселения: Естербюгден – «Восточное поселение» (вблизи нынешнего Какортока) и Вестербюгден – «Западное поселение» (у Готхоба). Несмотря на названия, обе колонии располагались на западном побережье Гренландии. Поселенцы, видимо, полагали, что берег острова протягивается не на северо-запад и север, а на запад.

Постепенно норманны расселились на южном и юго-западном берегах Гренландии (примерно до 72° с. ш.). В XIII веке на острове насчитывалось 280 поселков, в которых проживало до 10 тысяч человек. Основным занятием было разведение овец, коз, крупного рогатого скота, лов рыбы и охота на морского зверя. В первое время гренландцы поддерживали тесные торговые отношения с Исландией и другими европейскими странами. Ежегодно к норманнским поселениям в Гренландии прибывало пять-шесть кораблей, доставлявших хлеб, одежду, оружие и другие товары и вывозивших в Европу продукцию скотоводства, моржовые клыки, шкуры и тюлений жир.

В 1261 году Гренландия вместе с Исландией попала под власть норвежских королей, а в 1397 году на основе Кальмарской унии, объединившей Норвегию, Швецию и Данию под властью последней, «Зеленая страна» перешла во владение Датской короны. С потерей независимости норманнские поселения на острове постепенно стали приходить в упадок. Датские короли объявили торговлю с Гренландией своей исключительной привилегией. Без специальных королевских грамот к берегам острова не разрешалось приставать никаким торговым судам. Собственный же датский торговый флот, повсеместно теснимый могущественным Ганзейским союзом, не мог полностью удовлетворить потребностей гренландской колонии. В первой половине XV века сообщение Гренландии с Европой полностью прекратилось. Этому способствовало развитие экспорта мехов и моржового клыка из России, слоновой кости из Африки, сделавшего для европейцев риск опасных «гренландских плаваний» за шкурками песца и моржовыми бивнями неоправданным, опустошившая Европу и проникшая в Гренландию эпидемия чумы, а также общее похолодание климата, которое привело к ухудшению ледовых условий в Гренландском море. Эскимосские предания глухо упоминают также о какой-то битве при Какортоке, где якобы были истреблены последние норманны. Но до конца история окончательного угасания гренландской колонии так и не раскрыта.

«Второе открытие» Гренландии связано с поисками северо-западного морского пути из Европы в богатые страны Азии.

Согласно одному из средневековых источников, португальский принц Дон Энрике, или, как его называли датчане, Генрих Мореплаватель, пришел к заключению, что можно найти морской путь, ведущий непосредственно из Норвегии в Китай и Индию, и поделился этой мыслью со своим родственником датским королем Эриком Померанским. Дания приступила к подготовке плавания на север. Летом 1473 года при короле Кристьене I была снаряжена экспедиция под руководством адмиралов Дитриха Пиннинга и Ханса Потхорста, которую можно назвать первой датской полярной экспедицией. О плавании датчан известно чрезвычайно мало. Исходным пунктом, по-видимому, являлась Норвегия. Экспедиция некоторое время находилась в Исландии. Оттуда путь продолжался к восточному побережью Гренландии, где на горе Видсерк был высечен «компас», то есть знак, который, по всей вероятности, должен был означать, что страна закреплена за Данией. Какого-либо практического значения экспедиция не имела. Следующие датские экспедиции к берегам Гренландии, снаряженные при короле Фредерике II: одна в 1579 г. под руководством англичанина Джеймса Олдея и другая в 1581 г. под руководством уроженца Фарерских островов Могенса Хейнсена, – оказались неудачными, так как натолкнулись на непроходимую стену дрейфующих льдов у восточного побережья острова.

Новое открытие Гренландии обычно приписывают английскому морскому офицеру Мартину Фробишеру, который возглавил ряд экспедиций, искавших короткий путь в Индию и Китай через северные моря Америки. Во время первого своего плавания 11 июля 1576 г. Фробишер увидел неизвестную высокую землю, покрытую снегом. Это была Гренландия. Через два года, плывя в очередной раз на поиски прохода в Тихий океан, Фробишер даже совершил высадку на юго-западном побережье острова. Но его «открытие» Гренландии не произвело переворота в географических представлениях того времени, скорее наоборот: после плаваний Фробишера картографы до начала XVII века называли Гренландией не один, а целых четыре острова – как существующий, так и выдуманные. Может быть, поэтому десятилетие спустя, в 1585 году, соотечественник Фробишера Джон Девис, возглавлявший одну из экспедиций для отыскания «морского прохода в Индию”, подойдя во время плавания к юго-восточной окраине Гренландии, не узнал ее и решил, что открыл никому еще не известный остров. Вид Гренландии подействовал на Девиса так угнетающе, что он назвал эту «наиболее уродливую, утесистую и гористую из всех когда-либо виденных земель» «Страной запустения» (Десолейшн Ленд). В следующем своем путешествии на поиски Северо-Западного морского прохода он обнаружил ошибку, установив, что Десолейшн Ленд – часть Гренландии.

Активность англичан у берегов Гренландии вызвала тревогу Дании, которая не замедлила послать ряд экспедиций на поиски норманнских колоний на острове.

В 1579 и 1592 годах к восточным берегам Гренландии безуспешно пытались пробиться два датских судна под руководством англичанина Джеймса Олдея и датчанина Моргенса Хейнеса. Только третьей экспедиции под руководством Джеймса Холла удалось достичь южной оконечности Гренландии, после чего почти всеми государствами были признаны права Датской короны на этот отдаленный остров.

Колонизация острова датчанами началась в 1721 году, когда у юго-западного побережья Гренландии вместе с семьей высадился норвежский пастор Ханс Эгеде. Финансовую поддержку миссии осуществляла торговая компания из Бергена. Эгеде обследовал значительную часть западного побережья от современного Юлианехоба на юге до залива Диско, основал населенный пункт Готхоб – нынешнюю столицу Гренландии, китобойную станцию Написате, населенный пункт Кристиансхоб.

В 1726 году бергенская торговая компания лопнула, не выдержав конкуренции с голландскими купцами, скупавшими меха непосредственно в местах охоты эскимосов, и «заботу» о Гренландии взяла на себя Датская корона. В 1728 году правителем гренландской колонии был назначен Клаус Порс.

С именем Порса связана и первая попытка исследования ледникового щита Гренландии. В 1728 году Порс организовал экспедицию под руководством датских офицеров Оцеана и Ландорфа. Отряд драгун должен был пройти с западного берега острова на восточный, чтобы подчинить Дании и заставить платить подати живших там, как полагали, потомков норманнов. Для этого путешествия в Гренландию было отправлено 11 лошадей, из которых 5 погибло во время плавания, остальные – уже на острове. О ходе экспедиции известно немного, дошли лишь жалобы участников на непроходимость пути по причине глетчеров и глубоких трещин на них.

Новую попытку проникнуть во внутренние районы Гренландии предпринял купец Ларс Далагер из Фредериксхоба (62° с. ш.) в сопровождении пяти гренландцев. В сентябре 1751 года он добрался на лодке до одного из южных фьордов, а затем пешком отправился на северо-восток, достиг края льдов, два дня шел по ним и в конце концов поднялся на вершину Омертлок. Путь был трудным, обувь Далагера и его спутников испортилась, заканчивался запас продовольствия, взятый в дорогу, людей терзал невыносимый холод. Эти обстоятельства вынудили Далагера повернуть обратно.

В начале XIX столетия состоялась экспедиция О. Кильсена. Этот житель колонии Хольстейнсборг, лежащей у устья большого фьорда, в 1830 году вместе с несколькими товарищами решил пересечь остров с запада на восток на собачьих упряжках. Сначала участники экспедиции на лодках переправились в верхнюю часть фьорда и оттуда выступили в поход. Когда путешественники добрались до края материкового льда, их обуял страх, и дальше продолжил движение только Кильсен. Он проник от Хольстейнсборга в глубь Гренландии в общей сложности на 130 километров и с большими трудностями вернулся обратно.

В 1867 году англичанин Эдуард Вимпер, член лондонского Альпийского клуба, на свои средства предпринял экспедицию на гренландский ледниковый щит. Его спутниками были датчанин Тегнер, гренландцы Янс Флейшер и Эмиль Ольсвиг, эскимос Амак и известный ботаник Роберт Браун. Исходной точкой путешествия было выбрано селение Якобсхавн (69° 13’ с. ш.). Предварительно Вимпер сделал рекогносцировку предстоящего пути и поэтому считал, что будет идти по поверхности, покрытой твердым гладким снегом и делать в день 50 километров, однако, вернувшись в эти места через месяц, встретился с мокрым льдом, всюду изрезанным трещинами, руслами ручьев и даже маленькими озерками. Путешественники с большим трудом прошли по этому льду 5 километров, поскольку нарты, запряженные собаками, постоянно опрокидывались. Одна нарта развалилась совсем. Вимпер отказался от своего предприятия.

В 1870 году одолеть внутренние льды острова пытался шведский исследователь Нильс Норденшельд. Он вместе со Свеном Берггреном и двумя гренландцами вышел в путь из Аулейтсивик-фьорда (68° 20’ с. ш.). Вскоре путешественники были вынуждены бросить нарты с большей частью провианта, взяв запасов только на 30 дней. Все необходимое несли на своих плечах. На третий день гренландцы отказались идти дальше и их отправили обратно, а Норденшельд и Берггрен с пятидневным запасом продовольствия продвинулись еще немного вперед, а затем возвратились в исходную точку – фьорд Аулейтсивик. Во время восьмидневного путешествия Норденшельд углубился во внутренние районы Гренландии на 50 километров.

Вы, наверное, обратили внимание, что практически во всех экспедициях, в которых принимали участие представители так называемого коренного населения (в данном случае это были гренландцы), они, как правило, первыми выходили из игры. И дело здесь вовсе не в том, что они менее подготовлены или менее опытны – обычно как раз наоборот. Мне представляется, что это можно объяснить зачастую полным отсутствием у них внутренней мотивации своих действий в бессмысленных, с их прагматической точки зрения, предприятиях подобного рода. А ведь именно мотивация является главной движущей силой, заставляющей людей, бросивших вызов неизвестному, максимально концентрировать физические и духовные возможности для преодоления поистине нечеловеческих трудностей на пути к достижению цели. Для путешественника во время путешествия не существует вопроса о целесообразности всех тех лишений и страданий, которые ему приходится переносить на своем пути, в противном случае все путешествия заканчивались бы задолго до достижения цели, как это случилось с гренландцами из экспедиции Норденшельда и многими другими в аналогичных ситуациях. Один единственный вопрос: «А зачем мне все это нужно?», оставшийся без ответа, неизбежно ведет к тому, что все, до определенного момента составлявшее смысл жизни, превращается в тяжелый и ненужный груз. В результате стремление немедленно освободиться от него становится непреодолимым, и человек отступает, возвращаясь к прежней понятной и оправданной жизни. Гренландцам, естественно, казалось, что жизнь на побережье, наполненная повседневными заботами о хлебе насущном, неизмеримо более притягательна, чем ежедневная борьба за существование на полном опасностей, безжизненном как пустыня ледниковом плато во имя сомнительных, с их точки зрения, лавров первопроходца. Иное дело полные здоровых амбиций покорители: их хлебом не корми, только дай пройти тем путем, которым никто до этого не хаживал, или водрузить свой флаг над каким-нибудь неприступным местом. Перед таким стремлением порой пасует и спасительное чувство самосохранения…

В 1878 году 23-дневную экскурсию по внутреннему льду совершил флотский лейтенант Иенсен. Целью путешествия была съемка местности от Готхоба до Фредериксхоба, ее исследование и рекогносцировка наружной окраины материкового льда. В число участников помимо Иенсена входили датчанин А. Корнеруп, датский архитектор Грот и гренландец Авакук. Все снаряжение экспедиции размещалось на трех санях, которые везли сами. На каждых нартах размещалось 65 килограммов груза. Продовольствия было взято на три недели. На ночь разбивали палатку и спали на тюфяках с гуттаперчевой подстилкой. Пища готовилась на спирту и состояла из консервов, мясного экстракта, сухарей, кофе, чая и небольшого количества водки. Вскоре у путников от белизны окружающего пространства заболели глаза, обувь протерлась и размокла, мешал резкий ветер. Через 11 дней странствия экспедиция достигла гор Нунатак, находящихся всего в нескольких километрах от края ледника. В этих местах путешественникам пришлось пережить шестидневную метель. Продовольствие заканчивалось, и как только позволила погода, Иенсен вышел в обратный путь, завершившийся благополучно.

Н. А. Норденшельд в 1883 году совершил еще одно путешествие в центральную часть гренландского ледникового щита. За 18 дней он прошел 117 километров. Два лыжника-лапландца, участвовавшие в экспедиции, проникли дальше еще на 230 километров.

В 1886 году из Якобсхавна стартовала экспедиция американца Роберта Пири, которая за 23 дня прошла 160 километров по материковому льду, достигнув высоты 2400 метров.

Ледниковый щит Гренландии впервые был пересечен в 1888 году экспедицией норвежца Фритьофа Нансена. Его сопровождал Отто Свердруп, два других норвежца и два лопаря. Нансен решил отправиться в путь с труднодоступного и ненаселенного восточного побережья, чтобы отрезать себе возможность к отступлению. Высадиться в первоначально намеченном месте побережья путешественникам не удалось, их шлюпки снесло течением и льдами на 400 километров южнее. Восхождение на материковый лед началось с месячным запозданием в районе фьорда Умивик. Сначала держались северо-западного направления к колонии Кристиансхоб на западном побережье острова. Каждый участник экспедиции тянул за собой сани со 100-килограммовым грузом, двигаться приходилось по рыхлому снегу при сильном морозе. После 12 дней пути выяснилось, что продвижение идет слишком медленно из-за трещин в леднике, метелей и дождей. Появилось опасение, что участники экспедиции могут опоздать к отходу последнего судна в Европу. Обнаружилась нехватка продовольствия. Особенно плохо дело обстояло с пеммиканом – смесью из мяса, жира, овощей и крупы, которую по недосмотру изготовили без жировой добавки. Путешественники приняли решение сменить направление на запад-юго-западное и идти к Готхобу. Две недели шли по бесконечной равнине, иногда устанавливая на санях паруса, потом начался спуск к западному берегу, пролегавший через множество огромных трещин. Внутренние льды были пройдены через 40 дней, позади осталось 560 километров. После рискованного плавания на утлой лодке, построенной из брезента и ивовых ветвей, Нансен и Свердруп добрались до Готхоба.

Первоначальная история исследования севера Гренландии прочно связана с именем американца Роберта Пири, который в 1891–1900 годах совершил сюда 10 экспедиций. В этот период он трижды пересек северную часть гренландского ледникового щита между заливом Инглфилд и фьордом Индепенденс. Первый раз, весной 1892 года, Пири в сопровождении Е. Аструпа и трех других спутников прошел с запада на восток по материковому льду около 1100 километров до фьорда, названного им Индепенденс (в честь Дня Независимости США). Обратно экспедиция также возвращалась по леднику, выбрав более южный маршрут. Средством передвижения с успехом служили ездовые собаки. Часть их по дороге забивалась для того, чтобы кормить мясом оставшихся[18]. Во время перехода погиб, по всей вероятности провалившись в трещину на леднике, один из участников. Путешествие Пири тем более заслуживает внимания, поскольку незадолго до начала экспедиции в глубь Гренландии он имел несчастье сломать себе правую ногу ниже колена. Сращивание, однако, произошло быстро, и исследователь смог вовремя отправиться в путь.

Дальнейшие походы Пири по гренландским льдам связаны с поисками исходной точки для экспедиции на Северный полюс. В 1894 году он и его восемь спутников на 12 санях выступили в дорогу к фьорду Индепенденс, взяв с собой 92 собаки. Однако ужасные вьюги и морозы заставили экспедицию вернуться с четверти пути, так сравнительно легко пройденного в 1892 году. Из-за сильных снегопадов невозможно было отыскать заготовленные склады припасов и топлива. Погибло 66 собак, пришлось оставить несколько саней и часть груза.

К фьорду Индепенденс Пири и трем его товарищам удалось добраться с большими трудностями только в 1895 году. Из собак в живых осталась только одна, все сани были утеряны.

Самую южную область гренландского ледникового щита в 1893 году обследовала экспедиция датчанина Томаса Гарде. Путешествие продолжалось 12 дней. Было пройдено 280 километров.

В 1912 году путь по гренландскому леднику, проделанный ранее Пири, повторили на санях участники первой Тулеской экспедиции под руководством датчан К. Расмуссена и П. Фройхена. Их сопровождали два эскимоса. Путешественники имели четверо саней и 53 собаки. За два месяца партия Расмуссена прошла расстояние 1230 километров. Обратный путь участники экспедиции одолели с тремя санями и 27 собаками.

Швейцарская экспедиция под руководством Альфреда де Кервена в том же 1912 году пересекла материковый лед от залива Диско до Ангмагссалика. Во время своего путешествия Кервен поднялся до высоты 3000 метров и нашел, что наиболее высокая часть ледникового покрова расположена к северу от 66° с. ш., ближе к восточному краю.

В 1912-13 году датчанин И. П. Кох и немецкий ученый А. Вегенер предприняли продолжительный поход через Гренландию в самом широком месте, в районе 75° 45’ с. ш., с восточного побережья по направлению к Упернавику. На Леднике Королевы Луизы они были вынуждены остаться на опасную зимовку, которая стала первой в истории зимовкой на материковом льду. В апреле 1913 года путешественники двинулись в глубь материка. Для продвижения по леднику использовали исландских пони, запряженных в сани. Переход по ледяному щиту, расположенному на высоте 2900–3000 метров над уровнем моря был очень труден. Люди и пони сильно страдали от мороза, низкого давления и ослепительного солнечного света. 4 июля пришлось убить последних лошадей всего в шести милях от побережья. Через несколько дней измученные и голодные путешественники достигли Упернавика. Наиболее важным результатом экспедиции было определение профиля поверхности средней части гренландского ледникового щита.

Во время второй Тулеской экспедиции 1915–1918 годов, предпринятой К. Расмуссеном совместно с Л. Кохом и шведским ботаником Т. Вульфом, исследовались фьорды северного побережья Гренландии, но возвращение происходило с большими трудностями через материковый лед. В пути умерли Вульф и один из сопровождавших экспедицию гренландцев.

Во всех своих экспедициях Расмуссен использовал ездовых собак. Он долгое время прожил среди эскимосов, для которых ездовые собаки составляли основу их существования в условиях суровой природы Гренландии. Во время одной из наших экспедиций по Канадской Арктике Джон Стетсон, с которым я делил палатку, дал мне почитать книгу о Гренландии П. Фройхена – друга и сподвижника Расмуссена. Мне запомнилось одно из изречений Расмуссена, очень красноречиво свидетельствовавшее о том, как он ценил собак: «Leave me the dogs, leave me the winter, and you can have the rest!», что можно перевести как «Оставьте мне собак, оставьте мне зиму и можете забрать все остальное!». Естественно, мы не преминули записать этот почти что девиз всех путешествующих на собаках на стенах нашей палатки. Однако только тогда, когда мы в заключительной части маршрута, проходившего по льду Гудзонова залива, сменили собак на каноэ, которые нам пришлось тащить самим по свежему, неожиданно обильно выпавшему в середине мая снегу, пытаясь восстановить угасающие силы во время коротких, как обморок, привалов, мы по-настоящему оценили глубину и подлинный смысл расмуссеновских слов. Нам действительно в тот момент не надо было этого многообещающего и заманчивого «всего остального», нам нужны были собаки и зима!

В 1921–1923 годах состоялась экспедиция в Гренландию под руководством Л. Коха, названная юбилейной, так как была посвящена 200-летию датской колонизации острова. Участники экспедиции прошли от Туле вдоль северного побережья, обогнули Землю Пири и вернулись обратно по ледниковому покрову.

В 1931 году гренландский материковый лед от Уманака до фьорда Франца-Иосифа (восточное побережье) форсировали норвежские спортсмены Хейгард и Мерен.

На восточном побережье Гренландии в 1930–1931 годах работала английская экспедиция Д. Уоткинса. Одной из ее главных задач было создание научной станции на материковом льду. Под руководством Уоткинса группа участников экспедиции с упряжкой из 14 собак за 12 дней прошла 225 километров в глубь Гренландии и на высоте 2700 метров над уровнем моря основала свой наблюдательный пункт – станцию Айскап, где остались два зимовщика. По плану, с базы экспедиции на побережье им регулярно должны были доставляться необходимые продовольствие и оборудование. Такие партии с грузом на собачьих упряжках дважды добирались до Айскап, однако третья партия, отправившаяся в конце октября, из-за пурги и 50-градусных морозов за 15 суток смогла пройти всего 22 километра. Пришлось бросить часть продовольствия, всю радиоаппаратуру, мощные аккумуляторы. Четыре человека вернулись обратно на побережье, остальные же только через пять недель, в начале декабря, добрались до станции. Здесь выяснилось, что доставленного продовольствия на время полярной ночи не хватит даже двум зимовщикам. В результате на Айскап остался О. Курто. Его зимовка на гренландском ледниковом щите в одиночку чуть не завершилась трагедией. Курто был буквально погребен под многометровым слоем снега и чудом найден весной поисковой партией Уоткинса.

Летом 1931 года участники экспедиции Уоткинса – Д. Скотт, Стефенсен и М. Линдсей – на лыжах и собачьих упряжках, иногда натягивая на мачтах, установленных на нартах, паруса, за четыре недели прошли 700 километров с восточного побережья в направлении на юго-запад до Ивигтута.

Другая группа в составе Раймилла и Хемптона, имевшая задачу пересечь ледниковый щит по прямой с востока на запад, совершила переход к Хольстейнсборгу. Путь затрудняли талый снег, многочисленные трещины и водные потоки, но экспедиция предусмотрительно везла на нартах каяки. Это значительно облегчало переправы. Группа благополучно достигла западного побережья.

Одновременно с английской экспедицией Уоткинса в 1930–1931 годах в Гренландии работала немецкая экспедиция доктора А. Вегенера. Перед экспедицией ставилась задача систематического исследования климата и материкового льда острова на 71° с. ш., для чего должны были быть организованы три научные станции – две на восточном и западном побережье, а одна во внутренних районах гренландского ледника. С целью создания станции на ледниковом щите летом 1930 года с западного побережья в путь на 12 собачьих упряжках с 3300 килограммами груза отправилась группа, в состав которой вошли доктор И. Георги, доктор Ф. Леве и доктор К. Вейкен, а также восемь местных жителей. Пройдя 200 километров, гренландцы отказались идти дальше. В результате переговоров Леве и четыре гренландца отправились обратно, а остальные с Георги и Вейкеном устремились дальше на шести упряжках с 1620 килограммами груза. Конечной точки пути – предполагаемого места сооружения станции Айсмитте в 400 километрах от побережья – участники экспедиции достигли на 15-й день с начала путешествия. В августе и сентябре на станции побывали две партии, которые на собачьих упряжках привезли еще 2,5 тонны грузов. Вегенер впервые для доставки на станцию продовольствия и оборудования попытался использовать аэросани мощностью 112 лошадиных сил, но они смогли преодолеть только половину пути, поскольку их моторы не были приспособлены для работы при низких температурах и на большой высоте. Зимовать на ледниковом щите на 70° 55’ с. ш. и 40° 42’ з.д. остались доктор Георги и доктор Зорге. Из-за неудачи с аэросанями ученые остались без теплого домика и радиоаппаратуры, располагая лишь третью необходимого количества горючего и продовольствия. В конце сентября Вегенер лично возглавил экспедицию к Айсмитте на 14 собачьих упряжках, чтобы привезти Георги и Зорге недостающее для зимовки во льдах снаряжение. В пути сопровождавшие экспедицию гренландцы отказались идти дальше, и к станции добрались только сам Вегенер, Леве и эскимос Расмус. Выяснилось, что имеющегося продовольствия для зимовки пяти человек будет недостаточно, и 1 ноября, оставив сильно обморозившего себе ноги доктора Леве на Айсмитте, Вегенер и Расмус отправились обратно на санях запряженных 17 тощими собаками. Они взяли 140 килограммов продовольствия и бидон керосина. До станции на побережье путешественники не добрались, погибнув в пути.

Весной следующего (1931-го) года двое аэросаней всего за сутки совершили переход от побережья до станции Айсмитте.

В 1934 году английская экспедиция М. Линдсея совершила переход по материковому льду. Первоначально экспедиция двигалась от бухты Диско на западном берегу по направлению к заливу Скорсби на восточном, а затем, повернув к юго-западу и исследуя труднопроходимую краевую зону гренландского ледникового щита, добралась до Ангмагссалика. Маршрут Линдсея – длиной свыше 1600 километров – самый длинный путь, пройденный в то время в арктических районах без организации промежуточных складов.

В 1936 году из бухты Диско стартовала французская экспедиция П.-Э. Виктора. Она пересекла материковый лед по направлению к Ангмагссалику на восточном побережье на собачьих упряжках, преодолев около 700 километров.

В 1948–1951 годах экспедиция Виктора работала в средней и южной частях области оледенения Гренландии. В 1949 году отряд под руководством Виктора на пяти гусеничных снегоходах «Визель» прошел от залива Диско к центру гренландского ледника и на высоте почти 3000 метров над уровнем моря основал французскую станцию Стасьон Сентраль. Станция располагалась всего в полутора километрах от немецкой Айсмитте.

Имя Поля-Эмиля Виктора, скончавшегося в 1996 году в возрасте 92 лет, было и остается для французов символом всех достижений Франции в полярных исследованиях. Он долгое время возглавлял Французскую антарктическую службу и пользовался непререкаемым авторитетом в своей области. Неудивительно, что Этьенн перед своим одиночным походом к Северному полюсу в 1986 году заручился поддержкой французского полярного мэтра. Однако после успешно завершившейся экспедиции ему стоило определенных и немалых усилий убедить французскую общественность, что именно он, Этьенн, стал первым французом, покорившим Северный полюс. Подавляющее большинство его соотечественников было уверено, что этим человеком был не кто иной, как Поль-Эмиль Виктор, а Этьенн лишь повторил его успех. Тем не менее, по признанию Этьенна, поддержка Виктора сыграла очень большую роль в успешной реализации его проекта.

Мне довелось слышать голос Виктора во время пресс-конференции, посвященной началу международной этнографической экспедиции «Transsibering-Longines», в организации которой мне пришлось принимать участие. Пресс-конференция проходила на высоте около 100 метров над Парижем в весьма уютном зале на Эйфелевой башне. Поль-Эмиль Виктор, уже отошедший от дел, находился на Таити. Как это часто случается во Франции, рабочим и, увы, единственным языком пресс-конференции был французский, поэтому я практически ничего, кроме имен собственных, не понимал, но когда руководитель экспедиции эксцентричный и непредсказуемый Жан-Марк Лиото попросил у аудитории минуту внимания и после короткой паузы сквозь шорох динамиков послышался глуховатый голос Виктора, в аудитории воцарилась мертвая тишина. Это не было похоже на обычное официальное напутствие. Это был голос живой легенды французских полярных исследований, и его не было необходимости понимать дословно. Все то немногое, что он сказал, само осознание того, что это голос самого Поля-Эмиля Виктора, придавало особые вес и значимость всей предстоящей экспедиции.

В дальнейшем отряды французской экспедиции несколько раз ряд пересекали покровный ледник и проложили несколько маршрутов с севера на юг по центральной части ледникового покрова.

В 1965 году ледниковый щит Гренландии впервые пересекла женщина. Шотландка Мертл Симпсон вместе с мужем, не используя собачьи упряжки, прошла из Джон-Петерсен-фьорда в Зондр-Стрём-фьорд.

В 1970 году состоялась первая немецкая послевоенная экспедиция в Гренландию. Петер Лехарт, Гюнтер Бок, Михаель Дахер и Франц Мартин на лыжах и санях преодолели материковый лед с запада на восток.

В 1983 году Авед Фухс и Райнер Нойбер организовали «Немецкую гренландскую экспедицию по следам Альфреда Вегенера». На лыжах, используя собачьи упряжки, они прошли по маршруту Марморилик – станция Айсмитте – Харефьорд с востока на запад.

В том же, 1983-м, году гренландский ледниковый щит пересекли Роберт Перони, Иозеф Шпотт и Вольфганг Томасет из Южного Тироля. Они стартовали из Арденкапле-фьорда на востоке Гренландии и через 95 дней финишировали в маленькой деревне Краульсхавн на западе острова, пройдя на лыжах без поддержки извне 1400 километров. Груз экспедиции размещался на санях, которые тянули сами участники похода.

В честь столетнего юбилея со времени первого пересечения внутренних льдов Гренландии Фритьофом Нансеном в 1988 году две экспедиции (норвежская и немецкая) повторили путешествие по маршруту великого норвежского исследователя.

В немецкой «Трансгренландской лыжной экспедиции» (TGSE) участвовали четыре человека: Герхард Миозга, Вальтер Обстер, Вернер Шиллер, Миша Фогелей. Стартовав с восточного побережья 22 июля, как и норвежцы в 1888 году, не используя собак и моторные средства, без поддержки извне, немецкие путешественники пересекли гренландские льды за 32 дня. Они сумели сделать это на 10 дней быстрее Ф. Нансена и его спутников благодаря использованию современного снаряжения и лучшего питания.

Тремя месяцами ранее льды Гренландии пересекли Михаэль Круг и его команда.

История Гренландии знает также два пересечения ледникового щита по линии север – юг: в 1978 году за 93 дня японцем Наоми Уэмура и в 1988 году тренировочной экспедицией с участием представителей США, Франции, Англии, России и Японии перед Международной экспедицией «Трансантарктика» 1990 года.

Японский путешественник Наоми Уэмура затеял чрезвычайно трудную и впечатляющую по масштабам экспедицию на собачьих упряжках, в ходе которой он намеревался впервые достичь в одиночку Северного полюса, затем дойти по льду до северной оконечности Гренландии и пересечь ее с севера на юг по самому протяженному маршруту. В своей книге «Один на один с Севером» он пишет: «Первоначальный план, план, по которому я должен был с Северного полюса до Гренландии добираться на собаках, пришлось изменить». (Это было обусловлено тем, что путешественник затратил на прохождение первого этапа экспедиции от мыса Колумбия до Северного полюса больше времени, чем рассчитывал, хотя, как показал опыт последующих экспедиций по этому 420-мильному маршруту, продолжительность его путешествия – 55 суток – является наиболее распространенной, особенно если учесть, что он передвигался на собаках, а это в условиях путешествия по дрейфующим льдам, как правило, не дает существенного выигрыша в скорости.) «Мне хотелось, – продолжает Уэмура, – по возможности не отступать от своего плана, и поэтому в качестве пункта отправления, как и намечалось раньше, был выбран мыс Моррис-Джесеп – самая северная оконечность Гренландии, а вернее, льды в его окрестностях. Затем, обогнув его, я войду во фьорд Индепенденс, для чего мне потребуется пройти около 400 км. Дойдя до ледника Академи, который спускается в этот фьорд, я поднимусь по нему на высоту 1500 метров. Здесь начнется путь уже по ледниковому щиту Гренландии. Остановив свой выбор именно на этом маршруте, я исходил из того, что искать легкие пути – не для меня. Напротив, я решил поставить перед собой задачу, выполнение которой находилось бы на грани человеческих возможностей».

Отправляясь в свое путешествие через Гренландию, мы таких задач перед собой не ставили, хотя и представляли, что наша попытка будет всего второй (после Уэмуры) за всю почти тысячелетнюю историю освоения Гренландии попыткой пересечения ее в меридиональном направлении. При всей своей сложности эта экспедиция была для нас прежде всего тренировочной перед главной экспедицией через Антарктиду, в силу чего ее бюджет был жестко ограничен и нашей задачей было в рамках этого бюджета все-таки пройти маршрут, который бы мог показать все слабые места нашей подготовки, уточнить рацион, проверить снаряжение, оптимизировать состав упряжек и т. д. Жесткость бюджета как раз и предполагала практически автономный способ передвижения всего с одной дозаправкой на маршруте. Уэмура пишет: «Мое путешествие отличается от всех предыдущих тем, что представляет собой первую попытку пересечь Гренландию с севера на юг, т. е. по ее длинной оси. До меня уже несколько человек собирались предпринять такое путешествие, но, хорошенько все взвесив и оценив, неизменно отказывались от своих намерений, становясь предметом насмешек и презрения… Уолли Херберт (английский путешественник впервые пересекший Северный Ледовитый океан на собачьих упряжках в 1968-69 году), узнав о моих намерениях, заявил, что я сошел с ума. С моей же точки зрения, это вовсе не безумный и не авантюрный поступок. Такая экспедиция вполне возможна, если хорошо владеть искусством вождения упряжки и иметь необходимую подготовку и достаточный опыт жизни в Арктике. Главное, что является залогом ее успеха, – сила воли. Она решает все!». Пройдя весь 3000-километровый маршрут за три месяца и десять дней, Уэмура блестяще доказал правоту своих слов. Нам еще только предстояло это сделать.

Помимо нашей экспедиции готовились норвежская и немецкая. Обе они собирались повторить маршрут Нансена.

Итак, 13 апреля в 22 часа по гренландскому времени наш самолет приземлился в аэропорту поселка Нарссарссуак – начальной точке нашего маршрута. Температура около минус 10 градусов, темно, голубые, мерцающие, а потому кажущиеся махровыми звезды и будто наносимые чьей-то невидимой, легкой и быстрой кистью разноцветные мазки полярного сияния в северной части горизонта. Царящая над всеми этим великолепием полярной ночи тишина располагала к созерцанию, но самолет спешил обратно во Фробишер, где начинала портиться погода. Разгрузка продолжалась недолго, собаки буквально вываливались в снег к своему вящему удовольствию, но мы, не давая им опомниться, чтобы они действительно не показали то, на что были способны после утомительного многочасового сидения в самолете, быстро цепляли их за ошейники все к той же спасительной проволочной сетке, окружавшей (как это мудро!) летное поле. Самолет улетел, унеся с собой во Фробишер Джона, Дэйва и Константина, и мы еще долго могли видеть мигающую ярко-красную и потому хорошо различимую на фоне темного звездного неба капельку его проблескового огня. Посланный на разведку Кейзо отыскал место для стоянки собак. По его словам на этом же месте привязывал собак Уэмура после завершения экспедиции 10 лет назад. Стоянка эта представляла собой три высоких стальных столба, установленных в вершинах правильного треугольника со стороной метров пятьдесят. Чтобы перевезти всех наших собак к месту стоянки нам потребовалось пять рейсов на небольшом «БМВ», в кузове которого с трудом, при упаковке способом «лицо к морде», умещались мы с Уиллом и восемь связанных по двое собак. Всю операцию закончили часа в два ночи. Промокшие и голодные, мы добрались до нашего «отеля» – небольшого одноэтажного здания, в котором, судя по его состоянию, уже давно никто не жил. Я так толком и не понял, что находилось в этом здании прежде. Оно одинаково походило и на небольшую школу, и на бывшую гостиницу – коридорная система с расположенными по обе стороны комнатами разного размера. Но, как легко можно догадаться, архитектурные особенности этого замечательного, давшего нам долгожданный приют, здания не могли в этот вечер долго занимать наше внимание. Мы хотели есть и спать, и именно это диктовало наше поведение и обусловливало цвета, в которых мы воспринимали окружавшую нас действительность. Как и положено, пример всем подал предводитель: он захватил свой спальный мешок и свернутый в рулон матрасик и пошел по коридору, явно намереваясь занять какой-нибудь «люкс» подальше от суеты. Ему это легко удалось в связи с отсутствием наплыва постояльцев. Этьенн сделал то же самое и расположился на полу в одной из самых больших комнат, вся мебель которой состояла из разбросанных по полу газет. Меня несколько удивило то, что расселение проходило без слов и вполне уместного, с моей точки зрения, обсуждения того, кто и как будет делить эти шикарные номера, – каждый действовал так, как будто он был один. В этой ситуации я поступил в полном соответствии со своими представлениями о счастье: увидев, что Этьенн занял самую большую комнату, я втащил туда свой спальник и начал готовить свое персональное спальное место. Мне показалось, что подобная инициатива не слишком понравилась Этьенну, но я не подал виду – места в комнате вполне хватало и для большего числа людей, не говоря уже об участниках экспедиции, которым предстояло соседствовать в палатках на куда меньшей площади и в течение куда большего промежутка времени. Следует отметить, что только члены экспедиции разместились в условиях, максимально приближенных к походным. Пэр, Жаки и телевизионная группа нашли себе другое место под нежарким нарссарссуакским солнцем, и это место, насколько можно было судить по их свежим физиономиям, без видимых следов крупного шрифта газетных передовиц, отличалось от нашего, и не в худшую сторону. Ужин наш в тот памятный первый гренландский вечер был в полном соответствии с окружающей обстановкой собран по-походному. В дело пошли продукты из нашего экспедиционного рациона, однако примусы мы не разжигали, а ели холодный сыр, галеты, орехи и шоколад, что в общем-то было вкусно. Спали мы отменно и проснулись уже около одиннадцати. В два часа прилетел самолет с нашими мушкетерами – Лораном, Дамианом и Бернаром.

День был морозным и солнечным, и я решил опробовать лыжи, а точнее, себя на них. Я весьма скептически относился к своим способностям как лыжника, и эта неуверенность, пожалуй, была главным моментом, омрачавшим перспективы предстоящего перехода. Поэтому я, установив крепления на лыжи, на которых по совету Стигера уже было написано толстым черным фломастером «Victor – left» и «Victor – right», что заметно облегчало мне выбор, особенно по утрам, когда бывало трудно сообразить, где «Виктор – лево», а где «Виктор – право», вышел с ними из отеля. На лыжи можно было становиться, прямо сойдя с крыльца, что я и сделал. Не могу сказать, что я почувствовал себя увереннее: лыжи были фирменные – «Rossignol», пластиковые с металлическим кантом, на таких я еще ни разу не стоял. Первой трудностью, с которой мне пришлось столкнуться сразу после того, как я сделал несколько толчков палками, было то, что лыжи сильно «отдавали» назад (иными словами, проскальзывали), и мне стоило немалых усилий превращать колебательные движения моих ног в поступательное движение остального организма. (Вернувшись в отель, я обнаружил причину этого: под грузовой площадкой моих лыж не было специальной насечки, так называемой рыбьей чешуи, которая препятствует проскальзыванию лыж даже при отсутствии смазки.)

При детальном осмотре лыж предводителя и Этьенна я обнаружил прекрасно сохранившиеся следы этой самой злополучной чешуи. Каким-то странным образом из всех имевшихся в наличии лыжных пар, включая запасные, только у моих отсутствовала такая чешуя. Это можно было объяснить двумя причинами: или предводители считали, что я, как представитель России, по определению, очень хорошо стоял на лыжах и мне было все равно, есть эта чешуя или ее нет, или второе, увы, более близкое к истине – я так плохо управлялся с лыжами, что никакие ухищрения в виде чешуи все равно бы не помогли. Так или иначе, но мне пришлось довольно туго, особенно в начале экспедиции, пока я постепенно не приноровился к предательской «отдаче» своих лыж. Естественно, все мое внимание было приковано к лыжам. Я смотрел в основном на их носки, чтобы они, не дай Бог, не поехали в разные стороны или, того хуже, – навстречу друг другу, и поэтому нарисованный на самых кончиках лыж трехцветный галльский петушок (символ «Rossignol»), кажется, до сих пор мелькает у меня перед глазами. Мое испорченное первым опытом гренландской лыжни настроение ничуть не улучшилось, когда я увидел, как ловко расправляется со своими лыжами Пэр, легко обогнавший меня и занявший позицию впереди по курсу с тем, чтобы заснять мою тренировку. «Слава Богу, – подумал я, – что у него не видеокамера, которая могла бы со всей беспощадностью отобразить мои страдания». Я нутром чувствовал: единственное, что может спасти мою репутацию, – это полная достоинства и профессионализма статическая поза, увенчанная непринужденной улыбкой специально для фотоаппарата Пэра. Когда съемки завершились, я поспешил ретироваться, справедливо опасаясь выхода Лорана с его неумолимой камерой.

Стартовать прямо из Нарссарссуака мы не могли: нам было бы не преодолеть горы, окаймляющие гренландский ледник с юга, – поэтому было решено перелететь на вертолете через горную цепь и начать с примыкающего к северным склонам гор подножия гренландского ледника. Утром 16 апреля все было готово к старту. Предводитель был как никогда сосредоточен и серьезен. Я заметил висящий у него на шее секундомер, что делало его похожим на тренера нашей многонациональной сборной, однако истинное назначение этого необычного в данной ситуации прибора до меня дошло несколько позже, когда я заметил, что Стигер уже ведет отсчет времени, как только вертолет начинает раскручивать свои винты. Как оказалось, стоимость летного часа этого вертолета размерами с наш МИ-8 составляла ни много ни мало 3500 долларов! Иными – более впечатляющими – словами, каждая секунда полета обходилась экспедиции в 1 доллар США! В сущности секундомер Уилла мог бы по праву быть отградуирован в долларах и называться «долларомером». Поэтому Стигер и вел счет летного времени на секунды и требовал от всех нас максимально возможной скорости погрузки и выгрузки. Точка старта находилась километрах в сорока от аэродрома. Последним, четвертым, рейсом в 18 часов нарссарссуакского времени на ледник высадились двенадцать оставшихся собак и мы с предводителем, секундомер – «долларомер» – был торжественно выключен: начинался новый отсчет времени!

Глава 4

Первый лагерь. Внимание – трещины! «Опрокидывайтесь!» – снимаю! Приступ ностальгии у вожака. Англичанин Джеф Сомерс и его соединенное со мной королевство. Время отсырело. Снег против шерсти. Душ по-русски

Передо мной на моем рабочем столе лежит дневник, который я вел в Гренландии – толстая тетрадь в бежевом коленкоровом переплете и с золотым тиснением на обложке «USSR MORFLOT». Это, по сути, ежедневник, или, точнее, ежемесячник, поскольку в нем нет традиционной разбивки страниц по дням недели, а каждый из двенадцати месяцев отмечен чудесными цветными репродукциями Айвазовского. Ежедневник этот оказался очень удобным и жизнестойким в наших непростых условиях, и, несмотря на то что он слегка обуглился – это могло случиться, когда я прогревал его над примусом, чтобы сделать бумагу восприимчивой к шариковой ручке, – ни одна из страниц не выпала. Он не расслоился, подобно некоторым современным изданиям, и не превратился в пачку листовок, несмотря на резкие колебания температуры и тряску. Словом, это был настоящий походный дневник, и я сейчас, листая его, вспоминаю, как все это было…

17 апреля. Первое утро после первой ночи, проведенной у подножия гренландского ледникового щита. Мы соседствуем с Джефом в его пирамидальной оранжевого цвета палатке. В ней все имеет приятный рыжеватый оттенок, пар от чайника кажется розовым фимиамом, а наши лица всегда свежими и отдохнувшими. Скорее всего, они таковыми и были в эту первую ночь экспедиции. Спать было уютно и тепло. Я на пробу спал в двойном спальнике, и мне показалось даже жарко ночью, хотя температура за тонкими стенками палатки была минус 22 градуса. Идиллию безмятежно занимающегося утра нарушил громкий лай собак. Я посмотрел на часы: было 5.30 – рановато для подъема, тем более что мы собирались выходить только на следующий день и поэтому вполне могли позволить себе поспать подольше. По неписаным правилам поведения при путешествии на собаках, все собачьи разборки, случающиеся иногда в самое неурочное время, должны были регулироваться тем каюром, чьи собаки были возмутителями спокойствия. Поскольку по лаю было довольно трудно идентифицировать ту или иную собаку, то наши основные каюры Уилл, Джеф и Кейзо все время были начеку. На этот раз первым отреагировал Кейзо – мы с Джефом услышали его гортанные крики, утихомиривавшие расходившихся не на шутку собак. Оказалось, что одна из упряжек, вырвав из глубокого снега неправильно установленный якорь, получила некоторую свободу действий, чем вызвала справедливый гнев и возмущение всех остальных собак. Я вылез вслед за Джефом, втроем мы быстро восстановили нарушенный порядок, и в лагере вновь воцарилась тишина.

Светало. Солнце, еще скрытое от нас, уже освещало ледниковый купол и вершины гор, окаймлявшие ледник с запада. Мы наверняка постояли бы подольше, любуясь меняющейся на глазах картиной наступающего утра, но его морозное дыхание весьма недвусмысленно напомнило нам, что при всей своей весеннести утро все-таки гренландское, и заставило нас живо ретироваться в палатки. Мы с Джефом для усиления полученных впечатлений запустили примус и выпили чайку, после чего опять нырнули в спальники и проспали до 8 утра. Согласно достигнутой накануне договоренности, Джеф отвечал за приготовление завтрака. Глядя на булькающую, как грязевой вулкан, в аккуратной и удивительно чистой кастрюльке серо-коричневую массу, я едва удержался от вопроса: «Что это, Джеф?» – да и то, наверное, только потому, что был уверен в ответе: «Овсянка, сэр!» Было видно, что это чисто английское блюдо не входит в первую десятку кулинарных хитов Джефа. Он признался мне потом, что терпеть ее не может, поскольку все детство и отчасти юные годы его прошли под знаком полного превосходства этой удивительно несимпатичной, но во многих отношениях полезной каши над всеми остальными разновидностями первых и вторых блюд. Но овсянка была в нашем рационе единственным горячим блюдом (не считая, разумеется, чая, кофе или какао), которое мы могли позволить себе на завтрак, поэтому Джеф крепился и терпел надругательство над собственным организмом. Кроме того, он наверняка полагал, что доставит мне массу удовольствия, если приготовит ее утром. Что касается меня, то я не имел ярко выраженных кулинарных симпатий, был всеяден и поликашен, единственной проблемой для меня могло стать недостаточное количество каши или чего-нибудь другого столь же съедобного. Так случилось и на этот раз, и бедолаге Джефу пришлось ее доваривать, что в то утро стало для него вторым серьезным испытанием. Когда мы вылезли из палаток во второй раз, лагерь был заметно оживленнее, причем мушкетеры выглядели значительно активнее остальных. Лоран, в очередной – и не в последний – раз перекладывая свои добротные кинематографические ящики, решал, что из аппаратуры и в какой последовательности ему может понадобиться во время ответственной съемки старта экспедиции. Я с некоторой тревогой отметил для себя, что баррикада из его ящиков не только не уменьшилась, но даже как-то увеличилась. Дело в том, что именно мне предстояло везти на первом участке экспедиции до Готхоба весь груз киносъемочной группы на отдельных нартах и в упряжке, набранной по остаточному принципу из наших основных собачьих команд. Я уже мысленно прикидывал, каким образом размещу на нартах весь этот паралеллепипедообразный груз, причем так, чтобы высота нарт по крайней мере не превосходила их длину. Чисто умозрительно у меня это не получалось.

Чтобы не расстраиваться раньше времени, я решил взять первую пробу снега и таким образом приступить к выполнению возложенной на меня научной миссии, результатов которой, затаив дыхание, уже ожидали истосковавшиеся по свежему гренландскому снегу советские гляциологи. Первая неожиданность (во всяком случае для меня, как начинающего гляциолога) обнаружилась сразу же, как только я извлек из мешка полиэтиленовые баночки, в которые надо было отбирать пробы. Они оказались заполненными в большей или меньшей степени замерзшим конденсатом. Пришлось забрать их в палатку, отогреть на примусе и тщательно высушить. Затем я выбрал (в полном соответствии с полученными инструкциями и собственными представлениями) с наветренной стороны от нашего лагеря на расстоянии не менее 100 метров подходящий снежный надув и прицелившись погрузил в самую его макушку свой примитивный снегоотборочный снаряд. Несмотря на все мои старания, мне не удалось проникнуть в тайны гренландского снежного покрова глубже чем на 82 сантиметра: дальше, по всей видимости, начинался лед. Я счел эту глубину вполне достаточной для начала и наполнил снегом первую из имевшихся пятидесяти банку. Тем временем Джеф – официальный штурман экспедиции – определил координаты нашего первого лагеря: 61,5° с. ш. и 45,1° з. д. После ланча, состоявшего из упоительной смеси шоколада, орехов и сухофруктов, предводитель устроил столь любимый им митинг, где мы определили порядок завтрашнего следования, естественно, с учетом интересов нашего неугомонного Феллини, который заявил, что для съемок общего плана старта экспедиции он уже наметил подходящую точку, указав при этом на небольшую торчащую из-подо льда на расстоянии примерно двух километров к северо-западу от лагеря вершинку. Лоран сказал, что они с Дамианом отправятся туда примерно за час до выхода экспедиции и стартовать мы должны только по его сигналу, который он передаст нам по радио. Поскольку ледниковые склоны, как правило, изобилуют трещинами, мы решили наметить наиболее безопасный путь подъема на ледник, для чего взобрались с Джефом на вершину, у подножия которой располагался наш лагерь. Гора, обращенная к нам достаточно крутым, но заснеженным, а потому относительно легко преодоленным нами склоном, обрывалась в сторону ледника 500-метровой скальной стеной. Отсюда с этой высоты очень ясно просматривались трещины на ледниковом склоне. Они выделялись несколько более светлым оттенком снега по сравнению с окружавшей их поверхностью ледника. Часть из них была открытой и с этого расстояния представлялась безобидными оспинами темно-синего и черного цвета. Мы с Джефом наметили ориентиры, выбирая в качестве них наиболее характерные горные вершины, которые можно было бы легко распознать, даже находясь на поверхности ледника.

В 20 часов состоялся первый сеанс связи с базовым лагерем. Портативная ярко-оранжевая радиостанция голосом Джона сообщила из далекого Фробишера о том, что слышит нас нормально, и пожелала нам удачного старта.

19 апреля. Вчера вечером ничего не писал в дневнике: не было желания, поскольку очень устал после первого перехода, несмотря на то что по спидометру Джефа мы прошли за день только 6 миль (!), или около 10 километров. Но, как говорится: «Лиха беда начало!». Вообще писать в дневнике по вечерам после перехода всегда, а не только в первый день требовало от меня немалой доли гражданского мужества. Я должен был непременно себя настроить и буквально заставлять писать под страхом того, что каждый пропущенный день необходимо было наверстывать, а это неизбежно превращало обычные 10 минут творческих мучений перед сном в 20, а то и в 30 минут, но уже настоящих творческих мук! Надо сказать, что уже в последующих экспедициях я вел только звуковой дневник, наговаривая на пленку диктофона все то примечательное и не очень, что случалось за день. Несомненно, эти 10 минут были гораздо вместительнее и эмоциональнее, чем 10 минут письма. Меня уже не раздражало хроническое отставание моего полузамерзшего пера от вполне оттаявших мыслей, а относительно слабое, чтобы не сказать больше, владение русским языком всех без исключения моих напарников по палатке позволяло мне быть предельно откровенным в своих речах и высказанных вслух внимательному диктофону мыслей. Так что же все-таки случилось в тот день, 18 апреля, когда мы ступили на тропу войны с отделявшими нас от ледника Гумбольдта 2000 километров гренландского ледникового щита?

На этот раз подъем был вполне осознанным и не по причине лая или желания полюбоваться окружающим пейзажем, а просто потому, что, как я понял, у Джефа не забалуешь и по утрам особенно. Впоследствии во время нашего антарктического перехода я не раз задавался мыслью, для чего Джеф, не жалея ни себя, ни своего «текущего» партнера по палатке, неизменно и вне всякой зависимости от того, рабочий ли предстоит день или выходной, устанавливает свой будильник на 5.45, пока наконец не спросил его самого, причем, несмотря на всю неожиданность очередного неурочного пробуждения, сделал это в сравнительно мягкой форме. «Видишь ли, – сказал Джеф, уже успевший принять свою излюбленную позу: сидя по-турецки поверх спального мешка, – я не люблю торопиться по утрам!» С этим можно было бы согласиться в обычные дни, но не в выходные, когда торопиться, особенно нам, находящимся, как правило, где-то у черта на куличках, было некуда даже теоретически. Но это был Джеф, и это был его ритуал, который надо было принимать как должное, тем более что нас с ним объединяли четыре квадратных метра постеленного на снег нейлона, и наше настроение, а порой и сама жизнь зависели от умения уважительно и терпимо относиться к традициям и ритуалам друг друга. Так вот, проклятый будильник ровно в 5.45 возвестил о начале нашего первого походного дня. В этот день приготовление завтрака было за мной. В то же время я отвечал и за погоду – точнее, в мои обязанности, как самого крупного ученого в нашей экспедиции (крупнее, пожалуй, был только Бернар, но он в расчет не принимался, поскольку не был включен в основной состав), входило ежеутреннее составление метеосводки, которая в связи с безвременной кончиной термометров и отсутствием барометра превращалась, скорее, в сводку моих личных ощущений температуры, скорости ветра и видимости, как правило, не совсем адекватных соответствующим ощущениям остальных участников команды. Однако поскольку охотников вылезать из палатки в 6 часов утра только для того, чтобы проверить соответствие своих личных представлений о холоде и скорости ветра и моих данных, доставленных, так сказать, на дом, не находилось, я продолжал заниматься этим до самого конца экспедиции.

Мое поступательное движение в сторону выхода из палатки за первой в этой экспедиции порцией ощущений было прервано голосом Джефа из глубин спального мешка: «Как насчет чая, Виктор?» Я переключил передачу и пополз назад, проклиная себя, что не успел вовремя, пока мой организм еще хранил воспоминания о теплых объятиях спального мешка, ускользнуть из палатки. Слава Богу, что приготовить утренний чай, столь любимый Джефом, означало лишь налить его из термоса и поднести кружку с этим чудесным напитком к пересохшим устам своего визави. После этой небольшой заминки день пошел своим чередом. Возникшие у меня накануне при виде горы ящиков киносъемочной группы опасения полностью оправдались. Как я ни старался пристроить их на нарты, у меня все не получалось «золотого сечения»: высота нарт была соизмерима с их длиной, что при небольшой их ширине делало всю конструкцию очень неустойчивой. Лоран, видя мои усилия, виновато развел руками и успокоил: «Don’t worry, Victor, we are not going to go too fast today. I will make a lot of filming, so you, for sure, will be able to handle this»[19], – он махнул рукой в сторону возвышающегося на санях Монблана из ящиков. Из его тирады я уловил только то, что мне не следует волноваться, хотя, как мне представлялось, волноваться как раз следовало ему – ведь это были именно его ящики. Однако, судя по всему, именно наш режиссер был совершенно безразличен к судьбе ящиков, поскольку он был всецело поглощен подготовкой предстоящей съемки, тем более что погода была как нельзя более подходящей: яркое солнце, искрящийся снег, огромный выгнутый тугим парусом ледниковый купол и уходящие к горизонту остроконечные горные вершины.

Махнув нам рукой, Лоран в сопровождении своего ассистента, нагруженного всем остальным необходимым оборудованием, пошел на лыжах к своему наблюдательному пункту, волоча за собой небольшие саночки с камерой. Мы продолжили сворачивать лагерь. Передо мной стояла непростая эадача: сформировать из собак, которые до сих пор никогда не работали вместе, работоспособную упряжку. Главной моей надеждой, вселявшей в меня уверенность, что мне удастся это сделать, был Чубаки, которого я, воспользовавшись благодушным настроением Джефа после утреннего чая, упросил отдать мне на время. Правда, в качестве нагрузки к Чубаки я получил от того же Джефа Кавиа и Томми, но с этим пришлось смириться. Кейзо предоставил в мое распоряжение Родена и Куку, а Уилл – Баффи, Слайдера и вожака Банту. Подобно тренеру футбольной сборной, я должен был за короткое время так расставить своих лохматых игроков, каждый из которых представлял собой, естественно, неповторимую индивидуальность, чтобы вся моя команда играла, что называется, в одни ворота и не только стронула бы с места тяжеленные нарты, но и смогла бы хоть какое-то время протащить их. Естественно, зная безупречную трудовую характеристику Чубаки, я поставил его в коренной тройке рядом с безразличным Кавиа и слегка заторможенным и трусоватым Томми. Я надеялся, что пример Чубаки, с одной стороны, и близость моей карающей десницы – с другой, добавят обоим энтузиазма. Не будучи до конца уверен в коренной тройке, я усилил среднюю линию, поставив туда трех крупных собак – Баффи, Слайдера и Родена. За этих трех я не очень беспокоился, поскольку все они отличались очень миролюбивым и покладистым характером и, хотя и не лезли из шкуры вон, тянули лямку достаточно надежно. Вопрос с вожаком моей упряжки решился сам собой, после того как Уилл предложил мне взять Банту, который, по его словам, был специально для этого натренирован.

Этой небольшой и, я бы сказал, какой-то загадочно-унылой собаки не было у нас на ранчо. Уилл приобрел ее буквально перед экспедицией, чтобы использовать ее именно в качестве вожака, с которыми постоянно были проблемы. «Настоящих буйных» хватало, а вот вожаков не было. Не знаю, может быть, потому, что сама методика тренировок собак на его ранчо была ориентирована главным образом на воспитание у них мощной, выносливой, всепогодной и покорной тягловой силы, инициатива и сообразительность никак не поощрялись. Поэтому у собак не было никакого стимула заучивать еще две команды: «Джи!» и «Хо!», которые означают соответственно «Вправо!» и «Влево!» и безупречное знание которых отличает вожака упряжки. Им было вполне достаточно привычных «О’кей!» и «Воооу!» («Вперед!» и «Стой!»), чтобы выполнять все требуемые от них действия, а может быть, Уилл и не придавал особого значения тренировке собак на роль вожака, поскольку рассчитывал, что в экспедиции все равно кто-нибудь будет идти впереди упряжек и тем самым выполнять, по сути, роль вожака без дополнительных затрат на его тренировку. Так или иначе, но Банту был приобретен за кругленькую сумму в 2000 долларов на одном из собачьих ранчо в Колорадо, и столь высокая цена по сравнению со стоимостью средней ездовой собаки (300–500 долларов) как раз была и обусловлена предполагаемым пониманием Банту этих двух дополнительных команд.

По просьбе Кейзо я поставил рядом с профессионалом Банту стажера Куку. Кейзо надеялся таким образом попытаться натренировать этого вечно спящего флегматика и попробовать его в Антарктике в качестве вожака. Невидимый, но отчетливо слышимый по радио Лоран, занявший позицию для съемки, дал команду, и экспедиция началась. Это было в 10.30, или почти через пять часов после звонка будильника Джефа. Собаки, полные нерастраченного еще энтузиазма, тянули отменно, и мне стоило больших трудов удерживать этот темп. Используя очередную паузу, заданную нашим все еще невидимым режиссером, я попробовал надеть лыжи и с помощью привязанной к передку нарт веревки некоторое время скользил сбоку от нарт и, к своему удивлению, ни разу не упал. Подъем тем временем становился все круче, а снег – глубже и мягче. Собаки часто останавливались и, естественно, делали это не в такт с командами режиссера, а просто чтобы перевести дух. Их большие розовые языки были вывалены наружу, они часто хватали снег пастью и постоянно поворачивались в мою сторону, как бы желая сказать: «И только ради этого мы тащились сюда за многие тысячи километров!» Я, уставший и взмокший, тоже был готов задать себе этот вопрос, но отвечать на него было некогда – надо было стараться не отстать от своих товарищей. Несмотря на то что именно мы с Джефом вчера наметили путь для подьема, чтобы по возможности избежать трещин, первыми провалились его нарты, идущие метрах в пятидесяти впереди меня. Я увидел, как передняя часть его нарт внезапно задралась вверх, нарты остановились и даже чуть сползли назад. Работая всем корпусом, я затормозил свою упряжку и увидел позади нарт Джефа зияющий голубой провал. К счастью, снежный мост обрушился лишь частично, и собакам Джефа удалось нарушить возникшее шаткое и опасное равновесие и перетащить нарты на безопасную сторону. Не надеясь на то, что команда «Джи!» заставит Банту отклониться от такого притягательного, пахнущего чужими собаками следа, я взял его за ошейник и повел свою упряжку выше по склону, где снежный мост выглядел понадежнее. Нам удалось переправиться через трещину без приключений. Уже присоединившийся к нам Лоран дал команду остановиться и долго исследовал трещину через окуляр своей камеры, настолько долго, что мы начали уже откровенно подмерзать на скатывающемся с ледника навстречу нам свежем ветру. Наверное, поэтому собаки слишком буквально восприняли мою команду «О’кей!» и стартовали так резво, что стоявшие на склоне и не придерживаемые мною нарты опрокинулись. Надо было видеть счастливое лицо нашего режиссера! Более того, Лоран попросил нас не поднимать нарты, пока он не выберет наилучшую позицию для съемки. После того как мы с Джефом и оказавшимся ближе всего к нам Кейзо с большим трудом все-таки вернули нарты в нормальное положение, Лоран подозвал Этьенна и Уилла и попросил меня вновь повторить переворот, чтобы уже вся команда участвовала в подъеме нарт. Сюжет назывался «Слаженная работа участников международной экспедиции по подьему опрокинувшихся нарт», но в окончательную версию фильма почему-то не вошел.

С многочисленными вынужденными, и не очень, остановками мы шли до 19 часов и все волею неутомимого Лорана, которому во что бы то ни стало необходимо было отснять наш караван в лучах заходящего солнца, когда «серебряные змеи» поземки кажутся еще живее и причудливее, а бесчисленные тени от снежных надувов удлиняются на глазах. Незадолго до остановки в передовом отряде экспедиции произошла какая-то заминка, и вскоре мимо меня на приличной скорости пробежал Сэм – вожак шедшей впереди упряжки Уилла. Он бежал целеустремленно и уверенно, не обращая внимания на наши крики, как будто что-то позабыл там позади, в лагере, и вскоре скрылся за пеленой поземки. Подошедший Уилл успокоил меня: «Не волнуйся, он вернется еще до ужина, такое с ним часто случается». Оставалось только уповать на то, что слова Уилла сбудутся, и они действительно сбылись: Сэм вернулся – чувство голода возобладало и погасило этот внезапно вспыхнувший приступ ностальгии.

Вечером блаженствовали с Джефом за чаем в нашем уютном оранжевом доме, и настроение не могло испортить даже осознание того, что нам удалось пройти в этот первый день всего лишь 6 миль, хотя мы были в пути целых 7 часов.

20 апреля. В связи с тем что я не вел дневник вечером 18 апреля, все записи в нем сместились на 12 часов. Я решил вести дневник по утрам (все равно рано встаем), и поэтому, например, запись от 20 апреля относится к событиям, произошедшим днем ранее, то есть 19 апреля, на второй день нашего путешествия. Вчера прошли 11 миль при востоко-северо-восточном ветре скоростью 8—10 метров в секунду и температуре около минус 20 градусов. Высота ледника, если верить показаниям моего альтиметра, составляла 2040 метров над уровнем моря, а это означало, что мы практически поднялись на купол. Трещин было немного, но они были достаточно широкими – более 3 метров – и, к счастью, закрыты хорошими снежными мостами. Возглавлял нашу собачью процессию Этьенн, одетый в ярко-красный костюм. У него за спиной где-то между лопатками висел пушистый беличий хвост. Я так и не понял: то ли это была дань французской моде, то ли – его персональный талисман, то ли он хотел этим подчеркнуть, что неспроста занял лидирующее положение в экспедиции, использующей для передвижения собак. С этим симпатичным хвостом за спиной у Этьенна, несомненно, было больше оснований претендовать на роль лидера, чем у кого бы то ни было из нас. Правда, хвост этот, в отличие от шикарных, пушистых, гордо смотрящих в голубое небо плюмажей наших собак, был опущен и раскачивался только от ветра или когда Этьенн время от времени оборачивался в нашу сторону, чтобы проверить, сильно ли мы отстали. В течение всего дня было сделано всего два перерыва на съемки, но зато каждый продолжительностью не менее часа. Эти остановки, хотя мы и были морально к ним готовы, все-таки здорово замедляли наше движение. По подсчетам Джефа, до траверса Готхоба нам оставалось около 180 морских миль и не более 10 суток (по плану, мы должны были завершить первый киносъемочный этап экспедиции 30 апреля. Это обусловливало необходимость движения со средней скоростью 18 морских миль в день. Поскольку спидометр Джефа, представлявший собой укрепленное за его нартами велосипедное колесо с установленным на его оси счетчиком, был отградуирован в американских милях (1 американская миля равна 1,6 километра), это означало, что мы должны были проходить примерно 21 милю в день, то есть практически удвоить наш теперешний темп. Этого, конечно, можно было добиться, если бы мы не останавливались, но искусство, особенно то, что являлось «главнейшим для нас» (в данном конкретном случае – главнейшим только для меня, поскольку вряд ли кто из моих партнеров по экспедиции слышал эту крылатую ленинскую фразу), требовало жертв, и мы их регулярно приносили, даже на пронизывающем до костей ветру и моля Бога о том, чтобы у Лорана не отказала камера и ему не потребовался дубль. Конечно же, Лоран, как истинный мастер документального кино, иногда позволял себе действительно натурные съемки, то есть не прерывая нашего движения к далекому леднику Гумбольдта, но это случалось, увы, не так уж часто.

Пока я одной рукой писал дневник, а второй помешивал стоящую на примусе овсянку, Джеф, наполовину высунувшись из спальника и ожесточенно хрустя галетой, считал наши координаты. Масштаб единственной карты Гренландии, которой мы располагали, был 1: 5 000 000, и, конечно же, наш ежедневный прогресс на ней измерялся миллиметрами, так что наш сегодняшний лагерь отстоял от точки старта на целых 8 миллиметров! Но это ничуть не смущало нашего штурмана. Его остро отточенный карандаш аккуратно наносил на тонкую линию нашего маршрута кружочки стоянок, обозначая при этом каждый из них соответствующей датой. Расстановка сил в моей импровизированной упряжке, как показал опыт первых двух дней, оказалась достаточно удачной. Собаки не дрались и успешно справлялись со своей задачей, все, за исключением, пожалуй, лишь Банту. Да, да, того самого дорогостоящего Банту, который просто обязан был являть всем остальным собакам пример послушания и мудрости. Как ни крути, но ведь что-то должно было в нем стоить 2000 долларов! Откровенно говоря, он не тянул даже на 200, все время жался под хвост Куке и совершенно не натягивал постромки. Я практически сорвал голос, призывая эту колорадскую звезду заняться наконец своим делом, но тщетно. В прежние годы у Пири или Кука Банту стал бы наверняка первым кандидатом на съедение, но «пришли другие времена», был подписан международный билль о собачьих правах, и теперь максимальной мерой пресечения для Банту могла стать лишь отправка его с маршрута обратно в Колорадо. Судя по его поведению, он даже мечтал об этом, так что мы могли решить эту проблему к обоюдному удовольствию, но, увы, не раньше 30 апреля. Закончил писать дневник в 7.10 – пора на выход и желательно с вещами: дует и холодно!

21 апреля. Нет, не напрасно накануне вечером, когда я готовил ужин, Джеф, наблюдая за тем, как я орудую своим небольшим, но очень острым швейцарским перочинным ножом, сказал: «Виктор, пожалуйста, не оставляй свой нож открытым. Ты можешь легко порезать спальный мешок». И как в воду глядел: сначала я потерял нож из виду, а затем обнаружил его на спальном мешке рядом с аккуратно прорезанной им дыркой. 6 часов утра. Я занимался починкой мешка, а Джеф, со свойственным ему тактом воздерживаясь от неизбежных в таких случаях комментариев, готовил завтрак – его очередь. За вчерашний день прошли 15 миль и остановились в координатах 62,05° с. ш. и 45,0° з. д. Несмотря на эти всего 15 миль, я вчера здорово подустал, поскольку 12 из них мне пришлось идти без лыж, проваливаясь в снег иногда на 20–30 сантиметров. Дело в том, что поверхность ледника в течение всего вчерашнего дня была покрыта застругами – плотными снежными гребнями высотой до метра и более, образующимися в районах постоянных ветров. Наветренные склоны их, как правило, более крутые и плотные, подветренные – пологие. В том районе, где мы двигались, преобладали северо-восточные и восточные ветры, поэтому гребни застругов были ориентированы в основном под углами 40–70 градусов к направлению нашего движения, представляя собой идеальный испытательный полигон для проверки остойчивости наших нарт. Поскольку мои нарты, нагруженные кинематографическими ящиками, были самыми высокими, они, вполне естественно, чаще и переворачивались.

Мои основные усилия по управлению упряжкой в этот день сводились к попыткам удержать нарты, по возможности ориентируя их перпендикулярно снежным гребням, подобно гребцу, направляющему свою лодку поперек волны, чтобы не перевернуться. Правда, в моем случае нос «моей лодки» было не так-то легко развернуть: при каждом маневре мне необходимо было преодолеть сопротивление 8-сильного 32-ногого собачьего коллектива, который четко понимал свою задачу – следовать по следу впереди идущих собратьев – и которого менее всего беспокоило, под каким углом нарты будут пересекать гребень того или иного заструга. Поэтому я должен был сначала приналечь на нарты, чтобы слегка ослабить натяжение веревки, соединявшей их с упряжкой, а затем, отклоняясь всем телом в сторону, противоположную развороту нарт, рывком их развернуть. Легче всего это было сделать, когда нарты забирались на верхушку заструга. Очень скоро я понял, что не могу выполнять такой маневр на лыжах: они путались и мешали мне оперативно перемещаться с одной стороны нарт на другую, поэтому пришлось их снять. Дело сразу пошло на лад, но тем не менее в течение дня мне несколько раз приходилось поднимать опрокинувшиеся нарты.

К концу дня собаки устали, и почти каждый заструг приходилось брать штурмом на «Раз, два, взяли!», что, правда, на собачьем языке звучало более односложно: «Хоп, хоп, хоп!». Чубаки отдувался за всю упряжку. Надо было видеть, как он, буквально распластавшись по снегу, пытался стронуть тяжеленные нарты, не обращая внимания на то, что его ближайший сосед Томми явно не разделял его усердия и хронически опаздывал реагировать на мобилизующую команду «Хоп!». Я подумал о том, что, случись подобная ситуация в коллективе людей, у многих из нас наверняка зачесались бы руки или хотя бы язык, чтобы урезонить лентяя и саботажника, попытаться заставить его тянуть лямку как все, и в результате возник бы конфликт. Наблюдая отношения собак в упряжках в своих последующих экспедициях, я убедился в том, что подавляющее большинство из них не склонно заниматься выяснением подобного рода трудовых отношений. Лучшие из них выкладываются на работе полностью, действуя при этом так, как будто у них и нет напарников, обязанных разделить их тяжелую ношу, и, что характерно, не требуя взамен ни льгот, ни привилегий, ни хотя бы дополнительного пайка. Они предоставляют заниматься этим погонщику, справедливо полагая, что у него гораздо больше времени и средств воздействия. Правда, иногда, особенно в сложных ситуациях, когда нарты не удавалось сдвинуть даже совместными усилиями, между собаками возникали молниеносные но достаточно ожесточенные конфликты, однако это объяснялось, скорее, усталостью и желанием сорвать злобу на неподдающиеся, сковывавшие их свободу нарты.

Кроме Томми, единый трудовой порыв нашей интернациональной упряжки сегодня нарушал и Баффи своим философическим настроем, наиболее явные проявления которого отмечались всякий раз, как мы приступом брали очередной заструг. Использовав все возможные меры воздействия на Банту и не добившись сколь-нибудь заметных результатов, по совету Стигера, я связал ошейниками обоих лидеров – Банту и Куку. Это возымело действие: Банту пошел резвее (он просто-напросто был вынужден это сделать, поскольку не мог противостоять более мощному Куке). Правда, время от времени, когда упряжка останавливалась, он поворачивался в мою сторону, и в его печальных глазах явно можно было прочесть что-то вроде: «Напрасно ты это придумал, все равно это не для меня…». Так или иначе, но мы все-таки двигались вперед вслед за лидировавшим весь день Стигером. Да, да, сегодня именно предводитель был на положенном ему по статусу месте – впереди всех. Впоследствии, увы, это случалось не так часто. Следом шла великолепная французская пара – Этьенн и Бернар, – оба в ярких костюмах жизнеутверждающего красного цвета, бросавших вызов окружающему нас холодному, белому, безжизненному миру. Время от времени я мог наблюдать, как Этьенн, остановившись и обернувшись спиной к ветру, дооблачался в шикарные дутые штаны пунцово-малинового цвета – предмет моей постоянной зависти.

Подъем на купол продолжается, и сегодня я обнаружил, что давление упало до 21,2 дюйма ртутного столба (в соответствии с американскими стандартами шкала моего альтиметра отградуирована не в миллиметрах, а в дюймах: правда, параллельно, наверное, специально в расчете на таких «опытных» метеорологов, как я, была нанесена соответствующая шкала в миллибарах, но накануне вечером в темноте в палатке я отклеил ее и выбросил, приняв за полоску защитного пластика). И вот мне ничего не оставалось делать, как записывать отсчеты давления в непривычных для себя дюймах. Вечером перед тем, как забраться в палатку, я опять сделал «подкожную инъекцию» гренландскому ледниковому щиту с помощью своей самодельной иглы-трубки. Удалось проникнуть вглубь аж на 140 сантиметров. По пути прошел несколько годовых снежных слоев, легко идентифицируемых по плотным снеговым пробкам. Погода вечером: минус 25 градусов, ветер северо-восточный около 10 метров в секунду. Спал не очень хорошо – наверное, сказывались и усталость, и высота.

Утром на потолке палатки в районе изголовья от дыхания образовался махровый иней, то же самое и на сопредельной со спальным мешком стенке палатки. Несмотря на тщательные утренние снегоуборочные работы, проводимые с помощью незаменимой щетки, после того как мы зажгли примус, поверхность спального мешка и стенки палатки стали влажными. Чтобы как-то изолировать свой мешок от заиндевевшей стенки, я решил использовать один из своих пенополиуретановых ковриков, установив его вертикально между мешком и стенкой.

22 апреля. Этот день, до боли в пояснице знакомый всем советским людям, был ознаменован тем, что я проспал время подъема: так пагубно действует на меня оторванность от своей страны. Это было тем более прискорбно, что я сегодня нес дежурство (то есть хотя бы минисубботник мне все же предстоял). Когда я высунул голову из мешка, часы показывали уже 6.35. Джеф демонстративно громко ворочался на своей половине, явно намекая некоторым нерадивым и безответственным соседям на то, что давно пора пить утренний чай. Слава Богу, накануне вечером я уложил оба термоса в свой спальник, так что буквально за считанные минуты довел воду, вылитую в чайник из термосов, до кипения.

Вследствие некоторого утреннего сумбура, вызванного запоздалым подъемом, я отступил от обычного правила и начал очищать потолок и стенки палатки от инея в момент, когда чайник издал первый победный крик, возвестивший всему окружающему миру и в первую очередь Джефу о том, что настал момент, когда явление его, Джефа, на свет Божий будет более чем оправдано. Джеф зашевелился активнее, и в тот момент, когда его голова показалась из спального мешка, на нее обрушился сочный кусок инея из-под моей заботливой щетки – очередной день наступил! Вчера по решению предводителя был короткий день (очевидно, интуиция Стигера подсказала, что 22 апреля – праздник). Так или иначе, но мы шли всего 6,5 часа с 9.30 до 16.00, преодолев за это время 13 миль! Всего за четыре дня путешествия нам удалось пройти 48 миль, или без малого 80 километров, что в общем-то было совсем неплохо для начала. Погода весь день была неважной: ветер скоростью около 12 метров в секунду, постоянно дующий в правую щеку, ограниченная видимость, иногда ухудшающаяся до 200–300 метров, снег. Впереди шел Джеф, следом вместе с его упряжкой Дамиан и Бернар, затем мы с Уиллом и последним – Кейзо. Джефа иногда скрывала из глаз снежная пелена, но его собаки верно держали след и быстро настигали его. Мои тоже неплохо работали весь день, только изредка, как записано у меня в дневнике, «капризничал Баффи, и Томми убегал в сторону», а в остальном все было в порядке. При таком встречном ветре и достаточно низкой температуре мои борода и усы обмерзали настолько, что для того чтобы открыть рот во время короткого обеденного привала, мне приходилось обкусывать ледяные сосульки с усов, а те, падая в кофе, превращали его в кофе-гляссе. Это было, мягко говоря, не по сезону, однако сбривать бороду я не решался, отчасти надеясь на скорую перемену погоды и, кроме того, не желая расставаться с имиджем русского полярного исследователя, главной отличительной особенностью которого, несомненно, является борода. Надо сказать, что у меня сложились особые отношения с бородой, которая никак не хотела расти, несмотря на все мои старания.

Первые более или менее удачные всходы были отмечены всего два года назад, во время моей антарктической экспедиции на станцию Восток. Не знаю, то ли климат там оказался более благоприятным в смысле низких температур, то ли высота подействовала, но именно там моя борода оказалась востребованной самой природой, и с той поры я ее берегу, не расставаясь с ней ни днем, ни ночью даже на короткое время. Что касается ее достоинств и недостатков, то я так до конца и не определил, чего же все-таки больше. Иногда, когда мне приходилось тратить до получашки горячей воды из термоса только для того, чтобы растопить ледяные перемычки, сковывавшие мои усы и бороду, и реализовать свое законное право на открытие рта, или когда я, чуть ли не носом уткнувшись в голубое пламя примуса, замерзшими плохо слушающимися пальцами выдирал вместе с волосами из бороды куски льда, мне казалось, что это украшение мне совершенно ни к чему и я вполне без него обойдусь, как обходятся все мои товарищи по команде. Однако когда я, поддавшись пораженческим настроениям в самом начале нашей Трансантарктической экспедиции, сбрил бороду, то уже на следующее утро свежий встречный ветер дал мне почувствовать, что я лишился одной из самых важных частей своего туалета. Тогда я поклялся никогда более не сбривать бороды, во всяком случае до тех пор, пока буду активно участвовать в экспедициях (совсем как кубинские «барбудос», поклявшиеся не сбривать бород до полной победы революции, то есть никогда!).

Лагерь ставили в условиях ухудшающейся погоды, ветер усилился, давление упало, а температура повысилась до минус 20 градусов. Однако за ночь дальнейших ухудшений не произошло, более того, небо прояснилось, что обещало нам более приятное путешествие.

23 апреля. Увы, то, что обещало нам более приятное путешествие, куда-то скрылось под покровом ночи вместе со всеми обещаниями. Утром стенки палатки сотрясались от ветра гораздо сильнее, чем должны были по нашим вечерним прогнозам, однако не это стало для меня самым неприятным открытием, не успел я открыть глаза. Мои часы показывали 7.30, и это было недопустимо поздно даже с учетом того, что сегодня было дежурство Джефа, который, судя по всему, не забыл об этом и уже разжег примус. «Отчего же он меня не разбудил?» – подумал я, глядя, как Джеф, не выказывая никакого видимого неудовольствия в связи с моим запоздалым появлением из глубин спального мешка, продолжает готовить завтрак в варианте «Овсянка – версия А23/4». Почуяв неладное, я вновь посмотрел на циферблат своих часов, который, видимо, из-за колебаний температуры и недостаточной герметичности корпуса почти полностью покрылся испариной, что весьма затрудняло считывание показаний. Тем не менее сомнений быть не могло: едва торчащие из тумана кончики минутной и часовой стрелок находились как раз в положении, соответствующем 7 часам 30 минутам! Я поднес часы к уху и отметил их слегка учащенный пульс. «Который час?» – спросил я у своего напарника, чтобы окончательно развеять сомнения. «6.30, сэр», – последовал невозмутимый ответ Джефа, который, казалось, только сейчас обратил внимание на мои загадочные жесты. Да, явно в поведении моих часов в это утро было что-то неумолимо напоминавшее об их названии – «Ракета».

План предводителя на сегодняшний день, который он донес до нашего внимания сквозь завывания ветра, был чрезвычайно прост: «Мы будем идти до 7 вечера, а там посмотрим». Но уже первый час нашего движения наглядно продемонстрировал, что этот план был совершенно не согласован с гренландской небесной канцелярией: ветер усиливался, а видимость порой уменьшалась настолько, что идущий впереди Этьенн совершенно скрывался из виду. Ситуация осложнялась еще и тем, что ветер был практически встречным, собаки инстинктивно отворачивали морды и периодически теряли след. Поэтому мне приходилось выбегать вперед и возвращать их на едва различимую в белой круговерти колею, оставленную предыдущей упряжкой. Колея, скорее, угадывалась по более глубоким отпечаткам собачьих лап, нежели по следу полозьев. Вся правая половина моего лица покрылась коркой льда, и я еще раз убедился в несомненной пользе длинного носа для полярных исследователей, особенно в условиях непогоды. Именно он, надежно укрывая от ветра левую половину лица, обеспечивал тот минимально необходимый 50-процентный запас сохранности моего борющегося с непогодой организма, дававший определенные надежды на благоприятный исход этой борьбы даже при смене направления ветра. Естественно, то, что по планам предводителя должно было случиться только в 7 часов вечера, произошло в полдень, то есть спустя всего лишь немногим более двух часов после нашего выхода. Мы остановились, решив, что продолжать маршрут в условиях разбушевавшейся метели небезопасно. Вовремя вспомнив, что самыми разумными аргументами полярных путешественников в споре со стихией были, есть и будут терпение и выдержка, мы начали разбивать лагерь. Но, как вы уже успели, наверное, догадаться, только после того, как наши всепогодные, бесстрашные мастера документального кино вдосталь насытили свои объективы и микрофоны воем ветра, заиндевелыми, до неузнаваемости изменившимися лицами путешественников, залепленными снегом собачьими мордами, громогласными, пытающимися перекричать шум ветра дискуссиями актеров о том, где и каким образом ставить палатки, словом – всеми теми сюжетами и событиями, которые случаются, когда Ее Высочество Гренландия не в духе, и без которых сам фильм о гренландской экспедиции выглядел бы красивым отчетом о лыжной прогулке.

Первыми после съемок пришли в себя мы с Джефом. Не мешкая более и не обращая внимания на происходящее вокруг неистовство погоды и азарт киношников, мы развернули упряжки по ветру, распрягли собак и развели их по свои местам вдоль растянутых поперек направления ветра доглайнов. Собаки, прежде чем улечься, пытались освободиться от набившегося глубоко в их шерсть снега, но, несмотря на энергичное и сильное потряхивание всем телом, им это сделать не удавалось – слишком плотным был покрывавший их снежный панцирь. Потоптавшись на месте, они в конце концов укладывались, свернувшись калачиком, подставив ветру спины и накрыв хвостами носы. Стремительно летящий снег буквально на глазах заносил разноцветные мохнатые бугорки их спин, словно пытаясь сгладить возникшую было пестроту на фоне окружающего нас белого пейзажа.

Конструкция пирамидальной палатки, а именно в ней помещалось на начальном этапе экспедиции мое соединенное с Джефом королевство, имела одно неоспоримое преимущество перед конструкциями всех остальных имевшихся в нашем распоряжении палаток, будь то шатровая палатка французов или туннельная, в которой размещались в длину наши предводители Стигер и Этьенн: ее было сравнительно просто устанавливать в условиях непогоды и особенно сильного ветра. Пожалуй, впервые за время нашего путешествия это преимущество было востребовано в полной мере. Прижав к себе крепко, как мать прижимает дитя в минуты опасности, нашу спасительницу, мы с Джефом, инстинктивно развернувшись спиной к ветру и отойдя, как нам показалось, метра на три в подветренную от нарт сторону, чтобы снежный шлейф от палатки не превратил наши нарты в предмет археологических раскопок, стали ее устанавливать. Устанавливал, собственно, ветер, наша же задача сводилась к тому, чтобы направить его рвущуюся через край энергию в нужном нам направлении. Для этого мы прижали палатку к снегу, развернув вершину пирамиды в сторону ветра, а затем стали осторожно ее приподнимать, держа в двух парах рук две пары ее гнущихся под порывами алюминиевых ног. Нетрудно догадаться, что палатка вскочила на ноги значительно резвее, чем нам бы хотелось, и нашей задачей стало уже удержание ее в более или менее вертикальном положении до тех пор, пока не будут укреплены оттяжки с наветренной стороны. Этим и занялся Джеф, а я всем своим весом на давал палатке опрокинуться. После укрепления оттяжек можно было немного отдышаться и оглядеться.

Классическая форма нашей пирамиды не выдержала испытания ветром и напоминала, скорее, конус неправильной формы, причем обращенная к ветру сторона его была выполнена в духе самых кошмарных эпюр из начертательной геометрии: нечто вроде сопряжения цилиндра и конуса; при этом неимоверных размеров цилиндр направленный под углом к образующей маленького несчастного конуса, так неистово с ним сопрягался, что в скором времени мог поглотить его целиком. Проверив надежность оттяжек, мы еще раз внимательно осмотрели наш оранжевый шатер и, к своему прискорбию, обнаружили, выражаясь литературным языком, два отверстия неправильной формы, или, точнее, как и записано в моем дневнике, две дыры в наружном чехле палатки, естественно, с наветренной стороны. К счастью, дырки были небольшими, что нас слегка успокоило и окончательно утвердило Джефа в его первоначальном намерении проникнуть в палатку со стороны официального входа через длинный рукав, предусмотрительно сориентированный нами в противоположную от ветра сторону. Ради Бога, не подумайте, что Джеф укрылся в палатке, испугавшись непогоды, – отнюдь, у него сегодня были гораздо более веские причины для этого: он был дежурным и отвечал за кухню, а как вы смогли догадаться, приближалось время обеда, и впервые за время нашего путешествия у нас был шанс пообедать в палатке, пусть даже сотрясаемой ветром. Чтобы не мешать Джефу священнодействовать у плиты, что в условиях нашей скромной кухни было возможно только в единственном числе, я отправился посмотреть, как идут дела у остальных. Видимость была отвратительной, но не это стало причиной того, что я не обнаружил рядом ни одной стоящей палатки, за исключением, разумеется, нашей собственной. Это открытие меня несколько обеспокоило: ведь прошло никак не менее 40–50 минут с тех пор, как мы, остановившись, решили разбить лагерь. В любом случае этого времени было вполне достаточно, чтобы поставить палатку. Единственным реальным объяснением происходящего могло быть только одно: никто еще свои палатки не ставил! «Чем же они занимались все это время, черт побери», – подумал я, и практически тут же получил ответ на свой вопрос, вырулив на Кейзо. То, чем он занимался, здорово меня озадачило и по своей перспективности в сложившейся ситуации не уступало хрестоматийному «писанию против ветра». Повернувшись спиной к ветру и отчаянно орудуя лопатой, Кейзо рыл яму(!), причем размеры и глубина этой ямы, как мне показалось после минутного наблюдения за процессом, уже достигли состояния динамического равновесия с разбушевавшейся снежной стихией. Несмотря на это с истинно восточной целеустремленностью Кейзо продолжал свое безнадежное дело, внимая, очевидно, какому-то внутреннему голосу, мягко, но настойчиво, как Паниковский Балаганову, говорившему ему: «Копайте, Кейзо, копайте!» «Что ты делаешь?» – стараясь перекричать ветер, проорал я, наклонившись к самой голове согнутого дугой несчастного. «Игл…о…о…у», – как будто подпевая ветру, прокричал Кейзо. «А как насчет палатки? Это гораздо про…ще…», – в тон ему провыл я. «Не могу сделать это в оди…но…чку…», – продолжая орудовать лопатой, пропел Кейзо.

Я оглянулся в поисках Пэра – напарника Кейзо по палатке. Пэр появился из снежной пелены откуда-то сбоку. Его сияющее лицо и торчащие в разные стороны, как будто находящиеся в последней стадии возбуждения, длиннофокусные объективы его многочисленных фотокамер – все говорило о том, что наш фотограф наконец-то обрел достойный, по его мнению, объект для съемки, а все остальное, происходящее вокруг, интересовало его ровно настолько, насколько это было интересно с точки зрения сюжета будущей фотографии. Чувствуя, что явление Пэра может быть очень непродолжительным, я ухватил его за рукав. «Пэр, сперва палатка, а лишь потом съемка! Иначе – труба!» – в отчаянии прокричал я. Увы, в ответ я получил только улыбку и похлопывание по плечу – мол, сами знаем, что делаем, и Пэр исчез так же неожиданно, как и появился. Я стал отчасти понимать Кейзо, К счастью, подоспел Жан-Луи, и мы втроем сначала поставили палатку Кейзо, а затем – палатку Феллини и его легендарной группы, которая, как и Пэр, вела себя так, словно после съемок ее поблизости ожидает теплое убежище, где к тому же кто-то уже накрывает на стол.

После того как все палатки были установлены и закреплены, наша штормовая группа сочла возможным самораспуститься. Естественно, что разбушевавшийся не на шутку ветер помог нам рассредоточиться по своим палаткам. Конечно, двери нашего оранжевого дома не распахнулись мне навстречу, несмотря на то что я опустился перед ними на колени. Более того, мне стоило определенных усилий развязать надежно стянутый Джефом веревочный узел на горловине входного рукава, но то, что ожидало меня внутри палатки, было достойной наградой за все перенесенные лишения… После непродолжительного путешествия по узкому заснеженному коридору входного туннеля моя голова оказалась в теплом, безветренном и удивительно уютном мире, наполненном к тому же ароматами куриного бульона. Однако ни продолжавшая свое поступательное движение вперед и все еще находящаяся в туннеле средняя часть моего вытянувшегося в естественном стремлении к теплу тела, ни тем более продолжавшие принимать на себя удары непогоды мои многострадальные ноги, казалось, уже больше мне не принадлежали. Все мое существо в эти мгновения было сосредоточено в районе моего начинающего интенсивно оттаивать, а потому приобретать свою обычную чувствительность носа. Но это блаженное состояние не могло продолжаться долго. Окружавший нас суровый и холодный мир, явно не желавший смириться с существованием в своих пределах пусть небольших, но теплых и безветренных островков жизни, неумолимо давал о себе знать, просачиваясь холодными струйками воздуха в узкие щели неплотно закрытого моим заснеженным туловищем рукава палатки. Осторожно, чтобы не нарушить шаткого равновесия системы Джеф – примус – кастрюля с супом, опершись на руки и изогнувшись, насколько позволяла одежда, я аккуратно вполз на свое законное место справа от входа, на котором уже лежал расстеленный Джефом мой надувной матрас.

Первым делом я попытался освободить свои усы и бороду ото льда, сковавшего их настолько, что я с трудом мог говорить. О том, чтобы выпить чашку чая, немедленно предложенную мне моим заботливым соседом, даже речи быть не могло. Это было непростым занятием. «Вот она – оборотная сторона медали под названием „борода”», – подумал я, тщетно пытаясь разрушить бетонный монолит армированного моей щетиной льда. Те небольшие кусочки льда, которые в конце концов оставались в моих руках, имели ярко выраженный рыжеватый оттенок из-за торчащей в разные стороны арматуры. В течение всего времени, пока я занимался мазохизмом, гладко выбритый розовощекий Джеф участливо наблюдал за мной сквозь ароматный пар, поднимавшийся над разделявшей нас кастрюлей. Ему, наверное, не терпелось убедиться в том, что я в результате превращусь в того самого человека, которого он кормил завтраком сегодня утром. Скорее всего, мой внешний вид после завершения процедуры его вполне удовлетворил, так как, кивнув в сторону кастрюли, он произнес: «Как насчет супа?» «Yes! Yes!» – закричал мой внутренний голос, что было очень созвучно с русским «Есть! Есть!», очень четко отражавшим мое тогдашнее состояние. Нечего и говорить, что суп пришелся очень кстати. После обеда мы улеглись в спальники и погасили примус, чтобы не жечь горючее понапрасну. Джеф моментально уснул, я же посопротивлялся для порядка, пытаясь писать дневник, но вскоре тоже не выдержал и последовал примеру моего напарника.

Проснулись, не сговариваясь, в 17 часов. Ветер не унимался, и в палатке было достаточно свежо, поэтому первым делом Джеф запустил примус. Вскоре после этого мысль о покидании спальных мешков уже не казалась столь крамольной. Более того, мне даже показалось, что у нас в палатке слишком тепло и уютно. Поэтому я решил выйти на чрезвычайно свежий воздух проверить и покормить собак и вообще оценить обстановку. Несмотря на продолжавшуюся сильную низовую метель, видимость была вполне сносной и солнце, «как белое пятно, сквозь тучи белые блестело». Я отправился к предводителям, чтобы справиться, как кормить собак. Их крохотная палатка конструкции некоего Стивенсона, если я правильно понял Уилла, была по-видимому у него в фаворе, поскольку что он устанавливал ее по торжественным случаям, особенно когда «силы зла царствовали над миром», совсем как сегодня. Вход палатки был основательно заметен снегом, поэтому я не стал его разгребать, а, подойдя к ней вплотную и наклонившись над тем местом, где по моим представлениям должны были находиться головы предводителей, уже было совсем собрался прокричать нечто вроде: «Уилл, как сегодня кормить собак!» – но вовремя вспомнил, что кроме слов «Уилл» и «собаки» ничего более по-английски не знаю. Окончательная редакция моего вопроса выглядела так: «What about dogs, Will?[20]» К чести нашего предводителя, он уловил смысл вопроса и то, что я ждал от него не рассуждений на излюбленную собачью тему, а вполне конкретного совета о том, как их кормить сегодня. «Give them just small pieces[21]», – услышал я голос Уилла. Даже с моими скромными познаниями в английском я понял корневое слово «small» и сразу представил, что мне предстоит нелегкая работа по разрубке длинных твердых как камень брикетов собачьего корма на более мелкие куски. Но делать нечего: во первых, сам напросился, а во-вторых – и это было главным – собак надо было покормить.

Оттащив тяжеленную, весом не менее 35 килограммов, коробку с кормом в ветровую тень палатки Бернара, самой большой из наших палаток, и взяв из мешка, укрепленного на стойках нарт Уилла, изящный топорик, напоминавший стрелецкий палаш, я принялся за работу. В моем дневнике я обнаружил следующую запись, сделанную по свежим следам и потому достаточно точно передающую мои впечатления от этой работы: «Рубить корм в непогоду – непросто!» Эта замечательная по своей лаконичности и емкости фраза вполне могла бы претендовать на некое философское обобщение, ибо из всех известных человечеству занятий, которые бы не укладывались в его рамки, можно смело назвать только одно, а именно сон!

Все же остальное действительно непросто делать в непогоду, тем более если речь идет о гренландской непогоде. Правда, далее я нахожу некоторое объяснение тому, от чего же так непросто рубить собачий корм в непогоду: «Снег залепляет глаза, и брикет невозможно разрубить на хотя бы примерно равные части». Это действительно проблема. Ведь хочется дать всем поровну. А тут еще, как на грех, и лобное место попалось какое-то не слишком лобное: снежный заструг, который, естественно, сломался после нескольких ударов топора, так что мне приходилось собирать осколки корма в снегу, благо они были хорошо заметны на белом фоне. В результате продолжавшихся минут десяти мучений мне удалось получить необходимое число примерно равных по размерам кусков, и я пошел к собакам. За прошедшие несколько часов их практически заровняло снегом, лишь кое-где из-под снега торчали треугольники ушей. Еще не приступив, собственно, к кормлению, я понял, что есть еще по крайней мере одно исключение из выведенного выше правила: оказывается, в непогоду еще просто кормить собак! Если в обычных условиях, стоило мне только приблизиться с кормом к собакам, сразу же начинались неистовые прыжки, лай и рычание и необходимо было быстро-быстро раскидывать корм во избежание весьма неприятной ситуации, когда возбужденные собаки вырывают из снега якорь и всей упряжкой пытаются самостоятельно поделить принесенный корм в соответствии с их собственными принципами справедливости, нередко имея в виду и самого кормильца, то на этот раз мое приближение к собакам не вызвало никакого видимого интереса с их стороны. Ни один из снежных бугорков не ожил и не рассыпался на части в облаке снежной пыли, как это происходило тогда, когда утром после пробуждения собаки вставали, выгнув спины, и отряхивали остатки сна вместе со снегом. Более того, мне стоило определенных усилий, чтобы разбудить собак. Я аккуратно раскапывал ямку в самой близости от предполагаемого носа собаки, просовывал рукавицу под морду и приподнимал ее, одновременно поднося к носу некогда лакомый кусочек. Большая часть животных оставалась абсолютно индифферентной, и только некоторые из них, как будто вспомнив об одной из самых приятных своих обязанностей в этой экспедиции, хватали пастью предложенный кусок и вновь ложились на снег в еще хранившую очертания их тела ямку. Закончив кормление, я измерил скорость ветра и температуру. Оказалось, что ветер немного утих и его порывы достигали 20 метров в секунду, а температура повысилась до минус 16. В палатку я вернулся около 19 часов, где за все свои послеобеденные труды получил добрую порцию английской лапши с мясом – достойное завершение трудного дня!

24 апреля. Конечно, если представить себе все наше соединенное королевство втиснутым в очерченный пологом нашей палатки квадрат площадью немногим более трех метров, то можно понять, почему и все события нашей политической жизни, и ритм ее пропорционально ускорялись, становясь как бы спрессованными во времени. Даже Палата лордов у нас была объединена с Палатой их представителей, не говоря уже о том, что смена правительств происходила ежедневно. Если вчера подданные Ее Величества были целиком во власти правительства консерваторов во главе с педантичным и скрупулезным Джефом, то сегодня в результате очередного и, к счастью, бескровного переворота в спальном мешке к власти пришло правительство лейбористов во главе со мной. Отражая, как и положено по статусу, чаяния самых широких масс трудящихся, утомленных утренним пориджем, я изготовил сегодня столь любимую в народе овсянку, к тому же обильно сдобрив ее изюмом. Это вызвало негромкий гул одобрения даже со стороны осуждающих транжирство продуктов консерваторов. Полного консенсуса правящей партии и вылезшей из глубин мешка и подобревшей от источаемого примусом тепла оппозиции удалось достичь за чашкой утреннего кофе. Несмотря на продолжавшуюся непогоду и сильный встречный ветер, весь вчерашний день мы провели в пути. От летящего навстречу снега все лицо мое покрылось ледяной коркой, особенно страдали глаза: я по ошибке не надел очки (солнца не было, и мне показалось, увы, что они ни к чему). До обеда моя упряжка шла второй. Впереди на лыжах замысловатым противоветровым зигзагом шел Уилл, за ним – его упряжка, направляемая Этьенном и Бернаром, за ними, стараясь не упустить их из виду, шли мои собаки во главе с плохо предсказуемыми, особенно в такую погоду, Банту и Кукой. Обед не оставил сколь-нибудь приятных воспоминаний, так как почти что весь обеденный перерыв я потратил на поиск на своем заледенелом лице места, куда обычно люди вливают чай. Мои друзья, не имевшие романтических бород и потому не испытывавшие драматических трудностей, связанных с необходимостью их оттаивания, уже в основном закончили трапезу и стали собираться, а мне, увы, вновь пришлось подставить мое многострадальное лицо встречному ветру, который и не собирался утихомириваться.

После обеда мы решили перестроить свои порядки с тем, чтобы дать отдохнуть лидировавшей упряжке Уилла. Я со своими так называемыми вожаками переместился на почетное и трудное первое место, Этьенн с упряжкой Стигера отошел на вторую позицию. Уилл по-прежнему шагал впереди. Нельзя сказать, что это была удачная перестановка. Если, видя перед собой или, скорее, чувствуя по запаху впереди идущую упряжку, Банту и Кука еще кое-как влачились в борозде, то, оказавшись впереди и не видя и не чувствуя перед собой ровным счетом ничего, кроме мятущейся в снежной пелене фигуры предводителя, мои вожаки напрочь отказались идти по едва заметному следу лыж Уилла. И без того небыстрое движение наше совсем было застопорилось, так что я снял лыжи и побежал впереди своей упряжки, стараясь держаться поближе к заснеженным мордам своих вожаков и в то же время не упуская из виду Уилла. Дело пошло веселее для всех, за исключением меня, поскольку бежать против ветра по рыхлому снегу было совсем не просто. Конечно же, мои трудности ни в какое сравнение не шли с теми, что испытывали наши бедные собаки: шерсть их после ночи, проведенной в пурге, была практически полностью забита снегом, превратившимся на животе и боках в лед, от которого они при всем старании никак не могли избавляться и который, конечно, сковывал их движения и натирал грудь под постромками. Утром, откапывая их из-под снега, я пытался очистить их шерсть, но это занятие было еще менее перспективным, чем аналогичные операции по освобождению моих бороды и усов, где я хотя бы мог использовать теплую воду. Куски льда на хвосте моего любимца Чубаки держались всю первую половину дня, и только когда ему наконец удалось от них избавиться, его пышный хвост вновь свернулся привычным кольцом. Слайдер, шерсть которого от забившего ее снега окончательно утратила присущий ей светло-серый оттенок, стал похож на полярного волка. Скорее всего, Слайдер сам почувствовал перемены в своем внешнем облике, но, посчитав их недостаточно убедительными, совершенно хладнокровно, как, наверное, сделал бы настоящий волк, сожрал свои постромки, и мне пришлось выдать ему новые.

Подзадоривая Банту и Куку своим упругим бегом, я не забывал периодически откатываться назад к нартам, чтобы перевести дух. С правой стороны нарт рядом со мной шагал закутанный, как француз под Москвой, Дамиан. Скорее всего, нашему Феллини вполне хватило героических сцен, отснятых во время вчерашней круговерти, и потому он сегодня, во всяком случае во время перехода, не дергал свою бригаду, чему те были, вне всякого сомнения, рады.

Лагерь ставили уже проворнее, несмотря на то что ветер не ослабевал, – сказалась вчерашняя тренировка. Ночью проснулся от наступившей внезапно тишины – стих ветер! Я буквально замер в спальном мешке, стараясь не спугнуть так неожиданно свалившееся счастье, но, увы, тщетно: наутро ветер свистал с новой невиданной силой, правда, сквозь облака проглядывало солнце, что заметно улучшало настроение. Второй заход Джефа на утренний кофе оказался менее удачным – кофе достался видавшему виды серому куску нейлона, заменявшему в нашей палатке пол. Обычно сдержанный Джеф позволил себе по этому печальному поводу высший в Британской империи ругательный термин. «Shit!» – сказал он и начал одеваться с выражением мрачной решимости на своем не вполне удовлетворенном сорванным завтраком лице.

Сомнений в том, идти или пережидать непогоду, не было вовсе. До первого мая, когда мы по графику должны были выйти на траверс столицы Гренландии Готхоб, оставались считанные дни, в то время как до самого Готхоба еще было около 150 миль.

25 апреля

Четвертые сутки нам ветер навстречу,

И белою мглою размыт горизонт,

В собачьих глазах нет тоски человечьей,

Но в наших собачья порой промелькнет…

Действительно все, как в известной песне, где «четвертые сутки пылают станицы», с той лишь разницей, что у нас четвертые сутки не прекращается непогода. Причем примечательно, что утром до того, как мы выходим из палаток, и вечером, когда мы заканчиваем переход, ветер, как будто заканчивая свою работу, заметно стихает. Возможно, конечно, что нам это только кажется. Действительно, когда сидишь в палатке, ветер кажется слабее. Но все мы практически без исключения считали, что Ее Высочество Гренландия таким образом выражает свое неудовольствие по поводу нашего вторжения в ее владения и всячески дает нам понять, чтобы мы побыстрее убирались восвояси. Увы, при всем нашем уважении к ней самым коротким путем домой для нас был тот, по которому мы шли, – путь на север.

Вчера нам удалось пройти по этому пути ни много ни мало, а целых 18,5 мили, и пока это абсолютный рекорд с момента нашего старта. Такому славному прогрессу способствовала достаточно твердая поверхность снега, поэтому нарты, да и сами лыжники скользили легко. Весь день впереди шли попеременно Джеф и Жан-Луи. Моя упряжка прочно утвердилась на второй позиции. Учитывая печальный опыт предыдущего дня, на этот раз я экипировался понадежнее: поверх своего замечательного розового комбинезона я надел многократно испытанную в предыдущих антарктических экспедициях сшитую из парашютного шелка и потому не продуваемую штормовку, капюшон которой плотно сидел на голове. Кроме того, на этот раз я нацепил огромные горнолыжные очки, именуемые по-английски «goggles», так что я чувствовал себя вполне защищенным от встречного ветра и мог спокойно, не щурясь, следить за всеми фокусами Куки и Банту, постоянно стремящихся отвернуть в сторону от ветра и покинуть опостылевшую колею. Это их стремление было вполне объяснимым: в отличие от нас, им нечем было прикрыть глаза и морды, кроме как повернуться спиной к ветру, что они при первом удобном случае и старались сделать. Отсутствие солнца и постоянно дующий ветер со снегом грозили большими неприятностями нашим собакам, которым никак не удавалось освободиться от сковывавшего их по передним и задним лапам снега. Испробовав, наверное, все известные ему возможности, как то: энергичное от холки до хвоста встряхивание всем телом или катание на спине по снегу в редкие минуты остановок, – Кавиа приступил сегодня к «хирургической операции» по удалению снега из шерсти. Он принялся зубами выдирать плотные как камень, местами превратившиеся в лед комки снега. Однако увлекшись, он в результате этой операции ободрал себе левую заднюю лапу до крови, что только усугубило его страдания. Реально мы ничего с этим поделать не могли, оставалось только уповать на радикальное улучшение погоды. В упряжке Джефа тоже возникли проблемы:

Содапоп – чрезвычайно нервный и возбудимый пес – раньше остальных не выдержал этого тяжелого испытания непогодой и до крови выгрыз себе шерсть на спине. Особенное неудобство собакам доставляли постромки. Обледеневшие и жесткие, они натирали им грудь и мешали освободиться от забившего шерсть снега. Каждый вечер, устраивая собак на ночлег, мы сталкивались с необходимостью выбора: оставить постромки на собаке или снять их на ночь. С одной стороны, если собака спит в постромках, то, согретые теплом собачьего тела, к утру они сохраняют хоть какую-то гибкость, с другой – возрастает вероятность того, что некоторые из них не доживут до утра, поскольку будут просто-напросто съедены. Уже за этот сравнительно короткий срок нашего пребывания в экспедиции мы выяснили, кто из собак особенно охоч до своих постромок, сделанных Патти Стигер из совершенно, на первый взгляд, несъедобного материала. Разумеется, о вкусах не спорят, особенно с собаками, и все же отороченные искусственным мехом ленты очень прочного, напоминавшего «чертову кожу» материала пользовались большим спросом у таких гурманов, как Егер и Тим из упряжки Стигера, Слайдер из моей и Содапоп из упряжки Джефа. Эти деятели освобождались от своих постромок каждый вечер без всяких колебаний. Что же касалось остальных, то здесь была своего рода лотерея, в которой не было победителей: и мы, и наши собаки в конечном счете проигрывали, лишаясь очередных постромок, запас которых был, естественно, ограничен. Было еще одно обстоятельство, из-за которого при прочих равных условиях мы предпочитали оставлять постромки на собаках на ночь. Дело в том, что их было не так-то просто снять: они местами смерзались с шерстью настолько, что их было невозможно отодрать, не говоря уже о болезненности этой операции для наших лохматых друзей. Словом, утром всегда оставалось место празднику, если все оставленные постромки были целыми. Те же из них, которые ночевали отдельно от собак, за ночь превращались в некое подобие арматуры, которой было необходимо придать соответствующую форму, прежде чем надевать ее на собаку. В качестве наковальни при отковке постромок чаще всего использовалась свободная поверхность нарт, ящик с собачьим кормом или просто какой-либо твердый заструг. В любом случае, прежде чем ставить собак в упряжку, мы тщательно прощупывали шерсть в тех местах, на которые ложились постромки, и удаляли или крошили все находившиеся там комки снега и льда.

Все это, безусловно, облегчало страдания собак, но, конечно, не полностью. Показательно, что даже такой работяга и оптимист, как Чубаки, и тот приуныл и даже отказался вчера есть. Вообще в такую погоду большинство собак предпочитало еде отдых. Сразу же после того, как мы распрягали их и привязывали к доглайну на ночевку, они сворачивались в клубок, укрывали носы хвостами и старались заснуть. Было видно, что им никак не согреться. Во всяком случае, пока их не покрывал снег, они продолжали дрожать всем телом. Забитая снегом шерсть не грела, как обычно. Кроме того, мне казалось, что собаки не согревались как следует во время перехода: нарты были достаточно легкими, скольжение хорошим, а остановки частыми. Так или иначе, но на этом первом этапе в непогоду собакам приходилось нелегко, и всем нам искренне хотелось, чтобы они поскорее обрели бы прежний боевой настрой.

Вчера в результате очередной смены правительства в резиденции на Даунинг-стрит, 10 вновь обосновался Джеф, мне же досталась вся остальная, достаточно обширная и морозная, стрит, где я и занимался наружными работами, как то кормлением собак, укладкой нарт, очередным отбором проб снега. Когда я втиснул свое продрогшее и заснеженное тело в нашу небольшую уютную резиденцию, часы на башне Биг Бен пробили восемь раз. «It’s time for dinner!»[22] – невольно по-английски произнес я. «You’re right», – буркнул Джеф и извлек из-под спальника кастрюлю с дымящейся картошкой, щедро разбавленной пеммиканом. Это было нечто, увы, довольно быстро превратившееся в ничто! Но дело сделано – и вот блаженные минуты отдыха поверх спальных мешков в приятно расслабляющем созерцании голубого пламени примуса. Глядя на то, как Джеф возится со своей паркой, поворачивая ее то одной, то другой стороной к огню в надежде хоть немного ее подсушить, я подумал, что, наверное, правильнее было бы вообще не вносить верхнюю одежду в палатку, а, стряхнув снег, оставлять ее в холодном тамбуре палатки или на нартах. В этом случае у нее будет больше шансов подсохнуть, потому что один цикл оттаивания и связанного с ним повторного намокания будет отсутствовать. Так я впоследствии и делал.

В эти короткие минуты блаженства перед сном было самое время немного заняться мелким ремонтом одежды и профилактическим личным досмотром. Ремонт рукавиц был закончен довольно быстро, что же касается личного досмотра, то в ходе его были обнаружены довольно болезненные трещины на коже большого и среднего пальцев правой руки: по-видимому результат резких перепадов температур и относительно низкой влажности воздуха. Крем для рук пока что мало помогает. К вечеру ветер стих, но, судя по сравнительно высокой температуре, ненадолго. По расчетам Джефа, за последнюю неделю прошли 79 миль, что все-таки немного. Наша скорость остается пока ниже расчетной, но надеемся наверстать упущенное, особенно если улучшится погода… Если!

26 апреля

Апрель в Гренландии совсем не тот апрель,

К которому привыкнуть вы успели,

Где серебрятся вербы и капель,

А здесь с утра до вечера метель

Вдоль той же самой вьется параллели…

Сегодня день рождения моей сестры Алены, и я, естественно, начал свой дневник с поздравлений, пожеланий и сожаления о том, что ни то, ни другое не могут быть доставлены имениннице к праздничному столу, с одной стороны, по причине отсутствия связи, а с другой – по причине невозможности пока для меня лично представить поздравления на английском языке, столь близком нашим связным во Фробишере Джону и Дэйву. Пришлось отложить поздравления до момента возвращения домой.

Вчерашний же день не стал, увы, исключением, и мы проснулись под заунывное пение ветра. Во время приготовления завтрака неожиданно погас примус, чего с ним до того не случалось, и нам стоило определенных трудов вдохнуть в него жизнь: сказывался дефицит кислорода – обычное явление по утрам, особенно во время пурги, когда вентиляционные отверстия в палатке закрыты и сама она занесена снегом настолько, что приток свежего воздуха ограничен. Несмотря на эту задержку, мы были готовы вовремя. Когда я выполз наружу, мне показалось, что сегодня метет еще сильнее, чем обычно, но поскольку у нас была установка наверстывать упущенные дни, мы после непродолжительных, но интенсивных раскопок вышли в путь.

Состояние некоторых собак было по-прежнему неважным: Чубаки, последовав дурному примеру Кавиа, ободрал себе обе задние лапы, а у Баффи кровоточили пясти лап. Через пару часов после выхода мы заметили перемены в поведении ветра. Вместо непрерывного, мощного и постоянного по направлению потока мы стали ощущать какие-то сбои. Ветер то затихал, то вновь усиливался, но ненадолго, и, что самое примечательное, его направление стало меняться, да так, что к 13 часам – времени нашей остановки на обед – он из встречного северного практически превратился в попутный юго-западный. Если ко всем этим замечательным переменам добавить и то обстоятельство, что температура повысилась до минус 10, то можно легко понять, отчего настроение наше после обеда заметно улучшилось. Я даже позволил себе оторваться от стойки нарт и пойти рядом с ними на лыжах, оставив Дамиана, тоже заметно повеселевшего, следовать за упряжкой.

Моя новая позиция позволила мне впервые с момента нашего старта взглянуть на нашу упряжку со стороны. Прекрасное зрелище! Во-первых, только со стороны можно было по-настоящему оценить линейные размеры упряжки. Если с позиции погонщика мне казалось, что я могу достать Банту и Куку практически вытянутой рукой, то отсюда, со стороны, они были очень далеко от нарт, и оставалось только удивляться, что они меня еще как-то слушались, будучи в принципе недосягаемыми. Нарты, переваливаясь с одного снежного гребня на другой, напоминали качающийся на волнах кораблик. Вот что делает погода: драматическая история превращается в лирико-романтическую, и вблизи все оказывается не так уж мрачно. Вполне естественно также, что такая погода не могла не оказать своего благотворного влияния и на наших мушкетеров. Во время обеденного перерыва снимался сюжет под общим названием «Предводители международной экспедиции едят то же самое, что и рядовые ее члены». В рамках этого сюжета Лоран отснял два интервью на тему о том, как готовилась эта экспедиция. Сначала Этьенн, а затем и Стигер в который раз поведали будущим кинозрителям о том, как, собственно, им пришла в голову идея этой экспедиции. «Мы выбрали для тренировок Гренландию, поскольку условия здесь, – при этом Этьенн сделал широкий жест рукой, как бы демонстрируя потенциальной аудитории окружавший нас пейзаж, кстати, впервые за последние пять дней доступный для созерцания даже нам, непосредственным участникам «тренировки», – очень схожи с теми, с которыми мы столкнемся в Антарктике!» С этим нельзя было не согласиться, хотя, пожалуй, в Антарктике нам будет еще холоднее. Затем прозрачный и холодный глаз лорановского объектива уставился на Стигера, довольно удачно использовавшего паузу в рассуждениях Этьенна, чтобы разобраться со своим любимым растворимым супом, который он по обыкновению готовил в жестяной банке из-под сухого молока. Вопрос Лорана развивал тему выступления Этьенна и призывал Стигера ответить, почему был выбран именно такой маршрут по Гренландии, с юга на север, а, скажем, не более короткий и в своем роде традиционный – с востока на запад, как впервые пересек Гренландию великий Нансен ровно 100 лет назад, или с севера на юг, как это сделал Уэмура в 1978 году. Надо сказать, что это был один из любимых вопросов Уилла. Здесь он мог развернуться во всей своей первозданной красе.

«Мы выбрали самый длинный путь через Гренландию – а это путь по долготе, – поскольку нам необходимы как минимум два месяца, чтобы испытать, на что способны наши собаки и мы, проверить рацион, экипировку и снаряжение». Уилл перевел дух и победно глянул в объектив – сказанное им звучало обоснованно и логично. «Что касается нашего направления с юга на север, – продолжил предводитель, – мы полагаем, разумнее идти в том же направлении, что и приближающаяся весна, но чуть быстрее. Это даст нам прекрасную возможность идти в сопровождении прохладной погоды по всему маршруту». Чтобы завершить это импровизированное интервью чисто кинематографическим кадром, Лоран попросил Уилла в завершение показать невидимой аудитории, где же все-таки север, куда мы все так упорно стремимся. Надо сказать, что это было небезынтересно и всем нам, включая самого Лорана, – как никак, все-таки пять дней непогоды вполне могли бы поколебать наши представления о расположении частей света. К чести предводителя, он не заставил себя долго ждать и махнул рукой в ту совершенно ничем не выделявшуюся часть горизонта, где, по его мнению, находился север. У всех нас невольно вырвался вздох облегчения: указанное Уиллом направление совпадало с тем, куда были нацелены наши упряжки. Остается загадкой, учитывал ли это обстоятельство предводитель, определяя направление на север.

Погода улучшалась на глазах, и к пяти часам показалось солнце. «Holywood time!» – мрачно предсказал Стигер, проходя рядом с моей упряжкой. И действительно, Лоран не упустил такого шанса и записал все наши голоса, чтобы потом оживить отснятый ранее киноматериал. Бернар со своим огромным мохнатым микрофоном наперевес восседал верхом на нартах, спиной к направлению движения и лицом ко мне, а я усиленно командовал собаками на чужом для меня языке, но достаточно громко и хрипло, поскольку успел-таки надорвать голос, призывая Банту и Куку к порядку, при этом одновременно пытаясь перекричать завывания ветра. Лорану это явно нравилось, и Бернар просидел на моих нартах заметно дольше, чем на остальных.

Лагерь ставили при полном безветрии. Благодать: палатка послушна как малое дитя, снег не залепляет глаза и не проникает во все щели, можно безбоязненно распаковывать нарты, не привязывая спальные мешки и прочие сравнительно летучие вещи.

Сегодняшнюю ночь я провел в одном спальном мешке (наружном), отказавшись от внутреннего, настолько комфортно было без ветра. Нечаянная радость – подарок от Джефа: пластмассовые часы японской фирмы «Casio» взамен моих водопроницаемых и убегающих вперед. Теперь у меня значительно меньше шансов проспать свое дежурство и лишить Джефа традиционного утреннего чая, что, по-видимому, и вдохновило Джефа на столь щедрый дар. Наше положение на 26 апреля: 62° 50’ с. ш. и 46° з. д. По плану экспедиции к 1 мая мы должны выйти в точку с координатами 64° с. ш. и 48° з. д. Таким образом, 26 апреля до контрольной точки – траверса Готхоба – нам оставалось четыре дня и около 130 километров.

27 апреля

Укрылся купол белый

Плащом из серебра,

А в небе солнце зрело,

И не было им дела

До грустного вчера…

Да, такой погоды, пожалуй, не припомнят и старожилы нашей экспедиции: с самого утра синее небо, яркое солнце (кто бы мог подумать еще вчера, что оно вообще существует в природе!) и ослепительно искрящийся снег. Хрестоматийно весенняя погода на ледниковом куполе Гренландии. Именно такой она представлялась мне исходя из моего прежнего полярного опыта, а если добавить к этому полное отсутствие ветра, то станет понятно, почему 26 апреля запомнилось мне не только потому, что это был день рождения моей сестры, но и потому, что это был день рождения весенней погоды.

Под стать зарождающемуся весеннему утру был и завтрак в нашем палаточном королевстве. Несмотря на сравнительно короткий срок с момента начала нашей экспедиции, я уже успел усвоить золотое правило Джефа: хочешь сделать завтрак приятным – исключи из меню овсянку! Что мы и сделали вчерашним утром. Основу нашего завтрака составили овсяные хлопья, обжаренные с сахаром и смешанные с изюмом и орехами. Неудивительно, что после такого завтрака воодушевленный Джеф возглавил гонку преследования. За ним на его упряжке, тщетно пытавшейся достать своего хозяина, шли Этьенн с Бернаром, которые, судя по жестикуляции, говорили на излюбленную тему: о шансах президента Миттерана остаться на второй срок на грядущих в июне выборах. В такую погоду даже мои вожаки легко держали след, а потому мне не приходилось взывать к их совести каждые 20 минут и я мог вполне предаться собственным мыслям и наслаждаться окружавшим нас великолепием. Лоран, перемещавшийся вдоль нашего растянувшегося метров на сто каравана в поисках удачного ракурса для съемки, в конце концов припарковался у моих нарт. Завязалась беседа, причем, что было отраднее всего для меня, это не был просто монолог Лорана, а именно беседа, в которой я вел свою партию на английском, причем не только был понят Лораном, но и сам понимал его. На радостях я уж стал было обдумывать содержание статьи в журнал «Искусство лингвистики» на тему «Влияние высоты солнца на усвояемость английского разговорного языка», но вовремя остановился, заметив, что, несмотря на заметную разницу в высоте солнца в начале и в конце нашего диалога, уровень моего понимания Лорана не претерпел существенных изменений. И все же мне удалось понять, что Лоран обучался своему нелегкому искусству в Парижской школе кинооператоров, куда он попал, пройдя конкурсный отбор 1:15. Его основным профилем была кинодокументалистика. Лоран собирался извлечь из всех наших многострадальных кинопроб в этой экспедиции примерно полчаса приличного, по его понятиям, материала, который должен был стать введением к трехчасовому фильму о Гренландии. Это был не первый опыт его работы в таких сложных условиях. Годом ранее он участвовал вместе с Этьенном и Бернаром в гималайской экспедиции, где ему пришлось работать на высоте около 7000 метров. Кроме того, он много снимал в Азии и, в частности, более двух месяцев провел в Китае. В ближайших творческих планах Лорана и его группы в рамках проекта «Трансантарктика» была съемка участников перехода в условиях естественного залегания, то есть попросту говоря – в домашних условиях. Для этого он собирался приехать в СССР, чтобы отснять одного из наших.

К обеду выяснилось, что нам удалось пройти 10 миль за 3,5 часа! Невиданная доселе скорость. Вот что значит хорошая погода! Успех, достигнутый в первой половине дня, позволил нашим предводителям впервые рассмотреть вопрос о моем назначении на место впередиидущего! Они вполне резонно посчитали, что в таких условиях даже мне как представителю страны, давшей человечеству таких известных первопроходцев, как Иван Сусанин и матрос Железняк, не удастся существенно отклониться от заданного курса. Эта их уверенность была подкреплена превосходной видимостью, обеспечивавшей абсолютную прозрачность всех моих благих намерений и соответствующих маневров для всех идущих за мной участников экспедиции и, таким образом, мою полную им подконтрольность. Я уже давно и не без трепета ожидал этого момента. «Справлюсь ли, не опозорю ли Отечество», – вот что больше всего меня волновало, когда Джеф, уступив мне свои лыжи, которые, в отличие от моих, имели специальную насечку под грузовой площадкой, предотвращающую отдачу лыж даже без использования мази, стал объяснять основные азы навигации по солнцу и компасу. Только теперь, став на лыжи Джефа, я понял разницу и захотел такие же.

Джеф сказал, что магнитный курс должен быть 320 градусов, и установил мой компас. Самым трудным было держать в поле зрения стрелку, никак не желавшую успокоиться на заданном значении, одновременно смотреть вперед и, что особенно важно, часто оглядываться с тем, чтобы не оторваться далеко от идущей следом упряжки. Естественно, что через полчаса меня остановили, и мои старшие и более опытные товарищи дали мне понять, что зигзаг, который мои лыжи выписывали на снегу, хотя и весьма живописен, но вряд ли целесообразен, так как утомляет собак и вызывает легкое головокружение у лыжников. Очевидно, посчитав обьяснения Джефа недостаточно убедительными, Этьенн начал все сначала. Примечательно, что французская школа навигации принципиально отличалась от британской. Я был весьма удивлен, когда услышал от Этьенна: «Перво-наперво, забудь об этом, – он указал на сиротливо висевший у меня на груди компас, игравший в методике Джефа ключевую роль, – так как, если есть солнце, ничего другого уже не нужно. Мы находимся приблизительно на 46°, что означает, что мы находимся в третьем западном часовом поясе. Разница между местным временем и Гринвичским составляет минус три часа. – Этьенн перевел дух и продолжил: – Как ты знаешь, – он вопросительно посмотрел на меня, – здесь, в северном полушарии, Солнце находится на востоке в 6 часов утра по местному времени, в полдень оно на юге, а в 6 часов вечера – на западе. Взгляни на свою тень, – он ткнул лыжной палкой в мою распластанную по снегу тень. Как ты думаешь, куда она показывает?» И не успел я ответить, Этьенн продолжил: «Сейчас она показывает на северо-восток. Теперь тебе должно быть понятно, что необходимо делать идя впереди. Смотри на часы и на тень…» Этьенн умолк, весьма довольный своим обьяснением. Надо сказать, что навигаторская школа Этьенна практически с самого ее открытия попала в центр внимания Лорана со товарищи, поэтому все объяснение фиксировалось на пленку. Уилл, по-видимому, не захотел оставаться в стороне и тоже подошел к нам. Теперь мы стояли втроем. Я – в центре, предводители – по бокам: три богатыря без коней, да и только!

Следует сказать, что урок Этьенна пошел мне на пользу, и далее я шел без замечаний, выбрав более эффективную тактику. Ориентируясь по тени, я намечал какой-нибудь приметный ориентир, желательно находящийся как можно дальше, и шел к нему, уже не обращая внимания на происки тени. Забегая вперед, скажу, что тот памятный урок на ледниковом куполе Гренландии положил начало моему длительному восхождению к вершинам науки ориентирования, которое с незначительными перерывами я продолжаю и по сей день, причем, смею полагать, небезуспешно.

К вечеру прошли еще 10 миль, доведя дневной переход до 20!

Если дело и дальше так пойдет, то через два дня мы сможем выйти к точке, где будем ждать самолета, который должен привезти продовольствие и корм для собак на вторую основную часть маршрута, а также забрать киногруппу и Пэра.

Аппетит у собак полностью восстановился, причем, я бы сказал, с лихвой, поскольку ночью Слайдер (во второй раз) и Томми (в первый) сожрали постромки, несмотря на то что накануне вечером были накормлены по норме.

Ужин немного припоздал, но зато был чрезвычайно изысканным: суп, картошка с сыром и чай!

28 апреля

Вчера закат транжирил краски,

И ветер с ног валился пьян,

И ночь рассказывала сказки,

А утром снова был туман…

Вчерашнее утро было так не похоже на то, каким мы его представляли, засыпая накануне, измученные рекордным переходом, что поначалу я воспринял его как продолжение сна. Однако традиционная снежная ванна и не менее традиционный утренний чай заставили меня поверить в реальность происходящего и еще раз подтвердили еще вчера спорное утверждение о быстротечности счастья. Вместо синего неба и солнца густой туман и какой-то подозрительный в своем непостоянстве ветерок. Овсянка только слегка улучшила мое настроение, но, поскольку никто из нас, даже предводители, при всем желании не мог изменить погоду, приходилось принимать ее таковой, какова она есть, и отсчитывать начало очередного дня путешествия с того момента, когда ты, полностью экипированный, выбираешься из палатки. У нас не было определенного времени подьема, и это было еще одним весьма значительным преимуществом организации нашей экспедиции. Хорошо, что мы были разделены на двойки, не спали все вместе в одной палатке и не ели из одного котла. Мы лишь договаривались накануне вечером о времени выхода из палаток и сворачивания лагеря. Это было удобно, так как позволяло каждой паре самостоятельно определять время подьема, утренних сборов и завтрака, что, вполне естественно, было делом индивидуальным. Я быстро понял, что мы с Джефом со значительным отрывом лидируем в международном соревновании жаворонков в нашей экспедиции. Поначалу мне казалось, что этот отрыв мог бы быть несколько меньше, причем без особого ущерба для нашего престижа, однако мои робкие попытки уговорить Джефа внести некоторые изменения в тактику наталкивались на его неизменное: «Не люблю спешить по утрам, мне надо время, чтобы расслабиться, выпить чаю, кофе, сделать записи в журнале…» Ну, что я мог на это возразить? Да ничего! Поэтому всю мою бытность поданным Соединенного Королевства я исправно просыпался в 5.45, чтобы выйти из палатки в 8.30.

Вот и этим туманным утром я выполз из палатки в 8.30, оставив Джефа собираться, и был нимало удивлен активностью наших кино-мушкетеров. Обычно они появлялись из палатки последними: им не надо было запрягать собак, и если накануне не было сьемок, то все их сборы сводились к подтаскиванию к моим нартам спальных мешков, палатки и нехитрого личного скарба. Сегодня же, напротив, первое, что бросилось мне в глаза, было численное преимущество участников киносьемочной группы над всеми остальными – не считая собак – участниками экспедиции. Их замечательное трио рассекало густой утренний туман и сеяло смуту среди пробуждающегося собачьего населения: впереди с камерой наперевес Лоран, рядом, как верный оруженосец, Дамиан и чуть позади с микрофоном, издали напоминавшим нанизанную на копье голову динозавра, огромный Бернар. Вся троица уже рыскала по лагерю в поисках добычи и, увидев меня, резво направилась в мою сторону – жертва была выбрана. Я огляделся вокруг в поисках путей к отступлению, но их, увы, не было. Единственно возможным убежищем могла стать моя палатка, но куда там: Джеф уже успел наглухо зашнуровать ее вход, так что путь туда мне был заказан, во всяком случае я не успел бы укрыться в ней до прихода моих преследователей. Приблизившись ко мне на фокусное расстояние объектива и заметив мое некоторое замешательство, Лоран вкрадчиво начал: «Виктор, не мог бы ты оказать нам любезность?» Я приготовился к самому худшему. Лоран продолжал: «Мы знаем, что ты каждое утро принимаешь снежный душ, и хотели бы это заснять. Не мог бы ты нам это продемонстрировать?» Мои слова, что я уже в некотором роде принимал сегодня этот злополучный «снежный душ» и что мне ужасно неохота, принимая во внимание неприветливую погоду, не только принимать душ, но даже думать о том, что надо снимать одежду, как-то застряли в горле. Поэтому я больше машинально, чем осознанно, и, скорее всего, по выработанной уже привычке соглашаться со всем, что предлагают мне мои иностранные товарищи, выдавил: «Конечно, нет проблем…» – и уже начал было расстегивать куртку. Однако Лоран остановил меня изящным режиссерским жестом и сказал: «Спасибо, Виктор. Пожалуйста, подожди немного в нашей палатке. Я скажу, когда начинать!» Прежде чем я удалился в указанную мне холодную гримерную, Лоран указал мне место, где именно я должен был принимать душ, и то, как именно, а также с каким разворотом я должен его принимать. Лоран был воистину великим режиссером. Он предусмотрел, казалось бы, все: и освещение, и ракурс, и задний план, – но так как сам он, насколько я знаю, ни разу не принимал этого злополучного душа, то не мог предусмотреть одного весьма важного обстоятельства, а именно: для съемки такого драматического эпизода на съемочной площадке должно было быть хоть немного мягкого свежего снега. Место, на которое он мне сначала указал, было настолько вылизано ветрами, что я при всем своем желании помочь самому главному для нас искусству – искусству кино – не смог бы отодрать от поверхности даже небольшого обмылка снега, не говоря уже о том, чтобы им обтереться. Я обратил внимание Лорана на это небольшое несоответствие снимаемого сюжета суровой прозе жизни. Поправка была принята. Была найдена новая площадка, покрытая замечательным, первозданно чистым, мягким снегом и находившаяся от гримерной по меньшей мере вдвое дальше, чем первоначально выбранная. Шагая к палатке Лорана и мысленно представляя свое возвращение в гримерную после съемок на теряющих чувствительность босых ногах, я думал о том, всегда ли правильно до конца бороться за соответствие высокого искусства безжалостной действительности окружающего нас мира.

В палатке режиссера стоял стимулирующий интенсивное творчество холод, но я на всякий случай включил примус и стал раздеваться. Через некоторое время из-за стен палатки донеслось Лораново: «Виктор! Ну как, готов?» «Да!» – крикнул я и, бросив прощальный взгляд на призывно гудящий примус, выбрался из палатки. Погода явно сочувствовала нашему режиссеру: туман практически рассеялся и показалось солнце. Я бодрой иноходью (что объяснялось повышенной чувствительностью к холоду левой ноги) направился к лобному месту, напевая при этом, чтобы заглушить стук зубов, какую-то песенку. Однако во время утреннего душа, который я принимал буквально сразу, только выбравшись из спального мешка, тело мое еще хранило его тепло, сейчас же оно имело умеренно комнатную температуру, и первая же пригоршня снега, брошенная на грудь, стала для меня серьезным испытанием. Стараясь не подавать виду и даже улыбаясь, я позировал Лорану, судя по всему, чрезвычайно довольному ходом съемочного процесса. К этому времени большинство моих товарищей уже выбралось из палаток и с интересом наблюдало за съемками. Надо сказать, что вместо ожидаемой поддержки типа: «Давай, Витек! Покажи французам, почему русские выиграли войну 1812 года!» – или чего-нибудь в этом же роде я услышал приглушенное расстоянием «Crazy Russian, crazy Russian!». В ответ, почти не разлепляя замерзших губ, я вторил на своем уже совсем замерзающем английском: «Crazy Russian’s washing», что в моем понимании должно было означать «Сумасшедший русский моется!» После нескольких крупных планов я был отпущен режиссером. Не чувствуя ни ног, ни рук, я кое-как доскребся до палатки. Ноги мои приобрели былую раскованность только к исходу второго часа лыжной гонки.

Погода и состояние снежной поверхности позволили нам пройти за день 20,5 миль. Это был очень неплохой результат, и только было мы с Джефом собрались отметить его в нашей уютной палатке отличным ужином, на который Бог послал нам куриный суп, лапшу с пеммиканом, чай с галетами, как за стенкой палатки послышались шаги и вскоре, к моему – да и, наверное, к Джефову – ужасу, в рукав палатки протиснулась круглая физиономия нашего киномучителя Лорана. Втянув носом ароматы нашей кухни, Лоран произнес до боли в ногах знакомую мне с сегодняшнего утра фразу: «Ну как, парни, готовы сниматься?» И не дожидаясь ответа, который его, судя по всему, не особенно волновал, он продолжил свое поступательно-разрушительное движение вперед, уступая дорогу ползущему за ним огромному Бернару с микрофоном! Ужин был окончательно испорчен. Пока Лоран с Бернаром вписывались в интерьер нашего маленького королевства, я предпринял отчаянную попытку спасти кастрюлю с пеммиканом и лапшой, которая уже перестала парить, – признак того, что ее температура приблизилась к критической. Укутав кастрюлю курткой, я засунул ее в спальный мешок. Разговор не клеился, лично мне мешала обильно выделявшаяся слюна. Как назло, начало съемок затягивалось: Лоран ожидал, пока объективы его камеры отпотеют. Наконец, это случилось и начались съемки эпизода «Джеф и Виктор обсуждают за ужином подготовку и проведение предстоящего Дня международной солидарности трудящихся – 1 Мая!» Нельзя сказать, чтобы обсуждение было оживленным – слишком неравен был словарный запас участников диалога и слишком велико было их желание прежде всего покончить с ужином. В довершение наших несчастий Бернар предложил погасить примус, шум которого мешал его сверхчувствительному микрофону улавливать все тончайшие голосовые нюансы нашего диалога. К счастью, к этому моменту мы уже успели управиться с ужином и перешли к чаю.

Вчера во время одной из остановок я как бы между прочим спросил Уилла относительно празднования 1 Мая. К моему немалому удивлению, он ответил, что этот день для него весьма знаменателен, причем прежде всего как праздник его солидарности не со всеми трудящимися в целом, а конкретно с трудящимся Полем Шурке, проживающим в Или, штат Миннесота. Именно солидарность этих двух уроженцев Миннесоты – родины большинства известных американских полярных путешественников – позволила им 1 мая 1986 года достичь Северного полюса на собачьих упряжках. Так что, судя по всему, праздник нам предстоял, и нешуточный.

29 апреля

Петляя, тянется к Готхобу

Лыжни прерывистая нить.

С утра сегодня смотрим в оба,

Чтобы его не проскочить…

Вчерашний день был ознаменован еще одним рекордом – нам удалось пройти 23,5 мили! И это, несмотря на то что днем было … жарко! Да, именно это, не характерное для нашего лексикона, слово я мог бы употребить для описания своих ощущений, особенно в середине дня. Вчера я лидировал весь день. Полный штиль и солнце сделали свое дело, и мне пришлось раздеться до футболки, причем без всяких на то просьб нашего режиссера, и сделал я это к тому же с превеликим удовольствием. Жаль только, что нельзя было надеть брюки полегче. Но, как водится, положительное влияние солнечного тепла на наше самочувствие не могло быть хотя бы отчасти не сбалансировано его отрицательным влиянием на качество лыжни: скольжение было неважным, отчего собакам было еще жарче, чем нам. Знаменитый японский путешественник Наоми Уэмура, который впервые в 1978 году пересек Гренландию по меридиану на собачьей упряжке в противоположном нашему направлении – с севера на юг, – находился в районе Готхоба 7 августа. Вот что он писал в своем дневнике:

Из-за встречного ветра весь в снегу. Температура поднялась, нарты скользят плохо, собаки идут с трудом. Температура плюс 3 градуса. Хоть солнце и не вышло, но жарко, как будто парит, мне уже невмоготу в меховых брюках. По мере повышения температуры собакам становится все тяжелее, слышится их натужное дыхание. Меня беспокоит и то, что у некоторых собак с лап течет кровь, на снегу все время появляются красные пятна.

У нас условия заметно полегче. Во первых, температура, несмотря на солнце, никак не выше минус 15 градусов, во вторых, снег, хоть и стал мягче, но не пропитан влагой настолько, насколько это бывает в августе, а в третьих – собаки наши, только начавшие путешествие, были еще полны сил и желания работать в упряжке. Тем не менее даже это сравнение показывает, что наша стратегия двигаться с юга на север имела существенные преимущества по сравнению с движением в обратном направлении, хотя у Уэмуры были свои основания следовать выбранным им маршрутом: пересечение Гренландии было частью его великого путешествия по маршруту Аляска – Северный полюс – Гренландия, в котором точка старта трансгренландского перехода была на севере.

Лоран, словно предчувствуя скорое завершение своей миссии на начальном этапе экспедиции и зная наверняка, что промежуточного этапа не будет – мы собирались пройти отрезок нашего маршрута между Готхобом и ледником Гумбольдта в автономном режиме, а это автоматически исключало всякую возможность участия киногруппы в съемках на маршруте, – использовал любой маломальский повод для съемок, особенно в эти последние дни перед Готхобом. Вот и сейчас, несмотря на то что мы шли полный рабочий день и остановились только в 18 часов изрядно подуставшие, Лоран начал съемки нашей группы на маршруте. Это заняло примерно полтора часа и стоило нам еще примерно двух миль дистанции. Точнее сказать, стоило не нам, а именно самой дистанции, поскольку эти две мили мы прошли в направлении конечной цели нашего путешествия, что отчасти оправдывало наши страдания во время съемок.

Улучив момент, когда наш режиссер находился в творческой паузе, вызванной перезарядкой камеры, я подкатил к нему и спросил, возможно ли будет получить отснятый им фильм для показа по телевидению у нас в СССР. «Конечно, мой друг, – ответствовал лучезарный Лоран. – Если только мы сможем что-то из этого извлечь, – он указал на свою камеру, уже занявшую свое привычное место на правом плече оператора-режиссера: – Мы планируем закончить эту часть о Гренландии примерно в мае».

Я откатился назад к своим собакам весьма довольный собой и проведенными переговорами, заранее обдумывая объяснения, которые потребует от меня Наталья по поводу крупных планов моего искаженного страданием лица во время снежного душа.

Готхоб обещал стать переломным моментом в экспедиции по многим соображениям: уезжали мушкетеры и не примкнувший к ним фотограф Пэр, а кроме того, после Готхоба мы должны были поменяться палатками. Я покидал наше соединенное королевство и перебирался в филиал штата Миннесота к Уиллу. Мое место в палате представителей должен был занять Кейзо, а Этьенну предоставлялась уникальная возможность обсуждать политические новости с Бернаром на им одном понятном языке не только во время периодических и порой коротких встреч на лыжне, но и за чашечкой кофе в несравненно более комфортных условиях одной палатки. Такая система ротации участников экспедиции, предложенная Уиллом, мне представлялась более чем оправданной, особенно в наших условиях, когда мы готовились к нашей главной экспедиции и нам просто необходимо было поближе познакомиться друг с другом. Естественно, когда ты живешь с кем-либо в крохотной палатке, когда буквально каждое твое движение не остается незамеченным, когда национальные особенности твоей кухни чуть ли ни ежедневно подвергаются самому пристрастному анализу со стороны партнера, а динамический диапазон твоего храпа должен быть обязательно приведен в соответствие с уровнем его слуховой чувствительности, то неминуемо этот кто-либо вскорости становится вполне определенной персоной, слабые (по твоему разумению) стороны характера которой ты должен стараться не замечать, а с сильными уметь мириться, чтобы в результате достичь устойчивой, хотя бы на время вашего сосуществования, гармонии, столь необходимой для успеха всей экспедиции.

Мне казалось, что мы с Джефом за непродолжительное время нашего соседства в соединенном королевстве как раз достигли той самой гармонии. Чем же иначе, если не этим, можно было обьяснить короткую фразу, оброненную Джефом во время вчерашнего ужина: «Виктор, жаль, что мы расстаемся. Я уже привык к тебе, к твоей немыслимой каше и даже к скверной привычке вылезать из палатки с петухами, чтобы принять душ. Более того, – продолжал расчувствовашийся Джеф, – я даже привык к твоему так называемому английскому, не говоря уже о русском». Я в ответ обнял Джефа и, глядя в его голубые глаза, сказал, что тоже привык к нему, что мне нравились его манера управлять упряжкой, идеальные чистота и порядок в нашем доме, поддерживаемые в основном благодаря его стараниям, его врожденная деликатность, ни разу за все это время не позволившая ему упрекнуть меня за мою храповитость и порой неадекватные действия, обусловленные недостаточным пониманием языка. Словом, наш с Джефом дуэт вполне сложился и был готов к дальнейшим испытаниям.

Тем временем я продолжал отбор проб снега с помощью своего нехитрого приспособления. Все пять проб снега, отобранных мной до сегодняшнего дня, были изъяты из глубин порядка полутора метров. Правда, порой было очень непросто забить отборную трубку на такую глубину. Тогда в качестве молотка в ход пускался топор, отчего верхняя часть трубки была уже деформирована. Со вчерашнего дня отбираю пробы с различных горизонтов в герметичные полиэтиленовые мешки, а не в пластмассовые баночки. Это, во-первых, легче, а во-вторых – по моему мнению, более репрезентативно.

Кроме киносъемок, вчерашний вечер был ознаменован еще одним, менее приятным и уж совсем необязательным, событием. Во время кормежки собаки моей упряжки вырвали с корнем недостаточно надежно установленный мной снежный якорь и, окружив меня, стали требовать своего законного куска пеммикана в недопустимо грубой форме. Естественно, им было отказано, и мне пришлось восстанавливать нарушенный порядок в рычащем и скулящем собачьем строю, что было отнюдь не легким делом. Впоследствии я научился это делать с минимально возможными потерями как времени, так и личного состава. Но после полученного урока я старался очень тщательно закапывать снежный якорь, по нескольку раз проверяя его надежность, прежде чем начинать кормить собак. Снежный якорь представлял собой кусок фанеры толщиной 10 миллиметров, вырезанный в форме буквы «Х». В центре его была петля, за которую крепился доглайн. Для его установки выбирался участок достаточно плотного снега, в котором выкапывалась яма, имевшая с одной стороны уклон примерно 45–50 градусов. Якорь опускался в яму и устанавливался вплотную к этой стене. В снегу перед ямой со стороны подхода к доглайну прорезалась узкая траншея, с тем чтобы чтобы основное усилие возможного рывка собак, передаваемое по доглайну, было направлено перпендикулярно плоскости снежного якоря. Если якорь установлен правильно, то его не в силах выдернуть даже одновременные усилия десяти собак. Моим главным учителем по технике установки снежных якорей был Джеф.

Мы подсчитали, что от траверса Готхоба до конечной точки нашего путешествия ледника Гумбольдта было около 1800 километров. Мы рассчитывали пройти это расстояние примерно за 50 дней в автономном режиме, что определяло стартовый вес наших нарт в пределах 500–600 килограммов! Главным образом это был вес собачьего корма. Ежедневный рацион наших собак составлял примерно 0,9 килограмма специального сухого корма на нос.

30 апреля

От солнца брызги сварки

По снежной целине.

Прогнозы все насмарку —

Лицу казалось жарко,

Но холодно спине!

Вчера был короткий день. Даже здесь в Гренландии уже по этому одному признаку его вполне можно было бы отнести к разряду предпраздничных. Мы вышли в 10 часов, а уже в 16 финишировали, пройдя всего 14 миль, и, хотя мы не дошли до намеченной точки совсем немного, было принято решение остановиться и ожидать самолета здесь. Наши координаты 29 апреля составляли 63° 50’ с. ш. и 46° з. д. Поверхность ледника и состояние снежного покрова вполне подходили для приема «Твин оттера», а солнечная и тихая погода позволяли нам использовать время ожидания самолета для просушки палаток, спальных мешков и сортировки снаряжения, чтобы отправить все лишнее. Все сегодняшнее утро я посвятил написанию писем домой. Прилетавший самолет был единственно возможной оказией послать весточку родным за все два месяца экспедиции, и я старался использовать ее на все сто. Спальные мешки, распятые на просушку на лыжах, напоминали гигантские разноцветные колпаки или, как их принято называть в авиации, «колдуны», вывешиваемые обычно на небольших аэродромах, чтобы показать летчику направление и скорость ветра. Наши мешки, конечно, были слишком тяжелы для этой цели, особенно если учесть немалый довесок льда, скопившийся за две недели на их нижней поверхности. Из-за неполной тепловой изоляции материала мешков часть излучаемого телом тепла просачивалась наружу, содержащаяся в этих испарениях влага конденсировалась на холодной внешней поверхности мешка и превращалась в лед. Просушка мешков в наших условиях означала в основном механическую очистку поверхности мешка от наросшего на ней льда. Уже позже, в Антарктике, я нашел способ уменьшения обледенения нижней прилегающей к надувному матрасу поверхности спального мешка. Для увеличения теплоизоляции я стал класть в мешок себе под спину лист пенополиуретана, и это сразу же дало заметный эффект.

Во время вчерашней остановки на ланч Бернар попросил всех погонщиков поговорить со своими собаками на понятном им языке, чтобы он смог записать наши голоса чисто, без помех и посторонних звуков, что неизбежно получалось при записи на ходу, особенно в непогоду. Во время этой записи мы все невольно стали свидетелями интересного явления, очень убедительно показывающего значимость роли каюра в системе сложных взаимоотношений погонщик – упряжка. Мы все – участники записи – расположились метрах в 30–40 от отдыхающих безмятежно собак. Начинал я.

Едва я своим слегка охрипшим голосом произнес: «Ready, guys! O’key! Op!!», как мои, казалось, втаявшие наполовину в снег собаки резко встрепенулись и, вскочив на ноги, натянули постромки. Еще мгновение – и они бы стронули нарты с места, что никак не входило в наши планы. Поэтому мне пришлось сразу же дать отбой командой: «W-o-o-o-ah! Sit!». Я был удивлен не меньше звукооператора, причем не тем, что мои собаки так послушно и быстро отреагировали на мою уже наверняка опостылевшую им команду (чего не сделаешь, когда тепло и настроение хорошее), а тем, что только мои собаки отреагировали на эту команду, а точнее, на голос СВОЕГО погонщика. Заметьте, что расстояние до собак было не менее 30 метров. При этом находящиеся рядом с моими собаки Уилла даже ухом не повели, не говоря уже о лежащих поодаль собаках Джефа и Кейзо! Вот те раз! Чтобы убедиться в слуховой избирательности наших лохматых помощников, мы провели тот же эксперимент с упряжкой Уилла. Эффект был потрясающим! Уилловская упряжка вскочила на ноги и тронула нарты с места. Уилл с угрожающими гортанными криками бросился ей наперерез. Мои же собаки, которые еще минуту назад были готовы сорваться по точно такой же команде, не меняя своих расслабленных поз, с интересом наблюдали за происходящим. Точно так же вели себя упряжки Кейзо и Джефа, и только один из нас не смог вдохновить ни одну из упряжек на совершение какого-либо заметного движения: это был Этьенн, к великому сожалению Бернара, мечтавшего, наверное, о том, чтобы записать собачьи команды для истории пусть и на английском языке, но с выраженным французским акцентом. Этим замечательным эпизодом наш великий режиссер и его команда завершали работу над первым разделом первой части фильма о трансантарктической экспедиции – фильма о путешествии через Гренландию.

По этому поводу вечером французская группа давала отвальную. Импровизированный стол был накрыт прямо на нартах. Вечер был солнечным и тихим, а если добавить к этому извлеченный откуда-то из потаенных мест французский коньяк и бутылку анисовой водки, то и совершенно упоительным. Как жаль, что тогда я еще не подозревал, что будет такая группа «Белый Орел», как, впрочем, и она сама. Как бы к месту здесь пришлись их «Вечера» с небольшими изменениями в тексте типа: «И шум «Твин оттера», и хруст французской булки…» Насчет «Твин оттера» я, пожалуй, перестарался – его не было и в помине, зато хруст, причем настоящей французской булки, был вполне конкретным.

Странный все-таки вкус у этих французов: могут, как поется в песне Высоцкого, «одновременно есть стаканы и Шиллера читать без словаря». Я имею в виду, что они с одинаковым удовольствием пьют свой замечательный коньяк и совершенно, на мой взгляд, неудобоваримую анисовую водку. Тягучий напиток с сильным запахом лекарства, казалось, действовал на них, как валерианка на котов. Из закусок в изобилии были представлены разного рода орешки и тающее во рту, а не в руках печенье в шоколаде, которое так и напрашивалось на вопрос: «Вы откуда?». При этом томный ответ: «Из Парижа…» – был известен заранее.

Вечером радио принесло неутешительные вести о том, что самолет не сможет прилететь завтра, то есть первого мая, а будет только второго! Вот тебе и пресловутая солидарность трудящихся всех стран. Пилоты «Твин оттера», а точнее, авиакомпания «Bradley», услугами которой мы пользовались, наверное, решили, что солидарность солидарностью, а праздник праздником! Все бы вроде ничего, и один день задержки не должен был казаться проблемой, но вот только билеты у наших киношников на обратную дорогу были взяты на второе мая. Аэропорт Санне-Фьорда, хоть и был крупнейшим в Гренландии, но принимал самолеты из Европы только раз в неделю, так что перспективы у Лорана и Дамиана (Бернар оставался с нами до конца экспедиции) были не слишком заманчивыми. Надо было стараться все-таки уговорить самолет прилететь завтра, пока погода звенела. Кто знает, что может с ней случиться через день!

Как бы не желая отставать от собратьев по искусству, наш фотограф Пэр пригласил нас сниматься при низком закатном солнце для наших спонсоров. У него был заготовлен лист с описанием их пожеланий насчет способа рекламы их любимой продукции.

Мы все, повинуясь рубленым командам Пэра, то одновременно ложились на расстеленные на снегу матрасы, то залезали с головой в спальники, то неистово чистили зубы, то, высоко вскидывая одинаково обутыми в маклаки ногами, отплясывали канкан, то прямо в его камеру выпячивали наклейки на рукавах наших курток, словом, резвились как могли. Пэр во всяком случае остался очень доволен.

Сегодня утром обнаружил, что у меня закончилась паста в шариковой ручке: то ли слишком много и бестолково, что одно и то же в смысле расхода пасты, писал, то ли на морозе срок ее действия сократился… Придется экономить. В довершение выяснил, что на морозе мой фотоаппарат ФЭД рвет перфорацию пленки. Хорошо еще, что Пэр перед отлетом дал мне в запас несколько роликов «Кодака».

Апрель почти что закончился, а с ним завершается и четвертая глава этой книги. До новых встреч в мае!

Глава 5

Походный вариант американского образа жизни. Мясо карибу по-эскимосски. Лыжный кросс с птицей за пазухой. Северный Полярный круг. Телефон-автомат на ледниковом куполе. Внимание – русский! Жар костра и холод пива. Погоня

1 мая

«Чего вы, ребята, сегодня достигли?» —

«Хотите взглянуть? Вот построили иглу». —

«Зачем вам оно? У вас есть же палатки!» —

«Да так ни за чем, это мы для разрядки,

Денек отдохнув от собачьего лая,

Чего не построишь в канун Первомая!»

Погода в течение дня: температура минус 11 – минус 16 градусов, ветер юго-западный 3–5 метров в секунду, облачно, снег.

Готовясь к первомайской демонстрации солидарности трудящихся путешественников всех стран, по крайней мере двух из них, причем не самых последних – Великобритании и СССР, – мы с Джефом решили построить иглу – эскимосское жилище из снега. Вернее, решил он, поскольку представлял, как это делать, а я, как водится, поддержал, потому что одному оставаться в палатке было скучно. Мы выбрали относительно ровную площадку. Джеф сделал ножовкой несколько контрольных пункций снежного покрова, чтобы убедиться, что снег плотный до глубины не менее 15–20 сантиметров. Затем, установив меня в качестве центра круга, очертил той же ножовкой окружность диаметром около двух с половиной метров. Это была разметка фундамента будущей хижины. После этого Джеф приступил к заготовке снежных блоков для стен, вырезая их из верхнего, наиболее плотного слоя снега таким образом, чтобы получались кирпичи размером примерно 40 ґ 50 сантиметров и толщиной 15–20 сантиметров. Торцы снежных блоков срезались под углом, чтобы при их установке в стену последняя имела бы наклон внутрь. Таким образом, с самого начала строительства имели место грубые нарушения всех известных мне СНиП (строительных норм и правил), определяющих максимально допустимые отклонения кирпичной стены от вертикали. В данном случае мне приходилось, стоя внутри объекта, поддерживать заваливающиеся внутрь стенные блоки. Тем не менее работа спорилась, и вскоре я обнаружил, что Джеф буквально замуровывает меня заживо. Я уже мысленно представил его коленопреклоненным возле возведенного им снежного саркофага и оплакивающим мой преждевременный уход из состава экспедиции. Последнее, что я успел заметить, было разгоряченное работой лицо нашего английского каменщика, промелькнувшее в небольшом квадратном отверстии в крыше, а затем и оно скрылось за последним идеально и с любовью пригнанным снежным кирпичом. Я оказался начисто отрезанным от внешнего мира: снаружи не доносилось ни единого звука, даже громкое ликование Джефа по поводу завершенной работы казалось отсюда невыразительным и вялым. «Лучше бы я оставался в палатке», – подумал я и огляделся вокруг, приноравливаясь к своему новому жилищу. Стены его, казавшиеся ослепительно белыми, когда на них падал прямой солнечный свет, сейчас в полумраке начали светиться каким-то удивительным по красоте голубоватым огнем. На стыках стенных блоков, обращенных к солнцу, свечение это было интенсивно фиолетовым. По мере удаления от стыков оно становилось не таким насыщенным, меняясь от фиолетового до едва уловимо голубого.

Мое любование чудесной игрой красок нарушил характерный скрежет ножовки, и едва я успел увернуться, как на уровне моего правого колена из стены выскочило ее стальное жало, а уже через несколько минут через отверстие в стене, отдаленно напоминающее дверь, в иглу ворвались солнечный свет и звуки окружающего мира. Снежные стены моментально вновь приобрели мертвенно бледный оттенок, как будто мои сказочные светящиеся фиолетовые обои наспех закрасили белой матовой краской. В проем просунулась физиономия великого строителя. «How are you here?» – спросила она меня на великолепном английском языке. «Могло быть и хуже», – процедил я в ответ и, став на колени, выполз наружу. «Ну как?» – спросил меня Джеф, указывая на иглу и явно любуясь своим творением. Снаружи иглу казалось больше, чем можно было себе представить, находясь внутри. Насколько мне было известно из литературы, оно было очень практичным вариантом походного полярного дома в силу своей высокой ветроустойчивости и достаточно хорошей теплоизоляции. Однако все эти преимущества в полной мере реализовывались и оправдывали затраты времени на его возведение только тогда, когда стоянка была не менее нескольких дней. В нашем варианте, когда мы разбивали лагерь всего на одну ночь, палатки были несравненно более практичными еще хотя бы потому, что их установка не предъявляла каких-то особых требований к плотности снежного покрова, как в случае с иглу.

Вечерняя связь принесла хорошую новость. Джон сообщил, что ему удалось совершить почти невозможное: уговорить компанию «Bradley» направить к нам самолет в разгар самого светлого праздника трудящихся – первого мая, а не второго, как было обещано накануне. Радость Лорана была безгранична: он получал реальный шанс выбраться из Гренландии второго мая. Все остальное было теперь в руках Божьих, то есть зависело от погоды. Лучший способ не сглазить погоду – это не думать о ней. Каждый из участников экспедиции предпочитал забываться по-своему. Мы с Джефом, например, не мудрствуя лукаво, забрались в палатку пораньше и отвели душу за прекрасным ужином, состоявшим из жареной картошки (легко готовится путем обжаривания в большом количестве масла хорошо вымоченных картофельных хлопьев) и сырных лепешек, выплавляемых из сырных самородков на медленном огне. Однако несмотря на строгое выполнение нами всех установленных вековым полярным опытом правил, утром первого мая погода не сулила ничего хорошего. Было пасмурно, туманно и – что хуже всего – абсолютно безветренно. Последнее не давало оснований для надежд на скорое изменение погоды в лучшую сторону. В довершение всего шел снег.

Я выполз из палатки около семи часов и поспешил поделиться с ребятами увиденным безобразием, не забывая при этом поздравить их с праздником. Надо сказать, что реакция абсолютного большинства из них на поздравление была значительно эмоциональнее, чем на прогноз погоды, из чего я сделал вывод о том, что «Уезжать не хочется!». Но, увы, действуя по обыкновению методом от противного, погода улучшилась, и к одиннадцати часам на небе не было ни единого облачка, вовсю сияло солнце и снежная поверхность сверкала мириадами ярких разноцветных искорок. Фробишер сообщил, что «Твин оттер» вылетел и будет у нас примерно к часу дня. В ожидании самолета прямо на нартах устроили ланч под открытым небом. Романтичный Этьенн извлек из мешка изящную коробочку, перевязанную розовой шелковой ленточкой. Париж – он и в Гренландии Париж! Произнеся приветственную первомайскую речь, Этьенн торжественно открыл коробочку. В ней оказался настоящий французский шоколад, который мы тотчас же с наслаждением съели. Этьенн был явно в ударе. «Виктор, – обратился он ко мне, – насколько я знаю, вы, русские, всегда поете по праздникам, например на 1 Мая, не так ли?» Ну, скажите, как я мог не поддержать трудящегося Французской Республики и не спеть чего-нибудь, как это обычно делаем мы, русские, особенно в дни международных праздников.

«Только вот что спеть?» – лихорадочно думал я, перебирая в уме те немногие песни, которые я знал до конца. Я бы, наверное, и до сих пор перебирал их, если бы не Этьенн! Да, да, именно ему пришла в голову мелодия «Подмосковных вечеров». Тут уж я развернулся во всю силу своих неявно выраженных вокальных способностей и допел песню до конца, несмотря на то что последний куплет ее был заглушен шумом двигателей приземляющегося «Твин оттера».

После посадки самолет, покачивая крыльями на застругах, направился прямо к нашим палаткам и остановился в непосредственной близости от передовых собак упряжки Уилла, не выключая двигателей: ему предстоял второй рейс к нам, так как за один всем было не улететь. Из распахнувшейся боковой двери на снег выпрыгнули Джон и Дэйв и своим решительным видом вмиг вернули нас из расслабляющей лирической атмосферы подмосковных вечеров в деловой ритм гренландского полудня. Содержимое кокпита самолета – а это были главным образом мешки с дополнительной одеждой и ящики с нашим продовольствием – оказалось на снегу в течение 15 минут. Лоран и Дамиан, попрощавшись с нами, запрыгнули в самолет, и он скрылся в поднимаемой винтами снежной пелене. В течение двух с небольшим часов в интервале между рейсами мы сортировали привезенное богатство. Я отобрал себе крепления «Salomon» в паре с ботинками той же фирмы: мне показалось, что в конце перехода, когда, по всем понятиям, должно быть потеплее, мне будет удобнее в этих ботинках. Кроме того, я нашел лыжные палки, которые заказывал Джону по радио – они были несколько длиннее моих. «Самые длинные, что мне удалось отыскать во всем Фробишере, – мрачно сказал Джон увидев, как я примеряю их. – Надеюсь, они тебе понравятся». Мне действительно были необходимы палки именно такой длины, поскольку я в основном использовал при ходьбе руки, а длинные палки помогали мне сохранять полную достоинства позу на лыжне и не терять при этом равновесия. Мою уверенность в своем завтрашнем лыжном дне дополнительно поддерживало осознание того, что я все-таки успел выхватить у Лорана его лыжи до того, как он запрыгнул в самолет, одновременно всучив ему свои, не будучи при этом уверенным, что они позарез понадобятся ему в Париже. Смысл этого, на первый взгляд, бессмысленного обмена заключался в том, что лыжи Лорана, в отличие от моих, имели насечку на нижней поверхности, предотвращавшую их проскальзывание. Теперь у меня были все основания ожидать существенного улучшения техники скольжения. Среди остальных полезных вещей, полученных мною, я бы отметил две пары белья и носки.

Уилл получил новую палатку с индейским названием «Eureka», звучавшим в моем произношении как «Эврика!», а поскольку я должен был перебираться к Уиллу именно в эту палатку, мне показалось, что было бы совсем неплохо, если бы я смог воскликнуть «Эврика!» после первой проведенной в ней ночи. Вторым рейсом нам привезли огромное количество коробок с собачьим кормом, которого по нашим расчетам должно было бы хватить на 45–50 дней всего оставшегося нам пути до ледника Гумбольдта. На самолете улетели Джон, Дэйв и лишние, то есть мои, нарты. Мы остались вшестером с тремя нартами и 27 собаками против 1800 километров гренландского бездорожья.

2 мая

Всего лишь день, но как он много значит

На позабытой Богом широте:

Кто пел вчера – сегодня почти плачет.

И снова не анфас всем нам удача,

И метеоусловия не те…

Погода в течение дня: температура минус 10 – минус 15 градусов, ветер утром западный 8—10 метров в секунду, днем усиление до 15–20, порывами до 25 метров в секунду, общая метель, видимость менее 50 метров, вечером ослабление ветра до 8—10 метров в секунду, низовая метель.

И точно. Обычная для умеренных широт боголепная маевка второго мая с ее размягчающим и благотворным для отходняка после майских демонстраций и возлияний в честь всенародного праздника климатом превратилась для нас здесь, на ледниковом куполе Гренландии, в настоящую пытку. Не успели мы отойти от Лагеря Разлуки на расстояние двухчасового перехода, как начинавший задувать с утра ветер и легкий моросящий снежок превратились в настоящую свирепую метель, причем видимость упала до 40–50 метров. Несмотря на более чем сложные погодные условия, мы продолжали движение весь день и прошли около 23 миль. Это был более чем хороший результат, если учесть, что нарты наши были нагружены полностью и вес их был не менее 500 килограммов! К счастью, ветер был западо-юго-западный, то есть не встречный, что заметно облегчало ситуацию. До обеда впереди шли Этьенн с Уиллом, мы с Джефом были замыкающими. Теперь, после того как расклад в экспедиции изменился, а «кина не будет», поскольку главный «кинщик» вместе со своею камерой пыток отбыл в Город Вечной Любви, я лишился своей собственной упряжки и был в режиме свободного лыжника, перемещавшегося от упряжки к упряжке в поисках самого достойного себе применения. Сейчас у нас в команде остались три профессиональных погонщика со своими упряжками – Уилл, Джеф и Кейзо. Этьенн, Бернар и я ассистировали им по мере своих возможностей. После того как вперед вышел Уилл, Этьенн остался с его упряжкой, а я переместился на вторую позицию, заняв место между Уиллом и первой упряжкой, чтобы, как всегда в условиях плохой видимости, выполнять связующие функции между впередиидущим и остальными. Это было абсолютно необходимо, поскольку Уилл периодически пропадал из виду и вполне мог потеряться. Моя же задача как раз и заключалась в том, чтобы не отпускать Уилла, который, к сожалению, не имел весьма полезной привычки для всех путешествующих, особенно в полярных областях, периодически оглядываться назад. Возможно, во время своих предыдущих экспедиций он привык в основном находиться вместе с собаками и, естественно, смотрел в основном вперед. Так или иначе, но в наших условиях оглядываться было жизненно важно.

Как я уже говорил, организация нашей экспедиции была построена таким образом, что каждая упряжка вместе с двумя примыкающими к ней участниками могла существовать вполне автономно в течение длительного промежутка времени, поэтому даже если в условиях непогоды какая-либо из упряжек отставала, то волнений за ее судьбу не было. Другое дело, если отставал (или опережал) основную группу кто-нибудь из участников экспедиции, как это вполне могло бы случиться сейчас с Уиллом. В этом случае его судьба и даже жизнь всецело зависели бы от успеха наших поисков – занятия, как вы можете себе представить, достаточно неблагодарного при видимости не более 50 метров. Я достаточно успешно справлялся со своею благородной миссией, несмотря на то что Уилла упорно тянуло влево, хотя ему наверняка так не казалось. В любом случае – и впоследствии мне приходилось не раз в этом убеждаться – когда идешь впереди, не имея перед собой никаких отчетливых ориентиров, очень трудно сохранять прямолинейное движение, особенно, если дует боковой ветер. При этом тебе самому кажется, что ты идешь совершенно прямо, и единственным способом объективно оценить это остается опять же взгляд назад на следующие за тобой упряжки, которые, старательно повторяя все изгибы твоей лыжни, могут совершенно точно показать тебе всю несостоятельность твоей теории прямолинейного движения в белом, лишенном ориентиров пространстве. Поэтому, пожалуйста, чаще оглядывайтесь назад в своей жизни. Это наверняка поможет вам избежать серьезных ошибок, а иногда, особенно в плохих погодных условиях, – бессмысленного хождения по кругу.

Примерно в три часа Этьенн знаками показал мне, что надо остановиться. Этот знак – скрещенные над головой руки с лыжными палками – был воистину международным и не требовал никаких дополнительных пояснений. Я остановил Уилла. Мы вместе с ним подъехали к упряжке, где нас поджидал Этьенн. «Джеф и Кейзо исчезли!» – прокричал Этьенн, показывая назад, где кроме снежной круговерти ровным счетом ничего не было. Шедшие следом упряжки Джефа и Кейзо, очевидно, потеряв след, отстали. Мы с Уиллом решили отправиться им навстречу, что в общем-то было нарушением нашего же собственного правила: не отрываться от упряжек в условиях плохой видимости. Правда, мы постарались, по возможности, соблюсти эти правила, для чего использовали изобретенный тут же метод мобильного створа. Спешившись и взяв лыжи с собой, мы двинулись по едва заметной и во многих местах уже переметенной лыжне в сторону, где должны были находиться наши друзья. При этом Уилл пошел вперед, я же двинулся за ним с интервалом, позволявшим мне видеть и Уилла, и оставшегося с упряжкой Этьенна. Отойдя на предельное в этих условиях расстояние уверенной видимости (25–30 метров), я воткнул в снег первую лыжину – теперь она была моим ориентиром для возвращения назад. Подобную же процедуру выполнял и идущий впереди меня Уилл. В этом и заключался метод мобильного створа, суть которого можно было описать одной фразой: «Никогда не иди вперед, не убедившись, что ты сможешь вернуться назад». Разумеется, это правило не имело силы философского обобщения, так как в противном случае многие замечательные экспедиции и связанные с ними не менее замечательные открытия попросту не состоялись бы. В данном случае речь шла только о спасательной операции, когда выполнение этого простого правила, хотя бы отчасти, могло гарантировать, что сами спасатели не превратятся в спасаемых и вместо разрешения проблемы только усугубят ее.

К нашему счастью, потерявшиеся находились от нас на расстоянии «трех лыж», и вскоре после начала операции мы услышали лай собак, а из белой мглы показалась упряжка Кейзо, а за ней – Джефа. К нашей всеобщей радости, экспедиция вновь воссоединилась, и теперь, чтобы уменьшить риск повторения подобной ситуации, мы сократили расстояние между упряжками и пошли, что называется, «ноздря в ноздрю». На протяжении всего дальнейшего пути вплоть до остановки в 19 часов нам удалось сохранить неразрывность нашего лохматого строя. Собаки сегодня были выше всяческих похвал. Собственно, и до этого у нас не было особого повода, чтобы усомниться в их выдающихся способностях, но сегодня они нас просто поразили, сохранив до конца непростого дня и высокий темп движения при огромной загрузке, и хорошее настроение. К вечеру ветер немного стих, хотя и продолжал оставаться достаточно свежим, особенно для тех из нас, кто собирался поставить новую, не испытанную до сих пор в условиях непогоды палатку. Этими «теми» были не кто иные, как мы с Уиллом, а также наша свеженькая, непотрепанная «Eureka». Надо сказать, что несмотря на нашу (главным образом Уиллову) уверенность в том, что нет еще палатки, которую мы (главным образом Уилл) не смогли бы установить – пусть даже и в условиях непогоды, – мы с ним еще вчера провели учения под кодовым названием «Эй, Eureka, не дури-ка!». В ходе этих учений мы разобрались в конструкции нашего нового жилища и под завистливыми взглядами своих друзей даже установили ее в полном комплекте, то есть с тамбуром. Установка палатки заняла немногим меньше времени, чем строительство иглу по Джефу, но мы отнесли это за счет первого раза, когда, несмотря на самую подробную инструкцию (мне стоило значительных трудов отговорить Уилла не выбрасывать эту самую инструкцию до полной победы над палаткой), мы долго гадали, с какой именно стороны надо пристраивать тамбур. В конце концов полное безветрие, хорошее настроение после отдыха и праздника сделали свое дело, и учения прошли успешно. Тогда, упоенные результатом и главным образом простором образовавшегося внутри палатки помещения, по сравнению с которым наша стивенсоновская палатка могла претендовать разве что на тамбур нашей «Eurekа», мы с Уиллом не обратили внимание на отсутствие в нашем новом жилище так называемых снежных юбок на его внешнем чехле. Впоследствии именно эта немаловажная конструктивная деталь, а точнее, ее отсутствие едва не привели к драматической ситуации.

Сейчас, начав устанавливать палатку при довольно свежем ветре и поземке, мы в полной мере оценили непреложную истину суворовской фразы «Легко в учении – тяжело в бою!» Ох, как нам было тяжело! Еще вчера такая смирная и послушная «Eureka» сегодня просто взбесилась: она никак не желала укладываться на снегу таким образом, чтобы мы получили доступ к достаточно узким, вшитым вдоль швов внутреннего чехла рукавам, с тем чтобы попытаться – я даже не говорю просунуть, а просто попытаться – просунуть в них длинные непослушные каркасные трубки. Не знаю, может быть, эта неподатливость палатки или же усталость, накопленная за сегодняшний день, а может быть, то и другое вместе повлияли на внезапное решение Уилла выпустить на свободу подвернувшийся ему под холодную руку тамбур палатки. Я все-таки думаю, что Уилл только на мгновение представил себе всю непростую, даже в хорошую погоду, процедуру установки злополучного тамбура, и этого мгновения оказалось достаточным для такого необычного на первый взгляд, особенно для не знакомых с Уиллом людей, поступка. Так или иначе, но выпущенный на свободу тамбур, как птица взмыв над полем нашего боя с его самой ближайшей родственницей, застыл на мгновение, как бы раздумывая, куда бы ему податься, и только его и видели: он улетел в северо-восточном направлении, повинуясь своему новому хозяину – ветру. И, как у Высоцкого, «никто поделать ничего не смог». Даже я при всей своей любви к тамбурам, дававшим мне большую свободу действий во время утренних снежных процедур, был настолько занят удержанием на снегу главного корпуса нашего будущего дома, что только и смог проводить улетающий в неизвестность тамбур глазами. С уходом тамбура наша задача упростилась только потенциально, никак не повлияв на упрощение процедуры возведения основного корпуса, все еще корчившегося в конвульсиях на снегу. Постепенно нам все-таки удалось просунуть трубки в рукава. Теперь оставалось только выгнуть их с тем, чтобы придать куполу палатки необходимую для нашего в ней проживания форму. И вот тут-то мы поняли всю свою несостоятельность как архитекторов будущего. Купол никак не хотел принимать подобающую форму, трубки извивались и предательски пружинили, а когда я попытался силой заставить их прогнуться, то, естественно, в своем усердии перешел ту порой столь незаметную, особенно для меня, грань между зонами упругой и пластической деформации для материала, из которого были изготовлены злополучные трубки. Однако результат был более чем заметным. Изогнутая трубка незамедлительно пополнила мой послужной список в этой экспедиции, куда уже входили сломанные ложки, термометры, термос, прожженная палатка и другое экспедиционное имущество, имевшее несчастье познакомиться с моим магическим прикосновением, легко переводившим самые разнообразные предметы из разряда очень полезных вещей в разряд ограниченно годных или вообще негодных. К счастью, трубка оставалась еще ограниченно годной.

Поняв, что нам вдвоем с палаткой не справиться, мы позвали на помощь Этьенна. Оставив предводителей воевать снаружи, я заполз в палатку, чтобы не подвергать оставшиеся в живых трубки опасности, и, встав сначала на колени, а затем постепенно распрямляясь, стал изнутри поднимать купол, как Атлант, удерживая весь свод палатки на собственных руках. Это было относительно несложно (я имею в виду настоящих Атлантов и ту непомерную ношу, которую им приходится держать). Купол быстро принял ожидаемую от него форму, но это было еще не все – оставался наружный чехол. Мы поменялись ролями: ломать было нечего, и я был допущен до тела, кроме того, экспедиционная этика заставляла нас с Уиллом уступить наиболее комфортное место (в данном случае внутри палатки) приглашенному на помощь Этьенну. Пока Этьенн исполнял роль заместителя Атланта, мы с Уиллом набросили на сварливую «Eurekа» верхний чехол и быстро-быстро, не давая ей опомниться, укрепили его четырьмя оттяжками. Вот тут-то в первый раз и сказалось отсутствие у нашей палатки снежных юбок. При всем нашем старании натянуть верхний чехол, максимально прижимая его к снежной поверхности, этого сделать не удалось, и ветер, свободно проникая в пространство между наружным и внутренним чехлами, приподнимал пол палатки, нарушая всякие представления о комфорте и надежности нашего вновь обретаемого дома. Пришлось придавить пузырящийся и хлопающий, как парус при внезапной смене ветра пол палатки нашими сумками. Наконец, спустя не менее 40 минут все было закончено, и я забрался внутрь запускать печку и обживать палатку, в то время как Уилл (редкий случай) занимался собаками.

Ужин тем не менее на правах хозяина готовил Уилл. После первого, на которое был приготовлен суп из мяса, привезенного Джоном из Фробишера и отчего-то сильно отдававшего рыбой, последовало сказочное по вкусноте второе. Причем приготовлено оно было из тех же самых продуктов, что использовали мы с Джефом: пеммикана, риса и сыра, но вкус и аромат были совершенно другими. Наверное, дело было в ином подходе к количественному составу тех же самых ингредиентов. Зная Уилла как явного сторонника жировой диеты, я предположил, что отношение сыр: пеммикан: рис в его блюде было по крайней мере 2: 1,5: 1, в то время как у Джефа – сторонника умеренно шоколадной диеты – оно было, по самым скромным подсчетам, 0,5: 1,0: 1,5 соответственно.

3 мая

На счастье не гадали,

Но и мостов не жгли,

Друг друга мы теряли,

Но, падая, вставали

И шли, и шли, и шли…

Погода в течение дня: ВЕТЕР! Метель. Температура минус 10 – минус 15 градусов. Видимость 40–50 метров, во второй половине дня ухудшение до 20–30 метров. Вечером прояснение, ветер 8–9 метров в секунду и резкое похолодание до минус 26.

Как и положено на новом месте, сон мой был крепким, но прерывистым. Я просыпался в 3, 4 и 5 часов, но, убедившись, что еще рано и ветер по-прежнему неистовствует, вновь погружался в спальник. Однако в 6 часов пришлось вылезать из него. Уилл безмятежно посапывал в глубинах своего мешка. Я разжег примус и вышел наружу, чтобы принять снежный душ, благо в ветровой тени палатки снег был пушистым и мягким, так что я с большим удовольствием повалялся в нем. Когда я заполз внутрь палатки, Уилл уже проснулся и, наполовину высунувшись из мешка, писал дневник. Делал он это быстро, причем левой рукой. Перед ним стояла его персональная огромная эмалированная кружка емкостью не менее литра. Кружка была предметом его особой гордости и прошла с ним уже несколько экспедиций. О ее славном экспедиционном прошлом говорили многочисленные сколы и шрамы на когда-то белой эмалированной поверхности, на которой синела казавшаяся вытатуированной какая-то пучеглазая рыба.

В отличие от Джефа, начинавшего свой день с утреннего чая и завтракавшего вместе со мной, Уилл предпочитал сначала писать дневник, на что у него уходило не менее 40–50 минут, и только потом завтракать. Мне как постоянному утреннему коку (мы договорились, что я буду все время отвечать за завтраки, а Уилл – за ужины) это было не совсем удобно, поскольку, пока он писал, овсяная каша, которую и горячей-то можно было есть, только обильно сдобрив ее маслом, сахаром и всякими пряностями, остывала и становилась, мягко говоря, не слишком вкусной. Уилл, казалось, не придавал этому особого значения, целиком поглощенный своим журналом, тем не менее, чтобы хоть как-то сохранить кашу теплой, я прятал кастрюлю под свой спальный мешок. Вообще – и это сразу бросилось мне в глаза – походный вариант американского образа жизни в трактовке Уилла резко отличался от чинно консервативных устоев нашей с Джефом жизни в соединенном королевстве. Демократичность как основная из рекламируемых и пропагандируемых отличительных особенностей американского образа жизни здесь – в походном ее варианте – также имела место быть. Это проявлялось прежде всего в том, что каждая вещь из обихода Уилла могла занимать в палатке любое понравившееся ей место, при этом вопрос о территориальной неприкосновенности сопредельного государства (то есть моих владений) не рассматривался вообще. Сразу же в первый вечер Уилл огласил два основных принципа, которыми он руководствовался, руководствуется и БУДЕТ (на этом слове он сделал ударение и посмотрел на меня со значением) руководствоваться в вопросах организации своего, а с сегодняшнего дня и нашего палаточного быта:

1. Все в палатке должно быть под рукой! Этот постулат легко допускал соседство носков, распечатанного пакета с сыром и банки, выполнявшей роль ночного писсуара, с чайником, что я и имел удовольствие – или несчастье – наблюдать в течение всего месяца нашего соседства с Уиллом.

2. Нет никакого смысла мыть посуду, ибо еда в экспедиции изо дня в день одна и та же! И это мне говорилось после того, как я в течение всего предшествовавшего времени под строгим наблюдением Джефа до блеска драил наши миски, кружки и тарелки, причем не раз в неделю, а каждый день. Но, как говорится, «с волками жить – посуду не мыть!», и я быстро и не без удовольствия принял этот постулат за руководство к действию.

Сегодняшний день хотя и начинался примерно так же, как и вчерашний, свежим ветром, несшим сильный поземок, и иногда угадывающимся в разрывах облаков солнцем, но оказался намного короче. Если вчера мы потеряли упряжки Джефа и Кейзо, то сегодня… Впрочем, все по порядку. Собрались к 9 часам, ветер усиливался и видимость вновь ухудшилась. Уилл предложил мне опять занять мою вчерашнюю позицию между лидером и первой упряжкой. На этот раз впереди шел высоченный Бернар: нам представлялось, что он будет более, чем кто-либо из нас, заметен впереди. За Бернаром пошел я, а за мной – упряжки Кейзо и Джефа. Предводители вдвоем замыкали процессию. Скорее всего, именно эта ошибочная, на мой взгляд, тактика (предводители, особенно в плохую погоду, должны быть впереди) и привела к тому, что к 12 часам упряжка Кейзо, Бернар и я остались одни в чистом поле среди снежной круговерти, и немудрено: видимость упала до 20 метров, а может быть, и того более. Точно так же, как и вчера, во время своего очередного контрольного взгляда назад я увидел отчаянно махавшего мне Кейзо. О причинах очередной остановки нетрудно было догадаться: отстали Джеф и Уилл с Этьенном. Так и стояли втроем, отвернувшись от ветра, и ждали, уповая в основном на чутье и опыт Честера – вожака Джефовой упряжки. Наши ожидания нас не подвели, и буквально через 10 минут неожиданно справа от нас вынырнул Джеф. Упряжки Уилла за ним не было. Джеф присоединился к нам. «Он все время шел за мной, – сказал Джеф, заметно обрадованный тем, что так быстро нас нашел: – А затем я его потерял». Что ни говори о полной самодостаточности каждой упряжки, но все-таки неприятно оставаться одному среди белой беспросветной мглы. От пассивного ожидания перешли к полуактивным поискам, не слишком рассчитывая на Сэма – вожака упряжки Уилла. Сэм был очень умной собакой, но недостаточно хорошо организованной, и в этих сложных условиях вполне мог посчитать, что поиск следа предыдущей упряжки не входит число его прямых обязанностей как вожака.

Мы поочередно, стараясь не выпускать из виду упряжки, отходили в сторону, откуда должен был появиться Уилл, и, пытаясь перекричать ветер, орали во все горло, но в ответ свистел все тот же ветер. Убедившись в неэффективности такого метода, ибо при всем нашем старании перекричать ветер нам было не под силу, мы расширили зону поисков, используя веревку длиной около 150 метров, оказавшуюся у запасливого и предусмотрительного Джефа. Привязав один ее конец к нартам и оставив там Бернара, мы с Джефом пошли по кругу. Я шел метрах в двадцати от Джефа, держащего в руках конец веревки. Снова начали кричать, и снова в ответ тишина. Возвратились к нартам и удлинили радиус, связав вместе все веревки, которые только смогли найти на нартах. Теперь вышли с Бернаром. Кейзо стоял у упряжек и караулил главный узел, Джеф держал в руках промежуточный узел, а мы с Бернаром шли по максимальному радиусу. Сделали круг, и вдруг в ответ на мой очередной крик я услышал ответные вопли Этьенна и вскоре уже начал различать его фигуру. Ура! Вся наша команда снова в сборе. Чтобы не искушать более судьбу, решили на этом прекратить движение и разбить лагерь. Шансы «Eurekа» после ее вчерашнего подлого поведения быть установленной сейчас, в гораздо более суровых условиях, были призрачно малы, поэтому мы с Уиллом, не сговариваясь, установили безотказную миниатюрную стивенсоновскую палатку. В ней можно находиться вдвоем только в упакованном в спальные мешки виде, поэтому, оставив меня поддерживать огонь, Уилл ушел к Этьенну, по всей вероятности, обсуждать сегодняшние события. Поддерживать огонь в такой крошечной палатке можно было только периодически открывая молнию входной двери, чтобы дать примусу немного кислорода. Палатка была плотно заметена снегом, поэтому естественный подсос воздуха практически отсутствовал, а имевшийся внутри сравнительно быстро выгорал. Эти периодические открывания дверей комфорта не прибавили – снег тут же начал залетать в еще не освоенные им пределы, с потолка капало, и я решил положить конец этому безобразию. Решительным движением я застегнул молнию, залез в мешок и выключил примус. Как вы, наверное, уже заметили, я действовал именно в этой последовательности, ибо смена очередности этапов в данной операции была просто недопустима. Не успел я устроиться поудобнее и смежить веки, как явился Уилл. Судя по динамизму и сосредоточенности его движений, в гостях его явно не покормили или покормили, но недостаточно. Я не ошибся. «Виктор, – начал он, едва просунув голову в палатку, – ты уже спишь? А как насчет ланча?» Я уж было хотел сонным голосом пробубнить, что я «слиплю», уж очень не хотелось вылезать из мешка, тем более сейчас, когда Уилл напустил в палатку холодного воздуха и снега. Но вопрос о ланче застал меня врасплох. Дело в том, что легкое чувство голода постепенно стало наиболее осязаемым из всех чувств, и если во время перехода оно отступало на второй план, то во время отдыха или стоянки становилось доминирующим. Не успел Уилл, застегнув наконец молнию входной двери, заползти в свой спальник, как я уже выпрыгнул из мешка. Через минуту примус вновь загудел, возвещая возвращение жизни в нашу небольшую палатку. Особенно не утруждая себя приготовлением чего-либо более существенного, мы отвели душу чаем с шоколадом «Hersheys».

Сна как не бывало – лежим поверх мешков, я учу английский (сегодня моя очередь, Уилл занимался этим по четным числам), Уилл пишет свой бесконечный дневник. В 19 часов я отправился накормить собак и проверить погоду. Разительная перемена. Первое, что бросилось не только в глаза, а, я бы даже сказал, ощущалось буквально всем телом, – это резкое понижение температуры: за несколько часов она упала на 15 градусов и понизилась до минус 26. Это уже чувствительно. Небо прояснилось, и ветер заметно стих. Собаки поели с большим аппетитом – хороший признак. На пути к палатке я внезапно подвергся нападению Джефа, который, как выяснилось, шел в гости к нам, причем не с пустыми руками, а нес мне в подарок целую банку какао. «United Kingdom never forgets its citizens[23]», – не без пафоса произнес Джеф и торжественно вручил мне банку. Вполне естественно, что мы появились в нашей палатке втроем, к великой радости Стигера, который даже слегка подвинулся на своем мешке, освобождая место банке. Так и просидели в палатке втроем, периодически поворачиваясь методом «все вдруг», чтобы дать отдых затекшим конечностям.

Вскоре все это надоело Джефу, который со свойственным ему тактом не стал этого скрывать и, к нашей радости, ретировался восвояси. Я вновь забрался в мешок, а Уилл принялся за прерванный дневник, описывая, по всей видимости, явление какао. В мешке было очень уютно, и я заснул раньше Уилла, который, пользуясь этим обстоятельством, на следующее утро публично обвинил меня в экспансии 50 сантиметров его личной территории, заявив, что всю ночь пытался отпихнуть меня вместе с моим мешком на мою половину, а я якобы настойчиво скатывался в его расположение. В доказательство абсурдности подобных обвинений в адрес представителя самой миролюбивой страны в мире я провел утром – благо ветер успокоился и погода вполне этому способствовала – следственный эксперимент: тщательное исследование снежной поверхности, на которой стояла ночью наша палатка. Обследование проводилось в присутствии истца и наблюдателя в лице Кейзо и выявило наличие заметного уклона в сторону истца, так что в данном случае можно было бы смело переадресовать иск Исааку Ньютону, открывшему, как известно, закон всемирного тяготения, ибо именно он, а не моя врожденная, по утверждению истца, страсть к экспансии, толкала мой спальный мешок на чужую территорию.

4 мая

Любить грозу в начале мая

Поэтам только суждено.

У всех у нас судьба иная:

Мы потихоньку замерзаем,

И нам ни грустно, ни смешно…

Погода в течение дня: температура минус 26 – минус 29 градусов, ветер северо-восточный 6–8 метров в секунду, видимость хорошая, дымка.

«Это май – озорник, это май – весельчак дует свежим на нас опахалом!» Увы, это все из той же серии про май, в котором то гроза, то солнце, то свежее опахало. Четвертого мая на ледниковом куполе Гренландии из всех перечисленных выше майских признаков, к счастью, отсутствовала только гроза. Солнце светило в полную силу, но грело неадекватно, не говоря уже об опахале, которое опахивало нас с такой неистовой свежестью, что в буквальном смысле освежовывало наши незащищенные лица. Северо-западный ветер дул прямехонько в левую щеку, глубины капюшона явно не хватало для того, чтобы спрятать туда лицо, поэтому приходилось часто вертеть головой, подставляя ветру относительно свежие и пока еще не доведенные им до твердого состояния участки кожи. Это было в полном смысле слова нелицеприятной процедурой. Помимо лица, вполне естественно мерзли ноги и руки. Чтобы каким-то образом разогнать кровь по жилам и поскорее отогреться, я передвигался перебежками в рваном темпе. Это, помимо ощутимой пользы для меня лично, должно было вдохновить и идущих за мною собак, которые обычно реагировали на такого рода заигрывания с ними и пытались достать меня, когда я подпускал их поближе. Должно было, но не вдохновило. По-видимому, сегодняшний мороз, отвратительное скольжение по сухой, твердой снежной поверхности (вынудившее меня в конце концов снять лыжи и передвигаться пешком) повлияли и на их настроение, Во всяком случае они еле плелись, обреченно повесив заиндевевшие морды и оставались равнодушными к моим прыжкам и заигрываниям перед их носом. В первой половине дня вперед с компасом ушел Бернар, я же занял свою привычную позицию за ним перед упряжкой Кейзо. Его собаки шли совсем медленно, останавливаясь перед каждым бугорком, так что Кейзо приходилось очень часто самому налегать на нарты, чтобы помочь им преодолеть очередное, казалось бы, совсем незначительное препятствие. Паузы в движении становились все чаще и продолжительнее. При этом, понятно, грелся главным образом Кейзо и периодически я, когда, оказываясь поблизости, помогал ему толкать нарты. Замерзающих при подобном образе движения было неизмеримо больше, в связи с чем было решено заменить упряжку Кейзо и выпустить вперед из резерва Ставки упряжку Джефа как самую организованную. Действительно, дело пошло побыстрее, но все еще не так, как нам хотелось бы.

До обеденного перерыва мы шли со средней скоростью 2,5 мили в час. Обед проходил не в оживленно-непринужденной обстановке, как это бывало в спокойные солнечные дни, а в сосредоточенном молчании. Тишину нарушал только свист ветра и приглушенные капюшонами звуки разгрызаемых орешков – занятие, весьма опасное для зубов. В такую погоду не только орешки, но и сухофрукты, особенно изюм, приобретают твердость корунда и требуют уважительного к себе отношения. Единственным, что можно было есть, не опасаясь последствий, были грецкие орехи. Вообще уже мысль о том, что надо снимать рукавицы для того, чтобы извлечь из полиэтиленового мешочка замерзший камешек орешка или изюма, начисто прогоняла аппетит. Я решил, что будет удобнее насыпать эту изюмительно-ореховую смесь в жесткие полиэтиленовые баночки (благо они у нас были) с тем, чтобы можно было поглощать эту смесь небольшими порциями, опрокидывая содержимое баночки прямо в рот и, что самое главное, не снимая при этом рукавиц. Моя левая щека горела, а усы и борода с наветренной стороны соединились твердой и очень холодной ледяной перемычкой, причем все мои попытки разобщить их во время обеденного перерыва с применением обычного способа, то есть погружая их насколько возможно в крышку от термоса, наполненную горячей водой, на этот раз не увенчались успехом, и я был вынужден продолжить путь со слегка перекошенным ртом, что, к слову сказать, уже никак не могло ухудшить выражения моей и без того искаженной страданием физиономии.

После обеда все, кроме меня, Джефа и собак, нацепили ветрозащитные маски, что сделало их похожими на грабителей банка или группу захвата с тем лишь, наверное, отличием, что вид у наших был более понурый. Впервые за весь переход я надел теплую парку и пошел впереди, и если бы не щека, то жизнь могла бы показаться вполне сносной. Собаки недомогали по-своему. У Джимми из Джефовой упряжки что-то случилось с лапой, и незначительная поначалу хромота перешла в сильную, однако он продолжал стоически натягивать постромки. У Кавиа вся морда была в крови. Это обычно происходит, когда собака, хватая снег на ходу, чтобы утолить жажду, ранит губы о его твердую поверхность. По всему было видно, что сегодняшние километры давались собакам очень тяжело. Даже вечно игривый Хак использовал любую возможность при остановках завалиться на снег и хоть немного передохнуть. К 4 часам пополудни упряжка Джефа выдохлась, и вперед вышла упряжка Уилла, в которой, как и положено предводителю, были самые крупные собаки. Но, как это водится и у людей, крупный – необязательно сильный и уж совсем редко умный. Во всяком случае у собак, так же как и у людей, между линейно-весовыми габаритами и их силовыми и умственными способностями нет выраженной прямо пропорциональной зависимости. В данном случае это нашло свое подтверждение в том, что со сменой лидирующей упряжки темп наш не увеличился, а поведение Сэма в роли вожака вообще не поддавалось объяснению: он шел таким зигзагом, как будто запутывал следы. Но даже при таком темпе наш отряд постепенно растянулся, и вскоре отставание Джефа – а его упряжка после смены пошла последней, чтобы собаки смогли отдохнуть – стало критическим, и мы вынуждены были остановиться.

Я пошел к Джефу, чтобы помочь ему, а Уилл совсем как Хак, не теряя времени даром, лег на снег в ветровой тени своей упряжки и, свернувшись калачиком, задремал. Естественно, Кейзо не упустил возможности сделать хороший кадр, который по окончании экспедиции был представлен одному из наших спонсоров – компании «Dupont» – как веское доказательство качества и надежности производимого ею тепло-изолирующего материала «Quallofil».

Холодная погода, усталость собак, да и наша собственная, а также вызванный этим низкий темп движения были причиной нашего решения остановиться сегодня пораньше, что мы и сделали примерно в 5 часов. Ветер был несильным, поэтому мы решили ставить просторную и более комфортную «Eurekа». Однако когда мы, как обычно, расстелили на снегу палатку и составили в единое и достаточно длинное целое палаточные трубки, Уилл воскликнул: «Виктор, я знаю, как облегчить нам жизнь!» С этими словами он стал лихорадочно, как будто выполняя туристский норматив, просовывать трубки в смерзшиеся местами рукава, предназначенные для крепления трубок к внутреннему чехлу палатки. Я поначалу еще толком не понял, каким образом эта обычная в процессе установки палатки процедура может существенно упростить, а стало быть, облегчить нашу жизнь. Первым отклонением от процедуры сборки было то, что, после того как все трубки были вставлены, мы, просунув один их конец в специальное гнездо палаточного пола, решили не поднимать внутренний чехол, изгибая трубки соответствующим образом. Напротив, Уилл поднялся с колен (чтобы не нагружать лишний раз спину и не подставлять ветру наиболее уязвимые радикулитные места, поскольку все операции по протаскиванию трубок в рукава чехла мы выполняли стоя на коленях) и отошел к нартам. Боясь упустить нечто важное, я не отрываясь следил за ним. Уилл измерил шагами длину рабочей площадки нарт и вновь вернулся к палатке с тем, чтобы достаточно бесцеремонно, на мой взгляд, продефилировать по распластанной на снегу палатке, явно сопоставляя длину трубок с только что измеренной длиной нарт. Оставшись, по-видимому, вполне довольным результатами измерений, он достал откуда-то из внутреннего кармана маркер и сделал на трубках метки как раз напротив того сочленения, до которого он дошагал во время своей сравнительно измерительной операции. Только тут до меня стал постепенно доходить великий смысл его манипуляций. Уилл, теперь уже окончательно убедившийся в практической реализуемости своей идеи, раскрыл ее смысл. «You know me, – сказал он, с трудом шевеля замерзшими губами. – I am always thinking how to improve our life. You remember of course how long we were suffering two days ago trying to push these stupid pools through these fucking frozen sleeves. Now we will keep these pools in the sleeves always even during carryng the tent on the sleds. We will fix all joints of the pools with the tape, and will load the tent on the sled with the pools in, and to made the tent to be fit our sled we will just bend three last joints. Do you understand what I mean?»[24] Поскольку предводитель сопровождал свое пространное и мало понятное мне объяснение довольно интенсивной жестикуляцией, я поспешил заверить его: «Да, да, конечно». Довольный своей сообразительностью и удивленный моей понятливостью Уилл начал вытаскивать трубки обратно. Перспектива нашего заселения становилась все более туманной. Я огляделся и с некоторой завистью отметил, что палатки не столь изобретательных, как Уилл, участников экспедиции уже стоят, и более того, над ними курится характерный дымок – верный признак работающего примуса, а значит, тепла и уюта. В одну из них, а именно большую палатку французов, и направился предводитель, волоча за собой четыре трехметровые трубки. Я видел, как он, наклонившись над входом, объяснял Этьенну, что он собирается сделать, и попросил для этого временного убежища на традиционно теплой французской территории. Через некоторое время его впустили. Вслед за ним не без труда втянулась первая из четырех трубок. Как я ни прислушивался, но так и не расслышал приветственных аплодисментов французов по поводу явления предводителя: очевидно, их приглушило сравнительно большое расстояние, отделявшее меня от места события.

Чтобы окончательно не замерзнуть в процессе ожидания свершения Уилловых планов улучшения нашей жизни, я решил отобрать у Ее Высочества Гренландии очередную порцию снега. И на этот раз мой пробоотборник проник на глубину 140 сантиметров и пробы получились весьма репрезентативными. К тому времени, когда я разложил и упаковал очередную порцию научных материалов, Уилл закончил мучить французов и заметно отогревшийся и повеселевший явился на место сбора палатки. И вовремя, а то я уже практически не чуял под собой ног. «Сегодня из-за холода нам необходимо больше калорий», – авторитетно заявил предводитель и немедленно, даже толком не раздевшись, приступил к реализации этого заманчивого заявления. На первое был суп из пеммикана и картошки, обильно сдобренный горчицей, что сразу улучшило наше настроение. Но настоящим гвоздем кулинарной программы было второе блюдо. Уилл извлек из сумки кусок мяса карибу, нарубил его кусками и бросил в кастрюлю, обложив по бокам пластами сыра. Очень скоро сыр расплавился, и в нем всплыло истекающее кровью мясо, а по палатке поплыл густой пьянящий аромат… Автор этого необычного блюда первым опомнился от кулинарного шока и, выхватив из булькающего, пузырящегося желто-красной пеной сырного расплава кусок поувесистей, начал жадно есть его, держа обеими руками. При этом он в полном соответствии с антуражем погруженной в холодный полумрак первобытной пещеры громко чавкал, икал и периодически размашисто вытирал лоснящиеся от жира и крови губы рукавом… Я с интересом наблюдал за ним. Уилл открылся для меня с новой стороны: я понял, что он неизмеримо ближе меня к дикой природе, а разлагающее и расслабляющее влияние цивилизации не столь пагубно отразилось на его натуре. Очередной кусок оказался более жилистым, что заставило предводителя на мгновение прервать трапезу: «Виктор, ешь, пожалуйста! Это для тебя, – он показал на продолжающие булькать в кастрюле куски мяса. – Твоему растущему организму нужно много еды». Я осторожно взял кусок полусырого мяса и попробовал его разжевать, но оно не поддавалось. Тогда я повторил заход, стараясь на этот раз выудить кусочек потоньше в надежде, что он будет поподжаристей и поэтому съедобнее. Так оно, к счастью, и оказалось.

До этого мне приходилось есть сырое мясо. Это было во время зимовки в Антарктике в 1976 году на станции Новолазаревская, когда мы с моим другом врачом Борей Лысенко после очередного станционного праздника поднялись к нему в домик для продолжения. Была полярная ночь, махрово мерцали звезды и лента полярного сияния чуть ярче и зеленее Млечного пути полоскалась над горизонтом. Душа просила песен, а их у Бори было, как, впрочем, и спирта – неизменного спутника подобных вечеров. Правда, с закуской, как оказалось, были некоторые проблемы. Идти на камбуз было неохота, и тут Боря вспомнил, что у него в холодном тамбуре оставалось мясо. Мы втащили тяжелый, твердый как камень мясной блок и в перерыве между песнями, срезая с оттаивающей поверхности тонкие мясные пластинки, отправляли их в наши воспаленный песнями рты. До сих пор помню этот вкус холодного тающего во рту мяса. Не знаю, может быть, то, что оно было совсем замерзшим, или то, что сопровождалось оно песнями и спиртом, повлияло на меня, но мне это мясо запомнилось на всю жизнь как изысканнейший деликатес. То, что я попробовал сегодня, никак не подпадало под это понятие, поэтому впредь я обычно дожидался, пока мясо прожарится или проварится получше, предоставляя предводителю право первого куска.

После ужина я почувствовал, как волна блаженного тепла распространяется по всему моему продрогшему за сегодняшний день телу. К сожалению, эта волна ни за что не хотела распространяться ниже щиколоток, и поэтому мои ступни и пальцы ног продолжали оставаться ледяными. Уилл, собравшись с силами и духом, убежал к Этьенну на радиосвязь. Вернулся совершенно продрогшим, долго грел руки над примусом, а затем с головой забрался в мешок и продолжал там выбивать ногами чечетку, пытаясь отогреться. В довершение всего погас примус по причине окончания бензина, и стало намного грустнее. Я залез в мешок, заправил примус на завтра и принялся за свои ступни. Долго массировал их руками и только минут через пятнадцать начал ощущать их как часть своего организма. А согревшись, отчего бы не поспать всласть?! Что мы и сделали с превеликим удовольствием. В этой палатке было просторно, и ничто, даже сила земного притяжения, так ловко выведенная на чистую воду великим Ньютоном, не могло заставить меня скатываться на сторону своего соседа.

За сегодняшний день прошли всего 13 миль и пересекли параллель 64,5°, уже отставая от намеченного графика.

5 мая

И ветер тактику сменил.

Ему игра, а нам – морока:

Вчера нам с запада грозил,

Сегодня пробует с востока.

Погода в течение дня: температура минус 25 – минус 20 градусов, ветер восточный 7—10, порывами 15 метров в секунду, облачно, поземка.

Хорошее утро после хорошей ночи, как первый вторник после первого понедельника для переизбранного президента США: такое же хорошее и бодрое настроение и, кажется, можешь горы свернуть, а не только пройти каких-нибудь 1500 километров по гренландскому бездорожью.

Проснулся свежим и отдохнувшим в 5.50, запустил примус, вышел «до ветру», или, говоря научным языком, посмотреть погоду. Сегодня она радовала больше, чем вчера: во-первых, было заметно теплее (всего минус 23 градуса, что по сравнению со вчерашними вечерними 30 было значительно приятнее), а во-вторых, ветер, еще окончательно не проснувшись, лениво поддувал с востока со скоростью не более трех метров в секунду. Облачно, но вполне терпимо. Кейзо, попросивший политического убежища в соединенном королевстве и занявший мое место в палатке Джефа, судя по вполне уверенному дымку над ней, наверное, постигал азы британского образа жизни и скорее всего за несколько дней уже успел усвоить, что страна Восходящего Солнца – это вовсе не его родная Япония, а, конечно же, Великобритания, чьи верноподданные просыпаются и во всеуслышание объявляют об этом всем окружающим задолго до того, как солнце покажется из-за горизонта, – причуда, обусловленная островным положением государства, вечной боязнью проспать, ибо никого нет по соседству, никто не толкнет утром и не разбудит. У французов – полный покой. Их знаменитый галльский петушок, который начинает мне уже сниться по ночам, поскольку изображен на носках моих лыж «Rossignol», все еще спит и не кукарекает.

Забрался к нам в палатку. Уилл уже проснулся и, прослушав мой репортаж о погоде, немедленно принялся за дневник. Я аккуратно, но быстро разделся и выскочил на улицу принять душ. Теперь можно было и за завтрак приниматься. Однако выйти по плану в 8.30 нам сегодня не удалось: буквально перед выходом неожиданно сорвался ветер так, как будто кто-то его разбудил и он теперь срывал свое негодование на всех, кто попадался под его холодную руку. Пришлось сидеть и ждать, гоняя чаи с шоколадом вприкуску. Наше ожидание длилось ровно три шоколадные плитки все того же стандарта «Hershey’s». Уничтожив таким образом сегодняшнюю дневную норму этого сладкого наркотика, мы решили все же выходить, хотя ветер рвал полотно палатки и метал снег. Видимость была вполне сносной, несмотря на сильную поземку.

Палатка разобралась практически сама собой, причем нашей задачей было только не упустить верхний чехол, что касается нижнего, то он теперь после нововведения Уилла вел себя более смирно, даже на ветру, поскольку был нашпигован трубками, придававшими ему дополнительную жесткость. Понятно, что снятие лагеря в условиях сильного ветра – дело не самое быстрое, так что тронуться мы смогли только в 11 часов. В красной майке лидера с утра выступал Этьенн. Сегодня идти было полегче, чем вчера, несмотря на более сильный ветер. Вообще, ветер, дующий с востока, то есть от «нас», мне как-то родней и ближе – во всяком случае он не доставлял таких страданий, как вчерашний западный, – к тому же было потеплее и скольжение помягче. Тяжелая облачность, окружавшая нас со всех сторон, казалась лежащей прямо на поверхности ледника на линии горизонта, и от этого складывалось впечатление, что мы находимся выше ее и вскоре должны, как прорывающий последний ярус облаков самолет, достичь синего безоблачного неба и сияющего солнца, но этого, увы, не происходило. Иногда отдельные наиболее смелые облака прорывались к нам и накрывали наш отряд с головой. Тогда сразу становилось мрачней, видимость падала до 200–300 метров, но это, к счастью, продолжалось сравнительно недолго. Темп движения, между тем, был достаточно высок, и к 13 часам нам удалось пройти 6 миль. Поскольку вчера мы шли неполный день, а также учитывая неплохие условия сегодня, мы решили продлить сегодняшний рабочий день до 19 часов. Этьенна сменил Кейзо, однако его упряжка, оставшаяся на попечении французов, забастовала и требовала хозяина. Это выражалось в ее нежелании поддерживать общий темп движения, отчего шедшая за ней упряжка Джефа регулярно ее настигала и была вынуждена останавливаться. В результате Кейзо был вынужден вернуться к своим питомцам, а я занял его место впереди и вел экспедицию до самой остановки в 19 часов.

Сегодня состоялась первая проба установки палатки в «упрощенном» варианте. Мы действительно сэкономили массу времени на операции «Трубки в ножны!», но так и не сумели воздвигнуть наш дворец вдвоем: ветер был против, а у него, как известно, право решающего голоса. Пришлось звать на помощь безотказного Джефа. Сегодня у собак был особый повод для радости: по указанию предводителя за доблестный труд в течение двух последних дней (а сегодня мы прошли 19 миль) помимо основного пайка они получили по куску пеммикана. К счастью, сегодняшняя неслыханная щедрость предводителя распространилась не только на собак, но и на нас грешных, во всяком случае – на самого предводителя и его ближайшее окружение. К моему большому удовлетворению, критерий отбора лиц ближайшего окружения предводитель установил, основываясь на принципе территориальной принадлежности того или иного кандидата на столь почетное место. Понятно, что после собак Уилловой упряжки я был на первом месте. В результате ужин в нашей палатке состоял из супа со щедро смазанными настоящим миннесотским маслом сухариками из настоящего русского черного хлеба, а на второе был фирменный «wild rice», залитый расплавленным сыром и разбавленный кусочками пеммикана – просто объедение. После такого ужина мне показалось, что в палатке настолько тепло, что можно было бы вытащить спальник из нейлонового чехла, в котором он безвылазно находился все последнее время. Поскольку мы везли наши спальные мешки на нартах в разложенном состоянии – благо длина нарт позволяла, – то наружный защитный чехол для спальника был просто жизненно необходим, так как предохранял его от прямых контактов с негостеприимной окружающей средой, а также от возможных механических повреждений. В последние холодные дни ни я, ни предводитель не вытаскивали спальников из наружных мешков, даже во время сна, и в результате наружная поверхность спального мешка покрывалась инеем, превращавшимся во влагу, когда температура в палатке повышалась до нулевой. Впоследствии в Антарктиде, учитывая этот опыт, мы будем использовать наружные мешки из материала с применением пленки «Gore-Tex», очень эффективно снижающей возможность образования инея на промежуточной границе спальный мешок – наружный чехол. Ну, а пока единственным способом борьбы с этим неприятным явлением было периодическое извлечение мешка из чехла и его хотя бы частичная просушка. Что я и сделал.

Тем временем Уилл, облачившись в свой знаменитый спальный гарнитур, состоявший из двух пар великолепных черных штанов с начесом, черной же рубахи и совершенно замечательной чалмы, скрученной из каких-то загадочных принадлежностей его обширного гардероба, с кряхтеньем заполз в собственный спальник, и через некоторое время его уже не было видно. Согласно достигнутой договоренности об организации внутреннего распорядка для меня это было сигналом к выключению примуса. Спали хорошо и так сладко, что я несколько раз просыпался от собственного храпа.

6 мая

Кто спал в тепле, без сновидений,

Храпя, как старый паровоз,

Тому наградой к пробуждению

Нет не букет из чайных роз…

Всем тем, кто в безмятежной неге

Забылся, тем пощады нет!

Разбудит их свечой над снегом

Холодный ветреный рассвет…

Погода в течение дня: температура минус 26 – минус 21 градус, ветер восточный 5–9 метров в секунду, облачно.

Сегодня ровно месяц с того момента, как я уехал из дома, а сколько значительных – и не слишком – событий уже произошло, не говоря уже о том, что самое главное из них – это то, что наша экспедиция началась и, тьфу-тьфу, пока успешно продолжается. Мой английский крепчает с каждым днем, а мое общение с товарищами по команде становится более содержательным и интересным для меня (и для них, возможно, тоже). Полное отсутствие связи с домом, конечно же, расстраивает и беспокоит, но я знаю, что для меня кратчайшая и самая надежная дорога домой идет на север к далекому леднику Гумбольдта, а потому каждый день и каждая из пройденных по этому нелегкому пути миль приближает меня к моим близким…

Как неохота по утрам вылезать из теплого спальника, особенно если знаешь, что за тонкими стенкам палатки тебя ожидают все тот же бесконечный белый снег, назойливый ветер и вездесущий холод… Не менее, чем себя, жалко будить по утрам наших собак. Я всячески старался оттянуть эту минуту, чтобы дать им подольше поспать под укрывающим их с головой снежным одеялом, и только осознание того, что промедление с подъемом и вообще любая задержка на маршруте может обернуться для них еще большими страданиями, заставляла нас, выходя каждое утро к собакам, оставлять эти чувства в палатке в надежде на то, что и там они долго не задержатся. Продолжая тему о пробуждении и связанных с ним ощущениях, замечу еще, что одним из них, наиболее запоминающимся и не менее дискомфортным, чем собственно пробуждение, для меня было чувство острого сожаления, возникавшее всякий раз, когда, осветив фонариком в глубине спального мешка циферблат часов, я осознавал, что проснулся за 10–15 минут до времени официального подъема и что теперь мне придется бодрствовать с закрытыми глазами в течение этих самых 10–15 минут, столь необходимых для сна, особенно в утренние часы.

Сегодня, к счастью, я проснулся в 5.45, что в общем-то было близко к времени подъема, установленного в нашей с Уиллом палатке. При этом опять-таки в соответствии с нашей внутренней договоренностью я вставал именно в 5.45—5.50, зажигал примус, вылезал наружу за прогнозом погоды, принимал душ (последнее, естественно, совершенно без всякого давления со стороны предводителя) и только затем по возвращении в палатку около 6 часов я будил Уилла. Он появлялся на свет божий уже тогда, когда в палатке был вполне умеренный климат, и уже спокойно мог приступать к своему бесконечному дневнику, а мне же ничего не оставалось, как заниматься приготовлением однообразного, как снежная белизна, завтрака. После того как завтрак был готов, я совершенно последовательно к нему приступал, в то время как Уилл продолжал свой дневник, прихлебывая из своей огромной кружки чай, насыщенный концентрированной мякотью лимона. С самого начала нашего совместного проживания я никак не мог взять в толк, что за адская смесь хранится у Уилла в большой пластмассовой банке, которую он почти с благоговейным трепетом открывал каждое утро. Затем с помощью большой мельхиоровой ложки он вытаскивал оттуда кусок какого-то замерзшего снадобья, которое со вздохом сожаления опускал на дно кружки и заливал кипятком из чайника. По распространяющемуся по палатке после этого запаху свежего лимона можно было предположить, что одним из основных, если не главным, ингредиентов этой смеси была лимонная мякоть. Опережая мой вопрос, что было нетрудно сделать с учетом того времени, какое я обычно затрачивал на его подготовку, одним прекрасным утром, поднеся загадочную банку почти вплотную к моему носу, Уилл пояснил: «Эта смесь позволяет мне забыть о докторах. Я беру ее во все свои полярные экспедиции. Это чистый витамин С»!

Готовил эту супервитаминную смесь Уилл самостоятельно, очищая свежие лимоны, засыпая их сахаром и упаковывая в банки, которые затем поочередно опустошал на маршруте. Когда же завтрак, с моей точки зрения, совсем остывал (а если учесть, что это была в основном овсяная каша – продукт, вкусовые свойства которого весьма зависят от температуры), превращаясь из малосъедобного в практически несъедобный, Уилл, словно спохватываясь, захлопывал дневник и принимался за еду. Пытаясь наверстать упущенное, он ел быстро и прямо из кастрюли. Это были первые наши с Уиллом дни совместного проживания в одной палатке (в последующих экспедициях мы с ним проведем их в общей сложности свыше пятисот), и тогда я еще не успел привыкнуть к манере Уилла перекладывать всю ответственность за количество приготовленной еды на мои плечи, а точнее, желудок. «У тебя растущий организм!» – неизменно и с неизменными интонациями умудренного жизнью наставника, полностью уверенного в своей непогрешимости, говорил он, пододвигая ко мне кастрюлю с остатками нашей трапезы, особенно если это были каша, рис или лапша, причем реже это случалось с мясом и практически никогда с сыром, который Уилл любил нежно и сильно, не пытаясь даже скрыть свою «французскую» страсть. В Гренландии, где я постоянно испытывал чувство голода, эта его манера была мне особенно симпатична.

Вышли немного позднее обычного – около 9 часов. Уилл впереди, я следом. Ветер дул с востока, то есть в правую щеку, словно заботясь о равномерности обугливания наших лиц. Уже через полчаса я почувствовал какой-то дискомфорт в области левой пятки, которая до сегодняшнего дня никоим образом (как, впрочем, к счастью, и все остальные части моего тела) открыто не проявляла своего несогласия с генеральным курсом моего организма – на север! Я решил перетерпеть до обеденного перерыва, чтобы не останавливаться и не снижать темпа движения. Однако очень скоро понял, что промедление может только усугубить ситуацию. Я остановился и, сев на снег, стал снимать маклаки и, как оказалось, вовремя. Моя обнаженная беззащитная пятка буквально мозолила глаза. Подъехал наш доктор Этьенн и осведомился, не нужна ли его профессиональная помощь. К этому времени я уже установил причину внезапного пяточного бунта. Накануне, когда мне пришлось изрядно попотеть, чтобы согреть ноги, я решил дополнительно утеплить стельки маклаков, положив на дно дополнительно слой поролона. Естественно, положение стопы при этом изменилось, и пятка, приподнявшись, оказалась как раз напротив внутреннего шва маклаков. Шов оказался несгибаемым и одержал победу в этом противостоянии. Я быстро вытащил поролон, и моя нога снова почувствовала себя в буквальном смысле как дома, заставив меня еще раз по достоинству оценить исключительное удобство и практичность маклаков в наших условиях. Все-таки очень важно иметь как минимум комфортабельную обувь, для того чтобы чувствовать себя уверенно, особенно когда все остальные части тела в полной мере испытывают некомфортное соседство окружающей среды. До перерыва шли около четырех часов и преодолели при этом аж целых 10,5 мили. Верный признак приближающегося обеденного перерыва – усиление ветра. Вот и сейчас, стоило нам остановиться, как просто чувствительный (3–5 метров в секунду) поутру ветерок превратился в весьма чувствительный (около 10 метров). Уже готовые к подобному проявлению гостеприимства со стороны Ее Высочества, мы развернули нарты и попытались укрыться в их ветровой тени. Сегодня я примостился вместе с Джефом за его нартами, что, как тут же выяснилось, было не самым лучшим решением. Дело в том, что нарты Джефа, изготовленные им самим по образу и подобию нарт Нансена, по своей конструкции принципиально отличались от остальных нарт нашей экспедиции, сконструированных наподобие эскимосских. Нансеновские нарты, прошедшие свое первое боевое крещение во время его знаменитой Трансгренландской экспедиции ровно сто лет назад, представляли собой две широкие наборные лыжи, соединенные между собой наборными же арочными мостами, на которые сверху была настелена обрешетка, собственно и являвшаяся рабочей площадкой нарт. Подобная конструкция придавала нартам необходимую поперечную прочность, что сыграло основную роль в том, что, в отличие от их эскимосских собратьев, нарты именно этой конструкции до конца выдержали трансантарктический переход. Но опять-таки в силу этой конструкции у них был один существенный, чисто бытовой недостаток: они свободно во всех направлениях пропускали ветер под грузовой площадкой и укрыться в их ветровой тени было не так-то просто. Если за эскимосскими нартами, которые имели высокий сплошной полоз, переходивший непосредственно в грузовую площадку, можно было укрыться, развернув их поперек направления ветра, то за нансеновскими желаемый эффект достигался, только если ты занимал некую промежуточную позицию между стоячим и сидячим положением, что, конечно, не позволяло полностью разгрузить ноги и полноценно отдохнуть. В то же время турбулентные завихрения ветрового потока за этими нартами были не так велики, как за эскимосскими, вследствие чего все незамысловатые блюда нашего обеденного меню были не так сильно разбавлены снежной пудрой. Понятно, что это незначительное преимущество никоим образом не компенсировало их главного недостатка, поэтому при более свежем ветре и метели мы предпочитали отсиживаться за нартами Уилла и Кейзо.

Глядя со стороны на наши с Джефом согбенные фигуры, можно было бы подумать что мы пытаемся таким странным образом столкнуть неподатливые нарты с места, а мы-то всего-навсего хотели отыскать наиболее удобное положение и были всецело погружены в наши нейлоновые мешки с орехово-витаминной смесью. Вот и сегодня в который уже раз дал себе зарок с утра заготовить для обеда нечто более существенное и съедобное, чем эти корундово-алмазные россыпи. Всего-то и делов – не забыть сунуть в самый что ни на есть нагрудный карман кусочек сыра, который за время 3– 4-часового перехода успевал приобрести среднюю между плюс 36,6 и минус 25 градусов температуру, что соответствовало плюс 5,8 градуса – оптимальной температуре для сыра. Увы, всякий раз я вспоминал об этом слишком поздно: или уже тогда, когда мы стартовали, или непосредственно во время обеда, как сейчас.

После обеда перестроились: я пошел вперед, за мною – Джеф, Уилл с Этьенном откатились в арьергард. Решением общего собрания жильцов нашего МЖЭКа (международной экспедиции) установили продолжительность сегодняшнего рабочего дня до 18 часов. Состояние некоторых собак внушало опасения. Кавиа из упряжки Джефа практически начисто «сбрил» себе шерсть на задних лапах, выкусывая ее вместе со снегом, в результате чего обнажилась сплошная кровоточащая рана, у Содапопа были проблемы со спиной (кровавые потертости от постромок), хромота Джимми на левую переднюю ногу явно прогрессировала. Но наши мужественные друзья терпеливо и стоически выносили все тяготы этого нелегкого и непонятного им пути. Единственно реальное, что мы могли сделать для облегчения участи собак, – это, по возможности, сокращать продолжительность рабочего дня.

Опыт есть опыт! Как-никак уже четыре дня в разных условиях мы с Уиллом упражнялись в установке нашей непокорной «Eurekа». Результат не замедлил сказаться: сегодня при довольно ощутимом ветре мы сумели установить ее вдвоем. Воспользовавшись моим замешательством, предводитель первым нырнул в палатку и занялся приготовлением ужина, я же отправился распрягать и кормить собак. На этот раз ледяной (точнее, снежный) якорь был установлен ненадежно: пока я, спрятавшись за нарты от десяти пар голодных собачьих глаз, поспешно рубил корм, собаки дружными усилиями сорока мощных лап, управляемых десятью голодными желудками, с корнем вырвали якорь и всей сворой ринулись ко мне. Дело было швах, я едва успел подхватить на руки коробку с недорубленным кормом и, с боем пробиваясь через плотно окружившее меня кольцо мохнатых тел и задранных вверх разверстых и клыкастых пастей всех мастей, двинулся в направлении зияющей в снегу воронки, где еще недавно, казалось, так надежно был укреплен якорь. На какое-то мгновение мне удалось восстановить боевые порядки собак, и я не мешкая разбросал куски корма вдоль их беснующегося строя. Теперь, когда они на какие-то пять минут были всецело поглощены получением своей порции калорий, я мог заняться укреплением якоря. На этот раз я сделал все по правилам и отошел к нартам с тем, чтобы нарубить корма впрок, хотя бы на два-три дня: в этом случае процедура кормежки ускорялась, и у собак было меньше шансов вырваться на свободу. Я заметил, что подобным бунтарским образом во время кормежки вели себя только собаки Уилла и Кейзо. Собаки Джефа были лучше воспитаны своим каюром и не позволяли себе этих космических прыжков даже в самый критический момент, когда Джеф начинал свое движение вдоль строя с заветной, столь знакомой и любимой для всех собак красно-белой картонной коробкой с надписью, которую они уже могли читать «Science Diet Endurance Dog Food».

В палатку я забрался около половины восьмого. Уилл блаженствовал в ароматах готовящегося ужина, сидя поверх спального мешка в своей излюбленной позе «Лотос». Несмотря на то что я, будучи в нашем с Уиллом внутреннем распорядке постоянным «outside man»[25], проводил «outside» в общей сложности на два часа (по часу утром и вечером) больше времени, мне это было ближе, чем принцип «или все, или ничего!», провозглашенный в соединенном королевстве. Мне больше нравилось распрягать и кормить собак, чем вдыхать жизнь в нашу заиндевевшую печурку. Гораздо приятнее было приходить в теплую, напоенную неземными ароматами жарившегося в щедром расплаве сыра мяса, нежели заползать в ледяную, заснеженную и совершенно нежилую пещеру, каковой была наша палатка сразу после установки. Самым удачным для меня было то, что Уилл предпочитал быть постоянным «inside man»[26]. Он всегда одним из первых забирался в палатку по вечерам и одним из последних покидал ее по утрам. Если представить себе, что наша палатка – это корабль, на котором все мы совершали длительное и опасное путешествие, то Уилл идеально подходил для должности капитана. Стремление предводителя быть бессменным коком по вечерам еще отчасти объяснялось тем, что при этом он мог готовить ужин по своему вкусу, особенно не беря в расчет мой, тем более что я с самого начала заявил Уиллу, что для меня существует только одна проблема с едой – если еды (независимо какой) мало!

Вот и сейчас я увидел, что Уилл на бис исполняет арию сырого мяса и, не давая ему толком оттаять, выхватывает его руками прямо из кастрюльки и торопливо ест, перемежая проглоченные куски гортанными звуками, выражающими его полное удовлетворение очередным прошедшим днем и особенно таким его завершением.

На радиосвязи нам сообщили наши координаты на 17 часов 6 мая: мы были на широте 65° 10’. При сохранении таких темпов движения у нас были все шансы пересечь Северный Полярный круг 10 мая!

После ужина я внес предложение о праздновании Дня Победы у нас в палатке. К счастью, в интернациональном составе нашей команды, кроме Кейзо и отчасти французов, все остальные были представителями стран антигитлеровской коалиции, и поэтому мне представлялось, что это празднование можно было бы, не опасаясь дипломатических осложнений, смело вынести за тесные рамки нашего с Уиллом коллектива. После некоторых колебаний предложение это было одобрено предводителем.

Засыпаю удовлетворенный в предвкушении близкого праздника.

7 мая

Бог своей искрой снизошел

К Попову и Маркони,

Но то, что это хорошо,

Быстрей всего и всех дошло

До «Филипсов» и «Сони»!

Погода в течение дня: температура минус 24 – минус 21 градус, ветер восточный 3–5 метров в секунду, в конце дня поворот к северо-западному, ослабление до 1–2 метров в секунду, видимость хорошая.

Сегодня День радио. Этот день всегда был особенным для нашей семьи. Отец мой был профессиональным радистом. Он рано ушел (ему было всего 52) и до самой смерти работал радистом на судах торгового флота. Он был настолько увлечен своей профессией, что даже меня, совсем не склонного к технике, буквально заразил радио. У нас дома стояла собранная им любительская радиостанция, и я начал заниматься радиолюбительством, несмотря на некоторое, не всегда молчаливое, противодействие со стороны моей матери, почему-то считавшей, что радиостанция отнюдь не украшала интерьер нашей квартиры. Такая ее позиция неизбежно приводила к тому, что мы со своей (как она выражалась) бандурой постоянно оказывались вне строгих, установленных ею домашних законов.

Отец, будучи по природе очень мягким человеком, отступал перед ее натиском и в конце концов со свойственной ему изобретательностью нашел место для станции в старом платяном шкафу. Это место устраивало мать прежде всего потому, что шкаф запирался и раздражавшие ее, казавшиеся живыми на черном фоне передней панели глаза вольтметров и амперметров и всякого рода ручки-дрючки можно было скрыть за благородной цвета дуба фанеровкой дверей. Отец обучил меня азбуке Морзе, и я даже ухитрился занять однажды первое место на республиканских соревнованиях по передаче радиограмм. С приемом у меня дела обстояли похуже, но очень скоро я смог уже работать в любительском эфире под позывными отца и под его именем, а по достижении 16 лет получил свой персональный позывной. Это было увлекательным занятием, особенно если мне удавалось установить какую-нибудь экзотическую радиосвязь, например с островом Пасхи, не выходя при этом, что называется, из шкафа. Мое умение работать радистом впоследствии пригодилось мне в экспедициях в Арктику и Антарктику. Не далее как в 1986 году, когда я работал научным сотрудником на антарктической станции Восток, у местного радиста случился инфаркт, и я несколько суток до прилета самолета с заменой нес вахту, обеспечивая связь Востока с Большой Землей. В этой экспедиции мой опыт как радиооператора не был востребован, поскольку наша портативная радиостанция «Spilsberry» была приспособлена для работы только с микрофоном, с чем вполне успешно справлялись весьма далекие от радиолюбительства предводители. Однако я помогал им с установкой и ориентированием антенн в направлении Фробишера, чтобы нас могли слышать Джон и Дэйв. Хотя в нашей ситуации для нас важнее было слышать их, так как именно базовый лагерь сообщал нам наши координаты. В качестве основной навигационной системы мы использовали маячок системы «Аргос». Этьенн включал его на ночь, и он посылал свои сигналы прямо сквозь палаточную крышу далекому и невидимому спутнику. Спутник в свою очередь сбрасывал координаты нашего маячка, а стало быть, и палатки Этьенна (а мы все инстинктивно старались держаться к ней поближе) в находившийся в Тулузе Центр обработки спутниковой информации, которая затем в виде телеграмм, телексов или по электронной почте рассылалась по закрепленным за этим маячком адресам. Одним из этих адресов был Париж, где находился штаб Этьенна, возглавляемый неутомимым Мишелем Франко, другим – Миннеаполис, где находился штаб Стигера во главе с Кати де Молль, и третьим – Фробишер-Бей, где эту информацию с нетерпением (по их собственным словам) ожидали Джон и Дейв. И только в самую последнюю очередь (где справедливость?!) эту жизненно необходимую информацию получал собственно маячок и мы вместе с ним, да и то только в том случае, если нам удавалось установить радиосвязь с базовым лагерем, что далеко не всегда было свершившимся фактом.

Одним словом, радио – это одно из самых выдающихся открытий за всю историю человечества. Кто с этим не согласен, пусть, как полагается в этих случаях, «первым бросит в меня камень»!

Спал я сегодня не слишком крепко, постоянно просыпаясь. Такое ощущение, что кисти мои горели огнем, особенно донимали незаживающие трещины на кончиках пальцев, которые, как мне казалось, имели неприятную тенденцию к расширению. Уилл решил сегодня испробовать метод Этьенна, который, по его словам, помогал ему сохранять носки сухими, а ноги – теплыми. Для этого было необходимо надеть на босую ступню полиэтиленовый пакет, а уж затем на пакет – носок. Глядя на Уилла с любовью упаковывавшего свою ступню в полиэтилен – совсем как батон, чтобы не черствел, – я на некоторое время представил, во что превратится ступня через какой-нибудь час ходьбы на лыжах, и мне стало не по себе. Мой метод борьбы с намоканием носков был, как мне казалось, более эффективен, хотя отчасти и напоминал процедуру снежного душа, приводившую в ужас всех моих соплеменников. Я по вечерам и утрам мыл ноги снегом, иными словами выходил на снег босыми ногами. Все мои попытки убедить своих партнеров по палатке – начиная с Джефа и продолжая Уиллом – последовать моему примеру наталкивались на неизменный ответ, напоминавший по сути своей печально знаменитое «Jedem das seine!»[27].

По случаю Дня радио я лидировал практически весь переход – с утра и до перерыва, а затем еще два часа. Погода звенела, ветра почти не было, а температура всего минус 15, порой было даже жарко. Я вспомнил поразившее меня в детстве, когда я запоем читал Джека Лондона, выражение: «Было так тепло – не ниже минус 15 градусов, – что Смок Беллью даже сбросил рукавицы». Тогда мне, жившему на берегу самого теплого в СССР Черного моря, где и минус 5 зимой было настоящим событием, казалось совершенно невероятным, что можно было снять рукавицы при минус 15 градусов! А вот теперь я и сам был не прочь скинуть не только рукавицы, но и куртку – так неистово припекало солнце. Кроме солнца, у меня сегодня был еще один и практически столь же эффективный источник подогрева: вожак упряжки Джефа – седовласый, мудрый и резвый не по годам Честер. Он, что называется, буквально висел у меня на колесе и тянул за собой всю упряжку, не давая мне ни на минуту расслабиться. «Ай да, Честер! – думал я, периодически оборачиваясь и видя, что тот не отстает: – Ай да, сукин сын!» (Последнее независимо от сегодняшних успехов Честера было истинной правдой.) А ведь за ним были еще девять собак, тяжеленные нарты и прикрепленный к ним Джеф! Трудно представить, где бы мог оказаться Честер в конце сегодняшнего дня, если бы он был поставлен в равные со мной условия! Несколько забегая вперед, скажу, что и мы все, причем во многом благодаря эффекту Честера, оказались в конце дня на целых 24,3 мили севернее, чем были накануне (официальный рекорд экспедиции!).

Поверхность снега была в течение сегодняшнего перехода не идеальной: множество надувов и застругов выстой 40–50 сантиметров, иногда попадались настоящие снежные монстры, которые мы уважительно огибали.

Одним из примечательных событий сегодняшнего дня было появление маленькой птички, которая некоторое время летела впереди, оживляя белизну и монотонность окружавшего нас пейзажа. Скорее всего, это был полярный воробей, а может быть, пуночка. Кроме этой одинокой вестницы приближающейся весны, наше небо дважды в течение дня было прочерчено белыми полосами пролетавших высоко-высоко больших реактивных самолетов, направлявшихся в сторону Американского континента. (Над Гренландией проходит самая короткая трасса из Европы в Америку.) Шум реактивных лайнеров и совершенно бесшумная пуночка, каждый по-своему, напомнили нам о том далеком, оставленном за белым горизонтом мире, где летают птицы и самолеты, где в мае распускаются цветы, где можно носить носки, не надевая на ногу полиэтиленовых пакетов, и где для того, чтобы откусить кусочек сыра, не надо три часа его греть на собственном теле. Этот удивительный мир был впереди нас за ледником Гумбольдта.

Высокий темп движения, заданный Честером и с трудом поддержанный мной, оказался не по силам ни упряжке Уилла, ни упряжке Кейзо. В результате мы с Джефом к 18 часам оторвались метров на пятьсот от всех остальных. Пока к месту стоянки подошел Уилл с нашими нартами, я успел помочь Джефу распрячь его собак, выигравших сегодня главный приз. Наш шеф-повар Уилл не переставал удивлять меня своей способностью превращать рядовое меню в праздник каждый день. Сегодня вечером он, например, выудил откуда-то из глубин нашего продовольственного мешка замороженную рыбину невероятных размеров, сохраненную им, очевидно, с 1 мая, когда мы получили передачу из Фробишера. Так или иначе, но именно благодаря Уиллу наше меню в последние дни можно было бы, в отличие от первых дней экспедиции, смело назвать: «И рыба, и мясо!». Отварная рыба с картошкой и сыром – что может быть лучше после почти 40-километрового лыжного перехода! Сегодня «Аргос» определил нашу позицию как 65° 30’ с. ш. и 46° 40’ з. д.

Впервые со времени моего победоносного окончания курсов английского языка я пробовал себя (по просьбе Уилла) в написании короткого изложения на английском языке на тему «Как мы дошли до жизни такой!». В моем дневнике сохранилось это чудо английской письменности, но я не привожу его здесь, для того чтобы не показывать, к чему может привести недостаточное усердие и прилежание на уроках английского…

8 мая

И дни становятся, и сны

Пронзительней и резче,

И сомневаться стали мы,

Куда идем? Прочь от зимы

Иль все же ей навстречу?

Погода в течение дня: температура минус 29 – минус 25 градусов, безветрие, ясно, дымка.

Спал отменно, что не помешало мне проснуться по расписанию в 5.45. Уже по тому, как лениво и неохотно разгорался примус, а также по полному отсутствию всяких признаков жизни у спального мешка Уилла можно было догадаться, что заметно похолодало. Мои субъективные ощущения получили немедленное фактическое подтверждение, едва я выбрался из палатки за очередным прогнозом погоды. Казалось, мороз сковал даже самое движение воздуха. Впервые за много дней было абсолютно тихо, ни ветерка, а висевшая над лагерем дымка и размытое ею бледно-желтое пятно солнца только подчеркивали холодное величие занимающегося утра.

Я быстро обошел остальные палатки и передал ребятам морозное предупреждение. Их реакция была на удивление благодушной, из чего я заключил, что все они еще пребывали в самом комфортабельном из всех возможных в условиях палатки состоянии, когда примус уже работает, а ты еще не вылез из спального мешка. Особые условия сегодняшнего утра наложили отпечаток и на мои снежные процедуры, которые со стороны напоминали кадры из немого кино, демонстрируемого с удвоенной скоростью. Когда я замерзший, но окончательно проснувшийся и бодрый влез в свою палатку, то застал предводителя в мрачном расположении духа. Он по-прежнему был в спальном мешке, хотя уже почти что сидел, на голове его красовался знаменитый ночной колпак, а руки были распростерты над горящей, не занятой чайником конфорки примуса. «Черт побери! Ну и холодная выдалась ночка, – сказал предводитель, ежась от впущенного мной в палатку морозного воздуха: – Ты совсем рехнулся – принимать снежный душ в такой холод!» Мне же, напротив, после снежной процедуры казалось, что в палатке просто субтропики, и поэтому я благодушно согласился с Уиллом, а чтобы как-то скрасить ему начало очередного и нелегкого дня, добавил в традиционную утреннюю овсянку побольше сыра.

Весь сегодняшний день я лидировал. Несмотря на морозную погоду, во второй половине дня я даже снял верхнюю часть комбинезона: при полном безветрии идти было жарко, хотя обращенные к северу мои борода и усы покрылись от выдыхаемого мною воздуха твердой ледяной коркой. Когда сосульки на усах вырастали настолько, что делали меня похожим на нечто среднее между моржом и саблезубым тигром, я предпринимал очередную попытку укоротить их с помощью зубов, нещадно обжигая при этом язык. Когда это не удавалось, я, используя короткие остановки, пытался сделать то же самое с помощью пальцев, что было значительно болезненнее как для усов, так и для пальцев. Темп движения был в целом невысок из-за плохого скольжения, и я постоянно отрывался от шедшей за мною упряжки Уилла метров на сто – сто пятьдесят. К перерыву удалось пройти 11 миль. К счастью, сегодня даже обычный полуденный бриз не нарушил безмятежного спокойствия воздуха, и мы смогли отобедать, не прячась, как обычно, за спасительные нарты. К 18 часам, преодолев 22,8 мили, мы остановились на ночлег. Только сейчас я почувствовал, что изрядно устал, в основном из-за необходимости постоянно напрягать зрение, чтобы не терять намеченных ориентиров, которых сегодня было не так много. В результате приходилось часто смотреть на компас – сказывалось отсутствие опыта в ориентировании по солнцу. Сейчас, когда мне довелось участвовать уже во многих экспедициях, причем постоянно в качестве впередиидущего, я уже практически подсознательно держу солнце в поле зрения и могу обходиться без компаса – конечно, при наличии солнца или хотя бы периодических его проявлениях.

Памятуя о недавних последствиях небрежно установленного снежного якоря, сегодня я уделил этому самое серьезное внимание. Кроме того, заготовленный накануне корм был роздан собакам сразу же после того, как я определил их на свои места вдоль доглайна. Чтобы не терять времени на доставку корма к месту потребления, то есть к собачьей морде, я серией метких бросков прямо от нарт отправил куски корма авиапочтой прямо адресатам. Естественно, я не мог добиться стопроцентного попадания, и поэтому часть кусков приземлилась или вне зоны досягаемости предназначенной данному куску морды, или, что хуже, как раз на границе раздела территории между двумя соседними одинаково голодными получателями гуманитарной помощи. Потребовалась наземная корректировка результатов стрельбы, каковая и была незамедлительно мной произведена ко всеобщему довольному урчанию моих подопечных.

Сегодняшний вечер можно было бы назвать, используя индейскую терминологию, «Вечером Великой Находки». Не знаю, упоминал я об этом или нет, но только два дня назад я обнаружил, что потерял пробку от моего пробоотборника, хотя пробка эта была привязана к самой трубе пробоотборника. Скорее всего, узелок развязался и пробка навеки осталась в снежных просторах Гренландии. Вообще говоря, она была необходима для предохранения верхних краев трубы от деформации, когда я забивал пробоотборник в плотный снег, используя для этого обух топора. И вот сегодня, когда я пытался отыскать местечко, где снег был помягче, чтобы с меньшими потерями загнать туда трубу, ко мне подошел Бернар и, протягивая мне злополучную пробку, казавшуюся съежившейся на его огромной ладони, спросил: «Виктор, это случайно не твое?» «Ну и чудеса!» – подумал я, узнав от Бернара, что тот нашел ее в следе нарт. Воистину ничто «не проходит бесследно», но, напротив, довольно часто возникает из ничего! Теперь, когда мой сложнейший научный прибор был полностью доукомплектован, между мной и тайнами Ее Высочества не оставалось никаких преград. Поэтому на радостях забил снаряд в ледник я туго…

В связи с окончанием запасов мяса карибу, а равно и мороженой рыбы мы с Уиллом торжественно перешли сегодня (а точнее сказать, вернулись) на пеммикан. При этом даже Уилл, не выказывавший прежде склонности к всякого рода обрядам и церемониям, посчитал необходимым обратиться ко мне с короткой предваряющей наш ужин речью. «Виктор, – сказал он, многозначительно глядя на бурлящую на примусе кастрюльку, – у меня две новости для тебя – хорошая и плохая! Начну с плохой. У нас не осталось ни мяса, ни рыбы, по крайней мере до конца перехода. Теперь у нас остался только пеммикан!» Предводитель сделал паузу, дав мне возможность прийти в себя после обрушившегося на нас несчастья. Убедившись, что я вполне оправился от шока и спокойно, во всяком случае без рыданий, воспринял это известие, Уилл продолжил: «А хорошая новость – это то, что пеммикана у нас много!» – и в доказательство своих слов не без пафоса открыл крышку кастрюльки. Сразу же по палатке поплыл дразнящий запах нашей излюбленной смеси из пеммикана, сыра и риса!

Глядя на это великолепие, я сразу вспомнил строки из знаменитой песни Городницкого «Атланты»:

И жить еще в надежде

До той поры, пока

Уилл в мешке содержит

Прекрасный пеммикан!

Нырнули в мешки и тщательно упаковались – предстояла холодная ночь. Но после такого ужина холод был нам не страшен! Ладони горели, трещины на пальцах саднили, но тем не менее ночь прошла и наступил следующий день – День Победы!

9 мая

Вот птица прилетела, и ага!

Вот птица прилетела, и ага!

Вот птица прилетела, а весна не настает.

Вот птица прилетела, а вокруг все тот же лед…

(Вольное переложение известной песни)

Погода в течение дня: температура минус 31 – минус 25 градусов, ветер юго-восточный 1–3 метра в секунду, ясно.

Начало Дня Победы было ознаменовано ярким солнцем, синим небом и рекордно низкой температурой: впервые за все время наблюдений столбик термометра опустился ниже отметки 30 градусов. Первое, что я обнаружил, выйдя в 6 часов из палатки, была маленькая лежащая на снегу рядом с палаткой птичка. Размерами и оперением она напоминала нашего воробья с той лишь разницей, что клюв у этой бедняжки был подлиннее, а грудка была желтоватого цвета. Она целиком поместилась у меня на ладони. Скорее всего, она просто ударилась о палатку и упала, поскольку, несмотря на сильный мороз, было еще не настолько холодно, чтобы птицы, тем более такие, как пуночки (а это была, вероятно, именно она), замерзали на лету. И как бы в подтверждение этого буквально в нескольких метрах над нами летала вторая такая же птица, всем своим видом выражавшая беспокойство по поводу случившегося с ее подругой или другом. Я принес птицу в палатку и устроил ее на сетку над примусом, где обыкновенно сушились наши вещи. Скоро птица ожила и сидела, нахохлившись, на сетке с таким видом, будто это было ее законное место. На этом, однако, наши птичьи приключения сегодняшним утром не закончились. Разбирая палатку, я обнаружил прямо под полом еще двух таких же бедолаг. Одна, увы, не подавала никаких признаков жизни, другая же еще моргала глазами. Поскольку лагерь был уже свернут, я решил спрятать птицу за пазуху, поместив ее поближе к телу, в нагрудный карман. Так я и двинулся в путь – с птицей за пазухой. Ребята о моей находке ничего не знали.

Погода развивалась по вчерашнему сценарию: неприятный с утра ветерок угомонился, а набравшее высоту и весенний кураж солнце грело по-настоящему. Идти стало жарко, но я не мог расстегнуть куртку, так как боялся потерять птицу, дававшую иногда о себе знать царапаньем окончательно оттаявших лапок. Сегодня с утра лидировал Уилл. Все шло своим чередом, как вдруг предводитель, как будто его что-то толкнуло, резко изменил курс на 90 градусов к западу. Я взглянул на компас и понял, что довольно долго мы шли на восток. Не знаю, что было тому причиной: то ли Уилл задумался о чем-то своем и долгое время не контролировал компас, то ли он не выставил правильно склонение, хотя каждое утро Джеф как официальный штурман экспедиции во всеуслышание объявлял это самое склонение, для того чтобы мы все могли бы откорректировать свои компасы. В момент такого «прозрения» предводителя я с его упряжкой находился от него на расстоянии около 200 метров и поэтому, когда Уилл повернул, решил срезать угол и пойти в правильном направлении. Вообще говоря, такая ситуация случалась крайне редко, поскольку не только идущий впереди человек, главной задачей которого как раз и являлось сохранение заданного нашим штурманом курса, но и каждый из нас мог дополнительно контролировать направление движения, чтобы вовремя исправить возможные, особенно в условиях плохой видимости и отсутствия солнца, ошибки лидера. Сегодня же мы полностью положились на хорошую погоду и опыт предводителя, за что в результате и поплатились. Еще одной возможной причиной того, что мы вовремя не спохватились, было то, что отклонение предводителя к востоку совершалось плавно и совершенно незаметно на фоне начисто лишенного ориентиров горизонта. Некоторое время мы продолжали двигаться параллельными курсами, при этом погруженный в свои думы предводитель одиноко скользил на лыжах метрах в пятистах от основного пелетона, никаким образом не проявляя интереса к тому, что творится у него за спиной. Я притормозил собак и подождал ребят, чтобы решить, что делать дальше.

Пока подъехали остальные упряжки, Уилл оторвался еще больше, но затем, очевидно, все-таки взглянув назад, остановился и по обыкновению прилег на снег, чем нас окончательно озадачил. Наверное, воссоединение с нами не входило в его ближайшие планы, иначе чем можно было объяснить такое поведение. На его месте я, например, выбрал бы более разумную тактику, рассчитанную на то, что собакам с гружеными нартами значительно тяжелее выйти на траекторию Уилла, чем ему на лыжах и налегке выйти по кратчайшему пути на линию нашего курса и продолжить лидирование или дождаться нас для дачи показаний. Общим собранием постановили, что я должен быстро настичь Уилла и вернуть его в лоно экспедиции. Но стоило мне пришпорить свои «Rossignol» и помчаться к скучавшему на снегу предводителю, как тот, не дожидаясь меня, вскочил и продолжил прерванный было полет в прежнем направлении, как бы приглашая нас следовать за ним. Мне стоило больших трудов настичь набравшего темп Уилла. Между нами состоялась весьма примечательная беседа. Я, запыхавшись: «Уилл, ты идешь не в том направлении. Твой компас в порядке?» Уилл посмотрел на меня с плохо скрываемым удивлением: «Все в норме, но, если хочешь, можем сверить наши компасы». Мы сравнили показания наших компасов, которые на удивление совпали. Зная слабость предводителя предаваться собственным мечтам и уходить в себя даже во время движения, что было возможно только, если идти вместе с упряжкой и держаться за стойку нарт, я осторожно, чтобы не обидеть бывалого путешественника, спросил: «Может, ты хочешь идти с собаками? Я могу тебя сменить!» Уилл отрицательно покачал головой, развернулся и пошел вперед. Моя дипломатическая миссия провалилась, и я помахал ребятам, чтобы они продолжили движение в нашем направлении.

До самого перерыва предводителю, и стало быть, всем нам удавалось сохранять относительно прямолинейное движение. Температура у меня за пазухой достигла критических значений, и это, очевидно, почувствовала моя пленница, весьма настойчиво дававшая мне это понять. Она буквально рвалась на волю и совершила уже по крайней мере три самостоятельных облета моего могучего торса. Я решил позабавить ребят и, когда мы собрались на обеденный перерыв, встал перед ними, сидящими в одном – первом и одновременно последнем – ряду, и картинным жестом, одним движением руки (сейчас, спустя много лет, я совершенно случайно обнаружил точно такой же – широкий, плавный, но в то же время резкий – жест у Дэвида Копперфильда во время демонстрации его замечательных фокусов) распахнул молнию куртки, а оттуда на глазах моих удивленных товарищей буквально выпорхнуло чудо в перьях, успев, однако, на прощание прочирикать мне слова благодарности. Самым интересным было то, что она минут через двадцать вернулась, покружилась над нами и улетела – нам было явно не по пути.

После обеда вперед пошел Бернар, я за ним следом, за мной Уилл, который решил весь сегодняшний день пройти на лыжах – этакий лыжный кросс в честь Дня Победы. К 18 часам мы с Бернаром оторвались от основной группы примерно на километр. Минут через пятнадцать подошел Уилл. Его собаки, увидев, что мы с Бернаром остановились, а стало быть, поняв, что где-то поблизости может быть и лагерь, увеличили темп и финишировали с хорошим по сегодняшнему дню результатом: 22 мили. Вообще нашим собакам не откажешь в чисто житейской мудрости. Этим они, наверное, отличаются от своих коллег, участвующих в гонках. Если гоночные хорошо тренированные и обученные собаки постоянно нацелены на поддержание предельно высокого темпа движения, то наши лохматые тяжеловозы выбирают темп по принципу наибольшей целесообразности в конкретных рабочих условиях. Я много раз замечал: начинают день они, как правило, резво и идут так по меньшей мере час, а затем, когда становится ясно, что часом здесь не отделаешься, переходят на умеренную рысцу и все попытки погонщика как-то повлиять на выбранный ими темп, как правило, обречены на провал. В то же время они продолжают внимательно следить за изменением окружающей обстановки. Стоит мне или кому-то идущему впереди замедлить темп движения либо остановиться, собаки тотчас же прибавляют в темпе, прекрасно усвоив, что чем скорее они дойдут до места остановки этого недостижимого, как горизонт, человека, тем больше у них будет времени для отдыха.

Упряжки Джефа и Кейзо прозевали рывок собак Уилла и забастовали, отказавшись продолжить движение. Подождав немного, я решил отправиться к ним, чтобы помочь ребятам и увлечь собак перспективой близкого отдыха. Я подъехал к ним, медленно развернулся и, держа дистанцию не более пяти метров до ближайших морд, а ими оказались Сэм и Томми, медленно пошел вперед. Трюк удался, и к 18.30 мы все собрались вместе.

Сегодня, как и было запланировано в нашей палатке, мы праздновали День Победы. В центре праздничного стола были русский шоколад и мамины сухари, все это перемежалось чаем, и, конечно же, Джеф принес бутылочку «Бренди». Это был наш неприкосновенный запас, и не случайно его доверили хранить именно Джефу: он не только был чрезвычайно ответственным и аккуратным, но еще и не пил совершенно, так что и предводитель, и мы все могли быть совершенно спокойны за целостность как бутылки, так и ее содержимого. Тосты были за победу и нашу дружбу. Сухарики из черного хлеба пользовались неизменным успехом, и Уилл предложил мне заготовить их для нашей предстоящей экспедиции в Антарктике.

По завершении праздничного чаепития ребята разошлись по своим палаткам, а мы с Уиллом набросились на ужин. Это было в строгом соответствии с местными обычаями: праздники вместе, а ужины врозь. Пока шли хорошо и завтра должны были пересечь Полярный круг, откуда Уилл собирался совершенно непонятным, во всяком случае для меня, и таинственным образом позвонить в США в офис. По его словам, он знал местечко здесь, на гренландском куполе, откуда можно было позвонить. Покамест ничего ровным счетом не предвещало ожидаемой Уиллом урбанизации окружающего нас монотонно белого и пустынного пейзажа, и нужно было обладать действительно бурным воображением, чтобы представить себе одиноко стоящую на леднике телефонную будку, однако действительность превзошла все возможные ожидания, но это все случилось уже…

10 мая

The second thousand is gone

From the birthday of Jesus Christ.

It’s time to check to where you run —

To Hell or to the Paradise…

It’s time to open souls and hearts,

Being sitting near Christmas trees,

It’s time to empty crystal glass

For fulfilling all your dreams![28]

Вот так все время происходит, когда события, происшедшие в мае, описываешь в канун Рождества Христова, да не просто Рождества, а юбилейного, причем цифры, отображающие возраст юбиляра, не укладываются в обычные представления о юбилеях – 50, 75 или даже 100 лет. Здесь их целых 2000! И конечно же, в этих вызывающих невольное благоговение цифрах есть и наши скромные 50, 75 и порой даже 100 со всеми заключенными в них печалями, радостями, победами, поражениями, взлетами и падениями, надеждами и разочарованиями, рождениями, смертями, свадьбами и разводами, и поэтому этот день, случающийся один раз в тысячелетие, переживается и празднуется нами во всех уголках Земли.

Однако что же все-таки произошло десять с небольшим лет назад, а именно в день 10-й мая 1988 года все от того же Рождества Христова на ледниковом куполе Гренландии…

Погода в течение дня: температура минус 31 – минус 26 градусов, ветер западный 3–5 метров в секунду, ясно.

Мне было никак не приноровиться к этому свежему майскому опахалу. Вот и сегодня, памятуя о том, что накануне при почти таких же стартовых условиях мне удалось здорово разогреться на трассе, я легкомысленно отказался от свитера и сменил свои испытанные рукавицы на шерстяные перчатки. О! Мне пришлось об этом горько пожалеть уже в первые часы сегодняшнего перехода, когда, несмотря на все старания, ускорения, прыжки и ужимки, которые я только мог себе позволить, находясь на позиции свободного гонщика впереди упряжек, я не мог отогреть руки, да и туловище мое тоже до дрожи в голосе просило о помощи! Постепенно к полудню солнце набрало бульшую силу, отодвинув все мои страдания на второй план. В немалой степени этому способствовало еще и то обстоятельство, что впервые с момента старта наше «белое движение» обрело какую-то вполне осязаемую и реальную цель. Примерно в 12 часов пополудни прямо по курсу на линии горизонта возникли очертания какой-то сказочной башни. Это было настолько необычно, что заставило встрепенуться и наших собак. Подобные чувства, наверное, испытывает и утомленный однообразием пустыни путник, внезапно заметивший на горизонте оазис. Но при всем уважении к толкованию слова оазис, как участок с древесной растительностью в пустыне или полупустыне, даваемого Большой Советской энциклопедией, я позволю себе определить его как нечто «небольшое и исключительное на фоне большого и однообразного». Возможно, что какой-нибудь из путешественников однажды воскликнул, увидев на безжизненном доселе горизонте некий отличительный штрих: «O! Ah! This… is something we were looking for!»[29] Понятно, что последовавшие за первыми отрывистыми восклицаниями слова объяснений не вошли, да и не могли войти в окончательную формулировку для обозначения замеченного феномена, но вот первые, наиболее естественные, а стало быть, и объективные высказывания и образовали столь популярный ныне для всех путешествующих термин «Oah-This» – по-нашему «оазис». Так или иначе, но действительно на нашем «безжизненном», цитируя самого себя, горизонте появилась эта самая сказочная башня, по мере нашего приближения к ней постепенно трансформировавшаяся в белый лежащий на горизонте шар совершенно правильной формы. Казалось, что до этого шара, напоминавшего то ли основание снеговика, то ли аккуратно слепленный чьей-то невидимой рукою снежок, рукой подать, но это только казалось. Обеденное воссоединение с нами упряжки Уилла имело по крайней мере для меня два положительных следствия: во-первых, я наконец-то надел вниз свитер и сменил перчатки, а во-вторых – Уилл дал некоторые пояснения происходящему. На мой возглас, сопровождавшийся для убедительности взмахом лыжной палки в направлении снежного шара: «Что это такое?» – Уилл, заметно вдохновляясь от осознания собственного превосходства во владении этим вопросом над всеми нами, включая собак, произнес совершенно то же, что и тот упоминавшийся мной гипотетический путешественник, а именно: «O! Ah! This is… something we were looking for! This is Du Line Station. I hope that we can make a phone call from overthere»[30]. Помню, что подобная прозорливость предводителя меня приятно удивила тогда. А я-то думал, что курс наш проложен не то чтобы совсем «от фонаря», но достаточно недалеко от этого осветительного прибора. Ан нет! Все было продумано таким образом, чтобы мы могли наглядно убедиться в наличии у Уилла такой несомненно важной для истинного предводителя черты, как предвидение ситуации. Рельеф местности плавно повышался к горизонту, и от этого казалось, что белый шар вот-вот скатится на нас, но, как нам довелось уже неоднократно убедиться, визуальная оценка расстояний при полном отсутствии всяких ориентиров – вещь крайне ненадежная и, более того, неблагодарная. Вот и сейчас, когда еще в 2 часа пополудни нам казалось, что до шарика рукой подать, мы добрались до него только в 5 часов, пройдя для этого в гору без малого 9 миль!

This» – по-нашему «оазис». Так или иначе, но действительно на нашем «безжизненном», цитируя самого себя, горизонте появилась эта самая сказочная башня, по мере нашего приближения к ней постепенно трансформировавшаяся в белый лежащий на горизонте шар совершенно правильной формы. Казалось, что до этого шара, напоминавшего то ли основание снеговика, то ли аккуратно слепленный чьей-то невидимой рукою снежок, рукой подать, но это только казалось. Обеденное воссоединение с нами упряжки Уилла имело по крайней мере для меня два положительных следствия: во-первых, я наконец-то надел вниз свитер и сменил перчатки, а во-вторых – Уилл дал некоторые пояснения происходящему. На мой возглас, сопровождавшийся для убедительности взмахом лыжной палки в направлении снежного шара: «Что это такое?» – Уилл, заметно вдохновляясь от осознания собственного превосходства во владении этим вопросом над всеми нами, включая собак, произнес совершенно то же, что и тот упоминавшийся мной гипотетический путешественник, а именно: «O! Ah! This is… something we were looking for! This is Du Line Station. I hope that we can make a phone call from overthere»[30]. Помню, что подобная прозорливость предводителя меня приятно удивила тогда. А я-то думал, что курс наш проложен не то чтобы совсем «от фонаря», но достаточно недалеко от этого осветительного прибора. Ан нет! Все было продумано таким образом, чтобы мы могли наглядно убедиться в наличии у Уилла такой несомненно важной для истинного предводителя черты, как предвидение ситуации. Рельеф местности плавно повышался к горизонту, и от этого казалось, что белый шар вот-вот скатится на нас, но, как нам довелось уже неоднократно убедиться, визуальная оценка расстояний при полном отсутствии всяких ориентиров – вещь крайне ненадежная и, более того, неблагодарная. Вот и сейчас, когда еще в 2 часа пополудни нам казалось, что до шарика рукой подать, мы добрались до него только в 5 часов, пройдя для этого в гору без малого 9 миль!

То, что мы увидели, больше всего напоминало творение инопланетян. Представьте себе огромное – метров сорок высотой – сооружение из металлических ажурных ферм, выкрашенных краской зеленого – язык как-то не поворачивается сказать защитного – цвета, поскольку на окружающем бело-голубом фоне этот ядовито-зеленый цвет выглядел, скорее, не защитным и уж совсем не беззащитным, а вызывающе угрожающим. На огромной высоте над поверхностью располагалось само здание станции, которое, казалось, парило под гигантским белым шаром, являвшимся, по всей видимости, обтекателем сокрытой под ним радиолокационной антенны. Это была одна из многих опоясывающих северное побережье Американского континента – и, как мы могли воочию убедиться, не только американского – радиолокационных станций дальнего обнаружения ракет и самолетов. Цепь этих станций, развернутая в годы холодной войны, была направлена против наиболее вероятного противника – СССР, чей молоткастый и серпастый флаг красовался на спине моей походной куртки. Кроме основного зеркала антенны, по всем четырем сторонам этого космического сооружения размещались тарелки антенн меньшего диаметра, предназначенные для дополнительного контроля всех четырех сторон горизонта. Мы подъехали вместе со своими собаками прямо к основанию высокой и крутой лестницы, ведущей от поверхности ледника к казавшимся снизу небольшим дверям, увенчанным поверху американским и датским флагами (Ее Высочество все-таки восседала на датском престоле). Помимо основного, внушавшего почти что ужас здания мы обнаружили рядом несколько небольших строений, среди которых выделялся ангар. Рядом с ним стояли два лимонно-желтых бульдозера «Caterpillar» с огромными отливающими холодной синевой ножами. Метрах в трехстах – четырехстах к северу от станции виднелись небольшие постройки и черные флажки, отмечавшие взлетно-посадочную полосу. Тем временем нас заметили, и из распахнувшейся двери начали появляться люди, увешанные фото– и кинокамерами. Скорее всего, вид наших упряжек и их внезапное появление произвели на обитателей станции примерно такое же впечатление, как и их станция на нас. Мы были тоже своего рада оазисом для них. Привязав собак, благо для этого не нужно было использовать снежные якоря, так как можно было просто привязать их к опорам широко расставленных ног станции, мы двинулись гуськом навстречу спускавшимся к нам людям. Как знать, выбери мы иной порядок следования нашей интернациональной колонны, то могли бы рассчитывать на более высокое положение на служебной лестнице, соединявшей эту станцию с окружающим миром, но, увы, этого не случилось. Я шел не последним и, к счастью, не первым, но третьим после Уилла (автора идеи) и Этьенна. Когда начались авангардные знакомства предводителей с обитателями станции, все шло хорошо, пока дело не дошло до меня. Представляя меня, как и положено предводителю экспедиции, нашим новым друзьям, среди которых выделялся, по крайней мере ростом, сухощавый мужчина в джинсах и огромных белых бахилах – судя по всему, начальник станции.

Уилл с некоторой гордостью в голосе произнес: «Это Виктор. Он из Советского Союза…» Это невинное, на первый взгляд, сообщение произвело на встречавших нас людей и в первую очередь на человека в бахилах эффект разорвавшейся бомбы. Процесс взаимопроникновения восходящего и нисходящего потоков немедленно прекратился. Более того, человек в бахилах на мгновение застыл, потом после некоторого раздумья все-таки пожал мою протянутую руку, а затем, круто развернувшись, ринулся вверх по ведущей вниз лестнице… До нас донеслось его улетающее: «Секундочку, секундочку! Сейчас вернусь!»

Мы переглянулись и прекратили наше победное поступательное движение вплоть до особых распоряжений. Их пришлось ждать довольно долго – иными словами, мы их не дождались вовсе, – а потому ссыпались вместе с Джефом, Кейзо и Бернаром, которым так и не пришлось пожать руку начальнику этого Ноева Ковчега, вниз к нашим собакам, которые, совершенно верно оценив обстановку и не тратя времени на лишние церемонии, завалились в снег. Уилл и Этьенн, очевидно, на правах предводителей успешно завершили подъем и один за другим скрылись в неведомых лабиринтах станции.

Надо сказать, что такая бурная и, на мой взгляд, неадекватная реакция начальника станции на присутствие на вверенной ему территории представителя страны, против которой были направлены чуткие уши его монстра, к счастью, не распространилась на остальных сотрудников, которые, спустившись вместе с нами к собакам, охотно поддерживали беседу. Возраст тех из них, кто был с нами, я бы оценил как 30–35 лет. Выяснилось, что они в основном датчане, которые работают на станции по найму с полугодовым циклом: 6 месяцев работы – 1 месяц отпуска.

Ожидание решения руководства явно затягивалось, и все мы, стоявшие внизу, начали потихоньку подмерзать на сохранявшем майскую свежесть ветру. Собаки заняли свою обычную наиболее ветрозащищенную позицию, свернувшись клубком и закрыв чувствительные носы плюмажами хвостов. Мы же, переминаясь с ноги на ногу, с тоской глядели в заоблачные дали на заветную дверь, отделявшую наш холодный ветреный мир от тепла и уюта жилых помещений станции. Вскоре на лестнице появился человек с гуманитарной помощью. Очевидно хорошо знающий сложные метеоусловия в районе своей станции ее руководитель посчитал необходимым скрасить наше ожидание и выслал к нам два термоса с кофе, овсяное печенье и очень свежий (наверное, прямо из СВЧ-печи) кекс. Все это моментально было уничтожено изголодавшимися путешественниками. Наш более чем здоровый аппетит вызвал явное молчаливое одобрение наших новых друзей, а поэтому, когда термосы опустели и последнее печенье неотвратимо проследовало к лобному месту, один из них ушел, как нам думается, за добавкой без всякого к тому понуждения с нашей стороны. Тем временем Бернар, очевидно, вспомнив, что он-то ни при каких обстоятельствах не мог быть не допущенным на территорию станции, тем более что один из представителей его страны – более расторопный Этьенн – уже находился там достаточно продолжительное время, решил сам проверить, в чем же все-таки причина задержки и, пробурчав нам нечто вроде «Я тут сейчас, или я сейчас тут», вскоре скрылся за заветной дверью, ведущей, как дверь в каморке папы Карло, в загадочный и волшебный мир, где не холодно, не дует и, судя по прилетевшему оттуда кексу, неплохо кормят. К чести Бернара, надо сказать, что, несмотря на то что он зашел на станцию гораздо позже предводителей, вышел он оттуда намного раньше и не с пустыми руками. Напротив, когда мы увидели то, что Бернар сумел найти и вынести незамеченным с совершенно секретного объекта, мы в корне изменили наши предварительные, довольно грубые оценки мотивов его пусть непродолжительной, но все-таки измены нашему спаянному леденящим ветром поредевшему коллективу. Это оказалось коробкой пива «Tuborg», того самого знаменитого пива, которое, говаривают, пользовал еще сам Принц Датский. Почти сразу за Бернаром появился доброволец, который несколькими минутами ранее отправился за подкреплением. У него был картонный ящик с всевозможными сандвичами и ярко-желтыми, как стоявшие неподалеку трактора «Caterpillar», бананами.

Это было последней каплей, после которой мы окончательно созрели для принятия вполне логичного в наших обстоятельствах решения: ставить лагерь, не дожидаясь ни возвращения предводителей, на которое мы вполне могли рассчитывать (я просто представить себе не мог, что Уилл, например, сможет хотя бы один вечер прожить без своей кружки, а Этьенн – без радиостанции, причем и то и другое находилось у нас), ни милосердия со стороны руководства этого секретного объекта, на которое мы не могли рассчитывать даже теоретически – слишком сильным было нервное потрясение от моего неожиданного появления на их территории.

Собак не пришлось долго упрашивать: проголодавшиеся и замерзшие (ведь им-то никто кекса не выносил), они рванули с места в карьер, так что мы с трудом остановили упряжки у северного склона холма, метрах в четырехстах от станции, где и было решено разбить лагерь.

Восстанавливая справедливость, я первым делом распряг и покормил собак и только затем принялся распаковывать нарты. Когда я достал палатку и расстелил ее на снегу, очень кстати появился увешанный термосами и всякими вкусными сувенирами предводитель. Его первыми словами были: «Виктор! Нас ждет грандиозная вечеринка!» Это радостное известие мгновенно улучшило наше настроение, и мы с удвоенной энергией и скоростью принялись за установку палатки. Увы, очень скоро в очередной – и в который – раз мне пришлось на собственном опыте убедиться, что инструкции пишутся не зря и их надо строго придерживаться во избежание возможных проблем. Вот и сейчас из-за того, что я невнимательно прочел инструкцию по установке палатки (может быть, виной тому был мой плохой английский) я не обратил внимание на предупреждение: «Никогда и ни при каких обстоятельствах не собирайте палатку с удвоенной энергией и тем более скоростью! Конструкция палатки позволяет устанавливать ее с минимальными усилиями и в кратчайшее время!» Результат грубого нарушения инструкции – поломанная трубка. Мне стоило огромных трудов укоротить ее с помощью ножовки, не нарушив при этом целостность внутреннего резинового жгута. Так или иначе, но скоро палатка уже стояла и по-прежнему, несмотря на то, что одна из трубок стала короче, радовала глаз своими округлыми женственными формами. Нам было, где жить, и это позволило нам целиком отдаться самому приятному из ожиданий – ожиданию званого ужина, или, выражаясь не в меру политизированным английским языком, ожиданию PARTY!

Как опытные и привыкшие к самым неожиданным поворотам судьбы путешественники, мы все же поставили на огонь чайник – так, на всякий случай! К счастью, эта мера оказалась излишней: по-видимому, желая искупить свое вынужденное и совсем не характерное для полярников негостеприимство, руководитель станции решил показать все, на что он способен, когда дело не касается соблюдения особой государственной тайны. Оказалось (и это было не последним сюрпризом для нас), что монументально застывшие на своей вечной стоянке лимонно-желтые «Caterpillar» вполне живы и, более того, довольно резво бегают по снегу на своих огромных – около метра шириной – резиновых гусеницах. Они подвезли к нашему лагерю внушительную охапку досок, из которых был сооружен пионерский костер, взметнувшийся пламенем на двухметровую высоту. Костер сразу придал определенный смысл нашему существованию вне палаток. Отгородившись от ветра фанерными щитами, мы блаженствовали у костра, методически компенсируя локальный перегрев организма почти анестезирующим холодом чудесного «Tuborg».

На свет костра и аромат пива, стелящийся над ледником, постепенно стали подтягиваться все обитатели станции. Наконец-то я познакомился с пришедшим в себя ее руководителем. У него крайне редкое для американцев имя Джон, и он, естественно, родом из ближайшего к Гренландии штата Техас. Джону 41 год. Он работает на станции по контракту с 1984 года с единственной и вполне понятной целью – заработать денег на будущее безбедное проживание под родным техасским солнцем. Судя по его окладу, равному, по его словам, 40 тысячам долларов в год, он сможет осуществить свою мечту задолго до достижения преклонного возраста. Мою уверенность в том, что Джон находится на очень правильном пути к своей цели, подкрепил и сам вид Джона: не слишком изможденное страданиями лицо его украшали светлые холеные усики, а наметившееся брюшко придавало определенную солидность его высокой, чуть сутуловатой фигуре. Его первоначальная настороженность по отношению ко мне исчезла практически сразу же после того, как вторая бутылка «Tuborg» перекочевала из ящика в снег. Наибольшее впечатление на Джона, судя по всему, произвел советский флаг, разновеликие изображения которого украшали мои одежды. Скорее всего, красный цвет вообще входил в число запрещенных на станции (дабы не замыливался глаз и не заваривался нюх у обитателей этого форпоста западной демократии), а красный цвет в форме прямоугольника, да еще с серпами и молотами, прямо перед самым носом – это было нечто такое, к чему так сразу не привыкнешь. Однако расслабляющий эффект «Tuborg», четко зафиксированный ледяной «Smirnoff» из пущенной по кругу бутылки, быстро сказался, и вскоре мы сидели с Джоном, чуть ли не обнявшись, на краю глубокой, вытаявшей в снегу от костра ямы. Изредка какая-нибудь из составлявших остов костра досок, прогорев, падала вниз, при этом все сооружение вздрагивало, кренилось, чудом сохраняя вертикальное положение, в воздух взметался сноп искр, моментально уносимый ветром и растворявшийся в густеющей холодной синеве вечернего неба.

Пульсирующая всеми оттенками красного и от этого казавшаяся живой чешуйчатая поверхность упавшей прогоревшей доски мертвела на глазах, превращаясь в пепельно-серую, и в конце концов приобретала зловещий, особенно на фоне белого снега, черный цвет. Вскоре после одного из таких падений остов, лишенный опоры, рухнул, и все почувствовали, что лишились чего-то главного, обеспечивавшего наше сравнительно мирное сосуществование с окружавшей нас суровой природой. Сидеть стало не просто неуютно, а жутко холодно.

Как вы думаете, сколько человек в отнюдь не летней одежде может поместиться в кабине трактора, даже если этот трактор – самый что ни на есть знаменитый «Caterpillar?» Правильно – все! Нас не пришлось долго упрашивать – через минуту на месте наших романтических посиделок у костра оставалась только яма с оплавленным краями, груда черных досок на ее дне и множество торчащих из снега коричневых пивных бутылок. Все остальное разместилось в кабинах тракторов и было перевезено в ангар, где наше PARTY продолжилось. В ангаре размещались дизеля электростанции, а потому здесь было тепло, светло и, стало быть, очень уютно. Особенно уютно было нам, кто уже около месяца по-настоящему не сидел в тепле, причем в таком тепле, где можно было ходить во весь рост, а не ползать на коленях, стараясь не удаляться от примуса далее чем на расстояние вытянутой руки, или же лежать в позе эмбриона в спальном мешке, стараясь согреть дыханием его ледяной кокон. В соответствии со всеми традициями полярного жанра появилась вторая бутылка «Smirnoff», окончательно стершая языковые и политические барьеры. Началось, что называется, братание солдат на позициях. Внезапно один из сотрудников станции, выглядевший постарше остальных и представившийся Кеном, после очередного брудершафта, стянул с себя свитер и сунул его мне. «Это тебе, – несколько раз повторил он, настойчиво тыкая свитером мне в грудь: – Бери!» Свитер был красивой крупной вязки и очень пушистый. Я на мгновение опешил, но затем почти инстинктивно стащив свой, связанный Наташей для моих антарктических экспедиций, протянул его Кену со словами: «Made by my wife[31], – для убедительности я ткнул себя в грудь, – my wife!» Эффект был потрясающим: Кен схватил свитер, прижал его к груди и… заплакал.

Концовка праздника запомнилась неотчетливо. Гренландский ерш в составе «Smirnoff & Tuborg» по силе воздействия был разительно похож на наш. К чести наших хозяев, они не обошли нас своим вниманием и развезли по палаткам на том же тракторе, нагрузив апельсинами и бананами на утро. В палатке было темно и холодно (сравните с ангаром). Уилл, как более опытный полярник, сразу постарался забраться в мешок, причем не без моей помощи, я же, разошедшись на празднике и почувствовав, что подкрепился недостаточно, решил поесть супа. Это было большой ошибкой: в процессе еды я по крайней мере дважды падал на наш импровизированный стол, всякий раз вызывая сонное изумление предводителя. В конце концов, так и не поняв до конца смысла всей этой затеи с супом, я залез в мешок и заснул как убитый. Особый романтизм моим сновидениям придавали бананы и апельсины, всю ночь перекатывавшиеся у меня в ногах.

11 мая

Как-то раз Иван Дмитрич Папанин,

Пионерам давая советы,

На вопрос «Что полярников манит

В те края, где короткое лето?» —

Отвечал им: «Снега и морозы…

Нет снегов тех белее на свете.»

И, подумав, добавил серьезно:

«Я прошу вас, ребята, не пейте!»

Эта история, пересказанная мне очевидцем этой встречи, незамедлительно пришла мне в голову утром следующего после нашей своеобразной Тайной Вечери. Утро 11 мая было туманным в прямом и переносном смысле. Уилл выглядел подавленным и расстроенным (о том, как выглядел я, лучше было спросить Уилла). Помимо естественного похмельного синдрома, у него, как вскоре выяснилось, была еще одна серьезная причина для плохого настроения. Ночью, проснувшись и захотев по малой нужде (а это, надо сказать, случалось с предводителем довольно редко: он предусмотрительно почти не пил на ночь, и вынужденно изменив своим правилам накануне, сурово за это поплатился), но не найдя под рукой «piss can»[32], он решил воспользоваться своей волшебной кружкой, что, по его словам, неоднократно и успешно проделывал и прежде. Но на этот раз расклад был не в его пользу, и, неся неверной рукой переполненный до краев сосуд к месту захоронения ядовитых отходов – к специально выкапываемой нами ямке у входа в палатку, – он расплескал содержимое недержимого непосредственно на свой (к счастью, только на свой) спальный мешок. Теперь утром после этого страшного происшествия еще вчера грозный предводитель выглядел как описавшийся ребенок детского сада: в неверном свете занимавшегося туманного утра он долго исследовал область поражения и в конце концов, с облегчением промолвив: «Могло быть и хуже», – снова завалился спать.

Примерно в семь утра к палатке подъехал трактор, и кто-то невидимый нам, склонившись над входом, будничным голосом предложил: «Джентльмены, завтрак!» При этих словах молния двери распахнулась, и в палатку стали последовательно влетать завернутые в пергаментную бумагу сандвичи, печенье, завернутый в фольгу вареный, крупный как баклажан, картофель и даже термос с кофе. Все это было весьма кстати и способствовало нашему с предводителем скорейшему восстановлению. Вскоре в палатку явился Джон, выглядевший, как мне показалось, по сравнению с нами довольно свежим, что говорило о его хорошей подготовке. Продолжив славную традицию вчерашнего вечера, он подарил мне джинсы и футболку, я же, исчерпав запасы выданных мне на экспедицию свитеров, все же нашел достойный ответ в виде своей флисовой куртки с огромным красным флагом на груди. Джон был потрясен и растроган. Он уверил меня, что будет носить эту куртку не снимая в своем родном Техасе после окончания службы здесь.

Ночное происшествие с предводителем имело свои последствия для всех остальных участников экспедиции. Намеченное накануне до народного гуляния время выхода 13.30 было перенесено по предложению Уилла, последовавшему из глубин спального мешка, на утро следующего дня. Это предложение было встречено с энтузиазмом всеми без исключения участниками вчерашнего праздника, пожинавшими в своих палатках плоды гренландского гостеприимства.

Примерно в 2 часа дня, восстановив свои силы до уровня, допускавшего иные, помимо лежания поверх спальных мешков, способы их использования, мы с Уиллом решили починить нашу палатку, благо станция с огромной мастерской и не меньшими ресурсами, позволявшими проводить ремонтные работы любой сложности, была под боком. Поскольку ремонта требовали трубки, без которых палатка не могла сколь-нибудь долго сохранять свои волшебные формы, нам пришлось ее разобрать. Поэтому на некоторое время мы, а точнее, только я (имевший высшую степень допуска предводитель сразу же после низложения палатки ретировался на станцию, прикрывшись сломанной трубкой, как единственным оправданием своего дезертирства) превратился в лицо почти что БОМЖ, если не считать ОМЖ – нескольких десятков квадратных метров поверхности гренландского ледника в непосредственной близости от нарт. В ожидании Уилла, действуя по заранее оговоренному с ним плану, я занялся ремодернизацией наших нарт. Как я уже писал, наши с Уиллом нарты, равно как и нарты Кейзо, были эскимосской конструкции «Коматэк»: два длинных наборных полоза, соединенных по верху поперечными планками. Перед отъездом в экспедицию мы модернизировали наши нарты, подвязав под эти планки листы фанеры, вырезанные точно по ширине межполозного пространства. Основной идеей этой модернизации было стремление предотвратить проваливание нарт при движении по мягкому и рыхлому снегу, который должен был нас ждать на куполе Гренландии, но пока снег был достаточно плотным и проблем с проваливанием нарт не было. Поэтому мы и решили избавиться от лишнего веса и снять фанерные листы. Разгрузив нарты полностью и опрокинув их набок, я принялся за работу. Мастерски завязанные и к тому же заиндевевшие узлы не поддавались. Пришлось разрезать их ножом. Уилл подоспел как раз к концу экзекуции. Восстановившая свою былую девичью гибкость трубка победно вибрировала в его руках. Мы вновь воздвигли свой шатер, что было как нельзя более кстати: погода стала ухудшаться, ветер усилился и повалил снег. Я нарубил корма собакам, чтобы его хватило дня на три, и забрался в палатку, по которой уже успел стосковаться за эти три проведенные вне ее часа. Воистину все в мире относительно: сидя в палатке, мечтаешь о светлом просторном доме, трясясь от холода на улице – о палатке, поэтому для меня, и – я был в этом уверен – для Уилла наша палатка была в этот момент лучше любого дома, несмотря на полное отсутствие в ней таких воспетых Визбором атрибутов настоящего родного дома, как «милая моя и чайник со свистком». Если до наших милых было сравнительно далеко, то до чайника – правда, без свистка – рукой подать, что мы незамедлительно с Уиллом и сделали. Ни усиливавшийся ветер, ни осознание того, что завтра снова в путь, не могли нарушить нашу идиллию в тот вечер: отдых явно пошел нам на пользу, все наши страдания отодвинулись на задний план и жизнь вновь казалась прекрасной и удивительной.

Поток благ цивилизации, хлынувший на нас вчера вечером пенящейся струей датского пива и принесший на очередном гребне сегодня утром нам завтрак в постель, не иссяк и к вечеру. Около 18 часов урчание трактора за стенкой палатки известило нас о том, что ужин подан. На этот раз, по всей видимости, Джон распорядился накормить нас так, чтобы мы (главным образом я) навсегда забыли дорогу к его засекреченному объекту. Огромная миска с рисом, две большие плошки с овощами и целый поднос с увесистыми ломтями отварной говядины. Все это великолепие сопровождалось апельсиновым соком. Чтобы не допустить потери ни единой рисинки, неизбежной при дележе и транспортировке ужина по палаткам, мы решили устроить общий стол у нас. И наша любимая палатка вновь доказала свое право на это чувство: без заметных усилий и искажений своих прекрасных форм она легко вместила всю нашу команду, включая Бернара, который по своим габаритам один стоил нас всех вместе взятых. Ужин прошел в сосредоточенном молчании – иными словами, удался на славу. Даже ветер, противный направлению нашего движения, а потому и всем нам, стал стихать, небо прояснилось, и все эти признаки наряду со стабильным барометром вселяли в нас надежду на неплохую погоду назавтра.

После ужина все разбрелись по своим палаткам, а мы с Уиллом еще некоторое время пребывали в сытом оцепенении, которое в десятом часу нарушил Джон. Он вторгся в нашу палатку облаченный в мою куртку с красным флагом на груди, по-видимому, уже не заботясь о несоответствии этой формы занимаемой им должности. Он притащил ящик пива с явным намерением продолжить вчерашнее знакомство. Но, к нашему стыду, на сей раз ни предводитель, ни я не смогли (а точнее, не захотели) составить ему компанию. Предводитель был явно напуган случившимся и не хотел повторения кошмаров предыдущей ночи. Я не был ничем напуган, но брал пример с предводителя, хотя все же позволил себе одну бутылочку на посошок с Джоном. Видя, что с нами каши не сваришь, Джон выполз из нашей палатки, прихватив с собой ящик с пивом. Насколько я мог судить по доносившимся в палатку звукам, его переговоры с остальными участниками экспедиции имели еще меньший успех: ни Джеф с Кейзо, ни, как это ни странно, французы не откликнулись на его пламенный призыв разделить с ним тяжелую участь борца с запасами «Tuborg» на станции. Забегая вперед, скажу, что пиво это не пропало даром и пропутешествовало с нами несколько дней в замерзшем состоянии, не теряя при этом своих вкусовых качеств после оттаивания.

12 мая

Нас ветер с утра отрезвил, как рассол,

От пота под лыжами скользко…

Собаки не пили, и отдых пошел

Им больше, конечно, на пользу.

Погода в течение дня: температура минус 11 – минус 5 градусов, ветер юго-восточный 7 – 10 метров в секунду, облачно, видимость плохая, мокрый снег.

Первые же километры пути наглядно продемонстрировали суровую справедливость папанинских предупреждений. Если бы мы, как те пионеры, прислушались к его мудрым советам, нам не пришлось бы, наверное, удивляться тому, что, несмотря на все еще неимоверную тяжесть нарт, собаки могли поддерживать более высокий темп движения, чем тот, который были в состоянии задавать им попеременно лидировавшие участники экспедиции, не отягощенные ничем, кроме своих побаливавших после вчерашнего голов.

Погода сохраняла нейтралитет по отношению к соревнующимся. Это означало, что и тем, и другим было одинаково плохо от резкого пронизывающего ветра, несшего мокрый липнущий снег, и отвратительной видимости, вынуждавшей делать частые остановки для корректировки курса. Плотная облачность, полностью скрывавшая солнце, превращала окружавший нас еще недавно серебристо-голубой мир в безликое, лишенное всяких очертаний, форм и теней пространство, залитое ровным матовым и казавшимся совершенно равнодушным светом. Единственным, что давало представление о том, где же все-таки находится снежная поверхность, были лыжи: их загнутые вверх острые носы, ритмически сменяющие друг друга, казалось, плыли в пустоте, и при каждом следующем шаге можно было в равной степени ожидать как взлета на какой-нибудь заструг, так и падения в не менее неожиданную яму. Собаки терпеливо поджидали, пока тот, кто самонадеянно взвалил на свои плечи обязанности лидера, поднимался после очередного падения, произнося при этом несколько громких и настолько крылатых фраз, что, несмотря на сильный юго-восточный ветер, они долетали до ушей самой последней собаки, отряхивался от снега сам и очищал свой висевший на груди компас, долго крутил его, пытаясь успокоить возмущенную очередным грубым вмешательством в ее личную жизнь стрелку, и только затем делал очередной, не очень уверенный, шаг. Вперед до следующего падения. Если бы собаки могли говорить, нам бы пришлось сегодня выслушать от них немало «приятных» слов, но они снисходительно и великодушно молчали, как бы позволяя нам реализовывать свое завоеванное в ходе естественного отбора право на лидерство.

Часам к пяти дававший себя с утра знать «датский синдром» окончательно улетучился: голова обрела прежнюю ясность, а ноги и руки – упругость, плюс к тому немного улучшилась видимость. Все это, вместе взятое, позволило мне уйти в отрыв и поддерживать непрерывное движение в высоком темпе почти до самой остановки на ночлег. Итог дня был впечатляющим: мы прошли 28,5 миль, или примерно 45 километров, что было выдающимся результатом, особенно в таких условиях.

Во время кормежки собак я допустил оплошность, которая вполне могла бы привести к локальной войне между двумя братьями, Хэнком и Чучей. Набрав в коробку приготовленные заранее куски корма, я быстро пошел вдоль строя наших лохматых красавцев, роняя в снег перед каждым из них по куску. Уже подходя к Хэнку, привязанному предпоследним, я понял, что просчитался и не доложил одного куска. Надо было видеть морду Чучи, замыкавшего собачий строй, когда я вместо того, чтобы выдать ему, как всем остальным, более чем заслуженный паек, внезапно развернулся перед самым его носом и помчался назад к нартам за недостающим куском. Он даже на мгновение потерял дар лая. (Надо сказать, что именно Чучи отличался весьма сварливым характером и постоянно выступал заводилой во всех собачьих стычках. Именно поэтому мы привязывали его первым от ледяного якоря – подальше от всех остальных собак.) Понятно, что я очень спешил, во-первых, потому что хотел скорее восстановить справедливость, а во-вторых – побаивался, что голодный Чучи устроит восстание. Поэтому я прямо от нарт через головы всех собак метнул кусок корма в сторону Чучи, но, увы, недостаточно высоко и сильно. Хэнк как ракета выскочил на эту передачу, выбрав всю длину своего поводка, и кусок оказался в его пасти. Это было уже слишком. Я подбежал к перехватчику и буквально выбил у него из пасти злополучный кусок, а затем лично из рук в зубы вручил его, наконец, законному владельцу. Хэнку в резкой форме было указано на несоответствие его поведения правилам хорошего тона – как-никак, отнимать у родного брата последнее не принято даже у людей. Хэнк воспринял мои нотации, подкрепленные размашистым шлепком, довольно хладнокровно, справедливо полагая, что угрызениями совести сыт не будешь, а потому продолжил прерванные операцией «Перехват» угрызения собственного куска корма, который, естественно, был не таким вкусным, как адресованный его брату Чучи.

Радиосвязь с Фробишером принесла хорошие новости: мы вплотную подошли к 67-й параллели и рассчитывали пересечь ее завтра. Задача, поставленная перед участниками экспедиции ее предводителями, выглядела сложной, но осуществимой: выйти к 20 мая на 70-ю параллель, что означало для нас идти с такой же скоростью, как сегодня, в течение недели. Нас тревожило быстрое повышение температуры, что ухудшало скольжение нарт и замедляло движение. Более того, наши легендарные маклаки не годились для рыхлого и мокрого снега: они быстро намокали, а ночью, когда температура опускалась, замерзали и из комфортной мягкой обуви превращались в нечто прямо противоположное. Поэтому в своем «Обращении к нации» предводитель заявил, что после 21 мая мы пойдем в более жестком временном режиме, заканчивая ходовой день не в 6 часов, а в 7 или даже 7.30.

13 мая

Случаются в Гренландии

Погожие деньки.

Как гейзеры Исландии,

Курятся ледники.

От солнца ярко-рыжего

Спасенья просто нет.

Снег вязкой белой жижею

Затягивает след…

Погода в течение дня: температура минус 9 – минус 5 градусов, ветер востоко-юго-восточный 2–5 метров в секунду, ясно.

Снежный душ сегодня был скорее наградой, чем испытанием, и я сделал вывод о том, что на маршруте предстоит очередное – к счастью, не частое – испытание жарой. Залезать в свой испытанный непогодой и холодом розовый комбинезон сегодня смертельно не хотелось, тем более что процедура эта при ее выполнении в палатке сама по себе требует терпения и отменного владения своим телом. Ни того, ни другого сегодня утром из-за расслабляющего влияния высокой температуры не наблюдалось. Тем не менее ввиду отсутствия альтернатив я, как обычно, расстелив распахнутый настежь комбинезон поверх спальника, сначала вставил в него ноги, а затем, встав на мостик, подобно борцу греко-римского стиля, довершил начатое дело. Застегивать молнию на груди я не спешил, давая выйти пару, накопившемуся за время проведения процедуры. Естественно, что весь процесс облачения сопровождался сочным русско-английским комментарием, основной смысл которого сводился к не адресованной ни к кому конкретно угрозе, что, мол, если и дальше температура будет так неистово повышаться, то я выйду на лыжню в одном исподнем. Понятно, что при этом единственным использовавшимся мной английским словом было «underwear»[33]. Сидевший напротив Уилл, казалось, был всецело погружен в свой дневник и внешне никак не проявлял своего отношения к происходящему, но после очередного угрожающего «underwear!» как-то необычно, оценивающе, посмотрел на меня и выбрался из палатки. Через минуту я услышал звук расстегиваемой молнии, сопровождаемый невнятным бормотанием предводителя, и понял, что он возится со своей сумкой, лежавшей на нартах. Дверь палатки распахнулась, и в проеме на фоне голубого безоблачного неба появилась рука Уилла, державшая какой-то достаточно объемный сверток черного цвета. Последовал изящный кистевой бросок, и сверток, принявший в свободном полете вполне определенную форму штанов, описав короткую траекторию, приземлился прямо мне на грудь. Следом неуклюже ввалился предводитель. Было видно, что он доволен произведенным эффектом. «Возьми, – он указал на штаны, все еще распростертые на моей груди, – это тебе. Они чуть легче твоего костюма!» Что и говорить, подарок, а им оказался отличный полукомбинезон фирмы «North Face», был как нельзя более кстати. Я немедленно переоблачился, и теперь выглядел сверху вниз таким образом: непокрытая голова, футболка с длинными рукавами (то самое пресловутое «underwear»), полукомбинезон, влажные маклаки.

Именно эта последняя по счету (да и то, если считать сверху вниз), но далеко не самая последняя (при любом направлении счета) по значению деталь моего туалета начинала внушать мне серьезные опасения. Идти предстояло еще по меньше мере столько же, то есть месяц, а при такой устойчивой тенденции к повышению температуры это могло означать месяц с мокрыми ногами, что не входило в число моих любимых привычек.

Правда, мои носки – легендарные «Red Fox» – еще сохраняли водяное перемирие с окружающей их агрессивной влажной средой и казались на ощупь почти сухими. Именно поэтому сегодня, чтобы хоть как-то поддержать их в этой неравной борьбе, я решился на самый отчаянный шаг – применить «vapor barrier» в редакции Этьенна. Иными словами, прежде чем надевать вкладыши, я надел поверх носков полиэтиленовые пакеты. Как я жалел об этом решении весь день! Мне постоянно казалось, что мои ноги по щиколотку погружены в какую-то теплую жижу, из которой, несмотря на все усилия мне никак не выбраться. Детальный анализ состояния системы маклаки – вкладыши – носки – ступни, проведенный вечером в палатке уже после перехода, показал, что все без исключения составляющие этой системы были одинаково мокрыми. Существовавший поутру на границе вкладыши – носки некий градиент влажности был полностью уничтожен под действием парникового эффекта, естественно, возникшего внутри полиэтиленового пакета. Это был первый и последний раз в моей экспедиционной практике, когда я использовал достаточно популярные в среде профессиональных полярных путешественников средства защиты носков и обуви от намокания изнутри. Мне было больше по душе испытанное народное средство, основанное на несколько старомодном и кажущемся абсолютно не применимым в наших условиях принципе: «Мойте ноги перед сном, господа, если хотите, чтобы они у вас меньше потели…» Недостатка в воде, как вы понимаете, у нас не было, а то обстоятельство, что вода находилась не совсем в традиционном фазовом состоянии, а именно в кристаллическом, на мой взгляд, не только не препятствовало осуществлению этой процедуры, но, напротив, делало ее намного эффективней. Короткая прогулка босиком по снегу позволяла не только прекрасно отмыть ноги, но и стимулировала кровообращение, что в конечном счете и давало желаемый результат. Не знаю, возможно, мои коллеги и не одобрят подобные рекомендации, а может быть, снежные ножные ванны и помогут кому-то избавиться от потливости ног, ну а для кого-то станут отправной точкой того, увы, необратимого процесса, на исход которого факт потливости ног не окажет сколь-нибудь заметного влияния. Мне во всяком случае такие ванны придавали уверенности, даже во влажных маклаках.

В конкурсе на роль впередиидущего сегодня победил Джеф, который и возглавил с утра гонку. Надо сказать, что при такой хорошей и мягкой во всех отношениях погоде (безветрие, солнце, прекрасная видимость) в утренних конкурсах на роль лидера участвовало, как правило, больше одного человека, и это было понятно. В самом деле, почему бы не пройтись в режиме свободного лыжника, не обремененного ни заботами по поддержанию порядка в упряжке, ни проблемами, связанными с поддержанием хрупкого равновесия тяжело переваливающихся по застругам нарт, и вместо этой рутинной, изматывающей и морально, и физически работы скользить на лыжах к манящей и недостижимой линии горизонта в надежде увидеть то, что скрывается за бледно-голубым бархатом небесного занавеса! Тишина, нарушаемая только шорохом снега под лыжами и приглушенными расстоянием лаем собак и криками усмиряющих их погонщиков, полное отсутствие каких-либо следов, ориентиров и прочих признаков жизни во всем огромном полупространстве впереди тебя создавали ни с чем не сравнимое ощущение первооткрывателя этой белой, холодной и величественной страны по имени Гренландия.

Я сменил Джефа у руля его (нашей) упряжки, и мы заняли вторую позицию. За нами вплотную пристроился Кейзо, предводителям было отведено почетное место в арьегарде. Как всегда, первый час после старта прошел в непрерывных разборках с собаками, поскольку все они без исключения и, увы, по совершенно не согласованному ни с погонщиком, ни между собой графику должны совершить вполне естественные при таком калорийном питании отправления.

Как я уже говорил, все это совершалось несчастными буквально на ходу (исключение делалось только для вожака) и при полном понимании со стороны остальных, покамест не вовлеченных в процесс, собак. При этом участник действа, увлекаемый за ошейник остальными собаками, поневоле переходил на довольно экстравагантную иноходь, в которой участвовали только передние лапы, задние же были поджаты к животу. Если процесс протекал быстро, то, как правило, обходилось без эксцессов, однако если он затягивался, то случалось, что эта иноходь оборачивалась для собаки падением и, как следствие, потасовкой. Это своеобразное утреннее так называемое «Protocol Time»[34] было чревато потасовками и еще по одной причине. Дело в том, что наши собаки, не гнушающиеся при случае включить в меню собственные или даже чужие экскременты, панически боялись наступить на них. Поэтому при виде характерных темно-зеленых следов жизнедеятельности бегущего впереди собрата по упряжке привязанная сзади собака моментально шарахалась в сторону, чтобы, упаси Боже, не наступить на эту «гадость». Хорошо еще, если собака была крайней в ряду и отскакивала в сторону от своего соседа по упряжке, но если она бежала в середине или же опрометчиво отклонялась в сторону своего ближайшего соседа, то неизбежно возникала путаница и вспыхивали местные конфликты, которые, не вмешайся вовремя погонщик, могли легко перерасти в крупномасштабную потасовку.

Этим утром именно такой случай и произошел в нашей упряжке. Бестолковый Кавиа перепутал постромки с Чубаки, а затем они вдвоем подмяли под себя флегматичного Джимми. Пришлось мне вмешаться и изменить ход событий. По неосмотрительности, желая побыстрее разобраться с этим конфликтом, я попытался разнять собак, не снимая при этом лыж, и, естественно, только усугубил ситуацию: собаки запутались окончательно, обмотав вокруг моей скованной лыжами по ногам фигуры основную веревку упряжки. Пришлось мне спешиться и методично, узел за узлом, разобрать образовавшийся вокруг меня лохматый, рычащий, скалящий страшные клыки и совершенно не желающий разбираться клубок. Это заняло минут пятнадцать. За это время Джеф сумел значительно оторваться от основного пелетона.

Жарко! Я расстегнул все имевшиеся на моей одежде молнии (за исключением только тех, на которых держался мой авторитет), снял рукавицы и засучил рукава. Помогло, но ненадолго. Скольжение ухудшилось, снег начал прилипать к лыжам, скорость движения заметно упала. Казалось, только упряжка Кейзо быстро и хорошо адаптировалась к новым климатическим условиям. Его собаки, ведомые сонным и непредсказуемым Кукой, постоянно висели у нас на колесе, причем в прямом и переносном смысле. Как я уже упоминал, нарты Джефа были оборудованы мерным колесом, отсчитывавшим пройденные мили. Это колесо и стало предметом особого внимания вожака кейзовской упряжки, пытавшегося, причем не без успеха, схватить его зубами. Особенный восторг у Куки вызывали периодические прыжки колеса на застругах (он даже, казалось, в эти моменты окончательно просыпался). Кейзо, как мог, старался сдержать наступательный порыв своей упряжки, и я то и дело слышал его гортанные крики: «Нет, Монти! Нет, Херби!» – в зависимости от того, кто из братьев проявлял большую прыть.

Около 11 часов Джеф притормозил и, дождавшись меня, попросил на время его сменить. «Слишком жарко, – объяснил он, – мне надо немного раздеться и смазать лицо кремом от солнца». Аргументы были весомыми, и просьба лидера была немедленно удовлетворена.

Я пошел впереди, именно пошел, потому как бежать было жарко. Во время ланча, который против обыкновения проходил в теплой и расслабленной атмосфере, Уилл переставил крепления на своих лыжах: вместо пластмассовых калошеподобных, предназначенных для маклаков креплений типа «Berwin» появились новенькие изящные крепления «Salomon». Эти действия предводителя были расценены нами как достойный ответ на вызов, так неожиданно и преждевременно брошенный нам природой, и символизировали происшедший сегодня в нашем сознании поворот от весны календарной к весне реальной.

Сбросив с ног тяжелые путы в виде мокрых маклаков и громоздких креплений, предводитель полетел как на крыльях… Кто знает, если бы ему удалось подольше сохранить этот сказочный темп, эта книга, возможно, была бы на главу короче, но, увы – и слава Уиллу, – его хватило ровно на час!

Когда через час после нашего общего с ним старта я обернулся, чтобы оценить диспозицию, то обнаружил и Уилла, и все упряжки позади на расстоянии около 300 метров. Можно было снизить темп. Убаюканный теплом, я неосмотрительно оставил свои рукавицы у Джефа, и вот сейчас к концу дня, когда темп движения упал, в том числе и из-за того, что поверхность стала более неровной, с частыми подъемами и крутыми застругами, мои руки стали подмерзать. Вот она, цена беспечности! Сколько раз уже в течение этой экспедиции я клятвенно обещал себе, что все свое буду носить с собой, что бы погода не нашептывала на ухо… Но, увы, всякий раз попадался на одну и ту же, с незначительными вариациями, приманку. Как хочется верить в хорошее, когда вокруг тебя безоблачное небо, ни ветерка и Солнце, огромное, яркое и всемогущее Солнце! Но здесь, во владениях Ее Высочества, все подвластно только ее воле. Буквально на глазах Бог не весть откуда сорвавшимся ветром все яркие и теплые тона окружающего пейзажа могут быть стерты и превращены в однородное безликое бело-серое НИЧТО. И вот уже ни голубого неба, ни всемогущего Солнца вокруг, а только снег, туман и проникающий до костей холод…

В ожидании Джефа с его нартами, гружеными в том числе и моими рукавицами, руки грел за пазухой. Совершенно неожиданно прямо над головой курсом на запад пролетел птичий клин голов (или хвостов) на сорок-пятьдесят. Похоже, это были гуси. Откуда они взялись? Уж наверняка не с восточного побережья, где еще суровее, чем на западном. Возможно, из Исландии? Кто знает, но этот птичий клин был сегодня так же символичен, как и геройский поступок предводителя, сменившего зимние утепленные сапоги на модные и по-весеннему легкомысленные желтые ботиночки. А может быть, и впрямь весна пришла? Так почему же тогда я держу руки за пазухой? Нет, не так все просто в этом королевстве!

Несмотря на относительно низкий темп, нам удалось пройти сегодня почти 25 миль. Очень неплохо по такому снегу!

14 мая

Хоть закаты не в полном соку,

Но весне уже явно неймется,

И по ватному леднику

Мы идем, утомленные солнцем…

Погода в течение дня: температура минус 12 – минус 5 градусов, ветер юго-восточный 7–9 метров в секунду, дымка, белая мгла.

Неожиданное, во всяком случае по итогам вчерашнего дня, отсутствие солнца сегодня с утра сулило мне, как лидеру, дополнительную и весьма непростую работу, связанную с определением правильного курса в условиях ограниченной видимости. Надо сказать, что постепенно, день за днем, я все больше и больше времени шел впереди. Уилл, Кейзо и Джеф держались поближе к своим упряжкам, а Этьенн и Бернар предпочитали рутинность и определенность классического арьегарда творческим мукам авангардизма. И это вполне можно было понять: когда медленно и плавно скользишь на лыжах, придерживаясь одной рукой за стойку нарт, все размышления на тему о том, куда и зачем ты идешь, легко вытесняются более приятными воспоминаниями, например об оставленной в далекой Оттаве белокурой Диане, или о теплом ласковом море, или о наполненном птичьими голосами зеленом весеннем лесе на юге Франции, откуда Этьенн был родом. Да мало ли приятных тем для воспоминаний имеется в душе каждого из нас!

Непрерывно сменяющей друг друга вереницей красочных и пронзительно отчетливых видений эти воспоминания немедленно заполняют твое сознание, как только ты позволишь себе расслабиться и хотя бы на мгновение отвлечься от окружающей тебя действительности. Понятно, что такая роскошь практически недоступна, когда ты лидируешь и ведешь за собой команду. Здесь расслабляться некогда, да и невозможно: за ошибки и слабости лидера платит вся команда, причем в лучшем случае – дополнительными километрами не самой простой дороги. Правда, здесь, на ледниковом плато Гренландии, при его сравнительно однородном рельефе и практическом отсутствии трещин отклонение от выбранного курса в ту или иную сторону, особенно вовремя исправленное, не было особым криминалом, но это вовсе не означало, что лидирующий лыжник мог предаваться мечтам даже на короткое время. Чувство ответственности, являющееся, на мой взгляд, основным признаком профессионального подхода к делу, к тому же подкрепленное (во всяком случае для меня) стремлением «не посрамить Отечества», и было основным сдерживающим фактором, не позволявшим разыграться моему воображению и ограничивавшим полет моей фантазии такими понятиями, как время, солнце, ориентиры, дистанция, компас, упряжки. И так на протяжении всего дня.

Понятно, что если в силу погодных условий одно из перечисленных основных понятий отсутствовало, что называется «в натуре», скажем, солнце или ориентиры, то при выборе курса приходилось опираться на менее надежные и точные, такие как ветер или заструги. Так или иначе, но работы впередиидущему хватало с избытком, а потому время для него текло существенно быстрее, что отчасти компенсировало большие по сравнению с другими участниками команды психологические затраты.

Предводитель набирал спортивную форму прямо на глазах. Сегодня ему удалось продержаться у меня «на колесе» аж до 11 часов. Несмотря на пасмурную погоду и легкий почти попутный ветер, невидимое солнце давало о себе знать: к полудню снег раскис настолько, что стало в буквальном смысле слова трудно передвигать лыжи из-за сильного налипания снега.

Как спасительные кочки, среди зыбкой белой трясины торчали одинокие заструги. Казалось, что все ухищрения солнца были нипочем их вылизанным ветром жестким гребням. Иногда мне удавалось очистить скользящую поверхность лыж от налипшего на нее снега с помощью гребней застругов. К счастью, основным направлением ориентации застругов было от юго-востока к северо-западу, то есть мои лыжи пересекали гребни под углом примерно 45 градусов – оптимальным для проведения операции «Очистка лыж».

Рельеф был по-прежнему всхолмленным. Огромные пологие снежно-ледяные волны накатывались на горизонт, и мне казалось, что «там, за горизонтом», или за очередным белым гребнем этого бесконечного океана я увижу нечто, отличное от того, что окружало нас на этой стороне, но, увы, – все тот же океан, все те же волны…

После обеда провели перестановку упряжек без смены лидирующего лыжника, то есть меня. На вторую позицию вместо упряжки Уилла встала упряжка Джефа во главе с легендарным Честером. Уилл откатился назад, сверкая своими цыпляче-желтыми ботиками, Кейзо остался на излюбленном втором месте. Настроение у Честера было боевым. Наверное, он вспомнил наши веселые деньки в Хоумстеде и гнал за мной изо всех возможных в его положении вожака сил. Слава Богу, вышло солнце, и я мог ориентироваться по тени, а не по компасу, что было намного удобнее и помогало мне поддерживать заданный ветераном высокий темп.

Устали мы одновременно, и по обоюдному согласию в 16 часов соревнования закончились. В итоге, несмотря на трудности со скольжением, нам удалось пройти за день 28 миль (около 45 километров). В ознаменование этого выдающегося спортивного достижения предводитель распорядился произвести смену белья личного состава экспедиции. Каждому из нас были выданы одинаковые (за исключением размеров) комплекты белья из расчета два комплекта в месяц, что для нашей в общем-то тренировочной экспедиции было более чем достаточно. Поэтому наступавшее завтра 15-е число по праву могло считаться банным днем, несмотря на довольно низкую температуру как в парилке, так и в предбаннике.

«Банный день, так банный», – подумал я и достал запасную пару маклаков. Мои были совершенно мокрыми, сушить же их в палатке во время коротких, как обморок, вечеров, когда работал примус, было совершенно бесполезно. Я решил попробовать подсушить маклаки днем во время перехода, укрепив их на самом верху нарт и сориентировав их носками в направлении Полярной звезды, с тем чтобы лучи висящего за нашими спинами весеннего гренландского солнца, все чаще и чаще баловавшего нас своим присутствием, падали бы на влажную поверхность под наиболее эффективным углом. Эта методика оказалась куда более действенной, чем все, использовавшиеся до сих пор, и поэтому была взята мной на вооружение во всех последующих экспедициях.

Во время вечерней кормежки собак произошло невероятное: упряжка Джефа, – эта образцовая во всех отношениях команда – сорвала ледяной якорь, установленный настоящим профессором международной якористики Джефом Сомерсом. Если бы кто-нибудь, пусть даже самый правдивый человек в мире, рассказал нам об этом, то ни я, ни мои товарищи по команде ни за что не поверили бы, что такое в принципе возможно. Но факт остается фактом! Я сам в какой-то мере оказался невольным виновником происшедшего, поскольку начал кормить своих собак раньше Джефа, но такое случалось и прежде, причем безо всяких драматических последствий. Скорее всего, дело было в том, что сегодняшним вечером наши упряжки остановились на ночлег в непосредственной близости друг от друга, и когда я на глазах у собак Джефа стал кормить своих, то они, возмущенные этим (откуда им было знать, что их законная пайка уже приготовлена и лежит на нартах), в едином порыве в мою сторону, то есть в направлении, перпендикулярном доглайну, легко вырвали якорь и бросились ко мне. (Конструкция ледяного якоря и способ его установки обеспечивают надежность крепления доглайна главным образом в направлении вдоль линии собачьего строя или близком к нему и являются недостаточно эффективными при рывках собак в перпендикулярном строю направлении.) Пришлось бежать навстречу распоясавшимся хулиганам и помогать Джефу восстанавливать порядок в собачьих рядах. В тот же вечер мы условились кормить собак одновременно.

После традиционно королевского ужина, на скорую руку сварганенного расторопным предводителем, мы блаженствовали в палатке, лежа поверх спальных мешков. У Уилла, помимо удачного перехода, был еще один повод для хорошего настроения: во время на радиосвязи он узнал, что его книга об экспедиции на Северный полюс переведена на китайский язык! Этот поистине королевский подарок сделал предводителю Джон Стетсон, получивший сообщение от Кати де Молль. Какой писатель не мечтает, чтобы его произведение перестало быть «китайской грамотой» по меньшей мере для 30 процентов населения земного шара!

Уже перед сном мы с Уиллом с удивлением заметили на обращенной в сторону заходящего солнца стенке палатки огромную тень собаки. Я выглянул из палатки: все собаки были на месте, никто не бродил по лагерю, но не успел я заползти в спальный мешок, как тень возникла снова, причем мы отчетливо видели, что собака поворачивается, пытаясь выбрать для ночлега положение поудобнее. Я вновь не поленился расстегнуть молнию двери. И вновь никого! Что за бред! Наваждение какое-то, причем одновременно у нас обоих, что напрочь исключало возможность галлюцинаций.

Разгадка оказалась простой: огромная таинственная тень принадлежала Джуниору, располагавшемуся на ночлег перед передком нарт метрах в семи от нас. Наблюдаемый нами эффект объяснялся тем, что в лучах низкого, заходящего солнца тень от находящегося сравнительно далеко Джуниора проецировалась прямо на стенку, создавая полную иллюзию присутствия Джуниора в тамбуре нашей палатки.

Глава 6

Рыхлый снег и голодные собаки. Чучи – освободитель. Снежная Помпея. Цельсий против Фаренгейта. Слепой ведет слепых. Тим – борец за свободу. Protocol Time. Русский одеколон против американской спины

15 мая

Был бы только ветер в спину,

Ну, а мы под паруса

Приспособим наши спины

И отпустим тормоза…

Погода в течение дня: температура минус 19 – минус 5 градусов, ветер юго-юго-восточный 8—12 метров в секунду, поземка.

Ну вот и он долгожданный пассат! Или, может быть, все-таки муссон? Правда, здесь, на этой широте и на этой высоте, вместо проливных дождей он принес и оставил наедине с нами поземку. При всем нашем желании двигаться в ногу с ветром мы были не в состоянии этого сделать, поэтому струящаяся вдоль неровностей рельефа мелкая снежная пыль настигала нас, забивалась в складки одежды и, несмотря на видимое отсутствие солнца, таяла достаточно интенсивно. Естественно, что мои еще с утра такие сухие маклаки к обеду достигли состояния своих предшественников, уволенных в запас и отдыхающих на нартах.

Сегодняшний ветреный и снежный день свел на нет мои усилия по просушке маклаков в походном положении. Более того, закрепленные рядом с маклаками синие вкладыши к ним не только не подсохли, но и стали еще влажнее от таявшего на их темной поверхности снега. В результате я был вынужден убрать их вовсе и, лишившись всякой надежды на возвращение моих ног, по крайне мере до наступления морозной и солнечной погоды, в согревавшее их мягкое, сухое и теплое логово, созданное заботливыми руками Патти Стигер, стал всерьез подумывать о замене маклаков на лыжные ботинки «Salomon».

До обеда лидировал Бернар. Даже при своем почти двухметровом росте он порой скрывался из виду в снежной пелене. Пришлось мне выйти на вторую позицию для практического осуществления преемственности курса, выбранного Бернаром для всех остальных участников экспедиции. В полном соответствии со своими воистину выдающимися данными Бернар шагал в полный рост, и уже через час после выхода мы оторвались от основной группы метров на триста! Мне стоило больших трудов сдерживать наступательный порыв высокого француза. Единственным веским аргументом, замедлившим его стремительный бег, стало полное отсутствие в пределах нашей видимости каких-либо признаков следовавших за нами упряжек. Мы были одни, и только ветер да снег вокруг. К счастью (главным образом для нас), наше одиночество было нарушено скорее, чем можно было бы предположить, учитывая разделявшую нас дистанцию. Первым из снежной пелены вынырнула упряжка Уилла с Этьенном на прицепе. Сам предводитель летел впереди на своих «Salomon», что объясняло необычную прыть его упряжки. К сожалению, сегодня ветер трудился без обеденного перерыва, поэтому снег в его кристаллическом виде, равно как и в виде талой водицы, являлся основной приправой нашего сегодняшнего меню.

Как и можно было ожидать, после обеда скольжение значительно ухудшилось, каждый шаг давался со большим трудом: раскисший снег вел себя чрезвычайно назойливо, пытаясь увязаться с нами в путь в направлении столь любимого им севера, где, по слухам, было холоднее и потому намного привычнее. Мы, как могли, отбивались от этого попутчика, не желая предстать перед требовательными глазами Гумбольдта в смешной роли простаков, приехавших некогда в Тулу со своим самоваром. Хуже всего это удавалось Бернару, сохранившему лидерство и после обеденного перерыва.

Неторопливый и флегматичный, как большинство здоровяков, Бернар не суетился и в отличие от нас не пытался каждую минуту проверять состояние скользящей поверхности своих огромных лыж. Поэтому к тому моменту, когда ему все же приходилось это делать, налипший слой снега становился уже таким толстым и плотным, что приходилось останавливаться, чтобы его счистить. В результате, естественно, темп нашего движения упал. Во время очередной остановки Уилл предложил мне переместиться на лидирующее место, справедливо полагая, что при моей технике хождения на лыжах наличие или отсутствие скольжения не окажут заметного влияния на скорость моего движения. Дальновидность предводителя была подтверждена на практике. Я полностью задействовал свои истосковавшиеся по работе руки, которые в совокупности со сверхдлинными лыжными палками, привезенными мне из Фробишера, совершили революционный переворот в технике лыжного скольжения. Я шагал вперед, практически отжимаясь на палках и легко неся свое тело над коварными снегами разомлевшей под лучами солнца Гренландии. Неоценимую помощь в моем порыве оказывал ветер. Чтобы максимально использовать его упругую силу, я вновь надел штормовку, парашютный шелк которой идеально улавливал ветер и служил отличным парусом.

Результат сегодняшнего перехода превзошел все ожидания: мы прошли 30 миль (48 километров!). Лагерь ставили с хорошим настроением, несмотря на усталость, абсолютно мокрые маклаки и усилившийся ветер. Спать было тепло и уютно, хотя наша «Eurekа» дергалась в конвульсиях. Температура к вечеру не понизилась, как это было в предыдущие дни, и составляла всего минус 4 градуса, что, естественно, не предвещало улучшения погоды. Вечером Джеф объявил о том, что мы пересекли 68-ю параллель. При сохранении такого темпа мы, по его словам, могли пересечь заветную 70-ю параллель, откуда до цели нашего путешествия оставалось всего-то 1000 километров, уже 21 мая!

16 мая

На собак орали хором,

Те отбрехивались хмуро.

Да, упряжка без каюра,

Что оркестр без дирижера.

Вот беда – хоть плачь, хоть смейся:

В путь не тронуться никак.

Как ни бились, но без Кейзо

Не поднять его собак!

Погода в течение дня: температура минус 4 – минус 6 градусов, ветер юго-восточный 8—12 метров в секунду, к вечеру ослабление до 5–7 метров в секунду, переменная облачность, поземка, дымка, видимость удовлетворительная.

Сегодня утром, пожалуй, впервые за весь месяц с момента нашего старта в отлаженном механизме нашей экспедиции произошел сбой. Предводитель внял наконец просьбам Кейзо, нашего «младшенького», и отпустил его в свободное плавание на лыжах по огромным застывшим волнам гренландского ледника. Кейзо уже давно и, как он сам мне признавался, не без зависти наблюдал за моими лыжными подвигами впереди всех, когда я, давая волю рукам и ногам, скользил к вершинам нашей славы, скрывающейся за очередным ускользающим гребнем. Сам он, как один из трех наших каюров, был в прямом и переносном смысле крепко-накрепко привязан к своей упряжке. Единственной вольностью, какую он мог себе позволить, были короткие лыжные пробежки рядом со своей упряжкой. Поэтому можно было легко понять его радость сегодня утром, когда он, почувствовав полную свободу, оттолкнулся палками от твердой, вылизанной ветрами поверхности ледника и размашистым коньковым ходом покатил вперед навстречу неизвестности.

Его уход из лагеря был так стремителен, что мы даже не успели спросить, как заводится его упряжка! Подобная забывчивость была легко объяснима: до сих пор у нас проблем с этим никогда не возникало, будь то упряжки Уилла или Джефа. Их собаки достаточно быстро понимали, чего же от них хотят эти вроде бы и не совсем чужие, но говорящие на другом языке люди. Сегодняшнее утро стало неприятным, чтобы не сказать больше, исключением из этого правила. Начнем с того, что Кука достаточно равнодушно и безучастно проводил глазами убегавшего на лыжах хозяина, не вскочил с лаем, не натянул постромок и, естественно, не привел всю упряжку в состояние сжатой до предела и готовой распрямиться в едином мощном рывке пружины, хотя как вожак был просто-напросто обязан это сделать. Напротив, он отвернулся и уткнул морду в вытянутые на снегу лапы, всем своим видом давая понять, что все происходящее вокруг ни его лично, ни подчиненную ему упряжку не интересует. От такого вопиющего нарушения собаками Кейзо своих служебных обязанностей мы даже на минуту оторопели. Ведь происходящее не укладывалось ни в какие рамки: вместо того чтобы, как всегда, сдерживать рвущуюся за хозяином упряжку, давая последнему время набрать необходимый темп и оторваться на дистанцию динамического равновесия скоростей лидирующего лыжника и следующих за ним собак, мы с Бернаром принялись всячески подзуживать Куку и всех остальных собак немедленно подняться и попытаться догнать стремительно ускользающего Кейзо… Но ни тут-то было! Нам никак не удавалось добиться столь необходимой для успешного старта синхронности рывка. Собаки, лишенные мобилизующей воли вожака, тянули лениво, вразнобой и не могли, естественно, стронуть с места тяжеленные нарты.

Старт экспедиции затягивался. Видя наши мучения, на помощь пришел крупнейший знаток собачьей психологии Джеф, но и он совершенно неожиданно для себя самого, не говоря уже про нас, потерпел фиаско. Более того, когда все известные душеведу и хвосто-любцу аргументы были исчерпаны, обычно всегда выдержанный Джеф дал волю своим чувствам. В результате этого своеобразного волеизъявления Бернар лишился своей любимой лыжной палки, которую Джеф сломал не над головой (как это делается при гражданской казни провинившегося), а на самой что ни на есть – и отнюдь не пустой – рыжей и могучей голове Егера, как зачинщика забастовки. После чего вконец расстроившийся Джеф развернулся, буркнув себе под нос: «Не знаю, что делать с этими глупыми псами!» – и вернулся к своей упряжке. Мы вновь остались одни с Бернаром против девяти непокорных лохматых забастовщиков. Как бы почувствовав, что чаша весов в нашем противостоянии начала склоняться в их сторону, собаки повели себя еще более вызывающе. Огромный Одэн, которого всегда ставили в пример другим собакам и поощряли при распределении пайков именно за неиссякаемое трудолюбие, уютно растянулся на снегу и, чтобы не видеть нас, засунул в снег свою черную голову. Это было уже слишком. Памятуя неудачный опыт Джефа по использованию лыжной палки в качестве воспитательного средства, я ограничился тем, что наподдал кулаками всем – чтобы не было обидно – без исключения коренным собакам. Всем – и Монти, и Одэну, и Хоби, и Егеру, и Бьелану – досталось поровну, но явно недостаточно. Прошло уже более получаса с момента предполагаемого старта, а мы все еще возились с непокорной упряжкой. И только в 9 часов 15 минут мы с Бернаром смогли наконец-то слегка стронуть груженые нарты, а собаки медленно и неохотно потащили их туда, где по нашим предположениям и судя по, к счастью, еще не совсем заметенным поземкой следам должен был находиться Кейзо.

Вплоть до самого перерыва на обед мы сохраняли невысокий, но постоянный темп движения. Я шел впереди упряжки Кейзо и внимательно следил за всеми нюансами поведения его своенравных собак, чтобы не дай Бог не допустить рецидива утренней забастовки. Для этого я держал дистанцию таким образом, чтобы дать собакам почувствовать, что при желании они могут легко меня достать и, стало быть, получить долгожданную передышку, но в то же время не подпускал их чересчур близко, чтобы иметь некоторую свободу маневра. Эта испытанная тактика себя вполне оправдывала, и, несмотря на затянувшийся старт, к перерыву мы показали вполне неплохие 12,5 мили.

Обед проходил в сосредоточенном молчании и тщетных попытках укрыться от ветра и летящего снега за нартами Кейзо. Единственной радостной минутой была неожиданно пожертвованная предводителем в мою пользу чашка горячего супа, заваренного им в термосе. Суп пришелся очень кстати и заметно улучшил мое настроение, компенсировав состояние дискомфорта в связи с бедственным положением моих закованных в мокрые маклаки и начинающих подмерзать ног. Во время сегодняшнего нервического перехода укрепленная в безнадежном ожидании солнца на нартах Уилла вторая пара маклаков понесла существенные потери в виде одного из двух вкладышей, соскользнувшего, по всей видимости, в снег незаметно для находившегося рядом мечтательного Этьенна. Я уже было начал публично оплакивать эту невозвратную потерю, заодно прощаясь и с мечтой хоть когда-нибудь вновь почувствовать тепло и уют бессмертного творения Патти Стигер, но тут вмешался Джеф!

Услышав мои причитания, он отошел к своим нартам и, вернувшись, совершенно неожиданно для всех исполнил знаменитую ариозу Александра Градского (правда, примерно на полторы октавы ниже) «Ничто на земле не проходит бесследно…»: «There is nothing to be lost on our Earth!» Не дав мне опомниться, он изящным жестом вытащил из-за спины оплакиваемый мной вкладыш. Да! Эффект был потрясающим. Внимательный, все замечающий Джеф, пожалуй, как никто другой из нас умел порадовать «случайной» находкой. Поэтому если его упряжка не была на лидирующей позиции, где благодаря огромному опыту Честера блестяще справлялась со своими обязанностями, то эффективно работала в качестве замыкающей, выполняя вместе с Джефом непростую функцию «чистильщика».

После перерыва приключения с упряжкой Кейзо не закончились. Но на этот раз я лично попался в сети их интриг. Пока я нагнувшись в «позе прачки», пытался холодными, непослушными пальцами затянуть ремешки лыжных креплений, Бернар, очевидно решив, что после утреннего саботажа собаки вновь проявят свою строптивость и не стартуют после первой команды «O’кей!», эту команду дал, и собаки, эти непредсказуемые собаки, резво стартовали. Будучи всецело поглощенным своими креплениями, я не придал этому обстоятельству значения. Боковым зрением я наблюдал, как упряжка обходит меня слева, рассчитывая по завершении своей крепежной операции догнать ее, но в этот самый момент вдруг почувствовал, что из вполне устойчивого положения «стирающей прачки» стремительно и помимо своей воли перехожу в положение «прачка на спине». Бьелан все-таки припомнил мне утренний мордобой и, обойдя меня справа, мастерски подсек меня под колени своим доглайном. Дальнейшее развитие событий можно было легко себе представить. Девять собак, казалось, совершенно не замечая дополнительной нагрузки в виде моего распростертого тела, продолжали поступательное движение вперед. Я же ехал, лежа на спине, с беспомощно задранными в небо и совершенно бесполезными при таком способе передвижения лыжами. Первым на помощь подоспел Бернар. Он помог мне выпутаться. Пока я приводил в порядок свою амуницию, подвергшуюся испытанию на прочность, мимо меня прошла упряжка Уилла и Этьенна. Я попытался встать впереди нее, но, не удержав темпа, упал и сумел ухватиться за спасительную стойку нарт замыкающей упряжки Джефа. Да! Это был явно не мой день! Некоторое время я скользил рядом с нартами Джефа, но затем, собравшись с силами и тщательно проверив надежность креплений, предпринял отчаянно длинный спурт, чтобы выйти на свое привычное место.

К 16 часам мне удалось восстановиться в своих правах. К этому времени отрыв Кейзо стал угрожающим. Как все начинающие лидеры, Кейзо не утруждал себя самоконтролем, а может быть, просто опасался, что, как только он обернется, его вновь призовут к упряжке, а тогда прощай свобода! Поэтому я решил достать его. Надо сказать, что этот молодой бизнесмен из Осаки довольно сносно бегал на лыжах. Прошло примерно около часа, прежде чем я приблизился к нему на расстояние крика. Уговаривать Кейзо не пришлось: одного взгляда на безнадежно отставшие от нас упряжки было достаточно, чтобы умерить его пыл и заставить остановиться.

Итог дня – 28 миль! В палатку ввалился после кормления собак примерно в 20 часов. С величайшим наслаждением стащил с себя насквозь мокрые маклаки и вывесил их снаружи на просушку, нацепив на кончики воткнутых в снег лыж.

17 мая

Пусть искушать судьбу легко,

Когда вы с ней поладили,

Глумясь над бабкою с клюкой

Там, где царят тепло, покой,

Но только не в Гренландии…

Погода в течение дня: температура минус 9 – минус 5 градусов, ветер юго-восточный 10–12 метров в секунду с постепенным ослаблением до 3–5 метров в секунду и изменением на южный, ясно.

Сильный юго-восточный ветер сделал свое дело: маклаки практически просохли, и сегодня утром я с удовольствием отказался от пластиковых оков «vapor barrier», как крайне вредного изобретения буржуазной теплофизики. Теперь мои ноги вновь обрели столь долгожданный уют и комфорт. Надолго ли?!

Ветер утром практически стих, скольжение было прекрасным, что позволило нам до перерыва пройти около 15 миль. Весь этот день я лидировал. Кейзо вместе со своей упряжкой отрабатывал вчерашнюю провинность своих собак в арьергарде. Однако к обеду расстановка упряжек изменилась. Первыми ко мне подъехали Уилл с Этьенном, затем – Кейзо с Бернаром, не было только Джефа. В его ожидании мы расположились на обед. Время шло, но упряжка Джефа, уже отчетливо заметная, все не приближалась, и нам даже стало казаться, что она не движется вовсе. Скоро это стало совершенно очевидным. Джеф явно намеревался пообедать в одиночестве (если не считать, конечно, собак его упряжки). Истинная причина столь необычного поведения Джефа выяснилась, когда он подъехал к нам: у него возникли проблемы с креплениями. Надо сказать, что Джефу вообще не везло с креплениями. То ли он не контролировал усилий своих ног, тренированных многочисленными пробежками в далеком туманно-дождливом Кесвике, то ли маклакам его было тесно в пластмассовых тисках, то ли во всем была виновата техника скольжения (хотя вряд ли это могло быть причиной частых поломок его креплений, так как у меня, например, обладавшего заведомо худшей техникой, крепления жили гораздо дольше) – неизвестно, но Джеф был вынужден менять свои крепления чуть ли ни каждую неделю. На этот раз сами крепления были целыми, но зато треснула грузовая площадка лыж в местах, где были ввинчены фиксирующие крепления шурупы. Требовалась замена лыж, а точнее – одной из них. Вот тут все и вспомнили про запасную пару, которую мы тащили с самого старта. Вспомнить-то вспомнили и даже посмотрели на предводителя, на нартах которого размещался резерв Ставки в виде новенькой пары «Rossignol». Предводитель молча потупил взор, и мы увидели, что новенький «Rossignol» прекрасно гармонирует по цветовой гамме и изяществу линий с лимонно-желтыми «Salomon». Идея предводителя была ясна и понятна всем, за исключением, может быть, только Джефа. Две пары лыж с креплениями для плохой и хорошей погоды! Что может быть лучше для любого уважающего себя лыжника?! Смена лыж осуществляется в течение нескольких минут, и никакой возни со сменой креплений. Красота! Но суровые условия экспедиции требовали жертв, и они были не без некоторых колебаний принесены предводителем. Джеф получил Уилловы «Rossignol», и экспедиция продолжилась. Отныне у предводителя была только одна надежда на необратимость набирающего силу процесса весеннего наступления, а у Джефа – на стойкость полученных им по наследству лыж.

Я вышел на старт второго этапа сегодняшней гонки в 14 часов с совершенно четкой внутренней установкой. «Сегодня мы должны пройти 30 миль!» – неотступно крутилось в моей голове, и я инстинктивно подчинил себя этой неизвестно откуда взявшейся идее. При хорошем скольжении и отсутствии ветра мне не составило значительных трудов уйти в отрыв, причем если поначалу поверхность ледника была относительно ровной и я мог наблюдать идущие следом упряжки, то часа через два рельеф изменился, стал более всхолмленным, вследствие чего мои «преследователи» стали периодически пропадать из поля зрения, скрываемые очередным ледяным гребнем. Я не придавал этому особого значения: видимость была хорошей, мой след отчетливо просматривался на значительном протяжении, так что оснований для беспокойства не было. Тем не менее когда я остановился часов в семнадцать – обычное время для контрольной остановки и оценки ситуации, – то не обнаружил никаких признаков упряжек во всем обозримом пространстве позади себя… Я продолжил движение, значительно снизив темп. В 17.30 картина была той же: белая, безмолвная, лишенная жизни пустыня и я посередине один-одинешенек с начинающими подмерзать от вынужденного безделья руками.

В 18 часов – время нашей обычной остановки – я поднялся на вершину очередного ледяного купола, откуда надеялся хоть кого-нибудь увидеть. Мне уже начинало становиться как-то не по себе: что если погода вдруг испортится и след мой заметет? Что я буду делать – геройский лыжник-одиночка и бесспорный лидер сезона по лыжным гонкам налегке – один, без друзей, палатки, примуса, пеммикана?! Действительно, что?! Я уже начал подумывать о том, чтобы развернуть лыжи. Черт с ними, с этими 30 милями! Но в это время на самой кромке ледника появились черные точки упряжек. Они были настолько далеко, что я не различал отдельно ни собак, ни лыжников – просто три черные точки. Я никак не ожидал, что расстояние между нами может быть таким огромным. Вскоре упряжки вновь скрылись из глаз, но я был спокоен, так как знал, что вскоре они появятся на следующем подъеме, которых, судя по всему, между нами было еще предостаточно. Однако в 18.30, когда дистанция между нами сократилась и уже можно было различить собак, я заметил, что они остановились. «Лагерь», – подумал я и поехал по своему следу обратно, горько сожалея о потерянном расстоянии.

Понимая состояние моих товарищей по команде после столь продолжительного перехода, их возможные и вполне объяснимые усталость и раздражительность, я постарался как можно незаметнее приблизиться к лагерю, уже особо не рассчитывая на похвалы за сегодняшние рекордные мили. Увы, мне этого не удалось. Я явно недооценил ситуацию. Не успел я приблизиться к ребятам на расстояние вытянутой лыжной палки, как подвергся неожиданному и стремительному нападению Этьенна. Эта самая злополучная лыжная палка превратилась в его руках в бьющую без промаха мушкетерскую шпагу. Не успев принять адекватные меры, я получил несколько весьма ощутимых ударов по спине и чуть ниже. «Виктор! – Этьенн почти кричал, несмотря на то что мы стояли вплотную друг к другу, держась с двух концов за этот импровизированный (и, слава Богу, не обоюдоострый) меч правосудия. – Ты сумасшедший! Зачем ты ушел так далеко! Ты знаешь, что мог потеряться и тебя никогда бы не нашли?!» Признаться, я не ожидал такой экспрессивности, хотя в глубине души понимал, что был абсолютно неправ, оторвавшись на столь продолжительное время от вскормившего и кормившего меня коллектива. Подошедший Стигер был не столь резок. Он вообще меньше Этьенна был склонен к бурным эмоциям при оценке подобного рода событий, иными словами – к бытовой панике. Он только пробурчал нечто вроде: «Виктор, пожалуйста, впредь этого не делай!» Остальные ребята, казалось, всецело были поглощены установкой палаток и никак не отреагировали на происходящее. Джеф вообще скрылся в своей палатке и даже не подошел ко мне. Позже, уже за ужином, Уилл рассказал мне о том, что у них собственно стряслось, и только тогда я по-настоящему понял обуревавшие Этьенна чувства.

Как выяснилось, шедший последним Джеф вдруг обнаружил, что потерял мерное колесо – один из наших основных навигационных инструментов. Колесо это было прикреплено к его нартам и тихо катилось за нами, бесстрастно отмеряя пройденные мили. Скорее всего, Джеф шел на лыжах предводителя впереди своей упряжки, не оборачиваясь назад, а потому время, когда он обнаружил факт пропажи, могло существенно отличаться от времени, когда эта пропажа произошла. Так или иначе, но Джеф развернул своих собак и поехал обратно искать злополучное колесо. Остальные упряжки остались его ждать. А я в это время стремительно удалялся на север. Предводители буквально разрывались на части, оказавшись между мной и Джефом, и, естественно, нервничали. Слава Богу, на этот раз все завершилось благополучно, но ведь могло быть и по-другому. На следующее утро я поклялся предводителям никогда более не отрываться от коллектива, что звучало совсем по-советски, но произвело на обоих должное впечатление.

Финал сегодняшнего непростого дня разыграли собаки. Проголодавшись после долгого перехода, они были особенно нетерпеливы в ожидании кормления и легко расправились с якорями. При этом сорвались сразу две упряжки – Уилла и Кейзо, – и потребовались наши совместные усилия, чтобы водворить их на место.

На радиосвязи Уилл узнал, что участники советско-канадской экспедиции «Полярный мост» под руководством Дмитрия Шпаро успешно миновали две трети дистанции, отделявшей мыс Арктический от мыса Колумбия, и планируют финишировать 1 июня. Я порадовался за ребят. Мы к 1 июня явно не успевали…

18 мая

Весна словно канула в вечность,

На плечи нам снова легла

Белее фаты подвенечной

Морозная белая мгла…

Погода в течение дня: температура минус 10 градусов, ветер юго-восточный 10–12 метров в секунду, порывами до 15 метров в секунду, поземка, пасмурно, сплошная облачность, видимость ограниченная.

После бурной концовки вчерашнего дня спать было особенно приятно. Я все вспоминал Этьенна, его поистине отцовскую заботу обо мне и трогательные, причем довольно ощутимо, отеческие наставления. Среди ночи я вдруг проснулся от того, что наше хрупкое жилище сотрясалось под жестокими ударами ветра. «Надо же, – подумал я сквозь сон, – и откуда он только свалился, этот ветер?» Но спать под его завывания было удивительно уютно, в чем я незамедлительно убедился, проснувшись на 15 минут позже расписания. «Да, – подумал я, прислушиваясь к завываниям ветра, – поспать бы в такую лихую погоду еще минут, этак, сто двадцать!» Но жребий брошен, выбор сделан. За работу, участник международной экспедиции! Я решительно выбрался из мешка и, стараясь не потревожить плотно завернутый кокон спального мешка предводителя, выбрался из палатки. Действительность, данная мне в ощущениях всеми рецепторами моего обнаженного тела, была заметно хуже той, какую можно было себе представить на основании только субъективных данных, как-то: свист ветра, шорох снежинок по ткани палатки и обманчиво оптимистичная желтая тональность ее внутреннего освещения, создававшая полную иллюзию присутствия солнца в окружающем палатку пространстве. Увы, как я смог незамедлительно убедиться, не только солнца, но и неба не было в наличии сегодня утром. Белая мгла стерла все различия и оттенки цветов окружающей нас природы. Не было ни горизонта, ни теней, ни застругов, ни ледяных гребней – словом, ничего того, к чему уже успели привыкнуть наши глаза и от чего уже успели устать наши ноги…

В полном соответствии с погодной сумятицей все смешалось и в наших рядах, причем сразу же после старта. Вместо упряжки Джефа, запланированной вчера на роль лидирующей (всем нам, и прежде всего Джефу, хотелось удостовериться, что мерное колесо надежно закреплено), вперед ушла упряжка Кейзо, печальный опыт использования которой на этом ответственном посту уже, наверное, стерся из памяти предводителя. Так или иначе, но утренний расклад выглядел следующим образом: Бернар на лыжах впереди, следом – упряжка Кейзо, затем – мы с Джефом и замыкающими – предводители. Погода – дрянь: сильный ветер, снег, белая мгла, плохая видимость. Практически полностью терялось чувство рельефа: все было однородно и невыразительно в этом лишенном теней мире. Носки лыж казались висящими в пустоте, и в любой момент могло случиться все что угодно. Лыжи то начинали ползти вверх, упираясь в очередной твердый гребень заструга, то внезапно проваливались в казавшуюся бездонной яму, закрытую рыхлым, вязким снегом. Ноги постоянно находились в напряжении в ожидании очередного подвоха со стороны коварной, невидимой поверхности ледника. Хорошо, если рядом оказывалась спасительная стойка нарт, за которую можно было при необходимости ухватиться и таким образом уберечь себя от порой неминуемого столкновения собственной индивидуальности с суровой и холодной индивидуальностью Ее Высочества. Но если ты идешь на лыжах, особенно если ты лидируешь, а потому, кроме инстинктивного стремления сохранить равновесие, обязан еще и следить за хаотично болтающейся стрелкой компаса, тогда ты просто должен смириться с неизбежностью частых и порой весьма болезненных падений. В начале сегодняшнего дня я шел рядом с нартами упряжки Джефа, и поэтому мог отчасти контролировать ситуацию. Идущего впереди Бернара практически полностью скрывала пелена поземки, что при его росте было возможно только в случае, если он периодически падал. Несмотря на все эти трудности, Бернар стоически продержался в роли лидера до самого перерыва на обед, ознаменовавшегося, как обычно, значительным усилением ветра. После обеда я сменил Бернара, и теперь мне приходилось демонстрировать нечто из цикла «Чудеса равновесия». Правда, демонстрировать было особо некому: мои па были видны, да и то только иногда, державшемуся на расстоянии метров шестидесяти Джефу. Сегодня у меня, естественно, совсем не возникало желания уйти в отрыв и вовсе не потому, что в памяти были еще свежи уроки Этьенна, просто как-то не хотелось. Вообще все мы предпочитали держаться покучнее и, как следствие этого, в течение по меньшей мере трех часов после перерыва сохраняли пусть не высокий, но постоянный темп движения. Я был настолько увлечен процессом решения непростой задачи удержания на курсе, что не заметил, как потерял свою любимую «head band» – черную повязку, которую я использовал в качестве головного убора, когда температура была выше минус 15 градусов. Куда она могла деться, оставалось загадкой. Я даже на всякий случай посмотрел на свои ноги, вспомнив совершенно замечательную байку. На прием к врачу пришел больной с перевязанным коленом и на вопрос доктора о том, что у него болит, уверенно ответил: «Голова!» «Но почему же в таком случае у Вас повязка на ноге?» – спросил доктор. «Сползла», – ответил больной. Но ни на ногах, ни на других частях моего тела ее не было. Опрос шедших по моим следам товарищей также оказался безрезультатным. Повязка стала очередной жертвой, принесенной нашей экспедицией на алтарь Ее Высочества.

Опыт просушки (вымораживания) маклаков вполне себя оправдывал, во всяком случае носки и ноги были практически сухими, даже в конце перехода. Правда, утром скованная ночным морозом мягкая эскимосская обувь напоминала гипсовые оковы, но уже через час интенсивной ходьбы на лыжах маклаки оттаивали и практически восстанавливали свои первоначальные свойства. После исключительно сытного и калорийного ужина, приготовленного Уиллом из мяса карибу, я переписал стихотворение, посвященное предстоящему завтра дню рождения Бернара, на специальный фирменный бланк Трансантарктики. Кроме этих стихов, в качестве подарка были заготовлены шоколад и печенье в шоколаде. Подобный состав подарочного набора получил одобрение Высшего Экспедиционного Совета, особенно после того, как я напомнил им, что, помимо дня рождения Бернара, 19 мая все прогрессивное человечество отмечает также день рождения Пионерской организации имени В. И. Ульянова (Ленина). Учитывая, что полярники по уровню своего восприятия окружающего их мира, а также по ряду других, в основном первичных, признаков, исторически всегда приравнивались к детям, предложенный набор был очень к месту и должен был непременно понравиться имениннику.

Памятуя о вчерашнем сообщении Уилла о Советско-Канадской трансарктической экспедиции, которая должна была финишировать 1 июня, я попросил его по возможности связаться с ее участниками, когда они будут во Фробишере. В глубине души я надеялся поговорить во время этого радиоконтакта с кем-нибудь из своих – или с Димой, или с Федей Конюховым, – причем поговорить на родном языке, по которому я уже изрядно соскучился. О глубине моего падения в засасывающий омут чуждого нам зарубежного образа жизни говорил и тот факт, что даже стихи Бернару я писал на английском – в моем представлении – языке! Уилл отреагировал на это предложение с энтузиазмом, и мне оставалось только ждать 1 июня. По нашим расчетам, мы вполне могли пересечь своеобразный экватор экспедиции (70-ю параллель) уже послезавтра.

19 мая

Те, кто пришел к нам в гости с тарой,

Ушли обратно налегке,

Новорожденного Бернара

Купали нынче в коньяке.

Мы пригласили самых близких

Без лишних слов и суеты,

Как пламя воск, разгладил «виски»

Их лиц суровые черты…

Погода в течение дня: температура минус 14 – минус 10 градусов, ветер южный 1–3 метра в секунду, ясно, солнечно, видимость отличная.

Сегодня праздник – день рождения Бернара. Вот что значит хороший человек! Даже погода, эта своенравная, капризная и злопамятная тетка, и та вдруг подобрела и вместо вчерашнего бесчинства выкатила имениннику, да и всем нам, самый долгожданный подарок: солнце на белом блюдечке ледника с голубой каемочкой прозрачного весеннего неба!

Всю ночь легкий снежок убаюкивающе шуршал по крыше палатки, периодически вызывая сход лавин по ее крутым стенкам. Подморозило. Воздух был свеж и прозрачен. Ничего ровным счетом не напоминало о дневной беспокойной снежной круговерти. Единственным отчетливо запомнившимся мне желанием перед тем, как я провалился в бездонную черную яму сна, было то, чтобы завтрашнее пробуждение не нарушило этой полуночной идиллии. Мои ожидания оправдались на все сто. Выпавший за ночь мягкий пушистый снег искрился под солнцем, прекрасно дополняя яркую праздничную атмосферу сегодняшнего утра. Вопреки ожиданиям, скольжение было неидеальным, но и это не могло омрачить моего настроения: я легко находил свое место под солнцем, практически не прибегая к помощи компаса. Безветренная солнечная погода выманила на лыжню даже ветеранов. Непосредственно за мной, громко дыша мне в затылок, пристроился облаченный в легкий спортивный костюм и легендарные желтые ботинки предводитель. Долгое время мы шли рядом. При этом чувствовалось, что он может обойти меня, но не делает этого по вполне очевидной причине: чтобы не забивать себе голову решением проблемы определения направления. Предводитель предпочитал свободное расслабленное скольжение и буквально дышал мне в затылок вплоть до 12 часов, когда мне в конце концов это надоело и я, слегка пришпорив своих «петушков», оторвался метров на четыреста. Борода моя, обращенная к северу, покрылась густым махровым инеем, в то время как на нагретой высоким полуденным солнцем спине можно было бы с успехом печь оладьи.

Сегодня даже ланч отличался бульшим разнообразием меню – сказывалось приближение праздника. Суп из растворимой без остатка курицы, сыр, галеты и кофе от самого именинника. После ланча, если позволяла погода, Этьенн выкуривал традиционную сигарету. Делал он это непрофессионально: не затягиваясь, а просто пуская дым. Если в это время с ним по соседству оказывался правильный во всех отношениях предводитель, то последний немедленно пересаживался, перемещаясь в наветренную сторону от злостного нарушителя спортивной дисциплины. Сигаретный дым, плавно струящийся вверх и заполнявший все потаенные места этьенновского капюшона, наверное, навевал Жану-Луи какие-то приятные воспоминания. Настроение его становилось мечтательно философическим, и он, как правило, навязывал своему ближайшему окружению какую-нибудь не очень острую дискуссию.

Сегодня в поле его затуманенного сигаретным дымом взгляда попался я, как на грех, быстро расправившийся с обедом. «Виктор, – спросил Этьенн, направив в сторону чистейшего голубого неба Гренландии струйку ядовитого дыма, – скажи мне, о чем ты думаешь, когда идешь один впереди?» Пытаясь поостроумней ему ответить, я нашел вариант, который, как мне казалось, своей исчерпывающей полнотой смог бы удовлетворить любого, кто в наших условиях размышлял на эту тему. «Обо всем! – сказал я и, заметив, что мой ответ заставил Этьенна задуматься о безграничных и многоплановых мыслительных способностях этого русского, тут же помог ему, добавив: – Но сегодня я думаю только о вечеринке в честь дня рождения Бернара!» Это было уже ближе к теме, и Этьенн одобрительно и понимающе закивал головой. Расправившись с супом, предводитель решил сместить акцент нашего внимания в свою некурящую сторону. «Ребята, – начал он, обращаясь ко всем сразу и ни к кому в отдельности, – мне кажется, было бы лучше фиксировать время нашего движения по часам лидирующей упряжки, а не по часам лидирующего лыжника», – тут он выразительно посмотрел на меня. Использовал ли Уилл для обоснования целесообразности своего предложения известный постулат теории относительности: «Движущиеся часы идут медленнее», сделав при этом самостоятельный вывод о том, что чем быстрее движется обладатель часов, тем медленнее для всех остальных идет отмечаемое по ним время, или же им просто руководило желание обуздать мою прыть – так и осталось неясным. Однако принятие этого предложения коллективом означало бы для меня ограничение свободы перемещения: не было никакого смысла далеко отрываться от упряжки, поскольку если бы в оговоренное время остановки лидирующий лыжник и лидирующая упряжка находились бы на большом расстоянии друг от друга, это означало бы для первого необходимость неминуемого возврата в прошлое для воссоединения с остальными (что и получилось два дня назад во время моего знаменитого отрыва). Ситуация совершенно нелепая, сравнимая по своей логике только с известной притчей о том, как проще всего поймать двух львов? Оказывается, надо поймать четырех, а затем двух отпустить! Так и здесь. Как проще всего пройти 30 миль? Надо пройти 31 и вернуться на одну милю назад!

Предложение предводителя было принято большинством голосов. (Я был против, Джеф воздержался.) Отныне к концу дневного перехода я старался держаться недалеко от первой упряжки. Поскольку в наших суровых условиях любой принятый закон вступал в силу незамедлительно, вторая половина сегодняшнего дня прошла под знаком его беспощадной диктатуры. Я остановил стремительный бег своих лыж в 17.45, автор закона подъехал ко мне в 17.55, а его упряжка – точно в 18 часов.

Празднование дня рождения было намечено на 20 часов. Времени было достаточно, и мы с предводителем в полном соответствии с законами полярного гостеприимства успели подготовиться к встрече гостей. Уилл заготовил три термоса заварки и полный чайник кипятка, стол был сервирован красной рыбой и печеньем в шоколаде.

Основной наш ужин томился в кастрюльке под спальником Уилла и был недоступен. «Мы поедим позже, после вечеринки», – бросил Уилл, перехватив мой голодный взгляд в сторону вожделенной кастрюльки. Наложив вето на вполне заслуженный ужин, гордый собой предводитель удалился на радиосвязь. Я остался один на один с праздничным столом. Это было выше моих сил, и, не удержавшись, я отломил кусочек галеты и, намазав маслом, дабы приглушить предательский хруст на моих истосковавшихся зубах, быстро его проглотил. Чтобы как-то скоротать время, написал несколько плакатов и развесил их по стенкам палатки. Там было нечто вроде: «Dear Bernar! Happy 2 ґ 22 = 35 birthday!» или «Без тоста не пить!» Предводитель вернулся со связи с ворохом новостей и, убедившись в том, что его табу не нарушено и кастрюлька не тронута, сообщил мне, что получена весточка из дома и что там все в порядке. Информация эта поступила через Мишеля Франко из вполне достоверного источника по имени Костик. Излишне говорить, что мое и без того неплохое настроение стало еще лучше. Кроме того, из офиса предводителя сообщили о поддержке нашей Трансантарктической экспедиции Государственным департаментом США, что во многом облегчало решение различных процедурных и организационных вопросов. И, наконец, важной для всех нас новостью стало то, что принято окончательное решение идти на ледник Гумбольдта: альтернативная точка финиша – американская военная база Туле – отказала нам в приеме.

Оценив наши возможности, мы определили, что сможем финишировать 16 июня, то есть меньше чем через месяц! Время уже давно перевалило за 20 часов, а гостей все не было. «Возможно, они обедают», – предположил Уилл. «А чем мы хуже?» – уже было вырвалось у меня, но в это время ввалился именинник, за ним – Этьенн, Джеф с бутылкой виски, початой на День Победы, и последним – Кейзо, дожевывающий на ходу свой ужин. Все в сборе! Я разлил виски по кружкам (о персональной ответственности за явку без кружки каждый был предупрежден отдельно). Джеф остался верен себе: пришел без кружки, да к тому же во всеуслышание заявил, что он, видите ли, не пьет! И это в такой-то день! Я допускал мысль о том, что Джеф может отказаться выпить за день рождения чуждой и непонятной ему организации советских пионеров, но вот за нашего Портоса он просто обязан был это сделать. Но я как наехал на него с угрозами и обвинениями в саботаже русских традиций, так и съехал, услышав ответное: «Но мы ведь не в России!» Остальные дружно выпили, и я прочел Бернару стих, сочиненный накануне во время перехода:

You look like the Eifell Tower

When you go in front on ski.

Happy birthday! Happy birthday!

Happy birthday! Cher ami!

Forty four for you, Bernar, means

Not too much, please don’t be afraid

To be young, always keep French cheese,

Wine and Russian chocolate.

Even here on ice remember

Lovely eyes in Paris…

Happy birthday! Happy birthday!

Happy birthday! Cher ami!

Forty four means you are ready

For two girls of twenty two.

John will find the tallest ladies

Pretty soon in Iqualut!

On the Humboldt I do hope

I will say again this toast

With champaigne, which brings Twin Otter

From best sponsor Chronopost!

Вот его вольный перевод:

Ты похож на Эйфелеву башню,

Когда идешь впереди на лыжах.

С Днем рождения, дорогой друг!

Сорок четыре, Бернар, это совсем

Немного для тебя.

Чтобы сохранить молодость,

Всегда имей при себе французский

Сыр, вино и русский шоколад.

Даже здесь, на льду, не забывай

Про любящие глаза в Париже…

С Днем рождения, дорогой друг!

Сорок четыре означает, что

Ты созрел для двух

Девушек по двадцать два.

Джон очень скоро найдет в Икуалюте

Самых высоких леди для тебя.

На леднике Гумбольдта

Я надеюсь вновь произнести

Этот тост с шампанским,

Которое доставит «Твин оттер»

От лучшего спонсора «Хронопост»

По моему, именинник даже что-то понял из моего стиха. Праздник удался, хотя виски было мало и не было гитары. Оно и к лучшему – с такими трещинами на пальцах не очень-то поиграешь. В 21 час гости наконец ушли, и наступила очередь кастрюльки! Вот тут-то я и отвел душу!

Уже лежа в приятной полудреме в спальном мешке, я услышал, как расчувствовавшийся предводитель грозится сразу же после нашего прибытия в Нью-Йорк показать мне этот город контрастов, его ночную жизнь. Звучало многообещающе, тем более, что в ночном Нью-Йорке (как впрочем, и в Нью-Йорке дневном) я еще не бывал. Что ж, поживем – увидим. Однако заснуть быстро не удалось: поднявшийся ветер так нещадно трепал полог палатки, что пришлось мне вылезти наружу, чтобы его подвязать. Полуночное солнце катилось буквально по самой линии горизонта. Еще немного и оно не будет заходить вовсе. Еще немного…

20 мая

Стирают шумные метели

Закатов блеклые красы…

Мы в полпути уже от цели —

Семидесятой параллели, —

Хвостами машут наши псы…

Погода в течение дня: температура минус 16 – минус 10 градусов, ветер юго-восточный 6–9 метров в секунду с постепенным ослаблением до 3–5 метров и поворотом к южному, ясно, видимость хорошая.

Последние несколько дней погода развивается по подозрительно однотипному сценарию. Ночью ветер разгуливал до 10–15 метров в секунду и дул преимущественно с юго-востока. К утру он несколько стихал (до 5—10 метров в секунду), а к концу дня полностью ослабевал. Если построить график изменения скорости ветра в течение дня, то он представлял бы собой прямую с градиентом примерно 0,7 метра в секунду в час с одним характерным всплеском между 13 и 14 часами продолжительностью полчаса и относительной амплитудой 5 метров в секунду. Нетрудно догадаться, что этот интервал всплеска ветровой активности совпадал с нашим перерывом на обед. Примечательным было и то, что эта аномалия носила скользящий характер, четко отслеживая изменения нашего расписания. За исключением этого неприятного момента, все остальное в поведении ветра нас пока устраивало, особенно то обстоятельство, что лагерь мы разбивали практически в штилевых условиях.

Сегодня я рассчитывал немного отдохнуть от постоянного лидерства, то есть прокатиться рядом с Джефом, придерживаясь одной рукой за стойку его нарт и для выравнивания темпа периодически помогая зажатой во второй руке лыжной палкой. Но не успел я примоститься около нарт Джефа, пропустив вперед упряжку Кейзо с Бернаром, как ко мне подкатил предводитель, и я сразу понял, что предвкушаемый мной отдых не то чтобы не греет (в Арктике отдых вообще редко греет!), но и не светит вовсе. Уилл был собран и серьезен так, как будто собирался мне сообщить нечто жизненно важное. «Виктор, – начал он без предварительной подготовки, – не мог бы ты сегодня лидировать? Боюсь, что упряжка Кейзо будет идти недостаточно быстро и задержит остальных!» Естественно, я ответил: «Конечно. Нет проблем!» – и, с трудом оторвавшись от уютной стойки нарт, покатил вперед в сторону не успевшей – да и особо не стремящейся – скрыться из глаз упряжки Кейзо.

Уже самое начало дня показало, что опасения предводителя были ненапрасны: упряжка Кейзо шла очень вяло, без огонька, периодически и без команды останавливаясь. Я знал, что часть собак Кейзо находится не в лучшей форме: весельчак Арроу поранил лапу и заметно хромал; Одэн, могучий черный Одэн, каждое утро, когда Кейзо надевал на него постромки, плакал как ребенок, болезненно реагируя на любое прикосновение к области шеи, хотя видимых внешних признаков ранений или потертостей мы не находили. Поэтому уже через час после начала движения пришлось вносить коррективы в расстановку наших сил. Еще утром я шел с компасом впереди, за мной – Кейзо, а следом – его упряжка с Бернаром, однако затем, видя что его собаки практически останавливаются, Кейзо вернулся к своей упряжке, буквально вцепился в стойки нарт и, подталкивая их и при этом помогая себе и собакам своим гортанным, разносившимся на сотни метров окрест голосом, попытался вдохнуть в упряжку угасающую жизнь. Бернар переместился вперед и взял Куку под уздцы. В таком режиме «Тяни – толкай» мы и прошли до самого перерыва на обед. Хорошие условия скольжения по успевшему уплотниться выпавшему накануне свежему снегу позволили преодолеть до перерыва 13,5 миль. Несмотря на относительно резвое начало, нам не удалось выйти на заветный рубеж 28 миль в день (при такой средней скорости мы могли бы проходить между дневками, запланированными каждые 10 дней, 4 градуса). После обеда собаки Кейзо пошли еще медленнее, ему пришлось даже снять лыжи, чтобы было легче управляться с упряжкой. Итог дня на спидометре Джефа – 26,2 мили.

Чувствовалось, что собаки начинают испытывать недостаток в еде: им нехватало выделенного рациона, поэтому надо было особенно тщательно следить за постромками и другими, даже менее съедобными, вещами. Сегодня вечером во время кормежки, а точнее, непосредственно перед ней Хэнк перегрыз свою привязь и, вырвавшись на свободу, возглавил Хвостовый поход за продовольствием. Я еле отбился нарубленным впопыхах кормом от девяти огромных голодных собак. Зачинщик бунта был сурово и публично наказан.

Начиная с сегодняшнего дня я решил отбирать пробы ежедневно: число пластиковых баночек для образцов соответствовало числу дней до окончания экспедиции (во всяком случае хотелось в это верить). При осмотре уже отобранной коллекции я обнаружил, что снег в баночках прошел по меньшей мере два фазовых превращения: снег – вода и вода – лед. Теперь кусочки льда совершенно ненаучным образом громыхали о стенбаночки. Надо было принимать меры по хранению отобранных образцов в местах, исключающих попадание прямых лучей солнца, – еще одна непростая задача для начинающего гляциолога в составе международной экспедиции.

21 мая

Мгновенья счастья мимолетны,

Тем паче здесь среди снегов.

Поймать их все попытки тщетны…

Нам оставалось беззаботно

Жить в предвкушении его….

Погода в течение дня: температура минус 16 – минус 10 градусов, ветер юго-восточный 7—10 метров в секунду с ослаблением в конце дня до 2–3 метров в секунду, ясно, небольшая облачность.

Сегодняшний день пройден с вдохновением и подъемом, во всяком случае для меня. Объяснение этому понятное и простое: завтра выходной день! Как правило, мы устраивали официальные дни отдыха каждый 10-й день перехода. Официальные, поскольку иногда случались и неофициальные, то есть незапланированные дни – в силу плохой погоды или других обстоятельств, как, например, на американской радиолокационной станции, когда мы были просто-напросто не в состоянии двигаться на следующий после гостеприимного приема день. При всей внешней кажущейся одинаковости этих дней отдыха между ними существовало одно принципиальное различие. К официальным дням отдыха мы готовились заранее, отсчитывая оставшиеся до них ходовые дни. Мы предвкушали их всеми еще не замерзшими чувствами своих измотанных многодневной гонкой организмов. И для меня лично это чувство предвкушения было по эмоциональному воздействию сильнее, чем собственно день отдыха и все связанные с ним удовольствия. Совершенно иные ощущения вызывали неофициальные дни отдыха, которые больше походили просто на прерванный рабочий день. Если накануне официального дня, засыпая, ты знал, что завтра не надо просыпаться в 5.45, вылезать из палатки, несмотря на свежий ветер и мороз, и укреплять свой имидж «железного русского» леденящим душу снежным душем, а затем варить бесконечную овсянку, натягивать мокрые маклаки и идти без малого полсотни километров по выламывающим ноги застругам, то накануне неофициального дня отдыха ты засыпал с единственной мыслью не проспать разносимый будильником по окрестностям палатки погребальный звон твоих надежд. Согласитесь, что имеется существенная разница в восприятии окружающей действительности, состоявшей из вездесущего холода и настойчиво рвущегося в палатку ветра, человеком, лежащим в теплом и уютном спальном мешке и совершенно четко знающим, что ему предстоит в ближайшее время, и тем же человеком, сидящим на этом мешке в полной амуниции и находящимся в полном неведении о своем ближайшем будущем.

Поскольку назавтра предстоял именно официальный, то есть настоящий, день отдыха, можно было вдоволь помечтать на эту тему, чем я и занимался все утро, пока шел впереди. Я думал о пройденной первой тысяче километров и о том (не без некоторой гордости за себя), что пока я неплохо справлялся со своей миссией и что мои опасения относительно слабости моей лыжной подготовки, к счастью для меня и остальных, оправдались не полностью. Более того, мне было приятно сознавать, что большую часть пути именно я прошел в качестве лидирующего лыжника, то есть выполнял довольно трудную и ответственную миссию, не посрамив (пока!) своего Отечества. Все эти приятные размышления способствовали тому, что время прошло незаметно, и мы преодолели очередные 28 миль и вышли на отметку 70,5° с. ш., то есть вполне заслуженно могли завтра отдыхать.

У ребят также заметно поднялось настроение. Даже приставленный к упряжке Джефа Бернар неожиданно развил такую скорость, что все время обгонял своих подопечных. Висевшие по обе стороны нарт Уилла, как спелые гроздья винограда, и периодически вразнобой помахивавшие лыжными палками в доказательство, что они не спят, предводители дополняли идиллическую картину международной экспедиции накануне отдыха.

Буквально все ладилось сегодня, и даже кормежка собак обошлась без эксцессов. Правда, для этого были приняты экстраординарные меры безопасности. Самых необузданных собак из упряжки Уилла – Хэнка и Чучи – я рассадил, поместив в середину доглайна. На критическую точку у самого якоря я усадил рядышком спокойных и флегматичных Баффи и Панду. Все обошлось как нельзя лучше, и я, довольный собой и собаками, отправился в гости к Уиллу, то есть к себе домой. Предводитель блестяще справился с предпраздничным меню, куда была включена даже картошка!. На десерт мой щедрый сосед приготовил мне неожиданный и вкусный подарок: целую коробку «Energy bar» – тщательно упакованных в фольгу небольших шоколадок, начиненных витаминами и калориями, очень удобных и эффективных для подкрепления на ходу.

В предстоящие очередные десять дней мы планировали достичь 75-й паралелли, и смотрящий вперед несколько далее нашего (как и положено) предводитель сегодня озвучил предполагаемую дату прихода на ледник Гумбольдта – 14 июня. Но все мы и, естественно, он сам понимали, что все в руках Провидения, погоды и поверхности. Однако цель была поставлена, и нам ничего не оставалось, как идти к ней!

22 мая

Скажи, зачем Природа-мать

Порой над нами так глумится:

Когда дозволено поспать,

То почему-то нам не спится!

Погода в течение дня: температура минус 16 – минус 10 градусов, ветер юго-восточный 7—10 метров в секунду с усилением к вечеру до 8—12 метров в секунду, поземка, ясно, видимость хорошая.

Да, тяжела участь ученого в ненаучной экспедиции. Он все делает не в лад со всеми остальными. В данном случае, естественно, я имею в виду себя. И неважно, что науки, которые я представлял в этой экспедиции, а именно прикладную метеорологию и пробивную гляциологию, по масштабу охвата природных явлений ни в какое сравнение не шли с аналогичными исследованиями, проводимыми в научных экспедициях, – все равно служение им порой требовало от меня напряжения всех духовных и физических сил, во всяком случае той их части, которая еще оставалась нерастраченной в ходе ежечасной и ежедневной борьбы за выживание.

Ярким примером моего научного подвижничества стало сегодняшнее утреннее испытание. Вместо того чтобы безмятежно дрыхнуть под завывания ветра, как это делали не обремененные научными обязанностями мои товарищи по команде, я как всегда проснулся в 6 часов, как всегда вылез из палатки, чтобы взять погоду. Признаться, я мог бы это сделать, не выходя из палатки, поскольку чувствовал, что ничего нового по сравнению со вчерашним утром погода не приготовила. Но долг превыше всего! Единственным сегодняшним отличием этого сложного научного процесса было то, что я не стал оповещать своих товарищей об их судьбе, если они вдруг решат покинуть палатки. Надо сказать, что выработанный за прошедший месяц стереотип моего поведения во время утренних процедур едва не сыграл злую шутку с моими ничего не подозревавшими товарищами. Я буквально поймал себя у палатки Этьенна и Бернара на традиционной, способной и мертвого поднять фразе: «Доброе утро, парни! Вы спите?» – но вовремя опомнился и тихонько, буквально на цыпочках, отошел. У нас в «Eurekа» царили сонный покой и благодушие. Плотный кокон спального мешка с надписью на боку «Осторожно! Спящий предводитель!» не подавал никаких признаков жизни. Я прокрался на свою половину и, забравшись в мешок, заснул с блаженным чувством выполненного долга.

Проснулся вновь уже в 9 часов. Это же совсем другое дело! Да, у меня теперь не оставалось никаких сомнений в том, что поздний подъем при раннем отбое лучше, чем ранний подъем при позднем отбое. То же самое думал, наверное, и предводитель, разбуженный, как мне показалось, легким чувством голода! Выходной – выходным, а овсянка – овсянкой! Под этим лозунгом и началось наше сегодняшнее утро. В ознаменование выходного я подарил предводителю коробочку шоколадных конфет, которую тот незамедлительно съел. Как я уже успел заметить, порой в поступках Уилла была какая-то неуемность и пугавшая, даже меня, бесшабашность. Возникало впечатление, что иногда, совершая то или иное действие, он просто не задумывается о его последствиях. В этом мы были очень схожи, и этим, наверное, можно было объяснить то, что Уилл, по его словам, чувствовал себя со мной комфортнее, чем с остальными участниками команды. Правда, последнее можно было бы отнести на счет моего слабого владения английским, поскольку я даже при всем желании был не в состоянии оспорить ни одного предложения предводителя. Это не могло ему не нравиться, так как подчеркивало непререкаемость его авторитета, по крайней мере в пределах нашего с ним жилища. Вот и сейчас, когда он в один присест умял целую коробку шоколада, я забеспокоился, как бы ему ни поплошало, и впредь решил быть поосторожнее с подарками. Это впредь наступило не далее как через полчаса после нашего роскошного завтрака.

Уилл, на минуту оторвавшись от диктофона, на который он наговаривал свой дневник, доверительно сообщил: «Виктор, помнишь мою подружку Пэтси, симпатичную чернокожую леди, которую ты видел у меня дома в Миннеаполисе?» Я утвердительно кивнул. Как же можно было забыть прекрасную Пэтси – весьма колоритную юную особу, с обожанием смотревшую на предводителя выразительными черными глазами. Правда, тогда мне показалось, что предводитель воспринимает все знаки внимания с ее стороны как-то отвлеченно и ничем особенно не выделяет Пэтси среди множества остальных миловидных – и не очень – особ, помогавших нам в экспедиционных сборах. Тем не менее именно о Пэтси сейчас вспомнил Уилл, ведя свой звуковой дневник. «Ты даже не представляешь, как она любит шоколад, особенно тот, что ты подарил мне утром!» Несмотря на всю прозрачность его намека, памятуя о страшной судьбе предыдущей коробки, я пообещал предводителю подарить точно такую же, но после экспедиции, уже в Миннеаполисе, и, конечно же, в присутствии очаровательной Пэтси. В противном случае, пояснил я ему, Пэтси может никогда не узнать вкуса этого шоколада, так как он просто-напросто не выдержит и растает под хищным взглядом предводителя. Уилл благодушно согласился с моим предложением и вновь вернулся к своему дневнику. Я же решил, что сегодня самое время заняться косметическим ремонтом порядком поизносившейся кожи лица. От постоянного воздействия морозов, ветра и сильного ультрафиолетового излучения весеннего гренландского солнца кожа моя обуглилась и местами потрескалась, главным образом на крыльях носа (а их размах, как вы уже знаете, перекрывал половину щечного пространства) и на щеках. Для контроля за своими действиями я использовал зеркало компаса «Silva» – официального компаса экспедиции. Практически не прибегая к хирургическому вмешательству, я обновил около 40 процентов видимой поверхности лицевого кожного покрова. На обновленных участках кожа светилась радостным розовым поросячьим блеском, резко контрастируя с соседними коричнево-желтыми пораженными участками. Результаты этой косметической операции произвели на предводителя такое же впечатление, как окрашенная «Титаником» голова Ипполита Матвеевича на Остапа Бендера. В отличие от Остапа, Уилл воздержался от комментариев. Молча взяв у меня зеркало, он долго смотрел на свое лицо и особенно на давно требовавший капитального ремонта нос, малиново-красный цвет которого свидетельствовал о последней стадии дозревания, затем вздохнул, философски заметив: «Могло быть и хуже», – и продолжил прерванное занятие. Мне оставалось лишь позавидовать его выдержке.

Как еще одно подтверждение того, что «ничто на Земле не проходит бесследно», я обнаружил сегодня в рукаве куртки пропавшую несколько дней назад черную наголовную повязку. Когда после пропажи вечером в палатке я поделился своим горем с предводителем, тот не долго думая достал из одного из своих многочисленных сховов вполне приличную легкую лыжную шапочку. Но мне этого было мало. Я заявил, что не люблю шапки, полностью закрывающие голову, ибо мне в них было жарко идти впереди на лыжах (чувствуете подтекст – я начинал потихоньку спекулировать своей «исключительностью» в команде). Подобные капризы могли вызвать раздражение у кого угодно, только не у предводителя. Не дав мне опомниться, он в лучших ковбойских традициях своим огромным тесаком снял скальп у злополучной шапчонки и с лучезарной улыбкой протянул ее мне. «Теперь, надеюсь, все в порядке?» – сказал он и тут же, как будто что-то вспомнив, выхватил останки шапки из моих рук и левой рукой быстро, слегка высунув от усердия язык, размашисто написал фломастером на тулье «Виктор». Критически осмотрев творение своих рук и оставшись, видимо, вполне довольным содеянным, он снова протянул ее мне. Надо сказать, что после хирургического вмешательства Уилла шапочка приобрела все свойства простой налобной повязки: она оставляла затылок свободным, а лоб и уши, наиболее чувствительные к холоду, – закрытыми. Я безоговорочно принял ее на вооружение и за несколько дней привык к ней настолько, что уже не хотел возвращаться к старой, когда-то незаменимой повязке. Поэтому пришлось спрятать свою находку до лучших времен.

Одной из любимых тем для обсуждения у нас с Уиллом была тема нашего послеэкспедиционного турне. Предводитель, полностью владевший информацией об этом, сообщил, что если мы все-таки придем к финишу 16 июня, то пресс-конференция состоится в Нью-Йорке 20 июня, а оттуда мы полетим в Миннеаполис. Обратные билеты у меня были на первое июля, и при таком раскладе их надо было бы менять на 26 июня из Нью-Йорка. Меня этот вариант устраивал. Я беспокоился о сохранности с таким трудом отобранных у Гренландии проб ее кожного покрова. В Нью-Йорке я надеялся поместить пробы в холодильник где-нибудь в Международном аэропорту Кеннеди. Финалом нашей беседы стало неожиданное предложение Уилла организовать сегодня совместный ужин у нас в палатке. Семена советского коллективизма, столь усиленно – по поводу и без повода – насаждаемые мной, давали первые всходы! Примечательно, что идея эта была подсказана не мной. Предводитель, который еще недавно считал для себя обременительной компанию более чем из одного человека, предложил совместный ужин и даже взялся изготовить суп для всех нас вместе взятых! Ай да, предводитель! Ай да, молодец!

В ожидании вечера я исследовал еще многочисленные и болезненные трещины на пальцах и с удовлетворением отметил, что они постепенно затягиваются и стали уже не такими болезненными. Реабилитация кожи пошла быстрее и потому, что последнее время было тепло. Я понимал, что эта проблема может стать очень серьезной в Антарктике и надо будет предусмотреть какую-нибудь эффективную мазь для смягчения кожи. Вообще, для меня основным итогом первого месяца путешествия была появившаяся уверенность, что я смогу выдержать предстоящую экспедицию. Отношения с ребятами были прекрасными, несмотря на языковой барьер. Мы вполне уверенно и с удовольствием общались, и это было главным залогом успеха предстоящей экспедиции для всех нас без исключения.

Сегодня впервые на совместном ужине были обнародованы секретные координаты точки нашего предполагаемого финиша на леднике Гумбольдта: 79° 45’ с. ш. и 61° з. д.

23 мая

Ах, если б жив был Карл Брюллов,

То он бы, красок не жалея,

На снег натянутых холстов

Обрушил бы свою Помпею!

Погода в течение дня и предыдущей драматической ночи: ветер, ветер, ветер, все тот же юго-восточный ветер 10–12 метров в секунду, ночью порывами до 14–18 метров в секунду, низовая метель, видимость ограниченная, облачно.

Основные события сегодняшнего дня произошли накануне ночью! Вчера во время дня отдыха на совместном ужине было принято еще одно принципиально важное решение из цикла «Повсеместное наступление на права скользящих». Неуемный предводитель, которому не терпелось попасть на пресс-конференцию в Нью-Йорк, а затем – в свой родной дом к ненаглядной Пэтси с шоколадом, предложил удлинить рабочий (скользящий) день. Предлагалось начинать движение в 8.30 вместо 9.00 и останавливаться в 18.30 вместо 18.00, что давало нам лишний час движения. Явным нарушением демократического характера процедуры голосования по этому вопросу стало, на мой взгляд, отсутствие на нашем собрании представителей от собак. Необходимо было пригласить хотя бы по одному от каждой упряжки, ведь именно им предстояло на своих плечах и лапах вынести все тяготы последствий этого негуманного решения предводителя. Когда я предложил ему пригласить хотя бы Честера, как самого заслуженного из всех наших собак, Уилл только отмахнулся, а я же живо себе представил Честера в нашей палатке в дополнение к нам шестерым, из которых один Бернар стоил троих… Вряд ли ситуация разрешилась бы так просто, как в фильме «Мимино», когда Валико Мизандари деликатно попросил: «Сарбазан, выйди, не видишь, нам и так мало места здесь», – и Сарбазан вышел. Таким образом, решение было принято в отсутствие главных исполнителей.

Вчера вечером уже во время нашего товарищеского ужина было слышно, что ветер набирает силу. Сильная поземка перешла в низовую метель. Отсутствие снежных юбок у внешнего чехла нашей палатки приводило к тому, что летящий снег легко проникал в пространство между наружным и внутренним чехлами и скапливался там. Мы были вынуждены периодически осаживать его наступательный пыл, стряхивая его вниз ударами кулаков по поверхности внутреннего чехла в местах наиболее интенсивного скопления снега. Но вскоре эта мера перестала быть эффективной: снег накопился по всему внутреннему периметру палатки и уровень его продолжал неуклонно расти. В 21 час, когда все гости разошлись по палаткам, я выбрался на улицу на очередной метеосрок. Ветер явно усилился, но все еще не был штормовым. Мне показалось, что сильно потеплело. Доверяя своему испытанному носу больше, чем термометру с подозрительной шкалой Фаренгейта, я решил проверить термометр, хотя бы по одной точке – точке замерзания воды. Забравшись в палатку, я быстро приготовил смесь снега с талой водой и измерил ее температуру. Каково же было мое удивление, когда вместо положенных 32 градусов по Фаренгейту, соответствующих испытанному нулю по Цельсию, я увидел на шкале термометра только 24 градуса! Да, он явно занижал температуру и делал нашу жизнь еще более трудной, а радиорепортажи более героическими! Чтобы не расстраивать предводителя, очень болезненно относившегося ко всякого рода повышениям температуры и ослаблениям ветра, я решил потихоньку разобраться с этим феноменом сам. Уже первого взгляда на термометр было достаточно, чтобы понять причину явления.

Спиртовый столбик был разорван в нескольких местах, очевидно, от постоянной тряски. Один из самых доступных способов восстановления целостности спиртового столбика – это плавный нагрев термометра до воссоединения его разобщенных частей. Мне удалось довольно быстро соединить столбик в его низкотемпературной части, но верх его в районе отметок 90 и 100 градусов все еще не поддавался. И вот тут-то Фаренгейт сыграл со мной злую шутку. Я, воспитанный в лучших традициях советской температурной школы, которая зиждется на двух краеугольных камнях температурометрии: точка кипения воды – 100 градусов, точка замерзания – нуль!

И вот теперь, надеясь подогнать столбик своего термометра к отметке 100, я опустил его в практически кипящую воду… Красный столбик сначала на мгновение замер, а затем с негодованием бросился вверх и, столкнувшись с запаянной верхушкой колбы, гневно с легким щелчком выплюнул ее в мою кружку. Эффект был потрясающим! Некоторое время я тупо смотрел на вполне целый термометр с идеально заполненным красным спиртом капилляром. Как это могло случиться?! Четвертый термометр за экспедицию! И все это было моих рук делом! Я мысленно проклинал себя, Цельсия, Фаренгейта и всех тех, кто как-то причастен к одновременному существованию различных систем единиц измерения, досталось и фунтам, и ярдам, и футам, и милям, и градусам, а кое-что, по-моему, перепало и шиллингам с пенсами, но я вовремя остановился. Конечно же, 100 градусов по Фаренгейту – это примерно 35 градусов по Цельсию, а я его кипятком нашим, настоящим, где умещается по меньшей мере 240 красных от злости маленьких фаренгейтов. Но, увы, этому конкретно термометру уже нельзя было помочь ничем кроме, как остудить его, упрятав в снег где-нибудь метрах в двадцати от палатки, что я и намеревался сейчас, пока никто не видит, сделать. И сделал, не вызвав никаких подозрений со стороны готовившегося ко сну предводителя, привыкшего к моим частым выходам из палатки. Погода ухудшалась на глазах. Плохо различимые сквозь пелену летящего снега палатки казались какими-то особенно съежившимися, жалкими и необитаемыми. Собак можно было едва распознать по вытянутым в линию равноудаленным снежным холмикам. Им предстояла нелегкая ночь, впрочем, как вскоре выяснилось, и нам тоже…

Когда я, расстроенный потерей термометра (вопреки общепринятому мнению, что частые потери притупляют чувство сожаления по их поводу, у меня с потерей каждого термометра, это чувство, напротив, обострялось), залез в свою палатку, Уилл уже спал. Я сразу обратил внимание на некоторое изменение привычной конфигурации потолка. Наветренная юго-восточная сторона палатки, у которой лежал предводитель, прогнулась под тяжестью набившегося между чехлами снега. «Если ветер не ослабнет, то потолок может и не выдержать», – подумал я, залезая в спальник, но усталость после непривычно долгого отдыха и некоторая растрепанность чувств, вызванная безвременной кончиной термометра, отогнали прочь дурные предчувствия, и я уснул. Однако спать пришлось недолго. Около часа ночи я проснулся из-за какого-то шума с половины предводителя. Одного взгляда в его сторону было достаточно, чтобы понять, что мои худшие опасения начинают сбываться. Потолок палатки непосредственно над Уиллом провис настолько, что тот мог бы без труда достать его рукой, если бы вдруг высунул ее из спальника. Предводитель, которого, судя по его беспокойному ворочанию и кряхтению, терзали какие-то смутные предчувствия надвигающейся беды, благоразумно не высовывал из мешка ни рук, ни головы. Надо было срочно что-то предпринимать, чтобы остановить процесс погребения предводителя на полпути до финиша. Первым делом я вылез из мешка и угостил потенциальную жертву разгулявшейся стихии столь любимым ею шоколадом, для чего мне пришлось изрядно пошарить рукой в изголовье его спального мешка с тем, чтобы отыскать скованный отчаянием рот предводителя. Затем я выбрался из палатки для оценки обстановки и сразу же пожалел о том, что не переоделся. Мой дивный спальный костюм, который я берег как зеницу ока и надевал только на свидания со спальником, моментально был залеплен летящим с востока снегом. Поскольку я был еще совсем тепленьким, прямо с постели, снег этот таял, и я, естественно, быстро промок. Но отступать было поздно и некуда. Наша палатка, изяществом и женственностью форм которой мы так гордились, не выдержала суровых ударов стихии и, что называется, прогнулась, вопреки призывам Макаревича, под окружающий ее «изменчивый мир»! Обращенная к ветру ее восточная сторона была сильно вогнута внутрь, трубки каркаса еще недавно отзывавшиеся в наших руках приятной и все побеждающей упругостью, приобрели какую-то замысловатую форму. К счастью, все оттяжки были целы. Я подтянул их, как мог, и решил на этом ограничиться, поскольку, стоя на ветру во влажном спальном костюме при температуре минус 10 градусов, страшно замерз. Доложил ситуацию предводителю и мы решили… все-таки попытаться уснуть и дотянуть до рассвета, ибо и в Гренландии, как у нас в России, утро вечера мудренее.

Все-таки как «велик и могуч» наш русский язык! Взять хотя бы это слово «мудренее». Стоит только перенести слегка ударение с последнего слога на предпоследний – и, вместо того чтобы, согласно приведенной пословице, решить все проблемы, долгожданное утро только их усугубляет. Ну, а в том же английском попробуйте то же слово «wiser»[35]! Как вокруг него ни прыгай, все одно! Когда я проснулся в 4 часа, утро, увы, оказалось мудренее и именно с ударением на предпоследнем слоге. Перед моим взором предстала ужасная картина. Предводитель лежал в позе спеленутого, положенного набок и приготовленного к кормлению младенца и тихо стонал, боясь неосторожным движением и лишним шумом вызвать сход нависшей над ним снежной лавины. От нашей некогда вместительной палатки осталась ровно половина, правда, лучшая ее часть, которую занимал я. Стена и потолок со стороны Уилла, прогнувшись, соединились, и как раз на месте их рокового стыка оказался мешок предводителя со всем его содержимым. Уилл был практически полностью парализован и не мог сделать ни единого движения, более того, мне показалось, что он и дышит-то с трудом. Ситуация принимала опасный оборот. Я понял, что прогулкой в спальном костюме здесь уже не обойтись, поэтому, одевшись по-походному в штормовку и маклаки, решительно выбрался наружу. В неотрывно следивших за моими приготовлениями глазах лежавшего под обломками «Eurekа» предводителя затеплилась искорка надежды.

Сделав свое дело, ветер явно начинал успокаиваться, и я даже заметил с восточной стороны горизонта светлую полоску неба. Но мне было не до любования красотами занимающегося гренландского утра – надо было раскапывать предводителя. Очень аккуратно, чтобы не повредить верхний чехол, я начал орудовать лопатой. Когда мне удалось наконец избавить его от большей части снежного груза, я освободил оттяжки с наветренной стороны и перекинул чехол на подветренную сторону палатки. Теперь меня и замурованного в палатке предводителя разделяли лишь тонкая ткань внутреннего чехла и слой плотно утрамбованного снега толщиной сантиметров тридцать – сорок. Дальнейшие раскопки я вел, как археолог, снимающий последние пласты породы, которые скрывали от его пытливого взора сверхредкий и посему особенно ценный исторический предмет, то есть руками. В моем случае решение этой сложной задачи значительно упрощалось, так как с определенного момента раскапываемый мной предмет стал активно помогать своему извлечению из тьмы веков. Освободившись от основной массы снега и получив некоторую свободу, предводитель помог мне выправить изогнутые трубки каркаса палатки, выдавливая их изнутри.

Вскоре былая форма палатки была восстановлена, и можно было водворять внешний чехол на место. Вся операция, получившая кодовое название «Помпея», заняла около 40 минут. До официального подъема оставалось немногим более часа, поэтому мы решили доспать, однако мне этого по-настоящему не удалось: уж слишком свежи были воспоминания о бурно проведенной ночи. Как всегда, вылез из мешка в 5.45 и выбрался наружу за погодой. Она несколько стабилизировалась, но все еще оставляла желать лучшего. Отсутствие термометра лишало меня возможности сообщить моим друзьям о самой существенной для нас ее составляющей. Однако я знал, что у Джефа было с собой какое-то подобие термометра с настолько мелкой и невразумительной шкалой, что ее проще было бы отградуировать значениями, перекрывающими сразу диапазон температур на разных участках спектра, например «Очень холодно», «Холодно», «Весьма чувствительно», «Сносно» и так далее. Но это было все же лучше, чем ничего. Джеф выслушал сквозь стенку палатки мои сбивчивые объяснения относительно того, как могло случиться, что такой известный метеоролог, как я, вдруг остался без термометра, и после некоторого, вполне понятного мне размышления высунул из палатки руку с зажатым в кулаке сокровищем. «Пожалуйста, будь с ним поосторожнее, – произнес он тоном, каким говорят, когда просят о чем-то заведомо невыполнимом. – Я хотел бы получить его назад после экспедиции!»

Возвратившись в палатку, я застал некоторое продолжение Помпеи: оставленный мной на плите чайник кипел и парил, как Везувий перед очередным выбросом лавы. Предводитель лежал, как жертва землетрясения, то есть без признаков жизни. Часы показывали 6.10, что с учетом принятого вчера сгоряча закона о смещении старта на 8.30 было критическим моментом для подъема. Мне со значительным трудом удалось растолкать бедолагу. Раскачиваясь, как сомнамбула, предводитель пробурчал под нос что-то вроде: «Виктор, я так устал! Я совсем не спал!» С этими словами он рухнул в мешок, успев уже в полузабытьи шепнуть: «Разбуди меня, пожалуйста, в семь!» Приготовил кашу и разбудил несчастного в назначенное время. Невероятно, но факт: нам действительно удалось выйти в 8.30, что не могло не вызывать у нас невольного уважения к самим себе…

Я в обновке: в ботинках «Salomon» и на лыжах «Fisher», то есть до того как начать движение, я смотрелся вполне как профессиональный лыжник. Конечно же, на беговых лыжах и в легких ботинках бежать было намного легче, однако отсутствие на лыжах металлических кантов приводило к тому, что на неровностях рельефа, особенно на крутых застругах, нетренированные ноги мои разъезжались, а это, к великой радости преследовавших меня сегодня собак упряжки Кейзо, неизбежно приводило к падениям.

До самого перерыва погода была вполне терпимой и, несмотря на белую мглу, видимость оставалась сносной, зато во второй половине дня вновь разыгралась настоящая метель, видимость упала до 50 метров. Я шел по компасу, часто останавливаясь, чтобы восстановить визуальный контакт с упряжками. К вечеру погода начала налаживаться, однако ненадолго: вновь разыгрался опостылевший за последние дни юго-восточный ветер, дующий, как записано у меня в дневнике, с настойчивостью, вызывающей скорее раздражение, чем уважение. Тепло (всего минус 6 градусов) – еще один признак неустойчивости погоды. За день прошли 30,5 миль, то есть почти 49 километров. Это пока рекорд. Беговые лыжи, полегчавшие нарты и недавний отдых – вот слагаемые нашего сегодняшнего успеха.

Утомленные прошедшей ночью, мы с Уиллом, не сговариваясь, завалились спать рано. Уже сквозь сон я слышал, как в соседней палатке, перекрывая шум ветра, Этьенн тщетно пытается докричаться до Фробишера. Уже третий день у нас не было связи.

24 мая

Вы все об этом слышали,

Ах нет, ну, Боже мой!

Когда идешь на «Фишере»,

То крылья за спиной…

Но дело ведь не только в них,

А в том, куда идти…

Когда слепой ведет слепых,

Им счастья не найти!

Погода в течение дня: температура минус 6 – минус 3 градуса, ветер юго-восточный 10–15 метров в секунду, сплошная облачность, белая мгла, снег, метель, видимость ограниченная.

Что за наваждение этот юго-восточный ветер! Когда кончатся его запасы? Почему северо-запад так пассивен? Подобные вопросы неминуемо возникали всякий раз, как утром я вновь и вновь сталкивался лицом к лицу с этим, не побоюсь необычного для Гренландии слова, юго-восточным пассатом. Единственным обстоятельством, хоть как-то примирявшим нас с нашим назойливым попутчиком, было именно то, что он в сущности таковым и был и дул практически в спину. В ясную и солнечную погоду он был не так заметен и даже нравился мне своей упругой настойчивостью, но стоило появиться облакам и пойти снегу, как он немедленно превращался в основной раздражающий фактор нашего существования.

Сегодня был именно такой день. С самого утра белая мгла своей непроницаемой пеленой укутала все окрест. Дополняя общую безликую, лишенную контрастов и теней картину, все тот же юго-восточный ветер нес снежную пыль, забивавшуюся во все щели, складки одежды и, самое неприятное, – в шерсть собак. В этом смысле попутный ветер был для них куда более опасным, чем встречный. Он как будто раздевал их, глубоко проникая под густой подпушек и с силой внедряя туда снег. От тепла собачьих тел снег, естественно, таял, превращаясь в смерзающийся с шерстью лед. Обычные собачьи приемы по очистке шкур от снега, заключавшиеся в энергичном потряхивании всем туловищем, начиная с морды и кончая самым кончиком хвоста, в данном случае не помогали. Лед прочно держался на их шкурах, и собаки могли освободиться от своих неприятных и болезненных оков только через несколько дней по-настоящему солнечной и бесснежной погоды.

Я продолжал осваивать новые лыжи. Утром перед стартом в этот процесс мне поневоле пришлось включить всех участников команды. Дело в том, что я никак не мог справиться с фиксацией своих модных ботинок в автоматически (согласно инструкции) защелкивающихся креплениях. Я крутил обутой в ботинок ногой и так и эдак, вставляя укрепленную на его носке металлическую скобу во все возможные и невозможные элементы конструкции креплений, но тщетно – они никак не реагировали на это и не захватывали мощным щелчком своих пружин (как в инструкции) носки моих ботинок. Собрались эксперты. С одной стороны, всем было интересно, чем все это закончится, а с другой – надо было как-то ускорить процесс, затягивавший наш выход. Как и следовало ожидать, первым сориентировался Этьенн. Он отыскал какую-то стопорную планку и удалил ее. Крепления тут же заработали в полном соответствии с инструкцией, и мои ботинки были крепко-накрепко пришпилены к лыжам. О том, удастся ли мне когда-нибудь их снять после проведенной Этьенном модернизации, я не думал: главное, что я был в строю и в полной боевой готовности начать движение. В конце концов всегда оставался вариант снимать лыжи вместе с ботинками, так что перспектива спать с лыжами на ногах могла рассматриваться только теоретически.

Предводитель вызвался сегодня идти следом. Он тоже был на беговых лыжах и в не менее элегантных ботинках, а потому не хотел, по-видимому, отставать, хотя по такой погоде гонок явно не предполагалось. Я все время шел, ориентируясь по компасу и следя за тем, чтобы лыжи мои не разъезжались. Последнее было особенно трудно в условиях белой мглы и скрытых ею неожиданных взлетов и падений рельефа. К концу первого часа левый ботинок начал весьма ощутимо жать в области подъема. Я успокаивал себя тем, что новые ботинки по определению обязаны жать и что это скоро должно пройти.

Во время ланча, когда мы с Уиллом наслаждались супчиком из его волшебного термоса, к нам подсел Джеф и неожиданно спросил: «Как твои ноги, Виктор? Они не устали после такой долгой гонки впереди?» Пришлось сказать правду, что было особенно приятно. Мои ноги действительно не болели (очевидно, сказывалась невысокая техника скольжения на лыжах), единственное, с чем я действительно начинал испытывать некоторые проблемы, были глаза, устававшие от постоянного напряжения при разглядывании горизонта в поисках ориентиров, особенно в условиях белой мглы. Как бы вторя Джефу, уже вечером, когда мы остановились на ночлег, ко мне подъехал Этьенн и сказал: «Ты хороший лидер, Виктор!» – и одобрительно похлопал меня по плечу. После таких признаний я настолько расчувствовался, что незамедлительно выразил готовность идти впереди до самого финиша экспедиции. Это предложение было с благодарностью принято всеми без исключения участниками команды.

Итог этого не самого простого дня был неплохим – 28 миль, то есть, несмотря на происки погоды, нам пока удавалось придерживаться намеченного графика. Наше положение на 24 мая 71° 45’ с. ш.

Из-за более позднего времени остановки я завершал свою работу с упряжкой, как то укреплял ледяной якорь и растягивал доглайн, распрягал собак, снимая с некоторых из них (наиболее голодных) постромки, разводил их по заранее согласованным с ними местам ночлега, кормил, заготавливал снег для воды и корм для собак на следующие два дня, только около 8 часов вечера. Если же случалось что-то непредвиденное, чаще всего голодные собачьи бунты, когда они вырывали со снегом и льдом якорь и бросались к нартам с заветными ящиками с кормом, то времени уходило еще больше. К моему приходу Уилл успевал полностью обжить наше скромное жилище, а на каждом новом месте стоянки это приходилось делать заново, приготовить ужин, иногда даже и поужинать сам. Мне оставалось только разоблачиться, и я мог сразу же приступать к ужину, что было чертовски приятно. Я думал, как хорошо, что мы с предводителем так славно разделили наши обязанности по лагерю: он предпочитал наводить уют и готовить, я – приходить на все готовенькое, избавляя его при этом от опостылевшей ему за долгие годы странствий с собаками рутинную работу с упряжкой. Мне же очень нравилось распрягать собак, растирать их натруженную грудь и хвалить всех вместе и каждую в отдельности за ту титаническую работу, которую они выполняли в самых суровых условиях и при намечающемся дефиците питания. Правда, иногда не обходилось и без конфликтов. Сегодня, например, снимая с Тима постромки, я обнаружил, что они снимаются подозрительно легко, и все потому, что этот поистине неисправимый Тим опять, в который раз, перегрыз одну из лямок. Это была удивительная собака! Небольшого роста, с короткой абсолютно черного цвета шерстью, он менее всего походил на ездовую собаку, но было в нем что-то такое, что невольно заставляло относиться к нему с уважением. У этого пса был очень твердый и независимый характер. Он никогда, во всяком случае когда мы могли это видеть, не выказывал своего отношения к происходящему вокруг него. Ему, казалось, были чужды все эти собачьи уловки и хитрости, направленные на привлечение к себе внимания, как то поскуливание, помахивание хвостом, реверансы и тому подобное. Стоя во время кормежки в едином собачьем строю среди скулящих, воющих, лающих, рычащих и срывающихся с поводков собратьев, Тим, как бы он не был голоден, всегда казался спокойным и безразличным. Он был похож на взведенную пружину, никогда не прятал глаз и не отступал и, что самое примечательное, был совершенно равнодушен к боли. Я думаю, что все эти замечательные и необычные для собак черты как раз и были проявлением его характера. К нему был необходим особый подход, и мне казалось, что никто из нас, включая Уилла, в чьей упряжке он работал, этого подхода так и не нашел. Тим был сильнее нас, и все наши попытки сломать его необъяснимое порой упрямство и подчинить своей воле заканчивались провалом. Яркое тому подтверждение – эти злополучные постромки. Он ухитрялся их сжирать совершенно незаметно, а когда, спохватившись вечером, или Уилл, или я наказывали его, суя ему под нос для пущей убедительности разорванную им упряжь, он оставался совершенно равнодушным. Вначале Уилл был уверен, что усиление наказания – а он был очень скор на расправу и дубасил собаку всем, что попадалось ему под руку, – возымеет действие, но тщетно. Тим молчаливо, не отворачиваясь, сносил побои и продолжал свое дело. В конце концов мы отступили, найдя выход в том, что снимали с него постромки даже во время коротких остановок. Как-то раз, после очередной безуспешной попытки воспитания Тима, Уилл сказал в сердцах: «Что я могу сделать с этой дурной собакой! Думаю, без волка здесь не обошлось!» Внешне он был совсем не похож на волка, но только не характером. Позже, уже во время Трансантарктической экспедиции, где Тим из-за своей фантастической трудоспособности и выносливости здорово нам помог, особенно на самом трудном начальном этапе, мы его потеряли. Он умер на наших глазах от переохлаждения и физического истощения, и мы были не в состоянии помочь ему: отсутствовала связь и было невозможно вызвать самолет, чтобы отправить его на Большую Землю. Он до сих пор стоит у меня перед глазами – гордый, сильный и независимый пес, в жилах которого текла кровь волка.

25 мая

Все круче, круче в облака

Ползет ледовый склон,

И кровь пульсирует в висках —

Все потому, что как в тисках

Сжал ноги «Salomon»…

Погода в течение дня: температура минус 13 – минус 16 градусов, ветер юго-восточный 4–8 метров в секунду, ясно, солнечно, безоблачно, видимость хорошая.

«Какой хороший день!» – вскричал я, выбравшись утром из палатки, а ведь ровным счетом ничего не предвещало такого солнца и ярко-синего неба, так как еще вчера казалось, что их вовсе не существует в природе… К счастью, они существовали и снова предстали перед нами во всей красе.

Я лидировал с огромным удовольствием, хотя большой палец левой ноги все время просился наружу – никак не мог свыкнуться с «Salomon», ему явно не терпелось обратно в маклаки, но я пока не пускал, пока… Джеф сменил меня через час после старта: ему хотелось немного погонять своих собак, чтобы помочь им избавится от набившегося в шерсть снега. Я шел справа от нарт, придерживаясь за стойку, и думал о том, что финиш уже не за горами, и о том, как приеду домой, как меня встретят Наталья и Стас. Кроме короткой записки, переданной из Фробишера, я не получал никаких известий из дома. Сейчас, когда есть Интернет и электронная почта, не говоря уже про факс и международный телефон, поддерживать связь между Большой Землей и такой экспедицией, как наша, стало намного легче.

Говоря легче, я имею в виду, конечно же, возможности связи между нашей огромной загадочной страной и ее рядовыми гражданами, волею судеб оказавшихся далеко за ее пределами. Что касается моих товарищей по команде, то для них подобной проблемы просто не существовало. Одно то, как предводитель, практически не слезая с собачьей упряжки, смог легко дозвониться домой из самого сердца безбрежного ледяного острова, говорило само за себя. Когда случалось хорошее прохождение, Джон устраивал прямые радиотелефонные переговоры Этьенна с Парижем и Уилла с Миннеаполисом. Остальные участники команды (исключая меня) тоже при желании могли бы переговорить со своими близкими, но врожденная скромность Джефа и застенчивость Кейзо заставляли их держаться подальше от радио, а Бернар передавал свои новости через Этьенна. Я же мог поучаствовать в этом празднике живого общения только теоретически. Международного телефона в ту пору в районе Шувалова еще не было. Да что там международный, городской был установлен только за год до описываемых событий… Про факсы мы не слышали ничего, единственным из более или менее доступных видов международной связи для нас был телекс. Даже если на мгновение предположить, что Джон и Дэйв раздобыли бы по случаю на какой-нибудь фробишерской распродаже телексный аппарат, прежде чем послать мне даже короткое сообщение, Наталье пришлось бы утверждать текст и получать разрешение на отправку у нескольких замдиректоров нашего института. Оставалось надеяться только на письма, которые я успел передать с Лораном: у них были некоторые шансы попасть на родину скорее меня, ну а уж с ответом Наталье можно было не торопиться и приберечь его до моего приезда домой.

Думая об этом, я мечтал о времени, когда мы, русские люди – вершители истории человечества на отдельных ее этапах, – сможем наконец стать полноправными членами этого самого спасенного нами человеческого сообщества, сможем так же, как все, свободно общаться, хотя бы по телефону, и пересекать границу собственной страны без опасения быть принятыми за самых что ни на есть злостных ее нарушителей. Тогда я, естественно, не мог и предположить, что пройдет немногим более десяти лет и мои мечты станут реальностью… Ну, а пока… Что-то очень медленно идут сегодня собаки Кейзо – кажется, Кука заразил всех своей меланхолией, да и Одэн, бедолага, все еще жалуется на горло и не может тянуть в полную силу. В результате, несмотря на хорошую погоду, мы прошли сегодня меньше, чем накануне: как записано у меня в дневнике, «всего 28,5 миль!». Ничего себе «всего», если вспомнить, что было в начале экспедиции, когда 20 пройденных миль были для нас прекрасным результатом! Как быстро привыкаешь к хорошему и как часто кажется, что по-другому и быть-то не может…

25-е число кроме хорошей погоды и неплохой пройденной дистанции ознаменовалось в нашей палатке банным днем, который был объявлен предводителем. Меня часто спрашивали после этой и последующих экспедиций о том, как мы мылись в наших «нечеловеческих условиях», и я неизменно отвечал, что именно в наших условиях проблем с мытьем не было никаких. Начнем с того, что в тех местах, где мы путешествовали (в Гренландии или позже в Антарктике) сосредоточено более 90 процентов мировых запасов пресной воды в виде льда и снега, чего вполне хватало, даже для ежедневного помыва, всему нашему коллективу, включая собак. Были только два сдерживающих фактора: объективный, связанный с ограниченными запасами топлива, и субъективный, обусловленный привычкой и стремлением каждого из нас к чистоте собственного тела. Мне представляется, что в наших условиях основным был как раз субъективный фактор. К счастью, и это было еще одной точкой соприкосновения наших с предводителем характеров, мы оба – пусть с разной скоростью и различными путями – стремились к чистоте. Для этого я ежедневно принимал снежный душ и периодически мыл голову горячей водой, Уилл предпочитал обтирания влажной тряпкой и скобление спины остро отточенным ножом. Когда я вспоминаю эту картину, у меня до сих пор бегают мурашки по коже. Понятно, что наиболее «чесные» места были и наиболее недоступными, поэтому предводитель доверял это опасное дело мне. Думаю, что если бы кто-нибудь из наших товарищей заглянул к нам в палатку в момент, когда я очищал от ржавчины буйно поросший шерстью корпус Уилла, то он просто-напросто испугался бы. Мы сидели оба, раздевшись до пояса, при этом я усердно работал его огромным ножом, а Уилл жмурился и кряхтел от удовольствия. Иное дело мытье головы: один чайник на двоих, кружка и кусок мыла – вот и все, что надо, чтобы иногда чувствовать себя человеком, даже вдали от цивилизации.

На радиосвязи сообщили, что самолеты будут ждать нас 16 июня. Предводитель же надеялся выйти в точку 13-го! Пресс-конференция в Нью-Йорке – 21-го, а мой вылет домой – 28-го. Таким образом, у меня будет еще неделя в Миннесоте. За последние три дня прошли 88 миль.

26 мая

В палатке жизнь – спина к спине,

Бок к боку, к носу – нос!

Но все же, как казалось мне,

Есть вещи, ясные вполне,

Что делать надо врозь…

Погода в течение дня: температура минус 17 – минус 12 градусов, ветер востоко-юго-восточный 4–5 метров в секунду, ясно, видимость хорошая.

Погнавшись за высокой модой, я продержался лишь три дня… «Нельзя идти против природы!» – кричит натертая ступня. Сегодня утром я отчетливо понял, что если я еще хотя бы день пройду в ботинках «Salomon», то мне придется ампутировать левую ступню.

Ощущавшийся весь вчерашний день дискомфорт в левом ботинке ночью перерос в сильную боль в области подъема левой ступни. Я провозился с ней все сегодняшнее утро, пытаясь хоть как-то вернуть ей прежнюю подвижность и уменьшить болезненные ощущения с помощью интенсивного массажа. Через полчаса наметились какие-то сдвиги, однако я не испытывал никакого желания сегодня повторить столь славно начавшийся три дня назад эксперимент со сменой обуви. Я, правда, предпринял еще одну отчаянную попытку удержаться в седле, одолжив для примерки ботинки Джефа. Ситуация с примеркой этих ботинок несколько напомнила мне таковую, случившуюся задолго до нашей экспедиции и при других обстоятельствах, а именно ситуацию с примеркой хрустального башмачка старшей сестрой Золушки. «Не ваш размерчик’с», – ехидно, причем на чисто русском языке произнес предводитель. Увы, я это и сам прекрасно понимал. Выход был только один: возврат в прекрасное первобытное прошлое – к маклакам, более лояльно относившимся к анатомическим особенностям строения моих ног. Приняв это нелегкое решение, я отправился за погодой. И не напрасно – она была под стать вчерашней: ясной, пронзительной и немногословной, о чем я и поспешил сообщить своим пребывающим в полном неведении товарищам. Моя встреча с Этьенном состоялась несколько раньше ожидаемого – он уже тоже был на улице. Если меня в такую рань выгонял из дома мой служебной научный долг, то Этьенна – его долг перед вчерашним плотным ужином. Вообще-то время для естественных отправлений организма каждый из нас выбирал самостоятельно в полном соответствии со своими физиологическими особенностями. Идеальным вариантом для этих процедур, названных нами из дипломатических соображений «Protocol Time», было раннее утро до или после завтрака. Полновесный успех этой утренней протокольной процедуры во многом, если не во всем, определял наше настроение на весь последующий день. Каждый из нас ценил это время и стремился к его максимальному сокращению. Самыми удачными эти попытки были во время ненастной погоды. Сильный ветер, особенно со снегом, незамедлительно выявлял тех, кто был не прочь изменить формат этой отточенной до совершенства постоянными тренировками протокольной процедуры. Предводитель и Этьенн, как ни прискорбно это было для всех нас, рядовых членов команды, первыми были уличены в отступлении от протокольных норм. Это отступление проявлялось в незначительном, на первый взгляд, отклонении от утвержденных и согласованных всеми нами протокольных маршрутов. Основным правилом протокола было соблюдение таинства процедур и сохранение полной конфиденциальности протокольных материалов. В хорошую погоду этого правила придерживались все без исключения, в плохую же – и предводитель, и Этьенн, скрываясь от ветра, совершали протокольные процедуры непосредственно около палатки, нимало не заботясь о сохранении конфиденциальности результатов своей деятельности. На первых порах те из нас, кто свято и наивно верил в незыблемость основного протокольного правила, жестоко пострадали из-за преступной халатности лидеров команды, вплотную и помимо своей воли познакомившись с протоколами их заседаний. Вот и сейчас я встретил Этьенна, сидевшего в позе орла непосредственно у входа в свою палатку. При нашей неожиданной встрече Этьенн ничуть не смутился и продолжил свое занятие, требовавшее в силу однообразия нашего меню исключительной внутренней собранности и сосредоточенности. Я в свою очередь совершенно машинально сообщил Этьенну параметры погоды, в которых он, признаться, абсолютно не нуждался. Он даже лучше, чем я, вооруженный подслеповатым термометром Джефа, чувствовал, что температура сегодня низкая и что дует ветер, а уж то, что он догадывался о том, откуда этот поганый ветер дует, говорило само за себя выбранное им для протокола место: в ветровой тени палатки.

Что касалось меня лично, то в этой первой для меня большой экспедиции я определял свое отношение к протокольным процедурам методом проб и ошибок, пока наконец не пришел к формуле, которой старался придерживаться во всех последующих экспедициях. Суть ее заключалась в выполнении трех следующих правил: «Максимум скорости», «Минимум одежды», «Максимум конфиденциальности». Было и еще одно золотое правило, гласившее: «Прежде чем решиться выйти из палатки для совершения протокольных процедур, особенно в плохую погоду, лично УБЕДИСЬ (по возможности не убеждая своих партнеров по палатке), что ты действительно внутренне готов к выполнению протокольных процедур во всем требуемом организмом объеме». Соблюдение этих простых, но весьма эффективных правил позволило мне относить время, потраченное на протокольные процедуры, к категории, скорее, приятного. Правило, гласившее: «Минимум одежды», которое многим поначалу казалось спорным, полностью себя оправдало, особенно в Антарктике, где метели были настолько суровыми, что наличие любой лишней детали на теле, неизбежно затягивая протокольное время, порой приводило к невозможности исполнения протокола без опасения превратиться в ледяную статую.

Однако довольно об официальной части. День был практически копией предыдущего, и нам удалось, пройдя очередные 28 миль, выйти наконец на траверс поселка Упернавик, расположенного на западном побережье Гренландии немного севернее 72-й параллели. Этот злополучный Упернавик давно был для меня некой мифической целью. Разглядывая по вечерам карту Гренландии масштаба 1: 5 000 000, я мысленно уже по меньшей мере раз десять достигал этого Упернавика – одного из последних оплотов цивилизации на нашем пути к северу. И вот он этот день настал, буднично и просто, как и многое другое в нашей жизни, к чему стремишься из последних сил, а достигнув наконец желаемого, уже не чувствуешь того подъема, который вел тебя к заветной цели. Впрочем, это все из серии «Предвкушение события – сильнее него самого».

Возвращаясь некоторым образом к протокольной теме, хочу рассказать о ситуации, возникшей в связи с этим в нашей с Уиллом палатке, и как мне удалось дипломатично ее разрешить. Последние два-три дня, когда я возвращался утром в палатку со своих метеонаблюдений, а это было в 6.05—6.10, первое, на что я натыкался при входе, был наполненный до краев отборной мочой предводителя его ночной сосуд. Возлежавший в мешке предводитель слабым голосом просил меня его опорожнить в снег перед входом в палатку, всем своим видом давая понять, что ему это не с руки, так как вылезать из мешка до того, как я разожгу примус, он явно не хотел. Первый раз я как-то не придал этой просьбе особого значения, но после третьего раза подумал: «С какой стати я буду выносить горшки вполне дееспособного мужика, пусть не говорящего по-русски, а потому уже немного ущербного?!» Ведь у него было вполне достаточно времени, пока я бродил между палатками, нервируя народ ужасающими подробностями о погоде. Я решил положить этому конец, причем оформил свой протест в виде стихотворения под названием «The Ballade about Pee Can» – «Баллада о ночной вазе». Чтобы она была понятнее злостному нарушителю правил советского общежития, я написал ее на его родном языке:

What is the best for polarman?

The stove, the shovel and pee can.

You wouldn’t get trouble in your tent,

If you have small or big pee can!

It helps you always as best friend…

One thing I can not understand —

Why Will don’t like to pour out pee can?!

Each morning, when I come in tent,

I see in front his full pee can!

It’s maybe difficult for Will

To make door open.. Or he’s ill?

O! Not at all! He looks so good!

He drinks a lemon, writes his book!

So, what’s the matter? Will, explain!

But, if I’ll see full can again,

I will announce on walls of tent:

«Will! Don’t forget pour out pee can!

Remember when you smelled so fine…

The best pee can is EMPTY one!!!»

По-русски это звучит примерно так:

Что является самым необходимым

Для полярника?

Печка, лопата и… ночная ваза.

У вас никогда не будет

Проблем в палатке, если вы

Имеете ночную вазу.

Она всегда готова помочь,

Как лучший друг.

Одного я не могу понять —

Отчего Уилл не любит опорожнять

Свою ночную вазу.

Каждое утро, когда я вхожу в палатку,

Я вижу у входа наполненную до краев его вазу.

Может быть, Уиллу трудно

Открыть дверь и вылить ее?

Или он приболел?

Но нет! Он отлично выглядит,

Пьет джус, пишет свой дневник!

Уилл! В чем дело, объясни?

Однако если я еще раз обнаружу полную вазу,

Я напишу на стенах палатки:

«Уилл, не забудь опустошить свою ночную вазу!

Запомни: лучшая ваза – пустая ваза!»

Баллада имела оглушительный успех. Теперь предводитель сам обращался, и весьма бережно, со своею вазой, регулярно ее опустошая в отведенном месте и в отведенное время. Вот вам и волшебная сила искусства! Более того, я получил заказ от предводителя на сочинение баллады о нашем супе – любимом творении из меню Уилла.

27 мая

Не смел сегодня наш учитель

Свою упряжку торопить,

В тени держался предводитель

И не желал нас предводить…

Погода в течение дня: температура минус 15 – минус 5 градусов, ветер юго-восточный 4–6 метров в секунду, ясно, небольшая облачность, видимость хорошая.

Мы все еще продолжаем ползти в гору и одновременно с набором высоты набирали форму, теряя вес и обрастая длинной, повторяющей рельеф местности мускулатурой. Вот сегодня, к примеру, вышли в 8.20! Совершенно непостижимый результат, если принять во внимание, что, для того чтобы стартовать, нам необходимо было не только ликвидировать лагерь, но и разбудить, привести в чувство, запрячь 30 ездовых и уже порядком заезженных собак. В самом начале экспедиции на эту процедуру уходило от 40 минут до часа, да и то только в том случае, если не требовалось раскапывать лагерь после пурги. Сейчас же – правда, при хорошей погоде – мы тратили на это около получаса.

По плану расстановки упряжек сегодня первой, следом за мной, должна была идти упряжка предводителя. Мы так и стартовали.

Однако уже через час, обернувшись, я увидел, что за мной на всех парусах ярко-зеленого цвета мчится Джеф, а предводитель со своими «уилловскими тяжеловозами» откатился на последнее место, пропустив вперед даже медлительных собак Кейзо. Усталость собак предводителя с каждым днем становилась все заметнее. Это можно было объяснить тем, что его собаки были крупнее остальных и оказались, по-видимому, более чувствительными к наметившемуся дефициту продовольствия. Мы старались хоть немного усилить их традиционный и уменьшающийся день ото дня рацион, добавляя им в пищу масло, пеммикан и с нашего стола, хотя, по правде сказать, остатков практически не было…

Из-за такого отставания наш караван сильно растянулся, и мне пришлось довольно долго томиться в ожидании ланча, находившегося на нартах Уилла. Во время обеденного перерыва мы разделились по тройкам. Мы с Уиллом и Джефом разместились за нартами Уилла. Не знаю, как Джеф, но лично я здорово выиграл от соседства с ним во время обеда: он угостил меня припасенным с завтрака фрагментом жареной картошки с сыром – очень вкусно! Привлеченный необычными запахами к нам моментально присоединился Баффи – коренной пес из упряжки Уилла. Мне стоило определенных усилий выпихнуть его розоватый нос из своей кружки. Баффи был очень красивым псом светло-серой масти, с белоснежными грудью и передними лапами. Благодаря своей вальяжности и жеманству, порой на грани кокетства, он пользовался бешеным успехом у остальных коренников упряжки и был предметом постоянных сексуальных домогательств с их стороны. Его отличала также совершенно не свойственная собакам его мужественной профессии склонность к меланхолии и самосозерцанию. Вполне возможно, что это было проявлениями постоянно мучавшей его ностальгии по привольной жизни в Миннесоте. Все чаще и чаще, наблюдая его в работе, можно было заметить, как провисает поводок, связывавший его с нартами. Это говорило о том, что он просто бежит, переставляя лапы в такт движения упряжки, погруженный в собственные неглубокие и отвлеченные мысли, нимало не интересуясь происходящим вокруг. Уилл не наказывал его за это – Баффи был его любимчиком и одной из тех собак, о которых говорят, что они представляют истинную морду упряжки. Так вот, Баффи, имевший еще одну неслыханную привилегию: ему было дозволено бежать в упряжке, не будучи привязанным к доглайну за ошейник, в связи с чем зона его возможных перемещений была намного шире, чем у остальных собак, – мог легко подойти к нартам во время остановок и получить доступ практически ко всем нашим яствам. Мы, естественно, старались держать его на расстоянии, но иногда ему кое-что перепадало, при этом главное было проследить, чтобы он не сожрал какую нибудь целлофановую упаковку от сыра или галет…

После обеда, несмотря на продолжавшийся подъем, шедшая за мной упряжка Джефа сохраняла высокий темп, не давая мне особенно расслабиться. Но уже к 16.30 разрыв с упряжками Уилла и Кейзо стал таким значительным, что Джеф предложил мне остановиться и подождать их. Ждали минут двадцать, Кейзо немного подтянулся, но до предводителя с Этьенном было еще далеко. Пока мы стояли в ожидании, Джеф успел посетовать на то, что им вдвоем с Кейзо приходится лишние полчаса работать на улице после остановки, поскольку в их случае система inside man – оutside man не работала: у них обоих было по упряжке, и они вынуждены были вначале быть одновременно outside men, а затем – inside men. До того как мы изменили график движения, продлив рабочий день на полчаса, это ощущалось не так сильно, как сейчас, когда мы заканчивали в 18.30. «Остается мало времени для сна!» – в сердцах бросил Джеф, которому, как жаворонку-экстремисту, не нравился поздний отход ко сну.

Надо сказать, что Джеф был очень последователен и логичен в своих поступках. Так, когда я, видя, что отставание Уилла становится угрожающим, предложил остановиться в 18.15, Джеф заметил: «В этом нет никакой необходимости, поскольку собаками Уилла занимаешься ты. Ничего с Уиллом не случится, даже если он будет в лагере позже!» Каково сказано?! Остановились ровно в 18.30 по часам лидировавшей упряжки, как и договаривались. «За что боролись, дорогой предводитель, на то и напоролись», – думал я, бесцельно слоняясь по лагерю, где уже стояла палатка Джефа и Кейзо, в ожидании упряжки своего напарника по палатке. Уилл пришел с рекордным опозданием – полчаса! Как выяснилось, помимо низкой скорости собак, была еще одна причина задержки упряжки Уилла – Тим! Да, все тот же неисправимый Тим, который вновь ухитрился сожрать постромки во время ланча, когда мы все, включая предводителя, сюсюкали с Баффи. Запасных постромок у Уилла не оказалось, и пришлось ему кое-как отремонтировать постромки Тима, на что ушло достаточно много времени. Распрягая его, я совершил еще одну непростительную ошибку. Зная неистребимое свободолюбие Тима, я всегда на ночь снимал с него постромки. Сейчас же я почему-то подумал, что Тим, сегодня уже достаточно ими подкрепившийся, не будет их больше жрать. Ха! Ха! Ха! Такая нелепая мысль могла прийти в голову только неопытному погонщику и порядочному человеку. Через пять минут, возвращаясь к упряжке за очередной собакой, я обнаружил постромки (а точнее, то, что от них осталось) на снегу рядом с Тимом, который совершенно свободный сидел, как черное изваяние. Можно только представить всю тяжесть кары, обрушившейся на голову и остальные части тела нарушителя, когда о его проступке узнал утомленный долгим переходом, уставший и рассвирепевший предводитель.

Скомканный вечер немного скрасил суп, мастерски приготовленный Уиллом. Находясь под его впечатлением, я сочинил поэму, посвященную нашему с предводителем дому:

«Eureka» tent! It was all May

For me and Will the native place

Where we could have «Soup of the Day»

And understood each other always.

Despite its walls were not wind proof,

Despite its poles look like black snakes,

And once we had its heavy roof

Brеaked down, as it was Pompey,

We loved «Eureka» rooms inside,

The sleeping bags against the walls,

We kept on nets to let them dry

Muckluks and yellow «Salomons».

Please, everyone be careful!

«Eureka» has deep garbage hole.

Please, don’t fall down, it is full!

And keep your feet out of Protocol!

And I will never do forget

Our Greenland’s life as holiday

I don’t forget «Eureka» tent

I don’t forget «Soup of the Day»!

Вот русский вариант поэмы:

«Юрика»! Ты была весь май

Родным домом для меня и Уилла!

Здесь мы наслаждались супом

И всегда понимали друг друга.

Несмотря на то что ее стенки не защищали от ветра,

Несмотря на то что палки каркаса напоминали горных

змей,

А однажды ее потолок

Обрушился на нас, как в день Помпеи,

Мы любим уют «Юрики»,

Спальные мешки вдоль стен,

Мы крепили на сетке и сушили

Наши маклаки и желтые ботинки «Саломон».

Пожалуйста, осторожнее, каждый входящий!

У входа вырыта глубокая яма для мусора,

Не упадите в нее: она полна – и

Смотрите внимательно под ноги!

Я никогда не забуду

Нашу жизнь в Гренландии, как праздник.

Я не забуду «Юрику»,

Я не забуду и наших супов!

Стихотворение прошло на ура, а предводитель попросил меня списать слова!

28 мая

Довольно севера, довольно!

Уж скоро лето настает,

Скорей туда, где над Гумбольдтом

Расправил крылья самолет!

Погода в течение дня: температура минус 15 – минус 10 градусов, ветер юго-восточный 5–7 метров в секунду с усилением в середине дня до 8—10 метров в секунду, при усилении поземка, облачно, видимость удовлетворительная.

Вот уже второй день упряжка Джефа возглавляла гонку. Казалось, что его собакам неведома усталость, и это при том, что, за исключением великолепной троицы – братьев Чубаки, Годзиллы и Родена, – все его собаки выглядели сущими заморышами по сравнению с великанами Уилла… Но факт оставался фактом – упряжка Уилла уже к перерыву «привезла» минут двадцать – двадцать пять опоздания, в то время как я едва ли не из последних сил пытался оторваться от нестареющего ветерана Честера. На одной из вынужденных остановок я проинтервьюировал Джефа, по этому поводу:

«Г-н Сомерс! Как вы можете объяснить тот факт, что, на вид такие мощные, собаки Уилла постоянно отстают? И в то же время Ваши более мелкие и не такие привлекательные собаки, которые тянут такой же груз и все время лидируют, держат невероятную скорость и при этом не выглядят усталыми?»

По тому, как расцвело лицо Джефа и разгладились многочисленные морщинки вокруг его глубоко посаженных голубых глаз, сразу стало понятно, что сама постановка вопроса, не говоря уже про ответ на него, ему чрезвычайно понравились. Он улыбнулся и сказал со свойственной ему лаконичностью: «Мои собаки получили отличную тренировку в Или!» И объяснил, что, по его мнению, было решающим фактором успеха его методов тренировки: «Я лично тренировал их! Мои собаки привыкли видеть во мне своего тренера, а поэтому я могу полностью на них положиться». Сообщая это мне, Джеф явно хотел еще раз подчеркнуть тот общеизвестный факт, что предводитель лично не участвовал в тренировочном процессе своей упряжки, поручая это непростое дело кому-нибудь из своих работников в Хоумстеде. Даже за короткое время наших сборов уже при мне упряжку Уилла поочередно тренировали Джон, Дэйв, Мус и наконец попавшийся под горячую руку предводителя Этьенн. (Последний, правда, со свойственной ему живостью ума, быстро освоив тренировочный процесс, уехал передавать накопленный бесценный опыт домой, в теплый каштановый Париж!)

Естественно, что, работая с полной самоотдачей, собаки Джефа и выглядели по-боевому: у Кавиа была стерта грудь, у Спиннера – бок, но они стоически переносили эти травмы и усердно тянули постромки. Когда Джеф сказал про тренировки в Или, я вспомнил, что и сам – пусть и не долго, – но принимал участие в тренировках именно этой упряжки, так что мог вполне рассчитывать на премиальные в случае нашего итогового успеха на финише экспедиции. Понятно, чтобы не расстраивать Джефа перспективой возможного дележа Главного приза гренландского марафона в связи с моими притязаниями, я не стал делиться с ним своими мыслями на этот счет.

После обеда произошло историческое для всех нас событие – мы пересекли 73-ю параллель и повернули на ледник Гумбольдта. По расчетам Джефа, основанным исключительно на данных его мерного колеса, до точки финиша нам оставалось около 480 миль, или немногим менее 800 километров. Истинный курс наш с сегодняшнего полудня изменился с 360 градусов на 337 градусов, то есть мы двинулись на северо-запад. Такое изменение курса было как нельзя более удачным для нас в условиях непрекращающегося юго-восточного пассата, ставшего нашим верным попутчиком. Кроме того, судя по картам, в направлении нашего движения начинался уклон рельефа поверхности ледника, и мы рассчитывали за счет этого ускорить темп, разумеется, если это обстоятельство будет учтено собаками Уилла.

Сегодня мы прошли 31,5 мили. При этом общее время ожидания упряжки предводителя к концу дня составило около 50 минут, то есть практически мы могли бы пройти (если бы Уилл тренировал своих собак, как Джеф) около 35 миль! Но вовсе не увы, а ах! Какие мы, и прежде всего все без исключения собаки, молодцы: 31,5 мили – это тоже очень и очень не плохо!

На радиосвязи Уилл узнал, что советско-канадская лыжная экспедиция «Полярный мост» находится всего в 50 милях от финиша – острова Уорд-Хант. Как впоследствии, много позже, мне рассказывал руководитель экспедиции Дима Шпаро, именно эти последние мили были едва ли не самыми трудными и драматичными для них за все 90 дней экспедиции. Дело в том, что в начале июня у берегов острова Элсмир образуется полынья шириной от нескольких сотен метров до десяти километров. Эта полынья могла стать самым серьезным препятствием на пути экспедиции. Для ее преодоления были сброшены на парашютах резиновые лодки, но, как будто в награду за все испытания холодами и ветрами, которые пришлось выдержать ребятам, особенно на начальном этапе маршрута, Арктика подарила им огромную льдину, перегородившую полынью прямо по их курсу. Участники экспедиции благополучно перебрались на припай, а затем – на шельфовый ледник Уорд-Хант и завершили первый в истории пеший переход через Ледовитый океан от берегов России до Канады.

Я все еще лелеял мечту поговорить с участниками экспедиции по радио и поздравить их на родном языке. К вечеру ветер успокоился и стало непривычно тихо, настолько, что ночью было слышно, как по крыше палатки шелестел снежок. Спать было очень уютно, но, несмотря на это, я уже который день спал крепко только до трех часов ночи, а затем просыпался чуть ли не каждый час – все боялся проспать, да и сновидения были какие-то беспорядочные и странные: вчера снился отец, а сегодня – мой знакомый журналист Володя Стругацкий почему-то в знакомых до боли желтых ботинках «Salomon» и с газетой «Смена» наперевес. Может, это все от переутомления…

29 мая

Такое, если и приснится,

То разве что в кошмарном сне —

Дотла сгорели ягодицы

В гренландской яростной весне…

Уилл все делал исступленно

И, загорая в полный штиль,

Списал бы сам себя в утиль,

Когда бы не было лосьона…

Погода в течение дня: температура минус 10 – минус 18 градусов, облачно, в конце дня прояснение, видимость хорошая, ШТИЛЬ!

Нет, это был не сон! Стихший накануне вечером ветер так и не думал просыпаться. Я поверил в это окончательно только, когда выбрался из палатки в 6 часов утра. За последнее время мы настолько свыклись с постоянными завываниями ветра за стенками палатки, что внезапная и непривычная тишина действовала совсем не успокаивающе. Скорее наоборот – просыпаясь ночью, я долго ворочался в спальном мешке и не мог заснуть: мешала тишина, точнее, ожидание ветра. Не верилось, что он может просто так отстать и успокоиться. Мне все время казалось, что в следующее мгновение его мощное и неровное дыхание сметет эту хрупкую, невесомую тишину за стенками палатки, все встанет на свои места и я смогу наконец спокойно уснуть. Но шли минуты, а ветер все никак не просыпался…

Утром лагерь выглядел по-домашнему уютно и умиротворенно. Выпавший за ночь снег лежал вокруг невесомым пушистым ковром. Минус 10 градусов, нехотя показанные моим термометром, воспринимались при отсутствии ветра как нечто, близкое к комфортной температуре, даже для меня, не обременявшего себя с утра излишней одеждой. В звенящей тишине были ясно слышны все звуки просыпающегося лагеря. Из палатки французов доносилась громкая беседа Этьенна и Бернара, судя по ее накалу, на явно политическую тему. Если бы только президент Миттеран мог предположить, что здесь, за многие тысячи километров от Парижа, на гренландском куполе, двое его соотечественников, лишенные возможности проголосовать за него на предстоявших президентских выборах, продолжают расценивать его шансы как семь к одному, он, наверное, почувствовал бы себя гораздо увереннее. Тем временем в совершенно аполитичной, а потому более симпатичной палатке наших славных погонщиков Джефа и Кейзо готовился удивительный по силе воздействия на окружающую среду завтрак. Привлеченный сказочными ароматами, я сразу вспомнил вчерашнее вечернее приглашение Джефа заглянуть к ним в палатку, где меня, по его словам, ждал приятный сюрприз, разумеется, если я обеспечу не менее приятный прогноз погоды. Все составляющие приглашения были налицо, и прекрасная погода как основной предлог для посещения тоже присутствовала. Вообще-то я, будучи по природе не занудой, довольно легко отношусь к приглашениям, особенно сделанным мимоходом. (При этом я руководствуюсь самым, на мой взгляд, метким определением занудства: «Зануда – это человек, который приходит, когда его приглашают!») Но сейчас был особый случай, и я никак не мог его пропустить. Поэтому я, не сомневаясь, что мой столь ранний визит будет правильно воспринят моими товарищами, решительно развязал рукав оранжевой пирамиды палатки Джефа. Только тогда, когда мой нос оказался внутри палатки, я смог по-настоящему оценить истинно британское качество палаточной ткани – она не только была ветро– и водостойкая, но и практически удерживала внутри все ароматы сказочной англо-японской кухни. Меня ждали. Ни слова не говоря, Джеф протянул мне еще горячую лепешку размером как раз с его маленькую сковороду, уже томившуюся на примусе в ожидании следующей порции. Это был знаменитый сырный картофель. Я включил заднюю передачу, поскольку иначе мне просто было не выбраться, и с зажатым в зубах гонораром выполз из палатки. Уилл, увлеченный своим дневником, никак не отреагировал на принесенный мною деликатес, тем не менее я, по-братски поделив лепешку, немедленно уничтожил свою половину. Предводитель, продолжая писать дневник, по обыкновению отложил свою долю куда-то в сторону. Однако в Арктике все надо делать вовремя!

Расплата не замедлила себя ждать. Во время предстартовых сборов Уилл, каким-то чудом сохранивший заветный кусочек сыра (чем, признаться, меня просто поразил: видно, и у них в Америке голод – не тетка!), неосмотрительно положил его на снег рядом с нартам, имея при этом в виду, наверное, что как только освободится, так сразу и съест свою заначку. Панда освободился несколько быстрее предводителя и на моих глазах приступил к несанкционированному завтраку. Я незамедлительно обратил внимание предводителя на такое вопиющее несоответствие его планов и коварного поведения Панды. Совместными усилиями мы буквально вытянули из зубастой пасти Панды злополучную лепешку, точнее то, что от нее осталось. Обиженно бурча и наподдавав ни в чем не повинному Панде, действовавшему, кстати, в полном соответствии с собачьим кодексом, Уилл быстро съел сырную отбивную.

Очевидно, не желая искушать судьбу, предводитель вновь попросил Джефа лидировать со своей упряжкой, то есть мы отправились в прежнем порядке. Все было бы, как вчера, если бы дул хотя бы слабый ветерок. Штиль и жарко! Разоблачился насколько возможно, однако белье снимать не стал – под таким солнцем можно было легко обгореть. Через некоторое время по моему виду любой примерный ученик, который не бил баклуши на уроках географии, мог легко определить расположение частей света. Правда, с северной части я еще не успел полностью порасти мхом, но борода моя, покрытая махровым инеем, вполне могла сойти за подобный безошибочный индикатор. Противоположная бороде, дымящаяся под солнцем сторона могла бы с успехом рассматриваться как южная. Когда я увидел в компасное зеркало свое отражение, моей первой мыслью было как-то сохранить этот образ для потомков, поэтому во время очередной остановки, вызванной ожиданием отставших упряжек Кейзо и Уилла, я попросил Джефа сфотографировать меня моим фотоаппаратом. Увы! На моей пленке не хватило места, она закончилась. Видя мое отчаяние, Джеф снял меня своим аппаратом, пообещав прислать снимки, и на том спасибо!

На перерыв команды ушли в 12.45 при счете 1: 0 в пользу упряжки Джефа. Мы расположились с ним с полным комфортом, чтобы принять солнечные ванны, подставляя солнцу белые и беззащитные бока и спины. Джеф взял высоту солнца секстаном, а я измерил температуру. Оказалось минус 10! Но при таком солнце и безветрии мороза совершенно не ощущалось. Казалось, что температура вообще положительная! Вот вам и реальная действительность, данная нам в наших обманчивых ощущениях.

Подъехавшие минут через двадцать предводитель с Этьенном сегодня меньше всего напоминали полярных путешественников – если бы не некоторая худосочность и предательская белизна их обнаженных до пояса тел, они вполне могли бы сойти за героев греческой мифологии, въезжающих на колеснице, которая запряжена десятью прекрасными скакунами. При наблюдении ее против солнца собачья упряжка именно так и воспринималась. Я предупредил предводителя об опасных последствиях такого явного пренебрежения с его стороны к жесткой составляющей ультрафиолетового, не прикрытого озоном излучения Солнца. Особой опасности, на мой взгляд, Уилл подвергал свои ягодицы. (Как максималист, предводитель пошел в своем разоблачении гораздо дальше и ниже Этьенна: он не только снял рубашку, но и приспустил брюки практически до половины задницы.) Понятно, что даже при полном отсутствии из-за сильной худобы округлости, характерной для этой части тела, угол ее экспонирования Солнцу был намного опаснее, чем всего остального вместе взятого корпуса предводителя. Уилл заявил, что легко переносит большие дозы ультрафиолета и полностью контролирует ситуацию.

После перерыва вновь пошли в гору: подъем был затяжным, примерно на 1,5 часа, а затем начались заструги, высотой до полуметра и хаотически расположенные. Эта зона продолжалась практически до конца сегодняшнего перехода. Перед самым финишем на одном из таких снежных холмов нарты Джефа перевернулись. Обернувшись, я увидел, как Джеф машет мне палками, зовя на помощь. Даже вдвоем нам стоило больших трудов поставить нарты в нормальное положение. Вообще нарты конструкции Нансена, которые были у Джефа, имея более короткую базу, были и менее остойчивы на неровностях рельефа по сравнению с нартами Коматэк, на которых шли Кейзо и Уилл. Правда, при этом они были более прочными.

Управление такими нартами при езде по неровной поверхности (а именно такой она и была сейчас) требует особой сноровки от каюра: необходимо вовремя успеть подвернуть их «носом на волну», и тогда возможно избежать опрокидывания. До сих пор это Джефу вполне удавалось, а сегодня просто немного не повезло. Несмотря на подъемы и заструги, мы смогли пройти свои 28 миль и разбили лагерь в точке с координатами 73,5° с. ш. и 43° з. д.

Вечером в палатке Уилл пожинал плоды своего беспечного поведения и уж точно изменил представление об удивительной устойчивости своих кожных покровов к ультрафиолету. Его ягодицы светились в полумраке палатки негасимым малиновым огнем. Он лежал на спине и стонал.

Разгневанный Спаситель

Сказал бы Вам, Уилл:

«Вы сверху предводитель,

Но снизу – гамадрил!»

Я как мог помогал своему соседу, ставшему жертвой собственной самоуверенности. За неимением простокваши обильно протер его нашим огуречным лосьоном. Позже, оценив спасительное действие этого замешанного на настоящем спирте раствора, Уилл, всякий раз вспоминая его, неизменно поднимал вверх большой палец и с восхищением повторял: «Русский одеколон очень хороший!»

Почувствовав после лосьона некоторое облегчение, предводитель, начинавший постепенно, не без моей помощи, проникаться уважением к некоторым особенностям дотоле ему не слишком знакомого и загадочного русского характера, равно как и ко всем вещам, имевшим непонятное американцу российское происхождение (список этих вещей, куда уже были включены сухарики из черного хлеба, большие эмалированные кружка и миска, сегодня пополнился огуречным лосьоном), возобновил прерванные накануне благотворительные чтения на тему «Как хорошо, если бы ты, Виктор, смог бы приехать в США, да не один, а с Наташей!». Эти чтения возобновились с самого животрепещущего для меня момента: кто и как нас пригласит? – и связанного непосредственно с этим вопроса: кто и как нас отпустит из родной страны?! Немаловажным был и вопрос: кто и как будет платить за это недешевое удовольствие? Но Уилл, находившийся под наркотическим воздействием лосьона, воспринимал все эти неразрешимые проблемы с философским спокойствием. В его изложении все выглядело удивительно просто. На вопрос:

«Кто?» он отвечал: «Я!», а на вопрос: «Как?» – отвечал: «Легко!» «Поживем – увидим», – думал я про себя, хотя мое воображение уже рисовало план вторжения на Американский континент.

30 мая

Не по заслугам заструги,

Не по заслугам —

То взмоешь ястребом,

То пашешь плугом….

Погода в течение дня: температура утром минус 20 градусов, вечером повышение до минус 10, ветер юго-восточный 3–5 метров в секунду с поворотом к концу дня к юго-западному, в первой половине дня ясно, видимость хорошая.

Вот недавно казалось, что мы начали спускаться, «каждый шаг потихонечку взвесив», но не тут-то было: во-первых, непрекращающиеся подъемы, а во-вторых – второй день подряд заструги, причем серьезные, на кривых лыжах не объедешь. Если добавить к этим застругам еще и заполненное рыхлым снегом межзастружное пространство, становится понятным, почему мы были довольны показанным сегодня относительно скромным результатом – 28,4 мили. Отрадным было то обстоятельство, что эти безликие мили вполне конкретно проецировались на карту Гренландии в виде вдохновляющих нас на новые подвиги координат. Так, сегодня вечером мы вплотную приблизились к отметке 74-й параллели. Ледник Гумбольдта становился все более и более осязаемой целью.

Отставание упряжки Уилла, ставшее хроническим, уже начало, кажется, беспокоить и самого предводителя. Он всячески пытался выяснить причину этого, делая порой самые нелепые предположения. Например, он заявил, что нарты Джефа гораздо легче, хотя даже невооруженным глазом было видно, что это не так. Тем не менее покладистый Джеф согласился взять у предводителя немного груза. Эффект был удивительный, но совсем не тот, какого ожидал Уилл. Упряжка Джефа продолжала идти с прежней скоростью, а упряжка предводителя пошла, казалось, еще медленнее. Дело явно было не в весе нарт, а в мотивации собак, их тренированности и готовности выкладываться до конца. Последнее качество было особенно присуще собакам упряжки Джефа. Но даже среди этих беззаветных трудяг особенно выделялся Чубаки. Он даже поскуливал в нетерпении, когда мы останавливались, – все рвался в бой, а уж когда следовала команда «О’кей!», буквально выпрыгивал из постромок, причем его рывки были настолько сильными, что порой он один страгивал нарты с места.

В зоне застругов собаки чувствовали себя увереннее лыжников – как-никак они были на четырех ногах (лапах). Кроме того, когда нарты шли по гребням застругов, относительная площадь соприкосновения полозьев со снежной поверхностью значительно уменьшалась, что соответственно приводило к уменьшению трения и облегчению нелегкого собачьего труда. Я, естественно, не мог не радоваться за собак, но в то же время в этих условиях мне было гораздо труднее держать дистанцию перед чуткими носами Честера и Хака: они все норовили меня достать, так как были уверены в том, что стоит им это сделать, как тотчас же можно будет остановиться и отдохнуть.

Я же, напротив, старался бежать на таком расстоянии от них, чтобы, с одной стороны, не лишать их иллюзии близкой остановки, а с другой – не дать себя догнать. Это было непросто, особенно при движении по застругам, когда я должен был не только оборачиваться назад, но, хотя бы изредка, смотреть себе под ноги и на ближайшую перспективу. Естественно, случались и падения. При этом энтузиазм и прыть моих лохматых преследователей увеличивались чрезвычайно и мне необходимо было, не теряя ни минуты, вскакивать на ноги и убегать прочь. В солнечную погоду, как в последние дни, проблем с ориентированием не было, поэтому можно было не смотреть на компас. Труднее всего было ориентироваться в условиях белой мглы в комбинации с застругами.

Чтобы отставание последней упряжки не накапливалось, мы с Джефом регулярно делали остановки – так называемые технические перерывы. Само собой разумеется, что мы не стояли сложа руки. Наши руки были заняты шоколадом, галетами, орешками и прочими вкусностями, помогавшими нам коротать время. Сегодня Джеф преподнес мне сюрприз собственного производства – галету, покрытую шоколадной глазурью, что было весьма вкусно. Вообще утомленный однообразием меню народ уже начинал придумывать способы его разнообразить. Отличные результаты, как показал опыт Джефа и Кейзо, давал метод обжарки тех продуктов, которые мы до этого преимущественно варили. Даже такой консерватор в вопросах приготовления пищи, как Уилл, и тот отважился вчера на кулинарный эксперимент: поджарил пеммикан с сыром. Комбинация получилась не столь впечатляющей, как у Джефа, использовавшего вместо пеммикана картофель, но все же это было приятноым разнообразием.

Несмотря на то что мы остановились на перерыв за 15 минут до положенного времени, нам с Джефом пришлось начинать ланч вдвоем: упряжек Кейзо и Уилла, скрытых расстоянием и складками местности, даже не было видно. Точнее, ланч начал один Джеф – мой томился на нартах Уилла. Всякий раз, выходя на маршрут, я думал о том, чтобы переложить мой мешок с ланчем на нарты Джефа, и всякий раз надеялся, что уж сегодня при хорошей погоде и прекрасном скольжении упряжка предводителя все-таки займет подобающее ей место, но, увы, всякий раз обманывался в своих ожиданиях. Джеф, конечно, предложил мне отведать орешков из его запасов, но я благородно отклонил это предложение и продолжал вынужденную сидячую голодовку. На этот раз Уилл и Этьенн приехали через 40 минут! Мне удалось довольно здорово подмерзнуть (особенно досталось рукам). Не в пример вчерашнему дню было достаточно свежо, даже в полдень. Вышли только в 14 часов (на полчаса позже обычного) и до 17 держались вместе, а на последнем участке сегодняшней дистанции вновь растянулись.

Когда мы остановились, в ожидании приезда своего дома я помог Джефу распрячь собак, пользуясь при этом случаем размять натруженные мышцы своему любимцу Чубаки. Мы поставили палатку, я провел метеонаблюдения, и только после этого на почти обжитую территорию лагеря въехали Уилл и Этьенн. Несколько раньше прибыли Кейзо и Бернар. Настроение у предводителя было мрачным, по-видимому, из-за собак. После того как наша уцелевшая после памятной Помпеи «Eureka» была установлена, я пошел распрягать собак. Кейзо, уже расправившийся со своей упряжкой, пришел мне на помощь, чтобы мы могли вместе начать кормление упряжек. Это было крайне важно, особенно сейчас, когда собаки были очень голодны и чрезвычайно бурно реагировали на любое промедление или неадресную, по их мнению, раздачу корма. Мы начинали с упряжек Уилла и Кейзо, как наиболее недисциплинированных в этом смысле. Я мог себе представить, что чувствовали собаки Джефа, видя такую чудовищную несправедливость: они были первыми в работе и последними в кормлении!!! Все, как в дурном сне, то есть все, как у людей.

«Потерпите, милые, еще чуть-чуть, – мысленно обращался я к собакам Джефа, имея в виду прежде всего, конечно же, Чубаки, – будет и на вашей улице праздник!» И он настал! Мы с Кейзо с двух рук молниеносно накормили джефовских собак, а Чубаки получил добавку, которую я, признаться, стащил с нарт предводителя. Я думаю, это было вполне справедливо не только как награда за сегодняшний день, но и за все то, что сделала эта замечательная собака для нашей экспедиции.

Глава 7

Прощай «Eureka»! Ошибка навигатора. Сэм на прицепе. Французский «Аргос» против британского секстана. Голодный бунт Баффи. Джимми решает продовольственную программу. Как меня чуть не съели. «The Greenland expedition is over!»

31 мая

Среди снегов не средней полосы

Надежною и верною приметой

Венчали наши красные носы

Последний день обманчивой весны

И первый день загадочного лета…

Погода в течение дня: температура минус 20, днем до минус 10 градусов, ветер юго-восточный 4–6 метров в секунду, ясно, видимость хорошая.

В последний день весны настроение у Ее Высочества было явно неплохим, то ли потому, что она, как и все мы, радовалась наступлению – пусть короткого и загадочного, – но все-таки лета, то ли просто решила нас напоследок немного побаловать. Ярко-синее небо, морозец и легкий традиционно юго-восточный ветерок – три основных признака хорошего настроения Ее Высочества – были налицо, когда я утром выбрался из пока еще своей палатки. Пока еще своей потому, что завтра половине из нас, в том числе, увы, и мне, предстояло великое переселение: мы в очередной раз менялись палатками. И это был не просто обмен жилплощадью в пределах одного населенного пункта. Это был обмен, если хотите, образом жизни или по крайней мере ее укладом, привычками, вероисповеданиями, политическими взглядами, национальными кухнями и прочими, быть может, менее значительными, но не менее важными индивидуальными особенностями каждого из нас. Иными словами, это был полномасштабный международный обмен.

Нельзя сказать, что меня радовала перспектива предстоящего переезда в палатку Бернара, как, впрочем, возможно, и его самого, лишавшегося в связи с этим переселением возможности обсуждения наболевших вопросов политической жизни Франции со своим новым соседом по палатке, то есть со мной. Секретное предписание Госкомгидромета, полученное мной через Константина в запечатанном конверте, определяло мою политическую позицию во всех возможных дискуссиях с моими товарищами по команде как абсолютно нейтральную, вполне объяснимую, с точки зрения моего начальства, моим слабым владением иностранными языками, а особенно политической терминологией. Единственным среди нас кто, казалось, искренне радовался предстоящим переменам, был, естественно, автор самой идеи – предводитель. Он уже мысленно потирал руки в предвкушении предстоящего безраздельного господства в своей палатке и открывавшейся перспективы перевоспитания в лучших традициях американского походного образа жизни самого юного из нас – Кейзо, явно испорченного педантичностью и требовательностью Джефа.

Тем временем утро последнего весеннего дня разворачивалось по обычному сценарию, то есть мы с Джефом шли впереди, задавая темп и показывая пример, которому, увы, никто не следовал. Сегодня первый технический перерыв мы сделали уже в 11 часов, и перерыв этот был ни много ни мало, а целых 35 минут! Обеденный перерыв затянулся из-за отставания упряжек Уилла и Кейзо еще на 20 минут, а к 16 часам отставание составило 30 минут. Если пересчитать время в дистанцию, то это составило бы 4–5 миль! Пытаясь хоть как-то наверстать упущенное, в заключительные два часа я прибавил темпа, пройдя при этом 7 миль, но общий итог все равно оказался ниже нашей обычной суточной нормы и составил 27 миль. По данным спутника «Аргос», на 31 мая мы переместились в точку с координатами 74,3° с. ш. и 48,5° з. д. До расчетной точки на леднике Гумбольдта оставалось примерно 600 километров, и мы были просто обязаны покрыть это расстояние за 12–14 дней, потому что собачьего корма при самом умеренном рационе у нас оставалось всего на 16 дней. Навигационный запас два дня был необходим на случай возможной непогоды на маршруте, а также ожидания самолета на финише экспедиции. Мы предполагали 2 июня устроить собакам и себе еще один выходной, а затем идти до самого финиша уже без отдыха.

Заструги продолжались весь сегодняшний день, правда, в отличие от вчерашнего, они занимали не всю видимую окрест поверхность ледника, а группировались полосами, между которыми попадались участки относительно ровного льда. Вполне естественно, что на этих полянах снег аккумулировался более интенсивно и был более рыхлым, чем в областях, покрытых застругами, поэтому даже на лыжах я проваливался в снег сантиметров на десять.

Больше всего нас беспокоило нежелание собак Уилла показать, на что они способны, то есть по-настоящему работать на дистанции. То, что это было им под силу, ни у кого сомнений не вызывало. Достаточно было одного взгляда на братьев Хэнка и Чучи, чтобы понять, сколько в них еще нерастраченной энергии. Они вовсе не выглядели похудевшими, и у них, как, скажем у большинства собак Джефа, не было видимых признаков усердной работы – потертостей от постромок. Да и само их поведение в конце рабочего дня весьма красноречиво свидетельствовало о том, что в течение дня они не перерабатывали. Среди собак упряжки Уилла по вечерам постоянно возникали стычки, вели они себя крайне беспокойно, а во время кормежки были практически неуправляемы. Собаки Джефа, напротив, вели себя как уставшие от сверхтяжелой работы люди: сразу же после того, как их распрягали, они валились в снег и отдыхали, а не кидались навстречу, когда Джеф или Кейзо шли вдоль их строя с заветной коробкой с кормом, причем порой просто оставались лежать на месте, экономя силы даже в таком необременительном и потому приятном занятии, как еда.

Скорее всего, по настоянию предводителя, чтобы как-то воодушевить собак его упряжки, Этьенн попытался сегодня повести их за собой и, оторвавшись от излюбленной стойки нарт, пошел впереди упряжки на лыжах. Увы, собаки не успели даже почувствовать разницы, поскольку Этьенн быстро натер ногу и ретировался на свое место.

Вечером предводитель давал прощальный ужин в мою честь. Это начинавшееся с некоторой претензией на торжественность мероприятие в результате превратилось в грандиозный праздник живота. Предводитель вновь и вновь демонстрировал свои уникальные способности в приготовлении поистине экзотических блюд методом комбинации различных, порой несъедобных, продуктов. На этот раз гвоздем программы была пицца, основу которой составили пеммикан и сыр, а остальными ингредиентами были кусочки мяса карибу, масло, галеты и, кажется, даже грецкие орехи. На десерт последовал чай и пряники, инкрустированные финиками. «Тебе по крайней мере будет, что вспомнить на новом месте!» – сказал довольный произведенным эффектом предводитель, пытаясь как-то подсластить горькую пилюлю предстоящего расставания. «Это уж точно!» – подумал я, отдуваясь и с трудом заползая в спальный мешок.

Последняя ночь в «Eurekа» прошла спокойно и без кошмарных сновидений.

1 июня

Все говорят, что переезд

Сродни разбою и пожару,

И я несу свой тяжкий крест

От предводителя к Бернару…

Погода в течение дня: температура минус 15 – минус 18 градусов, ветер юго-восточный 3–5 метров в секунду, ясно.

Сегодня в первый день лета и Международный день защиты детей я еще раз убедился в справедливости формулы «Полярники – это те же дети!» Мы по-своему, но так же остро нуждались сегодня в защите. Наши лица, причем в основном носы, обветренные и обожженные солнцем, были чрезвычайно – я бы даже сказал, до болезненности – чувствительны к покусываниям морозного ветерка, особенно в первые полчаса после выхода из палаток. Примечательно, что по мере сворачивания лагеря эти болезненные ощущения постепенно притуплялись и, как только мы начинали движение, вовсе прекращались. Создавалось впечатление, что наши не в меру чувствительные носы напоминали нам о своем тяжелом положении до той поры, пока, по их мнению, еще была альтернатива возвращения к спокойной – без ветра и солнца – жизни внутри палатки. Как только палатки занимали свое место на нартах, носам больно-не больно все равно оставалось лишь смириться и следовать несколько впереди своих сумасшедших хозяев навстречу новым испытаниям…

Произошедшая впервые за время нашей экспедиции смена времен года не произвела особого впечатления на собак упряжки Уилла: они по-прежнему пребывали в расслабленно-меланхолическом состоянии духа и плелись в хвосте. К 11 часам их отставание составило 40 минут. Мы с Джефом, чтобы как-то скоротать время, устроили себе второй завтрак, состоящий из кофе и галет с шоколадом. Во время остановок ветерок давал о себе знать, и мне, чтобы не замерзнуть, приходилось заниматься зарядкой – главным образом размахивать руками и беспорядочно приседать. До перерыва застругов было поменьше, рыхлый снег тормозил движение, и Честер с Хаком частенько тыкались своими мордами мне под колени, но я сознательно не ускорял движения, чтобы не увеличивать и без того значительный отрыв от упряжек Кейзо и Уилла. Однако после обеда я решил прибавить скорости и до 18 часов шел без остановки, а посему был приятно удивлен тем, что всем трем упряжкам удалось продержаться намного кучнее, чем в первой половине дня. Уилл привез на финиш всего лишь 20 минут опоздания – несомненно, хороший признак. Впрочем, я не исключал возможности, что по нашим разговорам или по внутренним ощущениям собаки могли догадаться о предстоящем завтра последнем в этой экспедиции дне отдыха, в связи с чем можно было немного и выложиться на дистанции. Как гениально предвидел Уилл, наш сегодняшний вечерний переезд и обмен палатками пришелся на предвыходной день, что давало вновь образованным двойкам больше времени для привыкания к новым условиям проживания. При установке лагеря, вполне естественно, было больше суматохи, чем обычно: надо было пересортировать нарты, перетащить свои вещи и, наконец, научиться ставить новые для переезжающих палатки. Несмотря на то что мы простились с предводителем, я оставался ответственным за работу с собаками его упряжки. Поэтому после того как мы с Бернаром поставили теперь уже нашу общую с ним палатку, я распряг уилловских собак, покормил их, провел метеонаблюдения, отобрал очередную пробу снега и только в начале девятого вечера забрался во французский шатер к Бернару. Конструкцию этой палатки разработал все тот же неистощимый на выдумки и неподражаемый Мишель Франко. Она представляла собой неправильную трехгранную пирамиду, размеры которой наверняка рассчитывались с учетом выдающихся габаритов Бернара. Палатка была такой высоты, что в самом ее центре Бернар вполне мог подняться во весь свой двухметровый рост. Две ноги ее были короче третьей, а потому в рабочем положении в профиль она несколько напоминала знаменитый постамент памятника Петру Первому работы Фальконе – таким образом, просматривалась определенная преемственность дизайнерских идей Мишеля Франко.

Двойной тент палатки был укреплен на ее каркасе намертво, что избавляло нас от необходимости всякий раз при установке его натягивать. Эта особенность дизайна, свойственная, впрочем, большинству пирамидальных палаток, намного облегчала процедуру ее установки. Фактически необходимо было только, укрепив длинную ногу палатки в наветренном направлении, растянуть и зафиксировать две оставшиеся. Наружный чехол палатки был угольно-черным для максимального использования дешевой солнечной энергии. При выборе такого цвета Мишель наверняка руководствовался общими и международными физическими соображениями, но вот нежно-розовый цвет внутреннего чехла с головой выдавал национальную принадлежность дизайнера. Когда я впервые увидел его при слабом свете предзакатного солнца первое, пришедшее мне на ум сравнение было с будуаром. Этот искусно и со знанием дела подобранный цвет создавал иллюзию незримого женского присутствия, что вполне могло определять всю манеру поведения обитателей палатки. В частности, я с трудом представлял возможность органичного включения в этот изысканный интерьер предводителя с его неряшливостью и диковатыми повадками. В то же время Бернар, несмотря на его габариты, всем своим романтическим обликом, неторопливой и негромкой речью, а также соразмерными и несуетливыми движениями весьма достойно вписывался в окружающую его зефирную атмосферу. Когда я пришел в себя после созерцания всего этого непривычного, во всяком случае в наших условиях, великолепия, то заметил, что ужин уже готов, то есть в этом отношении Бернар ничуть не уступал предводителю, и происшедшая смена гражданства пока не отразилась на состоянии моего желудка. После непродолжительных переговоров на чуждом для обеих сторон языке мы пришли к соглашению о том, что завтраки готовлю я, а ужины – Бернар, то есть, по существу, договорились о той же форме международного сотрудничества, которая выработалась у нас с Уиллом.

Сейчас, когда нас разделяли каких-нибудь полметра палаточного пространства и можно было разглядеть Бернара получше, я еще больше убедился в верности своего первого впечатления от встречи с ним. Внешне он гармонично сочетал в себе черты сразу двух из трех мушкетеров – Портоса и Арамиса, – а прожив с ним в одной палатке больше двух недель, я мог с уверенностью заключить, что в этом замечательном человеке сочетались сила Портоса, изящество Арамиса, благородство Атоса и, естественно, отвага Д’Артаньяна. Хорошо, что Дюма-отец не дожил до встречи с этим человеком, а не то его знаменитый роман «Три мушкетера» наверняка получил бы название «Бернар Прюдом», что могло иметь самые тяжелые последствия для многих поколений мальчишек всего света, воспитанных на примерах бессмертных героев Дюма.

Бернар был президентом Ассоциации горных проводников в Шамони, небольшом городке на юге Франции, расположенном у самого подножья Монблана. Перед началом Трансантарктической экспедиции в мае 1989 года всем нам пришлось побывать в гостях у Бернара в Шамони, где мы в течение двух дней проходили под его руководством практику преодоления ледниковых трещин и получали основные навыки горноспасательных работ. После того как мы, вдоволь поползав по ледникам, спустились наконец в живописную долину Шамони, Бернар пригласил нас к себе домой. Многие предметы обстановки его дома, такие как столы и стулья, говорили о том, что хозяин их – человек очень высокого роста. В некотором роде многие из нас ощущали себя Машенькой в доме Михаила Иваныча из сказки «Три медведя». Больше всего мне понравилось, как установлена раковина на кухне: она была поднята так высоко, что Этьенн вполне мог облокотиться на нее, как на стойку бара, при этом кран находился примерно на уровне его груди.

Эти «воспоминания о будущем» в моем дневнике были прерваны довольно прозаичными строками о том, как у меня болели пятки, натертые то ли маклаками, то ли креплениями, то ли и тем и другим. Наиболее болезненной была область Ахиллова сухожилия на левой ноге, а еще заметно увеличилась и приобрела зловещий бордово-синий оттенок мозоль на пятке, в связи с чем после перерыва я решил вновь перебраться в ботинки «Salomon». Спать в новой для меня палатке было комфортно: ни один лучик солнца не проникал внутрь, и было темно, как ночью, когда все приличные люди, даже путешественники, должны спать.

2 июня

Мы все и рады бы стараться

Чуть свет на лыжах снова в бой,

Но нет нужды нам просыпаться —

Все потому, что ВЫХОДНОЙ!

Погода в течение выходного дня: температура минус 10 – минус 15 градусов, ветер юго-восточный 4–5 метров в секунду, ясно, солнечно.

Проснулся в девять, как в кошмаре:

Сквозь розоватый полумрак

Себя я вижу в будуаре…

Когда б не мощный храп Бернаров,

Я б мог легко схватить инфаркт!

Слава Богу, этого не произошло, и, чтобы окончательно проснуться и отделаться от наваждения, я буквально выскочил на улицу освежиться и принять душ. Погода нас баловала второй день – солнечно и морозно! В честь дня отдыха и начала последнего месяца второго отчетного квартала я сменил белье. Посвежевшим и иссиня-чистым (цвет нашего исподнего в соответствии с международными правилами для полярных путешественников был темно-синим, основным предназначением которого в условиях достаточно редкой смены белья были камуфляжные функции) я ввалился в палатку. Бернар с неизменной спокойной и добродушной улыбкой готовил завтрак из останков вчерашнего ужина. Подобная практика стопроцентно себя оправдывала во всех моих последующих экспедициях, поскольку позволяла уйти от неизменной овсянки и в то же время плотно позавтракать без особых усилий. Бернар с Этьенном использовали небольшой примус MSR, тогда как мы с Уиллом применяли двухконфорочный примус «Coleman». Конечно, наш агрегат был более громоздким и тяжелым, но по удобству эксплуатации ни в какое сравнение не шел с маленьким и неустойчивым MSR. Зная, что у предводителя есть запасной примус, я осторожно, чтобы не обидеть Бернара, предложил ему заменить привычный для него, как альпиниста, портативный MSR на наш примус, как более удобный. Бернар, естественно, согласился, и я в доказательство несомненной эффективности такого обмена сварил ему на новом примусе его любимый кофе. Бернар использовал для еды небольшую красную пластмассовую миску, казавшуюся совсем крошечной в его огромных лапах. Интересно, что он как президент Ассоциации горных проводников был обязан служить примером рационального подхода к подбору снаряжения и оборудования, а посему не мог позволить себе роскоши иметь помимо сверхлегкой миски еще и кружку, в связи с чем и кофе пил прямо из той же миски. Этим он добился сразу трех явных преимуществ перед нами, использовавшими полный набор кухонной утвари: это, во-первых, экономия веса; во-вторых, отсутствие необходимости мыть посуду вследствие совмещения этого процесса с процессами кофе– или чаепития; в-третьих, получение возможности наслаждаться вечерним чаем или кофе без частых и изнурительных дозаправок, поскольку его миска в качестве кружки была существенно больше наших кружек в их истинном качестве.

После завтрака мы занялись мелкими и приятными своей конкретностью и быстрыми видимыми результатами домашними делами, на которые в будние дни просто не хватало времени. Я, например, модернизировал свои ботинки «Salomon», слегка подпоров язычок ботинка с тем, чтобы ноге было не так тесно. Бернар брился, доводя до совершенства свою бородку «а ля Арамис». Мне же со своей «а ля ранний Распутин» было за ним не угнаться, да я и не ставил перед собой такой задачи, но, чтобы поддержать репутацию французского модного салона, временно нашедшего пристанище у нас в палатке, занялся очисткой лица от накопившейся на нем лишней кожи.

В полдень пришли первые гости – Джеф и Кейзо. Внушительные размеры нашей палатки определили ее безо всяких на то стараний с нашей стороны главным местом сбора всей команды. Вот и сейчас общий митинг был назначен на 16 часов, а пока мы вчетвером рассматривали принесенную Джефом карту, высчитывая, сколько километров нам оставалось до финиша. Но как ни крути эту злосчастную карту, а меньше 550–600 километров не получалось. На первый взгляд, это было солидным расстоянием, но все познается в сравнении. Та же самая карта красноречиво свидетельствовала о том, что мы прошли уже втрое больше. Поэтому повод для оптимизма все-таки был. В 16 часов пожаловал предводитель. Как и положено приходить на новоселье, он явился не с пустыми руками, подарив Бернару шоколад, а мне – мешок овсянки, что было весьма кстати, ибо наша была уже на исходе. Как записано в моем дневнике, мы с Бернаром любили по утрам поесть овсянки, чтобы затем нестись на лыжах, как лошади…

Хорошая погода в день отдыха позволяла как следует отдохнуть и нашим собакам – они, не устраивая никаких митингов, просто спали на солнышке, подставив его теплым лучам свои меховые бока. Некоторые из них блаженно лежали на спине, поджав передние лапы и запрокинув морды. Праздничный паек был тоже усилен. Кроме основного корма мы выделили нашим лохматым друзьям по два брикета сыра и по пачке масла.

Митинг начался с обсуждения более животрепещущей гренландской проблемы. Как выбрать точку финиша исходя из имеющегося у нас лимита продовольствия, собачьего корма и времени. В связи с очень высокими расценками фрахта самолетов в компании «First Air» (по словам предводителя, одна миля полета стоила 70 долларов) было решено пробиваться поближе к побережью. При этом мы постановили, что при достижении точки с координатами 70° с. ш. и 60° з. д. мы должны будем принять решение о том, куда двигаться дальше: на север или на запад, что зависело от реальных условий и наших возможностей. Плавное течение митинга было нарушено внезапным недомоганием Этьенна. По его словам, вчера он явно переел жирного (по всей видимости, ему не так легко, как мне, удалось перейти с французской кухни на британскую) и его весь день тошнило и рвало. Несмотря на это, он держался очень мужественно и практически дотянул до конца митинга, сломавшись только тогда, когда мы перешли к обсуждению нашего трансантарктического рациона. С печальным криком Этьенн выбежал из палатки, и мы услышали приглушенные расстоянием звуки, которыми его организм давал недвусмысленную оценку качеству и количеству съеденной накануне пищи. Тем временем мы пришли к соглашению, что базы продовольствия в Антарктике будут расставлены по маршруту с интервалом, по дистанции эквивалентным 14 ходовым дням. Режим движения был выбран аналогичным тому, какого мы придерживались в Гренландии, то есть один день отдыха на каждые десять дней пути.

После митинга Джеф около часа устанавливал на свои нарты бело-синий парус. Идея облегчить работу упряжки с помощью парусов была совсем не нова – Уэмура успешно использовал их в своем путешествии через Гренландию. У нас тоже был один комплект парусов, однако, несмотря на практически попутный ветер, мы ими не пользовались, скорее всего, из-за сложности установки и отсутствия соответствующего опыта. Я спросил Джефа, для чего он прилаживает к своим нартам паруса, если и без того его упряжка по сравнению с остальными летит на всех парусах. Я не смогу удержаться впереди со своим компасом, если его собаки почувствуют вкус к фордевинду! Джеф успокоил меня: «Не волнуйся, Виктор! Это будет просто фотография для спонсоров».

Хотя сегодня практически весь день я что-то жевал, чувство голода не проходило, и даже ударный ужин, состоявший из рыбного супа и риса с пеммиканом, не совсем утолил его. А каково было собакам, которые уже несколько дней не доедали?! При новой организации нашей жизни по утрам я помогал Уиллу справиться с палаткой, а по вечерам – Бернару, естественно, при относительно спокойной погоде. Последние два дня радиосвязь была плохой, хотя Джон перенес базовый лагерь в Резольют, что было ближе, чем Фробишер. Нам все-таки удалось узнать, что Трансарктическая экспедиция Шпаро успешно финишировала на Уорд-Ханте 1 июня. Молодцы! Жаль только, что мне из-за плохого прохождения не удалось переговорить с ребятами по радио и поздравить их по-русски.

3 июня

Подняв с рассветом паруса

Над белыми снегами,

Летели мы вдогонку псам —

Куда не зная сами…

Погода в течение дня: температура минус 12 – минус 14 градусов, ветер юго-восточный 6–8 метров с секунду, поземка, облачно, дымка.

«Отдохнули? И будет!» – примерно такими словами встретила нас сегодня утром Ее Высочество, приготовив нам к завтраку ветер, поземку и неважную видимость. «Думали, раз на ваших календарях лето, то все – можно расслабиться… Посмотрим, какие вы способные ученики», – продолжала она в такт с подвываниями явно заискивающего перед ней ветра. Но то ли набравшись сил после отдыха, то ли действительно чему-то все-таки научившись за полтора месяца пребывания в гостях у Ее Высочества, мы нимало не расстроились из-за такого поворота событий и полные решимости выполнить намеченные вчера планы отправились в путь…

Начало сегодняшнего дня было немного необычным. Мачта с парусом, так старательно устанавливаемые накануне Джефом, украшали его нарты в течение целого часа после старта, делая их похожими на груженую до верха разнообразным разноцветным скарбом древнеримскую галеру, которую по гребням причудливо застывших волн из последних сил, на четвереньках, волокли запряженные цугом рабы. Свежий юго-восточный ветер упруго надувал парус, срывая с гребней волн белую клубящуюся снежную пыль. Со стороны все это выглядело настолько романтично, что не могло нас оставить равнодушными, и даже те из нас, кто не слишком часто пользовался фотоаппаратами, застыли как вкопанные с фотокамерами, пытаясь запечатлеть эту необычную для здешних мест картину. Правда, в нашем конкретном случае правильнее было бы сказать не «застыли как вкопанные», а «как вкопанные, застыли», поскольку скоро лишенные движения ноги, обутые в легкие, изящные и холодные ботиночки, так же как и руки, державшие фотокамеру, очень быстро замерзли, а потому восторженное «Ох! Как красиво!» в моем сознании сменилось уныло-практичным «Ах! Когда же это все наконец кончится!». Польщенный непривычным вниманием, владелец галеры Джеф, работавший в экспедиции по совместительству еще и главным навигатором, на какое-то мгновение, по-видимому, потерял ощущение реальности всего происходящего, так как когда мы по завершении бесконечных галсов легли на генеральный курс, то оказалось, что движемся мы в обратном направлении! Первым пришел в себя предводитель, которому по рангу было положено меньше времени для релаксации, чем всем остальным вместе взятым. Я услышал его истошные вопли минуты через три после начала нашего уже безпарусного этапа. Обернувшись, я увидел, как он неистово машет палками, призывая нас остановиться. Подъехал Джеф, и мы, сверив наши маршрутные листы, убедились в том, что у предводителя были все основания надрывать глотку в столь ранний час. Мы шли НЕ ТУДА! Наскоро посыпав себе головы пеплом, чтобы убедить с подозрением смотревшего в нашу сторону предводителя в своем полном и чистосердечном раскаянии, мы изменили курс буквально на сто восемьдесят градусов. Некоторое время после этого все мы могли наблюдать непривычно-отрадную картину: упряжка предводителя находилась на лидирующей позиции, – затем мы поравнялись с ней, и все встало на свои места.

По-прежнему продолжались заструги, но более старые, сглаженные и покрытые снегом. Рельеф поверхности ледника в этом районе напоминал рельеф поверхности пакового морского льда с характерными для него ропаками. Рыхлый снег по-прежнему не позволял развить высокой скорости, но я к этому и не особо стремился. Прошедший с огромным успехом день отдыха заметно не повлиял на настроение собак Кейзо и Уилла, и их упряжки так и плелись далеко в арьергарде. Утренняя фотоохота и невысокий темп движения привели к тому, что к 11 часам мы прошли только 6(!) миль! Такого нерезвого начала мы уже давно не помнили. К перерыву, так же как и вчера, вышли на купол. Подъем на него занял примерно 40 минут. Такие «обеденные» купола на протяжении последних дней были весьма примечательной характеристикой ледникового рельефа. Я подумал, что если разложить функцию, описывающую форму поверхности гренландского купола в этом районе, в ряд Фурье, то период основной гармоники мог быть оценен значением 40–45 километров. Обидно, что, несмотря на всю свою глубину и оригинальность, это открытие не могло было быть сколь-нибудь эффективно использовано для увеличения скорости нашего продвижения.

После обеда, спустившись с купола, мы попали в густой туман, видимость резко ухудшилась, а наш и без того невысокий темп стал еще ниже. Пришлось продвигаться на ощупь. Прямо по курсу при отсутствии ориентиров все сливается в сплошном молоке, однако следующие за мной упряжки и лыжники просматриваются вполне сносно. К 16 часам впереди замаячил внеочередной купол, казавшийся в тумане огромным. Перед ним поверхность ледника резко пошла под уклон, и собаки Джефа развили запредельную скорость, поэтому Джеф, будучи не в силах соревноваться с собаками, сбросил лыжи и вскочил на облучок нарт. За моей спиной раздались разносящиеся в насыщенном влагой воздухе его крики «Оп! Оп!», адресованные собакам. Еще бы чуть-чуть, и быть мне в непривычной роли догоняющего, но на подъеме опять начался рыхлый снег, и я смог оторваться от упряжки. К концу дня мой отрыв от основных сил отряда составил около мили. Джеф был не слишком доволен моей тактикой на заключительном этапе гонки, поскольку впервые его упряжка, лишенная приманки в виде меня, оказалась в основной группе. Ветер неожиданно совершенно стих, так что ставить лагерь было несложно. Уилл распорядился выдать собакам усиленный рацион, что противоречило нашим планам иметь навигационный двухдневный запас собачьего корма на финише экспедиции, но я тем не менее с особым удовольствием выполнил это распоряжение предводителя. (Позже, уже после финиша, оказалось, что расчет Уилла полностью оправдался: мы финишировали именно в тот день, когда у нас закончился собачий корм.)

Бернар готовил ужины намного обстоятельнее, а потому медленнее предводителя. Если в предыдущей палатке я получал ужин сразу же после завершения работ на улице, то здесь это самое приятное за весь день событие происходило минут на сорок позже. К этому времени голод достигал своего пикового значения, и мы, как правило, не ограничивались одним блюдом. Вот и сегодня после традиционного пеммикана мы сварили еще две порции овсянки и только после этого, умиротворенные, отошли ко сну.

Вечерний бросок помог нам и сегодня, несмотря на скомканное начало, пройти свою норму – 28 миль.

4 июня

Когда вокруг такой простор

И столько разных тем,

«О чем ты думаешь, Виктор?» —

Спросил меня Этьенн.

«Нет, не о утренней звезде,

Венчающей рассвет.

Все мои мысли о еде», —

Услышал он в ответ…

Погода в течение дня: температура минус 10 – минус 13 градусов, ветер юго-восточный 4–6 метров в секунду, облачно с прояснениями, временами солнце, видимость хорошая.

С каждым днем убеждаюсь, что в лице Бернара я нашел достойного собеседника за завтраком. В отличие от предводителя, Бернар не растрачивал столь драгоценное утреннее время по таким пустякам, как писание дневников, или во всяком случае делал это не в ущерб основному (помимо, разумеется, зарядки) утреннему занятию – завтраку. Мне, как постоянно работавшему в утреннюю смену повару, было особенно приятно, что результаты моего труда незамедлительно и, как правило, с одобрением были востребованы моим соседом по палатке. Кроме полного взаимопонимания в вопросах утреннего распорядка, мы сходились и в наших оценках возможностей человеческого организма, находящегося в экстремальных условиях, в деле потребления хлеба насущного. Вот сегодня, к примеру, мы, не сговариваясь, приготовили и полностью уничтожили двойную порцию овсянки. Все утро прошло под знаком полного превосходства усталой сытости и блаженной полудремы над всеми остальными чувствами, которые главным образом и толкают людей на совершение необдуманных поступков, в частности на десятичасовые лыжные переходы по холодной, безжизненной, ледяной пустыне.

Прискорбнее всего было то, что это превосходство сохранялось еще некоторое время уже после начала сегодняшнего перехода, и меня даже клонило в сон на лыжне, чего до сих пор практически не случалось. Скорее всего, помимо двойной порции овсянки, это объяснялось и невысоким темпом сегодняшнего движения. Похожее, не слишком рабочее настроение было и у собак упряжки Джефа, впервые за много дней не проявлявших своего обычного рвения. Они позволяли мне довольно расслабленно шагать впереди на лыжах, не предпринимая отчаянных рывков, чтобы сохранить свое лидерство. Перед выходом, как обычно, сверив с Джефом часы, мы условились сделать первый технический перерыв в 10.30. Как раз к этому времени прямо по курсу прорисовался весьма симпатичный купол, и я, естественно, не мог удержаться от искушения покорить его, чтобы сделать перерыв и насладиться традиционным кофе на самой вершине, тем более что Уилл со своей упряжкой находился значительно ближе линии горизонта и его отставание я оценивал минут в двадцать.

Увы, педантичный и скрупулезный Джеф не понял моего романтического настроя и остановился точно в 10.30 у подножия холма. Сложилась поистине революционная ситуация, когда верхи, то есть я, не могли выпить кофе (все съестные припасы для обеспечения технических перерывов находились на нартах Джефа), а низы, то есть Джеф, не хотели поделиться с верхами своими припасами вследствие удаленности последних. К счастью, это необычное и нетипичное противостояние разрешилось вполне бескровно, да по-другому и быть не могло, если учесть специфику наших условий, когда от долгого стояния на свежем морозном ветру кровь буквально стынет в жилах и проливать ее нет никакой физической возможности. Мне кажется, что именно здесь, в Гренландии, я впервые смог найти ответ на давно мучавший меня вопрос: почему в наше время революции и всякого рода вооруженные кровопролитные столкновения чаще случаются в африканских странах или в странах с более чем умеренным климатом и практически никогда не происходят в странах, расположенных вблизи Полярного круга? Да все по той же простой и объяснимой причине: холод успокаивает страсти и разряжает обстановку – противоборствующие стороны стараются как можно быстрее побрататься и пойти куда-нибудь вместе или порознь, чтобы только поскорей отогреться.

Технический перерыв без кофе – все равно, что кофе без технического перерыва. Разница лишь в том, что в первом случае не знаешь, как скоротать время, а во втором – как выпить кофе, не расплескав его на ходу! Таким образом, сегодня утром мне пришлось работать по первому варианту, и поэтому я с тоской поглядывал вниз и, как мне казалось, даже слышал аромат джефовского кофе, приносимый легким, но начинавшим постепенно пробирать мои летние одежды ветром.

Сегодня к обеду нам была подана дичь, правда, в несколько переносном смысле, потому как она легко переносила самое себя от столика к столику. Это были две белоснежные чайки, которые покружили немного, вызвав неподдельный интерес наших собак, и сели поодаль, наблюдая за нашей трапезой. Явление чаек истосковавшемуся в однообразных, бесконечных и белых снегах народу было еще одним веским доказательством правильности данных о нашем местоположении, получаемых с помощью любимого этьенновского маячка системы «Аргос»: мы были недалеко от побережья Гренландии. Нечего и говорить, что обед в обществе изящных и прекрасных птиц прошел намного веселее, несмотря на традиционно усилившийся ветер.

Вдохновленный близостью заветной цели, предводитель решил после обеда возглавить гонку. С криками «Разойдись! Задавлю!» Уилл направил своих собак вдоль нашего застывшего в почетном карауле строя в ту сторону, откуда прилетели чайки. Справедливости ради надо сказать, что его собаки бежали довольно резво, но ровно до того места, «где кончался асфальт». Как только они поравнялись с упряжкой Джефа, а перед ними во всю необъятную ширь горизонта открылось бескрайнее и нетронутое поле деятельности, их энтузиазм пропал, и собаки остановились. Все старания, посулы и угрозы, перемежающиеся с показательными наказаниями отдельных наиболее доступных карающей длани Уилла лохматых забастовщиков, не имели успеха. Начинающая подмерзать и потому чрезвычайно компетентная комиссия, куда кроме специалистов по собачьим упряжкам Джефа и Кейзо вошли пристяжные заседатели в моем и бернаровском лицах (Этьенн, как лицо, косвенно заинтересованное в продвижении упряжки Уилла, а потому, по определению, необъективное, в состав нашей комиссии включен не был), признала упряжку Уилла пока еще не способной возглавить гонку и предложила ей переместиться на обычное место. Естественно, нам, и особенно Джефу, было совсем непросто принимать такое решение, поскольку оно обрекало уже начинавшую уставать упряжку Джефа на вечное лидерство. Продолжили в прежнем порядке. Я старался не ускоряться, что было, как ни странно, намного легче, однако к концу дня интервал между мной и собаками увеличился. Моя модернизация ботинок «Salomon» пошла им (точнее, моему большому пальцу) явно на пользу: уже второй день он молчит и не жалуется на безжалостную эксплуатацию, к тому же по вечерам я его усиленно тру «Троксевазином» – специальной рекомендованной мне мазью, что пока помогает. Вечером в лагере, когда мы с Бернаром ставили палатку, к нам подошел Этьенн, и я сразу заволновался, «заслышав французскую речь». Как всегда эмоционально, Этьенн рассказывал Бернару об очередном провале их с Уиллом воспитательных методов в работе с непокорными собаками (из всего выплеснутого им водопада непонятных французских фраз до моего сознания долетали лишь отдельные брызги более или менее понятных слов, таких как «Уилль» – предводитель или «шайенс» – собаки). Как я мог предположить, познакомившись в этой экспедиции с обоими нашими руководителями, Уилл, скорее, был сторонником метода кнута, тогда как сентиментальный и романтический Этьенн предпочитал метод пряника, или, говоря его языком, метод круассана, который, если судить по конечным результатам, был ничуть не слаще пряника. Отведя душу на родном языке, Этьенн обернулся в мою сторону: «Виктор, знаешь, я действительно от всего этого изрядно устал, – он развел руками, имея в виду однообразие окружающего нас ландшафта, и продолжил удрученно: – А кроме того, у нас проблема с этими ленивыми собаками. Как мы отправимся с ними больше, чем на полгода, в Антарктику, если они уже устали после полутора месяцев здесь, в Гренландии?!» (Справедливости ради я должен заметить, что подобный вопрос уже приходил мне в голову раньше, когда мы впервые столкнулись с нежеланием или неспособностью собак выдерживать необходимый темп движения в течение всего дня, но я тогда, как, впрочем, и сейчас, не знал на него ответа.) Не услышав от меня ничего вразумительного, Этьенн, тем не менее, продолжил пытать меня, мысленно уже находившегося внутри уютной палатки, рядом с примусом, источавшим живительное тепло и неземные ароматы французской кухни: «Виктор, как ты заставляешь голову работать, когда идешь на лыжах каждый день по десять часов?» Видя, что я не совсем уловил смысл вопроса, он упростил задачу: «Виктор, о чем ты думаешь целый день?» «О еде», – не раздумывая, ответил я. И это было сущей правдой. Чувство постоянного голода (если исключить другие, менее значимые и не носящие навязчивого характера, чувства, такие как холод и одиночество) во время всего перехода было, пожалуй, доминирующим. Услышав такой искренний ответ, Этьенн явно повеселел, причем, думаю, вследствие полного совпадения наших мыслей.

Уже заползая в свою палатку, я увидел, как не желавший смириться с поражением предводитель переставлял мачту с парусом с нарт Джефа на свои в надежде, что это завтра ему поможет. Сегодняшний, как всегда великолепный, ужин я усилил десертом, сделанным по рецепту Джефа: я приготовил галеты, покрытые шоколадной глазурью, что оказалось очень просто – на тефлоновое дно кастрюльки я аккуратно уложил четыре галеты и сверху накрошил знаменитый русский шоколад. Через 15 минут десерт был готов. К сожалению, мы расправились с ним гораздо быстрее, чем из палатки выветрился запах печеного хлеба с примесью аромата шоколада. В порыве стимулированного десертом творческого вдохновения я придумал, как укрепить компас, чтобы он не болтался на шее, как амулет, а выполнял возложенные на него магнитным полем обязанности. Более того, мне почему-то пришла в голову идея установить на лыжах некие индикаторы наклона поверхности. Забегая вперед, замечу, что ни один из этих творческих замыслов не был воплощен в жизнь ни в этой, ни в последующих экспедициях, а жаль: я имею в виду систему укрепления компаса, которая здорово пригодилась бы мне в Антарктиде.

5 июня

Чтоб не ронять себя в глазах

Команды, предводитель

Поднял на нартах паруса

И этим так обидел

Своих неторопливых псов,

Что те вздохнули тяжко:

«Ужели мы без парусов

Не вытянем упряжку?!»

Погода в течение дня: температура минус 10 – минус 17 градусов, ветер юго-восточный 4–5 метров в секунду, ясно, видимость хорошая.

Врожденная способность черного цвета абсорбировать солнечную энергию привела сегодня утром к тому, что я проснулся от легкого душа. Внутренняя поверхность обращенной на восток моей стороны палатки буквально слезилась выступившей на ее нежно-розовой коже влагой. Отдельные особо набрякшие капли, срываясь со стены, монотонно долбили мой спальный мешок. Я вспомнил, что накануне вечером, стремясь побыстрее скрыться в палатке от дотошных вопросов ностальгически настроенного Этьенна, я не проверил, как натянуты оттяжки палатки. Результат этой преступной халатности не замедлил сказаться: в месте соприкосновения внешнего и внутреннего чехлов палатки из-за локального нагрева начал таять образовавшийся там в течение ночи иней – нежно-розовое исподнее нашей палатки, почти беспрепятственно пропускающее влагу, пропустило ее и на этот раз. Я быстро выбрался из мешка и двумя-тремя энергичными ударами раскрытой ладони по скоплению снежных войск в межчехольном пространстве принудил их к капитуляции, и они лавиной скатились вниз, пополнив собой бесчисленные ряды белой армии, установившей с нами временное перемирие.

Последние несколько дней, словно ледяные купола, были одновременно и похожи друг на друга, и чем-то неуловимо разнились. Утро, начинавшееся с яркого солнца, синего неба и юго-восточного ветра, переходившее в пасмурный полдень… заструги, рыхлый снег, неутомимые собаки Джефа и плетущаяся далеко позади упряжка предводителя – вот, пожалуй, основные черты последних дней нашего путешествия. Сегодня у собак Джефа, казалось, открылось второе дыхание. После двух относительно спокойных для меня дней сегодня мне вновь пришлось несколько раз пришпоривать свои «Rossignol», особенно на спусках, которых только до перерыва было три. Несмотря на азарт гонки, я не забывал и об аутсайдерах, а памятуя о вчерашней принципиальной позиции Джефа в вопросе выбора времени и места для технического перерыва, старался держаться к нему поближе, чтобы не пропустить ни чашечки нашего традиционного кофе. Поверхность стала заметно ровнее, застругов было намного меньше, чем два дня назад, но и снег стал рыхлее. Особенно это ощущалось в середине дня, когда солнце набирало максимальную высоту, грея спину так, что порой мне хотелось развернуться и пойти задним ходом, но для этого мне бы понадобились лыжи типа «Тяни – толкай».

С сегодняшнего дня Джеф использовал каждый технический перерыв для того, чтобы определить высоту солнца секстаном. Дело в том, что у нас вышел из строя второй из двух имевшихся радиомаячков системы «Аргос», и теперь в определении координат мы всецело полагались на Джефа. Последний, кстати, в отличие от всех нас, и в первую очередь от Этьенна, ничуть не переживал из-за потери спутникового канала определения координат, поскольку был уверен в том, что его способ намного надежнее и точнее! Насчет надежности еще можно было поспорить (с учетом двух безвременно почивших маячков), но вот относительно точности были большие сомнения. До той поры, пока «Аргос» оставался в строю, между Этьенном и Джефом зачастую возникали споры относительно нашего истинного местоположения. Впоследствии в Антарктике эти споры однажды переросли в прямое и принципиальное столкновение двух навигаторов, исповедовавших различные подходы к решению основной навигационной задачи. В конце концов победу, естественно, одержал Этьенн, использовавший самые передовые по тому времени средства определения местоположения. Здесь же, в Гренландии, поле боя оставалось за Джефом, секстан которого цепко хватал солнце, а привязанное к его нартам мерное колесо отсчитывало пройденные мили. Несмотря на то что мы ежедневно теряли до 3–4 миль из-за отстающих упряжек, мы продолжали проходить 28–30 миль в день, однако наше положение по широте изменялось медленнее, чем прежде, поскольку мы сменили курс с северного на северо-западный. Предводитель, помучавшись с парусом первую половину дня и не почувствовав заметной разницы, спустил его, однако мачту оставил и теперь плыл в отдалении, как одинокий корсар. Во время обеденного перерыва он неожиданно спросил меня, работает ли Наталья и все ли получают зарплату. Сейчас, спустя 12 лет после Гренландской экспедиции, я бы ответил на оба поставленных вопроса отрицательно… Тогда же я уверенно и не без гордости за наших регулярно получающих зарплату соотечественников дважды ответил утвердительно, вызвав одобрительную реакцию предводителя.

Чувствовалось, что весь наш народ живет предвкушением предстоящего завершения экспедиции. Даже обычно скупой на эмоции Уилл сегодня воскликнул: «Господа! До Гумбольдта осталось идти десять с половиной дней!» Собачьего корма у нас оставалось на 14 дней, и мы должны были прийти к финишу до истечения этого срока. Все собаки, за редким исключением, поисхудали, кожа на лапах поизносилась, а Годзилла разлизал себе в районе левой лопатки огромную кровоточащую язву, на которую страшно было смотреть. Но все они без исключения держались чрезвычайно мужественно и тянули нарты в меру своих сил. К счастью, с каждым днем груза становилось все меньше и меньше.

6 июня

Собаки вновь тянули плохо,

Как будто белый свет не мил

Ни нам, ни им, и одиноко,

Отмеченный печатью рока,

Печально шествовал Уилл…

Погода в течение дня: температура минус 17 – минус 10 градусов, безветрие, ясно.

Сегодня исполнилось ровно два месяца, как я покинул дом, своих родных и близких. Никаких известий я от них не получал (не считая короткой записки от Костика), и мне оставалось только надеяться на то, что дома все хорошо и что они все-таки получили мои письма, несмотря на все усилия советских земляник и зорких внутрь смотрящих довести международную переписку с нашей страной до состояния некоего тайного и неподдающегося прогнозированию, а также объяснению процесса. Эта надежда давала мне силы с оптимизмом смотреть по крайней мере в наше ближайшее будущее. В реальной жизни время, как известно, течет в одном направлении. Все мы вместе и порознь плывем в его непрерывном потоке, то опережая его в своих мыслях и желаниях, то отставая и даже тормозя его некоторыми своими деяниями. Наверное, поэтому, когда пытаешься обратить время вспять, вспоминая сказанное, случившееся или сделанное, все эти воспоминания наслаиваются друг на друга, поднимаясь на поверхность из глубин памяти, подобно частицам воды в потоке, неожиданно встретившем препятствие, тогда и кажется, что все это произошло или было сказано совсем недавно. Как будто всего несколько дней, а не долгих два месяца назад мы стояли с Наташей, обнявшись, на перроне Московского вокзала в Ленинграде, и я чувствовал на своей щеке теплые капли ее слез… Как будто вчера мы стартовали из далекого Нарссарссуака… Но стоило только взглянуть на подтянутые бока наших собак, их потертую в некоторых местах до крови шерсть, на наши обмороженно-обожженные физиономии и горящие неугасимым голодным огнем глаза, как становилось ясно, что все это – и прощальные слезы, и начало экспедиции – уже было, и воспоминания о них оттеснялись на второй план, уступая место устремленным вперед надеждам и мечтаниям о скором завершении экспедиции и долгожданной встрече с домом.

Только вот со всем, что касалось устремленных вперед надежд и мечтаний, проблем не было, в то время как фактическое перемещение в пространстве самих материальных носителей этих понятий оставляло желать лучшего. И все по той же причине: из-за заметно прогрессирующего день ото дня отставания упряжки Уилла мы не могли полностью использовать столь благоприятные шансы, как отличная погода, вполне сносная поверхность, и проходить в день хотя бы 30 миль. Сегодняшний день не стал исключением. Более того, после полудня темп нашего движения упал до рекордно низкой отметки: 12 миль за почти 7 часов! Надо сказать, что Уилл всячески пытался найти выход из положения. После неудачи с парусом он решил попробовать перекомпоновать собак своей упряжки, собрав их в единый мощный и легче управляемый кулак. Как я уже писал, в основном мы запрягали собак цугом, что в наших условиях – наличие нескольких следующих след в след упряжек, отсутствие по-настоящему обученных вожаков – было более оправданным по сравнению с веерной упряжью, имевшей одно неоспоримое преимущество перед цуговой: более высокий коэффициент передачи усилий каждой собаки на связывавшую их с нартами веревку.

Именно это преимущество веерной упряжи и решил сегодня утром использовать предводитель. Он укоротил основную веревку и поставил пять самых мощных собак своей упряжки – Панду, Баффи, Джуниора, Горди и Слайдера – непосредственно у носовой кромки нарт. Сразу перед ними расположились Чучи, Хэнк, Тим и Томми, а впереди всех на более длинной веревке находился Сэм, окончательно утвержденный Уиллом на роль вожака. Однако желаемого результата эта перестановка не принесла: если до перерыва отставание Уилла было традиционным – примерно 15 минут за полтора часа, – то сразу после перерыва оно стало катастрофическим – 40 минут за 1 час 15 минут! Таким образом, собаки Уилла шли почти в два раза медленнее упряжки Джефа. Надо было что-то менять прямо по ходу драмы. Уилл решился на совершенно отчаянный шаг, который я в шутку предложил накануне для радикального решения проблемы. Я предложил Уиллу привязать его собак к облучку нарт лидирующей упряжки, составив таким образом поезд из двух локомотивов, подобно тому, как это делают железнодорожники, заталкивая груженый состав в гору. Уилл решился на этот отчаянный шаг и привязал Сэма к облучку нарт Джефа. Сам предводитель остался у своих нарт, Кейзо вышел на лыжах в голову тандема, и мы попытались тронуться с места. Получилось, но, увы, очень скоро мы поняли, что с таким же успехом можно объединить девять беременных женщин в надежде на рождение ребенка в течение месяца. Итог дня подвело мерное колесо Джефа – 25 миль! Это было ниже нашей необходимой нормы на целых три мили. Наше положение, когда корма для собак оставалось всего на восемь дней, а при такой скорости для достижения цели нам потребовалось бы не менее десяти дней, было, прямо сказать, не из легких. Поверхность ледника, между тем, стала практически ровной, без застругов. Толщина снежного покрова достигала 25–30 сантиметров, лыжи проваливались до 15 сантиметров, и идти, особенно в горку, было непросто.

Уилл все пытался отыскать и объяснить, хотя бы для себя, причину столь большой разницы в подготовке его собак по сравнению с собаками Джефа или даже Кейзо. На мой взгляд, который разделяли и Джеф, и Кейзо, причина была в том, что если Джеф и Кейзо начиная с ноября тренировали свои упряжки лично, то собаки Уилла постоянно переходили, что называется, из рук в руки. Даже здесь, в Гренландии, не Уилл, а я занимался его собаками – кормил их, обувал и одевал. В отличие от людей, собаки понимают и ценят именно тех, кто непосредственно – и много – с ними работает, а не тех, кто платит за эту работу и покупает им корм. (Большинство людей, напротив же, придерживается принципа «Кто платит, тот и заказывает музыку!» и т. д.) Таким образом, в отставании уилловских собак не было ничего странного и необъяснимого: они были просто психологически несовместимы со своим каюром, и исправить это могли только время, желание и терпение со стороны предводителя.

Я предложил Уиллу еще один возможный вариант: распределить весь свой груз между упряжками Кейзо и Джефа, отдать им по две самые сильные собаки, а остальные шесть оставить везти пустые нарты. Предводитель, вроде бы, согласился с этим планом, но не спешил приступать к его реализации. Вечером во время многочисленных перестановок собак Чучи оказался без присмотра, и, пока я возился с ледяным якорем, подобрался к нартам, хладнокровно вскрыл ящик с собачьим кормом и приступил к трапезе. Завистливый лай остальных собак привлек мое внимание, и коробка (одна из последних) была спасена. Вообще чувствовалось, что собаки с каждым днем становятся все голоднее, во время кормления они были практически неуправляемы: неистово прыгали на поводках, лаяли, брызгали слюной и страшно клацали зубами.

Надо было спешить.

7 июня

Все ниже, и ниже, и ниже

Стремим мы полет наших лыж,

Я Питер во снах своих вижу,

Бернар видит только Париж…

Погода в течение дня: температура минус 6 – минус 14 градусов, ветер юго-восточный 2–3 метра в секунду, ясно, утром туман, видимость хорошая.

Совсем, как у Высоцкого: «Пал туман, и оказались в гиблом месте мы!» – и далее уже от меня:

Снега вязкая трясина

Растворяет след лыжни,

Солнце жарит наши спины.

Кто вас завел сюда, мужчины,

И кому вы здесь нужны?

Это было своего рода вольное переложение любимого изречения Этьенна, которое он любил повторять, когда нам было не слишком уютно в непогоду или когда что-нибудь не ладилось. Обычно он сокрушенно вздыхал, разводил руками и говорил, ни к кому особо не обращаясь: «Никто нас не любит». Делал ли он притом какое-нибудь исключение из собирательного «никто», оставалось загадкой, но кое-кого мы знали наверняка и всецело разделяли эту – пусть не особо жизнеутверждающую, но достаточно реальную – оценку окружающей действительности. В первую очередь он имел в виду непрекращающийся ветер, рыхлый и глубокий снег, подъемы, заструги и прочие многочисленные и, к сожалению, верные спутники нашей гренландской жизни. Скорее всего, он, конечно, делал исключения из этого, по форме белого, а по сути самого что ни на есть черного, списка – иначе для чего ему было так стремиться в Париж!

Мы продолжали наше неуклонное движение к финишу. Правда, оно было неуклонным в том смысле, что мы по мере всех своих возможностей старались от него не уклоняться, но в то же время чувствовали, особенно сегодня, что оно достаточно уклонное. При этом, хотя каждый следующий ледяной гребень был ниже предыдущего, а средняя высота поверхности пусть медленно, но уменьшалась, у меня было такое ощущение, что мы идем в гору! Скорее всего, виной тому был рыхлый и вязкий снег, полностью скрывавший микрорельеф поверхности, в результате чего было практически невозможно отыскать достаточное для уверенной навигации число характерных ориентиров и наша трасса носила несколько зигзагообразный характер. Бернар, пользуясь хорошей погодой, весь день снимал портативной камерой нас в самой что ни на есть боевой раскраске и на марше для последующего вкрапления полученных сюжетов в бессмертное творение Лорана. Конечно, наш талантливый режиссер был вполне способен создать полномасштабную картину и на основе того относительно небольшого объема материала, который был отснят в течение первых двух недель. Но в постоянной борьбе двух стилей в кинотворчестве нашего Феллини: основанной на фактах строгой документалистики и ограниченного только размерами экрана и длиной кинопленки полета его творческой фантазии, – победу одержал первый. Я вспомнил, как Лоран, вручив Бернару на прощание кинокамеру, долго объяснял, какие именно сюжеты из нашей последующей жизни ему как режиссеру были бы интересны. С присущей ему обстоятельностью Бернар приступил к исполнению грандиозных феллиниевских планов после почти что полуторамесячных размышлений. Как ни странно, но судя по тому вниманию, какое Бернар и его камера нам уделяли, не последнее место в творческих замыслах режиссера занимали и сами участники экспедиции. Кроме нас в поле зрения его камеры порой попадали собаки. Правда, в связи с некоторым дефицитом пленки не все они были удостоены такой чести, а только наиболее выдающиеся и, поскольку это не всегда совпадало, наиболее фотогеничные. В число последних, к примеру, попал Баффи, хотя по основным, то есть рабочим, показателям он был значительно хуже оставшегося за кадром Джуниора. Правда, Джуниора подвело почти абсолютное внешнее сходство с его родным братом Пандой, которого в конечном итоге и предпочел Бернар. Вполне естественно в фильме снимались братья Чубаки и Годзилла, ветеран и трудяга Честер, а также несгибаемый боец Тим. Поскольку предполагалось, что кино будет звуковым, Бернар попросил каждого из нас приготовить несколько слов на извечную тему о смысле жизни и наших планах на будущее. Я обдумывал свою предстоящую речь весь сегодняшний день, пока шел на лыжах, и у меня получилось довольно короткое сообщение на тему, что смысл жизни как раз и заключается в планах на будущее! Мне кажется, я вполне удовлетворил нашего режиссера таким кратким и в то же время необычайно глубокомысленным ответом.

Уилл все-таки воспользовался моим предложением относительно перераспределения своего груза между упряжками Джефа и Кейзо, но изменил идею до неузнаваемости. Он переложил значительную часть груза на упряжку Джефа, но… своих собак ему не дал. И вовсе вопреки всем известным стилям и способам организации упряжек, он буквально окружил свои нарты привязанными на поводках разной длины собаками и только таким образом смог сегодня практически весь день поддерживать общий – в целом невысокий из-за жары и рыхлого снега – темп.

Вечером пришлось еще чуть урезать рацион собак, но даже при таком кормлении еды оставалось ровно на восемь дней, то есть до 15 июня. Оставалось только надеяться на то, что 16 июня погода будет летной, в противном случае в ход должны были пойти продукты из нашего рациона. Правда, когда собаки не работают, то они, в отличие от людей, и едят гораздо меньше, поэтому мы в основном беспокоились о том, чтобы дойти до намеченной точки не позднее 15 июня.

Сегодня у нас был поздний ужин: Бернар явился в палатку со съемок около 8 часов, я же работал с собаками Уилла примерно до того же времени.

За день прошли 27,3 мили!

8 июня

Истек отпущенный Всевышним срок

Для неба синего и солнечных газонов,

И снова ветра жесткий помазок

Взбивает пену облаков у горизонта.

Погода в течение дня: температура минус 5 – минус 12 градусов, ветер южный 4–6 метров в секунду, облачно, снег.

Когда я выполз из палатки в 6 утра, то сразу, как старик из «Сказки о золотой рыбке», заметил, что «неспокойно синее море». Вместо вчерашнего безмятежного синего неба, солнца и практически полного отсутствия ветра я увидел летящие снежинки, низкие облака и почувствовал ветер. Правда, он сменил направление с юго-восточного на южный, но теплее от этого не стал. Очевидно, ответственному за погоду представителю Бога в этом забытом им самим районе надоело в конце концов смотреть на то, как мы беспечно транжирим на бесконечные ожидания отпущенное нам драгоценное время хорошей погоды, и он решил в чисто воспитательных целях напомнить нам о нашем тяжелом прошлом. К счастью для нас и наших собак, все это на поверку оказалось не более чем первым предупреждением, поскольку уже в 8 часов, то есть перед нашим выходом, снова показалось чистое небо и появилось солнце. Окружающий белесовато-серый мир преобразился на глазах: вспыхнули разноцветными огоньками кристаллики снега, появились тени, правда, ветер не ослабевал, но особо не мешал, так как дул практически в спину. По такой погоде и путешествовать – одно удовольствие. Даже Уилл отставал сегодня очень и очень незначительно, и я впервые за последние дни увидел на его лице подобие улыбки. Он вновь перестроил ряды своих собак, привязав шесть из них непосредственно к нартам, трех поставил на обычную позицию коренных собак, а вперед – одинокого бродягу Сэма. К полудню южный ветер немного подвернул к западу и усилился. Несмотря на относительно высокую температуру, было зябко, и мне пришлось снова надевать снятую было в беговом порыве штормовку. По всей видимости, на высоте ветер был значительно сильнее: невесть откуда взявшиеся облака проносились над нашими головами бесшумно и так стремительно, что не успевали проскакивать за линию горизонта, и сгрудились, клубясь и наползая друг на друга. Непосредственно под ними, вдали на белом склоне ледника, были отчетливо заметны какие-то темные нерегулярно расположенные полосы. Мы с Джефом, находясь ближе всех к этим непонятным объектам, долго гадали, что бы это могло быть. Горы? Вроде, здесь их не должно было быть видно, если судить по картам и считать, что мы находимся именно там, где думаем. Трещины? Возможно, хотя расположение этих темных полос вдоль склона ледника свидетельствовало не в пользу этого предположения. Оказалось, что это не что иное, как тени от облаков! На большом расстоянии они выглядели неподвижными, и я некоторое время даже принимал их за ориентиры! Можно было себе представить, куда бы мы попали в конце дня, если бы вовремя не распознали коварную игру света и тени! Кстати, об ориентировании. Я заметил, что при отсутствии солнца и достойных ориентиров (к недостойным я относил все подвижные ориентиры, например тень от облаков) постоянно уклоняюсь вправо от генерального курса. Впоследствии в Антарктиде эта моя особенность привела к одному из крупнейших географических открытий того времени: на месте обозначенных на всех картах нунатаков Оландер мы обнаружили обозначенные на тех же картах как расположенные намного восточнее (левее) нунатаки Хай-Скай! Это выдающееся навигационно-геграфическое достижение стало логическим завершением длинной цепи моих (казавшихся мне успешными) попыток удержаться на прямой генерального курса в условиях отсутствия ориентиров и плохой видимости. Рассмотренный на общем собрании участников экспедиции мой преступный правый уклон был подвергнут жесткой неконструктивной критике и поверхностному анализу. Всех почему-то особенно возмущал тот факт, что я, как представитель коммунистической страны, то есть будучи левым по определению, уводил их всех – и без того всегда правых – вправо! Мне представляется, что эта моя особенность была обусловлена не политическими, а анатомическими причинами. Дело в том, что еще в отрочестве, когда я много и интенсивно занимался легкой атлетикой, я всегда использовал в качестве толчковой левую ногу. Это, несомненно, и дало о себе знать сейчас, в старости, когда скользя на лыжах я по привычке сильнее отталкивался левой ногой, отчего и уходил регулярно вправо.

Нездоровые тенденции в погоде продолжали усиливаться, в результате чего она утратила все свои положительные качества. Небо заволокло, ветер усилился до 10 метров в секунду, поднялась поземка, а видимость упала до 300 метров. Я шел впереди, постоянно оглядываясь. Уилл и Кейзо периодически скрывались в пелене летящего снега. Иногда, правда, солнце предпринимало отчаянные попытки прорваться сквозь плотную завесу облачности, и я видел его как размытое стремительно летящими облаками пятно. Это было для меня, как глоток свежего воздуха для ныряльщика, рвущегося из глубин к поверхности. Я быстро определял направление и успевал (правда, не всегда) привязаться к какому-нибудь ориентиру, стараясь не сворачивать вправо до следующего «глотка». В 18 часов остановились с Джефом, чтобы собрать воедино разрозненные войска нашей белой гвардии. Десятиминутное ожидание на свежем южном ветерке потребовало от нас большого гражданского мужества, чтобы не взвыть от холода. Только последовавшие до финиша 40 минут чистого бега немного скрасили мне существование, и в лагерь я пришел совсем тепленький, привезя на колесе 28 заколдованных миль!

Преимущества нашей трехногой французской красавицы-палатки в плохую погоду проявлялись еще нагляднее и ощутимее. Взять хотя бы сам процесс ее установки, который не требовал никаких особых усилий: надо было только поднять ее вертикально и расправить ноги – не говоря уже об ее уютном интерьере, не подвластном, казалось, никаким внешним силам. Я испытывал почти неземное блаженство, сидя с кружкой горячего чая у огонька работающего примуса, отбрасывающего розоватые блики на дрожащие под ударами ветра стены палатки, слушая его заунывные песни и зная, что еще долгих десять часов я могу наслаждаться этим уютом. Перспектива неотвратимости завтрашнего подъема и возвращения к ежедневной рутине меня не пугала. Все отступало на задний план и из теплых глубин спального мешка казалось чем-то далеким и нереальным.

9 июня

Сегодня снежные ухабы

И завтра тоже! Боже мой!

Когда построят тот корабль,

Что увезет всех нас домой?!

Погода в течение дня: температура минус 6 – минус 9 градусов, ветер юго-юго-западный 10–12 метров в секунду, облачно, низовая метель, видимость менее 200 метров.

Десять часов истинного блаженства в спальнике пролетели как один миг. Утром в палатке было почти так же романтично, как и вечером, но это была уже иная романтика – более жесткая и мужественная, без розоватых бликов и дрожащего пламени свечи. Это была романтика по Джеку Лондону, романтика вырывающегося густым паром и растворяющегося в морозном воздухе дыхания, романтика покрытых махровым инеем потолка и стен палатки, романтика хриплого и низкого голоса ветра. И вот в самую гущу этой романтики я и шагнул утром 9 июня. Снаружи было намного романтичнее, чем внутри палатки: метель, белая мгла, видимость никудышная, правда, не очень холодно. Собаки, заметенные снегом, вставали с трудом – они устали и недоедали, так же как и мы, но с той лишь разницей, что мы, хотя бы отчасти, понимали, зачем все это нужно, а они – совершенно нет. Более того, в отличие от них, мы хотя бы ЗНАЛИ, когда это все кончится. Для наших же собак все происходящее – это неизбежная, бесконечная и тяжелая работа ради куска пеммикана вечером и горсти схваченного на бегу холодного колючего снега. И в общем-то все бы ничего, если было бы побольше пеммикана и поменьше таких дней, как сегодняшний!

С первых же шагов я понял, что день сегодня будет не из легких. Впереди сплошное молоко и ничего не видно, кроме носков собственных лыж, созерцание которых, признаться, уже не доставляло мне такого эстетического удовольствия, как в первые дни нашей экспедиции. За ночь насыпало довольно много снега, причем под воздействием ветра он аккумулировался в соответствии с неровностями рельефа, поэтому угадываемая на ощупь поверхность ледника напоминала, скорее, песчаные дюны. Огромные снежные бугры, чередующиеся с относительно плотными и ровными участками, создавали достаточно непростые условия для лыж и стоящих на них людей. Лыжи то взлетали вверх чуть ли не под прямым углом, то проваливались в какую-нибудь бездонную яму, то разъезжались, то внезапно сходились вместе, в обоих случаях приводя к неизбежному падению лыжника. Я не говорю уже о том, как сложно было более или менее сносно поддерживать курс. Только бы устоять на ногах, только бы не подвернуть ногу! Оглядываясь назад, я видел, как мои товарищи и собаки безропотно повторяли все замысловатые зигзаги моей лыжни. Но выбора у нас не было! Мы просто не могли позволить себе роскоши переждать хотя бы один день – слишком мало корма для собак и слишком много километров до намеченной точки финиша!

Совершенно неожиданно Этьенн вызвался идти следом за мной на лыжах, чтобы немного попридержать собак Джефа и дать мне больше свободы в выборе дороги и времени для ориентирования. Он шел метрах в тридцати позади меня, собаки Джефа постоянно его доставали, и тогда весь караван, за исключением меня и Этьенна, останавливался. А мы уходили вперед. В таких условиях, естественно, мы старались держаться кучнее, чтобы не растеряться.

Ближе к полудню у погоды стали проявляться некоторые признаки проявления сознательности: в разрывах облаков проглядывало солнце, появлялись тени и окружающий мир обретал утерянные было прекрасные черты. Во время остановки на обед ветер даже, кажется, приутих, и мы смогли относительно спокойно подкрепиться. Поймал себя, а заодно и моего сегодняшнего партнера по ланчу Кейзо на том, что все мысли и слова крутятся вокруг одной темы – еды! Жуя твердые орешки, Кейзо мечтательно рассказывал о традиционной японской кухне и грозился по возвращении в Миннеаполис угостить меня настоящим японским суши – кусочками сырой рыбы с различными приправами, – от одного упоминания которого у меня начиналось сильное слюноотделение. Скорее всего, при такой физической нагрузке нашего рациона было недостаточно, но пополнить его было неоткуда!

После перерыва случился затяжной подъем. Свежевыпавший снег был настолько рыхлым, что мы, даже с лыжами на ногах, проваливались чуть ли не по колено. При такой ходьбе нагрузка на ноги резко увеличивалась, и вскоре я почувствовал, что натер палец на левой ноге, но отложил его ремонт до прихода в лагерь. Финишировали все вместе около 19 часов. Как всегда, сначала я помог Бернару установить палатку и внести все наши вещи внутрь. Пока я этим занимался, мои привязанные к нартам собаки лежали на снегу в ожидании обычной процедуры вечерней разводки и кормления. Тем временем Джеф и Кейзо, несколько быстрее справившись со своими палатками, успели распрячь своих собак и начали их кормить в нарушение принятой нами конвенции, определяющей необходимость одновременного кормления всех собак. Случилось страшное! Мои собаки, привязанные к практически пустым нартам предводителя, увидев, что их обошли вниманием и носят корм «мимо рота», совершенно осатанели и, буквально выпрыгивая из постромок, поволокли нарты в сторону собак упряжки Кейзо, находившихся поближе. Баффи, пристегнутый только одним карабином, и каким-то образом Панда умудрились вырваться на свободу (потом, анализируя случившееся, я понял, почему именно Панда – Уилл тоже дал ему частичную свободу: как и Баффи, Панда был привязан только за карабин). Эти две собаки с ходу сообразили, что вместо сомнительной и опасной перспективы отнимать корм у собак Кейзо намного проще отобрать его у своих ничего не соображающих в порыве голодной ярости собратьев. Они повернули к уилловским нартам и, моментально вскрыв ящик с кормом, принялись на пару его крушить. С громкими воплями, обрушивая на их лохматые головы немыслимые проклятия, я бросился к нартам. Мои крики и тумаки не произвели на едоков ни малейшего впечатления – они продолжали свое дело, и казалось, что никакими силами не оттащить их от вожделенного ящика. С огромным трудом, буквально отрывая им хвосты, я наконец отволок обоих в сторону и водворил на место, уже не без помощи подоспевших Кейзо и Джефа. Вся эта история стоила мне немалых сил и главное нервов! Дубася собак, я понимал, что это вовсе не их вина, а моя, но в то же время я не мог поступить иначе: сожри они еще больше корма, мы вынуждены были бы еще сильнее сократить наш и без того скудный рацион. Отныне с учетом возникшей кормогенной обстановки в упряжках я решил впредь сначала разбираться с собаками, а затем помогать Бернару с установкой лагеря – так будет и справедливее, и спокойнее.

После всех этих событий и очередного отбора проб снега я освободился только в начале девятого. Бернар воевал с каким-то загадочным супом с лапшой, который никак не хотел вариться. Терпения у нас, как и у наших собак, оставалось совсем немного, и мы решили заменить этот суп на более податливую овсянку. Сегодняшнее достижение – 23,5 мили. Это, конечно, не рекорд, но кто пройдет в таких условиях и с голодными собаками больше – пусть первым бросит в меня камень! До заветной точки 79° с. ш. и 60° з. д. оставалось шесть ходовых дней при условии, что мы будем проходить по 25 миль в день.

10 июня

Не называйте диким Запад!

Не так уж дик он, я клянусь.

Пусть тает солнце в его лапах,

Но только он мог так внезапно

Добавить лишний час ко сну…

Погода в течение дня: температура минус 5 – минус 7 градусов, ветер юго-юго-западный 4–5 метров в секунду, облачно и пасмурно, видимость удовлетворительная.

Проснувшись, я первым делом прислушался: что там творится за стенами нашего дома и чего нам сегодня ждать от Ее Высочества – гнева, безразличия или благосклонности? Чувствовалось, что ветер заметно поутих, а вот относительно остальных – не менее важных – параметров погоды, то это можно было выяснить, только покинув уютный спальный мешок, что я и сделал, стараясь не потревожить Бернара, досматривавшего цветные сны про Шамони и любимые Альпы. Одного взгляда на серое, унылое небо было достаточно, чтобы понять, что сегодня Ее Высочество относится к нам безразлично.

Естественно, это было хуже ее благосклонности (которой мы, по правде сказать, побаивались), но все же намного лучше, чем любое, даже незначительное, проявление ее гнева. Во всяком случае облачность была высокой и присутствовал хотя бы некоторый контраст рельефа поверхности, позволявший отличить бугор от ямы и уже благодаря этому заметно облегчить наше существование. Сегодня скольжение было получше: выпавший мокрый снег за ночь подмерз, и даже вчерашние рыхлые снежные бугры сегодня вполне надежно держали лыжи. До полудня шли всего с одним перерывом 10 минут и за четыре с половиной часа смогли преодолеть 11,3 мили. Даже на общем фоне сегодняшнего медленного продвижения упряжка Уилла по-прежнему била все рекорды малых скоростей. Дело даже дошло до открытого противостояния собак постоянно сменявшим друг друга погонщикам. Когда Уилл, по-видимому, устав от непрерывных уговоров своих собак взяться наконец за работу, ушел в отрыв на лыжах, его собаки, оставленные на попечение Этьенна, вообще остановились. При этом никакие уговоры и даже более убедительные с нашей точки зрения аргументы не возымели ровным счетом никакого действия. Упряжка отказывалась подчиниться, а Сэм даже демонстративно залег в снег, всем своим видом показывая, что ни он, ни его упряжка не сдвинутся с места до тех пор, пока не будут удовлетворены их основные политические требования. О содержании их ультиматума можно было без труда догадаться: упряжка хотела, во-первых, настоящего, строгого, внимательного и уважающего их хозяина, а во вторых – естественно, увеличения довольствия.

Увы, но в нашей ситуации ни то, ни другое было невыполнимо. Среди нас наибольшим авторитетом у этой упряжки пользовался предводитель, однако он в силу неизвестных причин ничуть не заботился о его постоянном, буквально ежедневном укреплении. Он очень редко поощрял собак добрым словом или похлопыванием по усталым бокам, ограничиваясь, да и то в зависимости от настроения, небольшими подачками в виде куска масла или сыра, причем не всем, а только своим любимчикам. Крайне редко во время перехода можно было услышать от Уилла характерные для остальных погонщиков покрикивания, улюлюканье и прочие выраженные в звуковой форме проявления его заинтересованности в результатах совместного с его упряжкой нелегкого труда. Иными словами, его собаки не чувствовали его постоянного присутствия с ними даже тогда, когда они особенно нуждались в его поддержке, преодолевая затяжной подъем или проваливаясь по грудь в рыхлый, вязкий снег. Они не понимали, для чего им надо стараться, не отставать от остальных, если на то нет направляющей воли их погонщика и их бога. В конце трудного дня они рассчитывали на какие-то знаки внимания, любили, когда им массировали натруженную грудь, снимали опостылевшие постромки или просто, доверительно наклонившись к их заиндевелым мордам, говорили простые и понятные слова типа «Хороший мальчик, Панда! Отлично поработал сегодня!» В случае же с собаками Уилла этого или не делалось вообще, или делалось бессистемно и нерегулярно, причем постоянно разными людьми. Голос предводителя собаки слышали в течение дня только тогда, когда он их ругал, но это все же был ЕГО голос. Хорошие слова в конце дня говорил им я, кормил и укладывал спать тоже я, но опыт моего общения с ними насчитывал чуть более месяца (на ранчо Уилла я работал с упряжкой Джефа), поэтому, естественно, я еще не пользовался у них достаточным авторитетом. Вполне возможно, что они относились ко мне как к очередному временно приставленному к ним лицу, с которым не имело смысла устанавливать доверительные отношения. То же самое, причем, пожалуй, еще в большей степени относилось к Этьенну, который, хотя все время и находился рядом с этими собаками, для них ничем не отличался от остальных окружавших их людей. Иначе говоря, у нас возникли проблемы чисто психологического свойства, а в условиях работы и жизни на пределе человеческих (да и собачьих) возможностей от решения этих проблем зависел успех всего нашего предприятия. Экономическая часть их требований не могла быть удовлетворена, поскольку запасы корма были строго ограничены, поэтому оставалось одно – принуждение собак к выполнению их служебных обязанностей. Для выполнения этой непростой задачи нами единогласно был выбран Бернар в силу его могучей комплекции. Он буквально привязал к себе поводок Сэма и потащил его за собой. По-видимому, это уже было слишком! Такого унижения не могла вынести ни одна уважающая себя ездовая собака, и поэтому, забыв на время и о забастовке, и о вызвавших ее причинах, собаки поднялись с места, и движение было восстановлено.

В это же самое время упряжка Джефа продолжала демонстрировать завидную выносливость и шла, не снижая темпа. Более того, примерно 16 часов Честер, как будто вспомнив, что у него дома в Миннесоте остался включенный утюг, внезапно резко взвинтил темп. Упряжка понеслась как угорелая, и Джеф едва успел ухватиться за стойки нарт, чтобы не отстать. Хорошо, что я вовремя заметил неожиданный спурт Честера и тоже включил пятую и последнюю передачу. Запала у Честера хватило минут на пятнадцать непрерывного бега, после чего он так же внезапно притормозил и перешел на обычную неторопливую иноходь. Этого короткого, но мощного рывка вполне хватило, чтобы оставить далеко позади остальные упряжки, и поэтому нам с Джефом вновь, уже в который раз, пришлось немного померзнуть в ожидании остальных. Итог дня – 23,8 мили, что все еще меньше минимально необходимой дневной дистанции.

Когда мы пришли в лагерь, предводитель торжественно объявил о смене часового пояса: мы пересекли границу между третьим и четвертым западными часовыми поясами и теперь переводили часы на один час назад. Делать это вечером было особенно приятно прежде всего потому, что добавлялся сразу целый час для отдыха. Бернар пошел в палатку Этьенна на радиосвязь. Накануне мы получили от Джона известие, что в Резольют к ним прилетел Мишель Франко со свежими новостями из Франции. Этим и объяснялся сегодняшний повышенный интерес Бернара к радиосвязи, к которой до сих пор он относился довольно равнодушно. Беседа была долгой и, как я мог слышать через стенку палатки, достаточно успешной. Бернар вернулся довольный и переполненный новостями, ни одна из которых, увы, ко мне не относилась. Насколько я понял из объяснений Бернара, были какие-то очередные неполадки связи, происходившие, естественно, «за пределами территории Советского Союза». Думаю, что причина была проще и банальнее: Костику было, как всегда, некогда, а остальным просто-напросто не было до меня дела. Наталья же моя не имела ни прямого, ни косвенного доступа к международной телефонной сети, а потому могла рассчитывать только на помощь ответственных за эту экспедицию товарищей из Госкомгидромета. Мне оставалось лишь надеяться на то, что наши координаты каким-то образом становились достоянием гласности и хоть изредка, но попадали и к нам, в Союз, причем их изменение, говорившее о том, что мы все еще живы, и не просто живы, а продвигаемся к цели, успокаивало моих родных и близких.

Пока Бернар был на связи, ко мне в гости пришел Кейзо: из-за сегодняшнего перевода часов народ просто не знал, куда девать образовавшийся лишний час. В результате предводитель яростно набросился на свой звуковой дневник, выгнав беднягу Кейзо из собственной палатки. К этому времени ужин был закончен, и я в одиночестве наслаждался чаем. В полном соответствии с законами полярного гостеприимства я предложил Кейзо испить со мной кружечку. Он вежливо отказался, и это отнюдь не было проявлением стеснительности или церемонности – просто на маршруте каждая двойка имела свой, причем достаточно ограниченный, набор продуктов и было не принято есть в гостях, уменьшая таким образом продовольственный потенциал радушных хозяев. Что касается чаепития, то здесь при всем желании урон не мог быть особо ощутимым, ибо запасы пресной воды вокруг нас были воистину неисчерпаемы, однако Кейзо отказался чисто по привычке. К стыду своему, я и не слишком настаивал на своем предложении. В последние дни, когда стал намечаться некий дефицит с продовольствием, я заметил, что становлюсь каким-то жадным. Мне постоянно казалось, что мне самому не хватит, если я поделюсь с кем-нибудь своими запасами. Очевидно, причиной тому было постоянное чувство голода. Я на собственном опыте убедился, как сильно оно может повлиять на характер человека. Если бы кто-нибудь сказал мне до экспедиции, что подобное может случиться со мной, воспитанным в лучших традициях кавказского гостеприимства, я бы ни за что не поверил, но факт оставался фактом, и мне стоило немалых усилий, чтобы перебороть в себе это нехорошее чувство. А что если бы мы голодали по-настоящему?! Бернар принес со связи полученную от Мишеля информацию о расположении трещин на леднике Гумбольдта. По словам одного из многочисленных приятелей Мишеля, который в прошлом году пересек ледник Гумбольдта на снегоходе, трещины концентрировались главным образом в окраинных, прилегающих к горам районах ледника, а в его центральной части их не было. Мы уже приняли решение о том, что не будем спускаться по леднику поближе к побережью, поскольку если не отыщем там подходящей для посадки «Твин оттера» площадки, то нам придется опять подниматься на центральную, более пологую его часть, что было не слишком реально с нашими голодными и уставшими собаками. Собаки были настолько голодны, что подъедали буквально все, что отличалось от снега. Мы были предельно бдительны и не оставляли без присмотра не только ящики с кормом, но и все остальные предметы, включая пластиковые мешки, которые могли оказаться в пределах досягаемости собак. Но даже такие меры предосторожности не сработали, когда за дело взялся Джимми – одна из не самых заметных, но чрезвычайно трудолюбивых собак упряжки Джефа. То, что сотворила эта собака, потрясло даже видавших виды Джефа и Уилла, не говоря уже об остальных. Джимми съел свои постромки, причем не перегрыз их, как некоторые собаки до того, а в прямом смысле съел! От постромок остался только маленький кусочек, непосредственно облегающий шею преступника, а потому находившийся вне пределов досягаемости его зубов. Джеф аккуратно снял его и спрятал с тем, чтобы поместить в музей своего родного города Кезика на севере Англии.

Перед этим, правда, он намеревался продемонстрировать этот убе дительный фрагмент теоретически несъедобной упряжи нашим щедрым спонсорам из компании «Science Diet», чтобы убедить их в необходимости увеличить либо калорийность их замечательного корма, либо его количество.

11 июня

Сегодня было все: и ветер,

Срывавший солнца рыжий флаг,

И, ставший горькою приметой,

Голодный бунт моих собак…

Погода в течение дня: температура минус 9 – минус 6 градусов, ветер юго-юго-западный 5–8 метров в секунду, пасмурно с прояснениями, снег, видимость удовлетворительная.

Дополнительный час сна способствовал отличному и полноценному отдыху. Накануне легли спать в 21.30 по новому времени. Бернар захрапел уже через пять минут, а я все ворочался в спальнике и тихо завидовал ему. Ветер почти стих, и засыпать было трудно, но, как показало сегодняшнее утро, вполне возможно. Как записано в моем дневнике, «ветерок всю ночь молчал, ну а к утру покрепчал». Правда, несмотря на то что вдобавок к усилившемуся ветру пошел снег, общая обстановка давала больше оснований для оптимизма по поводу предстоящего перехода, чем накануне. Достаточно сказать, что иногда местами просматривалось голубое небо. Однако стоило нам только выступить, небо, подававшее признаки жизни, заволокло низкой облачностью, снег усилился и поднялась поземка. Хорошо еще что в связи с сегодняшним изменением курса ветер стал практически попутным. Мы решили – хватит идти на запад, мы уже получили от него все то, что он мог нам сейчас дать, а именно лишний час времени. Поскольку до следующей такой щедрой подачки (следующего часового пояса) на этой широте было никак не меньше 180 километров, нам не было никакого смысла продолжать дальнейшее движение на запад, и мы повернули строго на север. Несмотря на относительно высокую температуру – около минус 8 градусов – мне никак не удавалось сегодня толком согреться, потому что буквально каждые 30–40 минут нам с Джефом приходилось останавливаться, поджидая скрывавшихся за пеленой летящего снега Уилла и Кейзо. Только когда сквозь разрывы облачности проглядывало солнце, чувствовалось, как могло быть тепло, если бы… К полудню ветер усилился до 8—12 метров в секунду, и стало совсем невмоготу. Особенно доставалось рукам – не помогало ни интенсивное вращение ими в режиме ветряной мельницы на частых остановках, ни короткие пробежки на лыжах в перерывах между этими остановками. Поэтому во время обеда, напомнившего мне безрадостную картину начального этапа экспедиции, я, чтобы не снимать перчатки, пил чай прямо из горлышка термоса. Поскольку у меня на бороде и усах намерз толстый слой инея, действующая апертура ротового отверстия была существенно меньше необходимой для успешного выполнения указанной операции, и чай, проливаясь на бороду, застывал там в виде живописных рыжих сосулек. Во время ланча рядом со мной как привязанный сидел Чучи, провожавший взглядом каждое движение моих рук – не перепадет ли что-нибудь и ему. Перепало, но, увы, очень мало. Первым не выдержал пытки холодом и ветром предводитель. Он вдруг резко поднялся и, ни слова не говоря, отправился к своим нартам. Трапеза была скомкана, так как вслед за ним стали собираться и остальные. Пришлось мне последовать их примеру, хотя я еще не совсем расправился с обедом. Чертыхаясь и думая про себя, что лучше бы Уилл проявлял такую прыть на маршруте, я поднялся и, доедая на ходу, вставил носки своих бесподобных ботинок в автоматические крепления. Хорошо, что они срабатывали безотказно и мне не приходилось нагибаться, роняя при этом сыр изо рта, как ворона из басни Крылова.

Для того чтобы согреться, я шел на лыжах буквально пританцовывая. Собакам это, безусловно, понравилось, и они тут же ускорили ход. Правда, это относилось только к идущей за мной упряжке Джефа. Все остальные находились на таком расстоянии, откуда я и сам-то был едва-едва виден, не говоря уже о каких-то танцах. Чтобы как-то ограничить циркуляцию холодного ветра вдоль моего исхудавшего тела, я подпоясался широким ремнем – сразу стало теплее. Похоже, что предводитель все же начал подбирать ключик к сердцу своих собак, поскольку буквально перед нашей остановкой на ночлег его упряжка внезапно нас догнала, обойдя по пути собак Кейзо! Небывалый случай! Воспользовавшись этим порывом и ускорив темп, мы наконец-то финишировали все вместе. Ура! Джеф, правда, несколько поубавил сияния ореола вокруг головы предводителя, укротившего своих собак, заявив, что просто собаки Уилла, как наиболее остро переживавшие ограничения в рационе, с истинно собачьим чутьем оценив обстановку, рванули вперед в предвкушении близкой кормежки. Не знаю, может быть – и скорее всего, – он и был прав, но лично мне больше нравилась первая версия уилловского прорыва.

После остановки я первым делом распряг собак Уилла и развел их по местам временной дислокации. Отсюда мне было видно, как Бернар неторопливо развязывал наши нарты и вытаскивал палатку, укладывая ее на снег рядом с собой. Ветер, к счастью, поутих, и можно было все делать не торопясь и без особой страховки, тем не менее я поспешил на помощь своему напарнику по палатке. Поставив палатку, я вернулся к своим собакам, которые уже были вне себя от волнения в ожидании корма. Становилось немного жутковато, когда я смотрел на этот живой строй лающих, хрипящих, дерущихся и скулящих собак, на их огромные белые клыки, высунутые чуть ли не до отказа языки, с которых капала тягучая голодная слюна… Надо было срочно их кормить, но я не мог – пришлось ждать, пока Кейзо разведет своих собак по местам, а он, как назло, что-то закопался со своей палаткой. Возбуждение уилловских собак передалось собакам Кейзо, их напряжение достигло предела, и они, как бегуны, не дождавшиеся стартового выстрела, сорвались с места вместе со своими уже ничего не весившими после разгрузки нартами. Расстояние в несколько десятков метров, разделявшее наши упряжки, было покрыто в считанные секунды, и вот уже четыре самые крупные собаки – Хоби, Монти, Бьелан и Егер – начали рвать на части последний из оставшихся ящиков с едой. Начался форменный дурдом – мои крики и ругань перемежались японскими проклятиями, в ход пошли кулаки, удары плоской частью лопаты и буквально всем, что попадалось под руку. Когда разнимаешь таких возбужденных собак, действеннее всего резкий и громкий шум. Бить их было совершенно бесполезно, так как в таком состоянии они не слишком чувствительны к боли. Поэтому с истошными криками мы вдвоем оттащили собак от ящиков с продовольствием. Я помог Кейзо привязать его собак, затем мы их одновременно накормили, и я заготовил корм впрок. Ящики с кормом и нашим провиантом я впервые за все время путешествия убрал в палатку Уилла на случай, если какая нибудь из собак сумеет ночью освободиться, как это сделал накануне Джимми.

О пройденном сегодня расстоянии оставалось только гадать, поскольку в довершение к сломанным «Аргосам» у нас сломалось мерное колесо Джефа, но, по всем оценкам, из-за частых остановок – никак не более 25 миль. Корма оставалось на четыре ходовых дня, а до расчетной точки было около 150–160 километров.

12 июня

Бесснежный лед – сплошная боль

В спине, суставах и коленях.

От беспорядочных падений

Спасал лишь верный «Rossignol»

Погода в течение дня: температура минус 10 – минус 15 градусов, ветер юго-юго-западный 2–4 метра в секунду, ясно, безоблачно, видимость хорошая.

Что день грядущий нам готовил,

Никто из нас вчера не знал,

Но ветер снег так укатал,

Что тот асфальту стал подобен…

Эти вариации на тему произведений нашего великого поэта стали лейтмотивом всего сегодняшнего дня. Уже само его начало обнадеживало – морозец, солнце и легкий южный ветерок. Рыхлого и мягкого снега, сводившего на нет все достоинства профессионального лыжного снаряжения, как-то сохранившегося даже на моих неопытных ногах, не было и в помине. Твердая, белая, отполированная снежная поверхность была как раз тем идеальным местом, где вышеназванные достоинства могли бы проявиться в полной мере, если бы не злополучные неопытные ноги…

По меньшей мере раз пять я расписывался в полном бессилии в управлении своими разъезжающимися и непослушными лыжами.

Дело в том, что лыжи «Fisher», на которых я шел после смены креплений и ботинок, не имели металлических подрезов, как лыжи «Rossignol», а потому были совершенно неуправляемы на взъерошенной твердыми как камень снежными надувами и застругами поверхности ледника. Когда я взбирался на очередной ледяной гребень, все мое внимание переключалось на ноги. Я всячески старался не допустить того, чтобы лыжи, с одной стороны, не перехлестывались, с другой – не расползались очень широко. Иногда это удавалось, и я, к большому разочарованию внимательно наблюдавшей за мной лохматой аудитории, сохранял зыбкое равновесие, по крайней мере до следующей неровности рельефа. Наиболее коварными были заструги с крутым склоном в направлении, перпендикулярном направлению моего движения. Вот тут-то и сказывалось отсутствие подрезов. Большинство моих попыток удержаться на крутом склоне, поворачивая лыжи, как полагается, под прямым углом к поверхности склона, были, мягко сказать, неудачными. Ноги подкашивались, и я падал плашмя, вызывая буквально бурю собачьего восторга, а также небывалый всплеск их энергии и желания немедленно прибыть к месту падения их недавнего и столь недостижимого кумира. Естественно, это желание не было продиктовано какими-то гуманными соображениями. Они буквально лезли вон из своих потрепанных шкур вовсе не для того, чтобы оказать мне помощь или хотя бы помочь подняться. Нет! Весь многолетний опыт их работы в упряжках подсказывал, что чем скорее они доберутся до точки, где обрывается след лыжни, тем скорее последует долгожданное «Во-о-оо-оу!», означающее вожделенную остановку и, стало быть, какой-никакой, пусть даже очень короткий, но отдых! Джеф не менее внимательно следил за моими сольными спортивными – с элементами бальных – танцами на бесконечной белой и снежной сцене. Он боялся пропустить момент моего падения, а точнее, следующего за ним рывка своей упряжки. При практически пустых нартах собаки были способны развить в момент рывка скорость до 20–25 километров в час, так что даже легендарный Гунде Сван, выигравший всего четыре месяца назад олимпийское золото по лыжным гонкам, не смог бы достать упряжку, прозевай он момент рывка. У Джефа, занимавшего в лыжном рейтинге нашей сборной почетное третье место (впереди были только предводитель и Этьенн, получившие эти места вне конкурса, как руководители экспедиции), не было вообще никаких шансов угнаться за своими собаками. Поэтому как только он замечал, что мои попытки сохранить равновесие заканчивались фиаско, то тут же прыгал на нарты и ехал на них, свесив лыжи по сторонам, до тех пор пока упряжка или не настигала меня или, наоборот, не сбрасывала скорость до обычной, если мне удавалось, вскочив на лыжи, оторваться от своих преследователей на дистанцию динамического равновесия скоростей нашего движения вперед к светлому будущему.

К сожалению, подобный энтузиазм охватывал только собак Джефа, то ли поскольку у них действительно было больше сил. то ли потому, что они были ближе ко мне и могли не только теоретически, но и вполне практически меня достать. Упряжки Уилла и Кейзо в наших гонках преследования не участвовали, а влачили обычную умеренно-спокойную жизнь в арьергарде. Оборачиваясь, я постоянно видел один и тот же порядок следования упряжек: мы с Джефом с большим отрывом впереди, затем Кейзо в одиночестве со своими собаками, далее в режиме свободной лыжной прогулки французская пара Этьенн и Бернар и, наконец, печальный, погруженный в свои мысли предводитель. Он, наверное, внутренне уже смирился с неотвратимостью передачи своего звания предводителя, хотя бы на время этой экспедиции, Джефу и подыскивал какой-нибудь не столь обязывающий, но не менее звучный титул для себя. Только один раз за весь сегодняшний день я, обернувшись, обнаружил изменение привычной картины. Все три упряжки находились вместе, а прозевавшие момент рывка французы, отчаянно работая палками, пытались их настичь. Поскольку, а это было видно и невооруженным глазом, окружавший нас матерый лед был абсолютно незыблем, я не мог, как Остап Бендер, воскликнуть: «Лед тронулся, господа присяжные заседатели!» Но я, безусловно, так подумал и, чтобы поддержать порыв масс, резко прибавил скорость, совершив пробный рывок метров на триста! Однако, как говорится, «больное видится на расстоянии»… Больные ностальгией и тоской от недоедания собаки Уилла и Кейзо были, как и прежде, далеко позади. Джеф, улюлюкая и свистя, летел верхом на нартах и был уже недалеко от меня. Все встало на свое обычное место. Сегодня собаки еще раз наглядно продемонстрировали, как они устали от этой жизни. Судя по их поведению, они тайным голосованием выбрали на роль председателя Комитета по защите собачьих прав Арроу – вожака упряжки Кейзо. Этот небольшой, похожий на лайку, угольно-черный пес с белоснежной грудью и лапами был игрун и хитрюга. Он чаще других собак ухитрялся отвязываться по ночам и имел дурную привычку гулять по лагерю, приводя в неистовство остальных, менее пронырливых и ловких псов, томящихся на привязи. Черный с белой манишкой представительский костюм явно способствовал его успеху в качестве делегата от уставшего собачьего коллектива. Сегодня он весьма необычным образом продемонстрировал, насколько собаки устали. Весь день начиная с самого утра, когда упряжки останавливались, Арроу делал большую дугу, отводя ведомых им собак вправо от следа, что мы делали только при остановке на ночлег. Этим он явно давал нам понять, что пора остановиться – хватит лицевать себя и мордовать их. Эта позиция вызывала понимание, но не одобрение, поскольку до настоящего, а потому более заслуженного, отдыха оставалось еще три ходовых дня.

Итог сегодняшнего перехода был более чем впечатляющим: 35 миль, или 56 километров. Мы находились уже на 78° 10’ с. ш. Связь сегодня была хорошей, и Бернар с Этьенном вдоволь поговорили с Мишелем, который сообщил им ошеломляющую новость: впервые с 1936 года президенту Франции удалось сформировать левое правительство. По словам Бернара, это было то, чего ждала вся Франция и они с Этьенном, в частности. Мне оставалось только поздравить коллег с их выдающимся политическим успехом. Этьенн на радостях легко уступил мне свои «Rossignol», куда я и переставил крепления. Теперь я буду поостойчивее. Главное, чтобы был такой же плотный и скользящий наст.

13 июня

Собакам нынче в масть дорога —

Лишь языки за воротник!

На спусках мне они, как боги,

Но на подъемах – я для них…

Погода в течение дня: температура минус 8 – минус 10 градусов, ветер юго-юго-западный 4–6 метров в секунду, ясно, безоблачно, видимость хорошая.

Лето есть лето, даже здесь, в этих краях, где, как правило, некому по-настоящему им насладиться. На календаре понедельник и к тому же 13-е число – было над чем подумать, строя прогнозы на сегодняшний день. Но светлые и благородные силы природы восторжествовали вопреки всем мрачным приметам, и весь сегодняшний день нам светило солнце, а путь устилал плотный, утрамбованный ветром снежный ковер. Первая половина дня была точной копией вчерашней. Те же двое (не считая собак) выдвинутых вперед нападающих в лице Джефа и меня самого, на средней линии трое (не считая собак) – французский дуэт и Кейзо – и, наконец, в глухой защите всего один (но зато какой!) человек – предводитель со своими своенравными собаками. Поскольку Джеф следовал за мной по пятам, я оставил на его нартах свою штормовку, так как мог рассчитывать на то, что в случае необходимости, каковая неизбежно наступала во время технических перерывов, могу ею без труда воспользоваться. Честер с товарищами явно вошли во вкус этих своеобразных гонок с преследованием. Я представлял для них весьма удобную добычу, которую, если и нельзя было съесть (на что я очень рассчитывал), то во всяком случае можно было получить за ее поимку приличное вознаграждение в виде 10—15-минутного отдыха на снегу, как раз достаточного, чтобы охладить разгоряченные погоней бока. Самым прискорбным было то, что Джеф, мой товарищ по команде, человек, с которым мы провели в одной палатке около полумесяца, вместо того чтобы сдерживать наступательный порыв своих подопечных, напротив, всячески его поощрял, а иногда даже и провоцировал. Погода и идеальная для скольжения поверхность в течение всего дня располагали к умеренно-быстрому и сбалансированному темпу движения. Баланс заключался в том, чтобы идти таким темпом, который, с одной стороны, позволял бы максимально использовать благоприятные условия сегодняшнего дня, а с другой – не создавал бы условий для сильного отрыва лидирующей упряжки. То, что у нас, не без помощи Джефа, получалось в итоге, было похоже на чередование ускорений и остановок. Стоило рельефу поверхности немного обозначить уклон, как чуткий Честер моментально увеличивал темп, и вот тут-то чуткий товарищ и опытный каюр Джеф вполне мог бы вмешаться, хотя бы слегка попридержать собак, поскольку при всем своем желании я не мог ускориться адекватно Честеру (несмотря на примерно одинаковый возраст, ног у него все-таки было вдвое больше). Что делал Джеф вместо этого?! Почувствовав по легкому толчку стоек нарт, что они пошли быстрее, Джеф с криками «Оп! Оп! Оп!» садился на нарты верхом и, продолжая дико улюлюкать, буквально доводил собак до экстаза, и те неслись как угорелые. Если дистанция в момент рывка была не менее 50 метров, то у меня еще были призрачные шансы какое-то время ее сохранять, если же менее 50 метров, то пиши пропало – Честер доставал меня, при этом надо было видеть, каким удовольствием светилась его седая изрезанная шрамами физиономия. Джеф с видом победителя крупных международных гонок сползал с нарт и останавливал собак, давая им (не мне!) отдохнуть от трудов праведных. Я же, буквально не переводя дыхания, продолжал стремительный, но никому не нужный бег, в заданном солнцем направлении. Отпустив меня на положенную дистанцию, Джеф вновь пришпоривал своих «коней», и картина повторялась. Слава Богу, что отставание Уилла и Кейзо не позволило Джефу загнать меня окончательно, так как я все-таки успевал немного восстанавливаться во время ожидания их упряжек. Несмотря на то что иногда нам попадались пологие заснеженные подъемы, барометр неуклонно показывал повышение давления, что означало плавное понижение рельефа: мы приближались к верховьям ледника Гумбольдта. В течение двух последующих дней, 14–15 июня, мы планировали немного спуститься по центральной части ледника поближе к побережью, а 16 июня, ровно через два месяца после старта, ожидали самолет.

После перерыва ветер стих, и июньское солнце стало ощущаться сильнее. Бернар обмотал лицо светлым платком, чтобы уберечься от солнечных ожогов, и стал похож на бедуина, бредущего по белым пескам. Обветренная и частично обмороженная кожа моего лица, насколько я мог разглядеть в маленькое зеркальце компаса, по-разному реагировала на ультрафиолет, а потому была разноцветной с преобладанием красно-бурых тонов. Подводили только щеки, никак не желавшие обрастать более или менее постоянной кожей, временная же шелушилась и отслаивалась, обнажая участки розовой, молодой и совершенно неопытной в борьбе с такими монстрами Арктики, как ветер, мороз и солнце, плоти. Понятно, что и эта кожица быстро достигала кондиции ее бесславно унесенной ветром предшественницы, причем процесс этот был, похоже, неконтролируемым. Во всяком случае, я понял, что вернуть щекам приличный вид мне удастся не раньше, чем я вернусь домой в умеренные широты.

Преодолев несколько пологих, но затяжных подъемов, мы вышли на небольшой купол, откуда просматривался протяженный спуск. Началась великая гонка. Самое примечательное, что в ней, помимо официально заявленных с утра участников, стартовали и не известные до той поры упряжки. Арроу перегнал идущего на лыжах Кейзо и устремился к нартам упряжки Джефа. Кейзо спохватился несколько поздно, но успел-таки обойти своих собак и уцепиться за стойки нарт Джефа. Французы, подгоняемые Сэмом, с трудом догнали нарты Кейзо и только успевали переставлять лыжи. Уилл, боясь спугнуть фортуну, на нарты не полез, хотя в другой раз непременно это сделал бы, и тоже скользил на лыжах позади своих тяжеловозов. Таким стремительным спуртом и завершился сегодняшний, «несчастливый» по приметам, понедельник. Во время разбора полетов сразу же после окончания гонок Кейзо заявил мне: «Виктор! Ты очень быстро идешь на лыжах!» Джеф ничего не сказал, хотя мог бы – как-никак, именно он был моим наставником в этих гонках, – а просто подошел ко мне и, пощупав мои бицепсы, как будто покупал меня на невольничьем рынке, удовлетворенно поцокал языком, что было своеобразным признанием моих сегодняшних заслуг. Показанная мной выдающаяся, по словам современников, скорость не обошлась мне даром: я не только затратил массу физических и моральных сил, но и приобрел довольно неприятный натоптыш на подушечке большого пальца левой ноги. Но когда судья на финише в облике Бернара торжественно сообщил, что сегодня мы прошли 36 миль, все неприятности и недомогания отошли на второй план. Наше положение на 13 июня: 78° 40’ с. ш. и 59° 10’ з. д.

Таким образом мы были практически у цели…

14 июня

Какие были прегрешенья?

Что было сделано не так?!

Что пал я жертвой покушенья

От лап измученных собак…

Мне после этого не пелось,

А нылось до исхода дня,

А им-то просто есть хотелось —

Вот и откушали меня…

Погода в течение дня: температура минус 5 – минус 7 градусов, ветер юго-восточный 1–2 метра в секунду, облачно с прояснениями, видимость хорошая.

Не только по карте и тающим на глазах запасам продовольствия, но и по тону и содержанию моих дневниковых записей чувствовалось, что экспедиция близилась к завершению. Если еще буквально неделю назад мои записи в дневнике начинались с описания утреннего подъема, снежно-водных процедур и разнообразия видов овсянки в однообразном меню завтрака, то сейчас все это осталось за рамками моих интересов – акценты сместились в сторону чисто прагматичного подхода в оценке каждого ходового дня. Прежде всего я отмечал, сколько миль мы прошли до перерыва, сколько времени было потеряно на ожидание отстающих, каков был итог дня по показаниям джефовского мерного колеса, а главное – сколько миль осталось еще до долгожданного финиша. Все чаще и чаще на страницах дневника появлялись совершенно чуждые прежде моему лексикону слова, такие как Нью-Йорк, пресс-конференция, телевидение, спонсоры, то есть все то, что, по словам предводителя, ожидало нас за тонким швом линии горизонта, соединявшим голубые шелка июньского неба с домотканым белым полотном ледника. Казалось, стоит нам, приблизившись к этой линии, приподнять занавес неба и мы увидим, точь-в-точь как за старым холстом в каморке папы Карло, некую потайную дверь, ведущую в сказочную страну, где люди ходят без лыж, растут деревья, таинственно и маняще улыбаются роскошные женщины, одним словом, туда, где есть все, чего вот уже два месяца мы были лишены.

Последние два дня нам сопутствовала удача: поверхность ледника была практически идеальной для скольжения, ветер, если и был, то попутный, а потому мы сумели пройти более 70 миль.

Сегодняшний день был под стать предыдущим. Мы с Джефом вновь контролировали скорость передвижения всего нашего каравана, и вновь собаки Уилла умудрялись отставать на полчаса за полуторачасовой переход. Предводитель уже полностью смирился с ситуацией, понимая, что в оставшиеся до финиша считанные дни ее уже никак не исправить. Собаки Кейзо периодически проявляли признаки жизни, и вот как раз одно из таких проявлений их жизни едва не стоило мне моей…

После перерыва поверхность пошла под уклон, и мы шли в хорошем темпе. Под словом «мы» я подразумевал, конечно, прежде всего себя и упряжку Джефа. Обернувшись по обыкновению, чтобы оценить расстановку сил на дистанции, я увидел, что собаки Кейзо буквально наступают на пятки Джефу. Джеф, уже в который раз применив запрещенное гренландским Комитетом по защите собачьих прав улюлюканье, резко взвинтил темп. Мне в свою очередь пришлось поднажать. Казалось, я выжимал из своих лыж все то, на что они были способны: они буквально летели по острым гребням застругов, и я едва поспевал за ними. Сначала все шло хорошо: мне удавалось сохранять высокий темп движения и держать упряжку Джефа на необходимом расстоянии. Затем случилось то, что неминуемо должно было случиться. Один из очередных гребней застругов оказался чуть выше тех, к которым привыкли остро отточенные и загнутые по последней моде носки моих лыж. В результате я полетел, причем полет мой был недолгим. Не успев израсходовать весь запас горючего, я совершил вынужденную, к счастью, относительно безболезненную, посадку на задницу и по инерции завалился на спину. То, что я увидел над собой, настолько поразило меня своей воистину небесной красотой, что я остался лежать на спине, подобно князю Болконскому, глядя в небо широко открытыми глазами. На некоторое время я даже забыл, где я нахожусь, – вокруг меня и надо мной было только синее небо с легкими белыми царапинами облаков. Чтобы дать ногам немного отдохнуть, я даже задрал их кверху, скрестив при этом лыжи. Из состояния мечтательного созерцания меня вывел топот приближающейся упряжки, и вот тут-то я и совершил непростительную, прежде всего для себя самого, ошибку. То, что я продолжал лежать на спине, в данной ситуации было равносильно тому, как если бы я лежал на рельсах, слыша шум приближающегося поезда и не делал при этом даже слабых попыток уступить ему дорогу. На какое-то мгновение я все же подумал о том, что, наверное, лучше бы мне встать, но после изнуряющей гонки было так хорошо и покойно просто лежать, ни о чем не думая, что я решил дождаться собак, а затем продолжить прерванную падением гонку. Я был совершенно уверен, что собаки, тем более именно те, которые обучали меня искусству управления упряжкой в далеком Хоумстеде, добежав до меня, остановятся, но случилось неожиданное. Шедший в паре с Честером молодой и энергичный Хак без предупреждения вцепился мне в щеку и, найдя ее из-за бороды недостаточно съедобной, моментально перебросил челюсти в район предплечья. Уверяю вас, это было отнюдь не игривое покусывание расшалившейся собаки, а самое настоящее и неприкрытое нападение. От неожиданной острой боли я заорал, но это не произвело никакого впечатления на зубастого агрессора – он еще крепче сжал челюсти. Дело принимало серьезный оборот: я чувствовал себя абсолютно беспомощным, лежа на спине с задранными ногами, придавленный к снегу со стороны головы и плеч окружившими меня собачьими мордами, одна из которых – к счастью, только одна – пребольно сжимала в зубах, пытаясь прожевать, мое левое предплечье. А самостоятельно подняться я уже не мог. От бесславной гибели меня спас Честер. Именно он в самый ответственный момент, когда все, кроме собак, растерялись, в течение нескольких секунд сдерживал естественный порыв своих собратьев разделить трапезу с Хаком. Он остановился и встал, как черная скала, так что напиравшие сзади собаки были вынуждены огибать его и, таким образом, не получили непосредственного доступа к телу. Этих нескольких секунд Джефу хватило, чтобы, оправившись от шока, не только взять себя в руки, но и прийти мне на помощь. Джеф, страшно ругаясь и громко крича, буквально раскидал собак и оттащил от меня Хака. Я с трудом поднялся на ноги. Левая рука висела как плеть, из покусанной щеки текла кровь, оживляя белоснежную простыню ледника алыми пятнами. «Могло быть и хуже», – подумал я, постепенно приходя в себя и ощупывая правой рукой порванное предплечье. Я насчитал две группы покусов, к счастью, неглубоких, но болезненных настолько, что я с трудом мог пошевелить левой рукой. «До чего изменчива жизнь», – подумал я, увидев, как Джеф немилосердно лупил привязанного к стойкам нарт Хака. Еще минуту назад Хак был на вершине блаженства, ощущая на зубах вкус настоящей добычи – не какого-то искусственного пеммикана, а натурального мяса, – и вот уже то, что было недавно беспомощной добычей, вполне самостоятельно и почти свободно передвигается, а сам победитель испытывает весь ужас и унижение публичного наказания. Подоспел наш штатный доктор Этьенн. После короткого осмотра места происшествия он выписал мне рецепт на свой излюбленный аспирин и какой-то убойный антибиотик. С эти рецептом я подъехал к нартам предводителя, где находилась наша аптечка, и получил от самого доктора прописанные им лекарства. Тут же, не отходя от аптеки, я съел первую порцию и запил ее куском снега. Лечение было вчерне завершено, можно было трогаться. Весь инцидент вместе с лечением занял не больше 15 минут!

Бернар предложил мне отойти назад к нартам, чтобы не нагружать пораненную руку, но я отказался и продолжил лидирование уже осторожнее, стараясь не падать. К вечеру небо заволокли облака и усилился ветер. Наши координаты 79° 6’ с. ш. и 60° 8’ з. д. Мы достигли верховьев ледника Гумбольдта. Снег, лежащий на его поверхности, был очень плотным и сильно фирнизованным. Назавтра нам, по плану, предстояло начать спуск к океану навстречу ожидавшимся через день самолетам. Если бы мы считали дни, проведенные в экспедиции, по числу съеденных ужинов, то сегодняшний день был бы предпоследним только для нас – для собак же он был последним, поскольку, согласно правилам по перевозке собак на самолетах местной полярной авиации, во избежание несчастных случаев в полете собак нельзя было кормить как минимум сутки до вылета.

Поэтому мы скормили нашим друзьям все, что у нас для них оставалось, прибавив еще немного из нашего рациона. Они, конечно, заслуживали большего, но это было все, что мы могли им предложить, во всяком случае сейчас.

15 июня

Ну вот желанное мгновенье,

Всех мук спасительный венец,

Но где же, где же вдохновенье?

И где биение сердец?

Успех – удачи искуситель,

И то, и то в большой цене.

Собаки спят, спит предводитель

И мы, как будто бы во сне…

Погода в течение дня: температура минус 5 – минус 7 градусов, ветер юго-восточный 1–2 метра в секунду, облачно, туман, видимость плохая.

С самого раннего утра, а проснулся я, как обычно, в 5.45, был густой туман, видимость отвратительная – не более 100 м, – а если принять во внимание практическое безветрие, то ждать улучшения погоды в ближайшее время не приходилось. Левую руку, накануне пострадавшую за правое дело, все еще было больно сгибать, но она уже была практически работоспособной, во всяком случае могла удержать миску с овсянкой. Подкрепившись этим ставшим уже ритуальным для нас по утрам блюдом, мы с Бернаром готовились к заключительному дню нашего путешествия, и вот тут произошло событие, которого мы ждали и к которому готовились долгих два месяца перехода. И произошло оно, как это часто случается, совершенно неожиданно и вполне буднично. В наш шатер просунулась голова Этьенна, который посмотрел на нас и наши приготовления и с видимым удовольствием, чеканя каждое слово, произнес:

«ГОСПОДА! ГРЕНЛАНДСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ ЗАВЕРШИЛАСЬ!»

Таким образом, Гренландская экспедиция завершилась, и мы дальше не пойдем. Это ответственное решение было принято совместно предводителем и Этьенном четверть часа назад с учетом плохой видимости и невозможности в связи с этим найти хорошую площадку для приема самолетов, тогда как нужную площадку можно было легко разметить непосредственно в районе нашего нынешнего лагеря.

Примечательно, что такое, на мой взгляд, а также на взгляд всех тридцати пар собачьих глаз, правильное решение было принято предводителем чисто интуитивно, без использования для его аргументирования известной аксиомы «От добра добра не ищут».

Этьенн исчез, весьма довольный произведенным эффектом, оставив нас с Бернаром наедине с нашими переживаниями. Ждали, ждали и дождались. Ура! Но, как водится, после первых минут радости, что все позади – и усталость, и непогода, и морозы, и метели, и собачьи бунты, и все то другое, без чего не обходится ни одна экспедиция, – стало грустно, что вся эта беспокойная, но интересная жизнь больше не повторится и что скоро придется расставаться с друзьями и собаками. Было непонятно, чего же все-таки больше – радости или грусти…

Я подвел некоторые итоги для себя лично, и они оказались не такими уж плохими, если учесть мой небогатый опыт подобных экспедиций. Из 60 дней перехода 22 дня я бессменно лидировал, пройдя впереди на лыжах около 1000 километров. При этом я уставал не больше, а порой, как мне казалось, даже меньше других. Я научился ориентированию, поближе узнал всех ребят и собак, мой английский уже был не только моим, но стал понятным всем остальным участникам экспедиции, да и они стали понятнее говорить на своих языках. Я отобрал 45 проб снега для изучения жаждущими открытий московскими гляциологами. Физическое состояние свое я оценивал как хорошее, если не считать нескольких мозолей на подушечках больших пальцев ног, да и то они были в основном приобретены за последних три дня, когда мы шли в ускоренном темпе и проходили 55–58 километров ежедневно. Покусанное плечо заживало и не давало больше поводов для беспокойства. Словом, я имел все основания быть вполне довольным собой как участником международной команды.

Уилл лучше всех распорядился внезапно образовавшимся свободным временем: он просто лег спать. То же самое сделали и мудрые собаки, которые, впрочем, и не просыпались. Известие о завершении экспедиции пришло до начала побудки, так что они закончили свою экспедицию во сне. Этьенн пытался связаться по радио с Резольютом, но Мишель не отвечал. По-видимому, он считал, что мы на марше и не включал станцию. В 10 часов все, кроме спящего предводителя, собрались в нашем шатре на кофе и любимое обсуждение вариантов. По всей видимости, мы полетим прямо до Резольюта, затем – до Фробишера. Там мы оставим собак с Джоном, а сами проследуем в Оттаву, где, весьма вероятно, впервые за два месяца можно будет принять настоящий, а не снежный душ! А пока, как записано в моем дневнике, грязные, но довольные, мы отдыхали. Все мысли о завтрашнем самолете. В отличие от известного героя Владимира Высоцкого, срок нашего пребывания вдали от цивилизации был не таким продолжительным, а потому я отчетливо представлял, «кто меня там встретит, как меня обнимут…». Насчет песен я не зарекался – это было непопулярно, но тем не менее я был уже больше чем наполовину там, за скрывающимся в тумане горизонтом. Последним, пожалуй, эмоциональным всплеском, на короткое мгновение вернувшим нас в еще вчера заполнявшую все наше существование экспедиционную жизнь, была ночной дуэт Хэнк (лающий бас) – предводитель (хриплый баритон). Примерно в час ночи Хэнк решил напоследок учинить дебош и вступил в яростную перебранку с Чучи. Предводитель, спавший крепко, но чутко, отреагировал мгновенно. Несмотря на позднее время, он не поленился выскочить из палатки в пижаме и с помощью дирижерской палочки, наспех сделанной из остатков лыжной палки, попытался внести какую-то мелодичность в какофонию звуков собачьих голосов, разносившихся во влажном туманном воздухе на многие сотни метров. К счастью для укрывшейся в бенуаре аудитории, Хэнк оказался послушным солистом и быстро внял указаниям дирижера. Страсти улеглись, и вновь воцарилась такая тишина, какая бывает только в покоях Ее Высочества, когда она отдыхает…

Глава 8

Международный аэропорт на леднике Гумбольдта. Свежие розы из Парижа! Роковая беспечность авиакомпании «Bradley». В маклаках в плюс 30! Пейзаж с «Baileys». Нью-Йорк. Из «Eureka» на 32-й этаж «United Plaza». При какой температуре замерзает водка?

16 июня

Какой-то странный был аэропорт —

Ни полосы, ни зданий, ни парковки,

Лишь три палатки отмечали бровку,

И это все под вывеской «Гумбольдт»…

Здесь было все устроено не так,

Как в южных и умеренных широтах,

Здесь люди допускались в зал прилета

Всегда в сопровождении собак…

Погода в течение дня: температура минус 1 – минус 5 градусов, ветер юго-восточный 2–4 метра в секунду, пасмурно, видимость удовлетворительная.

Сегодня, пожалуй, впервые за все время путешествия я проснулся позже, чем Бернар. Скорее всего, это объяснялось тем, что из ожидаемых сегодня трех самолетов два были зафрахтованы французским офисом экспедиции, и Бернар, вполне естественно, раньше меня почувствовал близость ароматов французской кухни. Правда, в нашем состоянии название кухни принципиального значения не имело: мы были настолько голодны, что вполне могли бы удовлетвориться и менее изысканным меню. Тем не менее когда я открыл глаза, Бернара в палатке не было. Я понял, что он наблюдает за погодой, пытаясь, как всегда, использовать все преимущества высокого роста, чтобы, заглянув за горизонт и прежде всего в ту его сторону, откуда ожидался самолет, угадать, какая погода нас сегодня ожидает. Как бы в подтверждение моей догадки я услышал неторопливую, а потому отлично мной понимаемую речь Бернара: «Все не так плохо, Виктор! Думаю, сегодня они могут прилететь». Я выглянул из палатки и сразу же согласился с такой оценкой погоды, хотя на нашем великом, могучем и не многим понятном языке это означало бы: «Погода – не фонтан, но могло быть и хуже!» На самом деле, если сравнивать ее со вчерашним сплошным туманом, то сегодня погода была просто идеальной, несмотря на отсутствие солнца и довольно низкую облачность. Видимость была не менее километра, а легкий ветерок позволял рассчитывать на то, что тумана сегодня не будет.

Этьенн, вероятно, не спал всю ночь, поддерживая связь с Резольютом и каждый час сообщая им о нашей погоде. По его словам, летчики все никак не решались вылететь. Как обычно в таких случаях, у летчиков всегда имеется собственное мнение о погоде и ее пригодности для полетов, как правило, не совпадающее с мнением желающих воспользоваться их незаменимыми услугами доморощенных метеорологов. Наконец, около 9 часов утра Этьенну удалось их убедить в летных качествах нашей подозрительной погоды, и пилоты решили попробовать стартовать в нашем направлении. Лету от Резольюта до нас было примерно 2,5 часа, и мы, не теряя времени даром, принялись за подготовку нашего международного аэродрома к приему столь представительной делегации. Поскольку ожидалось прибытие наших щедрых и благородных спонсоров, я изготовил приветственные транспаранты, использовав для этого крышки от ящиков с собачьим кормом, толстый фломастер и заметно пополнившиеся словарные запасы английского языка. В результате у меня получились три выдающихся по своему содержанию плаката. (Изготовить больше плакатов мне не позволили отнюдь не исчерпанные до дна запасы английского, как мог бы подумать внимательный читатель, а дефицит крышек от коробок с кормом. Это был несомненный успех двухмесячных разговорных гренландских курсов!)

Первый плакат был посвящен нашему основному французскому спонсору – страховой компании UAP – и выглядел примерно так:

Jean Louis Etienne (Papy)

Told us every other day:

«If you are with UAP

You’ll find happiness always!»

По-русски это звучит так:

Жан-Луи Этьенн (Папи)

Говорил нам каждый день:

«Если вы будете вместе с UAP,

То найдете свое счастье!»

Papy (по-русски – Папаша) было уменьшительно-ласкательное имя Этьенна, закрепившееся за ним с тех пор, когда он работал врачом на яхте, совершавшей специальный реабилитационный рейс с малолетними наркоманами. Этьенн, как врач, чаще и больше других членов экипажа общался с ребятами, причем наверняка общался хорошо, иначе вряд ли мне удалось бы так быстро подобрать рифму к ключевому слову всего плаката «UAP». Это прозвище очень нравилось Этьенну, у которого не было пока собственных детей (как и собственной жены), и он употреблял его довольно часто во время радиосвязи. Из его палатки можно было часто услышать вместо положенного «Резольют, Резольют, здесь Гренландская экспедиция, прием!» – «Мишель, Мишель, это Папи – прием!» Второй плакат был покороче, поскольку касался второстепенного, но тоже очень важного для нас спонсора – французской почтовой компании «Chronopost»:

Are you lucky? Yes! Of course!

With best sponsor «CHRONOPOST»!

И по-русски:

Вы счастливы? Конечно, да!

С лучшим спонсором «Хронопост»!

И, наконец, последний плакат относился уже к американскому спонсору – компании «Dupont», снабдившей нас отличными спальными мешками:

On the way to northern point

We’ve succeed with you, «DUPONT»!

На пути к самой северной точке

Мы достигли успеха с тобой, «Дюпон»!

Редколлегия в составе предводителя и полусонного Этьенна наскоро одобрила содержание плакатов и дала добро на их установку у предполагаемой бровки предполагаемого кармана предполагаемой посадочной полосы. Строительство собственно полосы свелось к тому, что мы, выбрав сравнительно ровный участок поверхности в направлении ветра, расставили все три наши палатки на расстоянии примерно метров триста друг от друга вдоль предполагаемой кромки бескрайнего летного поля. Чтобы летчики с высоты своего положения наверняка поняли, что мы имели в виду, расставив наши палатки таким странным образом, мы укрепили между палатками с помощью алюминиевых кольев все имевшиеся у нас матрасы – они, по нашему мнению, должны были играть роль флажков ограждения. Покончив таким образом с полосой, мы упаковали все наше снаряжение, а продовольствие (с моей точки зрения, совершенно неосмотрительно) собрали вместе и погрузили в специально выкопанную в снегу яму. Меня утешало только то, что его в любой момент можно было достать обратно, причем без заметного ущерба для качества. Мы успели как раз вовремя: первый самолет появился в створе нашей импровизированной полосы в 11 часов 50 минут.

Это время зафиксировано у меня в дневнике как символизирующее исторический момент встречи двух цивилизаций: собачье-лыжной и самолетно-автомобильной. За прошедшие с момента предыдущей подобной встречи 45 дней нам – представителям первой из них – удалось продвинуться в направлении нашего развития – к северу на целых 1800 километров и достичь лучшего взаимодействия и взаимопонимания как внутри самой цивилизации, так и в ее ближайшем окружении. Понятно, что все эти достижения дались непросто: основные устои нашей цивилизации – собаки и лыжи – были заметно ослаблены в постоянной борьбе с внешними врагами и нуждались в срочном восстановлении. Поэтому контакт с более развитой самолетно-автомобильной цивилизацией был как нельзя более кстати. Самолет приземлился в самом начале нашей полосы и, покачивая крыльями на застругах, подрулил прямо к нам. Командир самолета – высокий, плотный, седоватый в черном комбинезоне и темных очках коротко представился: «Джон». Подошедший следом за ним второй пилот – еще совсем молодой парень флегматичного вида с рыжими усами – в полном соответствии с требованиями штатного расписания авиакомпании «Bradley», определявшего строгую связь между именами сотрудников летного состава и занимаемыми ими должностями, поспешил сообщить, что он еще просто Джонни. Пока мы знакомились с летчиками, двери салона «Твин оттера» распахнулись, и на лед буквально вывалились Мишель Франко, Джон, Крис и, конечно же, неутомимый Лоран со своей неразлучной кинокамерой. Меня порадовал тот факт, что, несмотря на наши потрепанные и обугленные физиономии, мы были без труда опознаны прибывшими. Это говорило о том, что мы в принципе могли рассчитывать на вполне адекватный прием на Большой Земле. Мишель пустил по кругу бутылку «Picardi» – весьма специфичной анисовой водки, которая, несмотря на всю свою специфичность, мгновенно разошлась, согревая наши озябшие в ожидании души. Сразу же, не дав волшебному напитку окончательно раствориться в нашей загустевшей крови, кровожадный доктор Этьенн приступил в отбору крови у своих еще недавно товарищей по команде. Камера Лорана бесстрастно фиксировала эти леденящие душу подробности, особенно те, где Этьенн мужественно брал кровь у самого себя, используя для этого вакуумные пробирки.

Примерно через три часа один за другим приземлились еще два «Твин оттера». На борту последнего крупными буквами было набрано «CHRONOPOST» – это был долгожданный самолет со спонсорами. И, как оказалось, не только со спонсорами, но и со спонсоршами, причем весьма и весьма привлекательными. Как только самолет, подрулив к нам, выключил движки, из отворившейся двери салона, не дожидаясь установки трапа, на лед буквально посыпались разноцветные фигурки, среди которых мы с нашим заметно обострившимся за два месяца чувством прекрасного легко различили несколько женских. Несмотря на то что в ожидании обещанных подарков мы стояли на пути встречавших мрачной монолитной стеной, это никак не помешало первой из них, наиболее бойкой, безошибочно выделить среди нас счастливчика Этьенна и подарить ему затяжной, как прыжок из стратосферы, истинно французский поцелуй. У меня, не случайно оказавшегося ближе всех к Этьенну (поскольку большинство спонсоров были из Франции, я инстинктивно держался рядом с Этьенном в слабой надежде, что в общей суматохе встречи французы могут принять меня за своего), на какое-то мгновение перехватило дыхание. Я даже забыл о чувстве острого голода, но тут же опомнился и отвел взгляд от целующейся парочки. Все остальные участники экспедиции удостоились вполне дружеских рукопожатий и по-театральному крепких объятий. Вообще говоря, столь резкая смена образа жизни – переход от бродячей к оседлой – незамедлительно сказалась на восприятии окружающего меня мира: появилась какая-то апатия, полное нежелание что-либо делать. Этот бесконечный белый мир, неотрывной частицей которого еще вчера я себя ощущал, сегодня казался чужим, холодным и ненужным. Радость первой встречи с друзьями прошла, и я чувствовал внутри какую-то опустошенность, усугублявшуюся чувством острого голода. Вся происходившая вокруг меня суета: многократное во всех мыслимых и немыслимых ракурсах фотографирование для спонсоров, молниеносно возникавшие и почти так же быстро разрушавшиеся хрупкие мостики случайных диалогов, – не могла поглотить возникшее в глубине души чувство сожаления, что все то прекрасное время, которое мы с собаками провели на ледниковом куполе Гренландии, уже позади и его не вернуть, как не вернуть и то ни с чем не сравнимое чувство предвкушения финала и удовлетворенности от проделанной трудной работы.

Собакам тоже пришлось потрудиться на спонсоров. Для демонстрации удивительных свойств волшебной полимерной пленки «Гортекс», а точнее изготовленных из нее специальных носочков для защиты собачьих лап, мы нарядили всех собак упряжки предводителя в эти ярко-синие носки. Легко было понять нежелание уже практически сутки не кормленных животных подчиниться совершенно необычной для них процедуре примерки. Когда, наконец, несмотря на все старания наших четвероногих друзей освободиться от совершенно лишних с их точки зрения деталей туалета или даже съесть их, носки были надеты, наши гордые и сильные собаки тут же показались меньше ростом и стали походить на участников цирковой программы «собачий бокс». Сразу же после съемок центр ледниковой общественной жизни сместился в сторону самолета, на борту которого был наклеен рекламный плакат «CHRONOPOST». И вот тут-то я впервые на собственном опыте убедился, что знание иностранного языка может, помимо радости живого общения, принести и чисто практическую пользу. Как вы помните, в самом начале апреля, во время нашего очередного предэкспедиционного митинга, на вопрос Этьенна о том, что каждый из нас желал бы получить на финише экспедиции в качестве подарка от спонсоров, я по незнанию и недопониманию имел неосторожность заказать розы. Так вот, настал час расплаты за неосторожно оброненное слово. Правда, до самого последнего момента я все еще верил в чудо, в то, что, может быть, спонсоры правильно оценят мой романтический порыв и откорректируют его с учетом реальной обстановки, да и коварный предводитель перед самым концом экспедиции проговорился мне о том, что сам изменил меру привлечения спонсоров, запросив вместо тюльпанов (предвестников моих роз) красную икру и шампанское.

Увы! Спонсоры вполне адекватно отреагировали на наши запросы. «Кто из вас Виктор Боярский?» – спросила, высунувшись из салона самолета, невысокая хрупкая, несмотря на пухлую пуховую куртку, женщина, олицетворявшая здесь, на леднике, всю полноту власти могущественного «CHRONOPOST». Я выдвинулся вперед, провожаемый завистливыми взглядами товарищей по команде, и ответил: «Я», – для пущей убедительности продемонстрировав вышитую на левой стороне моей штормовки свою фамилию. Женщина внимательно, неслышно шевеля губами, прочла надпись, затем повернулась в сторону салона, по всей видимости, сверяя мою фамилию с данными товарно-транспортной накладной, и, убедившись в полной идентичности означенных имен, торжественно извлекла из-за спины вазу с огромным букетом из одиннадцати темно-красных замечательных по своей красоте и свежести роз. Розы были настолько свежими, что, казалось, она срезала их с куста прямо в самолете – на их нежных лепестках виднелись капельки росы. Эффект был потрясающим! Лоран с урчанием припал к окуляру своей камеры, предводитель стыдливо отвел глаза в сторону, Этьенн поднял вверх большой палец, но тоже как-то сочувственно посмотрел на меня. Партия была проиграна. Мне оставалось только склониться в низком поклоне и, прижав букет к груди, ретироваться за спины своих товарищей, которые еще теснее сомкнули кольцо вокруг волшебной двери самолета. Запах свежих роз, особенно остро ощущаемый здесь, на леднике, в лишенной посторонних запахов атмосфере, на какое-то мгновение заглушил даже чувство голода.

О спонсорская помощь,

Как своенравна ты!

Кому-то фрукт и овощ,

А мне одни цветы,

Но я ведь не в обиде,

Я истину постиг.

Клянусь, что к Антарктиде

Я выучу язык!

Пока я, как молодой Ромео, вдыхал неземные ароматы далекой Франции, мои товарищи по команде, забыв обо всем, упивались щедрыми и вполне земными подношениями из неисчерпаемых запасов «CHRONOPOST». Этьенну достались свежайший каравай хлеба, корзиночка масла и восхитительный паштет из гусиной печени. К чести Этьенна, он проявил недюжинную силу духа, подавив в себе отчаянное и вполне естественное в нашей ситуации желание схватить этот каравай и, прижав к груди, подобно игроку регби, прорваться сквозь наши ряды и убежать подальше к кромке поля, чтобы там в одиночестве, без помех, с хищным рычанием прикончить его. Однако он благородно приступил к братскому дележу добычи. От тесного контакта с караваем костюм Этьенна покрылся мучным налетом, и Этьенн стал похож на мельника. Глядя на него, покрытого мукой и занимающегося вполне земным делом – нарезкой каравая, – трудно было даже предположить, что перед нами знаменитый покоритель Полюса. Нечего и говорить, что вполне приличных размеров каравай и внушительная банка паштета растаяли как майский снег. Настала очередь деликатесов: шампанского с икрой, суши, красной смородины для Бернара и клубники для Джефа. Последний был особенно доволен, поскольку помимо спонсорских даров получил подарок от матери – традиционный, приготовленный по семейному рецепту кекс, который за каких-нибудь 15 минут мы также оценили по достоинству! После этого импровизированного пикника, когда представители прессы почувствовали, что приближение к нам на расстояние вытянутой с микрофоном руки не грозит им более быть съеденными заживо, они набросились нас с неистовой силой. Мне достался пожилой мужичок, на вполне сносном русском языке представившийся как Серж Берг – корреспондент «Франс Пресс». Выучивший в свое время «русский только за то, что им разговаривал Ленин», Серж долгое время работал в СССР корреспондентом и, вполне естественно, углубил свои языковые познания, которые и обрушил сейчас на мою голову с удивительным для своего возраста энтузиазмом. К своему и его немалому удивлению, я, который спал и видел то время, когда вновь смогу вдоволь насладиться родной речью, периодически сбивался на английский!

Часов в пять мы почувствовали, что пора собираться. Мы с Джефом, впрягшись в нарты, поехали убирать палатки и прочий скарб, еще остававшийся в лагере. Предводитель решил, что в одном самолете полетит вся французская группа, он сам, Этьенн и я, а в двух других – по 15 собак, остальные ребята и снаряжение. Скорее всего, предводитель рассчитывал на то, что в самолете корреспонденты наконец-то проинтервьюируют и его самого. Однако все внимание французской прессы было отдано Этьенну, и мы с предводителем тихо радовались в сторонке, наблюдая из иллюминаторов за медленно уплывающим в прошлое белоснежным парусом гренландского купола. Примерно через час полета мы вышли к побережью Гренландии. Ледник, местами отороченный темно-коричневыми скалами, обрывался неровной линией к пронзительно синему, свободному ото льда морю, на котором виднелись одиночные айсберги. Облачность висела только над куполом, а потому не мешала мне любоваться открывшимся величественным пейзажем. Прямо по курсу самолета сквозь легкий туман можно было различить очертания Земли Элсмира. Через полтора часа мы приземлились в Грис-Фьорде – одной из самых северных метеостанций Канадского архипелага. Здесь нам предстояло заправиться перед заключительным броском на Резольют-Бей. Аэродром представлял собой узкую, с трудом отвоеванную у окружавших ее скал грунтовую полоску, примыкавшую практически к самому урезу воды. Мы вышли из самолета и с наслаждением вдохнули пахнущий весной, несмотря на еще лежавший в некоторых местах снег, воздух. Мягкий оттаявший грунт податливо проминался под маклаками. Стараясь ступать по камням, я направился к берегу. Припай еще не взломало, а потому мне не удалось погрузить руки в море, зато по пути я увидел множество мелких ярко-фиолетовых цветов. На самом берегу заметил кладбище – деревянные кресты и огороженные камнями эскимосские могилы. На фоне старых покосившихся крестов, скрывавшихся в тумане скал и скованного льдом моря мы, в своих ярких одеждах, казались пришельцами из космоса. Один за другим приземлились остальные самолеты, но побеседовать с ребятами мне не удалось – Джон начал громко призывать пассажиров, вылетающих на Резольют, занять свои места в салоне. Еще полтора часа полета – и мы оказались в Резольюте. Здесь было заметно прохладнее, однако грунт на стоянке самолетов развезло и все мы, включая собак, моментально покрылись грязью. Нас уже ожидал для погрузки самолет все той же знаменитой компании «First Air», который и должен был доставить всех в отправную точку нашего путешествия – Фробишер-Бей. Погрузка собак в высоко расположенный над землею люк самолета окончательно испортила наш внешний вид: все мы уже с ног до головы покрылись резольютовской грязью, а тут еще неизбежные для голодных и потому нервных собак междоусобные конфликты, один из которых закончился печально для Джона Стетсона. Пытаясь разнять драчунов, он неосмотрительно поставил свою ногу, обутую в мягкий маклак, на пути устанавливавшего справедливый, с его точки зрения, мир Честера. В результате нога Джона оказалась надкушенной, а он сам заметно захромал, за что получил приставку к своей фамилии: Джон Стетсон-Сильвер.

В конце концов разместились, причем мы с комфортом – в креслах, а собаки, наши трудолюбивые, отважные, благородные, гордые и некормленные собаки, – вповалку на палубе самолета.

Вот она – цена человеческой благодарности! Впрочем, собаки, казалось, воспринимали эту вопиющую несправедливость как должное, что было еще одним свидетельством благородства и широты их натуры. Самолет вылетал в 23 часа, лету до Фробишера было около 5 часов, однако поспать, как ожидалось, не удалось, во-первых, из-за неудобства кресел (после спальных мешков на мягком снегу!), а во-вторых – из-за духоты в салоне самолета, что особенно остро чувствовалось после двух месяцев холодной свежей атмосферы гренландского купола. Я вообще заметил, что восстановление способности организма к терморегуляции при резкой смене температуры окружающей среды происходит достаточно медленно. Всякий раз возвращаясь из Арктики, что, как правило, происходило весной, я чувствовал себя не в своей тарелке – мне все время было жарко. Кутающиеся еще по зимней привычке в теплые одежды, мои сограждане подозрительно косились на мои не по сезону легкие рубашки, гадая, наверное, из какой больницы я сбежал. Примерно через месяц организм, наконец, перестраивался на необходимый режим, и я переставал производить на окружающих жуткое впечатление моржа-одиночки.

Около 4 часов утра наш самолет, пробив несколько слоев облачности, мягко приземлился во Фробишере. Несмотря на ночное время, многочисленные лужи на площадке аэропорта не замерзли, и нам приходилось искусно лавировать между ними, отводя собак все к тому же спасительному сетчатому ограждению летного поля. Надежды поспать пару часиков здесь же в здании, занимаемом администрацией авиакомпании «Bradley», рухнули, несмотря на наличие пустых комнат и спальных мешков – слишком много времени ушло на упаковку снаряжения и подготовку его к вывозу. Джон Стетсон, несмотря на свою хромоту, успевал повсюду, блестяще продемонстрировав нам, что не зря провел в этом благословенном уголке около полутора месяцев. В очередной раз возникнув из очередного рейда по одному ему известным тылам еще спящего Фробишера, он как бы невзначай обронил фразу, мгновенно заставившую нас оторваться от своих занятий: «как насчет душа, парни? Я могу вам показать, где он». Мне показалось, что даже предложение отведать пиццы с пивом – предела наших мечтаний во время перехода – не могло бы иметь большего резонанса, чем слова Джона. Душ! Настоящий, теплый, а потому живой душ! После более чем двухмесячного воздержания! Что могло быть лучше! Весьма довольный произведенным эффектом, Джон, чувствуя, что его рейтинг в команде подскочил на невероятную высоту, достигнув рейтинга предводителя в начале гренландского перехода, все же обуздал наш всеобщий «душевный» порыв, сообщив, что двери душевой могут распахнуться перед первым счастливчиком никак не ранее 7.30 утра. Я с грустью посмотрел на часы – оставалось около полутора часов. К счастью, возникшая неловкая пауза была неожиданно заполнена самым чудесным образом. Молодой, а потому неопытный еще сотрудник «Bradley», Джеф предложил нам подкрепиться и совершенно неосмотрительно распахнул перед нами дверцы холодильника в небольшой кухоньке, используемой обычно сотрудниками в перерывах между приемами и отправлениями рейсов. Скорее всего, то, что лежало в холодильнике – а там были две полновесные упаковки нарезанного для тостов хлеба, несколько баночек джема и масло, – предназначалось для всех четырех членов обслуживающего персонала компании и было рассчитано на весь сегодняшний день. Увы! Коллеги Джефа, имевшие неосторожность прийти на службу к 8.00 (что, впрочем, им было положено по расписанию) были вынуждены довольствоваться только кофе. Удержать нас было невозможно, и остановиться мы смогли только тогда, когда кончился хлеб, да и то только потому, что не сумели найти в ближайшем окружении никакой более или менее подходящей основы для употребления в качестве несущей платформы для остававшейся еще половины банки джема. Добивать же джем ложками мы как-то не рискнули, решив пощадить ошарашенного нашей непосредственностью Джефа. Закрыв холодильник и, наверное, впервые пожалев, что тот не закрывается на ключ, Джеф вышел из кухни. Через несколько минут, а было уже около 7 часов утра, он вернулся и слегка отыгрался на нас за устроенный на кухне погром: «Ребята! Вам надо перевести собак в другое место. Они не могут оставаться там целый день». Пришлось перевести собак неподалеку и устроить им лагерь на берегу небольшой речушки. Истосковавшиеся за два месяца по земным запахам собачьи носы моментально оценили преимущества нового места – вместо аромата авиационного керосина, представлявшего собой основную гармонику довольно узкого спектра запахов аэропорта, здесь был ни с чем не сравнимый запах недавно освободившейся от снега земли, а плавное и неторопливое течение речушки должно было, по мнению организаторов этого временного лагеря, настраивать собак на философский лад, отвлекая их от становившейся навязчивой (по вине тех же организаторов) мысли о хлебе насущном. Самолет в Оттаву вылетал в час дня, и собакам предстояло еще по меньшей мере восемь часов голодовки.

Операция по перемещению собак заметно усилила и без того страстное желание воспользоваться наконец одним из основных достижений цивилизации (после телефона) – душем. Увы, обещанные Джоном 7.30 превратились в 10.00. Предводитель и Кейзо ушли спать, попросив разбудить их до душа, Этьенн с Бернаром и киногруппой куда-то исчезли, остались бодрствовать только я и два Джефа – один наш, а второй «Bradley», который на всякий случай сел поближе к кофеварке.

18 июня

Вчера вокруг роилась пресса,

Вчера – вокруг снега и льды

Сегодня – тишь и зелень леса,

Звон комаров и синь воды…

И все же мы сели в самолет во Фробишере вполне «одушевленные». Несмотря на некоторую заминку с обещанным душем, вызванную, как оказалось, провалом самой надежной явки Джона во Фробишере (вполне объяснимого, если учесть долгое отсутствие резидента на театре военных действий), операция под кодовым названием «Душ» состоялась на квартире стюардессы местной авиакомпании, завербованной Джоном, по-видимому, уже сейчас, по возвращении во Фробишер. Из соображений конспирации Джон не счел возможным представить нас владелице явочной квартиры, что было в общем-то мудро – наша заляпанная грязью одежда, небритые обветренные физиономии и отчетливо просматривавшийся, несмотря на ранний завтрак у «Bradley», голодный блеск в глазах, несомненно, заставил бы вновь испеченного агента задуматься о перспективности работы на столь непрезентабельную организацию. Не знаю, как остальным, но лично мне квартирка показалась очень даже комфортабельной и уютной, и я мысленно похвалил Джона, который, судя по его уверенному поведению, был здесь явно не первый раз. Обстановка была очень располагающей: мягкие ковры, кресла, прекрасно оборудованная кухня, телевизор и, наконец, сверкающая кафелем и хромированными ручками кранов ванная. Мгновенно образовалась вполне живая очередь из желающих смыть гренландские впечатления и подготовиться к адекватному восприятию неумолимо надвигавшегося на нас цивилизованного мира. Предводитель удивительным образом оказался в этой очереди первым.

Джон был бы не Джон, если бы не крикнул вслед рванувшемуся к дверям ванны с каким-то животным урчанием и сбрасывавшему на ходу экспедиционный хитон предводителю: «Во Фробишере нет центрального водопровода. Поэтому, по возможности, экономьте воду!» Действительно, поскольку в этих северных краях зима длилась практически двенадцать месяцев в году, центрального водопровода не было, и в каждом доме был установлен внушительных размеров бак из нержавейки, куда из автоцистерн регулярно закачивалась питьевая вода. Когда дошла очередь до меня, воды еще, к счастью, хватало, и мне удалось отвести душу в душе. Вытираясь своим личным полотенцем (удивительная прозорливость Джона, позаботившегося о том, чтобы каждый из нас получил персональное полотенце), я взглянул в висевшее над умывальником большое запотевшее зеркало и не сразу понял, откуда взялась эта огромная, лохматая, не влезавшая в зеркало борода. Я не говорю уже о подернутой всеми цветами побежалости коже лица и красном облупленном носе. Я протер зеркало, непонятно на что надеясь, но это только расширило полосу отчуждения между мной и бандитского вида субъектом, смотревшим на меня со стены. В дверь робко постучал Кейзо (как самый младший из нас, он мылся последним) и оторвал меня от грустных размышлений по поводу произошедших со мной перемен.

Мое потрясение увиденным было так велико, что я не решился, как все остальные, посетить «Салон красоты», открытый Крис тут же, непосредственно у выхода из ванной. Предводитель, отдавший свою буйную шевелюру на заклание ее умелым ножницам, явно помолодел, не говоря уже о Джоне и Кейзо, которые и до салона не выглядели стариками. Джон не переставал баловать нас сюрпризами: после душа всех нас ожидал вполне вместительный автомобиль, задняя дверь которого регулярно распахивалась на крутых поворотах фробишерского большака, как бы приглашая случайных прохожих присоединиться к нашей веселой компании. До вылета самолета в Оттаву оставалось около полутора часов. В небольшом одноэтажном здании аэропорта мы сразу же натолкнулись на франкоязычную часть нашей экспедиции. Несмотря на то что все они ночевали в отеле в несомненно лучших, чем мы, условиях (особенно если принять во внимание, что мы с Джефом вообще не ложились спать), и Этьенн, и Бернар выглядели утомленными. «Если бы в этом отеле не было телефонов, мы могли бы хоть немного поспать», – буркнул Бернар в ответ на мой вопрос о том, как им спалось на настоящих кроватях. Предводитель, пребывая в состоянии какого-то невиданного подъема, буквально опустошил полки небольшого сувенирного магазинчика, находившегося в самом центре зала ожидания. При этом каждому из нас досталось по небольшому подарку из ассортимента эскимосского народного творчества, а мне даже два: симпатичный шарфик и скатерка с замысловатым орнаментом. «Это для твоей жены и мамы», – сказал предводитель, протягивая мне сувениры. В ответном порыве я прижал Уилла к груди, на мгновение заслонив его своей бородой от стоявших за мной в очереди за подарками товарищей по команде. В самолете мы встретились с теми же стюардессами, которые так хорошо нас кормили на пути в Нарссарссуак два месяца назад. Мне показалось, что как ассортимент, так и качество предложенного нам питания за время нашего отсутствия заметно улучшились, и, несмотря на страстное желание хоть чуть-чуть вздремнуть, я попросил добавки. По мере нашего продвижения на юг снег под крыльями самолета таял вместе с облаками.

Мы все морально были готовы к тому, что в Оттаве нас встретит по-настоящему летняя погода – как-никак была уже вторая половина июня, – но когда я вышел на трап самолета и окунулся в плюс 25, на какое-то – правда, короткое – мгновение захотелось повернуть обратно. Но я вовремя одумался и продолжил движение вперед, тем более что мне на пятки уже наступал Кейзо, оказавшийся в еще более тяжелом положении. Если на мне были футболка и джинсы, подаренные Джоном – начальником радиолокационной станции, которую мы посетили на пути, то Кейзо был в нейлоновых экспедиционных штанах и маклаках. От него буквально валил пар. Не долго думая и совершенно не заботясь о том, как это будет выглядеть со стороны, Кейзо несколькими ловкими движениями превратил брюки в шорты (закатал их до упора) и сменил маклаки на лыжные ботинки «Salomon», что было воистину Соломоновым решением. Я обратил внимание на то, что вид Кейзо в закатанных брюках и лыжных ботинках на босу ногу не вызывал повышенного интереса к его особе со стороны многочисленной публики, находившейся в зале прибытия в ожидании багажа, – вероятно, здесь и не такое видали.

Этьенн, Бернар и Лоран намеревались сразу же лететь в Нью-Йорк, где в соответствии с доброй французской традицией их должны были встречать подруги. Меня, Уилла, Джефа, Кейзо и Джона ждала другая – может быть, не столь романтическая, но, как оказалось, очень интересная – встреча. Начало ее не сулило ничего необычного. Нас встречал Руди – сотрудник все той же авиакомпании «Bradley», долгое время работавший ее представителем в Резольют-Бей, где он несколько лет назад познакомился с Уиллом. Небольшого роста, полноватый с круглым и открытым лицом и приятной улыбкой, Руди сразу же вызывал к себе расположение. Крылатая фраза «No problem» в его исполнении звучала очень просто и убедительно. Именно поэтому всего через полчаса после получения багажа мы уже сидели в его вишневого цвета «Додже», изрядно просевшем под тяжестью нашего груза, заполнившего пикап почти до половины. Мы заехали на грузовой склад компании «First Air», чтобы встретиться с Дэйвом, который должен был пригнать грузовик с собачьими клетками. Отсюда из Оттавы собакам предстояло совершить обратный маршрут до Миннесоты на борту грузовика, совсем как на пути в Гренландию. Дэйв оказался точен. Еще издалека мы заметили характерный грузовик с тридцатью клетками в кузове.

Сам водитель, обнаженный до пояса, дрых в кабине, доверчиво выставив в раскрытое окно голые пятки. Не пощекотать его подобранным рядом прутиком было выше моих сил. После некоторой паузы пятки скрылись в кабине, и в окне возникла слегка помятая физиономия Дэйва. Правда, он, готовясь к встрече с нами, успел поработать над своей внешностью: он сбрил бороду, а его рыжая шевелюра, прежде буйно спадавшая на плечи, была убрана в аккуратную косичку, делавшую его похожим, скорее, на миссионера, нежели на пирата, с которым Дэйв ассоциировался у меня прежде. Мы обнялись. Насколько я смог понять из короткого объяснения Уилла, все мы направлялись куда-то за город, в местечко, в названии которого фигурировало слово «Resort», ничего мне не говорившее. Однако, судя по бархатной интонации голоса предводителя, появлявшейся всякий раз, как он повторял это слово, оно сулило нам нечто совершенно необыкновенное. Живописная, утопающая в зелени дорога, оживленный, а потому лишь отчасти понятный мне диалог Руди и сидевшего рядом с ним предводителя и, главное, неиссякаемый источник замечательного, холодного «Molson Canadiens» прямо у наших ног в ящике, предусмотрительно поставленном Руди за спинкой его сиденья, – все это создавало ни с чем не сравнимую атмосферу упоительного безделья, о которой можно было только мечтать. О серьезности, с которой Руди подошел к решению проблемы нашего послеэкспедиционного отдыха, красноречиво свидетельствовал тот факт, что после короткой остановки около его дома наши еще далеко не исчерпанные запасы «Molson» пополнились еще двумя полновесными ящиками. Кроме всего прочего, Руди притащил три пары шорт, которым окончательно расплавившийся в своих нейлоновых штанах Кейзо обрадовался едва ли не больше, чем всему остальному. Примерно через час нашей веселой во всех отношениях дороги мы остановились у какого-то придорожного магазина. Как выяснилось, теперь настал черед предводителя нас удивлять. До сего момента с этим успешно справлялся Руди. Уилл, как всегда не глядя, приобрел нам в комплект к шортам три пары «вьетнамок» фирмы «Lewis» с надписью «Made in Hong Kong». Однако когда мы, распахнув заднюю дверцу «Доджа», принимали этот, как оказалось, «нанайский» дар, случилось страшное. Наш порыв в сторону предводителя был настолько мощным, что один из стоявших в ногах ящиков с пивом был буквально сметен на мостовую… Звон разбившихся бутылок, кажется, до сих пор стоит у меня в ушах… Если бы Этьенн был с нами, то, не сомневаюсь, он наверняка сказал бы Уиллу свое коронное и столь полюбившееся нам изречение: «Не старайся быть отличным, будь просто хорошим!» Руди абсолютно не обескуражило такое нерачительное использование драгоценного напитка. Казалось, он даже был готов к такому повороту событий: он просто быстро собрал все то, что осталось от некогда полного ящика, и запихал в багажник. Уилл, чувствуя себя отчасти виновным в случившемся, очень скоро снова притормозил машину у магазина и купил всем нам по мороженому (которое мы приняли из его рук через окно, не открывая дверцы), а также три бутылки чудесного ирландского ликера «Baileys», бутылку красного вина, литровую бутыль виски «Crown Royal» и ящик все того же «Molson». Баланс сил был полностью и, я бы даже сказал, с некоторым запасом восстановлен, с чем мы и продолжили наш путь. Уже совсем стемнело, когда мы свернули с шоссе на проселочную дорогу, нырявшую в лес. «Molson» глухо позвякивал под ногами, отмечая каждый ухаб этой довольно извилистой лесной трассы. Не успел я, не на шутку обеспокоенный весьма вероятной потерей нашего золотого запаса, пропеть: «Чуть помедленнее, Руди, чуть помедленнее!», как «Додж» вынырнув из лесного коридора остановился у небольшого, похожего на игрушечный, красно-белого шлагбаума. В сгустившейся темноте за ним просматривался берег отливающего в лунном свете серебром озера, вдоль которого тянулась цепочка одноэтажных домиков. Одинокий и беспомощный в своем противостоянии стремительно поглощавшей этот затерянный мир ночи фонарик, паривший над шлагбаумом, освещал лаконичную надпись: «Welcome to the Lemke Resort!». Более никаких признаков жизни во всем видимом мной через окно машины пространстве не угадывалось, однако, судя по уверенным действиям Руди, он нисколько не сомневался в том, что это именно то место, куда мы и должны были попасть в результате нашего двухчасового путешествия. Попросив нас подождать, Руди вышел из машины и, нажав какую-то невидимую нам кнопку, открыл шлагбаум. Мы въехали на территорию зоны отдыха, а именно так расшифровывалось слово «Resort», принадлежавшую неким Лемке, как оказалось, близким друзьям Руди. Посигналив около первого от шлагбаума стоявшего особняком дома и не дожидаясь какой-либо ответной реакции, Руди предложил всем нам покинуть насиженные места и выйти, что мы и сделали с превеликим удовольствием. Первыми, кто встретил нас на этой обетованной земле, были комары, причем не просто комары, а целые их полчища.

Стосковавшееся по свежей крови и практически одичавшее за долгий период межсезонья комариное стадо с голодным урчанием набросилось на нас. Я сразу вспомнил о совершенно нелепой в Гренландии, но столь необходимой сейчас противомоскитной сетке в дверях нашей палатки и только теперь понял, чем можно все-таки объяснить неодолимую тягу некоторых чудаков к путешествиям в снегах и льдах. Однако очарование южной ночи после продолжительного и по большей части однообразного белого дня было столь велико, что, несмотря на яростные комариные атаки, мы некоторое время стояли неподвижно, вдыхая запахи травы и слушая неторопливый плеск волн засыпающего озера. Теплый ветерок путался в ветвях окружавших нас высоких сосен, упиравшихся, как нам казалось, в иссиня-черное усыпанное мириадами звезд небо. Под воздействием то ли комариного яда, то ли колдовских чар ночи я буквально впал в сомнамбулическое состояние, на мгновение даже забыв об оставленном без присмотра «Molson», и не заметил, как на крыльцо дома, у которого мы остановились, вышли владельцы этого райского уголка. Небольшого роста, довольно упитанный, чем-то внешне напоминающий Руди седовласый мужчина и под стать ему его жена – очень милая и приветливая женщина – были явно рады нашему приезду, хотя, как мне показалось, слегка пожурили Руди за то, что он так долго нас мурыжил и привез намного позже, чем обещал. После обычного для людей, хорошо и давно знающих друг друга, беззлобного пикирования они оставили Руди в покое и переключили внимание на нас, начинающих уже отбиваться всеми подручными средствами от вошедших во вкус комаров. Мистера Лемке звали Рон, а его супругу – Донна, и по их словам, адресованным преимущественно предводителю, выходило, что не только для них лично, но и для всего «Lemke Resort» (что, впрочем, в данном конкретном случае было одно и то же, если учесть, что кроме нас, во всем необъятном «Resort» больше никого не было) – большая честь принимать у себя участников международной Гренландской экспедиции и что, как они надеются, нам здесь понравится и мы сможем восстановить свои силы, отданные в неравной борьбе с холодом и голодом во время героического перехода. Что касалось средств, помогающих восполнить потери наших организмов в борьбе с холодом, то, без всяких сомнений, чета Лемке имела их предостаточно, выбрав место для своей зоны отдыха в живописных окрестностях Оттавы, а что же касалось восстановления потерь, связанных с длительным недоеданием и недопиванием, здесь основная нагрузка падала все-таки и на нас самих, и мы тут же вынесли из машины основную ее часть в виде трех ящиков пива и нескольких бутылок с более крепкими напитками. Предводителю и Дэйву достался домик на двоих, в то время как мы с Джефом и Кейзо разместились втроем в точно таком же домике по соседству. В 10 вечера все, включая неизвестно откуда появившегося брата Руди, собрались у нас в домике, чтобы отметить начало новой жизни в совершенно «нечеловеческих условиях»: в тепле и уюте просторных помещений, где можно выпрямляться в полный рост, где существуют большие мягкие кровати, застеленные белоснежными простынями, с удобными подушками, где нескончаемая неторопливая беседа перемежается ароматным и тягучим, как она, ликером. Несмотря на две предшествующие бессонные ночи, спать не хотелось – хотелось есть и пить, и, что самое замечательное, мы могли себе это позволить. На следующее утро я все же проснулся в 6 часов (сработал гренландский будильник) и вышел на улицу. Туман, роса по щиколотку. Не обнаружив вокруг собак, я вспомнил, что экспедиция закончилась и я имею полное право продолжить прерванное было занятие. Проснулся окончательно только в 10 часов, когда за нами с Джефом пришел Кейзо с любезным приглашением от Лемке позавтракать с ними на веранде хозяйского дома. Апофеозом этого утра стало купание в озере. Вода была теплой, поднявшийся свежий ветерок гнал мелкую беспорядочную волну, и я на радостях от общения со своей любимой стихией изрядно наглотался воды, что несколько смазало приятное впечатление от недавно завершившегося завтрака. В дополнение ко всему я ухитрился намотать на себя достаточное количество росших здесь в изобилии прибрежных водорослей, а потому мое появление на берег было встречено моими товарищами с молчаливым сочувствием.

Пока я беззаботно резвился в волнах, практичный Джеф, используя свое вполне сносное владение местным диалектом, разыскал общественную прачечную, где можно было постирать всего по доллару за одну загрузку барабана. Вскоре вся территория перед нашими домами была устелена сохнувшими палатками, спальными мешками и другими не столь экзотичными предметами скромного экспедиционного обихода. Пребывавший после вчерашнего ликера в благодушном настроении предводитель подошел ко мне в самый ответственный момент, когда я пытался украсить одиноко стоявший куст можжевельника своим выстиранным исподним. «Виктор, – сказал он, остановившись метрах в двух от меня, по-видимому, заранее предвидя мою возможную реакцию на свое предложение и посчитав, что такое расстояние будет вполне безопасным для него, – если хочешь, можешь позвонить отсюда домой». Я немедленно оглянулся в поисках этого волшебного «отсюда», но, естественно, ничего не увидел. Тем не менее, зная уникальные способности предводителя находить везде, даже в центре Гренландии, то самое «отсюда», откуда действительно можно позвонить, я незамедлительно прервал свое занятие и последовал за ним. Идти пришлось недалеко: прямо у въезда на территорию, за шлагбаумом «среди ничего» стояла телефонная будка. Возможно, поскольку я не был свидетелем телефонного звонка Уилла с секретной радиолокационной станции в Гренландии, то до последнего момента не верил, что можно вот так просто подойти к телефонной будке, стоявшей на берегу лесного озера в Канаде, и позвонить в Советский Союз, в Ленинград, находившийся за многие тысячи километров от этого места. Во всяком случае аналогичная ситуация, возникни она у нас (при всей схожести природных условий), была бы просто немыслима, хотя бы потому, что даже если и можно было представить себе существование каким-то чудом перенесенной на берег нашего озера телефонной будки, то уж наличие в этой будке рабочего телефонного аппарата было бы уже из области фантастики. Пока я предавался таким грустным размышлениям, предводитель, вставив в прорезь аппарата свою кредитную карточку, набрал названный мной номер, и через минуту я услышал в трубке далекий голос Елены – старшей сестры Натальи. К сожалению, Наташа и Стас были на экскурсии и я не смог их удивить, но сам я еще долго не мог отойти от потрясения и после того, как мы с Уиллом уже отошли от телефонной будки, несколько раз даже обернулся, как бы желая проверить, что это не сон. После обеда Руди пригласил меня проехать с ним к его родственникам неподалеку. Как он сам объяснил: «У меня здесь полно всяких родственников!» Первым, кого мы встретили на узкой лесной дороге, был, как я понял, его свояк, то есть муж сестры. Он лихо пылил на своем «Форде», в кузове которого был всякого рода строительный мусор. Очередного его родственника – я так и не понял, по какой собственно линии, что было в общем-то не столь важно, поскольку встречены мы были более чем радушно – мы обнаружили работающим в гараже на самом берегу другого не менее живописного озера. Тут же в гараже стоял великолепный катер под подвесным мотором «Johnson» мощностью 70 лошадиных сил! У меня, как известного лодочника, при виде такого великолепия от зависти засосало под ложечкой. Помог все тот же «Molson» в баночной расфасовке, изобилие которого отмечалось на всем пути нашего следования. Пока мы прохлаждались пивком в окружении толпы симпатичных голопузых ребятишек в возрасте от 3 до 6 лет (как я понял, тоже родственников Руди), подъехал освободившийся от мусора свояк.

Мы еще раз познакомились. Свояк оказался Бобом, а мужичок в гараже с катером – Дэном, дядей Руди по материнской линии. Судя по тому оживлению, с которым Дэн встретил нас и особенно Боба, у него был какой-то план, реализация которого становилась возможной только при нашем общем участии. Вскоре я понял, что речь шла о строительстве нового причала для катера, так как прежний, не выдержав суровых зимних условий, был разрушен. Естественно, я принял самое непосредственное участие в этом международном проекте, и за два часа мы вчетвером возвели это уникальное сооружение. Правда, в процессе строительства Боб ухитрился свалиться в воду и получить удар стойкой по голове. Голова, к счастью, оказалась прочной, и процесс был продолжен. Когда причал был готов, состоялся торжественный спуск катера на воду и его немедленное опробование. «Johnson» есть «Johnson»: 50 километров в час – легко, и это был явно не предел как для катера, так и для двигателя. Вернулись к Лемке. У меня ноги подкашивались от новых впечатлений и от гордости за себя самого и свой крепнувший не по дням, а по часам английский. Дэйв уехал в город за собаками, и мы ожидали его сегодня вечером. Вместе с ним должны были приехать сопровождавшие собак из Фробишера Джон и Крис. Всего один день прошел на природе, а ощущение было такое, что я здесь уже давно. Жаль, конечно, что не вся команда собралась вместе, впрочем, думаю, и французам будет о чем вспомнить, если учесть, что они встретили в Нью-Йорке своих подруг.

19 июня

Короткий отдых в масть и впрок

Прошел почти что незаметен,

Но нас уже манил Нью-Йорк

И островок его Манхэттен…

Дэйв, Крис Джон и собаки приехали к Лемке только в час ночи вместо ожидаемых 10 вечера. Мы честно ждали их до последнего, уничтожив при этом все имевшиеся запасы хрустящего картофеля и выпив по три бутылки пива. Удостоверившись, что и это не помогает, мы легли спать, и, как водится, почти сразу же приехали ребята и зверята. Последних мы решили не выгружать из клеток до утра, чтобы не беспокоить наших доверчивых и гостеприимных хозяев.

Вместе с ребятами приехали еще пять человек – представители компании «Hill’s Pet Products», нашего главного спонсора по части собачьего корма. Среди них был врач, которого в основном интересовали вопросы динамики веса наших подопечных после такого тяжелого перехода в условиях довольно жесткого ограничения рациона. Уже контрольные взвешивания в аэропорту Оттавы показали, что все, без исключения, собаки потеряли в весе, и это было вполне естественно, если учесть условия, в которых они находились. Другое дело, что каждая из наших собак по-разному отреагировала на эти не то что нечеловеческие, но и в какой-то степени и не собачьи условия. Так, Горди – самая крупная из наших собак, весившая до экспедиции 102 фунта (около 46 килограммов) весила сейчас только 75 фунтов (34 килограмма), то есть потеряла 12 килограммов за два месяца, и это было очень много! Вообще, как было отмечено, организм более крупных собак более чувствителен к ограничениям в рационе, что подтвердилось на примере не только Горди, но и остальных собак, главным образом из упряжки предводителя, где были собраны самые выдающиеся в этом смысле представители породы. В любом случае нареканий по качеству собачьего корма ни у кого из нас (и, я уверен, ни у кого из собак) не было. Другое дело, что его было явно недостаточно для такого перехода. Важным практическим замечанием с нашей стороны представителям компании было пожелание заблаговременно готовить корм в норме суточного рациона, чтобы избежать необходимости рубить его в полевых условиях, что, как выяснилось, не всегда возможно сделать должным образом и потому разделить еду по справедливости, а кроме того, затягивало процесс кормления и в конечном счете приводило к голодным бунтам собак. Все эти беседы с нашими кормильцами происходили в очень теплой и домашней обстановке при полной поддержке и понимании со стороны компании «Molson» и доброго старого шотландского виски «Johnny Walker», привезенного Дэйвом и им же главным образом употребляемого. К двум часам ночи все основные участники симпозиума разошлись. Остались мы с Кейзо и Дэйвом, а также «Johnny Walker», который, несмотря на свою красноречивую фамилию, никуда, кроме стакана Дэйва, уходить явно не собирался.

Дэйв, который просидел за баранкой полдня, решил немного расслабиться, а потому все время пытался вовлечь в эту расслабляющую атмосферу и нас с Кейзо, уже практически по горло загруженных «Molson». Надо сказать, что ему это в конце концов удалось: то ли я потерял бдительность, то ли Дэйв избрал беспроигрышную тактику, предложив ряд тостов за наших близких и всех тех, кто нас ждет, но в результате мы с Кейзо незаметно присоединились к «Johnny». Не знаю как, но мне удалось удержаться на самом краю пропасти, куда нас неумолимо тянул «Johnny», и я отправился спать. Утром я застал Джефа уже в компании представителей «Hill’s», продолжавших обсуждение наших перспектив во время предстоящей экспедиции через Антарктиду. Немного позже к нам присоединился невыспавшийся Кейзо, который, по его словам, лег только в 4 часа после того, как они с Дэйвом, а также пришедшими к ним на помощь Уиллом и Джоном окончательно вывели «Johnny» из строя. Дождавшись Дэйва и Джона, имевших весьма помятый вид, мы приступили к операции «Свободу собакам!». Восторгу наших притомившихся в тесных клетках питомцев не было границ!

Они буквально катались по траве, вдыхая незнакомые для них запахи. Мы дали им вволю напиться и совершить все подобающие по случаю досрочного освобождения протокольные мероприятия.

Учитывая строгие правила гигиены на территории зоны отдыха, мы аккуратно уничтожили все мало-мальски заметные следы протокольных мероприятий и развели собак по заранее приготовленным для них местам. Доглайны были натянуты между деревьев, и собаки наши могли вполне спокойно возлежать на мягкой зеленой травке, причем выглядели на ней так же необычно, как яблоки на снегу.

Пристроив собак, я решил все-таки посетить передвижной «салон красоты» и попросил Крис укоротить мои буйные, не поддающиеся учету и порядку волосы. Через полчаса я, по словам очевидцев этого действа, помолодел лет на пять. Борода моя из марксовской превратилась в плехановскую, в результате чего прежде незаметные усы выдвинулись на передний план, опередив даже кончик носа, так что получилось нечто в стиле гетмана Потоцкого. К концу этой процедуры подъехали Руди с Бобом, и мы поняли, что пришла пора собираться. Я напоследок совершил два захода в озеро уже практически без бороды, показав при этом вдвое большую скорость на стометровке совсем вольным стилем и ухитрившись не запутаться в водорослях. С Донною и Роном разошлись поклоном, покидая Лемке в «Додже», а не в «Эмке»… Распрощались с собаками, Джоном, Крис и Дэйвом – им предстоял путь в Миннесоту на машинах. За рулем был Джеф. Успели как раз вовремя, чтобы получить на складе мои образцы со снегом (как я наивно думал: как-никак, а они хранились в холодильнике!). Однако бдительные канадские таможенники, заставившие-таки меня вскрыть драгоценный ящик, окончательно развеяли мои надежды на то, что мне удастся довезти до Москвы злополучные образцы снега в их первозданном виде. Практически во всех баночках была вода! Когда и как это могло случиться, оставалось загадкой – ведь этот ящик все время, за исключением полета на «Твин оттере», находился при отрицательных температурах! Чтобы сохранить хотя бы остаток своего гляциологического авторитета, я укутал ящик с образцами в парку производства фирмы «Dupont» – одного из наших спонсоров и, как известно, производителя лучших в мире теплоизолирующих материалов. Так мы и вылетели в столицу мира, сидя бок о бок в небольшом самолете, в котором, по словам стюардесс, не было даже маленького, соответствующего его размерам, холодильника. Ящик со стремительно таявшими образцами, обернутый в толстую парку, стоял у меня под ногами, пользуясь значительно меньшим вниманием с моей стороны, чем стоявший два дня назад примерно в том же положении ящик с «Molson Canadiens». Через полтора часа мы приземлились в Нью-Йорке в аэропорту Дж. Ф. Кеннеди. Температура воздуха в этот жаркий июньский вечер была никак не менее 30 градусов. Мы заняли два одинаково желтых такси с одинаково черными водителями. Мы с Уиллом шли в головной машине, а ведомыми были Джеф и Кейзо. Нью-Йоркские таксисты – особая категория водителей. Легкость и нахальство, с которыми они порой втискивают свои машины в самые замысловатые лабиринты бесконечного транспортного потока, поражают. Не менее загадочным является их потрясающая способность предугадывать возможные осложнения на трассе и выбирать именно тот ряд, движение в котором всегда происходит чуточку быстрей, чем в соседних. Как правило, водитель отгорожен от пассажиров перегородкой из толстого звуконепроницаемого стекла, через которое, однако, очень отчетливо видны светящиеся красным светом показания счетчика: 1 доллар 15 центов за посадку и затем регулярно по 15 центов за каждые 200 метров пробега. Мы на большой скорости шли в левом ряду, зажатые со всех сторон машинами самых разных возрастов и типов. Даже четырехполосное в обе стороны движение не способно было существенно разрядить обстановку на трассе, однако водитель наш не терял олимпийского спокойствия. Табличка с его цветной фотографией и номером лицензии на разделяющем нас стекле одновременно предупреждала нас о том, что курить нельзя, потому как водитель наш аллергик и не переносит запаха дыма. С нами ему явно повезло: ни я, ни тем более предводитель не курили, потому он мог не волноваться. Теплый и, кажется, даже горячий ветер врывался в открытое окно, но не приносил нам желаемого облегчения. Трасса была зажата между крутыми бетонными стенами, искусно исписанными различными надписями и какими-то каннибальскими знаками неизвестными уличными художниками. Этот вид творчества стал бурно развиваться с появлением баллончиков с красками, позволяющими буквально в считанные минуты превратить серое унылое полотно бетона в красочный холст. Въехали на большой мост и слева увидели Манхэттен с его знаменитыми небоскребами. Выделялись Эмпайэр Стейт Билдинг, небоскреб компании «Крайслер» и самые высокие близнецы в мире – Всемирный торговый центр[36]. После некоторых довольно уверенных маневров мы подкатили к ярко освещенному подъезду отеля «United Plaza». Я отметил логичность и последовательность нашего продвижения к высотам цивилизации: из убогой палатки через одноэтажный коттедж к шестидесятиэтажному небоскребу! Просторный вестибюль утопал в зелени мягкого пушистого ковра, приглушающего и шаги, и разговоры. Все стены были в зеркалах, что создавало ощущение обилия людей в холле. Одних предводителей я насчитал целых пять, не говоря уже о нас с Джефом и Кейзо, которые были практически повсюду. Наши палатки в этом шикарном спальном дворце разместились точно посередине между небом (60-й этаж) и землей, то есть на 31-м этаже, а состав двоек выглядел так: я и Уилл, Этьенн и Мишель, Джеф и Кейзо. Бернар вообще, как оказалось, разместился в другом отеле вместе со своею подругой, что было гораздо естественнее. Взлетев в совершенно бесшумном зеркальном лифте в свои номера и наскоро разместившись (предводитель моментально превратил вполне цивильный номер в увеличенную копию легендарной «Eurekа», разбросав повсюду извлеченную из рюкзаков одежду), мы с такой же скоростью спустились в бар, где была намечена общая встреча. Темно-красный цвет обивки стен, мебели, скатертей на столах, пламя свечей определенно настраивали на боевой лад. Помимо Этьенна, Бернара и Мишеля здесь были Кати де Молль и ее помощница Дженнифер. В 9 часов нас позвали к ужину. Бедный «Dupont»! Ведь именно ему, спонсировавшему нью-йоркскую программу, мы были обязаны всем этим великолепием. И что ж в ответ? Какова была наша благодарность? Вдесятером мы поужинали на 513 долларов! Предводитель пребывал в некоторой растерянности, хотя при выборе блюд не отставал от остальных. «Нам надо постараться, чтобы на завтрашней пресс-конференции выглядеть наилучшим образом», – с мрачной решимостью произнес он, подписывая чек, принесенный официантом. Разморенные от сытного ужина и обилия превосходного красного вина, мы нестройными голосами выразили свою поддержку этой попытки предводителя вернуть доверие спонсоров. Впереди уже просматривались грандиозные контуры Трансантарктики.

Маршрут гренландской экспедиции 16.04–16.06.1988 г.

До старта осталось…

Подъем на Гренландский ледниковый щит

Ну и что мы стоим?!

К нам повернув, бедняги, заснеженный анфас, молили:

«Ставьте лагерь и распрягайте нас…»

Двое против ветра…

Найдите Уилла…

Стигер и Этьенн. Укрощение палатки…

В свистящем ветре тонут звуки, помогут пообщаться руки…

Раскапывая палатку, не закопай собак…

Над сугробом поднимаются заснеженные головы

Лагерь накануне «ночи Помпеи»

Шпион или Дипломат?

Наивно веря в чудеса, мы поднимали паруса

Грис-Фьорд

20 июня

Судьба? Превратностей изгибы?

Иль случай – оторви и брось?

Но вы в Нью-Йорк попасть смогли бы,

Пройдя Гренландию насквозь?!

Наше время отныне принадлежало спонсорам. Сегодняшний день должен был начаться по расписанию в 9 часов с интервью, совмещенным с завтраком (не самая плохая идея, особенно для меня, так как с моим английским в любом интервью самой содержательной частью был для меня завтрак). Нас с предводителем должна была интервьюировать Жаки Банашински, задачей которой, по всей видимости, было связать воедино наши показания, данные ей на старте экспедиции в Нарссарссуаке, с теми, которые мы дадим сегодня. Мне нравилось разговаривать с Жаки, поскольку в ее понимании интервью выражалось всегда в форме монолога интервьюируемой стороны, полностью фиксируемого портативным диктофоном. Такая манера ведения интервью заметно облегчала мое положение, так как не требовала от меня титанического напряжения памяти и умственных способностей, необходимых для понимания адресованного мне вопроса. Я сам мог выбирать тему своего рассказа из широкого спектра предлагаемых Жаки тем и, вполне естественно, выбирал то, о чем мог более или менее связно и понятно рассказать.

Предводитель был далек от подобных проблем, а потому он мог себе позволить сегодня поспать подольше. Я встал в 8 часов и подошел к окну: все же было интересно взглянуть на Нью-Йорк с почти стометровой высоты. Судя по интенсивности автомобильного движения далеко внизу, рабочий день для многих нью-йоркцев был уже в разгаре. Несмотря на проглядывавшее солнце, видимость была не слишком хорошей: я с трудом различал башни Всемирного торгового центра. Приняв душ (несмотря на космическую, с моей точки зрения, высоту нашего номера, напор воды был настолько мощным, что водные процедуры требовали повышенного внимания) и растолкав мирно спящего предводителя, я спустился к завтраку. Жаки была уже на месте во всеоружии своего обаяния и журналистского коварства. Чтобы интервью прошло с максимальной, во всяком случае для меня, пользой, я заказал двойную яичницу с беконом. Жаки, быстро сообразив, что, вопреки расписанию, ей не удастся совместить мое интервью с моим же завтраком, терпеливо меня ждала, периодически подливая себе кофе из стоящего на столе большого кофейника. Американский кофе вполне можно пить как чай, большими кружками, поскольку он слабый и невнятный. Пришел Бернар со своей подругой – очень симпатичной смуглокожей француженкой.

Надо сказать, что, несмотря на то что Бернар был полноправным участником экспедиции, по окончании ее он вновь приступил к своим основным обязанностям звукооператора в команде Лорана, а потому сразу же оказался по другую сторону баррикад, разделявших участников экспедиции и представителей средств массовой – и не очень – информации, проявлявших завидный интерес к ее итогам.

Именно поэтому он был освобожден от всяческих интервью и пресс-конференций и сейчас мог вполне спокойно наслаждаться завтраком в приятном обществе своей возлюбленной. Темой своего рассказа о наиболее запомнившихся мне эпизодах нашей экспедиции я выбрал душещипательную историю о спасенной птичке. Насколько я мог судить, история эта, даже в моем изложении, вполне пришлась по вкусу Жаки. Затем она переключила свое внимание на весьма кстати подоспевшего предводителя. Приятным сюрпризом для меня стало полученное из дома письмо, которое мне принесла Кати. Письмо было отправлено 2 июня – по тем временам 18 дней от Ленинграда до Нью-Йорка было неслыханным рекордом скорости. Стас сообщал о том, что его отметки по алгебре (этот злополучный предмет всегда выбирался им в качестве минимального критерия его успеваемости – все остальные предметы шли гораздо лучше) в этой четверти были не хуже, чем в прошлом году. Его расчет был прост до гениальности: никто, кроме, пожалуй, самой учительницы алгебры, не смог бы сейчас вспомнить о том, что же было в прошлом году, зато то, что касалось биологии, было представлено в полном объеме с картинками в виде препарата инфузории туфельки, изготовленного им самим и мастерски изображенного на полях письма. Наташа писала коротко и несколько суховато: видимо, результат ее усталости от повседневной борьбы за выживание. Так, моего умиления по поводу все той же несчастной спасенной пташки она просто-напросто не понимала, как бы говоря: «Нам бы твои проблемы!»

После завтрака вся экспедиция была в сборе и с Этьенном в роли гида отправилась на покорение Нью-Йорка. Вполне естественно, что мы решили начать с подъема на Эмпайэр Стейт Билдинг, однако светящееся табло на входе честно предупреждало всех желавших полюбоваться панорамой Манхэттена, что ввиду смога видимость на высоте 300 метров в настоящий момент ограничена и не превышает полутора миль. Поэтому после короткого совещания мы решили отложить запланированное восхождение на нью-йоркский Олимп и ограничиться пешей экскурсией по городу. Меня потрясло такое отношение городских властей или тех, кто получает деньги за посещение главной городской достопримечательности, к туристам. Казалось, пускай людей на башню, получай законные деньги и дело с концом, а если кому-то не повезло с погодой или с видимостью, так это его трудности. Ан, нет. Вас честно предупреждают, что вы можете потратить и время, и деньги зря, а потому, пожалуйста, подумайте. У нас в стране, где с легкой руки Остапа Бендера частенько взимали деньги за «Провал», даже если он и не очень проваливался, не говоря уже о том, что он («Провал») мог быть и не очень-то и виден по причине непредсказуемых и по большей части неуправляемых погодных условий, представить такой добровольный отказ от вполне заслуженных дивидендов, причем по такой пустяковой причине, как несоблюдение законных прав потребителя, было практически невозможно.

Мы прошли в быстром темпе по Пятой авеню – центральной улице Манхэттена, тянущейся, как все приличные авеню в этом городе, в направлении север – юг и казавшейся узкой из-за высоты растущих по обеим ее сторонам небоскребов, а затем неожиданно свернули на Сорок седьмую улицу, где, влекомые потребительской жаждой, приобрели немного колониального товара в одном из многочисленных магазинчиков, торгующих всем что твоей душе угодно. Этьенновой душе в это утро было угодно подарить своему обладателю рубашку. Кейзо, наконец, приобрел себе джинсы, посчитав недопустимым для себя, несмотря на свое непосредственное отношение к стране пусть восходящего, но все-таки солнца, присутствие на предстоявшей пресс-конференции в шортах от Руди. Остальные же участники экспедиции ограничились беглым ознакомлением с ассортиментом представленных товаров. К 12 часам в полном соответствии с утвержденным спонсорами графиком мы прибыли в отель для первой рабочей встречи с нашим дорогим «Dupont», причем на этот раз, к счастью, совмещенной с ланчем. На дотошные вопросы представителей этой могущественной компании отвечали главным образом предводитель, Этьенн и Джеф, мы же с Кейзо сидели в уголке, однако, чтобы я не чувствовал себя совсем одиноко, мне на помощь был приглашен переводчик Володя Либерман, оказавшийся при более близком знакомстве бывшим моим земляком, перебравшимся из Ленинграда на гребне одной из наиболее мощных волн эмиграции, пена от которой докатилась даже до нью-йоркских пляжей. Сейчас Володя Либерман учился в Колумбийском университете, был весьма доволен складывавшейся жизнью и еще подрабатывал как переводчик, обслуживая становящиеся все более частыми и многочисленными русские делегации, посещавшие берега Гудзона. После полуторачасовой беседы, результатами которой наш спонсор остался доволен, что давало нам уверенность в возможности повторения, пусть и не в полном масштабе, праздника живота во время вечерней трапезы, предводитель и Этьенн удалились на встречу с представителями телекомпании АВС для обсуждения условий показа фильма о нашей экспедиции по телевидению. Все остальные, включая меня, Джефа и Кейзо, не столь искушенные в тонкостях телевизионного бизнеса, продолжили знакомство с городом. На этот раз нашим гидом была Дженнифер, прожившая в Нью-Йорке более трех лет, а потому хорошо в нем ориентирующаяся. Мы посетили огромное здание Центрального железнодорожного вокзала, правда, поездов я так и не заметил, однако кассы в самом центре просторного зала, освещаемого через стеклянный полусферический купол, присутствовали. По шикарной Парк-авеню, миновав знаменитый отель «Уолдорф Астория», украшенный флагами государств, представители которых чаще всего его посещают (кстати, я не заметил на его фронтоне советского флага, из чего сделал вывод, что представители нашей огромной страны предпочитают посещать этот отель инкогнито), мы вышли к не менее знаменитому Центральному парку. В это послеобеденное время он выглядел вполне мирно: по многочисленным дорожкам, периодически скрываясь в зарослях, трусили любители одноименного бега, влюбленные парочки чувствовали себя в полной безопасности как на многочисленных укромных скамейках, так и просто на траве, которая, кстати сказать, выглядела довольно свежей и непримятой, несмотря на попирающие ее многочисленные ноги. Так же привольно, как люди, здесь чувствовали себя собаки. «Ночью это место не безопасно», – пояснила Дженнифер, опережая мой вопрос именно на эту тему. Действительно, согласно бытующему у нас в стране и опирающемуся на сообщения телевидения и газет мнению, Центральный парк Нью-Йорка считается одним из наиболее опасных мест столицы мира после его легендарной подземки. «Но днем, – продолжила она, – как видите, это прекрасное место для любви и отдыха». «Как насчет мороженого?» – спросила Дженнифер и, услышав наше дружное: «Конечно!», сообщила, что знает неподалеку неплохое местечко, где можно заправиться первоклассным мороженым. Как я уже говорил, полярники по основам мотивации своего поведения, а также по восторженному восприятию окружающей действительности приравниваются к детям. Недаром в Комиссии ООН по правам человека в настоящее время дебатируется вопрос о возможности празднования 1 июня не только Международного дня защиты детей, но и одновременно не установленного еще пока Дня защиты полярников. Некоторая проволочка с принятием указанной комиссией окончательного решения в пользу подобного предложения обусловлена научно установленным фактом весьма серьезного различия, существующего все-таки между этими двумя наиболее социально незащищенными группами населения. Полярники относительно больше пьют.

Этот факт даже нашел отражение в известной песне Бориса Гребенщикова «Боже, помилуй полярников»:

И когда ты помилуешь их

И воздашь за любовь и честь,

Утрой им выдачу спирта

И оставь их как они есть…

Поэтому неудивительно, что из всех форм существования материи в виде снега и льда полярники предпочитают единственную, именуемую в быту МОРОЖЕНОЕ!

Дженнифер расщедрилась и приобрела нам четыре полновесные порции по 6 долларов за штуку. Следующим этапом нашего знакомства с городом Нью-Йорк было посещение подземки. Поскольку здесь, как и у нас, с мороженым в подземку не пускали, нам пришлось вначале расправиться с ним, а затем, пройдя вниз всего двадцать ступеней, оказаться на перроне самой что ни на есть много раз виденной в остросюжетных американских фильмах нью-йоркской подземки. Впечатление, прямо скажем, не из лучших. Наше ленинградское метро по сравнению с американским выглядит как Зимний дворец по сравнению с хижиной дяди Тома! В баре отеля, куда мы ввалились полные мороженым и впечатлениями около 5 часов вечера, мы застали неугомонных Этьенна и предводителя, которые с самым серьезным и отрешенным видом обсуждали с Кати детали предстоящей назавтра основной пресс-конференции. Чтобы им не мешать, мы забрались в уголок, присоединившись к уже сидевшим там Мишелю и Бернару, и отдали должное красному винцу с орешками. Ужинали все вместе и уже не с таким размахом, как накануне. В перерыве между закусками Кейзо доверительно сообщил, что за пять послеэкспедиционных дней он набрал четыре килограмма и вышел на исходные из Нарссарссуака рубежи, с чем его все и поздравили. Мой собственный вес в одежде, согласно показаниям напольных весов, предусмотрительно подброшенных в наш номер представителями «Dupont», рассчитывавшими, по всей видимости, таким образом добиться некоего контроля участниками экспедиции за потреблением спонсорских благ, составлял около 80 килограммов, то есть был близок к норме.

21 июня

Все флаги в гости были к нам,

И все вниманье прессы

Было приковано к столам,

Американским пирогам,

Блинам с икрой и кексам…

Главная пресс-конференция была назначена на 10 утра в просторном конференц-зале отеля. Уилл лохматой лавиной скатился туда уже в 8.30, чтобы лично проследить за всеми приготовлениями. К 10 часам зал стал заполняться журналистами. Представители основных американских телекомпаний – АВС, СВС, NBC – устанавливали в разных точках зала космического вида телекамеры и тщательно выверяли прицелы своих объективов, нацеленных на большой расположенный у торцевой стены стол, покрытый зеленой скатертью. На столе стояли несколько микрофонов и небольшие флажки стран, представители которых участвовали в экспедиции. Такими же флажками был украшен и другой, не менее значительный по размерам, стол, находившийся практически в центре зала. На этом столе были представлены наиболее типичные, с точки зрения организаторов действа, образцы национальных блюд. Надо сказать, что никто не согласовывал со мной, в частности, блюда нашей национальной кухни, однако образ советского человека, воспитанного на блинах с черной и красной икрой, был настолько популярен здесь, на западе, что никаких сомнений относительно того, что представлять в русском секторе этого сказочного стола, у устроителей не было. При этом, с моей точки зрения, блины были явно недодержаны, а потому имели бледноватый вид. Что же касается их содержимого, то я не мог ничего ни добавить, ни убавить, ибо последний раз видел икру в таком количестве на страницах красочно иллюстрированной книги «О вкусной и здоровой пище», изданной в 50-х годах. Что касалось остальных участников, то и здесь организаторы при выборе блюд руководствовались в основном популярной литературой. Америка была довольно скромно представлена яблочными пирогами, Франция, изысканная Франция, – пирогами с сыром, Великобритания – каким-то несерьезным кексом, и только, пожалуй, Япония могла сравниться с СССР по богатству представленных блюд: здесь было знаменитое суши – сырая рыба нескольких видов с овощами и пряностями. Нам стоило некоторых трудов отвлечь внимание журналистов от этого праздника жизни и заставить их все же перенацелить свое внимание на наш стол, за который мы в конце концов и расселись в строгом соответствии со своими флагами. Рядом со столом был установлен весьма симпатичный манекен: собирательный образ гренландского путешественника, облаченного в парку от «Dupont», причем, судя по его неестественно яркому румянцу, ему было более чем тепло в этом наряде, что свидетельствовало об исключительно хороших теплоизолирующих свойствах материала. С другой стороны стола были установлены стенды с картами Антарктиды и Гренландии. На обеих картах были показаны маршруты нашего гренландского перехода и планируемого похода в Антарктику.

Открывал конференцию, как и положено, предводитель. Короткими и сочными мазками он нарисовал грандиозную картину нашего перехода, впервые публично обнародовав данные навигационного спутника «Аргос», согласно которым за 63 дня путешествия мы прошли ни много ни мало, а целых 1560 миль! Это, между прочим, почти 2500 километров. Нетрудно было подсчитать, что средний дневной переход составлял у нас около 40 километров! Кто бы мог подумать! Мне, да и не только мне, до сих пор казалось, что мы шли не так быстро, особенно в начале пути. Но «Аргос» есть «Аргос», и ему с его космических высот виднее, кто и сколько прошагал по этой бренной земле. Надо сказать, что если обозначенная предводителем цифра произвела впечатление даже на нас, непосредственных участников событий, то пресса вообще была в полном восторге. Уилл коротко прошелся по нам, описав роль и значение каждого в этой экспедиции. Его сообщение о русском, который принимал по утрам снежные ванны, вызвало несколько возмущенных восклицаний со стороны сердобольного крыла представителей прессы, адресованных, естественно, Уиллу, как не обеспечившему нормальных условий проживания рядовым участникам экспедиции. Главная тема вопросов на излюбленную тему нашего спонсора (зря что ли старались?) – об одежде и снаряжении. Уилл и Этьенн проявили себя в полном блеске – не даром накануне в баре они разрабатывали тактику своих ответов на подобные вопросы. Много вопросов о главных героях – собаках. Здесь к Уиллу подключились Джеф и Кейзо. Несмотря на присутствие рядом переводчика, я пока молчал – мой черед еще не настал. И вдруг я услышал вопрос: «Ваша экспедиция при всех ее трудностях длилась два месяца, но ведь вам предстоит Трансантарктика, которая займет не менее полугода. Не боитесь ли вы за это время заскучать и даже вообще одичать вдали от цивилизации?» Я взял микрофон и на чистом русском языке объяснил товарищу, что заскучать мы не боимся, во-первых, потому что за два месяца не успели еще друг другу надоесть, а во-вторых – потому что состав экспедиции был специально подобран таким образом, что дни рождения ее участников равномерно распределились по всему предполагаемому времени ее маршрута: Уилл – в августе, я – в сентябре, Сэм (вожак стигеровской упряжки) – в октябре, Кейзо – в ноябре, Этьенн – в декабре, Чубаки – в январе и, наконец, Джеф – в феврале, когда мы предполагали завершить маршрут. Поскольку дни рождения – прекрасный повод собраться вместе и расслабиться, то мы, естественно, скучать не будем! После такого ответа часть журналистов поняла, что я умею не только обтираться снегом по утрам, но и говорить, а потому следующий вопрос, явно в расчете на точное попадание, был адресован непосредственно мне: «Виктор, при какой температуре замерзает водка?» На меня в то утро явно сошло вдохновение! Посмотрев на представителя «Dupont» Джека Блюмефельда, сидевшего прямо напротив меня, я после некоторой паузы четко и внятно сказал: «Если вы все, уважаемые господа, оказавшись в суровых условиях полярной экспедиции, будете хранить водку в спальном мешке от компании «Dupont», то у вас никогда не будет проблем, связанных с ее замерзанием!» Эффект был потрясающим. Мне показалось, что Джек, до сего момента как будто не жаловавший меня своим вниманием, стал смотреть на меня почти влюбленными глазами. Весьма довольный предводитель втихаря похлопал меня по плечу. И вот тут один из корреспондентов – представитель дружественной Японии задал вопрос, который, очевидно, давно вертелся у него на языке: «Г-н Боярский, если Вы не можете говорить по-английски без переводчика, как же вы будете общаться с другими во время Трансантарктики?» Удар чуть-чуть, самую малость, но ниже пояса. Я, собравшись с силами, на чистейшем – в моем понимании – английском ответил: «I don’t see any problem here. I really need a translator only in case to answer to very important political questions like it was previous one about the freezing temperature of vodka!»[37] Смех и аплодисменты, как мне показалось, немного поколебали уверенность японского журналиста в завтрашнем дне. Отстав от меня, журналисты набросились на бедолагу Кейзо. Как большинство японцев, внешне Кейзо был достаточно неэмоционален, и поэтому производил впечатление человека, всегда погруженного в себя и даже немного грустного. И неудивительно, что адресованный ему вопрос так и звучал: «Г-н Фунатсу, не наскучила ли вам экспедиция?» Доверчивый и простодушный Кейзо, начисто забыв про спонсоров и натаскивание предводителя перед пресс-конференцией, чистосердечно признался, что в конце экспедиции заскучал. Однако, перехватив осуждающий взгляд предводителя, постарался исправиться: «В Антарктике, особенно перед Южным полюсом, будут горы, ледники и другие волнующие вещи, которых не было в Гренландии, поэтому я уверен, что скучать не придется! Однако после Южного полюса, – тут он сделал паузу и горестно вздохнул, – после Южного полюса, может быть, все будет точно, как в Гренландии». Воцарилось некоторое молчание. Надо было срочно спасать ситуацию. Вдруг меня осенило, и я, забыв про родной язык, довольно бессвязно подхватил повисшую в воздухе последнюю фразу нашего молодого японского отступника: «После Южного полюса, дорогой Кейзо, будет много русских научных станций и, можешь мне поверить, с людьми, которые там работают, скучать не придется, так что не волнуйся!» Замечание о русских научных станциях, где все с утра до вечера, как известно, едят блины с икрой, запивая это не успевающей замерзнуть, даже при отсутствии «Dupont», по причине быстрого потребления водкой, имело успех, и, как мне показалось, развеяло последние сомнения журналистов в том, что все мы затеяли безнадежное дело.

И то, что это сущая правда, всем нам предстояло еще доказать. До начала Трансантарктики оставалось немногим более года.

Эпилог

Еще без малого 10 дней я провел на гостеприимной земле Америки, согретой удивительно щедрым в тот год солнцем. По словам родителей предводителя Билла и Маргарет, встречавших нас в Миннеаполисе, дождя не было уже более 40 дней. Сочная зелень газона у дома Уилла скуксилась и пожухла, и даже уровень воды в Миссисипи упал более чем на метр. Стояла невыносимая жара, и мы смогли пережить все многочисленные пресс-конференции и публичные выступления только потому, что они, как правило, завершались утешительными набегами с нашими новыми и старыми друзьями на бары и рестораны, где можно было вдоволь и не торопясь попить холодного пива. Один из таких набегов в обществе Пэра, знатока ночной жизни Миннеаполиса – Сент-Пола, длился более суток, и мы с Кейзо получили серьезное предупреждение от предводителя за нарушение спортивного режима. Этьенн и Бернар улетели домой прямо из Нью-Йорка. Предводитель, попав в родные пенаты, жил какой-то своей таинственной и непредсказуемой жизнью. Единственным и в своем роде непоколебимым центром консолидации команды оставался Джеф, не поддавшийся никаким уговорам примкнуть или к нашему, или к уилловскому лагерю. Более того, он единственный из нас продолжал пробежки по утрам: очевидно, ему просто не хватило Гренландии. Наш, хотя и несколько сумбурный, но по большому счету все-таки безмятежный послеэкспедиционный отдых был неожиданно прерван событием, которое могло иметь очень серьезные последствия для всей нашей последующей жизни, связанной с подготовкой Трансантарктики. В один из теплых июньских вечеров, напоенных звоном комаров и смолистым ароматом разогретых солнцем сосен, на веранде деревянного дома предводителя в его родовом имении Хоумстед прогремел взрыв. Этот взрыв почти унес с собой четверть фаланги указательного пальца правой руки Уилла. Расследование обстоятельств взрыва, проведенное по весьма горячим и дымным следам, показало, что взрыв явился следствием грубого нарушения предводителем инструкций по пользованию миниатюрными взрывными устройствами, выпущенными в широкую продажу накануне празднования очередного Дня Независимости Америки. Кроме того, как впоследствии показал сам потерпевший, мотивы, побудившие его привести в действие взрывное устройство по меньшей мере за неделю до праздника, были не самыми благородными. Уилл рассчитывал произвести этой злосчастной петардой поистине оглушительное впечатление на всех нас, стоявших в этот момент на веранде и любующихся нежными красками остывающего закатного неба, которое отражалось в неподвижном зеркале озера. Невнимательное и нетерпеливое, а порой и просто пренебрежительное отношение предводителя ко всякого рода инструкциям и наставлениям сыграло с ним на этот раз злую шутку. Он не учел, что между запуском петарды и ее взрывом проходит всего две секунды. Петарда разорвалась прямо в руках злоумышленника. К счастью для него и в конечном счете для всех нас, это была не самая большая петарда из тех, что имелись в продаже по случаю национального праздника. Предводитель уцелел. Правда, на некоторое, и довольно продолжительное, время его указующий перст потерял былую чувствительность, что могло теоретически привести к возникновению некоторых проблем с определением верного направления в Антарктике, но заботливый уход доктора Хофстранда и чернокожей Пэтси сделал свое дело и вернул предводителя в строй как раз накануне нашего главного перехода.

Все собаки благополучно вернулись домой в Миннесоту, и им теперь предстояло провести в своих будках долгих четыре месяца до первого снега. Всем им необходим был отдых после такой тяжелой работы. Джон привез данные контрольных взвешиваний, полученные специалистами «Hill’s Pet Products», которые красноречиво говорили о том, сколько сил и энергии отдали наши собаки в Гренландии:

Таким образом, средняя потеря веса у собак упряжки Джефа составила около 17 %, упряжки Уилла – 22 %, упряжки Кейзо – 18 %. Потери веса участников экспедиции в среднем не превысили 6–8 %. Отсюда можно сделать соответствующие выводы.

Что касается меня самого, то я в конце концов благополучно вылетел домой, но в связи со сложным маршрутом следования летел отдельно от своего багажа и прибыл в Москву налегке, имея на руках только чемоданчик с окончательно растаявшими уникальными снежными образцами, который был незамедлительно передан в руки встречавшим меня с немым восторгом гляциологам. Теперь ровным счетом ничего не мешало мне обнять свою Наталью. «Хорош! – сказала она, оглядев мою обветренную и слегка обугленную физиономию, – Может быть, хватит?» «Может быть!» – уклончиво ответил я.

Примечания

1

Как дела, сэр? Куда направляетесь? (англ.)

2

Спасибо, сэр, все в порядке. Мы направляемся в Миннеаполис (англ.)

3

Ребята, вы не против того, чтобы разместиться в одной комнате? (англ.)

4

Не волнуйся, Виктор! Там тебе переводчики не потребуются (англ.).

5

Все, поехали в Или! (англ.)

6

Честер – первая собака, достигшая Северного полюса 1 мая 1986 года (англ.).

7

Между первой и второй рюмкой – только 40 секунд (англ.)

8

Виктор, как ты себя чувствуешь? Чересчур много водки, но ты вчера так здорово танцевал, ты такой сильный! (англ.)

9

Пожалуйста, воды… (англ.)

10

Всеамериканское лыжное шоу (англ.).

11

Добрый вечер, джентльмены. Входите, мы вас ждем (англ.).

12

До скорого (англ.).

13

Почему у вас отсутствуют советский и японский флаги? (англ.)

14

Ребята, возьмите наши нарты и прицепите фанеру снизу между полозьями. Фанера в гараже, а веревки где-то там, в доме (англ.).

15

Конечно, у Уилла (англ.).

16

Друзья, наш спонсор компания «Хронопост», являющаяся, как вы, наверное, знаете, крупнейшей почтовой компанией Франции, попросила меня узнать, какой подарок от нее каждый из вас мечтал бы получить на финише экспедиции на ледник Гумбольдта (англ.).

17

Я свой выбор уже сделал (англ.).

18

Подобная жестокая практика неумолимо диктовалась самими условиями путешествия на собачьих упряжках на дальние расстояния и использовалась повсеместно в начале века. Достаточно вспомнить экспедиции того же Пири к Северному полюсу или Амундсена к Южному. При отсутствии авиации, с помощью которой можно было бы организовать доставку продовольствия и корма для собак на маршруте, единственным способом сохранить работоспособность собачьих упряжек, а стало быть, и выжить было использование собачьего мяса. Вмешательство человека принудительно ускоряло естественный отбор и позволяло сохранить жизнь более сильным собакам для достижения цели всей экспедиции. Мы, естественно, не собирались использовать этот метод и предполагали организовать одну дополнительную доставку корма на маршруте – примерно на траверсе Готхоба. Оставшуюся часть маршрута до ледника Гумбольдта (примерно 1800 километров) мы предполагали пройти с собаками в автономном режиме примерно за 40–45 дней, что уже обусловливало наличие на каждых нартах около 400 килограммов собачьего корма, не говоря уже обо всем остальном. Это тоже должно было стать серьезным испытанием для наших собак.

19

Не волнуйся, Виктор, мы будем двигаться сегодня медленно – предстоит много съемок, и ты сможешь нормально управлять упряжкой (англ.).

20

Как насчет собак, Уилл? (англ.)

21

Давай им маленькими кусочками (англ.).

22

Пора обедать! (англ.)

23

Соединенное Королевство никогда не забывает о своих гражданах (англ.).

24

Ты меня знаешь… Я всегда думаю о том, как облегчить нашу жизнь. Ты, конечно же, помнишь, как долго мы мучались два дня назад, пытаясь просунуть эти дурацкие палки в эти проклятые замерзшие рукава. Теперь мы будем оставлять эти палки в рукавах постоянно, даже во время транспортировки палатки на нартах. Мы зафиксируем все сочленения этих палок липкой лентой, оставив только три самых крайних с тем, чтобы их можно было сложить и уменьшить длину палатки до размеров, позволяющих разместить ее на нартах. Ты понимаешь, что я имею в виду? (англ.)

25

Человек снаружи (англ.).

26

Человек внутри (англ.).

27

Каждому свое (нем.).

28

Минуло второе тысячелетие

С дня рождения Христа.

Время оглянуться назад

И посмотреть, куда ты стремился:

В ад или рай…

Время распахнуть сердца и души,

Сидя рядом с рождественской елкой,

Время осушить хрустальные бокалы

За исполнение всех ваших мечтаний! (англ.)

29

О! Ах! Именно это мы искали! (англ.)

30

Это станция Дулайн. Я надеюсь, что мы сможем позвонить отсюда (англ.).

31

Жена связала (англ.).

32

Ночной горшок (англ.).

33

Нижнее белье (англ.).

34

Протокольное время (англ.).

35

Мудрее (англ.).

36

Любуясь в тот жаркий июньский день поистине грандиозным великолепием манхэттенских исполинов, ни я, ни мои товарищи, да и никто в мире, не могли даже предположить, что спустя немногим более 13 лет оба близнеца будут варварски разрушены в результате террористического акта.

37

Какие проблемы! Мне необходим переводчик только для ответа на вопросы на важные политические темы типа того, при какой температуре замерзает водка! (англ.)

Content

Виктор Ильич Боярский
Гренландский меридиан

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

25 апреля

26 апреля

27 апреля

28 апреля

29 апреля

30 апреля

Глава 5

1 мая

2 мая

3 мая

4 мая

5 мая

6 мая

7 мая

8 мая

9 мая

10 мая

11 мая

12 мая

13 мая

14 мая

Глава 6

15 мая

16 мая

17 мая

18 мая

19 мая

20 мая

21 мая

22 мая

23 мая

24 мая

25 мая

26 мая

27 мая

28 мая

29 мая

30 мая

Глава 7

31 мая

1 июня

2 июня

3 июня

4 июня

5 июня

6 июня

7 июня

8 июня

9 июня

10 июня

11 июня

12 июня

13 июня

14 июня

15 июня

Глава 8

16 июня

18 июня

19 июня

20 июня

21 июня

Эпилог

Примечания