Владислав Пасечник

МОДЭ

Яков Шехтер. В защиту справедливости

Белый грифон летит. Над бескрайнею степью летит. Парит старый седой грифон над курганами умерших богов, беспощадными батырами, кровожадными царями, оборотнями-перевертышами с огненными глазами, беловолосым великаном в страшной маске, сломя голову скачущем на рогатом коне.

«Весь мир от края до края – это рыжая степь с ломкой, сухой травой и солеными озерцами» и много в ней встречается странного и опасного люда. Такой представляется Поднебесная героям повести «Модэ». И туда, в этот мир, от одного его предела – черной реки без берегов, до другого – бездонной пропасти, уверенно и властно ведет нас писатель Владислав Пасечник.

А рядом с живой, щедро выписанной степью существует другая, серая степь – царство между царствами, жизнь между жизнями. Эти жизни и царства по ходу повествования все туже переплетаются между собой, да так, что под конец уже почти невозможно провести разделяющую грань, отличить одно от другого. Читатель уходит в этот мир до самой макушки, тонет в нем, как тонет свалившаяся в бурную реку лошадь. Придуманная писателем реальность «мерцает и переливается», становясь столь явной, что ее почти можно потрогать руками.

В лекции «О хороших читателях и хороших писателях» Владимир Набоков пишет:

«Литература родилась не в тот день, когда из неандертальской долины с криком “Волк, волк!” – выбежал мальчик, а следом и сам серый волк, дышащий ему в затылок; литература родилась в тот день, когда мальчик прибежал с криком: “Волк, волк!”, а волка за ним и не было… Глядите: между настоящим волком и волком в небылице что-то мерцает и переливается. Этот мерцающий промежуток и есть литература».

Повесть «Модэ» позволяет человеку, утомленному несправедливостью нашего бытия, трудной и отнимающей силы работой, свинцово отягощающими жизнь неурядицами, перенестись в иной мир. Там насмерть бьются с захватчиками, прислушиваются к посвисту вражеских стрел, вдыхают дым костров на кочевьях, воюют с колдунами и оборотнями – словом делают то, чем начисто обделен житель современного мегаполиса. Владислав Пасечник сочно рассказывает о далекой стране, в которой никто никогда не жил. Придуманный им волк весьма натурально щелкает зубами, а убегающий от него мальчик кричит столь пронзительно, что впору затыкать уши.

Будет правильным и справедливым издать роман «Модэ», дабы позволить читателю, вытащив из портфеля книгу, за секунду перенестись из грохочущего вагона метро в пространство звенящего тумана, услышать, как скрипят колеса, увидеть связанного богатыря на полу кибитки, а напротив него бесчувственно покачивающуюся голову князя, круглую, рыхлую, с обвислыми усами…

МОДЭ. Повесть с интермедиями

Тени у костра смешивались и прыгали, ветер разносил над степью тревожный горький дух. Сделалось холодно. Люди жались поближе к костру, поднимая теплые вороты.

– Проклятые холмы… – говорил один, нахохлившийся возле огня, словно старый ворон. – Верно вам говорю, юэчжи эти не люди, а оборотни… неделю назад я видел странного всадника вдали… он был огромного роста и ехал не на коне, а на рогатом звере. Зверь страшный – ростом выше коня, и рога у него, как у тура. Вот что я думаю – это древний бог спустился с гор за нашими жизнями.

– Ненавижу юэчжи, – заговорил другой, тот, что сидел ближе к лошадям. – На кой нам эти курганы? Здесь ветер, кажется, еще холоднее, чем в нашей пустоши. Думаю, нашему темнику здесь тоже не по душе.

– Смеешься? – фыркнул первый. – Модэ ненавидит юэчжи почти так же сильно, как… как своего отца!

Одна из лошадей прекратила сонно жевать траву и глухо всхрапнула.

Возле костра наступила тишина.

– Вроде почуяли что-то… – неуверенно протянул кто-то третий.

– Волки… здесь волков много, – хмыкнул первый, поворачиваясь к остальным боком. – А вы видели, кого Модэ приблизил к себе?

– Курганника, Караша…

– Известные головорезы…

– Именно. И еще кое-кого. Всего двенадцать человек. Они теперь у него вроде телохранителей. Только знаете что? На самом-то деле никакие они не телохранители. Для другого нужны эти кровопийцы. Каждый носит черный шерстяной плащ, у каждого волчий череп на упряжи. Думаете, зачем это?

– Зачем? – хором спросили все.

– Это знак. Тайный знак. Скоро будет такое, что немногие из нас сохранят голову на плечах. Вот что я слышал: из всего тумена Модэ выбрал сотню стрелков – самых метких и злобных. Были и такие, рядом с которыми Курганник ваш – просто ягненок. Он кормил их и жаловал больше, чем остальных. А потом вывел подальше в степь, поставил перед ними своего аргамака и сказал: стреляйте туда, куда выстрелю я. И выстрелил в того аргамака. А стрела у него была с костяным свистком. Полетела, засвистела да и вонзилась в землю рядом с конем. Не все выстрелили – пожалели коня. Этих Модэ сразу и казнил. На другой день вывел он оставшихся в степь. На сей раз поставил перед ними лучшую из своих наложниц. Каждый мужчина желал бы обладать этой женщиной, рассказывают, что бедра у нее были пышные, как у девок-юэчжи, которых мы продаем в Поднебесную. Кто пустит в такую стрелу? Нашлись охотники. Всем остальным Модэ в тот же день отрубил головы. А ведь сам-то – кто? Мальчишка! На другое утро он поставил перед воинами коня – его подарил ему сам Тоумань. Вот в этого-то коня выстрелили все.

– Нехорошие вещи рассказываешь, – подал голос кто-то из сидящих, – уж как я боюсь юэчжи, а темник наш, пожалуй, пострашнее будет. Он…

Тут заржали кони, не дав ему закончить, из темноты полетели стрелы, одна из них вонзилась говорившему чуть пониже воротника, он коротко взвизгнул и повалился в костер. Еще одна проткнула другому хунну живот.

– Эй, собаки! – донеслось из темноты. – Вы захотели нашу землю? Так отведайте сперва наших стрел!

Но хунну уже были на конях. Все их страхи выветрились. В руках у них были тугие луки и стрелы с железными жалами. Они выстрелили почти одновременно, юэчжи сорвались и помчались прочь. Хунну кинулись было в погоню, но почти сразу отстали – юэчжи, словно лисы, затерялись среди весенних трав.

Один из хунну клялся потом, будто разглядел при свете звезд исполинского всадника верхом на туре…

* * *

Грузовичок прыгает по узкой горной дороге, дразнит одним своим бортом пропасть и холодную реку внизу. В кузове, затянутом брезентом, все дышат пылью и газом, а чтобы не задохнуться, натягивают футболки на лица. Кто-то справа от меня плюется и матерится, я слышу нервные смешки. Только Музыкант не закрывает носа: он откинул краешек брезента и курит как ни в чем не бывало. Он поставил голую ногу на бортик. Волосы на ней блестят на солнце, словно стекловата. В экспедиции Музыкант – волонтер, как и я.

Напротив сидит Специалист. У него лицо разжигателя войны – плотное, сытое лицо сорокалетнего мужчины. В нем есть что-то микенское. Линии глаз и носа создают сосредоточенность, даже заостренность. В этих чертах видно бычье добродушие, спокойствие сильного человека: Специалист – бывший боксер. У него большие руки с опухшими костяшками пальцев. Такой вот человек – пополам от Черчилля и от циклопа.

Справа от Специалиста бледная тень – вздорный жилистый завхоз Кузьмич. У него круглая маленькая голова на индюшачьей шее. По шее гуляет острый кадык. Протуберанцы сальных волос торчат на висках, лысый красный лоб блестит от пота. На носу очки, в уголках линз завелась плесень. Он сидит на жестяном ведре, тонкие руки перекинуты через колени, как колодезные журавли. Руки у завхоза сухие, костлявые, некрасивые. Он говорит всем, что это трудовые мозоли. Специалист считает, что это псориаз.

Вот встал грузовичок – приехали на место. Прыгаем с борта на землю, тащим инвентарь. У Специалиста инструмент особый – красные измерительные рейки и плотная кожаная сумка на ремне, у нас попроще – ломы, лопаты и кирки.

Терраса спускается от дороги к реке. Но реки не видно – у самого берега поднимаются выщербленные скалы и тянутся узловатые березы, похожие на останки допотопных чудищ.

– Пошли, – кивает привычно Специалист, сходит с обочины и исчезает в траве. Мы видим только рейки, скрещенные за его спиной. Плотной вереницей мы идем за ним, спотыкаясь о камни и звериные норы. Всякий раз мы прокладываем к курганам новые тропы, и всякий раз трава поднимается, скрывая наши следы.

Наконец поле обмелело, из земли показались древние плиты, облепленные рыжим лишаем. Шесть больших каменных колец, в середине каждого курган – темный бугорок в траве. И еще четыре кургана без колец – их вовсе не видно издали, а вблизи – просто каменистые выступы, разбитые кустами дикого крыжовника.

Трава здесь пахнет странно – не пылью и бензином, как следует пахнуть городской траве, а чем-то приторным, острым и сладким. Этот запах неприятен – он щекочет ноздри и остается в глотке кислым осадком.

Свалили инструмент, Специалист суетится, измеряя и размечая курганы. Мы сидим на теплых валунах. Ветра нет – воздух повис тяжело. В пустом небе широко ходит ястреб.

– Сделаете этот курган аккордом, – Специалист смотрит поверх голов копателей. – Раздернуете и разбросаете эту насыпь до обеда – вечером свободны.

Застучали лопаты. Кустарник поддается с трудом, приходится разбрасывать камни, чтобы добраться до корней. В корнях живут шмели и медные ящерки.

Вы знаете, что древние могилы пахнут пекарней? От раскопанной земли исходит аромат теплой выпечки, валуны похожи на горячие хлебы.

Лучше всех работает Этнограф. Это коренастый плечистый казах с добрым и обидчивым лицом. Он бывает на курганах каждый день – так уж получилось, что другой работы здесь у него нет. Поначалу он ходил в теленгитскую деревню, говорил с местными. В полевом дневнике своем он отмечал, что народ в долине пьет и быстро деградирует. Шестнадцать лет назад на реке должны были поставить электростанцию, долину затопить, а всех жителей переселить в город. Деревенские побросали хозяйство и, пока суд да дело, начали пить. Они пили, когда стройку сперва заморозили, а затем перенесли в другое место – вверх по течению на тридцать километров. Они пили, когда про электростанцию забыли вовсе, и дорогу, проложенную для строительства, разбил бурьян. Шестнадцать лет протекли над долиной незаметно. Жизнь в ней прекратилась, осталась только полужизнь.

Обычно Этнограф возвращался из деревни под утро, с трудом переставляя ноги, – настолько он был пьян. Он плакал, когда записывал наблюдения, чернила размывало, он вырывал страницу за страницей и писал опять. Наконец в один из дней он смастерил из дневника флотилию корабликов и пустил вниз по реке. Один за другим кораблики, подхваченные течением, выплыли на стремнину и отправились на дно.

С тех пор Этнограф выезжал на курганы вместе с волонтерами. Он работал весело и зло, выворачивал из земли валуны, вырывал с корнем крыжовник. У него были сильные полные руки и короткие пальцы. Человек с такими пальцами не может сидеть без дела.

Перерыв. Постелили плащи, расселись. Курим папиросы (сигареты кончились на прошлой неделе), пьем медицинский спирт, разбавляя всегда в разных пропорциях – как неопытные алхимики. Водки на курганах отродясь не видали.

Обмотав зачем-то вокруг своей индюшачьей шеи шарф, осторожно почесывая искалеченный нос, Кузьмич сидит на корточках, угрюмый и трезвый. Вчера его побили крепко, кулаки Специалиста здорово погуляли по его лицу. На переносице сочится красная дужка, и кончик носа смотрит влево.

Обычно Кузьмич пил красиво – наливал полную, выпивал залпом, прикладывал к ноздрям корку черного хлеба и запрокидывал голову назад, как цапля. Но вчера Специалист обнаружил, что из погреба пропала вся тушенка, и сломал казенную лопату о его спину. Поэтому завхоз не прикладывает больше к ноздрям корку и не запрокидывает голову. Теперь он бросает в кружку, в простую воду, рафинад и размешивает ложкой.

«Плохо разметил, – ворчит Кузьмич, когда Специалист не может его слышать. – Половина насыпи за квадратом. Настоящий археолог выходит утром на середину кургана, выжирает бутыль водки и падает – “здесь и копайте”. И никогда не ошибается».

Время идет, становится тоскливо. Пар поднимается от земли, унося хлебный дух. Остается только желтая глина. Я не участвую в разговоре, только глотаю снова и снова острое, горькое пойло. Закусывать нечем. Приходится подолгу переводить дыхание.

– Так ты писатель, что ли? – снисходительно улыбнулся Специалист.

Это он меня спросил. Это опасно. Я покачал головой.

– А я слышал, что писатель. Бумагу мараешь, – продолжал улыбаться разжигатель. – И что ты все высматриваешь? Что глядишь по сторонам? Зачем приехал?

Что я мог ответить ему? Зачем я приехал? В ту минуту я с трудом мог сформулировать причину – а сейчас не смогу связать и двух слов, – настолько неясной была моя цель. Многие годы меня терзал один смутный вопрос. Он касался сферы важной и не выразимой простым языком. Для того только, чтобы изложить его, требовались новые слова и новые звуки.

Полгода назад я впервые услышал историю о пропавшем археологе и решил, что обнаружил наконец отправную точку для своих поисков. Так я стал волонтером на объекте Караташ-5.

Три месяца я работал в экспедиции, пытаясь узнать подробности через участников истории. Лето прошло. То, что казалось поначалу удивительным и занимательным, сделалось пресным и знакомым. Даже медвежьи следы на прохожей тропе. Даже скала, повисшая над разбитой дорогой, – огромная каменная щепа, вонзившаяся в гору своим острием. Непривычны были только люди – каждому из них я удивлялся, как и в первый день. Возможно, это были люди простые и вполне заурядные, но чутье мое уже обострилось, и в каждом я видел ценную часть истории, каждый содержал в себе особенную прелесть. Я взял за правило ни о чем не расспрашивать – только наблюдать за ними. Предмет моих поисков все это время был отделен от меня тонкой, почти прозрачной преградой. Я мог видеть только размытые очертания этого «нечто» и приблизительно представлять его, но оно все равно было недоступно моему прямому наблюдению.

– Х…ло ты, а не писатель, – проворчал Специалист ласково.

1

Утром отряд остановился возле колодца, и молодые волки смогли наконец попить. Солоноватая вода из колодца избавляла от жажды и нагоняла сон. Ашпокай опустился на шею лошади и закрыл глаза, бессильно свесив руки. Кто-то из товарищей больно толкнул его в бок, и Ашпокай беспомощно и сонно вздернул голову и выругался, вызвав у всех смех. Он тоже засмеялся, глядя на товарищей, на их лица, на белые зубы, на истлевшие рубашонки на их плечах, распахнутые, как всегда, растрепанные ветром.

– Дааа… давно я не пил кобыльего молока, – вздохнул Соша.

– Эх, скорей бы река, а то меня вошь заела, – заныл Инисмей.

– Вошь? Тогда вода тут не поможет, – насмешливо отозвался Соша. – Старики говорили, нужно коровьей мочой умываться.

– Хех… – Инисмей скривился. – Врешь, болотная крыса…

Соша приблизился и отвесил ему смачную оплеуху. Инисмей засопел и втянул голову в плечи.

– Нечего лаяться, – улыбнулся Ашпокай. – Соша правду сказал, я тоже слышал… мочой надо.

– Мочой! Коровьей мочой! – загалдели со всех сторон мальчишки.

– Ну вас всех, – огрызнулся весело Инисмей.

Тут Михра коротко свистнул. На стоянке сразу наступила тишина. Все смотрели на Михру. Сейчас на лице его не было страшной зубастой маски из лосиного рога, и все видели розовый шрам, расчертивший его левую щеку от уголка рта до уха. Вместо кожи на щеке была нежная мякоть с чуть темными краями – след от хуннской стрелы.

Михра самый старший в своре молодых волков, все остальные – мальчики, всего десять душ, смуглые, тонкие, всегда голодные.

Недавно они принесли Клятву. Ашпокай хорошо помнил эту ночь: на княжьем кургане, в горьком дыму костров, они стояли, обнажив тощие груди с черной россыпью татуировки. Михра ходил меж ними, как злой дух, освещая их лица светом головни. Он читал молитву на древнем наречии. Он сам был еще молод, этот Михра, мальчишки звали его Старший Брат. Ашпокаю он и вправду приходился братом… Когда появились все огни в созвездии Лося, Михра затушил головню и чиркнул по груди каждого мальчика сажей – там, где сердце. Это был знак, что отныне они выжгли из своей груди жалость к врагу. Мальчик, которого касалась головня, произносил слова Клятвы: «Пришло время, и псы поднялись против хозяев. Воля псов – это воля железа и единства. Нас мало, между нами нет мира, псов же – черные реки, и реки эти уже текут по нашим пастбищам. Мы должны стать призраками, ночными духами – пусть псы боятся спать. Мы будем находить и разорять их кочевья. Мы будем засыпать и отравлять колодцы, вытаптывать луга. Пусть псы дохнут от голода, пусть грызется их свора. Солнцем и огнем клянусь умереть, но истребить врага».

Мальчики стали воинами. Отныне они охотились на хунну.

Вчера выдалась удачная охота.

– Мы убили двух бешеных псов, – говорил Михра мальчикам. – И еще одного, за ночь до того. Но они перегрызли всю нашу семью, нашу с Ашпокаем. Ваши семьи тоже пострадали, поэтому вы здесь. Скажите, кто-нибудь почувствовал жалость к этим псам?

– Нет! Нет! – закричали мальчики. Ашпокай старался кричать громче всех.

– Паралат слаб, паралат сносил все зубы, ему псов не победить, – продолжал Михра. – Только на вас вся надежда. Учитесь стрелять, пока я жив. Скоро, чувствую, вам придется охотиться без меня.

Мальчишки смущенно переглянулись. Они и представить боялись, что Михра погибнет. С ним, с этим могучим воином на рогатом коне, они были маленьким войском, без него – горсткой голодных детей.

– Я не бессмертен, – сказал Михра спокойно. – Вчера одна из стрел просвистела рядом с моей шеей. Возьми этот пес на полволоска влево…

– Куда там! – крикнул Павий. – Они же все раскосые!

Ответом ему был дружный гогот. Ашпокай тоже смеялся, хоть он знал о хунну не меньше Михры. Он знал: стоит бояться этих странных раскосых людей с медными плоскими лицами.

Перекусили. Со вчерашнего дня осталось еще немного ячменных лепешек да пара кусков отверделого сыра. Кто-то ворчал, мол, что за еда – лепешки? Давно не пробовали молодые волки мяса.

Ашпокаю нравилось смотреть, как Михра ест, – сильные челюсти работали, перемалывая сыр, взгляд был устремлен на восток, на золотистую кромку холмов.

Род Ашпокая и Михры жил просто. Для стрел своих они использовали костяные и кремневые жала, жили в небольших шатрах из дерева и войлока. Кочевали вслед за луной по своей земле и гнали перед собой шесть тысяч овец да небольшой табун лошадей. В том роду мужчины сидели на голых конских спинах, как в седую старину. Так и жили они из года в год. А потом встретился им на лунной дороге зверь-перевертыш. Невиданный зверь, не волк и не лисица – чужак, хунну.

Знал этот чужак только одно слово: «Мое». Овечьи отары – мое. Лошади – мое. Женщины – мое. Драться пытались люди холмов, да вот стрелы у хунну были железные и медные с глиняными свистками. Нападали они всегда слаженно, и ничего нельзя было понять из-за свиста их стрел. Так и разбросало род Ашпокая по холмам, затерялись люди в густой душной траве, и в три месяца остались они с Михрой одни. Ашпокай поначалу плакал горько по тем, кто спал теперь в земле, укрытый ковылем, но Михра сказал брату: «Не плачь. Они там по нам плачут еще горше. Нам нужно ехать на собрание племен. Скажем, чтобы поднимались наши люди на войну».

Ашпокай повидал паралата вблизи – худого человека в высоком красном колпаке, с тонкими золотыми крыльями – знаком небесного покровительства. Лицо его было черное, сморщенное, как у старика. Прежде времени сожгла его степь, оставив что-то сродни головешке.

Это было на шумном собрании, на пестром ковре, под разноголосый гомон старейшин. Михра въехал в их круг на вороном Рахше и встал перед паралатом так, что конь ступил передними копытами на персидский ковер.

– О, Великий! Хунну напали на мой род, – говорил Михра. – Они растоптали наше кочевье и согнали на наши луга своих овец. Великий! Вели собрать большое войско.

Паралат смотрел на Михру недоверчиво, зло. Отчего-то испугался он этого огромного воина на рогатом коне, лицо его исказилось, верхняя губа приподнялась, как у злобного пса, и стали видны зубы цвета гипса.

– У нас в плену их царевич, – сказал он, – хунну не посмеют…

– О, Великий! – из толпы выскочил тучный человек с обвислыми усами, бледный, как сырная голова. Он с первого взгляда стал гадок Ашпокаю. На бегу человек сорвал с головы башлык и бросил на землю: – Великий, я виноват! Царевич Модэ бежал! Пять дней, как бежал! Я все боялся тебе сообщить. Он задушил охранника и увел одного из моих коней.

– Пошел прочь! – закричал паралат и еще больше потемнел лицом. – За мальчишкой не мог присмотреть! Ты мне не родня теперь! Овец пасти будешь!

Тучный человек был Малай – один из младших братьев паралата, сотенный воевода. В один миг потеряв всю свою власть, он пополз задом от царского ковра, и сидевшие сзади старики отворачивались, отодвигались от него.

– Беда пришла, – паралат встал и направился в шатер.

– Подожди! Постой! – кричали всадники.

– Вернись! – выкрикивали старики.

– Скажи, что нам делать! – сказал громко Михра, и его паралат услышал.

– Мы будем ждать, – ответил он. – Хунну не пойдут на наши холмы. Нечего им здесь делать. Уберутся восвояси. А если сунутся… мы им покажем. – И паралат поднял кулак с желтой сухой кожей, с просвечивающими белыми костяшками.

И все закричали радостно, наперебой, потому как паралат был паралатом и все верили ему и его кулаку. Только Михра не кричал. Он молча повернул коня и выехал из круга старейшин. Ашпокай последовал за ним.

Паралат верно сказал про беду. Вскоре стряслось такое, что и старики не могли припомнить ничего подобного.

А все случилось оттого, что паралат был отходчив и имел слабый нрав. Не отправил он Малая пасти овец, а напротив – снарядил ему отряд в двести луков да и послал на дальние курганы, на самую границу с землей хунну. Там собралась еще сотня пастухов, охочих до драки.

Во главе своего маленького войска Малай мчался по степям гордым зверем. Пастухи прятали дочерей. Стоянки пустели, едва появлялся вдали отряд Малая. Много грабил брат паралата, много шумел и гулял.

Но когда наступила весна и из далекой холодной пустоши показались первые хуннские разъезды, не стало Малая. Исчез он так быстро, как только и мог исчезнуть в степи трус на коне. Рассказывали, что будто бы на другое утро из морозного тумана появились всадники на коренастых мохноногих конях, но никто не трубил, не бил в воеводский бубен. Малая не стало, а разбойники его только робко переглядывались да переговаривались, что надо бы выехать вперед, сыпануть по хунну легкими костяными стрелами. А потом, словно им кто невидимый отдал приказ, побросали на землю свои пестрые башлыки, сорвали с лошадиных морд золоченые маски и помчались в разные стороны. Хунну пришли и ушли. А затем, через пару недель, наведались снова. И опустели степи… На земле от кочевий – только пепельные пятна, в колодцах плавает конский навоз, на курганах страшные пугала из бараньих костей и черного тряпья. Пусты пограничные холмы – кто бежал от хунну, а кого и в землю втоптали. Пусто, холодно. Только кажется, что зовет кто-то тихо: «Михра… Михра…»

Был такой в старину богатырь – или бог, – Ашпокай уже и не помнил. Прежде слышал он от стариков про него разные сказки, да позабыл почти все, только слово одно в памяти осталось – «Михра». «Михра» – значит «друг», «Михра» – значит «Солнце». А для Ашпокая слово это значит еще и «брат».

Брат рослый и плечистый, волосы у него белые, длинные. Ашпокай завидовал таким волосам – сам он рыжий, рябой, совсем нескладный. Но завидовал по-доброму, вздыхая про себя, как хорош его брат, и думал, что скакать подле него на охоте и в бою – уже большое счастье.

Его снедала другая зависть, и она порой теснила в уме Ашпокая даже братскую любовь, – Рахша, конь-великан, носящий рогатую маску. На нем Михра как бог с наскальных рисунков или богатырь из забытой легенды. В нем необъяснимая тоска, страшная тьма шагала за ним по пятам. Иногда Михра становился мрачен, как скала после дождя. В глубине его глаз что-то билось и рокотало, обливалось темной кровью. Он со смертью был одного племени, но из всех молодых волков только Ашпокай до конца понимал это.

– Вот что, – сказал Михра громко, так что мальчишки встрепенулись и Ашпокай опомнился от раздумий, – нам здесь ждать больше нечего. Охота наша – дело хорошее, но так нас скоро постреляют, как зайцев. Земля эта разорена. Пропавшая земля. Говорят, князья-бивереспы собирают большое войско в Белой степи. На восток пойдем, больше – чего ждать?

К нему подъехал стройный темный Атья и тихонько сказал:

– Я-то поеду с тобой. И еще пятеро-шестеро. Мы-то молодые волки. А эти вот – волчата-слепыши. Куда им в войско? Как с ними быть?

– Слепыши, говоришь? – Михра вдруг по-разбойничьи гикнул и налетел на своем Рахше на толпу мальчишек, схватил одного, поменьше, с коня и ловко усадил перед собой. Остальные шарахнулись со смехом в стороны.

– Ты, что ли, слепыш?

– Нет, пусти! – мальчик смешно завозился, тявкнул и вцепился Михре в руку, так что кожа на месте укуса побелела.

– Гляди… больно кусает, – крикнул Михра. – Больно, да не до крови. Только кожу помял до синевы. Значит, и вправду волчонок. Отрасти себе зубы, волчонок, а то бросим в степи. Верно, Атья? Бросим?

– Отчего же… – смутился Атья. – Я просто…

– Просто он! – лицо Михры стало вдруг серьезным. – А куда мне их девать? Некуда, сам видишь – пусто кругом! Так что едем все – и волки, и волчата. Глядишь, в пути и волчата подрастут! Едем! Ууу-у-у-у!

2

Человек стоял на замшелом шишковатом камне и, казалось, не замечал приближения всадников. Был он небольшого роста, на худых плечах его висело холщовое платьишко, за спиной торчал тонкий шест с двумя пустыми тыквенными флягами. Они сухо постукивали на ветру. На голове человека был потертый шерстяной колпак, из-под которого торчали засаленные патлы. Лицо, перекаленное степным солнцем, с узкими хитрыми глазами и темными, печеными скулами выдавало в нем жителя Поднебесной. На сыромятном ремне висел короткий меч-дзянь – любимое оружие разбойников и странствующих мудрецов.

Он стоял на камне, как сгорбленное, засушенное ветром деревце, и словно не замечал тринадцати страшных людей, подъехавших и окруживших его.

Модэ поздоровался с незнакомцем, тот улыбнулся и кивнул в ответ.

– Это отшельник из Поднебесной, – тихо сказал темнику Курганник. – Не слушай, что он говорит. Не верь ему. Он видит и знает больше других.

– Ты у нас сам известный колдун, – отмахнулся Модэ. – Ты да Харга. Что этот человек может сделать мне?

Про себя же он подумал, что Курганник, конечно, прав и что жителям Поднебесной нельзя доверять ни в коем случае. Немало мыкалось в степи разного беглого люда – разбойники и конокрады, проворовавшиеся чиновники и убийцы уходили из Поднебесной в степь, потому что «у хунну весело жить». Одних степняки убивали, других принимали в свои стаи. От этих – жестоких и смелых – пахло кровью и сажей, в них был драконий дух, они были почти что хунну, одной с ними масти.

Но этот странник… другим был. И чем от него пахло, Модэ не мог разобрать.

– Здравствуй, добрый человек! – начал разговор сын шаньюя. – Скажи, что ты думаешь о наших краях?

Он говорил тихо, на языке Поднебесной, стараясь правильно выговаривать каждое слово.

– Очень ветрено, – легко ответил незнакомец на языке хунну. – Ветрено и пыльно. Ночью пожалуй что и холодно.

– Ты ночуешь под открытым небом? – заботливо улыбнулся Модэ. – Нельзя так, добрый человек! Здесь много диких зверей. Пойдем лучше со мной. У меня во-о-он за той горой кочевье. Там тепло, есть кумыс и женщины. Ты любишь женщин?

Старик ухмылялся, застенчиво склонив лицо. Это была игра, конечно. Но ему, видно, нравилось играть с чернявым юношей из племени людоедов.

– Дай ему одного из моих коней! – велел Модэ Карашу.

Караш повиновался, не поднимая на господина угрюмый свой взгляд. Он от рождения не имел способности говорить, все звуки, которые он издавал, были похожи на медвежье рычание. И силен был Караш, как медведь. Голыми руками рвал на куски живого барана. Из всех людей его только да еще, пожалуй, отца боялся Модэ.

Странник ловко уселся на коня, и они направились к черному отрогу.

– Скажи, добрый юноша, а кто твои друзья?

– Они мне не друзья, – гоготнул Модэ, – это мои… забыл слово… как в Поднебесной называется… гончие псы!

Незнакомец довольно кивнул, словно что-то прояснив для себя.

– Я не заметил, извини. В наших краях собаки не ездят на лошадях и ведут себя совсем по-другому. Но теперь я вижу: это действительно собаки. Правда, не знаю их масти.

Курганник остановил на нем длинный взгляд, но промолчал. Кто-то ощерился, но засмеялся только Модэ.

– Если ты будешь говорить такие вещи про моих людей и впредь – оставайся. Я буду платить тебе жалованье, – давясь от смеха, выговорил он. – Живи у меня сколько хочешь. Если, конечно, мои гончие не загрызут тебя ночью!

– Не бойся. Я буду с тобой сколько нужно, – спокойно ответил путник.

Вот доехали до княжьей стоянки. Хунну стреножили коней, скинули одежды и завалились в большой шатер. В нем было душно, дымно – от каменного алтарика струился конопляный дурман, голая кожа хунну отливала желтым маслом.

Здесь странник назвался Чию. Модэ усадил его возле себя и угощал вареным барашком. Масленое, рябое лицо Модэ с прочернью татуировки довольно растянулось, даже глаза он прикрыл, наслаждаясь одурью.

– И как бы так сделать, чтобы совсем не умирать? – спросил он вдруг благостно. Мысль эту он выхватил из горячей путаницы других мыслей и смаковал теперь то, как она прозвучала.

– У моего учителя были бессмертные кости, – тихо отозвался Чию.

В глазах Модэ вспыхнуло любопытство:

– Я слышал что-то от ваших негодяев. Да, точно, был при мне какой-то меняла. Он говорил про кости…

– О, это был образованный меняла. Что ты с ним сделал?

– Я? – Модэ рассеянно хмыкнул. – Пожалуй что приколотил к дереву за уши. Так что там про кости?

– В свое время, господин мой, в свое время. Если ты и вправду будешь платить мне жалованье, я расскажу тебе удивительные вещи. – Чию знал, как ладить с царевичами. Первое правило – не утомлять их долгой беседой. Несчастный меняла не знал это простое правило и поплатился. Но если тебя выгнали из дворца Джаньго с лошадиным хомутом на шее, ты навсегда запомнишь, как вести себя в присутствии господ. Чию помнил. Про лошадиный хомут он упомянул тут же, чтобы рассмешить Модэ.

«Пожалуй, для начала я научу тебя писать, – думал Чию, глядя на царевича. – Злости и силы в тебе на десяток ванов-драконов. И ум твой, как у битой лисицы, – чего стоят эти двенадцать резаков! Хорошая придумка! Образую я тебя, звереныш, будешь ходить у меня на задних лапках. Не видали мои прежние господа этаких зверей. Однако какая в нем сила! Все вокруг него приходит в движение. Как хорошо, что я нашел его первым».

Модэ не знал про эти его мысли. Он радовался новой забаве. Странные были забавы у сына шаньюя.

– Отец прислал гонца, – вдруг сказал он своим батырам. – Желает знать, скоро ли на этих холмах переведутся юэчжи!

– Скоро, господин, – прорычал захмелевший Курганник. – Всех передавим. У них тонкие жилы, у них костяные стрелы. У нас – десять тысяч луков!

– Говорят, юэчжи помогает древний бог, – крикнул Модэ. – Бог этот ездит верхом на туре. Так вот, слушайте все! Изловите мне этого бога, я приторочу его к своему седлу!

– Ха! Га-га-га! – заорали хунну.

– Вот отец порадуется, – усмехнулся Модэ, опрокинув плошку араки.

Темник, когда выпивал, всегда заводил речь про юэчжи. И про отца тоже – обмолвками, мрачными намеками. Тогда братия его не ликовала, а переглядывалась тревожно, только немой Караш улыбался, и становились видны его крупные, заостренные зубы, смоловшие до корня немощный язык.

* * *

Река была долгая и мутная. Ашпокай узнавал эти места – чуть ниже по течению берег заметно поднимался, превращаясь в невысокий утес. На утесе собирались зимой куропатки, это Ашпокай знал наверняка: как-то вместе с братьями он проходил по заледеневшей реке и поднимался на этот занесенный снегом обмылок. Ашпокай помнил, как билась под его заячьей шубкой первая пойманная курочка и Михра улыбался ему – тогда это была простая человеческая улыбка, ее не сменил еще оскал солнечной маски.

Было уже за полдень. Мальчишки сбросили жалкое тряпье и осторожно завели лошадей в воду. Сначала долго обмывали конские спины, грязные от степной пыли, а потом уже мылись сами. Только Инисмей залез в воду в одиночку. Чахлый конек пасся на пригорке, пока его хозяин, гнусно ругаясь, шапкой сбивал с себя вшей.

Михра спохватился и прочел короткую молитву – извинение перед Дану, владычицей рек, и волчата, выбежав из воды, растянулись на жесткой траве. Деловитый Атья отдыхал недолго – взяв с собой троих мальчишек, он направился в рощицу неподалеку, чтобы наломать веток на остроги. Наточили рогатки, примотали к остриям лыком – хорошие получились остроги. Атья один среди молодых волков знал, как ловить рыбу, – из бересты он делал лодочку размером с ладонь и привязывал ее на тетиву. На лодочке он ставил горящую лучину. Пустишь такую лодочку на тихую воду – она плывет себе и не тонет. Далеко не уплывает, ведь рыбарь держит ее на тонкой жилке тетивы. Вроде бы детская забава, но в ней – большая хитрость рыболова. Глупая рыба видит отблеск лучины и собирается вокруг лодочки гурьбой, а тут уж в ход идут остроги…

Ашпокай дремал, растянувшись на солнышке, словно кот, когда прибежали испуганные мальчишки: на вершине утеса они нашли дурной знак – пугало. Головой пугалу служил треснувший бараний череп, поверх шеста наброшено рваное черное руно, вымазанное навозом. Мухи густой тучей кружились над ним, и в воздухе стоял горячечный гул.

– Это знак дурного колдовства, – сказал Михра задумчиво. – Модэ так говорит: «Наша река».

– Зачем она им? – вздохнул Ашпокай. – Хунну и рыбы-то не едят.

– Все верно, – улыбнулся Михра. – Если хунну овладеют этим краем, река уйдет: Дану не потерпит такой гнусности.

Пугало сломали и сожгли. Дым разогнал мух, быстро ушла черная гарь, и стало легче дышать. Молодые волки стояли, улыбаясь друг другу и этой маленькой победе над Модэ.

Наступил вечер, рыбари во главе с Атьей ушли со стоянки и поднялись вверх по течению. Вскоре в темноте замаячили огоньки лучин. Ашпокай не мог видеть друзей, но он ясно представлял себе застывшие их фигуры: они стояли неподвижно, держа наизготове остроги. Кому-то из рыболовов вода доходила до икр, кому-то – до пояса, яркими огнями кружились лодочки с горящими лучинами, волчата напряженно вглядывались в мутную воду, где толпились и ворочались бестолково рыбины…

Всплеск! Ашпокай различил сразу – это Атья ударил. Он бил быстро и не промахивался никогда…

– Много огня. Плохо, – вздохнул Ашпокай. – Здесь ведь недавно были хунну.

– Мы все есть хотим, – пожал плечами Михра. – Чем ты велишь завтра волчат кормить?

Ашпокай не знал, что ответить на это. Он уставился в темноту, на рыбацкие огоньки, и молчал долго.

– Знаешь, Ашпокай, – заговорил Михра, – я не говорил тебе, но здесь у меня случилось видение: на льду я увидел – словно отражение! – крыло орла и овечье око. И голос чей-то сказал мне: «Большая у тебя судьба, но у брата твоего судьба много больше». Какой-то бог говорил со мной тогда. Теперь-то я понимаю, что он это про тебя, Ашпокай. Других братьев у меня уже и нет…

Ашпокай недоверчиво хмыкнул, повернулся набок и заснул. Ему редко доводилось спать на земле, и шепот травы быстро убаюкал его, отогнав дурные мысли. Не разбудили его даже довольные крикливые рыбари, вернувшиеся среди ночи с добычей: у Атьи на плече покачивалась связка серебристых рыбин.

3

Хунну было двое. Они поили лошадей из грязной, размытой ямы. Они возвышались над конями – коренастые, узловатые, бесконечно уродливые. И язык их был смесью гортанного рыка, лая и клекота – так, по крайней мере, казалось Ашпокаю.

Они говорили спокойно, не замечая притаившуюся смерть. Чуть поодаль от этих двоих поднимался глиняный обрыв, взлохмаченный на гребне сухой, ломкой травой. На косогоре, лежа плашмя, затаились молодые охотники.

– Еще есть? – тихо спросил Ашпокай.

– Еще… двое-трое… гляди: вон дымок… – Михра беспокоился, жевал травинку, белая личина торчала над его глазами козырьком, прикрывая глаза от солнца.

Пятеро хунну – это даже не разъезд, это могут быть только голодные пастухи, выехавшие половить зайцев.

Объехать нельзя. Дать бой опасно – вдруг ловушка?

– Волчата ждут, – прошипел Атья, шевелясь где-то рядом в траве.

– Хорошо, – Михра привстал на одно колено, остальные последовали его примеру.

Они выпустили стрелы одновременно. Стрела Ашпокая попала в круп серого мерина, конь встрепенулся. Хунну закричал, падая на землю, – вторая стрела впилась ему в руку. Другой всадник не успел и вскрикнуть – Михра попал ему точно в глотку. Но тут случилось что-то непонятное и непоправимое: из-за глиняной кочки, где только что слабо тянулась серая струйка, вдруг повалил густой, жирный дым. Спустя мгновение молодые волки были уже там. Хунну в синем кафтане вытряхивал в костер остатки какого-то черного порошка. Увидев мальчиков, он закричал, как раненый заяц, и нырнул в густую траву. Там его настигла стрела Атьи.

– Зачем это? – спросил Ашпокай. – Что это было?

– Ловушка. Западня, – сквозь зубы выдавил Михра. – Теперь нам нужно разделиться. Атья! Бери младших, уходите дальше в степь. Не за вами охотятся – за мной. Доведи волчат до нашего войска.

– А я с тобой! – Ашпокай почувствовал, что заплачет, если Михра отошлет его с Атьей. – Я не хуже тебя стреляю!

– Стрелять-то ты умеешь, – прищурился Михра. – А умирать?

– Все равно! Я с тобой.

Ашпокай слышал, как гудит земля, как раздается вдали хуннский лай – сначала тихий, как стариковский кашель, но с каждой минутой все громче, отчетливее:

– Хай-рай! Хай-рай!

– Быстро! Быстро! – Михра махнул рукой, и они помчались.

Теперь их было только пятеро. Ашпокай летел над густой травой, а в голове его метались дикие мысли. Он и подумать не мог, что их веселое разбойничье братство распадется так скоро. Он еще не видел загонщиков, но отчетливо слышал, как тянут они свой боевой клич: «Харррааааай!»

Но вот впереди темные кромки туч… задвигались, заходили тучи!

«Окружили!» – прыгнуло у Ашпокая в груди.

Две темные пыльные волны двигались им наперерез. Их было не меньше сотни, этих охотников.

Раздался свист, тоскливый, протяжный, похожий на вой метели. Вдруг конь под Павием взбрыкнул и провалился в густую траву вместе с седоком…

«Значит, теперь четверо», – Ашпокай отчего-то кивнул этой своей мысли.

– Главное, проскочить! Быстрее! – ветер срывал крик и ругань с губ Михры, терзал на лету и разбивал о плечи Ашпокая.

Черное живое впереди почти сомкнулось. Такое же живое, невидимое, но явственно ощутимое кожей, мчалось за Ашпокаем по пятам.

Конь под мальчиком вздрагивал и храпел. Рыжая шея его блестела, словно красная слюда. Ашпокай бил его в бока и в тугие жилы возле паха и сам вскрикивал от боли… стены пыли смыкались впереди…

Потом вдруг наступила тишина.

Березовая роща, белая гребенка из рыбьих костей. Меж деревьев видна широкая равнина, темные облака низко ходят над ней.

– Ашпокай, – тихо говорит Михра, – я останусь в этой роще.

Ашпокай молчит, знает: правду сказал брат.

Стрела эта была с черным оперением, с наконечником, похожим на хищную птицу. На черенке красной змейкой вьются непонятные, чужие знаки. Она вошла в спину и вышла с другой стороны, вырвав чуточку блестящей мякоти. Теперь в груди Михры что-то булькало и хрипело.

Тут же стреноженный Рахша беспокойно переступал с ноги на ногу, топал, поднимал морду.

– Инисмей, Соша, принесите воды, – сказал Ашпокай. – Я слышал неподалеку ручей!

Он старался сохранять спокойствие перед братом. Брат был героем, брат был Михрой.

– Михра… Михра… Слышишь меня? Ашпокай с тобой. И Рахша с тобой.

– Атья увел младших? – Розовая пена накипала на запекшихся губах Михры. Он мог еще сидеть и смотреть по сторонам, но подняться был уже не в силах.

– Я не видел, – голос Ашпокая дрожал. – Кажется, вырвались они. Все враги за нами поскакали. Грохоту было! Но мы убежали… убежали…

Глаза Михры словно подернулись луковой пленкой. Ашпокай вдруг стал огромен, его медное лицо поплыло от нахлынувшего жара. Михра прикрыл глаза, он говорил медленно, переводя дыхание:

– Кажется, будто в груди застрял этот проклятый хуннский свисток. Дышать трудно.

– Инисмей, Соша! – позвал Ашпокай.

Ответа не было.

– Здесь еще могут быть хунну… – говорил Михра. – Как они… могли догнать… моего Рахшу?

– Инисмей, Соша!

Молчание. Михра забылся и что-то бормотал уже совсем невнятно.

«Стрела смазана ядом!» – догадался Ашпокай: на крыльях черной железной птицы виднелся еле заметный желтоватый налет.

Мальчики появились с бурдюками, полными воды. Лица их были цвета серой извести.

– Хунну здесь, – прошептал Инисмей. – В роще. Мы видели одного у ручья.

– Они нас выследили!

– Как? Мы путали тропы, как русаки, – Ашпокай плеснул немного холодной воды в лицо брата.

Сумерки опустились на равнину, от берез легли глубокие тени, потускнели последние багровые разводы.

– Пи-и-ить… – Михра пошевелился и тут же потерял сознание. Повязка опять съехала набок и потемнела от свежей крови.

Холод подступал к мальчикам со всех сторон, вышагивала из-за деревьев сизая звездная ночь. Потом набежала серая хмарь, и ветер, набрав сил, зашумел блестящей березовой листвой.

И тогда из степей, из бесприютных пустошей донесся вой.

– Волки… – прошептал Инисмей.

– Нет, – твердо ответил Ашпокай, – это не волки.

Мальчики переглянулись. Никто не сказал больше ни слова, хотя все, похоже, подумали об одном и том же.

Хунну, сами не ведая того, привели за собой ночных духов-перевертышей. Духи эти рыскали по разоренным кочевьям и курганам, пожирая трупы. Только ими и кормились перевертыши – живой человек легко мог прогнать их от себя, если знал заклинания.

Мужчинам не пристало говорить о таких вещах, лишь иногда у костров старики или бабы рассказывали, будто перевертыши похожи на волчий молодняк или на крупных лис, шерсть у них красная, и они редко появляются при свете дня. Сбиваются они в большие стаи – куда больше волчьих. Днем будто бы могут они превращаться в людей или певчих птиц и заманивать путников в коварные свои ловушки.

Откуда взялись перевертыши? Старики говорили, что сразу после смерти богов в телах их завелись могильные черви. Они стали недобрыми духами и остались в ночи – рыскать среди могил.

В детстве Ашпокай видел их – далеко на юге, на кургане бога пастбищ Раманы-Пая, где они с семьей приносили в жертву ягнят. Ночью к могиле бога сбежались перевертыши, они обступили ее со всех сторон, с жадностью принюхиваясь к запаху жертвенной крови. Взрослые разогнали их огнем и молитвами, а Михра даже подстрелил одного. Ашпокай увидел утром на земле крупного рыжего зверя вроде собаки, но не посмел подойти поближе. Зверь так и остался лежать в траве – никому бы не пришло в голову сделать из его шкуры воротник или шапку.

Сейчас перевертыши подступали к Михре, невидимые в густой траве, скрытые частоколом берез. Ашпокаю показалось, что он слышит их голоса – не человеческие, не звериные, а сродни шипению, полные голода и зависти:

– Отдай его нам, всадник. Отдай его нам. Мы с братом твоим будем бегать теперь под луной. Он будет нам по крови родня. Он забрал у нас брата, а мы шли за ним всю его жизнь, вынюхивая, когда он станет умирать.

Огня у мальчишек не было. И заклинаний не знал никто из них.

Михра, который до того лежал неподвижно, вдруг выгнулся дугой и, видно собрав все силы, все, что остались, прокричал:

– Нет! Ашпокай! Не отдавай меня им!

Кони заржали, страшно заметался Рахша, топая по земле тяжелыми копытами.

Призраки отступили, и снова прокатился над землей их жадный вой. Они приближались, эти огненные точки в траве. Ашпокай выпустил уже три стрелы, но куда ему до богатыря Михры! Перевертыши наступали, переговариваясь между собой лаем и визгом. Им нужен был Михра, упрямство было их оружием.

– Свет! Свет! – закричал Соша, указывая в глубину рощи.

– Наверное, хунну. Этого нам не хватало, – прошептал Ашпокай, доставая стрелу.

– Подожди! – Соша поднял руку. – Я слышу голос. Он молитвы поет…

Свет приближался, и, кажется, холодная, звездная синь отступала перед ним.

– Благая Ардви-Сура… – слова доносились до мальчиков глухо, человек молился незнакомым богам, но это была молитва, а призраки боятся любых богов!

И в самом деле – тявканье и визг стали глуше. Свет приближался, вытесняя перевертышей из рощи, как выдавливает лекарь гной из раны.

Ашпокай вскочил на коня, вглядываясь в темное пространство. В отблесках огня он увидел человека в длинном платье. А потом, словно видение из дурного сна, из-за деревьев с громким лаем появился большой пес. Оборотни метнулись прочь, и как будто стало легче дышать. Кажется, тогда обессилевший Ашпокай наконец потерял сознание.

4

Всадники на турах, на златорогих оленях и грифонах промчались, прогрохотали по небу и исчезли в кровавой закатной пене. Там, в облачной дали, они сошли в семь великих курганов, и земля вокруг них стала священной.

– Боги ушли! Боги умерли! – запели на земле, у костров, в кибитках и юртах. С неба сыпался осенний звездопад. Люди зябко жались друг к другу, вглядываясь испуганно в холодное, колючее небо.

– Боги умерли! Началась наша жизнь!

Ашпокай задрал голову и подставил под звездопад ладони. Но вдруг его накрыла тень – гриф проплыл в небе, заслонив звезды и луну… звезды падали на его тяжелые крылья и рассыпались белыми искрами. От страха Ашпокай закричал и проснулся…

Душно дохнуло облепихой. Первое, что увидел Ашпокай, было лицо человека – длинное, умное, как у старой лошади, и такое же уставшее.

– Хвала Ардви! Ты пришел в себя, – лицо потерялось из виду, перед Ашпокаем, словно стена, возник халат из белой шерсти. – Твой дух истомился, я уже думал, он совсем оставит тебя.

Ашпокай попытался встать, но какой-то яд, разлитый во всем теле, удержал его.

– Господь Спета-Манью забыл эти места, – лошадиное лицо опять появилось перед мальчиком. На нем не было никакой татуировки, оно было смуглым, а волосы – темными. Лицо украшала курчавая смоляная борода.

– Михр… Михра!

– Он жив. Твой друг жив.

– Не друг… он брат…

– Яда в кровь попало немного. Но он будет долго спать. Терпение.

– Ты врешь… он умер, наверное, стрела разорвала ему грудь…

– Нет, он жив, верь мне, – губы незнакомца тронула улыбка. – Вы храбро защищали его. Знай: за душой брата твоего охотятся злые силы. Для них его душа – большое сокровище…

И Ашпокай почему-то сразу поверил его словам.

– Но кто ты?

– В ваших краях меня зовут бактрийцем. А иногда ашаваном. Слышал про таких?

– Слы… Слышал… – Ашпокай почувствовал, что засыпает. – Паралат иногда молится вашим богам.

– Бог у нас один – Ахура-Мазда. Я потому здесь живу, что народ ваш позабыл его.

– Ормазд… Мы молились… Хунну молились… Раньше…

– Спи, – произнес человек, назвавшийся бактрийцем, и все исчезло.

Молились раньше Ормазду. Да все позабыли давно. Далеким, чужим казался Ормазд. Витал далеко в небе этот неизвестный бог на золотых крыльях. Ашаванов не любили, но, впрочем, и не били никогда. Приходили эти странные люди всегда по одному, селились на холмах и в горах, жили незаметно – да и что их замечать? Жидок был дым от их алтарей. Иногда, правда, жили они среди пастухов, и говорили люди, что во-о-он тот род, за Мутной рекой, хоронит своих мертвецов не в земле, а только в гранитных ящиках с известью и что молятся в том роду все Ормазду, а весной приносят в жертву ему ягнят. «Да не Ормазду, а Рамане-Паю, как все», – говорили другие. Зимой же, когда плакали в юртах больные дети, и те и другие втихаря звали ашаванов в свои кочевья, так чтобы не прознали соседи.

Ашпокай ворочался и вздыхал в полусне, просыпался совсем и снова забывался дремой. И всякий раз он упирался взглядом в мазаный потолок в пыльных теплых разводах солнца.

Ашпокай лежал на соломенной подстилке в углу какой-то хижины. Места здесь не хватило бы даже для троих. Стены из потрескавшегося кирпича да какой-то мусор по углам – вот и все, что можно было заметить в этом скромном жилище. В маленькое оконце под потолком проникал свет. Под оконцем висели связки трав и ягод – от них шел крепкий дух.

Ашпокай с трудом приподнялся – ноги отчего-то не слушались его.

Хижина имела земляной пол и уходила на пол-локтя в землю. В таких землянках жили на зимовниках пастухи, да еще медных дел мастера устраивали их подле своих печей. Ашпокай на слабых ногах поднялся по березовой приставке и толкнул дверь.

Он увидел двор, на нем еще одну хижину, побольше, и какой-то длинный сруб с крышей, присыпанной мхом. Перед срубом стояли коновязи с привязанными к ним лошадьми. Ашпокай чуть не вскрикнул от радости, увидев своего рыжего Дива, а рядом – Рахшу, без рогатой маски, с расчесанной и помытой гривой.

Вокруг поднимались березы, был день, и листва шумела на теплом ветерке.

Инисмей и Соша суетились тут же – складывали среди двора большую поленницу. Бактриец в платье из белого войлока, подпоясанный разноцветными шнурками, стоял в стороне и наблюдал за их работой. У ног его, положив на лапы крупную, лобастую башку, дремал пес.

«Михра, наверное, в другой хижине», – решил Ашпокай.

Мальчишки увидели его.

– Ашпокай, я уж думал, не проснешься ты! – закричал Инисмей.

Соша даже полено уронил от радости. Мальчики больно стиснули Ашпокая – краснолицые, веселые, живые.

– Павия нет больше, – вздохнул Соша. – Остальные, надеюсь, целы.

Ашпокай молча кивнул. Павий на его глазах провалился в траву вместе с конем.

– Не плачьте по нему, – сказал он тихо. – Пускай он поплачет по нам.

– Почему бросили поленья? – крикнул недовольно ашаван. – Ух, Ариманово семя! Ты, мальчик, работай, если есть силы, а если нет – сядь да не мешай.

– Мы ему помогаем за то, что он нас приютил, – отмахнулся Соша. – Он злодей, этот бактриец. Говорит, что не станет Михру лечить, если мы плохо будем работать.

И Ашпокай принялся складывать поленницу вместе с друзьями, чтобы приглушить свое горе. Ашаван не пустил его к Михре и велел наколоть еще дров. Был он скверного характера, не разрешал мальчикам подходить к себе ближе чем на три шага и даже дышать в его сторону.

«Михру вашего сейчас одолевает дух смерти Насу, – говорил ашаван. – Я попробую его отогнать. Сложно это. Был бы он веры моей, заратуштровской… А так… не знаю даже».

Как ни хотелось Ашпокаю узнать, что делает этот ашаван здесь, так далеко от родной Бактрии, однако язык у него всякий раз прилипал к гортани, когда он чувствовал на себе взгляд карих, будто лошадиных, глаз и слышал:

– Тебе лениться грешно! Ты человечьим костям молишься, ты грифам молишься, почему я должен тебя жалеть? Да потому только, что ты человек, негодный мальчишка! И я тебя жалею! Я бы рад дать вам троим отдохнуть. Но Ардви не простит мне, если я ваш грех не исправлю тяжким трудом, язычники!

А еще он так говорил, важно восседая на большом деревянном брусе, уперев руки в боки:

– Ваша степь большая. Зачем воюете? Зачем кровь проливаете? Война есть большой грех! Если бы ваши нечестивые племена помнили нашу благую веру, никто бы не воевал.

Потом он накормил их сухими ячменными лепешками и молочной кашей. Ашпокай скривился при виде лепешек, но все же пересилил себя, отломил кусочек, поддел им немного каши и отправил себе в рот. На вкус было недурно, но Ашпокай не переставал кривиться. Лепешки он всегда называл едой для двуногих овец.

– Зачем кривишься? – потемнел лицом ашаван. – Хлеб не любишь?

– Никогда не видел, чтобы волков хлебом кормили! – крикнул Инисмей, отодвигая от себя угощение.

– Да! – подхватил Соша. – Заколи нам целого барана! Мы тебе вон сколько дров набросали!

Он схватил миску с кашей и швырнул на землю.

Бактриец молча поднялся и встал против них. Фигура его в неподвижности своей обозначала угрозу.

– Ты нас извини, добрый человек, – тихо сказал Ашпокай. – Они проголодались просто.

Сам он проглотил уже третий кусок лепешки.

– Ариманово семя! – покачал головой ашаван. – Ради Ардви я вас оставлю при себе. Ради нее только!

– А кто такая эта Ардви? – тихо спросил Сошу Ашпокай.

– Отстань. Мне откуда знать? – буркнул Соша. – Но если этот бактриец еще раз назовет меня «Ариманово семя», я ему бороду отрежу… и нос, и уши обкорнаю! Дождется у меня…

«Ардви…» – Ашпокай вспомнил рассказы деда своего о речной богине, которой молились в прежние времена. «Где же курган этой богини?» – спрашивал маленький Ашпокай. «Нет такого кургана, – отвечал старик. – Не на этой земле».

Вечером ашаван наказал всех троих за дерзкие слова. Каждому дал он пустые мехи и велел натаскать из ручья воды. При этом обозвал всех троих «Ариманово семя», но Соша своего обещания не исполнил – только покраснел и засопел сердито.

Ашпокай первым дошел до каменистого бережка. Холодная вода бежала по замшелым темным камням. Но Ашпокай не сделал ни одного глотка. Он погрузил мехи в воду и держал, пока они не отяжелели. Потом он поднял их и… увидел, как тонкими струйками бежит во все стороны вода. Проклятый бактриец дал ему худые мехи!

И тут же Ашпокай услышал сдавленный стон Соши – у него вода выбежала вся разом.

Делать нечего – пришлось возвращаться с пустыми мехами. Но бактриец уже ждал их с черной конской плетью в руке.

– Я еще не напился воды! – крикнул он мальчикам издалека. – Принесите мне полные мехи!

Солнце зашло, когда мальчики кое-как донесли до проклятого бактрийца воду. У Ашпокая мехи были полны наполовину, у Соши и Инисмея – и того меньше.

– Хорошо… пусть так, – вздохнул ашаван. – Вылейте теперь все на землю.

Мальчики переглянулись. Лицо Инисмея исказилось яростью.

– Вы сейчас как дырявые мехи, – говорил бактриец, – что в вас ни вольешь, все вытекает на землю. И вода в таких мехах уже не чиста. Злой дух ходит среди вас, пропащие люди. – И он щелкнул по воздуху хлыстом.

С той поры ни Соша, ни Инисмей не говорили бактрийцу ни слова поперек. Они ели, что он ел, и стояли на коленях, когда он молился.

Бактриец жил на самом краю степи, на древней песчаной дюне, с одного склона поросшей частой березовой рощей, с другой – светлым сосновым лесом. Мальчики спали в длинном срубе по соседству с овечьим загоном. Утром, верхом на конях, они сгоняли овец к подножью холма, а вечером загоняли обратно. С ними всегда был пес – чужой, не степной масти, с двумя черными пятнами на лбу. Бактриец говорил, что такие собаки называются «пасуш-хурва» и что в родной его стране к ним во всем относятся, как к людям. Тому, кто обидит пасуш-хурву, не избежать плетей. Ашпокаю пес ашавана казался после этих рассказов кем-то значительным, вроде мудрого старика или умелого зверолова. Инисмей и Соша, кажется, не обращали на него особого внимания. Ашпокай застал однажды Инисмея спящим, развалившимся в пыли рядом с псом, возле самой его страшной морды. Пасуш-хурва хлопал пастью, отгоняя мух, а Инисмей дремал, разбросав ноги так, что видны были бледные, незагорелые ляжки. Мухи ползали по белесой коже, но парень не замечал ничего, пес же смотрел на мальчиков со всей своей стариковской печалью и мудростью, и Ашпокай подумал невольно: кто здесь собака, а кто человек?

– Ты негодный человек. Ариманово семя! – говорил Инисмею бактриец. – От Согдианы до Инда не видывал я таких паршивцев.

– Живу, как умею, живу, как знаю, – отвечал тот лениво. – Родом я из паршивого края. От Согдианы до Инда не видел ты таких мест. Там люди плачут пылью, там кобылы не дают молока. Очаги в жилищах не горят, только тлеют, на обед там подают пустые обещания, а на ужин – голодные вздохи. Так-то.

– Негодный человек, – бормотал бактриец сердито. – Негодный край!

Ашпокай тихонько смеялся в рукав. Инисмея он и сам не любил. Среди молодых волков тот имел самый гадкий вид. Откуда он такой взялся, каким сквозняком его надуло – никто уже и не помнил. Весь он был неприятен: в волосах его стояли безобразные колтуны, на лбу и щеках виднелись вечные грязные разводы. Над верхней губой только-только начали пробиваться жидкие усики. Его, впрочем, можно было принять за жалкого ребенка. Но стоило ему открыть рот, как всякая жалость улетучивалась, – он был большой язва и сквернослов, этот Инисмей. Молодые волки его не любили и частенько потешались: бросали ему за шиворот дохлых мышей и лягушек, мазали ему спящему лицо глиной и навозом. Инисмей дрался с обидчиками, но обыкновенно бывал бит и долго растирал по щекам злые слезы. Один молчаливый и грустный Соша жалел его по-настоящему. Он даже заступался за него поначалу и сделался его единственным другом. Скоро, однако, Соша начал ворчать на Инисмея, а потом стал и вовсе поколачивать, даже посильнее остальных. Инисмей после его побоев делался смирный и молчаливый, день или два не слышно было от него ни жалоб, ни злых шуток. Синяки и ушибы заживали, он смелел, и Соша снова пускал в ход кулаки. «Как же дурака еще учить? Бить только!» – говорил он. Соша чувствовал полное право бить друга, притом право исключительное, – никто теперь Инисмея и пальцем не трогал, кроме него.

Бактриец, однако, Инисмея невзлюбил особо и каждый день заставлял его толочь зерно. Тяжело молотить седые колоски в каменной ступке, и парень только и знал, что скулил, сдирая с пальцев горькие кровяные корки.

По вечерам ашаван выходил из хижины, где стонал и метался в тревожном сне Михра, заходил в сруб, разводил огонь в кирпичном очаге и рассказывал разные истории. Одни были Ашпокаю как будто знакомы, другие он слышал впервые. Только он слушал с интересом – Инисмей и Соша засыпали почти сразу, свернувшись возле огня, словно котята.

Среди ночи, бывало, слышались снаружи стук копыт, людская речь, смех. Но когда Ашпокай выглядывал из сруба, то видел только темноту, глухую и холодную, как прорубь. По утрам он находил конские следы возле землянок да конопляные хвостики возле костра, но самих ночных гостей так и не застал.

Так прошло несколько дней. А потом Михра пришел в себя, и бактриец пустил мальчиков к нему.

Войдя в хижину, Ашпокай смешался. Перед ним лежал незнакомец – человек с печальным, замученным взглядом и бледными, запекшимися губами. Он говорил размеренно, неторопливо, улыбался грустно в белые усы. Тело его стало тонким, прозрачным, и плечо окостенело, сведенное судорогой. Много из него унес яд – половину унес. Но и той жизни, что оставалась, хватило бы на троих. И жизнь эта горела в глазах.

– Ты жив, что ли? – спросил Ашпокай.

Михра не ответил, только закрыл и открыл глаза.

Прошло еще два дня, и он начал говорить, неделя минула, и он встал на ноги.

– Уходить нужно, – твердил он, прохаживаясь по тесной своей клети. – Близко, в трех днях пути отсюда, собирается большое войско. Я там нужен.

– Подожди еще, окрепни, – Ашпокай сидел на большом плетеном коробе и болтал ногами, радуясь на ожившего брата.

– Когда ждать? Когда ждать-то? Будет бой. Будет война.

И как сказал в первый раз, так и завел одно: «Будет война. Будет набег». А в глазах горит какая-то болезненная мысль, что-то не дает покоя.

Ашаван не рассказывал больше историй возле костра. По вечерам сидел он теперь у Михры.

О чем они говорили, Ашпокай не мог взять в толк, – но день ото дня странная сила тянула Михру туда, за сизые холмы, на широкую закатную равнину.

Однажды Михра подозвал к себе Ашпокая и сказал:

– Не так наш бактриец прост.

Он проковылял к одному из коробов и поднял крышку. Внутри, переливаясь в пыльном свете медью и золотом, лежала ткань.

– Что это? – спросил изумленный Ашпокай.

– Шелк, – деловито поведал Михра. – Тонкий, как мушиное крылышко, шелк из Поднебесной. Бактриец твой – тот еще лис. Думается мне, что он купец и просто ждет здесь свой караван, сторожит добро.

– Как же ты… догадался?

– Нетрудно догадаться. Ашаван не станет держать такой двор. Ему никакое добро не нужно. Он росой и сыт, и пьян. Бактриец этот – хитрый очень человек. Хунну ни за что не пропустят большой караван, вот бактриец и прячет свое добро на холмах. А весной или осенью приходят его люди – гляди, какой большой двор! И коновязи зачем? А если кто из наших, скажем, его приметит или хуннский разъезд случится, он выйдет в белом одеянии и начнет читать свои молитвы.

– Но он лекарь… – смутился Ашпокай, – и заговоры знает…

– Знает, конечно, – хохотнул Михра. – Говорю же – битый он человек. И яд выгоняет, и раны затворяет. Я, когда с нашим князем разбойничал, и не таких купцов повидал.

– У него по ночам гости бывают, – вспомнил Ашпокай. – Неужели разбойники?

– Это уж наверное! – кивнул брат. – И еще вот что…

Михра снял с пояса маленький узелочек.

– Это кости пустельги, – сказал он гордо. – Когда рядом оружие зарыто, они начинают тихонько шуршать.

– И много здесь оружия? – загорелся Ашпокай.

– Много. Хватит ватагу снарядить. Бактриец наш хорош.

– Все равно спасибо ему. Без него ты бы кончился.

– Это да, – Михра нахмурился. – Кончился бы, верно говоришь… Не знаю, чем и отплатить ему… Придумал! Я оставлю у него три моих стрелы и назову настоящее имя, имя моей души. Если когда-нибудь ему будет нужна моя помощь – стоит ему взять в руки стрелы и назвать меня по имени трижды, и я в тот же миг примчусь.

Время шло, мало-помалу Михра окреп и все чаще стал говорить об отъезде. Через пять дней он уже выходил из дому, в один из вечеров подошел к костру, и бактриец, против обыкновения, не стал прогонять его от огня – значит, молодой волк очистился от скверного духа. С той поры они сидели по вечерам все вместе, и бактриец рассказывал диковинные истории, которые случились в незапамятные времена. Истории эти не были похожи на степняцкие легенды, многие из них Ашпокай не понимал, зато Михра всегда уходил от костра задумчивый и подолгу потом не показывался из своей клети.

Соша начал хлопотать за пару дней до отъезда – собирать еду, чинить упряжи. Когда на глаза ему попадался спящий Инисмей, он пинком будил его и заставлял помогать. Михра упражнялся с оружием. Чекан казался ему непривычно тяжелым. Рана не позволяла размахнуться им в полную силу. Ашпокай с тревогой наблюдал за братом. «Если нужно, я буду драться за двоих, – думал он про себя. – Пусть лучше прольется моя кровь, только бы он жил».

Наконец все сборы были кончены. Михра на Рахше и Ашпокай на Диве тронулись со двора. За ними плелись Инисмей и Соша на своих конях. Их арчемаки были набиты сухим овечьим сыром и ненавистными лепешками – мальчики вздыхали, но слово боялись сказать.

Бактриец провожал их взглядом, почесывая за ухом своего грозного пса.

– Мы еще встретимся, Ариманово семя! – крикнул он то ли Ашпокаю, то ли Инисмею. – Все степи поднимутся, и я буду там! Помните бактрийца Салма!

Уже исчезли за поворотом хижины, уже зазмеилась среди берез неверная тропинка, как вдруг перед путниками возник пес. Див всхрапнул и стал. Вслед за ним остановились и другие кони.

Бактриец догнал их, тяжело дыша, подошел к Михре – ближе, чем на три шага! – и вложил что-то в его руку, шепотом увещевая. Михра молча кивнул, и бактриец пропал. А следом растворился в рябой березовой тени пес.

В руках Михры тускло блестел медный перстень с круглой капелькой коралла.

– Это капля крови из моей груди, – объявил Михра мальчикам.

– Знаешь что? – сказал тогда Ашпокай. – Я думаю, он так давно притворяется ашаваном, что и взаправду стал им.

Михра громко захохотал, несмотря на боль. Тогда Ашпокай окончательно убедился: к брату вернулась жизнь.

* * *

Специалист меня недолюбливает. Копал я всегда дурно, и поэтому работу в могиле, самую важную и ответственную, он мне не доверял. Вместо этого я совершал сотни рейсов с ведрами – до отвала и обратно. Или крошил панцирь кургана ударами лома, так что потом ныло сломанное когда-то плечо. У Специалиста была особая бригада тех, кто работал в раскопанной могиле, и у меня не было шансов войти в ее состав. Музыкант – один из могильщиков, он никогда не хвастался – в этом не было необходимости, – но всем своим видом словно бы говорил мне: «Да, я чувствую над тобой превосходство, но никогда не опущусь до того, чтобы сесть и обсудить это с тобой».

На прошлой неделе произошло одно событие: нас отправили на грунтовки. Это значило, что каждому дадут свой квадрат, и быть может, найдется могила и для меня. На грунтовках не было насыпей – только ровная каменистая земля. Так случилось, что в какой-то момент жизни человечества мертвецов хоронили в щебне. Теперь наступило время, когда нам приходилось раскапывать и разбрасывать этот щебень. На лопатах оставались зазубрины, кожа лоскутами сползала с ладоней.

Я копал и думал, что под всем этим щебнем ничего быть не может, есть только щебень и сам факт труда. Я уходил в землю на полштыка, на штык, зная, что надо копать еще. Я вываливал ведро за ведром, но под ногами был все тот же щебень. Я уходил все глубже и не слышал уже соседние квадраты – нас разделили толстые стенки «бровок». Сначала до меня доносились жалобы, но потом все стихло. Мы работали молча именно потому, что не могли слышать и видеть друг друга. Большой степной кузнечик прыгал на мою спину, сваливался неуклюже, и раз за разом я выбрасывал его за край ямы, чтобы он жил, но он не понимал этого и прыгал обратно. Я вдруг почувствовал, что еще немного, и я сам не смогу выбраться, что могила эта предназначается мне одному. Я вырубил в стенке несколько ступенек и с трудом вывалился на поверхность.

Я растянулся на земле. Кровь в голове гремела, как «Половецкие пляски».

Но то было на прошлой неделе, еще в эпоху кайнозоя. А теперь я таскал землю, и работа продвигалась споро, потому что это был курган, а не грунтовка, и потому что кайнозою пришел конец.

Вдали запылил грузовик. Скорей бы доехать до лагеря. Заползти в спальник и заснуть. Крепко заснуть.

5

Как-то утром Курганник заглянул в шатер Модэ и увидел, что господин его сидит, смиренно сложив руки на коленях, напротив нестарого старика Чию и слушает его неторопливые речи. На лице Модэ был живой интерес, иногда он кивал, довольно прикрывая глаза, – ему нравилось то, что он слышал.

– Форма сил армии подобна воде. У воды есть свойство – избегать высот и стремиться вниз. Форма сил армии – избегать полноты и наносить удар по пустоте. Вода образует поток в соответствии с местностью, армия идет к победе в соответствии с врагом. Поэтому у армии нет постоянного расположения сил – как у воды нет постоянной формы.

Курганник опустил полог шатра и стал слушать. Но ничего не понимал убийца из слов Чию, и все казалось ему очень странным.

– Перед тобой пять опасностей, о Великий, – говорил Чию. – Если ты желаешь умереть, ты можешь быть убит. Если же ты хочешь жить, тебя могут взять в плен. Если ты вспыльчив, тебя могут вывести из себя. Если ты чересчур заботишься о том, что о тебе говорят, тебя могут опозорить. Если ты любишь людей, тебя легко поставить в затруднение.

– Я не люблю людей, – хмыкнул Модэ.

– Ты слушать будешь или разговаривать, юноша? – спросил Чию раздраженно.

– Я буду слушать, – ответил Модэ со смиренным видом, но в голосе его опять проскользнул смешок.

«Господин задумал какую-то новую игру, – стиснув зубы от злости, подумал Курганник. – Это и смешно, и дико – он сидит перед оборванцем, как послушный юнец. Кажется, оборванец вот-вот возьмется за розги и отхлещет его».

– Я рассказал тебе о пяти слабостях, которые навлекут на полководца беду. Избегай их, ищи их в своих врагах.

– Это не имеет смысла! – голос Модэ дрожал от негодования. – Ты обещал научить меня силе письма.

– Это нелегко, – говорил Чию, тоже раздраженно. – Имей терпение. Ну вот, ты опять сломал палочку для письма!

Курганник замер, прислушиваясь. Ему не нравилось, что Модэ забросил охоту и гуляния. Ему не нравилось, что царевич так часто бывает наедине с этим бродягой. Однажды Курганник слышал, как нестарый старик говорил Модэ: «Зачем тебе эти двенадцать? Прогони их от себя». – «Они нужны, – отвечал Модэ. – Ты ведь и не знаешь, зачем они». – «Знаю, – сказал нестарый старик Чию. – Ты замыслил плохое против своего отца». – «Молчи! Молчи! – шипел Модэ, и Курганник никогда не слышал такой тревоги в его голосе. – Молчи, или я умру!»

С той поры Курганник останавливался у входа в шатер, прежде чем войти. Он не подслушивал, нет, – он только слышал то, что приходилось слышать. И тревожили теперь его странные думы, да еще ныло что-то в груди, – убийца осторожно прислушивался к новому, неведомому чувству под ребрами, там, где было его темное, жадное до чужой жизни нутро. Он, кажется, был людоедом, но боялись его не поэтому. Безусым юнцом он уже звался Курганником. Черной сажей жрецы-старики накололи на спине его татуировку – могильного ястреба, расправившего крылья, накололи и сказали: это – твоя душа. Они ошиблись тогда: не было у Курганника никакой души. Говорили, будто и тень он не отбрасывает, а ведь тень – все едино, что душа. Его боялись, как боятся малые дети страшной сказки, как боится путник в горах обвала, а пастух в степи – волчьей стаи. Курганник глядел на мир, как глядит пустыми орбитами череп, а его ободранный, безгубый рот скалился окостеневшей улыбкой.

Говорил Курганник тихо, почти беззвучно, но все слышали его слова. Всегда он смотрел, словно против солнца, – щуря выцветшие глаза, отчего выступали его начерно сгоревшие скулы. Он носил широкий плащ из серого войлока, и на скаку плащ этот, словно крылья, хлопал за его спиной, а под ним тускло блестел красный от киновари панцирь с кожаным воротником. Воротник скрывал мясистую шею и рот Курганника, съеденные губы и острые, как у степного духа, зубы.

Вот и теперь остановился Курганник, опустил полог шатра и ждал. Модэ, однако, учуял его присутствие и крикнул, чтобы он вошел.

– Да, господин, – Курганник поклонился темнику, не взглянув даже на Чию.

– Ты обещал приторочить к моему седлу призрака, что разъезжает на туре, – сказал Модэ. – Где же он?

– Я достал его одной из моих стрел, – глухо отозвался Курганник. – От них нет спасения.

– Смотри сам, – Модэ нервно постучал по приземистому столику, на котором лежали непонятные степному убийце предметы: несколько палочек и плоская миска с песком. Некоторые палочки были сломаны, должно быть, в приступе ярости.

– Что слышно о юэчжи? – спросил царевич, не обращая внимания на замешательство Курганника.

– Они собирают большое войско. Говорят, в Белой степи стоит пять туменов, – ответил тот.

Модэ эта новость почему-то обрадовала.

– Ну что, дедушка? – спросил он Чию смешливо. – Опробуем твою науку? Знай: если подведешь, вот он поломает тебе хребет.

И Модэ показал на Курганника.

Тут только степной убийца посмотрел на Чию. Нужно ли говорить, что это был за взгляд? Однако нестарый старик только усмехнулся:

– Надеюсь, это не составит ему слишком большого труда. Кости мои крепче железных прутьев.

– Не беспокойся, старик, – ответил Курганник.

Когда молодые волки въехали в лагерь, несметная серая сила уже кипела вокруг него со всех сторон. Словно вешняя река со множеством грязных ручейков и протоков, текло по земле степное войско с пыльными своими стадами и обозами. Рыжая равнина сделалась пестрой от юрт и знамен – красные, желтые, синие, поднимались они над темными людскими реками. На знаменах извивались грифоны, львы, волки, барсы и горные туры – все пять старших родов. Всадники собрались из всех сословий: были здесь пастухов обшарпанные облака, пропахшие сыром и костровым духом; были гордые, сильные воины из разбойничьих ватаг – в разноцветных кафтанах, в красных башлыках с кисточками; были охотники из тех, кто не боится хаживать в тайгу на торги с мрачным лесным народом. Вот выехал князек в панцире, сплетенном из костей и жил, в колпаке, обшитом кабаньим клыком[1]. За ним следом пестрой рекой потекла его ватага в триста луков: все молодые, черные от солнца, полные львиной силы.

Пыли было много – пыли и шума, – гарь костровая стояла в воздухе и в небе. Дрались, возились в пыли мальчишки; матерые старики, пьяные, спали на земле, раскинув жилистые ноги и руки.

Войско шумело, перекатывалось по земле мутными волнами. На горизонте шевелились-ворочались пыльные тучи – новые силы собирались в Белой степи.

Множество лиц было вокруг. Мы молодые, сильные, – как бы говорили они, – у хунну десять тысяч воинов, а нас в пять раз больше!

Вот что увидел в тот день Ашпокай. А еще Атью. Стройный Атья на чужой кобыле паршивой масти, а с ним – волчата, все четверо, пешие, косматые, серые от пыли.

– Всех привел? – Михра обнял серьезного Атью. – А где твой тур?

– Отобрали его, – ответил Атья спокойно. – Взамен дали эту кобылку. Сказали – по богатырю и кляча. У волчат моих лошадей совсем отобрали.

– Это кто тут такие порядки навел? – нахмурился Михра.

– Кто-кто… Малай – известно кто…

– Мала-а-ай? – протянули разом Инисмей и Соша.

И тут же Ашпокаю среди пестрых плащей и лисьих шуб померещились обвислые усы и обрюзгшее рябое лицо. Померещились и тут же исчезли.

– А что же Павий? – спросил Атья отчего-то тихо.

– Кончился, – вздохнул Инисмей, – нет больше Павия.

Помолчали. Атья отвернулся, размазывая по щекам черную пыль, которая вдруг стала солоноватой кашицей.

– Где же вы стоите? – спросил Михра, когда горячее, горькое ушло из горла.

– Да тут недалеко наш костер, – махнул Атья. – Вы посмотрите – здесь мой род… все, кто уцелел.

Они подъехали к невысоким шатрам, поставленным полукругом. Здесь бродили стреноженные кони, крупные, белогривые, – таких Ашпокай видел только раз, на речном зимовье.

Возле костра сидели мужчины – крепко сбитые, кряжистые пастухи с холмов. Пили они пьяное кислое молоко. Молодых волков пригласили сразу же и налили по полному черпаку.

– Я теперь над нашими волчатами воевода, – говорил Атья, вытирая желтые жирные «усы». – Ты, говорят, их с собой привел – ты с ними и управляйся.

Мальчишки тут же в пыли затеяли борьбу. Двое сцепились, словно молодые медведи, ухватив друг друга за пояс, и вот один покрепче сделал подножку и потянул второго вправо. Тот взвизгнул, уперся жилистыми черными ногами в песок и устоял.

– Хороши у тебя воины, – усмехнулся Михра. – Жалко, придется оставить их здесь, в стойбище.

– Свое еще навоюют, – сказал Атья деловито. – Драться они горазды.

Второй мальчонка вдруг нырнул под руку первому и легко опрокинул его на землю.

– Сегодня, говорят, приедет паралат, – произнес кто-то из сидевших мужчин. – Прямо из царского куреня мчится. Как он скажет, так и будет!

– Нечего его слушать! – крикнул другой, разгоряченный аракой. – Сейчас же сниматься да к врагу идти! Псы-то долго думать не будут.

Заспорили, закричали. Тут только Ашпокай заметил, что нет возле костра стариков, которые могли бы рассудить спор. Все мужчины были молоды и злы, как быки.

Ашпокай спросил Атью, отчего так, и тот рассказал, как хунну гнали их, пока все слабые и дряхлые не истомились и не слегли в землю. Остались только молодые, те, что не знают толком, как быть.

– Они все время ругаются, – говорил Атья с горечью, – и дерутся, бывает. Видишь, как оно – без стариков?

К вечеру появился паралат – на коне лучшей породы, одетый в медную чешую, с четырехзубой булавой в руке, явился он перед старейшинами и бивереспами. Воины встали перед ним, и Михра среди них. Ашпокай был по правую руку от Михры, видел и слышал все.

– Отчего бивереспы без моего ведома собирают войско? – спросил паралат сурово.

Рядом с ним тут же замелькали обвислые усы и рябое лицо – Малай на рыжей кобыле заплясал возле старшего брата, поигрывая конской плетью.

– Терпеть больше не можем, отец! – сказал один из князей в белой маске, как у Михры. – Войны просит наша земля! Жены наши истомились, у кобылиц пропало молоко! Должно быть войне, или переведется наш род на этой земле! Модэ выехал нам навстречу. И он хочет войны!

– Правду говорит ваш бивересп? – крикнул паралат воинам.

– Правду, отец! – гаркнули многие всадники.

– Значит, войне быть! – сказал паралат, и тут же со всех сторон грянул радостный рев, и самый воздух накалился, радостно стало, страшно и невозможно дышать от горячего этого слова «война»!

Они не сразу вышли в поход. Еще подтягивались воины с дальних рубежей. Каждый витязь приводил с собой семерых пастухов, и войско день ото дня росло. Так прошла неделя, за ней – другая. Умерло несколько стариков, их предали огню по старинному обычаю набега. Откуда-то взялось множество пришлого люда – как вороны на мертвую тушу, слетелись со всех концов разбойники, купцы, бродячие чародеи. Однажды Ашпокаю померещилось в толпе всадников лицо бактрийца, но юноша не был уверен, что это именно он. В войске началась беспокойная, склочная жизнь с босоногими детьми, растрепанными женами, разбросанными по земле объедками.

Но вот в одно утро заскрипели тележные колеса, жалуясь на бесприютную степную жизнь. Войско курилось горячей кислой испариной: серые клубы валили из конских пастей, из-под надвинутых угрюмо башлыков и из душных кибиток. Там и тут завизжали пастушьи дудки, где-то ухнули барабаны, и потянулась над равниной протяжная песня.

О чем в ней пелось? О пересохших колодцах и пустых, осклизлых берегах равнинных рек, о лугах, задушенных солью, и сухом, пыльном ветре. О родном пелось в той песне, о милом дикой степняцкой душе.

Велико было войско, потемнело кругом от лошадиных спин. А еще кроме всадников были пешие, они шли на своих двоих или сидели в обозах, свесив ноги в простых стоптанных поршнях[2], – это были бедняки из разоренных кочевий, у которых не осталось за душой ничего. Они не пели и не переговаривались между собой. Взгляды их были пусты, а лица, кажется, высохли совсем, до костей черепа, и кожа была вроде тонкой корки грязи на них. Но и эти люди поднялись над землей, как ковыль после дождя, и, собрав оставшиеся силы, взяли в руки дубины и луки, чтобы сражаться и жить.

Время шло, появилась и исчезла под ногами лошадей грязная желтая речка, затем земля сделалась каменистой, твердой. Поднялось над равниной солнце, согрело людей. Мужики скинули заячьи шубы, кожа их лоснилась теплым желтым маслом. День наступал весенний, странный – горячее солнце стояло в холодном воздухе, мерно, широко ходили ястребы в пустом небе, потемневшем от земной испарины.

Протяжен был путь, протяжен, как степная песня. Ашпокай томился, свесив с Дива ноги и руки, и дремал. Вот день прошел, и наступила темнота. А затем снова утро. Войско растянулось так, что и ближние сотни превратились в полоски синего тумана где-то вдалеке. Прошел второй день, и было пыльно, и так до вечера, мучили жажда и голод – только солоноватые колодцы возникали впереди и тут же проваливались под землю.

На третий день все изменилось. Небо впереди было чужое – оно точилось черными прямыми дымами, а под ним рыскали разъезды хунну. На глазах у Ашпокая один такой разъезд метнулся с холма, как перепуганная птичья стая.

– Они знают, – сказал Ашпокай высохшим голосом.

Михра молча посмотрел на него сквозь прямые прорези маски. Такой был взгляд, что Ашпокай сразу все понял и замолчал, стало ему и тоскливо, и радостно, да брала за душу какая-то новая, невиданная жуть.

«Сколько людей, – думал он, глядя по сторонам. – И все идут на большое и страшное дело. Неужели все полягут?.. Да нет же, – успокаивал он себя. – Быть не может, чтобы столько людей разом…»

И тут вдруг зашумело впереди, смешалось. Темное большое войско разбежалось во все стороны черными ручьями, поднялась пыль, рявкнул рог, застучали барабаны, чье-то красное лицо со встопорщенной бородой мелькнуло по правую руку от Ашпокая.

Ашпокай растерянно огляделся. Михра пропал – он среди первых рванулся вперед, в этот пыльный гам, и метался сейчас одной из теней, и ничего уже невозможно было понять.

А случилось вот что: перед войском юэчжи выскочил большой отряд врага, сыпанул железными стрелами и метнулся в сторону. На хунну были медные колпаки с красными конскими хвостами и бурые плащи. Первые сотни сразу рассыпались, погнались за ними, но хунну тут же появились и справа, и слева, и юэчжи были отрезаны.

Вдруг все войска оказались не там, где им надлежало быть, и не тогда, когда нужно, – паралат со страшными своими всадниками остался вдруг посреди пустого места, а пастухов со всех сторон стиснули тяжелые хуннские батыры, только и слышно, как трещат мужицкие ребра.

– Выручай, отец! Тяжело! – кричал воевода, захлебываясь кровью, но паралат не мог слышать его.

Юэчжи были биты сразу, беспощадно. И не стало вдруг ни своих, ни чужих, а разметалась только над равниной пыль, и покатилась по земле черная, плотная волна.

Уши закладывало от свиста и конского ржания. Ашпокай натянул поплотнее войлочный колпак, огляделся. «Впереди охота. Страшная, степная», – пронеслось у него почему-то в голове. Он не видел брата – исчез он в пыльном и шумном деле. «Брат охотится», – подумал Ашпокай, на скаку натягивая тетиву лука.

Михра охотился. К его поясу бечевой был примотан обломок стрелы с железным наконечником. Черная птица с желтоватой мерзостью на крыльях. Михра мчался в грохочущей темноте. Он искал.

Судьба и боги свели его с врагом – перед ним вырос батыр, похожий на канюка-курганника, с черными крыльями и красной грудью. В колчане у Михры не осталось ни одной стрелы, колчан батыра был пуст тоже. У Михры был чекан с медным грифоньим клювом, у врага – широкий клинок, железный, разбойничий.

За спиной батыра метались всадники – не меньше дюжины, и один, молодой, одетый в красивый панцирь, увидев Михру, засвистел, засмеялся:

– Кермес! Кермес! – и значило это на его наречии: «Призрак! Призрак!»

Кричали всадники, и в голосах их было пополам ярости и испуга. Черно-красный богатырь свистнул мечом, Михра ушел в сторону, разрубленный воздух обжег его левое плечо. И тут же оно отозвалось болью, недавней болью от отравленной стрелы.

– Ты!!! – голос Михры сорвался на клекот.

Богатырь-хунну был то справа, то слева. Железный клинок грозил юэчжи – вот-вот ужалит! Но потом что-то случилось. Рахша вдруг метнулся вперед, кони столкнулись, богатырь крикнул – клюв чекана вонзился ему в правую руку, и меч полетел на землю. Михра схватил его за пояс и оторвал от коня, все смешалось – всадники и кони слились в тугую силу, небо и земля завертелись вокруг, и оба воина оказались на земле.

Сцепились, завозились, впились намертво друг в друга пальцами. Грузный хунну вдруг сделался вертким и быстрым – его руки шарили по груди и плечам Михры, подбираясь к шее. Горячая кровь из разбитой руки врага заливала Михре лицо, юэчжи отстранял от себя это огромное сопящее живое-и-неживое, похоже на старое дерево, почему-то трухлявое, пустое внутри. Потом… все опять перевернулось, треснули тесемки на высоком воротнике хунну, открылась широкая темная шея. Михра оказался наверху, а хунну распластался под ним, задавленный наполовину. В стороны разметались железные руки врага, разметался по земле войлочный плащ. Михра, не помня себя, вытеснял из горла его последнее дыхание.

Все было кончено. Тотчас налетели со всех сторон непонятные тени, и Михра услышал сердитый окрик – кажется, кричал тот, молодой…

– Не трогать! – велел Модэ. – Не убивать! Свяжите мне этого призрака!

– Господин! Он убил Курганника! – крикнул один из воинов.

– Да я вас сам всех передушу! – И Модэ обжег воздух плетью. – Хватайте, вяжите его! Он мне нужен живой!

Курганник лежал на земле и был меньше чем труп. В мертвом человеческом теле еще теплится душа, тело еще не разрешилось жизнью. Курганник же вовсе не имел души, был мертвее любого мертвеца еще до смерти, и теперь он просто перестал быть, как серая тень перестает быть в полдень. Модэ не смотрел на него. Его внимание привлек беловолосый великан и рогатый конь, которого пытались взять под уздцы.

С юэчжи сорвали маску – теперь она лежала на земле, скалясь зубастой пастью, великан же плевался и бормотал что-то на своем гнусавом, протяжном наречии. Его ударили два раза по лицу, волосы прилипли к щекам, к солоноватой кровяной корке. Больше юэчжи не гнусавил и не бормотал, голова его бессильно свесилась, но он был жив и дышал тяжело. А Курганник был мертв и смешался с пылью, и самое имя его тут же исчезло с лица земли.

– Отвезти в мой курень, – говорил Модэ довольно, – и коня тоже. Посмотрим, какой ты… древний бог!

Но тут вдруг раздались крики отчаяния и ругань: конь юэчжи рванул удила и помчался прочь.

6

Ашпокай искал брата. Он видел, что все кончено: войско смешалось, пропали стяги паралата, вокруг были растерянные, потерявшиеся люди. Не слышно было больше звуков рога и барабанов, только крики и гомон:

– Паралат убит!

– Врешь, стерва! Не паралат, а Модэ!

– Князья мертвы! Бивереспы убиты!

– А ты видел?

– Что?

– Кто?

– Бу-бу-бу-бу-бу…

– Бежим!

– Какое «бежим»? Вперед! Псы разбиты!

– Модэ мертв!

– Паралат мертв!

– Кто?

– Что?

– Бу-бу-бу-бу-бу-бу…

И все чаще среди криков и перебранки слышалось:

– Назад! Домой! Назад!

Ашпокай натолкнулся на Сошу. Тот беспокойно озирался и кричал:

– Драться! Сейчас же драться!

– С кем драться? – крикнул Ашпокай. – Оглянись!

И действительно – вокруг не было ни одного врага. Псы-хунну словно провалились под землю. Кругом были только трупы, своих или хунну – не разобрать. Да сбивались еще в кучи рассеянные, растерянные воины. Где враг? Победа это или поражение?

А потом услышали и увидели: промчался по равнине паралат, стащив колпак с головы, размахивая им и крича так, будто все злые духи гнались за ним:

– Назад! Отступаем! Спасайтесь, неразумные!

Все сразу стало ясно: бой кончен, пора поворачивать в курень.

И тут Ашпокай увидел Рахшу. Конь мчался, поднимая клубы пыли, маска съехала набок, прикрыв один глаз. Другие лошади подавались от него прочь, а всадники в страхе закрывали глаза, будто не конь это мчится, а сам грозный бог победы Рашну-Пай вздумал разметать степное войско.

«Михра погиб! Михра погиб!» – закричал кто-то у Ашпокая в голове и тут же смолк. Солнце окончательно скрылось в серых клубах пыли. Наступило помутнение. Голос в голове мальчика заговорил опять, но теперь он звучал спокойно и твердо: «Рахшу нужно изловить».

Ашпокай припал к горячей спине Дива и со всей силы ударил коня в подбрюшье, по тугим жилам. Конь рванул на галоп, и мальчик прикрыл глаза, потому что ветер резал их. Дыхание прекратилось в его груди. Див летел над землей… Ашпокай видел сквозь пыль, как плывет впереди взмыленный круп Рахши, как сползает набок лопнувшая упряжь.

«Не догоню», – стучало в голове мальчика.

Но вот невозможное – Ашпокай поравнялся с Рахшей, и конь-великан косит на него белком глаза. Ашпокай подается в сторону, одной рукой срывая с упряжи Дива недоуздок, другой пытаясь ухватить мылкую уздечку Рахши. На какое-то мгновение ему придется отпустить Дива, он на полном скаку… окажется между двух коней… но Рахша будет взнуздан дважды… дыхание его собьется… и он… переменит… шаг!

Ашпокай стиснул бока Дива так, что сам явственно ощутил его боль и страх. Кажется, в последний, решающий миг мальчик зажмурился…

* * *

Михра был в забытьи, и привиделось ему странное, смутно знакомое место: древний замшелый курган, а вокруг отчего-то – кленовая роща осеннего красного цвета. На кургане Михра увидел Раману-Пая. Курганный бог восседал на рыжем коне, накидкой ему была синяя бычья шкура, седлом служило белое руно. Только боги могут сидеть вот так на белом руне, как на облаке. Рамана-Пай возвышался над Михрой, этот бог-мальчишка, владыка лугов и пастбищ, а сам Михра стоял перед ним на коленях, сняв шапку.

– Здравствуй, брат Михра, – смеясь, сказал Рамана-Пай. – Я помню, как защитил ты от перевертышей мой жертвенник.

– Помнишь ли? – с тенью в голосе спросил Михра. – Так ты мне отплатил?! Я сложил голову в бою! Что с моим народом? Все погибли? Где Ашпокай?

– Нет. Ты жив, хоть и в плену. Народ твой жив, хоть и не стоит так твердо на этой земле, – звонко ответил Рамана-Пай. – И брат твой жив, хоть думает, что ты погиб. Я говорил тебе, что вижу его большое будущее и большие дела.

– Но что я должен сделать? Я чувствую… Беспокойство мое! Погибель моя и забота! – Михра царапал ногтями голую разбитую грудь, даже во сне она саднила.

– Все узнаешь. Посмотри теперь на восток, – голос Раманы-Пая вдруг стал печален, и рукой он указал вдаль, где ворочалась, поднималась над кленами какая-то туча.

И не туча это была, а страшный конь! Тощий, с торчащими костями и ввалившимся брюхом, кожа сизая, с темными прожилками, глаза белые, выпученные, незрячие. Шел конь по земле, спотыкаясь, покачивая гнусной своей головой, видно было, что грива у него давно превратилась в сухие клочья и присохла к хребту. И звался этот конь Апохш – дух пустыни, юэчжи еще называли его «друхш», что значит «лживый», «нечистый».

И так он был ужасен, что Михра вскочил, отшатнулся, оглянулся назад… Там, над западными горами, раздувался другой мерзкий зверь – вроде большого красного паука со множеством лап. Лапами этими он стаскивал к себе со всех концов мира людей и пожирал. Люди и сами шли к нему бесконечными темными вереницами – несли пауку дань, а он становился все больше и больше.

Гнусный конь тем временем перешагнул рощу, проплыл у Михры над головой, и сделалась вокруг пустыня. Рамана-Пай исчез, и курган затянуло песком. Сам Михра стоял по пояс в песке, каменный и неподвижный. И скулили, вертелись у копыт красные волки-перевертыши. И вдруг услышал богатырь страшный визг, который прокатился, наверное, по всем сторонам света до самого края земли. Это конь наступил на красного паука, раздавил его и рухнул замертво, – ядовита была паучья кровь. Тогда Михра по-настоящему испугался и очнулся.

Очнулся, закашлялся – отбили ему кулаками все нутро, загустела в груди кровь – и опять забылся сном. А потом снова пришел в себя – не сразу, понемногу выплыл из мутного звенящего тумана, услышал, как скрипят колеса, и увидел, что лежит, связанный, на полу какой-то кибитки, а напротив покачивается бесчувственно голова, круглая, рыхлая, с обвислыми усами…

«Малай!» – понял Михра и сразу забыл про боль.

Малай спал, тоже связанный, но битый, похоже, не так уж крепко.

– Посмотри на меня, стервец! – прохрипел Михра, ворочаясь и пытаясь высвободить руки. – Посмотри, падаль!

Малай заморгал, уставился недоуменно на связанного богатыря и застонал от внезапной боли: веревки разрезали ему кожу на запястьях и лодыжках.

– Ты что же, стервец, еще и в плен сдался? – спросил Михра, задыхаясь от бессильной злобы.

– Чего? Ты кто? – Малай растерянно огляделся. – Где я?

Михра выругался и плюнул в сторону воеводы.

– Ты чего плюешься? – рассердился Малай. – Ты кто таков, я спрашиваю? А-а-а… понимаю… тебя за князя приняли и бросили вместе со мной в одну кибитку. Ну так я им сейчас скажу! Меня они не тронут, за меня выкуп полагается, а тебе быстро кости пересчитают! Эй! Эгей!

– Молчи! Молчи! – Михра всем телом навалился на воеводу, пытаясь прикрыть ему рот.

Полог кибитки распахнулся, внутрь просунулась безобразная голова, с ввалившимися щеками, вытянутым лысым черепом и острыми зубами.

– Молчать! Всем молчать! – закричал хунну.

– Тебе конец пришел, – хрипел придавленный Малай, – а за меня выкуп… выкуп… не тронь, я брат паралата!

Но Михра уже отвалился назад, силы оставили его, и он уснул, не думая ни о чем, сказав себе только: «Все. Он правду говорит. Конец».

Малай возился, пытаясь пододвинуться к спящему богатырю, но его крепко привязали к деревянному бортику, и он не мог сдвинуться с места.

Спустя какое-то время хунну заглянули в кибитку и разбудили Михру. Их было двое, один – тот молодой батыр со смоляными косами и черной тонкой бородкой, другой – похожий на таежного медведя, грузный, безъязыкий.

– Караш, – сказал молодой «медведю», – вытащи вон ту падаль… – и он кивнул на Малая.

Сказал на языке хунну, но Михра все понял. И Малай тоже. Он еще сильнее завозился, закричал, но безъязыкий Караш уже ухватил его, ловко развязал путы и выволок в горячий белый свет.

– А с тобой я потом потолкую, – ощерился молодой и опустил полог.

* * *

Дождь обнаружил себя в последнюю минуту. Из-за сизых зубьев выступил сырой рваный тюль. Мы быстро поставили навес из лопат и потертого брезента. Специалист суетился вокруг могилы с большой инженерной тетрадью, стараясь зарисовать как можно больше. Потом и могилу накрыли брезентом. «Все равно раскиснет», – проворчал Специалист. Он знал, что говорит: глиняные стенки и самые кости, уже наполовину состоящие из глины, от воды быстро оплывут.

Скелет смотрел на нас из растревоженной могилы. Это его курган мы вчера раздерновали аккордом. А сегодня, пока не было жары, раскидали насыпь, оставив только широкое кольцо крепиды. Зачистили – разровняли штыковыми лопатами, так что в центре крепиды стало видно неровное темное пятно. По нему всегда узнают могилу – даже если нет кургана. Волонтеры насели на лопаты, и скоро мы увидели скелет целиком, во всю протяженность его двухметрового роста. Мертвец от древности угрызал сам себя: верхняя часть черепа осела, зашла за нижнюю, и казалось, что скелет глядит на нас исподлобья. У бедра, скифски щерясь волчьей пастью на рукояти, лежал бронзовый меч-акинак. Возле ног раскинулся лошадиный скелет – его Специалист окрестил «крокодилом».

Вот раздались далекие раскаты – они ухали через равные промежутки времени, как мерные шаги невиданного великана, все ближе и ближе. Великан перешагивал через горы, ступал громко. Гудел древний известняк.

Я помню все, что случилось в ту секунду: Специалист выругался матом, пряча тетрадь в заплечную сумку. Музыкант втянул кривые ноги под брезент и невозмутимо закурил, Кузьмич тайком опрокинул в себя немножко неразбавленной отравы с самого донышка, кто-то толкнул кого-то, кто-то брехнул беззлобно, и накатилось темное, большое. А потом… потом над нашими головами затрещала связка петард и ударил косой ливень с градом. Градины дырявили брезент, прошивали флотские куртки насквозь, вместе с войлочным подкладом, и оставляли на коже синие знаки.

Дожди шли часто. Не было дня, чтобы не случилось ливня с грозой и градом. Особенно страдал от этого лагерь – ветер срывал палатки, тащил их вместе с людьми и со всеми пожитками к обрыву, в реку, словно хотел утопить, смолоть о камни в бурной воде. Дождь не любили, его проклинали, но еще хуже дождя были молнии – сырая и долгая долина, окруженная скалами, была для них самым подходящим руслом, и они мчались по ней, словно горный поток, с огнем и треском расщепляя кедры, облизывая камни и мох невидимыми языками.

Все имеет свою меру. Гроза накатила вдруг и, быстро отвоевавшись, унеслась прочь. Вот в небе уже разверзлась голубая пустота, потемневшая от испарений, радуга уперлась в реку разноцветным рогом, земля забрала всю воду, и сделалось хорошо. Специалист растирал исхлестанные руки и тихонько чертыхался. Этнограф стащил футболку, подставив солнцу широкую черную спину. Музыкант отряхнул с колен пепел, важно выпрямился, походил взад-вперед, разминая руки, и вдруг, подмигнув мне, пошел колесом, как мальчишка.

– Схожу до ветру на бережок, – крякнул Кузьмич.

Я и не взглянул на него. Меня больше занимали горячие ноздреватые камни, на которых можно было растянуться и всласть подремать. Они были с соседнего кургана. Сезон закончился, времени не хватило на этот небольшой холмик. Мы лишь выпололи всю траву и открыли поваленную гранитную стелу и часть оградки. На стеле я и растянул свой усталый позвоночник, продолжая одним глазом наблюдать за археологами.

– Сегодня утром во-о-от такого поймал, – Специалист изобразил добычу жестом бывалого рыбака.

– Гадость какая, – скривился Музыкант.

– Я на него гляжу, значит, а он уже приподнимается, – вещал Специалист возбужденно. – Вижу: драться хочет. А ведь знаю, что он дурак, он от драки никогда не уходит. Да ведь и я не ухожу. Ну, я его быстренько ломом-то прижал…

– Не могу слушать, – застонал Музыкант. Он боялся змей.

– Зачем их ловить? – произнес Этнограф. – Это их земля. Они живут в ней. А мы приходим, топчем их, убиваем…

– Лучше бы их совсем не было, – Музыкант надвинул на глаза козырек кепки и тут же задремал.

Специалист ловил щитомордников. Он ел их сырыми – еще бьющееся змеиное сердце глотал целиком и запивал неразведенным спиртом. Как мальчишка, он верил, что, стоит змеиному сердцу замереть, оно тут же наполнится ядом.

Я слушал одним ухом, по ниточке расплетая разговоры. Говорили о важном: о работе, о женщинах. Ленивая, чинная беседа взрослых мужчин. В ней я скоро запутался и увяз. Нити были липкими, сделалось душно. Но потом я услышал голос Специалиста и молчание Музыканта – особое сочетание звука и тишины, которое не могло проскользнуть мимо моего слуха. Я сразу отсеял его и уже не слышал ничего другого.

– Лет пять назад он исчез из мира, – вещал Специалист. – Он был сумасшедший. Паранойя. Боялся, что его сфотографируют – пьяного, невменяемого, – обнародуют, опозорят. Боялся, что соседи убьют, думал, что слышит их через электрическую розетку. Весной лечился. Много пил летом. Отборнейшие яды. На другой год лечился снова.

– Его трояр сгубил, – нервно вставил Кузьмич. – Какая еще паранойя? Он нормальный был. Вот кабы не трояр!

– Молчал бы. Сам же и хлестал с ним эту отраву, – фыркнул Специалист.

Кузьмич обиженно выругался.

Разговор сразу замяли. Наступило неловкое молчание. Я стиснул зубы в бессильной ярости. Мои поиски продолжались уже три месяца. То есть я не искал, а просто ждал, когда приспособится мое зрение. То, что мне было нужно, всегда находилось у меня перед глазами, скрытое мутной калькой. Я точно знаю, на что это похоже: в школе я посещал астрономический кружок при городском планетарии, иногда работники планетария выносили во двор свое главное сокровище – телескоп-рефлектор ТАЛ-120. Телескоп стоял на черной трехпалой ноге, задрав к небу белый тубус. Мы наводили объектив на Луну и звездные скопления, и в этом занятии, конечно, не было никакого научного интереса. Мы смотрели на далекие и мертвые миры из одного только мальчишеского любопытства. В этот телескоп, прижав бровью окуляр, я впервые увидел Юпитер. Он был похож на затертый пятак – бледный и мылкий в толще земной атмосферы. Тогда я узнал, что нетренированный глаз не может ничего рассмотреть на Юпитере. Нужны месяцы наблюдений, чтобы стали различимы оспинка Большого красного пятна и тонкие разводы жира – полосы исполинских бурь и штормов, бушевавших в атмосфере планеты.

Мои нынешние наблюдения были иного характера, и смотрел я не в черную небесную твердь, а вокруг себя, но моей пытливости и въедливости позавидовал бы любой астроном.

Тепло могильного камня усыпляло. Глаза сами закрывались. В распаренном после дождя воздухе дремота ощущалась вязкой паутиной, протянутой от лба к кончику носа.

Мне представилась странная, никогда не виденная вживую картина: осенняя жара, моленная старообрядцев, молодой человек возле одной из стен. Он водит кистью по сырой штукатурке – пишет святого по древнему канону: золотистая катафракта, нежно-голубые ризы и жилистая песья голова.

«Как напишем Христофора, будет много разговора», – пропевает Иконописец и хитро подмигивает мне.

Я больше не слушал пустых разговоров археологов. Меня занимал только Иконописец. Я почти вспомнил что-то важное, что-то, о чем молчали мои воображение и память.

Но вдруг переменился ветер, воздух задрожал, как старый жестяной лист. Паутина натянулась и лопнула, ударив в виски нудным звоном. Исчез Иконописец, все исчезло. Остался лишь звон…

– Сюда! Сюда идите! – кричал Кузьмич. Он бежал, смешно размахивая суставчатыми лапами, будто паук, которого травят горящей спичкой. – Там! Быстрее!

Крик, хрип, ржание прокатилось со стороны реки. Страшное что-то творилось там, где терраса обрывалась в узкую полоску берега.

Мы все побежали – и археологи, и волонтеры. Кузьмич показывал дорогу.

«Кобылка… перепугалась, в реку ее понесло… утонет сейчас, ведь утонет. Серегина кобылка».

Некоторое время я не мог видеть реку, но слышал ее неумолимый гул и повторявшиеся снова и снова раскаты лошадиного ржания.

Я застал последние секунды борьбы. Я едва разглядел саму лошадь в голубом и зеленом потоке плеса. На секунду показалась над водой длинная черная морда, раздался всплеск, большое темное тело перевернулось, задралось кверху копыто, и все исчезло в грохочущей пене.

А потом остался только мерный шум и несколько растерянных людей на замшелых камнях. В воде больше не было того темного, большого, сильного, не было его на скалах, не было на порогах. Мы смотрели за скалы, туда, где река делала поворот и шла тише, вглядывались в ледяную зелень, надеясь увидеть над волнами мокрую черную гриву, но она не появилась.

– На глубину затащило, – прошипел Кузьмич почти удовлетворенно. – Там за плесами яма метра три…

Раздался посвист. Мы разом задрали головы: над каменным гребнем стоял Серега, молодой теленгит. Я знал его – он приводил к нашим раскопам редких туристов.

– Всё? – только спросил он, увидев нас.

– Всё, – отозвался Кузьмич. – Нет кобылки.

– Твою мать, – Серега сплюнул, спустился к нам, сел на гранитную «щетку»[3] и закурил. Он был беден, одевал свое тонкое жилистое тело в старый ватник и не курил ничего, кроме «Беломора», – настоящий сын своей земли.

Влетит лошадка Сереге в копеечку. Хозяин его не пощадит, хотя и уважает. Он будет с ним жесток, как сам Серега был жесток с лайками: обычно, если собака дурно себя вела, он ставил ее передними лапами на шаткую колоду и привязывал за шею к тугой и хлесткой ветке. Собака заходилась лаем, передние лапы ее царапали колоду, но она стояла навытяжку, так только, как позволяла вертикально натянутая веревка. Серега сидел рядом и наблюдал за ней, пока ему не начинало казаться, что наказания достаточно и лайка усвоила урок.

Он сдавленно матерился теперь – по-русски и по-алтайски. Наверное, чувствовал уже на шее резкую петлю.

Постепенно разошлись. Теленгит убрался восвояси. Остались только мы с Музыкантом. Еще долго мы сидели на гранитной «щетке», свесив ноги над ревущим потоком. Я посмотрел на свои пальцы, на тонкие полумесяцы грязи под ногтями. Музыкант, поддавшись какой-то общей со мной мысли, сделал то же самое. Под ногтями у него были серпики жирной земли. Наши руки, такие разные прежде, сделались похожи. Пальцы огрубели, мозоли стали белыми от едкой извести.

– Знаешь что… – произнес он. – Знаешь что? А тебе не кажется, что нас самих уже не раз откапывали?

Я не нашелся, что ответить ему.

7

Минуло несколько несколько дней, и молодые волки снова собрались вместе. Только не было Михры. Только Соша, крепко битый, хватался то и дело за пунцовый бок. Но они были все теперь в одной стае – и волки, и волчата, все верхом – даже Атья как-то вернул себе тура.

С утра до ночи моросил дождь. Где-то на горизонте ходили густые мутные завесы. Низины были завалены неподвижными, закостеневшими телами, в небе роилось воронье, но молодые волки не замечали ничего вокруг. Они просто ехали за битым войском по осклизлым, холодным следам. Над землей поднимался приторный дух. Впереди было все одно – спины в бурых плащах, понурые, всклокоченные головы да грязные конские крупы.

Теперь у Ашпокая был Рахша. Но нет в том никакой радости. Прежде Ашпокай не раз представлял себя верхом на коне-великане, но все это были пустые мечты. Он и не задумывался о том, что получить Рахшу может одним-единственным способом – если не станет Михры, если он пропадет совсем. Умри Михра, воздвигни ему соплеменники курган, Рахша сошел бы в него вслед за своим хозяином. Люди верили, что конь в посмертье обретает крылья и переносит своего всадника над радужным мостом.

Но Михра не умер. Он пропал.

Мальчики перешептывались между собой и посматривали в сторону Ашпокая, но он, кажется, не обращал на них внимания.

– До чего дурно пахнет, – ворчал Соша, не глядя на товарищей. – Куда же Михра пропал?

Молчание. Но Соша и не ждал ответа, он просто лег на твердую, жилистую шею лошади и прикрыл глаза. Все знали: без Михры они больше не степное войско, а просто сироты – бесприютные, невесомые, как пыль.

Галдело в небе воронье, где-то скрипели несмазанные колеса, тихо чертыхался Инисмей. Он дурно ухаживал за конем, оттого и запаршивел сам. Ашпокай старался не смотреть на гнусную его голову и остро торчащий кадык. Все в этом парне злило его теперь – Инисмей был трус, он бросил в бою Сошу.

Оттого не разговаривал теперь со своим приятелем Соша, и Инисмей на Сошу не смотрел – стыдился его бока, пунцового, как львиный зев, в центре – мертво-лилового, с круглыми красными пятнышками по краям.

На каждом привале их встречали новые лица – озлобленные, растерянные, они сменялись, не оставляя в памяти ничего. Люди попадались, впрочем, разные: от одних костров ребят гнали, у других делили с ними последнюю еду. Ашпокай не запоминал ничего, он вообще потерял способность запоминать и думал только о Михре. Лишь одна фраза, услышанная на первом привале, задержалась в его голове: «Все теперь идут в горы…»

Горы… Не от хорошей жизни люди уходили туда. Только нищету и голод уносили они на высокие холодные перевалы. В горах жили бедные семьи: бывало, одного за другим хоронили шестерых.

Горцев Ашпокай видел на весеннем торгу – лица черные, затверделые, как древесная кора, поникшие плечи, костлявые груди выступали из-под распахнутых кафтанов. Были и богатые всадники – на плечах ирбисовые шкуры, панцири шиты бараньей лопаткой. Перед ними горцы-пастухи снимали шапки, и был у них при этом такой трусливый, забитый вид, что Ашпокай отворачивался.

Теперь он смотрел по сторонам и думал, что весь степной народ, наверное, загонят в горы и все они со временем сгинут на далеких холодных перевалах. Они и сейчас пропадали, его соплеменники, – ветер разметал их по равнине во все стороны, все меньше маячило рядом бурых спин, их размывал дождь, они таяли в мутной, серой дали.

Волчата ослабли. Волосы на их головах пошли клоками, на серой коже высыпали мелкие язвочки. Один мальчик – самый маленький – дышал теперь шумно, нездорово. Голова его, страшно тяжелая, болталась на тонкой шее, клонилась то на одно плечо, то на другое. Волчонок плелся в самом хвосте на своей лошаденке. Ашпокай думал, что он, наверное, умрет, коли нет рядом мудрых сморщенных старух, знающих, как унимать хвори и заговаривать лихорадку. «Если умрет, я сам не смогу жить», – решил про себя Ашпокай, и соленое, комковатое снова задвигалось в горле.

Все шли в горы теперь. Туда вели следы копыт и тени костров. И волчата плелись туда же, только потому, что некуда им было идти и не было Михры, который растолковал бы, что к чему.

Через несколько дней на берегу озера они наткнулись на большое разоренное кочевье: шатры были разметаны по земле, тут и там виднелись следы – лошадиные, овечьи, коровьи. Здесь прошло не одно стадо, все было уничтожено и растоптано. На каменистом выступе лежало голое тощее тело, привязанное за волосы, за руки и ноги к деревянным кольям. Сотворив охранный знак, Ашпокай взглянул на лицо мертвеца и вздрогнул – это был сам паралат.

– Кто-то разграбил царскую стоянку, – объявил Ашпокай остальным, – а потом осквернил тело паралата. Разбойники могут быть где-то здесь, смотрите по сторонам.

Мальчишки просто не знали, что им сделать теперь, как поступить с телом. Потому они просто проехали мимо мертвого царя, опустив головы и сняв шапки.

Они шли всё дальше – к темным от леса холмам, прочь из степи. В темной ложбине, укрытой от посторонних глаз густым кустарником, они остановились на ночлег и развели огонь. По ночам было еще прохладно, младшие сидели на земле, стучали зубами и жались к костру, старшие договорились по очереди сторожить стоянку. Первым был Атья.

Ашпокай решил спать верхом. Он прижался щекой к жесткой стриженой гриве Дива и задремал. Сквозь сон он еще различал встревоженное дыхание Рахши. Конь-великан тянул поводья и рвался к хозяину своему. Вдруг кто-то ударил Ашпокая в бок. Он отмахнулся спросонья и увидел испуганного Атью.

– Там… я видел… паралата!

– Что? Что такое?

– Паралат, живой, на коне… – Атья не договорил, из темноты выступили какие-то фигуры. Среди них – не мерещится ли? – была одна, сутулая, в остроконечном колпаке, как…

– Паралат! – закричали в голос Инисмей и Соша.

Мальчики вскочили, кто-то выхватил из костра тлеющую головешку и ткнул ею в темноту.

Вдруг откуда ни возьмись вышел огромный пес, отливающий серебром в свете огня. Мальчишки закричали, сбились в кучу, затоптав костер, лошади заржали и захрапели, но Див отчего-то остался спокоен. Тогда паралат поднял руку в знак приветствия и выехал вперед.

«Это бактриец!» – Ашпокай сразу узнал лошадиное печальное лицо и перстень на руке ашавана, такой же, как у Михры.

– Мы помним бактрийца Салма, – произнес он.

Лицо вожака прояснилось.

– Да, Салм зовут меня, – отозвался бактриец. – Я вольный степняк. А это, – он указал на маячившие позади фигуры, – это моя ватага. А вы кто такие? Кажется, ты…

Он, похоже, узнал их теперь, это был он, точно он, только в одежде паралата, но такой же вздорный и угрюмый.

«Салм… ящерица, – только и подумал Ашпокай, – какое все-таки дрянное он себе подобрал имя».

– Ты убил паралата! – закричал Соша, хватаясь за бок. – И сейчас ты в его одеждах!

– Паралат сам отраву выпил, – отозвался кто-то из-за спины бактрийца. – Позор паралата пережил его самого. Мы лишь привязали тело, как велит наш господь Ахура-Мазда.

«Ахура… Мазда… – пронеслось в голове Ашпокая. – Что это – сон? Похоже на сон, этот ашаван… бактриец… или кто он такой? Все перепуталось…»

– Когда паралат сделал то, что он сделал, – произнес бактриец, – его же ватага все и растащила. Нам почти ничего не досталось. Первым делом они весь скот угнали и всех лошадей. Кто-то замешкался – не поделили ватажники одежду и оружие, подрались. Тут мы их и застали. Они всё побросали и кинулись наутек. А тело паралата оставили на земле.

– Быть… не может! – проговорил Ашпокай. – Быть не может!

– Хватит слов, – сказал Салм властно. – Вы с нами пойдете. У вас нет выбора.

Молодые волки загалдели, кто-то сжал кулаки, кто-то схватился за чекан.

– Нет! Выбора! – повторил Ашпокай, тут же повернулся к ребятам и крикнул: – Слушайте меня, волки! Я брат Михры и говорю от имени вашего вожака. Мы поедем с этим Салмом. Мы знаем его – я, Соша и… Инисмей тоже… Он хороший человек, даю слово!

И волчата послушались его. Наверное, они так устали, так оголодали, что готовы были подчиниться любому приказу. А может быть, они увидели в нескладном рыжем Ашпокае наконец Михру или тень его. Сам себе Ашпокай казался в тот миг взрослым и решительным.

– Веди, Салм, – сказал он. – Мы тебе верим. У нас нет выбора.

* * *

Снова и снова приходит Модэ в кибитку и заводит с пленником короткий разговор:

– Денег хочешь? Табуны хочешь? Женщин хочешь?

Говорит он на языке юэчжи хорошо, без запинки. Белобрысый великан поднимает голову и, глядя мимо царевича, произносит одно короткое слово:

– Нон.

«Нон» – значит «нет» у юэчжи. И Модэ, не говоря больше ничего, уходит. А белобрысого великана снова бьют. Почти всегда это делает немой Караш, он бьет беззлобно, привычно, юэчжи только рот раскрывает – воздуха перехватить.

Потом пленник забывается, но Караш еще долго сидит возле него и с каким-то звериным любопытством вглядывается в длинное худое лицо чужака. Непонятно, какие мысли гуляют в голове Караша, да и есть ли вообще в ней мысли, или только голодный вздор. Потом Караш уходит, и прекращается все. До следующего визита царевича.

А темник Модэ ночь не спит, мается: то мчится в холодном воздухе по равнине, коня изводит, пока тот не начинает храпеть, то вдруг свистит и щелкает плетью:

– Эй, конокрады! Принесите мне араки побольше!

И тут же приносят ему араку, но он смотрит на нее, кривится и выплескивает все на землю.

– Отравить вздумали? Споить вздумали? Пошли! Пошли! – и гонит от себя слуг плетью.

И нет рядом Чию, который успокоил бы Модэ. Он пропал сразу после боя, сгинул куда-то, старый воробей, и царевич досадовал на него за это.

Благодаря военному искусству Модэ разбил юэчжи и паралата обратил в бегство. Хунну истребили десятую часть вражьего войска, а сами не потеряли и четырех сотен – как старик и предсказывал.

Но Модэ злился. Модэ беспокоился, и всем было худо от его беспокойства. У отца он был нелюбимым сыном. Шаньюй всегда недобро, с опаской смотрел на дерзкого старшего сына, младшего же, рожденного княжной из бедного рода, окружал заботой и лаской. Послушным был младший сын.

– Отец, почему мы столько платим Поднебесной за хлеб? – еще мальчишкой спрашивал Модэ. – Мы можем просто прийти и забрать все, что нужно!

– Молчи. Не дорос мне советовать, – отвечал шаньюй. – Мы только начали спокойно жить. Зачем нам воевать? Ваны Поднебесной объединились, у них теперь один правитель. Нам с ними не спорить.

Но Модэ все не унимался, стал подбивать молодых княжичей пойти на Поднебесную в набег. Этого шаньюй не стерпел и отослал его к юэчжи, а чжучи-князем, наследником своим, вопреки закону назвал Ичиса – младшего сына. Так и получилось, что отрочество прожил Модэ в плену, среди шатров и кибиток юэчжи, пугливо вслушиваясь в незнакомую гнусавую и шипящую речь. То был почетный плен – Модэ стал залогом мира между двумя кочевыми народами. Он носил богатое платье, ел и пил в одном шатре с паралатом и тогда уже презирал его и все обычаи юэчжи. Противно ему было все: как говорят они, как одеваются, как ругаются и смеются.

Сначала при Модэ был его воспитатель Курьяк. Он учил его языку юэчжи, вместе они упражнялись в стрельбе из лука и рукопашном бое. Но потом паралат решил, что довольно в его стойбище и одного хунну. Курьяк уехал. На прощание он положил руку царевичу на плечо и сказал так: «Не жди от отца милости. Не жди от юэчжи добра. Ты лисица посреди собачьей своры. Вот это помни». Сказал и ускакал прочь. Модэ запомнил каждое слово – он долго потом не слышал родной речи. А воспитателя своего и вовсе никогда больше не увидел. Говорили, что через пару месяцев во время охоты Курьяка вместе с конем распорол дикий кабан.

Больше всего Модэ ненавидел князя Малая, который следил за ним. Он ненавидел его жирную шею и обвислые усы. Малай звал сына шаньюя щенком, зверенышем, иногда в подпитии щелкал бичом у Модэ над головой. Он говорил, что, если царевич испугается, втянет голову в плечи, он скормит его собакам. Но Модэ не боялся. Он знал: рано или поздно Малай окажется у него в руках. Но до поры он должен был жить под вечным его надзором и всегда следовать за ним.

По ночам он молился степным умертвиям, духам-перевертышам, чтобы спасли, вынесли его из плена. Он чуял что-то недоброе и каждую ночь, засыпая, играл в загадки с собственным будущим. И всегда выигрывал, находя ответ: отец задумал извести его, сжить со свету.

Так и случилось – через несколько лет хунну напали на юэчжи и стали вытаптывать их кочевья. Это значило, что все заложники будут убиты.

Про Модэ говорили, будто он задушил своего стражника, но это была ложь – он просто выскользнул ночью из шатра, невидимый, быстрый, как ящерица, и взял себе лучшего коня. Наутро он был в открытой степи, и всадники-юэчжи затаптывали его следы. Но где им было угнаться за таким конем! За самым быстрым конем в табуне князя Малая! И преследователи исчезли, захлебнувшись пылью. Потом говорили, что Модэ спасли его злые чары.

Шаньюй испугался, увидев сына. Испугался и отправил прочь от себя, обратно к юэчжи, но теперь уже с туменом – войском в десять тысяч семей…

И началась у Модэ жизнь странная, в которой главнее всего план будущего отцеубийства, а все остальное – набеги, охота, пиры – подобно полуденной дремоте, от которой нет толку, лишь головная боль и смятение мыслей. Все было для Модэ бесконечной забавой. Он маялся каждую ночь, выл от бессилия, стегал кнутом лунные тени, которые трусливо разбегались в стороны. Только под утро сникала его голова и он засыпал верхом, как озябший ворон на ветке дерева…

* * *

Отряд Салма был в пути уже много дней. Не стало в равнине колодцев – и всадники пили из ручьев вместе с лошадьми. Поднялся с левого края темный еловый лес, из-под тяжелых лап, как привидения, тянулись чахлые березки. Каждую ночь степняки разжигали яркие костры, чтобы отпугнуть лесных духов.

Ашпокай никак не мог взять в толк, кто таков этот Салм. Имя, которым он назывался, не внушало доверия. Теперь Ашпокая терзали сомнения. «Очень уж часто меняет он кожу, – думал он. – Как можно верить этой ящерице?» Когда молодые волки столкнулись с людьми Салма, он сразу принял сторону бактрийца, но каждую ночь в беспокойном полусне снова и снова спрашивал себя: «А верно ли я поступил?»

Салм поведал, как оказался возле стойбища паралата. Он и его люди сражались бок о бок с людьми холмов. Хунну прошлись по их ватагам, словно каменная булава-вазра. Но храбрые пастухи не повернули и не побежали, даже когда отступил паралат. Они рассыпались, запутали хуннские отряды и многих убили, но враги все прибывали и теснили их в глубь степи, пока не прижали к берегу широкого соленого озера.

– Мы сражались, как барсы, в тот день, – рассказывал Салм. – Трижды сходились мы с ними и трижды обращали в бегство. Один из моих витязей потерял коня и уже с земли опрокинул копьем хуннского всадника с его мохноногой лошаденкой!

Соша смеялся и ойкал, хватаясь за больной бок:

– Как же это – на лету?

– На лету, не на лету, – сердито уточнял Салм, – но хунну на земле остался. Мой боец чеканом его и хватил… Хунну на земле сражаться непривычны. Но и витязя нашего потом тоже… – Тут он замолчал, и Соша покраснел за свой смех.

– Мы укрылись среди известняковых скал, – говорил Салм. – Рядом бежал пресный ручей, и мы могли утолить жажду. Но коням кормиться было нечем – земля вокруг того озера родит только соль, что пашни Аримановы. Враги уже не приближались, но и не убирались прочь: они ждали, когда мы сами выйдем навстречу им – на смерть. Я молился Ардви, и она услышала: утром с озера поднялся густой туман, и мы смогли перебраться на дальнюю отмель. Кони шли по брюхо в воде, так что хунну и следа нашего не нашли, а собаки их к тому времени совсем потеряли нюх от соли. Так мы и спаслись.

Ашпокай по-прежнему ездил на своем Диве. Рахша, который шел на привязи по правую руку от него, еще томился по старому хозяину, еще тянул удила в какую-то одному ему понятную сторону.

– Это брата твоего конь? – спросил как-то Салм Ашпокая.

– Да. Все так, – ответил молодой волк. – Брат мой пропал, и я не знаю, где теперь его кости.

Салм хмуро поглядел на свою правую руку.

– Может быть, я сыщу твоего брата. Он не умер и не сгинул от колдовства. Я бы сразу узнал. Да и конь, гляди, беспокоится.

– Как мне тебя называть? – Ашпокай сделал вид, что поправляет ослабшую упряжь, а сам впился взглядом в медное кольцо на пальце Салма. – Как твое настоящее имя? Михре ты его сказал.

Ему показалось на миг, что Салм изменился в лице.

– Имя… Его я не могу тебе назвать, – произнес бактриец, – и никому больше не назову.

С той поры он говорил с Ашпокаем мало, больше приблизив к себе Атью, который, по его словам, был «строг, сдержан и не любил пустых вопросов».

«От чего бежит эта ящерица? – думал Ашпокай. – Видно, она потеряла уже не один хвост».

* * *

В стойбище Модэ веселье: на днях был удачный набег. Перед шатром темника Караш устроил забаву – начертил на земле большой круг и загнал в него пленных девок-юэчжи. Сам же он, пьяный, в рыжей шубе, накинутой на голое тело, стал ходить вокруг, поигрывая конским кнутом. Когда ему казалось, что наступил «нужный» момент, он задорно гикал, подпрыгивал и щелкал кнутом. Сухой щелчок прокатывался по равнине, девки в ужасе сбивались в кучу, а Караш гоготал и пускался на месте в пляс, отчего шуба его распахивалась и хлопала.

Темник был весел теперь: к нему вернулся старый воробей Чию. Как-то вечером он просто пришел к шатру царевича и завел чудную песню на языке Поднебесной. Модэ сначала рассердился на старика, велел высечь, но тут же передумал, отменил приказ и стал его расспрашивать. Потом оба взнуздали коней и умчались куда-то в степь. Вернулись утром, и Модэ был молчалив и задумчив. Говорили потом, что он встречался в степи с мятежными князьями-ванами из Поднебесной. Будто бы они захотели иметь с хунну общее дело против правителя Хуан-Ди. Знающие люди в степи говорили так: «Дракон Хуан-Ди скоро издохнет – вместо него придет другой дракон, с железным сердцем и железными зубами».

Чию опять жил при князе, и странные их беседы возобновились. Еще видели батыры, как Чию учил Модэ бою на мечах, притом оба стояли на земле! Тонкий и быстрый Чию легко уходил от выпадов железного меча царевича хунну и плашмя бил его по плечам и спине. Модэ не возмущался, сносил каждый удар молча, он стеснялся, кажется, кривых своих ног и грузного тела. «Ты научишь меня своим искусствам? Я смогу сокрушить юэчжи?» – спрашивал он взволнованно. «Ты сможешь сокрушить Поднебесную, господин», – отвечал Чию довольно. Он уже вполне ощущал свою власть над молодым драконом. «Меч твой – дрянь, – говорил он. – Дрянь, как всякий хуннский меч. Но железо хорошее. Вели расплавить его и выковать новый, я научу твоих мастеров». А еще так говорил иногда: «В одной провинции Поднебесной людей больше, чем во всей вашей степи. Но твой народ неприхотлив, у него много времени на военные дела, каждый пастух, каждый степняк – воин. Люди же Поднебесной постоянно должны заботиться о своей земле, о рисовых полях». Модэ кивал каждому его слову и думал, что в Поднебесной живут плохие воины. Но, получив очередной удар медным мечом по спине, он думал иначе: «Недоговаривает чего-то этот воробей».

Раздался щелчок кнута. Одна из девушек упала на землю лицом вниз – кнут просвистел прямо у нее над головой. Он был омерзителен, этот безъязыкий. Из всего оружия предпочитал каменный молот. Он и сам был молот – о его плоское серое лицо любой гневный взгляд и любое слово разбивались вдребезги. Не было ни сомнений, ни страхов в этом лице.

Гоготали всадники, хищно улыбался Модэ, одному Чию хуннская забава пришлась не по вкусу.

– Молодой господин! Зачем ты держишь его при себе? – спросил он, морщась. – Погляди на него: это же скотина!

– Потому и держу, – не переставая улыбаться, ответил Модэ, – что за глазами у него нет никаких злых мыслей против меня. А мне такие нужны… которые без мыслей. Посмотри – он предан мне, как сытый пес, он никогда не укусит кормящую его руку, всем доволен и не ждет большей радости.

Чию ничего на это не сказал.

– А за твои глаза я не могу заглянуть, старый воробей, – произнес Модэ. – Нет ли там каких дурных мыслей?

– Ты же знаешь мою преданность, молодой господин, – сказал Чию. – Ты знаешь, что я изготовил лучшие яды для князя юэчжи.

– А нет ли у тебя яда и для меня? – рот Модэ продолжал улыбаться, но глаза его превратились в две черные щелки.

Чию пропустил эти слова мимо ушей:

– Как ты и хотел, мы сперва расправимся с юэчжи, молодой господин. Нельзя позволить им обрести сильного правителя. Харга позаботится об этом – зелья, что я ему дал, действуют наверняка. Но не забывай: скоро твоя рука должна дотянуться и до Поднебесной…

Лицо Модэ дрогнуло. Рот болезненно скривился. Темник не смотрел больше на игрища Караша, он уставился в небо, чуть наклонив голову вбок.

– Зачем мне твоя Поднебесная? – произнес он. – Я что, привяжу ее к своему седлу?

И он посмотрел на Михру, чьи руки по-прежнему были связаны, а глаза смотрели на Караша бессмысленно и дико. Жилы на шее юэчжи вздулись и сделались красными, на лбу выступил пот. Беловолосый великан тянулся к Карашу, бессмысленно шевеля распухшими и почерневшими пальцами, открывая битый, перекошенный рот, словно зубами хотел смолоть весь этот позор.

Что-то изменилось в тот день. Празднество больше не привлекало Модэ. Скоро он прогнал слуг и забрался в шатер, не пустив к себе даже наложниц.

Он лежал в темной пустоте шатра, вглядываясь в узкую дыру в потолке. Царевич думал о пленнике-юэчжи и скрежетал зубами от бессильной ярости. Сегодня, взглянув на руки этого беловолосого, он вспомнил руки отца – полные и сильные лапы.

Вспомнилась ему далекая, холодная и голодная зима, когда он, Модэ, лежал на грязном войлоке, сжав обиженно губы, стараясь не заплакать, чтобы не услышал отец. Той зимой умерло много детей. Вот и маленькая сестренка, которую Модэ любил и нянчил, бывало, на руках, в один из дней вдруг затихла, перестала плакать и просить есть. Мать выла, била себя в иссохшую грудь, отец бил ее, не кричал, а отрывисто рыкал. Сестренка долго пролежала – она уже почернела, когда отец наконец забрал ее у матери и унес куда-то прочь. Курень в ту зиму стоял на речном берегу, холодный ветер задувал в шатер белую холодную пыль. Модэ метался на лежанке в жару, в бреду и видел только тень отца на стене, большую, заострившуюся, похожую на черного грифа.

Вспомнился и праздник весны, когда отец впервые приказал Модэ убить барашка. То была жертва древнему богу Неба, который хлестал степь своими молниями. Жертвы ему приносили в начале года, когда космы его нависали над равниной, а единственное око-солнце исчезало за густой пеленой.

Отец подвел Модэ к каменному алтарю, на котором лежал связанный барашек, и велел разрезать тому грудину. Модэ, мальчишка с глупым круглым лицом и глупыми круглыми глазами, стоял, потупившись. Нож тускло блестел в протянутой черной лапе отца, острый, как лунный серп, древний, как камни алтаря, как сам священный курган. Барашек молчал – чуть прикрыв глаз, он смотрел на Модэ и, кажется, хотел ткнуться носом в его ладонь. Он был совсем ягненок и не отвык еще ластиться ко всему теплому и большому.

– Режь грудину, – сказал шаньюй.

Модэ повиновался. Барашек молчал, когда нож делал свое дело.

– Запусти руку ему под ребра, – продолжал царь. – Отодвинь внутренности. Так… дальше!

Сухой и горький комок застрял у Модэ в горле, но он повиновался каждому слову отца. Князья-старики смотрели пристально, но их взгляды не тревожили Модэ. Только черные клешни отца, самая близость их заставляла мальчика просовывать руку дальше – к позвоночнику.

– Чувствуешь? – спросил отец.

Да, Модэ чувствовал: под пальцами билась горячая толстая жила, та, что гонит кровь прямо к сердцу. Барашек чуть повернул голову, уставив на мальчика большой розовый глаз.

– Рви ее, – кажется, это даже не отец сказал, кажется, Модэ приказал себе потянуть невидимую жилу…

– Мой сын принес первую жертву! – взревел шаньюй, поднимая тяжелые лапы, уже перемазанные кровью, не глядя на дрожащего ребенка, который еще не успел даже вытащить руку, вытереть ее о траву, очистить…

Модэ лежал на спине, глядя на ясные звезды, и царапал ногтями лицо. Он хотел вскочить, метнуться к шатру, где был связанный пленник, и убить его тут же, без всякого объяснения, – единственно за руки его, так похожие на отцовские…

Но он сдержался. Снова заговорило в нем какое-то чутье, какой-то зверь поднял уши за его спиной, и Модэ понял: юэчжи убивать нельзя. Он нужен ему, Модэ, для чего-то, как нужен старый воробей Чию и двенадцать резаков… Не двенадцать уже, а одиннадцать…

«Нет Курганника», – одними губами прошептал Модэ. Только теперь осознал он смерть лучшего своего батыра и только теперь пожалел о ней.

«Нет Курганника… Пусть! Пусть юэчжи будет двенадцатым, вместо него! Он убил, он и станет двенадцатым».

Эта мысль почему-то успокоила и усыпила царевича хунну. Он прикрыл уставшие веки и увидел на обратной их стороне приятный багровый сон. От мальчика с круглым лицом и круглыми глазами не осталось и следа. Был лишь Модэ – всадник с десятью тысячами луков, гроза юэчжи и смерть своего отца.

8

Молодой хунну с черными косицами приходил и уходил. Михра успел изучить его лицо – смуглое, рыхлое, не такое широкое, как у других хунну, – оттого, наверное, что щеки у него когда-то были усечены и отдавали той же розовой мякотью, что и рана на щеке Михры. Черные косицы его, всегда смазанные салом, блестели на солнце, как тонкие змеиные хвосты.

Он приходил дважды в день – утром и вечером. Стояли сизые сумерки, и воздух был холодным и прогорклым. Впрочем, все это пленнику было безразлично. В душе он готовился к событию большому, последнему, важному. Он не боялся. Чего бояться, если умирают все, даже боги на заре времен сошли в курганы, чтобы освободить на земле место для новой, другой жизни? И Михра умер бы – от жажды и голода, от кулаков немого страшного хунну, – но в одну из ночей случилось с ним новое видение. На сей раз не было ни мальчишки, ни сизой бычьей шкуры, а было только орлиное крыло да еще овечье око. И крыло и око неясно повисли в воздухе среди цветных пятен и багровых разводов, но сквозь видение явственно слышался голос Раманы-Пая:

– Здравствуй, брат Михра. Натерпелся ты горя. Хватит себя изводить – подчинись теперь Модэ. Тому молодому, с черными косицами. Долго он ждал. Скоро он тебя казнит.

– Я ему что, служить буду? – спросил Михра почти беззвучно, одними губами.

– За ним сила. С ним теперь воля богов.

– Он мой народ бьет. Он луга мои топчет. Я думал, мне убить его суждено… Вот это… – И Михра посмотрел на перстень. – Что еще может значить эта кровавая капля?

– Ты не Модэ должен убить. Ты другую кровь прольешь…

– Другую? Чью? Чью? – проговорил Михра, прежде чем забыться окончательно.

Его разбудили, выволокли на свет, и свет был невыносим. Его привязали к тележному колесу и облили водой.

– Денег хочешь? Табуны хочешь? Женщин хочешь? – спросил Модэ, наклонившись над еле живым великаном. За спиной царевича ходили какие-то тени, среди них Караш…

Михра с трудом приподнял голову и проговорил на языке хунну:

– Есть хочу. И пить…

* * *

Вот уже две луны жили молодые волки в отряде Салма. Разбойники пришли на зимнюю стоянку, на холмы, до боли знакомые Ашпокаю. Здесь, на этих холмах, у березовой рощи встретили они в первый раз ашавана, здесь в одной из хижин отлеживался Михра, раненный, казалось, смертельно. Все изменилось теперь: отряд встретили пастухи, сторожившие овечьи отары, хижин стало куда больше, во дворе прибавилось коновязей.

Старшие разбойники все были бывалыми караванщиками – согдийскими и бактрийскими купцами, «перекати-поле», как звал их Салм. Многие владели копьем и луком не хуже хуннских батыров. Иные плохо знали степные наречия и общались все больше с Салмом, а он-то был неплохим толмачом и мог говорить и ругаться на семи языках, как на родных.

Стая молодых волков медленно срасталась с отрядом Салма, волчата вытянулись и возмужали, и их невозможно теперь было отличить от других юных разбойников. Атья, тот и вовсе стал своим – он взял начало над всеми сиротскими душами, которых в отряде Салма было целых два десятка. Были здесь и девчонки – худые умелые лучницы, лютые до боя. «Уж не знаю даже, – вздыхал на то Атья. – Я думал всегда, что бабье дело – войлок валять, а эти туда же, на коня да в бой! Лихое время». С лучницами он обходился так же, как и с парнями, – строго и сухо, бойкие молодые волчицы посмеивались между собой, но слушались.

В первые же дни на зимней стоянке Инисмей ушел. Давно все этого ждали – не было сил смотреть, как сидит он в стороне, ест, забившись в темный угол, как спит вдали от очага, завернувшись в потертую накидку. В одно утро он просто исчез. Ушел без огнива, без ножа. Осталось от него немногое: у коновязи стоял мерин да висела еще на одной из березовых веток зашитая заячья шкурка. В ней таилось настоящее, запретное, имя Инисмея. Шкурку тут же сожгли, и значило это, что Инисмей сгинул, – вместо него по земле ходит теперь другой человек, без имени и души, но и он, безымянный, пропадет скоро – растворится в степи.

Соша молчал несколько дней, сторонился других, но потом как будто стал прежним. Он давно простил Инисмея в сердце своем и понимал: тот ушел, потому что так было нужно. Степняк не может быть трусом. Трус не должен жить среди походных костров.

Странного племени были эти вольные степняки, сиротского, оголодавшего, промерзшего до костей. Тянулись за ними дети – безродные, бездомные. Ашпокай помнил, как подобрали они одного пастушка на разоренном пастбище. Он лежал возле мертвого быка и плакал. То был великий бык, с черным, как сажа, еще теплым боком. Бактриец Салм подошел к пастушку и стал гладить его по растрепанной голове, как щенка. А мальчонка, глотая слезы, рассказывал, как пришли на пастбище хунну, как бросились наутек старшие пастухи, а хунну стали угонять коров. Как решили забить черного быка, быка-отца, а он, пастушок, самый малый, самый глупый, встал перед быком, заслонил грудью солнечные дуги его рогов и кто-то из хунну ударил его кулаком по груди и бросил к копытам быка, но тот не стал его, малого, топтать, отступил и загудел на врагов. Хунну испугались и стали пускать в быка стрелы, и, когда тот припал на одно колено, старший хунну подошел и ударил его чеканом в широкий живой висок. А пастушок лежал и не шевелился, чтобы хунну приняли его за мертвого.

Много было таких пастушков у Салма под крылом.

* * *

– Эй, прохвосты! Конокрады! Степная падаль! – кричал Модэ, поигрывая плеткой. – Мы поймаем сегодня хоть одного зайца?

Все чаще пропадал Модэ на охоте, истребляя зверя без всякой жалости. Вот и сегодня опять выехал со своими всадниками в широкую степь и Михру взял с собой.

– Эй, юэчжи! Ваше племя ведь тоже охотится на зайцев? – спросил он его.

– Да. Я прежде ловил зайцев с отцом, – ответил Михра, сглотнув набежавшую слюну. Ему непривычно было говорить без кожаного ошейника, который он носил всю весну и все лето, – его сняли только сегодня утром, перед самой охотой.

– И много ловили? – Модэ подъехал к юэчжи совсем близко, глаза его блестели смело и нагло, но Михра заметил, как сын шаньюя нервно повел плечом. Темник готов был рвануть в сторону в любой момент.

– Прилично, – сухо ответил юэчжи.

– А что же стало потом с твоим отцом? – не отставал Модэ.

– Твои люди поймали его. Поймали и убили.

– Как зайца? – Модэ даже чмокнул губами от удовольствия. – Мои люди… изловили твоего отца, как зайца?

Михра не ответил. Руки его были связаны удилами, он мог править конем, но не мог протянуть руку в сторону.

– Эй, конокрады, вы посмотрите, кто с нами сегодня охотится! – Модэ щелкнул плетью. – Степной призрак! Все зайцы от него поразбежались! Они с ним одной крови!

Всадники Модэ загикали. Они боялись беловолосого призрака даже теперь, когда на нем не было маски. Они старались держаться от него подальше, даже Караш, – а уж он-то ел зайцев сырыми.

– Подожди, господин… Не договорил я, – Михра вдруг поднял голову и взглянул царевичу прямо в глаза. – Отец убил немало твоих людей, прежде чем его схватили. Мы вместе убивали хунну. И я пил их кровь!

Модэ молчал. Он не дыша глядел на беловолосого юэчжи, рука его вдруг оказалась на рукояти меча, но это заметил только сам Михра, заметил, склонил опять голову и произнес:

– Теперь ты меня убьешь.

Кругом все молча смотрели на связанного юэчжи. Он ждал, повесив свою косматую голову.

Была осень, а прежде было лето, а еще прежде – весна, с тем страшным, позабытым. А Михры не было, был кто-то вместо него, ослабевший, исхудалый, покорный, истомившийся в ожидании…

Но Модэ ответил:

– Не дождешься – ведь ты мне нужен.

И тут же кто-то крикнул:

– Глядите! Зайцы!

И двенадцать резаков рванули туда, где замелькали в траве серые клубочки. Михра мчался со всеми, хотя в этом не было никакого толку, – участвовать в охоте он не мог. Но с шеи его уже сняли ошейник, и он мог снова вдыхать пьяный степной воздух.

Раскрасневшийся, веселый Модэ привязывал к упряжи очередную заячью тушку. Вдруг взгляд его остановился на открытой груди юэчжи, где была татуировка.

– Это что? Что значит этот лось на твоей груди? – спросил он с любопытством.

– Это мать-лосиха… – сказал Михра. – Старая богиня. Она живет на небе, кружит вокруг звездного колеса.

– Расскажи… расскажи… – говорил Модэ.

– Я мало знаю о ней. Она из забытых богов. Ей теперь поклоняется только лесное племя.

– Расскажи про лесное племя!

– Живут они далеко, в холодной тайге, обличьем похожи и на вашу, и на нашу породу, а нрав у них совсем другой, не степной. Я видел их на торгах, на сборах племен. Они далекий, чужой народ и в наши степи не ходят.

– И на вашу, и на нашу породу… – приговаривал восхищенно Модэ. – Еще, еще!

* * *

Торговля шла куда хуже прежнего. Война оборвала все прохожие дороги на запад, купцов грабили и хунну, и юэчжи, и дунху, и шакийцы. Вот и получилось, что главный торговый путь из Поднебесной в Бактрию мало-помалу стал усыхать, словно река в жаркий полдень. И люди на этом пути скоро забились, как рыбы на пустом илистом дне.

Говорили о разных разбойниках, но все больше о Салме, который собирал со всей степи бедняков и сирот. Много поездов разорил он, много увел в свои стойбища добра. Зароптали купцы во всех концах степи, встревожились правители: оскудела их казна, потускнели венцы, дорогие платья поела моль. Земля перестала родить, вода ушла из колодцев, люди кормились лебедой и древесной корой. Люди не чтили больше богов своих и во всех бедах винили теперь Салма.

Про него говорили разное: одни, что он могущественный колдун, другие – что потерянный сын какого-то заморского владыки, третьи уверяли, что это сам Ариман, задумавший принести на землю разлад и смуту. Когда слухи эти доходили до Салма, он говорил только: «Пускай ропщут. Наша правда сиротская».

В стойбище Модэ с любопытством слушал каждый рассказ Чию о Салме и его ватажниках.

– Нет страшнее человека босого и напуганного, – говорил он Модэ. – Такой человек может горы сровнять с землей и реки повернуть вспять. Помни мои слова.

* * *

Михра не ел и не пил уже несколько дней. Он и прежде неохотно принимал пищу, но теперь целыми днями сидел, склонив голову, не издавал ни звука и не поднимал глаз, когда его окликали. В мыслях своих он подружился с солнечным лучиком, что каждый день проделывал путь от порога до миски с водой. Лучик тонул в плошке, освещая на время плавающие в воде золотые пылинки. Потом наступал сумрак, и Михра забывался.

Вся прожитая жизнь текла перед его мысленным взором. На обратной стороне век возникало то, что видели когда-то его глаза, и то, чего видеть они никак не могли. Михре представилось явственно, как бьется беспомощно Малай в руках немого хунну и дрожат обвислые его усы, как ломается неслышно его позвоночник и расплывается на штанах свежее пятно мочи. Затем вдруг возник откуда-то из памяти Ашпокай верхом на Диве. Проскакав по равнине с востока на запад, он пропал, и при этом раздался громовой раскат – кажется, это кровь гремела у Михры в голове. Он видел, как высоко в горах из скал рождаются реки, как зимуют на снежных облаках птицы. Наконец все забывалось, пропадало, и Михра плакал без слез. Он был безумен.

«Ты много ждал, – шептал ему невидимый Рамана-Пай. – Ты много терпел. Осталось главное… Откажись от своего имени… Ты не сможешь закончить дело, будучи Михрой. Ты им чужой. Стань теперь одним из них, одним из двенадцати».

Черный конь переступает через курган, вот вверху проплывает его грудь, торчащие безобразно ребра и ввалившееся брюхо…

«Ты не Михра. Михра умер уже, – шептал Рамана-Пай. – Разве он мог пережить плен, разве мог пережить такой позор?»

Михра нащупал щепу в остове шатра и, не зажмурившись, быстро провел по ней ладонью. Путы позволяли ему дотянуться рукой до лица, он посмотрел на окровавленную руку, затем прошептал:

– Я сотру с губ своих прежнее имя – Михра и отброшу от себя тайное имя, данное мне богами, – Соруш. Отныне я не защитник своей земли, и зовут меня «никто».

Произнеся страшное заклинание, он размазал кровь по губам. Тут только он ощутил боль, но не от раны – что-то важное, сокровенное отлетело от него в этот миг, оставив тело и дух в болезненном оцепенении.

Михра пропал окончательно, и через несколько дней тот, кто звался прежде Михрой, вышел из шатра, и не было на его руках пут. Всадники Модэ приветствовали его как равного. Ему вывели мохноногого крепкого коня взамен прежнего исполина в рогатой маске. На упряжи болталась голова зверя – не то волка, не то лисицы, рыжая, с оскаленной пастью голова перевертыша.

Модэ сам хлопотал вокруг безымянного воина, подарил даже черный войлочный плащ со своего плеча.

Старый воробей Чию сидел перед шатром княжича и за всем наблюдал.

– Снова их двенадцать, – тихо говорил Чию. – Он алчет крови отца и крови страны – слишком много для одного человека. Распустил бы ты своих всадников, господин Модэ.

* * *

Как-то вечером бактриец отвел в сторону Ашпокая и так сказал:

– Брат твой утратил душу.

– Мой брат убит, – ответил Ашпокай тихо. – Ты смеешься над его памятью?

– Посмотри! – Салм поднял руку, на которой был перстень. – Мой коралл потускнел. Если бы Михра умер, камень треснул бы.

– Ты думаешь, он в плену? – встрепенулся Ашпокай.

– Да. Брату твоему мы ничем теперь не поможем. Но душу его спасти можно. Коралл изменил цвет сегодня утром, у нас два дня в запасе.

– Что делать? Скажи!

– Сейчас мы уедем вдвоем, – говорил Салм. – С собой возьмем только моего пса. Никто не будет знать, куда мы держим путь. Я и тебе не скажу.

– И что же? Я поеду, не зная куда? Зачем? – удивился Ашпокай.

– Узнаешь потом. С этих пор мы будем молчать. Всю дорогу ни один из нас не проронит ни слова, иначе дело пропало. Понял?

– Да, – покорно ответил Ашпокай. За всю свою жизнь в степи он видел немало странных людей, но этот бактриец – самый странный.

Потом все было просто: приторочили к упряжи кое-какие припасы и тронулись в путь. Разбойники их окликали, но они не оглянулись. Рядом с ними послушно бежал пес пасуш-хурва, лохматый, с черными отметинами на лбу.

И двигались они до глубокой темноты, и спали, не разводя костра. Наутро Ашпокай заметил, что Салм подпоясался трехцветным поясом, как настоящий ашаван. Они не произнесли ни слова, Ашпокаю казалось порой, будто они охотники и идут к звериной тропе.

«Он держится ко мне ближе, чем на три шага, – думал Ашпокай, – и не зовет меня “Ариманово семя”. Странно это, но так нужно, наверное…»

Прошел день, потом другой, к третьему закату путники вышли к кургану, провалившемуся, размытому, заросшему травами и крыжовником. Темным горбом поднимался он среди дикого поля.

И тогда Салм заговорил:

– Знаешь, что это за место?

– Это… – Ашпокай задумался. – Кажется, это курган Атара-Пая. Какой же он старый!

– Верно. Это курган бога Атара. Это место особое. Оно нам и нужно.

Потом наступило молчание, которое длилось очень долго, но Ашпокай не осмелился его прервать.

Наконец разбойник заговорил опять:

– Меня зовут теперь Салм, но прежде звали просто «магуш» или «ашаван». Прежде я обладал властью отгонять злых духов и исцелять больных. Но Ардви было угодно сделать из меня налетчика, человека степей. Я грабил купцов и сам водил караваны через пустыню. Воды Ардви донесли меня и до вашего края, где забыто имя господа моего Ахура-Мазды. И здесь я вспомнил, увидел… Три ночи я не говорил с тобой, молодой волк, а теперь говорю: боги ваши сошли в курганы, но они оставили вам свои имена. Их души живут в сердцах достойных людей, и Михра прежде обладал таким великим сокровищем, но отказался от него по своей воле. Он стер со своих губ тайное имя, – здесь Салм понизил голос, – Соруш.

Ашпокай не слышал тайного имени брата с самой ночи Посвящения. Ему показалось, что небо вдруг стало пасмурным и с севера подул ледяной ветер. Равнина заходила темными волнами, и что-то холодное обступило курган.

Салм развязал свой трехцветный пояс, достал из-за пазухи какие-то плошки, травы, узелки и велел Ашпокаю достать флягу с кислым овечьим молоком.

– Много лет не готовил я этот отвар, – сказал Салм. – И впредь никогда больше не буду. Силы мои уже не те, ум потерял прежнюю остроту. Если зелье не выйдет, мы останемся в мире духов, в Серой степи, навечно.

Он поднял пояс, растянув его над головой, и начал произносить молитву на незнакомом языке. Он смутно напоминал Ашпокаю родную его речь, но было в нем много странных звуков и слов, от которых бежали по спине мурашки.

Пес ходил тут же, фыркая и ворча на холодный ветер.

– Видишь, у пса моего черные пятна над глазами? – сказал Салм между делом. – Это вторые его глаза. У нас нет таких глаз, пока мы не выпьем отвара хаомы. Ты выпьешь ее, и у тебя тоже будут вторые глаза.

Он достал из-за пазухи кожаный мешочек, сковырнул длинным ногтем глиняную пробку и выплеснул в самую большую плошку какой-то настой.

– Сок хаомы, – произнес он, и голос его дрогнул. – Не выдохся, надеюсь…

Потом Салм толок и растирал траву, молол ее в плошках каменным пестом, заливал и ополаскивал водой. Ашпокай следил за ним, затаив дыхание. Он не знал, что ему нужно сделать или сказать, и потому просто молчал. Салм не смотрел на него больше, он весь был в работе. Молитвы и заклинания слились в бессвязное бормотание, и Ашпокая начало клонить в сон.

– Выпей, – сказал Салм. – Выпей это.

Ашпокай осторожно взял плошку и посмотрел на желтоватую жижицу.

– Все не пей. Маленький глоток сделай. Я следом за тобой, – сказал Салм.

Ашпокай зажмурился и хлебнул из плошки. Жижица была неприятной на вкус, но мягко текла по горлу. Ничего особенного не произошло – просто думать стало вдруг легче. Салм заглянул Ашпокаю в глаза, словно пытаясь увидеть в них что-то, затем отхлебнул сам.

Потом был еще один глоток. Ашпокай почувствовал удивительную легкость и свободу, слегка кружилась голова. Потом еще… Приятное возбуждение зажурчало в висках. Ашпокай уже не чувствовал, как пьет, все вокруг переставало быть, все сливалось в сером водовороте, думалось обо всем сразу, о тысяче вещей, все теперь представлялось возможным, все было понятно и ясно… И наступила вокруг тьма, тьма…

Ашпокай открыл глаза. Вернее, не открыл, и не глаза, потому что глаз не было – как и всего остального, просто взгляд его повис невысоко над черным блестящим крошевом, которое прежде было землей. Вокруг простиралась равнина, над которой громоздилось плоское темное небо. Вместо горизонта было бело-сине-желтое зарево, и Ашпокай вдруг ясно понял, что это – конец радуги. Он помчался над равниной невесомым духом и вдруг увидел на земле скрюченную фигурку. Человек сидел на корточках, раскачиваясь из стороны в сторону. Ашпокай приблизился к нему и спросил:

– Ты чего здесь сидишь?

– Холодно, – ответил тихо человек.

– Жалко, нет огня, – вздохнул Ашпокай невидимой грудью, и тут же на земле зажегся, заплясал синий огонек. В его свете Ашпокай увидел свои руки и ноги, моргнул – и веки есть!

– Ты чего здесь сидишь? – повторил он свой вопрос.

– Жду людей – Салма и Ашпокая, – ответил человек.

– А как тебя зовут?

– Соруш.

– Так я тебя и искал! – Ашпокай даже подпрыгнул от радости.

– Ты? – испугался человек. – Зачем? Кто ты?

– Я – Ашпокай, твой брат!

– Нет, – ответил человек печально. – Ты прежде был моим братом. Я теперь не Михра. Я теперь сам по себе.

– И что же делать? – Ашпокай совсем растерялся. – Где Салм?

Тут появился Салм верхом на исполинском псе. Пес был с быка ростом, шерсть его отливала серебром, а на лбу, там, где наяву были черные отметины, сверкали теперь грозно глаза. Четыре ока было у пса.

И Салм теперь стал другой: одет он был в белые одежды, на груди отливал рыбьей чешуей панцирь, а в руке сверкало копье.

– Что происходит? – бросился к нему Ашпокай. – Это что за место?

– Серая степь – царство между царствами, жизнь между жизнями, – ответил ослепительный Салм. – Я и не думал опять найти сюда дорогу… Здесь никто не знает твоего настоящего имени, поэтому ты очень силен, Ашпокай.

– Все мои желания исполняются! – Ашпокай засмеялся. – Вот смотри… Как здесь темно… Солнце, зажгись!

Но солнце не зажглось, напротив, небо сделалось еще темнее, откуда-то подул ветер, из-под земли раздался гул, будто подал голос матерый бык. Ашпокай понял, что случилось что-то страшное и ничего уже поправить нельзя.

– Это они! Перевертыши! – Соруш вскочил и принялся затаптывать синий огонек, но тот ускользал у него из-под ног.

– Его войско идет! Это Он их подослал! – сказал Салм, поднимая копье. На пальце его загорелся алым светом перстень.

Радуга померкла, Ашпокай с трудом мог различить вдали множество серых фигур, они быстро приближались, – кажется, это были всадники. Ашпокай прищурился и внезапно оказался перед ними… Да, множество всадников, иссохших, в истлевших одеждах! Скакали они верхом на тощих конях дурной породы.

– Это слуги Злого духа! – кричал Соруш. – Они за мной пришли! За мной!

Соруш стоял, сжав кулаки, теперь он стал настоящим великаном, выше Ашпокая, выше Салма с его псом. Он топнул ногой – и все войско рассыпалось в прах! Но тут же из праха поднялись древние исполины с огромными палицами и каменными топорами. Плоть их давно сделалась глиною, и глина та едва держалась на широких и прочных костях. Они двигались медленнее всадников, но все же приближались. Соруш дунул, и они рухнули замертво. И снова поднялись, изменившись, – теперь это были страшные чудовища с волчьими мордами, покрытые красной шерстью. Из крыльев трупных мух были их панцири. Они шли вперед с железными мечами и черными копьями. Радуга почти совсем потускнела, и вдали под самыми небесами ворочалось что-то немыслимое, бескрайнее, похожее на снежную зимнюю тучу… От тучи отделился черный хоботок или вихрь, медленно, неумолимо потянулся он к земле, к Сорушу… И Ашпокаю вдруг почудилось слово, понятное и страшное, выдавленное из груди ночным страхом, – Ариман!

И тогда Соруш сделался опять маленьким, меньше прежнего, и упал перед Ашпокаем на колени:

– Больше сил моих нет! Унеси ты меня отсюда!

– Как? Что мне делать? – не понимал Ашпокай.

– Усади меня к себе на спину, – сказал Соруш. – Поспеши! Смотри, Он близко, Он сейчас сильнее меня…

– Хор… хорошо… – и тут же Ашпокай согнулся под страшной ношей. Кажется, гора легла на его плечи.

– Беги, беги прочь от них! – раздался голос Соруша над самым его ухом.

Войско духов приближалось. Они рычали, лаяли, выли, все пространство почернело от них.

– Скорее беги! – кричал Салм. – Я задержу их! Ты-то уйдешь, а я уже не смогу! Они знают мое настоящее имя!

И тут только Ашпокай услышал, что перевертыши выкрикивают одно и то же слово: «Хумата! Хумата!» Это и было тайное имя ашавана.

– Беги! Беги! – шептал Соруш.

– Я и шага сделать не могу… – прохрипел Ашпокай, но все же шагнул вперед. Соруш придавил его к земле. Ашпокай уперся ладонями в черное крошево и подумал, что не сможет сделать еще шаг. Но он двинулся вперед, чтобы не упасть. Потом шагнул еще и еще. Краем глаза он увидел, как Салм верхом на серебристом псе ворвался в орду чудовищ, как засияло его копье, и услышал шипение и вой, будто перевертышей жгли огнем. Он видел, как приблизился к Салму черный хоботок, как раскинулось над ним тяжелое снежное облако…

Ашпокай шел вперед и чувствовал, как с каждым шагом ноша его становится легче, он не идет, а бежит уже, вертит головой – нет за плечами перепуганного человека, а есть крылья, большие, сильные, как у грифа! И взлетел он туда, где тускнели последние разводы радуги. Ашпокай протянул руки и ухватился за эти разводы, как за конскую гриву…

– Ашпокай, очнись! – Салм бил его по щекам и тряс за плечи. – Ашпокай… живой? Я думал, ты умер уже…

Чудовища, зимняя туча, ускользающий радужный мост… все смешалось у Ашпокая в голове.

Он разлепил глаза и увидел лицо ашавана и его взгляд – уставший, пустой.

– Я потерял свое мастерство, – сказал Салм бесцветным голосом. – Я не видел Серую степь.

– Я ее видел! И тебя там… Дело сделано! – сказал Ашпокай.

– Как сделано? – встрепенулся ашаван. – Точно? Что ты видел?

Юноша еще не вполне ощущал себя, но он сразу уловил незнакомую силу – словно новая горячая жилка забилась где-то в его теле, за ключицей или, быть может, под правой лопаткой.

– Никак не возьму в толк, что со мной было, – пробормотал он. – Все перемешалось, но… я знаю, как тебя зовут!

– Молчи! Молчи! Ты слышал его? Кто-то называл его? – Салм отпрянул. – А! Тогда все кончено для меня!

Ашпокай растер ладонью холодный лоб и чуточку надавил на веки. Перед глазами запрыгали синие кольца.

– Я спас душу брата своего. Она была у меня за плечами…

– Коли так, – Салм, пошатываясь, подошел к седельной сумке и достал что-то из нее, – коли так, то это теперь принадлежит тебе.

И он протянул Ашпокаю маску из лосиного рога. Она треснула в двух местах и сильно пожелтела, но это точно была маска Михры.

* * *

Шло время. Мало-помалу Ашпокай стал свыкаться с незнакомой силой, что жила теперь в нем. Юноша чувствовал ее явственно – то возле пупа, то под правой лопаткой. Он пытался заговорить об этом с Салмом, но не нашел нужных слов и смешался. Салм только кивнул, успокоив юношу печальной улыбкой. Кажется, и он не мог объяснить Ашпокаю всего.

В одно утро Соша привел к стойбищу чужого коня доброй рыжей масти. Соша вел коня под уздцы. К красной, блестящей, как слюда, спине был привязан человек – неподвижный, с кожей, черной от грязного сала. Ашпокай отметил, что одет всадник не бедно – в добротный синий кафтан и башлык с тремя медными бубенцами.

Салм осмотрел чужака и сказал, что тот еще жив, но скоро умрет.

– Дух смерти коснулся его своим мушиным крылом, – произнес Салм. – Несчастный человек, я ничем не могу ему помочь.

Две стрелы были в том чужаке, два черных хуннских жала. Первая стрела раздробила плечо и окрасила правый рукав темной охрою. Вторая же впилась в бок, сделав гнойную язву, в которой уже шевелились черви, белые, как китайский рис.

Чужака отнесли в хижину, и там он пришел в себя. Несмотря на страшные раны, рассудок его был вполне ясен. Он говорил тихо, но не заговаривался и не бормотал. Мальчишки, как могли, помогали Салму – таскали воду и травы для примочек, поглядывая исподволь на незнакомца.

– Я гонец, – хрипел чужак, стараясь не глядеть на страшную рану в боку. – Я к горным племенам ехал, к князю-бивереспу, чье имя Вэрагна.

– Вэрагна? – Салм не сумел сдержать волнения. – Тот, кого прозвали Мобэдом?

– Да. Вэрагна-Мобэд – это он. Прежний паралат мертв, весной князья выкрикнут нового. Решили, что им будет Вэрагна.

– Вэрагна! – Салм, кажется, забыл, что говорит с умирающим, и сильно тряхнул его за плечо, отчего тот застонал и на короткое время забылся.

– Вэрагна-Мобэд! – кричал Салм. – В прошлом году старый князь-бивересп умер, и войско в десять тысяч семей перешло к этому молодому барсу… Быть ему паралатом! Тогда, быть может, сжалится над нашим племенем Владыка Ахура-Мазда!

Ашпокай слушал с интересом и надеждой. Он знал про Вэрагну, что он молод и силен и что он – один меж бивереспов – почитает Ормазда как единственного бога.

Спохватившись, Салм дал умирающему понюхать горькой травы, и к тому вернулось сознание.

– Вэрагна укрылся у горных племен, под защитой скал и кедровых лесов. На каждом перевале стоят его стражи. Нас, гонцов, послали к нему… предупредить…

– О чем? О чем предупредить? – жадно допытывался Салм.

– Модэ послал к нему убийц. А с ними своего ловчего – Харгу. Говорят, Харга первый в степи следопыт.

– Модэ? Хочет извести Вэрагну?! – Салм стал мерить шагами клеть. – Говори! Говори!

– Много нас было, нас – гонцов, – говорил чужак, сглатывая что-то горячее и осклизлое. – Два на десяти всадников… всех почти Харга убил. Мы путали следы, словно зайцы, но он… все одно. Он и меня достал. Теперь живы трое, наверное. А я… к отцам сейчас отойду.

Долго еще мучился раненый гонец, до самого вечера метался на лежаке в хижине, которая сделалась ему очень мала. Вечером Салм велел вынести гонца на воздух. Умирающий уже не говорил и не стонал, а лишь испуганно смотрел в звездное небо, чуть приподняв острую засаленную бородку, открыв черную шею и торчащий из-под ворота кадык. Ашпокай сидел подле него, с болезненным любопытством изучая, как смерть изменила молодое мужское лицо. Вдруг слабость охватила мальчика, и он заснул, положив руку под щеку, провалившись в сон без просвета и сновидений.

Наутро он увидел, что рядом на земле никого нет, а в костре догорают останки лежака. К полудню никто уже и не вспоминал про несчастного гонца. Салм собрал вокруг себя всю стаю и сказал:

– Вот что нужно – снарядить отряд и добраться до Вэрагны прежде хуннских шакалов.

– Верно! – кричали старые караванщики. – А чего думать? Всей ватагой и пойдем!

– Нет. Всей ватагой нельзя, – отмахнулся Салм. – Чем меньше наш отряд, тем он быстрее.

– Верно! Нас одних и возьми! – опять заговорили караванщики.

– Нет, – ответил Салм, еще подумав. – Вы, спору нет, – матерые проходцы, но лучше оставайтесь здесь, на стойбище. Ашпокай поедет к Вэрагне, Ашпокай и волки его. И с ними я. Давно хочу испытать молодых волков.

Караванщики заговорили разом – гулко, каждый на своем языке, Ашпокай расслышал только обрывки согдийской и бактрийской ругани.

– Тихо, конокрады! – разом одернул всех Салм. – Возьму и из вас кого-нибудь. Вижу: не сидится вам на месте, хочется кости старые размять! Мало вам соленых озер?

– Мало! Даешь еще! – закричали разбойники.

Долго говорили они – уже младшие пригнали с лугов овечьи отары, уже сократились и вытянулись снова тени от коновязей, а согласия между ними все не было.

В конце концов решили так: в поход пойдут пятеро караванщиков и семеро молодых волков. Над караванщиками главным был Шак – бывалый охотник, знавший горские и таежные племена. Молодые волки всё спорили, кому быть старшим – Атье или Ашпокаю, пока Атья сам наконец не выкрикнул друга Ашпокая в атаманы.

На том и порешили.

Последнюю ночь отряд провел отдельно от остальной ватаги – на самом отшибе, в длинном березовом срубе. Караванщики, однако, спали мало – все больше молились Ормазду, мальчишки же заснули крепко и спокойно, только Ашпокаю приснилось страшное…

Видел он поле, полное мертвых лошадей из их с Михрой родовых табунов. Жеребцы, кобылы, мерины, жеребята – все лежали на земле, трава прорастала сквозь их тела и поднималась над ними темными горбами. Ашпокай бегал от одной лошади к другой, плакал и называл каждую по имени.

Вдруг он услышал окрик Михры, оглянулся и увидел брата, каким помнил его в детстве, – мальчишкой, длинным и белобрысым.

«Ашпокай! Не ходи здесь! Это плохое место!» – кричал Михра, размахивая руками.

«Знаю! Знаю! Все наши лошади полегли!» – отвечал Ашпокай.

«Нет! Это не лошади! Ты что, не видишь? Посмотри на них!» – воскликнул Михра и вдруг провалился под землю, словно бы в колодец.

Ашпокай не стал смотреть на лошадей – испугался, что и вправду увидит вместо них что-то другое. Он просто стоял на месте, не зная, куда опустить взгляд.

Слезы разбудили его. В воздухе еще стояла рассветная синева, и горький дух поднимался от ночного костра. Рахша прыгал, стреноженный, возле поскотины, тревожно вытягивая шею. Он еще не привык носить на себе нового хозяина и, видно, беспокоился, предчувствуя долгую дорогу.

Сон не забылся Ашпокаю с первыми лучами солнца, помнил он его и за сборами, и, даже когда исчезло позади стойбище Салма, сон не оставлял мальчика в покое.

Долгий путь лежал перед ними. Много дней шли – уж трижды поднимался с пустыни ветер, поднимался и стихал, донося песчаный дух. Ашпокаю он напомнил дух теплых ячменных лепешек. Потом ветер вовсе перестал, поднялись зеленые горбы, вода в реках сделалась холоднее, и вот уже показались скалы, облепленные красным и рыжим лишайником. Начинался горный край – нелюдимый и голодный, как о нем говорили. Долго не встречали они никого на своем пути в этой стране. Но однажды, подойдя к речной протоке, увидели страшное: на берегу лежали растерзанные лошадиные трупы. Из боков торчали черенки стрел, широкие ноздри были вывернуты, на губах спеклась розовая корка. Ашпокаю вспомнился недавний страшный сон.

Потом они наткнулись на брошенную отару – овцы были почти все битые, шерсть их свалялась бурыми колтунами, раны от собачьих зубов на ляжках обнажили бурую мякоть. У бывших пастушков заныло в груди от такого зрелища, и они стали резать овец, не от голода – из жалости. Со злыми слезами хватали мальчики овец и быстро открывали им кровь на горле и на груди.

– Я думал, ваш народ плачет пылью, – произнес Салм, отворачиваясь от резни.

Шак читал по следам:

– Здесь столкнулись конные! А тут кровь лошадиная… А тут – человечья.

– Кто же это натворил? Хунну? – спросил Ашпокай.

– Нет… Свои. Это пастухи дерутся, – отозвался Салм глухо. – Сюда пришло много беглого люда, на всех места не хватит.

– Плохо. Совсем плохо, – прошептал Ашпокай.

Было такое прежде – в голодные годы один род нападал на другой, отбивал овец и лошадей. Но теперь не самый голод поднимал людей друг на друга, но страх перед ним, страх перед бедностью и теснотой. Горские хотели только отпугнуть пришлых, а не отнять у них скот – овец попросту били и бросали гнить на видных местах, чтобы другим неповадно было.

– В этом виновен Модэ, – подал голос Соша. – Во всех горестях народа моего виновен он.

– Сами вы виноваты, – произнес Салм. – Сами вы убили коня своего, сами вы оскопили быка своего. А Модэ – шакал, что прибежал на запах крови и рыскает поблизости. Шакал – и только.

* * *

У ватажников кончалась солонина, когда они взошли на первый перевал. Здесь им наконец встретился разъезд. О приближении его молодые волки узнали по конским следам. Скоро на дальнем отроге показались три тревожные тени. Они долго стояли, неподвижные, в холодном воздухе и разглядывали чужаков, потом один из них гаркнул: «Ступайте за мной!» – и повернул в сторону. «За ними! – велел Салм. – Живее, не отставайте».

Сторожевой разъезд был небольшой – десятка два луков. На вершине дозорные устроили стоянку с пятью коновязями, шатром и невысоким земляным срубом. Тут же лежал и березовый настил для сигнального костра.

Салм говорил много, а еще больше улыбался – доброй лошадиной улыбкой. Расспрашивал, как живут они здесь, на вершинах, много ли проходит народу через их перевалы и какие пути ведут в глубь горной страны. Дозорные поначалу хмурились, бурчали что-то недоверчиво, но улыбка Салма, даже чуточку глуповатая, быстро подкупила их. Они разговорились, стали шутить. Только вожак их все косился на Шака – уж больно битый, тертый вид был у старого караванщика.

Рассказали дозорные про свое житье: по указу князей каждый день они обходят перевалы, высматривая незваных гостей, раз в два месяца их сменяют воины из мелких пограничных родов. Каждый месяц пастухи приводят из долины овец. Сейчас этой дорогой шло немного людей, но еще недавно ветер пригонял беглецов с равнины, как степной сор, – на склонах и в долинах пестрели шатры, на земле было много пепла и конского навоза.

Еще долго говорили о разном: о буланых горских коньках и пастушьих собаках. Горцы расхвалили Салмова пса, который сонно щелкал пастью, развалившись во дворе. Наконец бактриец завел речь о Вэрагне. Оказалось, что Вэрагна теперь в гостях у своего дяди – горского князя Хушана, и будто бы князь тот, боясь кого-то, обнес свое стойбище земляным валом и перегородил долину высокой поскотиной. Хушан приходился матери Вэрагны братом и считался теперь самым родным его человеком.

– А недавно, – сказал вдруг один дозорный, – видели на дальних перевалах послов хуннских. И было у них много подарков, меди и китайского шелка.

Вожак метнул на дозорного строгий взгляд.

– Что за послы? – встрепенулся Салм. – Сколько?

– Семнадцать всадников и несколько лошадей, груженных подарками. Они заклинали встречных именем хуннского царя, и их пропускали. Верно ли говорят, что Вэрагна будет паралатом?

Разбойники на это ничего не ответили.

– А не было ли с ними ловчего в уборе из врановых перьев? – спросил Шак.

– Точно, точно, был с ними ловчий. Какой с виду – не слыхали, – отозвались дозорные.

Отряд заночевал на стоянке, а утром двинулся дальше. Шак разузнал путь до стойбища горского князя. Оказалось, что хуннские послы двинулись длинной дорогой – через каменистое плоскогорье. Но был путь покороче – по таежному склону. Этим путем разбойники и решили идти.

– Тот ловчий, наверное, Харга, – сказал Шак, когда сторожевая стоянка осталась позади. – И не послы они от шаньюя, а душегубы Модэ.

Больше про них не говорили, но у всех на уме были нерадостные мысли.

Вечером они набрели на пустое стойбище. Еще недавно здесь были люди. Вокруг землянок виднелись следы костров и растоптанный конский навоз.

Легли спать, не разводя костра. Только выставили в дозор одного мальчишку, чтобы, случись что, разбудил. Мальчишка обходил стойбище большим кругом, напевая от скуки похабные песенки. Лежа на берестяном полу землянки, Ашпокай слышал обрывки этих песенок – то дальше, то ближе. Под конец он совсем перестал понимать слова и уснул.

Снился ему Модэ – тот, кого Ашпокай не видел в глаза. Во сне Модэ был подобием медведя. Он стоял на вершине холма, огромный и черный, как сажа. Апшокай скакал по узкой ложбине у подножья холма. Конь Модэ, страшный Апохша, всхрапывал и поднимал сбитое и потрескавшееся копыто. Вдруг Модэ увидел крошечного Ашпокая и засмеялся, и смех его превратился в драконий рев. Гнусное копыто надвинулось на Ашпокая, заслонив всю ложбину, юноша вскрикнул и упал с коня, на лету закрывая лицо рукавом. Но тут же все пропало – и копыто, и конь.

Настало утро, и солнце глядело в узкое оконце под самой крышей. Ватажники спали, сбившись войлочной грудой, от которой поднимался темный пар. Шак стоял, наполовину высунувшись в дверь. В груди старого караванщика что-то тяжело шумело, и он дышал глубоко, чтобы успокоить этот шум.

Ашпокай лежал неподвижно. В момент пробуждения ему казалось, что он действительно упал с коня, и ему было страшно, как в первый раз… в тот первый раз в далеком детстве, когда он упал взаправду на глазах у отца, на глазах у всех…

Мальчик снова уснул, теперь уже без снов. Разбудил его какой-то утренний звук – скрип или шорох. В хижине было пусто – исчезли и Шак, и все остальные. В приоткрытую дверь заглядывали любопытные волчьи морды.

«Собаки, – догадался Ашпокай. – Пастухи вернулись».

Толковать сны было в обычае его племени, но он решил никому не рассказывать про свое ночное видение. «Никому, даже Салму, – подумал Ашпокай. – Что-то неладно с этими снами».

9

Они медленно спускались с перевалов в ложбину реки, навстречу им поднимался темный тенистый кедрач.

Ашпокаю не понравилось здесь: под густым пологом кедров скрывались темные и осклизлые тропы, коренья и кустарники цеплялись за лодыжки коней узловатыми пальцами, сверху свешивались тяжелые зеленые лапы, и стоило задеть их плечом или острием башлыка, как тут же с веток обрушивалась вонючая ледяная вода. Ашпокай никогда не заходил так далеко в тайгу. Как все молодые волки, он вырос в краю, где люди похожи на сухие деревца, сухие и черные до треска, обветренные до медного звона. Про степняков говорили, что они даже плачут пылью.

Одно время молодые удивлялись горам, лесу и самой величине мира – прежде они считали, что за пару месяцев на добром коне можно проскакать весь обитаемый мир и увидеть ему предел – черную реку без берегов или бездонную пропасть. И уж конечно думали они, что весь мир от края до края – это рыжая степь с ломкой сухой травой и солеными озерцами.

Долго шли ватажники по степи – и ей, казалось, не будет конца. Но вот впереди выросли черные горы и бескрайние леса. И страх овладел молодыми степняками. Казалось, вот он – предел миру, перешагни через сизые перевалы, и разверзнется перед тобой темная бездонная пустота, где ночует солнце и днюет луна, или забурлит река, в которой вместо воды кумыс, а вместо берегов – белый сыр, или увидишь жилы гор, протянутые радугой в страшную глубину, где стучит, обливаясь горячим пламенем, красное, как коралл, сердце земли.

Но потом удивление прошло. За перевалами были желтые, как масло, долины, а следом еще перевалы и еще долины – синие от густых ельников. Мало-помалу мальчишки свыклись с горной страной. К тому же с каждым днем идти становилось трудней, и тревога сменилась раздражением. Отсырело все: и одежда, и тело, и самые мысли потяжелели от густого, влажного воздуха. Дождь прижимал их к отвесным отрогам, тропы выводили к речным протокам – вода не спадала здесь до осени, она бежала по тайге, нанося на листья папоротника ил и песок.

Они шли несколько дней, никого не встречая по пути. По ночам, правда, им мерещились тусклые огоньки между деревьев и тонкие, как призраки, стрелки дымов в звездном небе. Но утром не находили они на земле ни костровищ, ни следов. Салм сказал, что это тени древних великанов играют с путниками, заманивая их в гиблые места.

– Как-то мы раскопали старый курган, – говорил на это Шак. – И в нем оказался скелет, охрой осыпанный… Клянусь Ариманом, человек этот был на две головы выше меня! Никогда не видел таких людей.

– И ты не побоялся прикоснуться к его костям? – спросил один из караванщиков.

– Сухое к сухому не пристает, – хмыкнул Шак.

Мальчишки иногда переговаривались, что недурно было бы выйти врагам наперерез, найти их, сбросить с гор в самые глубокие расщелины. Но по-прежнему хунну оставались где-то в стороне, недосягаемые и неуязвимые. В них не очень верилось теперь, они сделались чем-то вроде страшной сказки или размытого медвежьего следа.

Но вот случилось. Был полдень, в небе долго стояли тяжелые дождевые тучи. Наконец дохнуло немного с востока, солнце хмуро глянуло на ущелье, оставив на мокрых скалах несколько сизых мазков. За деревьями, скрытые кустарником, гудели мерно голубые плесы. Воздух был сырой, раскаленный недавней грозой, дышалось тяжело. Ашпокая то и дело клонило в сон.

Кони шли по брюхо в акациях. Шак зло всматривался в заросли: проклятая таежная тропа ускользала от него, путалась со множеством троп звериных, распадалась и исчезала, упиралась в скалы, выводила на звериные лежанки, и Шак ловил ее молча, как змею за хвост.

Но вот тропа уперлась в буревал. Замшелые скользкие стволы поднимались крепостной стеной, тут и там чернели выворотни, похожие на туши древних зверей. Делать нечего – пришлось ватажникам спускаться к реке. Салм боялся рек – он-то знал, где лучше всего чинить засады.

Кони ступали по гладким камням с непривычной осторожностью. Вот копыто соскользнуло в ямку, и Атья с воплем полетел в воду.

Наконец нашли лосиную тропу, еле видную в горелом, черном папоротнике и встали на нее. Атья выжимал башлык и тихонько матерился на родном наречии.

Но вдруг четырехглазый пес припал на все четыре лапы и гулко зарычал.

«Пригнись!» – тревожно пропело у Ашпокая под правой лопаткой. Недолго думая, юноша плотно прижался к конской спине.

Стрела со свистом вонзилась в осину, расщепив пополам толстый сук. Салм махнул рукой, и все всадники пригнулись.

– Харга, вороний потрох! – прокричал Шак хрипло. – Узнал меня небось?!

Некоторое время ответа не было, потом кто-то гаркнул из-за деревьев на ломаном согдийском:

– Это ты, жила рваная?! Я же тебе кровь пустил!

– Помнит меня! – весело ощерился Шак. – А Салма помнишь?!

– И ты здесь, старая ящерица? – отозвались из-за деревьев.

– Он один, – прошептал Салм громко. – Решил поздороваться… Ар-р-риманово семя…

Соша выпрямился и натянул тетиву. Ашпокай удивился ему: Соша стал продолжением лука, а его продолжением был хребет коня, изогнутый, тугой, как вымоченный ивовый прут. Вместе они складывали что-то напряженное, злое, быстрое. Этот лук-юноша-конь прищурился, рыкнул и пустил стрелу в чащу, точно туда, откуда доносился голос.

Спустя мгновение резко просвистело слева. Соша взвыл и поник, зажав окровавленную кисть – хуннская стрела расщепила лук в его руке и срезала два пальца. Оружие, человек и конь распались, став чем-то беспомощным, бесполезным. Юноша плакал.

– Я… я… ууух, падаль! – причитал он, глотая слезы. – Я же в него стрелял!

– Ты чего?! – Шак легонько двинул Сошу кулаком в бок, отчего тот взвыл. – Харга колдун! Он своим голосом управлять умеет. Ты его справа слышишь, а он слева стоит…

– Эй, Шак! Зачем стреляешь? – донеслось откуда-то справа. – Зачем щенки твои стреляют?

Следующая стрела просвистела у Ашпокая над головой.

– Он же нас сейчас, как белок… – процедил сквозь зубы Салм.

– Тихо! – Ашпокай положил на тетиву стрелу и, не целясь, послал ее вверх, на сизый каменный гребень, заросший диким крыжовником. Неизвестная сила, имя которой Соруш, направила стрелу… И тут же раздался рев:

– Ха-а-а-р-р-р!

– Попал! – просиял Шак.

Через гребень перемахнул всадник на сером коне, пролетел через заросли акации – хлесткие ветки едва оцарапали конское брюхо. Всадник скакал, странно втянув голову в лисий воротник, сметая чахлые березки в сырую труху. Серый конь промчался наперерез ватажникам, ударил всеми четырьмя копытами по тропе и спустя мгновение нырнул в траву. Несколько стрел свистнуло ему вдогонку, но, похоже, без толку – Харга скрылся.

– Ты эту паскуду не сильно ранил. – Лицо Шака расплылось в довольной улыбке. – Так… на память!

На горные склоны опустились сумерки, и воздух наполнился мошкарой. Отряд вернулся к реке, отвесный бом[4] прижал их к каменистому берегу, к ледяной гремящей пене. Они нашли просторный и глубокий грот – вход прикрывали от посторонних глаз скалы, подняться к нему можно было только по шумной осыпи. Никто не подобрался бы к их стоянке незамеченным.

Развели костер, просушили одежды. Стреноженные кони сонно топтались у входа, собирая черными губами колкие побеги акаций. Соша тихонько скулил, слизывая спекшуюся кровь, оплакивая утрату. Мизинец и безымянный палец на правой руке отсек ему Харга. Тонкими струнами из конских жил затянул Салм обрубки, остановил кровь и запеленал пострадавшие пальцы в лечебные травы. Хорошим стрелком был раньше Соша. Хорошим бойцом был битый маленький Соша.

Скоро из причитаний его сложилась песнь. Ашпокай слышал, что племя Соши славится своими сказителями и каждый мальчик умеет слагать песни на ходу.

Глотая слезы, Соша пел протяжный плач:

Я битый пастух, нет при мне овец.

Произошел я на свет раньше срока.

В груди матери моей не стало молока…

Мои ноги болят, по земле я ковыляю.

Хромоножкой прозвали меня всадники.

Расколоты мои ребра, изувечена моя рука.

Я битый пастух, нет при мне овец…

Он пел еще, пел долго, ватажники отворачивались, смущенные. Никто из них не умел слагать таких печальных песен.

– Откуда вы знаете этого Харгу? – спросил Атья, когда Соша, обессилев, уронил голову на грудь и засопел.

Шак ответил тихо, пощипывая бороду:

– Старики говорят: ворон, триста лет проживший на свете, умеет оборачиваться человеком. Харга – из таких вот воронов. Прежде он служил ловчим у хуннского царя. Хорошим был звероловом. Рассказывают, что один зверолов может прокормить в набеге целое войско. Врут, конечно, но Харга – лучший в степи следопыт и большой охотник. И стрелок хороший… Верно, что он мне кровь пустил.

Шак замолк, но рассказ тут же подхватил Салм:

– Мы как-то напали на торговый поезд – он шел из Поднебесной в Согдиану. Мы и хунну налетели одновременно. Они испугались нас, а мы их. То есть сперва испугались, а потом, конечно, заспорили: так и так, мол, чья добыча? У них главным был брат шаньюя, какой-то хуннский князь, не помню его имени…

– Саодунь, – подсказал кто-то из караванщиков.

– Пусть будет Саодунь… – продолжил Салм. – Так вот, с ним был этот ловчий – Харга… хитрый, как степной дух, скорый на язык. Он все подговаривал князя нас вырезать. А хунну было втрое больше нашего. Так стояли мы друг против друга три дня, вели переговоры, не слезая с коней, шелка делили, золото…

– Купцам глаза повыбили от досады, в Поднебесную продать хотели, – сказал кто-то незнакомым, надтреснутым голосом.

– В нашем племени не ценят золота, – проговорил Ашпокай. – Мы не придаем значения его количеству – у нас его мало. Мы не торгуем людьми – только отдаем пленников в обмен на выкуп. У нас одни князья покрывают позолотой одежды и упряжь коней.

– А в наших краях, – улыбнулся Салм печально, – за золото продают Ариману душу – хунну это хорошо знают. Харга попытался тогда за золото купить наши души.

– И что? – спросил Атья взволнованно.

– А потом, когда мы не согласились, проклятый колдун пустил мне кровь, – хмыкнул Шак. – Страшная была драка… Но мы отбили большую часть богатств, а остальное побросали в реку. Ничего хунну не досталось. Ни клочка шелка, ни крупинки специй.

Замолчали. Ашпокай смотрел на Сошу. Все смотрели на битого Сошу. Парень в забытье баюкал изувеченную руку. Из всех набившихся в пещеру сирот он был теперь самый большой сирота.

– У нас в роду как было, – заговорил Шак, – если случится между людьми спор, что даже старики рассудить не могут и житья уже нет никому от него, поступали так: клали голых спорщиков рядом на животы, брали малую плетку и давай сечь по спинам да по задам. Кто дольше стерпит, не заорет, тот, стало быть, и прав. – Тут Шак замолчал, поглаживая больную, застуженную ногу. – А бывало, и насмерть засекали…

– Я бы лег против Харги за свою обиду, – под ресницами Соши заблестело, он чуть повернул голову и вздохнул. – Пускай бы и меня засекли, да только чтобы с ним вместе.

Через несколько дней ватажники наткнулись на застарелые следы копыт. Два десятка лошадей прошли по низине, заросшей папоротником. Трава уже поднялась над едва различимыми отпечатками, тайга отняла свое у тропы.

– Отстаем, – сказал Шак на привале. – Ни за что не догоним. Харга – хороший проходчик, лучше меня.

– Так что же – отступиться? – Атья покраснел от гнева.

– Ариманово семя! – фыркнул Салм. – Кто тебе, дикарю, сказал, что у нас вообще получится? Надежды особой не было с самого начала. Нам еще повезло, что мы напали на их след. Что теперь? – спросите вы меня. А я вам отвечу: мы проследуем за хунну до конца. Посмотрим, что будет, и, если придется, вмешаемся.

Никто не нашелся, что ответить бактрийцу. Но все вдруг почувствовали, что прежней силы в словах Салма уже нет. И взгляд, и голос его выцвели и сделались бледнее полуденного ветра. Караванщик высыхал, как дерево с обрубленным корнем. Только Ашпокай знал, что случилось с ним. Знал, но не мог объяснить.

Кончились безлюдные долины, тайга расступилась, появились конские тропы, поднялись к небу дымы – не призрачные, а настоящие, горклые. Люди здесь не похожи были на древних великанов – маленькие, голодные и пугливые. Таким Ашпокай и знал горное племя.

Ватажникам тут были не рады. Встречные разъезды хмуро здоровались с чужаками, пастухи, завидев вдали всадников, поднимали свои скудные стада и уходили на дальние склоны. Один сухоногий старик не успел убраться – он был слишком слаб и болен, чтобы пугаться чужеземцев. Он сидел на колоде, играя на костяной свирели, щуря против ветра глаза, затекшие желтым воском.

– Что это за земля? – удивленно спросил его Салм. – Здесь люди бедны и совсем не поют песен.

– Это страна князя Хушана, – отозвался старик.

– Князя Хушана? Не он ли славится своим богатством?

– Он-то славится, спору нет, – произнес старик, слепо уставившись на ватажников. – Но край его пуст и беден. Князь жаден и охоч до нашего добра. А с тех пор как к нему приехал племянник, князь Вэрагна, мы прокляли белый свет: во всей округе не стало скота, князь повыбил из долин всего зверя. Мы, бедняки, пасем овец, а нам впору самим щипать траву.

«Вот почему нас все боятся, – подумал Ашпокай. – Боятся, что последнее отнимем».

– Как же князю позволяются такие большие поборы? – удивились ватажники.

– Поборы невелики, – ухмыльнулся старик. – Зато у Хушана на службе шайка воров. Ночью они рыщут по кочевьям, выискивая, не завелось ли у пастухов какое добро. Но это жалкие воры – они рады и куску конской шкуры.

– Почему вы не сбежите от князя? – спросил Салм.

– Куда бежать? У других князей разве лучше? – щерился старик. – Я вам вот что скажу: когда приблизитесь к стойбищу Хушана, ломайте шапки, не доезжая два полета стрелы. У нас так положено.

– Вот еще! – фыркнул Соша и зло ударил коня по вздутым бокам. Остальные молча тронули поводья. Долго они ехали, погруженные в невеселые раздумья.

– Не хочется верить, что Вэрагна впал в такое легкомыслие, – говорил Салм. – Праздность, охота – не за это его прозвали Мобэдом[5].

Они вошли в долину, высохшую до дна. Облака лежали на скалах, как дохлые рыбины, деревьев не стало вовсе, стоянки попадались совсем уж редко, и трудно было поверить, что этот голый холодный край – сердце страны Хушана.

Люди теперь не уходили от ватажников, они смотрели искоса, и Ашпокаю казалось, что за каждым таким взглядом спрятан разбойничий нож.

Соша даже сочинил песню про этих людей, она почему-то очень понравилась Шаку, но Ашпокай запомнил только несколько слов:

Наши слезы превратились в пыль.

Ребенок-суховей играет нашими костями.

Мы верим только в голод и короткую старость.

Наш князь Хушан сидит высоко…

Хуннский след они давно потеряли. Теперь даже Шак сомневался, верным ли они идут путем. Салм день ото дня становился все злее, все резче звучал его голос, он тоже потерялся в этой серой холодной глуши. Пожалуй, только Ашпокай знал, что они не сбились. Чувство сродни зуду жило в его костях, в спинном мозгу, в корнях зубов, то и дело напоминая о себе, подтверждая его, Ашпокая, уверенность: цель близка, до нее всего несколько дней пути.

Вскоре он убедился в своей правоте: впереди показались дымы, на земле можно было различить конские следы. Вновь стали попадаться стоянки с ветхими хижинами и облезлыми голодными псами.

* * *

Их было видно издали – задолго до того, как появились их неясные тени, над землей стояли столбы пыли. Они налетели с трех сторон, окружили ватажников, гикая и улюлюкая. Они стреляли в землю, одна стрела вонзилась возле копыт Рахши, но огромный конь только втянул презрительно воздух и фыркнул.

– Это, наверное, люди Хушана, – крикнул Шак. – И вправду жалкий у них вид, я один разметал бы эту шайку.

Ашпокай молча согласился с его словами. На всадниках были негодные одежды: кожа на панцирях раскисла, из прорех торчали пучки войлока, поршни и шаровары были зелены от липкого конского навоза, на головах – странные уборы из бараньих черепов и обрывков руна. Черенки их стрел были вымазаны сажей, никаких знаков Ашпокай не разглядел. Так вымарывали свои стрелы караванщики Салма и прочий разбойный люд.

Наконец всадники успокоились. Один из них, тот, на чьем кафтане болталось множество медных колец, заговорил на малопонятном воровском наречии. «Горцы так не говорят», – подумал Ашпокай. Он с трудом разбирал слова – речь человека была очень быстрой:

– Кто вы такие? Вы пастухи? Почему не сняли шапки? У нас положено снимать шапки.

Салм отвечал ему на том же наречии, так же быстро и непонятно. Но главное Ашпокай уловил: Салм и его ватага желают наняться на службу к князю Хушану.

– Служба у Хушана хороша, – ответил человек с медными кольцами. – Немного делов – что ни день, жрешь да спишь.

Его приятели расхохотались, кто-то лихо закружился на коне, подняв пыльный вихрь.

– Ну и веселье, конечно, – продолжил вожак; его рот сложился в гадкую улыбку, и Ашпокая передернуло. – Вот только князю новые воины не нужны. Ему и нас хватает. Поворачивайте лучше назад.

И снова люди в безобразных уборах загоготали. «Да это же сплошь воры и душегубы, – удивлялся Ашпокай. – Правду старик говорил! Вот какие витязи служат Хушану!»

Салм поднял голову и встретил взгляд вожака. Нет, не встретил – рубанул взглядом по его заплывшим, пьяненьким глазам. Только потом Ашпокай понял, что в это бактриец вложил последние силы. Но их хватило – вожак отпрянул, конь под ним беспокойно переступил с ноги на ногу, и в наступившем молчании все услышали голос Салма:

– Мы народ бывалый. К разным делам приспособленный. Отведи нас к своему князю – там и посмотрим, с кем ему будет веселей.

Ответа не было. Вожак изучал заострившееся, серое лицо Салма.

– Чего молчишь? – спросил Салм, и голос его прозвучал неприятно – как будто камень бросили в пустой медный котел.

– Поезжайте за нами, – медленно произнес вожак. – Только держитесь от нас на полет стрелы…

Стойбище находилось в просторном сизом ущелье. С двух концов ущелье запирал высокий вал с каменными зубьями и кедровыми кольями, торчавшими из земли, как зубы из драконьей пасти.

Возле самого вала Салм остановил коня и начертил в воздухе знак, отгоняющий зло.

– Арима-а-а-ан, – сдавленно простонал он, нахлобучивая башлык на глаза.

С кольев на толстых веревках свисали кабаньи челюсти. На желтых костях еще остались черные знаки крови.

– Здесь все пропахло недобрым колдовством, – проворчал Шак. – И сейчас мы им дышим.

Ашпокай молча рассматривал ограду. Ему сделалось зябко, хоть солнце светило вовсю. Он знал, для Кого развешены здесь эти челюсти. В памяти один за другим всплыли имена, которые давали Ему люди: «Не-бог-не-человек-без-плеч-без-ног-Стужа-Поглотитель-Змей-Он».

– Князь от смерти, что ли, хочет откупиться? – проговорил Салм едва слышно.

В стойбище было немного людей. Куда ни глянь, стояли пустые юрты, разоренные сорным ветром. Кое-где, правда, возились чумазые детишки да расхаживали тоскливые бледные бабы. «Нет жизни мне между землей и небом, – охнула одна замученная, иссохшая женщина, увидев ватажников. – Еще приехали кровопийцы! Больше этого не могу терпеть». Тут же трое пьяных мужиков схватили ее за волосы и потащили куда-то, гогоча и перебраниваясь.

Много грязи было вокруг, много объедков и людских нечистот. Поначалу Ашпокай отворачивался от этой гнусности, но скоро свыкся и перестал ее замечать.

С другим не мог примириться юный степняк: коней здесь держали в тесных загонах. Их было больше, чем могло вместить стойбище. Они волновались, ходили кругами, били копытами поскотину, сложенную из плоских камней и стволов лиственницы. Сквозь прорехи в ограде Ашпокай видел их грустные глаза, розовые и черные губы, жующие тугую, звонкую слюну. Это были добрые кони – тем удивительнее они выглядели здесь, среди грязи и разброда. Они хотели на волю, хотели кочевать. Им тесно было в ущелье, где воздух задохнулся от человеческого пота. Но глупые, злые люди стреножили их, заперли в поскотине, где стояли они теперь в грязи по самые бабки.

Проезжая мимо одного такого загона, Ашпокай по велению незнакомой силы приблизился к ограде и тихо произнес: «Вас освободят». Ничего больше не мог он сказать и сделать для лошадей, но и этих слов было достаточно. Они как будто поняли его, подняли уши и с волнением разглядывали чужаков.

Посреди стойбища стоял большой шатер из дрянного бурого войлока. Ашпокай вспомнил роскошную юрту паралата и усмехнулся. Вожак всадников Хушана по-своему истолковал усмешку юноши:

– Нравится шатер? Большой шатер! Нигде во всем свете такого не сыщешь! Богат наш князь. Видишь? – и он оттянул ворот, показав медную, уже тронутую зеленью гривну.

– В кургане, что ль, откопал? – спросил Соша с презрением.

– Зачем в кургане? – вожак грязно выругался. – Обижаешь! Сам князь подарил!

– Значит, князь ваш по курганам шарит, – буркнул Соша, но, к счастью, никто, кроме Ашпокая, его не расслышал.

Вожак болтал без умолку:

– Я родился в сухом и голом краю. Говорят, я родился вовсе без кожи, так слаба была моя мать. Никогда я не ел сытно и не пил всласть, покуда не стал служить князю Хушану. Меня здесь боятся. Большего не нужно мужчине.

Он долго хвастался, этот глупый вор и бродяга. «Шакал вроде него может пугать стариков и детей, – думал Ашпокай, – но я сломаю ему хребет, если захочу. Я сломаю хребет любому из его оравы».

Шатер редким кольцом окружали землянки. Внутри кольца стояли повозки, полные всевозможного добра. Тускло блестела медь, громоздились небывалые груды мехов – собольих, песцовых, лисьих. Белое и черное руно валялось на земле, сырое и истлевшее.

Навстречу ватажникам выбежали босые мальчишки. К ногам их пристали зеленые лепестки конского навоза. Мальчишки взяли степных коней под уздцы и подвели к коновязям, весело воркуя на своем горском языке. Похоже, им нравились степные кони, – они с колыбели были знатными конокрадами. Еще детьми ходили они воровать в соседние табуны – пастухи ловили их и били палками, но не за то, что крали, а за то, что попались.

Ватажники вошли в круг. Там было жарко и душно. В воздухе висел тягучий конопляный дурман. Из углов тявкали дудки, кто-то рассеянно щипал струны. У Ашпокая закружилась голова, он нащупал рукав Салма и стиснул его что было сил. Возле шатра он увидел двух воинов в лисьих шубах – это и были князья. Сделав небрежный жест приветствия, Салм уверенно зашагал к ним.

Почти все люди здесь были пьяны или в конопляном угаре. Салм перешагивал через неподвижные тела, Ашпокай осторожно обходил их, стараясь не наступить на чью-нибудь руку или голову. Один человек вдруг очнулся и попытался схватить его за ногу. Молодой волк брезгливо отпрянул, а проснувшийся продолжал шарить в пустоте, слепо тараща глаза и произнося проклятья.

Ашпокай увидел хунну, сидящих полукругом у одного из алтариков. Их плоские лица блестели в свете огня, словно покрытые сукровицей. Они не смотрели на ватажников. На одном из хунну Ашпокай увидел башлык с медными бубенцами – «Такой же был у раненого гонца…»

При первом взгляде на князей Ашпокаю показалось, что это братья-близнецы. Подойдя на несколько шагов, он заметил отличие – лицо того, что сидел справа, было печально, лицо же князя слева выражало сытую скуку. Приблизившись еще немного, Ашпокай понял, что перед ним юноша и старик.

По левое плечо от старика сидел хунну в уборе из врановых перьев. «Харга!» – догадался Ашпокай. Сердце его забилось сильнее. Пусть он не видел Модэ в лицо, зато теперь перед ним человек, приближенный к врагу. Харга представлял здесь врага, и для Ашпокая он был сейчас все равно что Модэ.

«Как хорошо, что я его ранил», – подумал молодой волк.

Ловчий остановил на Ашпокае долгий взгляд, весело подмигнул Салму и фыркнул, глянув на Шака.

– Я Салм, из вольных степняков, – произнес бактриец. – А это мои люди. Мы хотим пойти к тебе на службу, горный князь.

И он низко поклонился Хушану, как того требовал обычай. Хушан поднял брови, в глазах его сверкнуло недоверие, но тут же к старику прильнул хунну в уборе из перьев, он придвинулся к самому уху князя и, почти касаясь его губами, прошептал что-то. На лице Хушана появилась насмешливая улыбка, глаза его, немного мутные от хмеля, оглядели Салма с ног до головы.

«Это скотина, – подумал Ашпокай. – И никакой он не старик».

– Здравствуй, вольный степняк, перекати-поле, – произнес Хушан медленно и раздраженно. – Зря вы мне кланяетесь. Сперва племяннику моему Вэрагне кланяйтесь, а уж потом мне. Он бивересп, под его правой рукой семь тысяч семей, под левой – еще три. Он правой рукой может собрать эти семь тысяч в горсть и бросить. Тогда зашатается земля…

Тут заговорил Вэрагна, и голос его был легок, скор и играл, словно весенний воздух или рябь на воде:

– Это войско мой отец собрал, – произнес молодой князь. – Я такой чести ничем не заслужил.

– О, бивересп! – сказал Салм. – Во всех концах земли говорят о твоем уме и рассудительности. Ты и скромен, как я вижу. Ты и вправду можешь зваться Мобэдом!

Хушан скривился:

– Ормазд ничего не дал мне в награду за служение. Не верю я в него. И в курганных богов не верю. Мой род угасает, пастухи режут мои стада хуже волков, мои витязи бросили меня в тяжкое время, и лесной народ, который служил нам много колен, теперь требует у нас земли и воды! Где же ваши боги?

– Ормазд послал тебе могучего зятя и мудрого племянника, – произнес Салм. – Твоя сестра вышла замуж за грифона и родила барса.

– Ты складно умеешь говорить, – смягчился Хушан. – Хороший ли из тебя сказитель?

– Я знаю множество песен, сказок и забавных историй, – Салм говорил быстро, умело подражая горскому выговору. Он заливал в уши князя самый сладкий из ядов и пускал в ход самые тонкие чары, природу которых Ашпокай так и не смог понять.

Но чары эти действовали, и очень хорошо.

– Заходите с нами в шатер, – говорил Хушан. – Выпейте кислого молока. Лесной народ прислал мне в подарок мед, а он бьет в голову куда сильней молочного пойла.

Воздух в шатре был хмельным и кислым. Ашпокай никогда не пил так много араки. Его скоро развезло, и он испугался, что станет похож на того спящего наяву, что пытался схватить его за ногу. Кто-то снова и снова подносил ему плошку или флягу, и ум его быстро заволокло дымкой. Он краем глаза видел хунну, которые тыкали в него пальцем и смеялись. «Неужели я так пьян? Хунну – враги… Я пью и ем рядом с ними…» Но тут же он вспомнил вчерашнее наставление Салма: «Там будут они… эти псы. Смири на время гнев. Не показывай ненависть. Мы гости, и они гости, мы разбойники, нам до хунну дела нет. И не смотри Харге в глаза».

Когда Ашпокай с трудом отодвинул полог шатра, он увидел звездное небо, караванщиков, молодых волков, горцев возле огней – все уже были пьяны. Над красным жаром, над распаренными, взволнованными лицами разносилась новая песня Соши:

Тиштр, звезда пастуха,

Над моей стоянкой не горит.

Третий год луга родят соль.

Правда ли, что есть лучше края?

Ашпокай глянул дальше, в сумрак, и увидел, как в этой темноте в стороне от шатров отвратительное что-то шевелилось, урчало, скулило. Торопливо двигались мощные челюсти, слышались треск и сопение, шершавые языки елозили по голым костям, – на миг Ашпокая даже захватила эта едва различимая возня. Он вздрогнул, когда над самым ухом раздался голос Салма:

– Посмотри, какую мерзость завел князь в своем стойбище.

Они оторвали от еды кровавые рыла и повернулись на свет. Издали их можно было принять за собак, но то были не собаки.

Свора… стая…

– Так это же… – произнес Ашпокай, не веря своей догадке. Он уже протрезвел от этого зрелища.

– Да. Это они. Ты все правильно понял… – Салм шумно высморкался и сплюнул, словно пытался со слизью выгнать из глотки что-то еще более гадкое. – Ты смотри… жеребенка жрут.

«Отчего не слышно лошадей? Почему так тихо?» – думал Ашпокай. Оборотни тем временем опять принялись за дело, и в ночной пустоте слышалась только мерная работа их челюстей. Лошади молчали.

* * *

Музыкант смертельно боялся змей. В конце весны мы наткнулись на змеиную свадьбу. Щитомордники ползли серым потоком, извиваясь, наползая друг на друга, распадаясь на гибкие кольца и свиваясь страстно в тугие канаты. Музыкант застыл, не отрывая взгляда от переплетения чешуйчатых тел. Он стоял неподвижный, только губы шевелились. Я сначала подумал – матерится, но потом до ушей долетело несколько слов: «…да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя яко на небеси и на земли…» Никогда больше я не слышал, как Музыкант молится. И тогда мне стало вдруг стыдно собственного невежества – сам я не знал ни одной молитвы, а из Библии помнил только «Элои, Элои, лама савахфани?».

В эту минуту я впервые почувствовал липкую нить между лбом и кончиком носа.

С Иконописцем я познакомился случайно – на одной конференции в столице. В гостиничном номере мы оказались соседями. Уже в первый вечер мы стали друзьями, пили «Монастырскую» и толковали о приятии христианством идеи множественности миров. К моему удивлению, он против множественности миров не выступал, наоборот, говорил так: «Отчего же не быть множеству миров, ежели и святой Григорий Нисский, и святой Филарет Московский как один считали, что жизнь возможна и в других мирах, просто мир человеческий пал греховно более иных, и именно сюда пришел Сын Божий? Так они толковали притчу о заблудшей овце, ради которой Добрый Пастырь оставил на время девяносто девять добрых овец и пошел искать заблудшую сотую. Вот так говорили… И если не Григорий Нисский, то уж Филарет-Святитель был прав во всем!»

А я пил и ругал в бороду и Григория Нисского, и Филарета Московского, просил еще и еще «Монастырской», а кончил тем, что наблевал на ковры.

На другой день Иконописец потащил меня креститься.

Помню и сейчас: июньский полдень, собор на патриаршем подворье, тополиный пух и солома, разметанные по углам, березовые ветви над иконами.

Иконописец стоит перед алтарем, высокий, с темно-русым лошадиным вихром, хоть и богоугодного ремесла человек, однако же сам из всех бесов первый бес, косится на меня весело, а губы неслышно-насмешливо выводят: «А-а-ана-а-а-а-фе-ма-а-а-а-а…»

Я сижу на скамье перед иконой евангелиста Марка, съежившись под его львиным взглядом. В храме чувствуется столичная суета – тут и там видны простоволосые женщины, за окном шумит раскаленный солнцем проспект.

У алтаря появляется поп в зеленых ризах, в руках у него святые дары. Я приподнимаюсь со скамьи, чтобы лучше видеть, но в тот же момент в окно, отливая золотистой троицкой фелонью, влетает жук-бронзовка. Насекомое чудовищным образом отвлекает мое внимание от богослужения. Я узнаю его – это жучок из коллекции моего старого учителя. Кажется, я вижу темный стигмат между крыльями – след от булавки. Перед глазами сразу возникают пыльные ряды жучков под стеклом в его кабинете.

Я верчусь на скамейке, пытаюсь разглядеть бронзовку, и тут противоположный край скамьи задирается вверх и опускается с грохотом. Жук падает на пол, все в храме оглядываются на меня, возле Иконописца стоит дьяк, он говорит ему что-то быстро и зло. Иконописец смотрит в мою сторону, и вихор его нависает над лицом грозно, как петушиный гребень…

– Они уползли, – сказал я Музыканту, который больше не молился и не чертыхался, а просто стоял, боясь шелохнуться, уже целую минуту. – Уползли твои гады.

Музыкант повернулся. Лицо его изменилось: губы истончились, открыв стиснутые зубы, скулы резко обозначились. В глазницах клубилось темное, невысказанное беспокойство… И вдруг я понял: он не змей испугался, а того, что крылось в похотливом сплетении их колец. Он это увидел и не мог объяснить. Мутная завеса колыхнулась, за ней дернулось что-то… Конечности дохлой лягушки, через которые пропускают ток. Что это? Неужели то, что я ищу? Или только конвульсия?

Я хотел впиться взглядом в темные эти глазницы, но было поздно – Музыкант оживал. Для него все прошло, он уже не помнил, что было секунду назад.

– Ну пойдем, – он устало покачал головой. – Только… осторожно.

По дороге домой Музыкант несколько раз просил меня не рассказывать ничего Специалисту. Я дал ему слово.

* * *

День шел за днем, молодые волки мало-помалу привыкли ко всему в стойбище: и к вечному разгулу, и к близости хунну, и даже к рыщущим по округе перевертышам. Пес Салма между тем уже в первую ночь придушил одного из оборотней, и тех пор они стали реже подходить к стойбищу.

Странное беспокойство не оставляло Ашпокая – с каждым днем оно нарастало, жгло то в животе, то под лопаткой, иногда юношу лихорадило, он спал с лица и стал молчалив. Наяву он не видел объяснения своему беспокойству, только во сне оно обретало смутные очертания: он видел скалу или ледяную глыбу, вершиной достигающую небесных огней. Глыба эта раскалывалась изнутри, и из нее на равнину рвался поток мутной холодной воды. Сон этот снился все чаще, Ашпокай вскакивал в поту, с криком, стоном и долго еще вглядывался в пустоту, пытаясь успокоить сердце.

«Если это та сила, что вела прежде Михру, я понимаю, почему он от нее отказался», – говорил себе Ашпокай. Он по-прежнему не рассказывал свои сны никому, зная, что их следует оставлять в тайне.

Скоро началась служба – такая же дикая, как и всё в этой горной стране: люди Хушана обходили долины дозором, наведывались в каждую стоянку, в каждое кочевье. Они отнимали последнее у пастухов, и старики, оставляя семьи, поднимались на горные пики – умирать. «Так сгинул когда-то Инисмей», – думал Ашпокай, глядя на одинокие огни на дальних склонах. В первую ночь старики всегда жгли костер и молились напоследок своим чумазым голодным богам.

Много мехов было у Хушана, много меди и кости – все украденное, отнятое, выпотрошенное. Много коней томилось в его стане – княжьи люди отобрали их у пастухов, оставив только костлявых кобылиц.

Молодые волки почти никогда не видели хунну. Те жили далеко за валом в своих шатрах. Хушан говорил, что еще не решил с ними всего, но уже очень скоро с хунну будет заключен прочный мир, на много колен вперед.

Вскоре прибыли трое знатных таежников – те, что требовали у Хушана земли и воды. Странные это были люди, со смуглыми скуластыми лицами и чуть раскосыми глазами. Бород и усов таежники не имели вовсе, их волосы были прибраны иначе, чем у сородичей Ашпокая, – в тонкие косицы они вплетали морские раковины и бисер.

Лесной народ жил по ту сторону гор в черной тайге, где, как рассказывали старики, обитают только призраки да древние звери, которых нет больше нигде на земле. Эти звери прячутся в самой густой чаще и становятся камнем, если упадет на них взгляд человека или бога.

Ашпокай старался не глазеть на лесных людей, лишь изредка поглядывал в их сторону, по-детски прикрывшись рукавом. В их гордых и спокойных лицах было что-то неподвижно-хищное. Умелыми воинами были таежники – они вели свой род от медведей.

Салму таежники не нравились.

– Они живут в краю, в котором негоже жить человеку, – говорил он. – Не иначе как Ариман принял их под свое крыло.

Молодые волки скоро подружились с босоногими мальчишками, жившими в стойбище. Было среди них немало сирот, все происходили из бедных родов и к князю на службу подались, надеясь на лучшую жизнь. Но князь обходился с ними дурно: плохо кормил, спать заставлял на земле, а если ленились – бил плеткой. Мальчишки смотрели за лошадьми, выгоняли их на голые пастбища в дальнем конце ущелья, где было тесно княжьим табунам. Атья часто уезжал следом и помогал управляться с тучными табунами, и за это мальчишки особенно его полюбили. Атья легче всех заводил друзей.

Ашпокай все не мог понять, стар или молод князь Хушан. Иногда на его лице проступали морщины, кожа становилась желтой и сморщенной, и он был стар, как всякий человек в момент смерти, а иногда на щеках его появлялся румянец, на губах играла улыбка дурного мальчишки. Но глаза всегда были пусты, в них не было ничего, кроме застарелой скуки и какого-то неведомого голода. Наконец от одного из всадников Ашпокай узнал, что князю чуть больше сорока – в горном племени принято было считать прожитые годы.

Когда Салм пел поэмы о героях или о любви, Хушан зевал и клевал носом. Когда же он рассказывал грубые и похабные истории, князь хохотал, бил себя ладонями по тугому животу. Но больше всего Хушана забавляло, когда Салм забывал слова или путал строки. Тогда он не смеялся вслух, а только молча точил бактрийца злорадным взглядом, смакуя его унижение.

Одно утешало Ашпокая: молодой бивересп Вэрагна никогда не участвовал в набегах, он не пил с дядей кумыс, не бывал на охоте, не слушал песен, не смотрел на борьбу. Ему, видно, не нравилась гнусность, что развел у себя Хушан, но перечить дяде он не смел.

Он с первых дней сдружился с Сошей – из-за изувеченной руки тот не мог ходить в дозор и целыми днями услаждал князей пением. Плачи и сказки, что он сочинял, нравились им, пару раз Ашпокай видел, как Вэрагна говорит о чем-то с Сошей, и обычно угрюмое, желтое лицо молодого калеки прояснялось, глаза блестели новой жизнью. «В этом Вэрагне живет сила, не меньше той, что во мне, – думал Ашпокай. – Он, кажется, тоже Соруш, но с другим лицом».

Князь Хушан слушал пение Соши не так, как Салма, – странно, жадно, и не столько слушал даже, сколько смотрел, неподвижно, мертвенно. Он никогда не заставлял Сошу петь, но когда слышал его голос, то замирал, как степная гадюка, исчезал весь, оставался только взгляд, и он смотрел, смотрел…

У колдуна я просил три дня жизни,

Прогнал меня он прочь.

У курганного бога просил я два дня,

Не ответил бог.

О дне молил я богиню,

Отвернулась она…

Князь ты или холоп,

На земле простерся

Иль в золото одет,

Дням твоим идет счет,

Твой известен удел…

Иногда вместе с князьями сидел и меднорожий Харга. Он глядел все больше на черные обрубки, что остались у Соши вместо пальцев.

Однажды Ашпокай увидел, как Хушан запустил пальцы в серые волосы Соши, но юноша не шелохнулся и не оборвал песни. «Это не в первый раз», – догадался молодой волк.

Салм, когда узнал об этом, только поморщился: «В мире всегда так: мертвое тянется к живому, зовет его, шепчет пустыми устами. Гнусно это и страшно – но ты не выкорчуешь гор, не повернешь реки вспять… И с этим ты ничего не поделаешь».

С того дня Ашпокай потерял сон. Сила рвалась наружу, просила выхода, и он грезил наяву: видел холодный поток, смывающий дюны и скалы, увлекающий за собой людей с их скудными пожитками. «Мы погибнем, если останемся здесь, – думал он, – все сгинем…»

Наступил месяц Тир – встала в зените звезда Тиштар, обещая скорое наступление дождливой и душной поры. Осень была незаметна в долинах князя Хушана. Трава все так же была желта, все так же с белых горных шапок веяло недобрым холодным духом. Единственный признак осени был в том, что еловые лапы стали клониться книзу, притом нижние чуть-чуть не доставали до земли.

«Если мы продержимся здесь до Михргана, придется зимовать у князя», – ворчал Шак.

Салм ничего не говорил на это. За последние недели бактриец изменился: лицо его выцвело совершенно, он стал сутул в плечах, дурно сидел на коне, и когда никто не смотрел в его сторону, ложился коню на спину и забывался. Он иногда сетовал на судьбу за то, что не стал настоящим ашаваном и теперь Хушан заставляет его поступать дурно.

* * *

Это случилось за три ночи до Михргана. Ашпокай был пьян – он теперь всегда напивался, когда бывал в стойбище.

Он шел в темноте, покачиваясь на своих двоих, непривычно медленно. Вдруг не стало звезд, и тут же больно кольнуло под ключицей. Среди шатров ходили перевертыши. Пес бактрийца не появлялся в последние дни, и рыжие твари осмелели. На Ашпокая они даже и не глядели.

– Ууу… нежить! – Ашпокай погрозил им кулаком и двинулся дальше.

Внезапно из темноты выбежала девица, растрепанная, бесстыжая. Она обняла Ашпокая, тонкая, почти прозрачная шея ее коснулась его голого плеча. Потом она вдруг отпрянула, крикнула: «Ай-яй, а я думала, ты мой жених!» – и со смехом побежала прочь. Прежде чем исчезнуть в темноте, она оглянулась и сказала: «Я думала, ты мой жених!»

Ашпокай тихонько ругнулся ей вслед. Он чувствовал еще прикосновение ее кожи.

– Див! – позвал он по старой памяти, но тут же спохватился, смешался и крикнул другого своего коня: – Ра-а-ахша-а-а! Пр-р-роклятье!

Он тихонько двинулся через лагерь, мимо спящих, безобразных, пьяных. Краем глаза заметил недавнюю простоволосую девицу – она уже льнула к какому-то сонному парню, поглаживала его жидкую бороду и шептала что-то неразборчиво.

– Ра-а-ахша-а-а! – зло кричал Ашпокай.

Он набрел на пыльную тропу и двинулся прочь, под сизое небо. Исчезло вдали стойбище, темные скалы поднялись с обеих сторон. Скоро заболели ноги, не привыкшие к долгой ходьбе, но Ашпокай и не думал останавливаться. Непонятная злость гнала его вперед по острым камням, он пережевывал пьяную свою обиду, прокусил до крови нижнюю губу и не замечал ничего. Когда же он пришел в себя, вокруг был сухой березняк. Под ногами чавкало – видно, землю и траву размыли горные ключи.

Он нашел пустую корягу, похожую на колыбель, лег в нее и задремал. Последней ленивой мыслью было, что к утру он, пожалуй, замерзнет насмерть.

«Михра, Михра, где ты?»

Он думал увидеть перед смертью брата, он звал, просил, но ему явился Инисмей. Не Инисмей то есть – такого человека не было уже на земле, – а только безымянный призрак его. Он стоял перед Ашпокаем и смотрел молча и с любопытством. Он не паршивел теперь, кожа его очистилась от коросты, и взгляд сделался ясным. Но Ашпокая он все равно раздражал.

– Чего пришел? – буркнул он. – Сгинь!

– Помереть хочешь? Замерзнуть хочешь? – спросил безымянный.

– И что с того? Дурно мне. Убирайся, трус.

– Прости меня, – прошептал призрак. – Со своим именем я и позор сбросил. Я ведь теперь никто.

– Ну и ступай, – Ашпокай вдруг почувствовал, что это правда и злиться на безымянного он не может.

– Я тебя предупредить пришел. Слышишь? Важное говорят, – и безымянный приложил к уху ладонь, будто прислушиваясь.

– Ничего я… – Ашпокай осекся. Он действительно сквозь сон услышал звук голосов, и это были голоса настоящие. Что-то ужалило под лопаткой, сильно ухнуло в виски, и молодой волк проснулся окончательно.

Уже занимался рассвет – призрак пропал, среди деревьев ходило сонное облако, тени всадников смутно проступали сквозь взвесь. Их было не меньше десятка, но Ашпокай слышал только двоих. Один голос, уставший, но немного взволнованный, принадлежал Хушану. В другом звучал хуннский говор, похожий на треск ломающегося хвороста. «Харга!» – догадался Ашпокай и осторожно, на животе, пополз в сторону всадников. Слова он различал с трудом, больно чудно они звучали. Он сразу узнал этот язык – язык заговорщиков, воров и убийц. На нем объяснялись дунху и «молодые негодяи» на севере Поднебесной. В нем звучали самые гадкие и трусливые слова из всех степных языков и наречий.

– Когда мой народ подчинится твоему, Модэ сделает меня паралатом. Он обещал! – хриплым голосом произнес Хушан.

– Мой господин Модэ дал слово, – отозвался Харга. – Ты станешь паралатом, князь-юэчжи.

– Хорошо. Я обещаю Модэ верную службу. Моя гривна и мой перстень – тому залог.

– Золото? Чистое золото? – довольно каркнул Харга. – Когда дело будет сделано, он получит твои подарки.

На какое-то время замолчали. Ашпокай уже думал, что больше не услышит ничего, но потом Хушан заговорил опять:

– По нашим законам я не могу убить родственника. За это предают смерти.

– Не бойся, юэчжи, – прохрипел Харга. – У меня с собой много разных снадобий. Мы ему дадим такой яд, что он не умрет, но совершенно помутится рассудком.

– Тогда его придется убить, как… – последние слова Хушан протянул со страхом и удовольствием, – как бе-ше-но-го же-реб-ца.

– Видишь? Это снадобье безумия…

– Эти желтые шарики? – в голосе Хушана скользнуло сомнение.

– Здесь десять порций. По одному толки шарики в порошок и подмешивай бивереспу в пищу каждый день. Поначалу изменения будут незаметны. На пятый день он станет рассеян и забывчив, на седьмой перестанет узнавать знакомцев, а уж к десятому дню будет блеять и ползать в собственных нечистотах, как больная овца.

– Он не узнает? Не догадается? – голос Хушана дрожал от нетерпения.

– Снадобье ничем себя не выдаст – ни вкусом, ни запахом.

– Не знаю, верно ли мы поступаем, друг Харга, – проговорил князь. – Но когда я смотрю на него… так он похож на меня молодого… смелого… глупого! Когда я смотрю на него, меня переполняет ненависть. Я ненавижу его молодость, его силу. Честность его ненавижу. Понимаешь меня, друг Харга?

– Понимаю князь, понимаю, – Ашпокаю послышался смешок.

– Полно. Договор наш крепок. Выпей со мной из одной чаши, друг Харга, и разойдемся. Скоро ли поворотишь назад?

– Сразу после праздника, князь, – сказал хунну, – мы встанем зимовьем за солончаками.

– Овец пришлю, коней пришлю, много тайменя пришлю…

– Тайменя не надо, мы рыбы не едим.

– Как знаешь, друг, как знаешь…

Голоса стали глуше, а потом и вовсе пропали, но Ашпокай еще долго не решался пошевелиться. А когда решился, то понял, что руки и ноги закостенели от холода. Он поднялся и, пошатываясь, побрел по следам назад к стойбищу.

В уме он снова и снова повторял услышанное на разные лады, на разных языках – и на разбойничьем, и на степняцком, и на горском. Он не мог позволить себе забыть ни единого слова. «Дойти бы, – шептал он, с трудом переставляя ноги. – Дойти бы…»

* * *

Сумерки. Юрта, что стоит на отшибе, в темноте. Красные всполохи на ветхих войлочных стенах. Фигура Салма, черная, значительная, возвышается над караванщиками и молодыми волками. Вэрагну привел сюда Соша. Едва князь-бивересп зашел под полог шатра, Соша тут же сел в темном углу, положив на колени кожаный сверток.

– Зачем ты меня сюда привел, друг Соша? – Вэрагна посмотрел на ватажников с неприязнью. – Эти дурные люди служат моему дяде! Что нам здесь делать?

Юноша молчал, уставившись зло на сверток. На нем были какие-то знаки, непонятные князю. Вэрагна встревожился.

– Князь, – начал Салм, – я знаю, ты меня держишь за простого разбойника.

– А ты разве не разбойник? – произнес Вэрагна брезгливо.

Салм опустился на колени и оттянул левой рукой ворот:

– Ты видишь на мне знак огня? Я когда-то был ашаваном. Сядь, Вэрагна-Мобэд, нам нужно поговорить.

Вэрагна недоверчиво посмотрел на бактрийца, но все же сел напротив него.

– Верь мне, князь, – громким шепотом сказал Салм, – на самом деле я лекарь, а не налетчик, и я пришел, чтобы снять бельма с твоих глаз.

– Бельма, говоришь?

– Твой дядя замыслил недоброе. Он хочет тебя отравить.

– Врешь! – Вэрагна сжал кулаки и выпятил грудь. Еще немного, и он бросился бы на бактрийца.

– Я не вру никогда. Моя вера это запрещает. Твоя вера это запрещает.

– Ты можешь это доказать?! Где подтверждение твоим словам? Я давно знаю князя Хушана и не могу в нем такое подозревать!

– Доказательства ни к чему, – произнес спокойно Салм. – Ты и так все видишь. Вэрагна по прозванию Мобэд не может не видеть.

– Не понимаю. Ничего. Соша! Зачем ты меня привел?

Соша молчал.

– Рассуди сам, князь, – говорил Салм неспешно, – посмотри на Хушана. Он впал в разврат и стяжательство. Он глядит на тебя с завистью. Разве Мобэд может стерпеть такое от своего родственника?

– Говори… Говори… – Вэрагна злился, сжимал кулаки, но он уже вполне верил этому странному человеку.

– На празднике весны ты станешь паралатом, – произнес Ашпокай. – Степные князья посылали к тебе гонцов, а хунну их всех убили. Дядя твой про это знает. Он принимает хунну как дорогих гостей. А они подосланы, чтобы тебя извести.

– Это послы шаньюя Тоуманя, – возразил Вэрагна.

– Нет, тебе отвели глаза, – сказал Салм. – Это люди темника Модэ. Их вожака, Харгу, я знаю хорошо… Князь Хушан тоже его знает. Они в сговоре.

Ватажники переглянулись. Шак сплюнул в сторону, сотворив в воздухе рукой защитный знак.

– Дядя дурно живет, это верно, – взволнованно говорил Вэрагна. – Я помню его другим. Прежде ему служили настоящие витязи – не та падаль, что теперь крутится возле него. Горный край богат особо не был, но и не бедствовал. Я часто приезжал сюда весной. Мы с дядей на оленей охотились… там, на солончаках… Но потом… После смерти отца моего с дядей что-то стряслось. Он стал подозрителен и завистлив, мало-помалу витязи стали от него уходить. А вместо них появились эти… Уж не знаю, из каких пустошей они пришли, но Хушан говорит, что им он верит больше, чем другим. Больше даже, чем мне.

– Вчера утром юноша Ашпокай услышал, как они договариваются убить тебя. После праздника Михргана Хушан начнет подмешивать тебе в пищу снадобье. От него ты сойдешь с ума, и тогда он сможет убить тебя по степному закону.

– По закону! – повторил Вэрагна.

– Тебе нужно бежать, здесь ты как в западне. – Салм повернулся к очагу и стал раздувать угли. Кончался хворост, и жар слабел.

– Бежать? Как?

– Мы здесь, чтобы защитить тебя. От Харги… и от Хушана. Мы проводим тебя в безопасное место. Оттуда ты отправишься на собрание князей.

– Если ты не станешь паралатом, – проговорил Ашпокай, – если ты сейчас откажешься бежать, я тебя убью. Сам. На месте. Я не стану ждать, когда это сделает Хушан.

Наступило молчание. Салм подул на угли, но его дыхание уже утратило связь с огнем, очаг потемнел, и наступили сумерки.

– Родовые знаки меня выдадут, – произнес наконец Вэрагна, – далеко мы не уедем.

– Татуировки твои мы сажей замажем, оденем тебя в простую рубаху, – сказал Шак. – Когда будем в безопасности, ты получишь двух коней и немного медных украшений. Ты сможешь добраться до верных тебе людей.

– А хунну? Погоня будет!

– Местные мальчишки нам помогут, – подал голос Ашпокай. – Вечером они подмешают хуннским коням в корм толченых костей. Далеко не уедут.

– А князь Хушан?

– Я отвлеку его, – прозвучал надтреснутый голос.

Все оглянулись на Сошу. Молодой степняк провел искалеченной рукой по свертку, и в палатке сразу как будто стало холоднее.

– Нам нужно отвлечь людей Хушана, – проворчал Шак. – Хорошо бы занять их на какое-то время.

Ашпокай остановил на Вэрагне долгий взгляд. Смутная потребность его теперь обрела четкие очертания.

– Я освобожу лошадей, – сказал он.

«Бурный поток разбивает ледяную скалу и бежит вниз по горным склонам…»

– Правильно, – согласился Салм. – Попроси Его. Он давно ждет.

– Да. Он ждет, – кивнул Ашпокай, а про себя как заклинание произнес грозное имя Соруша.

* * *

Михрган праздновали в горах по старинному обычаю. Никто не помнил уже, что значит этот праздник, все знали только, что следует надевать пестрое платье и готовить лепешки. Потому два дня кряду в стойбище стучали молотилки, взбивалось молоко и курились алтарики конопли. Еще убрали с кольев кабаньи челюсти – почему-то в Михрган им там висеть не полагалось. К вечеру накануне праздника все мужчины были пьяны, а женщины, собравшись в цветастую толпу, примеряли причудливые уборы и распевали вполголоса песни.

Все случилось перед самым рассветом. Говорят, сильна была луна и перевертышей в стойбище набилось больше обычного. Рассказывают так: всадник в роговой маске выехал на середину стойбища. Мерин его был куда крупней буланых горских коньков. Кто-то говорил, что и на нем была маска – обличье тура. Белые огоньки плясали вокруг – перевертыши медленно обступали всадника, вынюхивая что-то смутное, только что появившееся в воздухе.

В загонах волновались лошади – вороные, пегие, игреневые, сбившиеся в грязные груды, курящиеся теплым паром. Они трясли гривами, уши их торчали, как стрелы.

Всадник произнес несколько слов. Это было не заклинание даже, но какая-то древняя мольба. Он просил бога неба и грома освободить добрых лошадей и наказать их пленителей. Много было имен у этого бога – по крайней мере так говорил разбойник-бактриец. Всадник назвал только три из них: Михра, Рашну, Соруш. И едва прозвучали эти имена, конь встал на дыбы и заржал. Каждая жила его напряглась и загудела, как тетива.

Кони бесились. Невидимая сила, исходившая от всадника в роговой маске, распространилась по стойбищу и коснулась грязных нечесаных грив. Копыта их, разросшиеся безобразно, сбитые, спекшиеся дочерна, обрушивались на ограду, разбивали целые камни, выворачивали колья.

Оборотни только сейчас поняли, что происходит, – они уже вертелись у ног всадника, пытаясь достать зубами его сапоги. Они норовили укусить коня за бабки, тянулись жадно к его жилам и брюху, но конь разбрасывал их в стороны, разбивал головы ударами копыт, втаптывал в землю. Когда повалилась первая изгородь, оборотни шарахнулись в стороны, но было уже поздно – лошади накатили на них сплошной волной.

А дальше случилось невероятное – те, кто были тогда в стойбище, рассказывали потом, будто от конского топота обвалилось ущелье, рухнули самые горы вокруг куреня и земля покрылась трещинами, в которых бурлила кровь. Говорили еще, что видели в небе грифонов, крылатых барсов и прочие чудеса.

После той ночи на много дней пути вокруг не осталось ни одного живого перевертыша, ни одного даже самого чахлого кустика травы, ни одной скалы или кочки. Зато весной пустые склоны зазеленели сочной травой, ожили пересохшие давно ручьи, а в тайгу вернулся зверь. Все это случилось именем Соруша – бога победы, именно так, как рассказывают легенды. Все произошло быстро и страшно, как и велит древняя справедливость.

Сам Ашпокай мало что запомнил тогда. Когда сила Соруша наконец оставила его, он почувствовал себя мехом, из которого выпили весь кумыс. Рахша не слушался юношу – на какое-то мгновение он почувствовал прежнего своего хозяина и теперь злился, требовал его назад. Ашпокай растерянно огляделся. Ничего нельзя было разобрать в этой пыли и темноте. Вот рухнула первая поскотина. Из юрт и землянок выскакивали неодетые заспанные люди. Одни выбегали навстречу лошадям, кричали, размахивали недоуздками, другие пытались спрятаться или убежать. Многие нашли смерть под копытами.

А потом откуда-то издалека раздался новый треск – это рухнула поскотина вокруг дальнего загона.

Людям передалось безумие лошадей: верховые и пешие, метались они в пыли, сталкиваясь, падая, сражаясь друг с другом насмерть.

– Хунну! Это хунну устроили!

– Резать их! Резать!

– Да где же они? Где? Резать их!

Вот кто-то размахивает чеканом, вот засвистели стрелы, кто-то промчался мимо с раздавленной, безобразно повисшей головой…

Кони сталкивались с Рахшей, кусали его за шею, увлекая в свой безумный бег. Пару раз Ашпокай едва не упал на землю. Он погиб бы, наверное, но тут из темноты вылетел всадник в разорванной рубахе. Это был Соша. На правой руке на кожаном темляке болтался нож. В степи не знают таких ножей – то был длинный изогнутый клинок с бронзовой рукояткой в виде медвежьей морды.

– Я Хушана… Я… – прокричал Соша, но последнее страшное слово утонуло в рокоте.

Невозможно было смотреть на него в эту минуту. Через много лет, когда в степи все будут говорить о полуденных призраках, самого лютого из них назовут Абар – Медвежий Коготь.

– Где наши? – прохрипел Ашпокай, припадая к конской спине.

– Я видел… Они уже там! – Соша ткнул ножом куда-то в сторону.

– Иди вперед… Я за тобой! – Ашпокай сильно шлепнул Рахшу по заду, конь взбрыкнул, но молодой волк удержался и в этот раз. Силы возвращались к нему быстро – Соруш много оставил после себя. Он опять сделался горячим зудом, тонкой иголкой и спрятался за правым ухом Ашпокая.

– Где князь? Где Вэрагна? – кричал Соше Ашпокай.

Но страшный маленький степняк уже скакал впереди, горланя во весь голос какую-то похабную песенку. Вокруг в пыли и рокоте ухала тяжелой дубиной смерть.

Зарделся рассвет. Наступил праздник Михрган.

* * *

Молодые волки снова почувствовали жизнь, сразу всем существом. Ветер раздувал жалкое тряпье, которое заменяло им одежду. Они сами были этим ветром – холодным и быстрым, как ночное удушье. Вместе с табунами катились они с гор, наводняя долины. Вместе с одичавшими лошадьми они мчались в никуда, утоляя жажду водой из ледяных ручьев, забывались недолгим сном и мчались дальше, навстречу зиме, и пес пасуш-хурва бежал следом, оглашая отвесные отроги звонким лаем. Время мчалось вместе с ними, Ашпокай только и успевал замечать, что творится вокруг.

С ними были теперь босоногие мальчишки и девчонки-замарашки, которые сидели на конских спинах уверенно и ловко, как взрослые. И, как взрослых, разили их стрелы – оставались они лежать под горными отрогами лицом вниз, разбросав срамно ноги и руки. Вэрагна был среди них, грязный, растрепанный, неотличимый от мальчишек-пастухов. Стрелы не доставали его – видно, Ормазд и вправду хранил молодого бивереспа.

Дня не проходило без сражения – на хвосте у них была вся Хушанова свора, хунну, Харга… Они дрались с молодыми волками и между собой – Хушановы конокрады не могли понять, кто убил их князя, они бросались и на хунну, и на Салмовых ватажников с одинаковой яростью.

Две хуннские стрелы угодили Салму в правое плечо, да еще ухнула в бок разбойничья палица. Он теперь дышал тяжело и на скаку чуть свешивался влево. Скоро лошадь под ним пала, и ему пришлось спутать недоуздком другого коня, из табуна.

Ловчий Харга настиг их на отвесном высоком курумнике. У него почти не осталось воинов, он был ранен, и рана воспалилась. Соша выкрикнул его на бой, сошелся с ним прямо на курумнике и ударом ножа рассек лицо до крови. Ловчий-колдун свалился с коня и покатился по осыпи вниз. Соша хотел было броситься следом – снять с врага скальп, – но Шак его удержал. Тело Харги упало в реку, поток подхватил его, и ненавистный колдун исчез. В тот же вечер Шак и Соша побратались кровью. Салм посмотрел на Шака недобро, но вслух сказал только:

– Пускай побратимы разделят доброе и дурное, – а потом прибавил: – И скверну тоже…

Горы превратились в сизую дымку вдали, началась равнина, и ветер раздувал рыжие волосы Ашпокая. Он приметил ту бесстыжую простоволосую из стойбища – она как-то уцелела и была теперь с Атьей. Горит Атьи был привязан к упряжи ее кобылы, и это означало, что она теперь его невеста.

«И какая мне с того обида?» – подумал Ашпокай. Завидовать Атье нельзя – он брат, они побратались давно, когда еще был Михра. Ашпокай глядел по сторонам, на молодых волков, на караванщиков. Ему вспомнилось видение – снеговая туча черным хоботом тянется к земле, к Ашпокаю, к распахнутому его вороту.

«Проклятье с ней, – решил молодой волк. – Пусть как знает, так и живет».

С Вэрагной они простились уже в большой степи. К тому времени даже ватажники перестали узнавать князя, так он был похож на чумазого пастуха. Салм дал ему немного меди и двух коней в дорогу. Несколько мальчишек из стойбища да еще двое ватажников согласились поехать с бивереспом.

– Помни, Вэрагна-Мобэд, мое добро! – говорил ему на прощание Салм. – Следуй нашей вере, проповедуй ее в Туране и во всех концах земли. Видишь молодых волков? Видишь волков старых? Видишь, что мы одни теперь правы на земле?

– Вижу, – отозвался Вэрагна, не поднимая головы.

– Вот и сохрани нашу волчью волю и нашу правду.

– Все исполню, ашаван, – и Вэрагна поклонился.

– Нет, – вздрогнул Салм, – не ашаван. Я сам себя осквернил. Для тебя осквернил. Но теперь прощай.

Простившись с бивереспом, они повернули к своей вольной стоянке.

– Опять пасти овец, – жаловался Соша на судьбу. – Опять толочь зерно.

Но Ашпокай только улыбался его словам.

* * *

– Кузьмич, сууука!

Раздался треск оплеухи, из-за палаток выскочил Кузьмич. Левой рукой он прикрывал ошпаренную щеку.

Следом за ним появился Специалист, раскрасневшийся от свирепой веселости.

– За камералкой ссать пристроился! – прогрохотал он, размахивая огромными ручищами.

– Бык, тварь, ненавижу, – скороговоркой, как заклинание, пробормотал Кузьмич.

День отходил быстро – в горах всегда так. Это был последний вечер, сидели весело. Случилось даже немного водки, но ее пили вдали от огня, в темных и загадочных палатках, в которых жили женщины. «Пшеничная» разошлась быстро. Шпроты нежно растаяли во рту. Щебетнула пробка. Коньяк? Да. Воздух отдает дубовой бочкой. Армянский. Давнишний профессорский подарок.

Гитары не было – вчера Музыкант порвал струну. Инструмент был не его, а Специалиста, и Музыкант прятался теперь от его гнева и кулаков. Но еще вчера гитара звучала загадочно и печально – Музыкант умел извлекать из каждого аккорда томное, долгое послевкусие, оно повисало между нот и тонов и медленно таяло в воздухе. Он смог укротить брюзгливый бас, который резал палец до кости: железный бас-сатир, который невпопад горланил свою козлиную песнь, слушался его – мудрого и опытного чародея, заклинателя призраков.

Но вчера он лопнул, этот железный сатир. Лопнул, распался на железный тугой локон и курчавую медную канитель. Гитару забросили в камералку.

Водка ушла быстро, кто-то уже отвалился и задремал прямо здесь, на бесстыжих девичьих коленках. Остальные перебрались к костру, где не переводился спирт, где сидел Этнограф, многозначительный и молчаливый, как старый шаман. Лицо – тусклая бронза, скуластое, с черным кустиком усов над губой. Он не всегда был таким: напившись, Этнограф ползал на четвереньках и ревел: «Конченый я человек! Конченый!», а наутро с обыкновенной обиженной миной извинялся перед всеми. Возможно, беда Этнографа в том, что в свои сорок два года, старший сын в роду, он не был женат и не имел детей. Мне говорили, что он импотент.

Напротив него на скамье, чуть прижавшись к Специалисту, бочком сидела Анька, покладистая девица гадкого, впрочем, телосложения. Ее, худшую из женщин, Специалист в шутку предложил Этнографу.

– Да что вы… – Этнограф поправил круглые очки, сквозь которые можно было смотреть на солнце – столько на них осело походной пыли и копоти. – Что вы, – повторил он, разбавляя спирт неправильно, по-дурному. – Я же вижу: она с вами.

– Да ну! – махнул рукой Специалист. – Разве она со мной? Анька, ты со мной, что ли?

Этнограф смущенно покачал головой. Черный кустик над его верхней губой задрожал.

– Вы пейте, – робко улыбаясь, он протянул мне кружку. – Пейте больше. Жениться вам надо. Пропадете один. А то ведь – видите, как бывает.

Завтра отъезд. Лагерь живет невидимой, но суетливой жизнью, которая бывает обыкновенно во время сборов. Люди собираются в темноте, укладывают вещи в рюкзаки, выдергивают колышки, на которых держались тенты.

Но здесь, у костра, нет суеты. Говорят все больше о городе, о беспокойной осенней жизни. Я притупляю слух и теряю нить разговора. Нечего в нем искать. Загадка моя осталась без ответа. Только когда раздалось знакомое имя – того, пропавшего, – я наконец прислушался. Говорили быстро, путано, но я уже запустил когти в их разговор, я вслушивался в каждое слово, каждая фраза оседала в моем уме.

– Странный был он, молчаливый, – сказал Кузьмич. – Сидит себе в стороне, смотрит, и слова от него дурного не слышишь… А бывало, как вскочит, как заорет: «Бровку не трогайте, вашу мать!» Пошумит, поматерится – ударить не ударит, но покроет с ног до головы будь здоров. А потом, глядишь, – опять молчком сидит.

– Уж я-то знаю, – вздохнул Специалист. – Я у него вроде духовника был. Помню, просыпаюсь среди ночи – а он на меня смотрит в упор. Я ему кричу: «Твою мать, чего тебе?» А он: «Да вот… поговорить хотел. Но вы спите, спите, я подожду». Такой был человек.

– Так вот, – заговорил Кузьмич. – В одну из ночей он выпил лишнего и ушел. Оставил в палатке паспорт, деньги, недокуренную пачку «LM» и книгу по археологии Китая. Почему-то у нас в лагере все решили, что он в деревню пошел – загулял, понимаете? Не знаю, кто это первый придумал. В общем, к вечеру двинулись в деревню – искать его. Взяли с собой, конечно… нет, не водки – самогона, желтого такого. Сивухой, помню, вонял. Искали. Три дня искали. Самогон быстро кончился – но ничего, нам наливали в каждом доме. По инерции, что ли…

– Не нашли? – спросил Музыкант.

– Нет, – Кузьмич ущипнул себя за кончик носа и громко чихнул. – Не нашли. Пропал. Все. Пять лет его нет.

– Ушел, что ли, куда? – продолжал Музыкант рассеянно. – В Шамбалу, да?

Кто-то презрительно фыркнул.

– От пьянства все, – повысил голос Специалист. – Видите же: больной человек, – зачем спаивать?

– А кто с ним не пил? – прошипел Кузьмич. Протуберанцы на его голове зашевелились. – Кто не виноват?

Наступило молчание. Это было ненавидящее, разоблаченное молчание заговорщиков. Лицо Кузьмича было злым. На шее проступили жилы. Он сказал все, что хотел, и потерял способность говорить.

– Жениться вам надо, – советовал Энтограф Музыканту. – Женитесь, пока молодой… пропадете один.

Взгляд Специалиста был направлен прямо на меня. Он затянулся и шумно выдохнул. Из ноздрей повалил дым. Мне показалось вдруг, что Специалист разоблачил меня, а в чем разоблачил, я и сам не мог понять. Каким-то необъяснимым образом я был виноват в том, что происходило сейчас у костра.

Этого нельзя было вынести. Все молчали и вслед за Специалистом переводили взгляд на меня. Даже Этнограф уставил на меня маслянистые бессмысленные глаза. В темноте, внизу, там, где ревела река, вывалив из пасти длинный язык, шагал святой Христофор. Вода разбивала о его ноги пудовые валуны, а на египетском горбу его сидел весь сиротливый и оклеветанный мир.

– Конченый я человек, – пробормотал Этнограф, уронив голову на грудь.

Все. Я встаю и иду прочь от костра. Специалист окликнул меня. Кажется, что-то прошуршало в росе, невидимое и безразличное. Я не гляжу под ноги – там нет ничего, кроме темноты и колючей травы. Мутная пленка, застилавшая мой взгляд, расползается, как старая кожа.

Свет от костра задохнулся в толще мрака. Ботинки хлюпают по мокрой траве. Ключ. От холодной воды ломит зубы, ее тошно пить. Я обжигаю водой щеки и уши. Трезвею ненадолго.

Взбираюсь на отрог – оттуда видно дорогу. Пола плаща застряла в щели – я дергаю, и кусок известняка, отскочив, бьет по пальцу. Не больно. Вот дорога впереди – уходит в никуда. Соображаю: дорога – это змея, Специалист лопатой отрубил ей башку.

Вот я уже на дороге – не помню, как дошел. Усталость берет свое. Останавливаюсь, задираю голову к небу. Осенью здесь бывает гало – лунная радуга. Вы видели когда-нибудь гало? Это колесо из света высоко в небе, в нем луна – лишь выщербленная свинцовая втулка. Но сейчас только белесый Млечный Путь тянулся от горизонта до горизонта – все множество миров, все доброе стадо паслось на небе, и наш мир один был в стороне, в темноте.

Вот я на коленях – не молюсь, перевожу дух. Под ладонями холодный песок.

– Элои, Элои, лама савахфани?!

10

Салм умер, когда сошел снег. Впрочем, нет – еще лежал на земле ломкий наст, а между холмов сочились холодные речки, в которых глины было больше, чем воды.

О приближении смерти вожака ватажники узнали по его лицу – прочитали по пустому взгляду и заострившимся, бледным чертам. Никто, кроме Ашпокая, не знал настоящей причины недуга, и списывали все на раны от хуннских стрел. Сам Ашпокай мог только догадываться, что произошло с душой Салма там, в Серой степи. Бактриец стал молчалив и сторонился других всадников. У него открылся кашель, сперва резкий, сухой, потом он начал харкать кровью и с трудом держался на коне. И сразу Салм перестал быть Салмом, он не отдавал уже приказов и не устраивал разбойных вылазок, а все больше лежал в своей хижине, уставившись измученно в потолок. Молодые волки заскучали, кто-то даже подался вон с зимовника, маленькое войско Салма стало понемногу распадаться.

Тогда бактриец в последний раз созвал разбойников в большой круг. Здесь были все: и взрослые, и молодь. Салм вышел к ним в одеждах паралата – он редко надевал их теперь – и сказал:

– Вольная степь! Старый волк болен, он скоро сдохнет! Нужен вам новый вожак?

– Нужен! Нужен! – заголосили разбойники.

– Мы до сих пор жили без власти – без паралата, без шаньюя, – охотились и грабили, были вольными как степной ветер! – продолжал Салм. – Мы и дальше хотим так жить! Нет над нами царя, нет князей! Молодые волки, полуденные призраки – так нас зовут те, кто нас боится! Так нас зовут хунну! Наша сила – бедняцкая, сиротская. Мы вольные степняки, в том наша правда. Оттого хунну боятся нас.

– Верно! Верно говоришь! Салм – наш вожак!

Они снова видели в нем человека, они снова верили ему. Он стоял перед ними, этот старый волк, и они готовы были идти за ним.

Но не это нужно было Салму:

– Ваш вожак теперь – Ашпокай. Когда я уйду, он встанет во главе нашей стаи.

Сказал и сел на землю рядом с мальчишками. Ашпокай поднялся так, чтобы видели все. Разбойники молчали, пытливо вглядываясь в его лицо, совсем еще детское, смешно-конопатое.

Ашпокай поднял над головой белую маску. Солнечный свет просачивался в прорези глаз, сквозь ухмыляющийся зубастый рот, сквозь трещинку на лбу, все смотрели на нее завороженно. Это было лицо древнего бога войны, имя которого – Михра.

Ашпокай надел маску, и разбойники завыли в один голос, и было в том вое много голода, и радости, и чувства собственной молодой силы.

Никто и не заметил, как Салм тяжело поднялся с земли и направился, покачиваясь, к своей хижине. Больше он из нее не вышел. Говорили, что в тот же день у него пошла горлом кровь и он забылся. Скоро мертвое тело его торопливо вынесли из землянки и подняли на самый высокий холм, на гранитный гребень. Четырехглазый пес молча бежал следом за людьми, опустив к земле свирепую морду.

Вскоре вышли на плоскую и просторную площадку. Здесь их встретил ворон – он сидел на ветке старой березы, разглядывая людей пуговичным глазом.

– Дождался? – крикнул Шак ворону. – Дождался, проклятый?

И он схватил с земли камень и бросил в птицу. Камень отскочил от ветки. Ворон замялся, нахохлился, но не улетел.

– Не боишься нас? – взревел Шак. – А и мы вас не боимся, мертвеньких. Пока мы по земле ходим, ничего вы нам не сделаете.

Тут он глянул на Салма и покачал головой:

– Вот его ты дождался. Забирай. И меня дождешься, трупоед. Но не теперь. Теперь мы посмеемся над тобой!

Ворон моргнул третьим веком и каркнул протяжно:

– Хааар!

Но никто уже не смотрел на него. Вольные степняки бережно уложили неподвижное тело головой на восток. За волосы, за руки привязали его к камням и кореньям. Когда все было кончено, четырехглазый пес пасуш-хурва лег рядом с телом хозяина. Разбойники так и оставили его на том месте. Он не поднял головы, не проводил их взглядом, он закрыл живые глаза и смотрел теперь на мир глазами духов – через черные пятнышки на лбу. Больше Ашпокай никогда не видел этого пса.

* * *

У хунну охота! Царская охота! Со всех степей и пустынь стеклись черные жирные реки силы, и небо задохнулось от дыма. Две дюжины князей явились к шатру шаньюя, – к шатру царскому явились, чтобы увериться, что царь хунну еще крепок, царь хунну силен и может натянуть тетиву так, что лопнет тугой лук.

На земле расстелили пестрые ковры, сказители завели свои бесконечные песни, дохнуло от костров жиром, огромные батыры сошлись, столкнулись в рукопашном бою. Все смотрят, кричат, смеются, только шаньюю не до забав.

Шаньюя звали Тоумань. И он очень боялся. Перед войском своим он выехал на аргамаке, коне лучшей масти, но нервы его гудели, натянутые до предела, и кровь в голове стучала тяжелым молотом. Он шарил зло глазами, выискивая ненавистное лицо старшего сына, Модэ. Но Модэ нигде не было, только рыскали вокруг всадники его с волчьими головами на упряжах.

Десять лет прошло, как поссорился Тоумань со старшим сыном. Десять лет страх пробивался, подтачивал крепкого злого царя, и теперь вот зашаталась под ним земля, поползли страшные слухи. Модэ вырос, он оказался сильнее и хитрее, чем думали про него, и все князья теперь хотели, чтобы после Тоуманя правил он.

Шаньюй вздохнул, тревожно огляделся по сторонам. Вот и младший сын – Ичис, чжучи-князь, наследник, – говорит о чем-то со старыми воинами. Царевич смеется и шутит, старики смеются в ответ. У него светлое лицо, лицо смелого юноши, не то что у Модэ – заострившееся, черное от солнца. Ичис – любимый сын. Все любят его, но шаньюем ему не быть. Чжучи-князь добр, он ласков, как котенок, а шаньюй должен быть жестоким, как снежный барс.

«Когда я стану стар, когда я отойду к праотцам, они разорвут его, – думал Тоумань. – Модэ погубит всех моих детей. Нужно было убить его. Или… Или сейчас же собрать племена да и объявить Модэ чжучи-князем? Нет. Все равно не пощадит».

Модэ появился в окружении своих всадников. По правую руку от него ехал великан юэчжи, северный воин, которого Модэ как-то сумел приручить. Воина звали теперь на хуннский манер Кермес, что значит «призрак». «Вот этот страшнее всех», – подумал шаньюй.

Заревели рожки, забеспокоилась царская свора. Матерые псы рвали поводки, старые грозные кобели от нетерпения вздымались на задние лапы. Воздух загудел от их лая. И пошла, покатилась царская охота.

Шаньюй ехал впереди, по правую руку от него – любимый Ичис-сын, по левую – нелюбимый сын-ворон Модэ со своими всадниками.

Постепенно шаньюй успокаивался. Как никогда был он силен и велик: раньше в степи было два правителя, а теперь он, шаньюй, один, как вся степь. Грифон-паралат умер, а дракон-шаньюй жив, он еще не стар. Вот он скачет вперед, а от пальцев его словно тянутся тонкие китайские ниточки – ко всем родам и ватагам. Пошевелит шаньюй пальцем – поднимутся племена, пошевелит другим – и целое войско придет в движение. Все они были здесь – разбитые на сотни и тысячи, по родам и отрядам. И вся эта облава, этот дикий степной бег означает – один народ, одна степь, один царь. Все остальные народы можно приторочить к седлу. Как Модэ приторочил своего батыра-юэчжи…

Модэ… Он рядом…

«Только бы не теперь… – подумал шаньюй, с любовью глядя направо, на красное взволнованное лицо Ичиса. – Только бы не теперь…»

Скоро замелькали среди камней сайгаки, засвистели стрелы.

– Смотри! Смотри, отец! – кричал радостно чжучи-князь. – Смотри, что затеял Модэ! Куда он стреляет, туда и все его батыры!

– Фью-ю-ю-ю-ю-ить! – пела стрела Модэ, улетая в дымку, и тотчас же двенадцать других стрел летели вслед за ней. Батыры шаньюя смеялись, с некоторой, впрочем, опаской, – уж больно дикие, бледные, как от нестерпимой боли, лица были у всадников Модэ. Что-то страшное сделал с ними нелюбимый сын шаньюя. Было в этом какое-то невиданное, одному Модэ понятное колдовство.

Он смеялся со всеми, только глухо, хрипло, как будто что-то перехватывало его дыхание.

– Фью-ю-ю-ить! – свистели стрелы.

«Все теперь сайгаки, – как в горячке думал Тоумань. – И я сайгак…»

– Фью-ю-ю-ить! – стрела пролетела над самым его ухом.

«Вот оно! Все!» – кажется, успел подумать Тоумань.

И случилось странное – шаньюя словно расплющило горячим молотом, какие-то птицы запели на мочках его ушей, а потом ухнули в виски, и все смешалось. Поднялись из курганов боги, завыли в голос и рухнули обратно, рассыпались трухлявыми костями. Шаньюя не стало, а то, что было шаньюем Тоуманем, пронзенное дюжиной стрел, упало на землю.

Все словно этого и ждали – отовсюду раздались крики и причитания:

– Убит! Убит!

– Модэ убил!

– Горе нам! Горе нам! Наш отец мертв!

– Кто стрелял? Кто стрелял?

– Это Модэ! Модэ!

– Это чжучи-князь! Это он! – уже кричали те, кого Модэ подкупил.

Засвистели стрелы, столкнулись где-то всадники, Модэ хлестал коня, вертелся на месте, затравленно озираясь, – батыры шаньюя взяли его в кольцо.

– Пошли вон! Вон пошли, шелудивые! – кричал он. – Не сметь!

– Убил! Отца убил! – кричали всадники, вокруг уже начиналась свалка, чжучи-князь сгинул куда-то, тут и там мелькали красные хвосты на шлемах.

Модэ был окружен. Батыры шаньюя еще не осмеливались приблизиться к нему, кони их топтались нерешительно. Но вот один из воинов поднял палицу и двинулся на Модэ. Тот рубанул по воздуху мечом, попятился. Отступать было некуда.

Батыр надвигался на него тяжело, медленно. Модэ его хорошо знал. Он был тучен, этот старый воин, силен и послушен, как вол, – он и был для шаньюя волом. Тот поручал батыру расправляться с самыми страшными своими врагами.

Мелькнуло что-то, сверкнула полоска железа, и круглая голова батыра покатилась по земле. Белобрысый юэчжи на громадном коне вырос стеной перед Модэ. Кони хунну шарахнулись в стороны. Модэ засмеялся, рванул на опешивших батыров, обрушил на них меч. Левой рукой он раскручивал хлыст, разил им направо и налево, рассекал лица и шеи – страшен был теперь Модэ. Кольцо распалось, юэчжи разогнал батыров в стороны.

– Быстрее! – кричал Модэ. – Нужно вернуться в царский курень прежде чжучи-князя!

– Я схвачу его, – рыкнул юэчжи. – Я схвачу его для тебя, господин.

Модэ не слышал, он уже улюлюкал, собирая своих всадников. Шаньюй лежал на земле, стрелы гребенкой торчали из его спины. О нем все забыли в этой пыли и суматохе.

Юэчжи мчался по равнине, и конь его затаптывал свежие следы, следы Ичиса. Испуганный мальчишка поскакал прочь, не разбирая дороги, воины бросили его – смешались в бою с всадниками Модэ.

Кермес догонял юного князя, он видел его впереди, взбирающегося на холм на уставшем аргамаке. И сразу все было кончено: вот Ичис остановился, выпрямился навстречу юэчжи, Кермес увидел его сгоревшее дочерна лицо, гордое, вымученное, – видно было, что мальчишка силой задавил в себе страх.

Сначала юэчжи хотел на лету сорвать его с коня и связать, как ягненка, но отчего-то передумал и остановился на расстоянии в треть полета стрелы.

Некоторое время они стояли друг против друга и молчали. Юэчжи изучал лицо чжучи-князя, чжучи-князь смотрел на юэчжи брезгливо, как на мертвую птицу.

– Ты что же, не боишься меня? – спросил юэчжи. – Меня нужно бояться!

– У тебя нет души. Бояться тебя стыдно, – ответил Ичис. – Я убегал, думая, что за мной гонится человек. Но теперь я вижу: бояться тебя – это все равно что бояться темноты, как маленькие дети, а я – чжучи-князь.

– Почему ты решил, что у меня нет души? – какая-то жилка дрогнула на лице юэчжи, когда он это говорил.

– Ты служишь моему старшему брату… Как те остальные. Все, кто служат ему, лишаются души. Или они никогда ее не имели и потому прибились к нему. Я еще не понимаю всего, но чувствую: вы как пустые воловьи шкуры.

– Я тебе не шкура! – крикнул Кермес.

– Ты сам все знаешь, – говорил чжучи-князь спокойно. – Ты только что убил моего отца, и у тебя руки в крови. Я одного не могу понять: из остальных Модэ вытянул душу страхом, а из тебя как?

– Из меня… – юэчжи закружился на месте, конь поднял голову, громко всхрапнув – на его черно-красных губах блестела густая слюна.

– Из тебя. Ты ведь сам ее отдал?

– Сам, – сказал юэчжи. – Я сам от нее отказался. Теперь я Кермес, для вас – всего лишь призрак. Я видел сон. Про твой народ… Я увидел мир на много лет вперед. Твой народ в образе черного коня прошагал по земле и далеко на западе растоптал страшного паука, разметал его царство, избавив всех людей от страха перед ним. Ко мне явился бог и сказал, что я должен пролить кровь, чтобы сбылось это, чтобы не стало паука… А еще я получил кольцо, – Кермес подъехал к Ичису совсем близко и показал перстень на указательном пальце. – Это знак, что я должен кровь пролить. Теперь я знаю чью.

– Мою? Мою кровь? – тихо спросил чжучи-князь.

– Да. Твою. Модэ должен жить, а ты и я – пропасть. Иначе не умрет паук и люди по всей земле будут страдать.

– Ты сошел с ума, юэчжи.

– Наверное, сошел.

– Ты не отпустишь меня, – сказал Ичис тихо. – Тут и просить нечего: для тебя я как жертвенный ягненок.

Наступило молчание. Они не смотрели теперь друг на друга. Лицо мальчишки побледнело и заострилось от смертной тоски.

– Я отведу тебя к брату, – сказал наконец Кермес.

– Нет, – проговорил чжучи-князь, глядя юэчжи в глаза. – Пускай все случится здесь! Если была у тебя когда-то душа, сделай все здесь!

Лицо Кермеса тоже исказилось. Он шумно втянул сквозь зубы воздух.

– Я не могу. Твой брат будет ждать нас в курене.

И он взял коня чжучи-князя под уздцы. Царевич не сопротивлялся, только произнес:

– Ты сошел с ума, юэчжи. Но если то, что ты сказал, – правда, я пропаду не зря.

Юэчжи ничего на это не ответил. Он щурился от северного ветра.

Одиннадцать батыров стояли на коленях на земле перед советом князей. Двенадцатый – юэчжи, избавленный от страшной участи, – стоял в стороне, рядом с Модэ.

– Кто подговорил вас убить шаньюя? – спрашивал один из князей, тот, что еще вчера сидел по правую руку от Тоуманя.

– Чжучи-князь Ичис, – отвечали батыры в десять голосов, только Караш молчал и улыбался глупо, виновато – теперь, когда руки его были связаны, он казался простым слабоумным и все видели, что в его глазах нет мыслей.

– Кто подговорил вас убить шаньюя? – повторил князь, и руки его задрожали.

– Чжучи-князь, – был ответ.

– Модэ? Это был Модэ? – наперебой закричали князья.

– Нет. Князь Ичис.

Модэ опустил плечи, изобразив на лице сыновью скорбь. Чжучи-князь стоял тут же на коленях и смотрел на князей.

А те вели страшные, трусливые речи, они собрались в тесный круг, головы склонились к середине, смятые башлыки валялись на земле.

– Модэ должен стать шаньюем, – донеслось из круга.

– Модэ убил отца, это ясно, – сказал кто-то.

– Он убил отца. Смерть ему!

– Таков закон!

– Закон!

– Если Модэ объявят шаньюем, многие из нас уже через месяц будут мертвы.

– Наши головы полетят! Это точно! Смерть ему!

– Сколько у нас врагов? Дунху, юэчжи, Поднебесная. Ичис добр. Ичис слаб.

– Модэ должен стать шаньюем, – повторил голос.

– Старый дракон Шихуанди мертв! Поднебесная ослабла! Нужно воевать! Модэ поведет нас!

– Модэ будет шаньюем!

– Модэ! Модэ!

Все чаще звучали голоса в пользу Модэ. Князья загорелись новой идеей – войной с Поднебесной, где в прошлом году умер великий правитель Шихуанди и началась смута. Им хотелось войны, они по ней изголодались, многие готовы были даже умереть, лишь бы она началась. Тоумань к концу жизни, как говорили, «отпустил удила» – Поднебесная требовала слишком большую плату за хлеб, разъезды «молодых негодяев» из Поднебесной стали наведываться в хуннскую степь. Тоумань молчал, и все ждали его смерти, чтобы началась война. А теперь оставалось только обвинить, казнить чжучи-князя да пролить чью-нибудь кровь – и снова поднимутся над войском черные знамена, и затрубят в рог темники.

– Дело сделано, – сказал тихо Модэ, и лишь Кермес услышал его.

Вдруг откуда-то появился старый воробей Чию. Он шел, немного прихрамывая, – вчера его сбросил конь. За последние дни Чию сильно изменился, глаза его стали тусклыми и слипались от старческих слез.

– Я плохо вижу, юэчжи, – проговорил он задумчиво. – Но твои глаза моложе моих. Скажи, ты тоже увидел силу Модэ?

Кермес молчал.

– Можешь и не отвечать, юэчжи, – продолжал Чию, ковыряя землю носком сапога. – Я и так знаю, что увидел. Но ты видишь в силе этой волю богов, а я… другое.

– Что ты видишь, старик? – спросил Кермес недовольно.

– Как объяснить тебе, степняку? – Чию насупился. – Ну вот, смотри: я вижу в небе сокола, а ты – только тень его на земле. Я существо особого рода. Вся моя земная жизнь – лишь игра теней от моих пальцев. Понимаешь?

– Ты странное говоришь, старик.

– А я и не ждал, что ты поймешь, юэчжи, – Чию пожал плечами. – Знаешь, а ведь я совершил страшное дело для большой справедливости. Я выкормил черного дракона. Ты тоже сделал страшное дело. Знаешь, о чем я толкую?

– Знаю, – коротко ответил Кермес.

– Ты еще встретишься с ним, – сказал Чию. – Ты встретишься с тем… прежним. Все мы будем наказаны за то, что уже произошло, и за то, что произойдет сегодня.

– Что ты говоришь? Не понимаю. Ты чудной старик.

– У меня было дело. Я его закончил, – продолжал Чию. – И ты тоже выполнил свою работу. Да… многое случилось за прошедший год. Многое переменилось на земле. Но впереди еще… кое-что.

Сказав это, он удалился. Из круга князей только и слышалось теперь имя Модэ. Ичис смотрел в землю, и плечи его вздрагивали при этом слове, будто кто-то бил его плетью.

К вечеру их судьба была решена: Модэ станет шаньюем, а Ичис умрет. Из двенадцати всадников в живых остался только Кермес. Месть Модэ была совершена вполне, но он не был сыт ею.

Наконец Модэ остался один в шатре. Он закрыл глаза. Все, чем владел он теперь – земля и люди на ней, – представилось ему тучным бараньим стадом, раскинувшимся от горизонта до горизонта. Спины, черное руно, толстые курдюки, лобастые головы с закрученными рогами – все это двигалось, блеяло, ревело, поднимало пыль.

Модэ задрожал от такого видения, на лице его отразилось какое-то мучительное наслаждение.

– Теперь ты убьешь меня? – подал голос Кермес. Он стоял у входа в шатер, Модэ не почувствовал его появления. Он был совсем призрак, этот белобрысый юэчжи.

– Нет. Я не убью тебя, – улыбнулся Модэ.

Он думал, что от такой милости благодарный юэчжи упадет перед ним на колени и будет ползать в пыли.

Но случилось иначе: Кермес отступил назад, в темноту, плечи его опали, а голова бессильно поникла.

– Почему? – голос его дрогнул. – Я ведь сделал для тебя много дурных дел. Все, что ты хотел. Ты теперь главный, ты теперь над царями царь. Чего еще хочешь?

– Замолчи! – прошипел Модэ. – Молчи! Ты разве не видишь? Не видишь? – и он показал юэчжи пустую ладонь. – У меня хлыст в руке! Я по земле им пройдусь. – И тут Модэ опять увидел баранью спину, как ударяет по ней хлыст, как дрожат жилы на задних ногах и кровь сочится сквозь жир, расплываясь по руну, а шерсть блестит как слюда.

– Что ты думаешь? – он глянул юэчжи в глаза. – Отныне нет теперь на тебя смерти! Я тебя заставлю жить. Ты мне покорился, а значит, и весь народ твой покорится.

– Нет, – ответил Кермес. – Мой народ скорее в землю уйдет, чем будет стоять под твоим хлыстом. Я потому стал тебе служить, что утратил с людьми своими всякое сношение. Я к ним не могу вернуться, я мертвый уже. Я останусь, если ты хочешь. Мне ведь все равно. Но жить не буду. Буду ходить среди людей и есть их пищу, но кровь моя остыла, и душа моя прекратила жить.

Модэ, слушая его, улыбался и кивал. Кермес смешался. Он хотел сказать еще кое-что важное, но язык хунну казался ему слишком грубым для этих слов, а на родном языке он поклялся больше не говорить. Поэтому он стоял перед Модэ молча, словно не было никакого Модэ, как и хлыста в руке его.

– Глупый ты человек, юэчжи. Разве не видишь? Вот они, все передо мной, – Модэ еще находился в плену видения. – Толпятся, блеют, тянутся языками. Всадники – прозвание одно! Все скоты, от мала до велика! Думаешь, соли просят? Нет – кнута моего просят! Отец тоже был скот, он был большой бык с белыми рогами… а теперь он… он… Скоты, теперь все скоты!

Модэ забылся и сел на корточки. Он горел, его лоб сочился соленым жиром, который застилал глаза. Кермес исчез, исчезло ужасное стадо. А следом и жар утих. Появилось сморщенное, печальное лицо Чию. Модэ вдруг вспомнил далекий зимний вечер, хруст снега под отцовскими сапогами, теплый отвар, который дала ему мать – желтая пустогрудая женщина. Кажется, его и сейчас поили отваром, но теперь он чувствовал колючие руки Чию.

Скоро Модэ заснул, а Кермес так и остался стоять стражем возле его ложа. Он простоял всю ночь и весь следующий день. Когда Модэ знобило, он укрывал его, когда тот метался в жару, он распахивал полог. На другой день Модэ был здоров и весел, как только может быть здоров и весел молодой мужчина. На третий день он уже сидел в седле и раздавал приказы. «Как хорошо, что я опять живу», – говорил он батырам, но те молчали, потому что был он для них не человек, а только кнут. Однако молодой шаньюй не печалился. Он свистел весело и зло. Многих еще нужно было уничтожить, извести, чтобы он, Модэ, мог жить во всю свою молодую драконью силу. Батыры понимали это, наверное, и толпились вокруг него, курились серым паром, ожидая приказов. Справа от Модэ по-прежнему вертелся Чию, а слева темным утесом возвышался великан юэчжи.

11

Старый воробей Чию оказался прав. Много было сделано в прошлый год, но год новый принес еще больше перемен. В Поднебесной разразилась странная, непонятная степнякам война, и хунну выбили из своих степей последних воинов Шихуанди. Из-за барханов поднялись черные копья племени дунху, и ветер погнал по земле горячий песок. Юэчжи выбрали паралатом Вэрагну и как будто стали жить спокойно, но все больше родов их уходило, пряталось в горы, ведь и паралату, и нищему пастуху было ясно: нет теперь силы большей, чем Модэ.

А потом время побежало, как мутный весенний ручей, год пролетел, другой, третий… Будущее и прошлое пожирали друг друга, как драконы на железной пряжке шаньюя Модэ. Сгинули дунху, а на юге началась новая война с Поднебесной, хунну снова и снова побеждали в ней. Днем мужчины славили Модэ, а по ночам у костров называли отцеубийцей.

У Модэ вырос сын Лаошань и стал чжучи-князем. Наследник был строптив нравом, как и сам Модэ в его годы. Лаошаня воспитывал Чию – совсем слепой и уже почти беспомощный. Ему во всем помогали молодые ученики, которых он выписал из мятежных провинций Поднебесной, у союзников-ванов.

Умер Лу-Гань, очередной правитель Поднебесной, и наступило наконец перемирие, был заключен новый договор мира и родства. У хунну был хлеб, а в степи хлеб дороже золота.

Время шло, князья старели и умирали, а Модэ, казалось, не менялся совсем. Чжучи-князь томился от мира, но Модэ был сыт кровью, как матерый дракон. Тогда строптивый, наглый Лаошань собрал большое войско и ворвался в северные провинции Поднебесной, стал грабить и убивать.

В первые же дни набега правитель Вэнь-Ди получал с севера вести одну страшнее другой, ничего нельзя было понять, в армии случился разброд, полководцы посылали тысячи колесниц незнамо куда, но вдруг все стихло, хунну пропали в степи, оставив после себя серые пепелища. А потом пришло письмо от Модэ на китайском языке: «Дряхлый, старый князь, рожденный на болотах, выросший среди волов и лошадей, просит прощения у могучего владыки. Чжучи-князь Лаошань напал на ваши земли из-за нечестных ваших чиновников. Но он все равно не прав. В наказание я послал его с войском далеко на север, он воюет теперь с юэчжи…»

Войско Лаошаня шло вперед, до поры не встречая преград. Не стало в степи и на холмах пастухов, исчезли колодцы и коновязи. Степь вымерла перед Лаошанем. Где-то на холмах ждал его паралат Вэрагна, но ему уже некого было защищать, да и войско его было невелико. Кажется, воины-юэчжи просто ждали своей смерти. В степях говорили: стоит ли биться, не лучше ли паралату со своим народом уступить холмы хунну? Все эти досужие толки прекращались довольно быстро. Все знали: Вэрагна не повернется к хунну спиной. Вэрагна был героем.

Модэ послал с Лаошанем своего верного телохранителя, Кермеса. Юэчжи с годами стал грузен и рыхл, лицо его покрылось царапинами и морщинами и сделалось похоже на сырое тесто. Но он, как и прежде, был ужасно силен. Новый конь был у него – рыжий аргамак, злобный, быстрый, его Кермес не любил и стегал плеткой нещадно.

Лаошаню Кермес не нравился – это был человек шаньюя, человек Модэ, верный палач. Знал чжучи-князь: до поры до времени юэчжи будет его защищать, но клинок великана всегда направлен и в его сторону. Если царевич выкажет неповиновение отцу, юэчжи пустит оружие в ход.

С ними было большое войско, два полных тумена, построенных особым порядком. Это было новой задумкой Модэ. Каждый отряд отличался от других: один – в белых плащах и на белых же конях, другой – в черных острых колпаках и на вороных аргамаках, третий – в шлемах с киноварью и красными конскими хвостами, верхом на темно-рыжих, как запекшаяся кровь, скакунах. Отряды никогда не смешивались, и каждый помнил свое место в строю. Командиры родов и племен привязывали к уздечкам звериные шкуры – заячьи, лисьи, волчьи, – и все воины знали, кого нужно слушаться.

В последнее время творилось странное: на крайних сотнях стали пропадать воины. Иногда их находили далеко от стоянок, окоченевших, с выпученными от страха глазами. Среди батыров поползли слухи о здешних призраках и курганных богах. Но Лаошань знал, что это юэчжи, до поры невидимые, жалили неповоротливую громаду хуннского войска, словно пчелы.

– Кермес-батыр! – заговорил как-то Лаошань. – Расскажи про эту землю.

– Тут есть где укрыться, но есть и просторные места, – лениво отвечал юэчжи. – Жала для стрел делают из бараньей и конской кости, а еще… еще… – он вдруг осекся, будто увидел что-то вдали.

– Говорят, юэчжи-батыр, будто в этих местах живет древний бог, – произнес Лаошань задумчиво. – Его видели возле лагеря третьего дня.

Кермес странно повел головой.

– В последние дни как-то неладно, – Лаошань огляделся по сторонам. – С дальнего разъезда донесли, что к кострам будто бы подходят юэчжи. Голодные, одетые в рванье.

– Здесь где-то могила их бога, – ответил Кермес глухо. – Зовут его Рамана-Пай. Здесь бывают призраки…

Призраки и вправду были – целое войско. В пыли рожденные, голые, босые люди – тени полудня. Тела их настолько истончились и почернели, что в горячем солнечном свете были почти не видны. Двигались они неслышно на худых своих кобыленках, выслеживали отставших хуннских батыров и неслышно же умерщвляли. Кермес все это знал. Он все помнил.

Вечером на привале у пересохшей речки он как будто почувствовал что-то и впервые за время похода оставил Лаошаня.

Он отъехал на невысокий утес, туда, где никто уже не мог его видеть. Вокруг звенели комары. Красное солнце спускалось к белым дюнам, потрескавшимся от засухи. Из синего ила торчали голые прутья – все, что осталось от густой речной поросли. Чуть дальше от косогора еще рос высокий кустарник, земля там была сырая, и лошадь могла отдохнуть в тени.

«Если хунну овладеют этим краем, река уйдет, Дану не потерпит такой гнусности», – вспомнилось вдруг Кермесу. Это место было ему знакомо. Когда-то здесь он ловил куропаток, и с ним был еще кто-то…

Дремота смежала Кермесу веки, он никак не мог вспомнить имя…

Кермес прислонился к тонкой лошадиной шее, свесил грузные руки и прикрыл глаза. Он слышал, как кто-то поднялся на косогор и остановился. Близко дышала чужая лошадь.

– Ты кто? – Кермес медленно поднял голову и разлепил уставшие, сонные глаза.

Всадник был в полусотне шагов, неподвижный, похожий на тень от стрелы. Он стоял спиной к гаснущему солнцу, и Кермес не видел его лица. Но вот рыжий отблеск осветил маску из желтого рога, две черных прорези на месте глаз и… зубастую ухмылку.

Кермес хрипло вскрикнул, тронул поводья и помчался прочь. Но с другой стороны косогора выехала еще одна фигура – чуть шире в плечах, в лисьей шапке, а вместо лица – маска из куска грубой кожи.

Кермес полетел на коне под гору, провалился в черное пустое русло, снова поднялся на плешивый пригорок – и увидел впереди две черные тени. Он затравленно огляделся – вот еще один всадник в берестяной личине, на коне паршивой масти – с белыми отметинами на копытах. А вот и другой – на белой тощей кобыле.

Батыр зарычал, ударил коня по тугим жилам, степь бросилась ему навстречу, спина выгнулась луком, и земля перевернулась.

Кермес лежал на животе, а в горле клокотала кровь. Стрелы торчали из его спины красными иглами. Он не видел уже ничего, слезы и пот слепили ему веки… Вдруг вспомнилось ему что-то далекое и невозвратимое. Раскрасневшееся лицо, блеск мальчишеских глаз, восторг, оттого что бьется под заячьей шубкой первая пойманная куропатка, и живая улыбка, которую сменил теперь страшный оскал солнечной маски.

«Как чудно…» – подумал Кермес и затих, потому что не мог больше жить.

Тот, кто выстрелил первым, приблизился к телу и навис над ним, неподвижный. Он всматривался зачем-то в лицо убитого батыра, словно пытался узнать, угадать…

Он вздрогнул, когда его окрикнули:

– Ашпокай! Ашпокай! Это ты?

– Это я, – отозвался он, снимая маску.

Пятеро мальчишек, как один, последовали его примеру и побросали маски под копыта коней.

– Что вы здесь делаете? Нас могут увидеть! – на косогоре появился всадник в остроконечном колпаке. – Мы не достали Лаошаня, хунну переполошились! Бежать нужно!

– Нет. Не бежать. Уходить нужно, – сказал Ашпокай. – Насовсем. Мы уйдем из этой степи, Атья. Здесь все кончено.

– Не понимаю, – сказал Атья. – Что ты говоришь?

И тут он заметил лежащего на земле Кермеса.

– Это… это…

– Да, – ответил Ашпокай. – Это мой брат.

И он швырнул маску на мертвое тело. Атья сорвал с головы колпак и закрыл им лицо.

Мальчишки неуверенно переглянулись, потом посмотрели на мертвого батыра. Никто из них не знал этого белобрысого хунну – ни Атья, ни Ашпокай не рассказывали ничего о Михре.

– Все. Наигрался я в Михру, – сказал Ашпокай. – У нашего народа есть судьба, и здесь она не заканчивается. Чем раньше народ наш это поймет, тем лучше. Нужно всех собрать и двигаться.

– Куда? Куда?

– На запад, – Ашпокай посмотрел на перстень с вживленной в него капелькой коралла. – Мы проложим для наших людей новый путь.

Ашпокай смял башлык, щека его дернулась от страшного напряжения.

– Все! Пошли! Уууу-хааааар-р-р!

– Уууу-хаааааар-р-р! – подхватили молодые волки.

Спустя мгновение они мчались вдоль пустого берега, на котором вечер уже протянул свои синие тени.

* * *

В городе светает долго и мучительно: над темными крышами висит зарево цвета смолы на платке курильщика. А здесь рассвет начинался на земле. Восточный ветер забросил на черный отрог старое, рыхлое облако. Сквозь молоко горел ровный и жгучий огонек пастушьей стоянки – первый редут наступающего дня. На дорогу сонно и величаво выступали лошади. Они шли вдоль ручья к яблоне – единственной в округе. Они обступали ее со всех сторон согласно утреннему своему ритуалу и тянулись губами к серебристой листве. Последняя торжественная минута ночного молчания повисла над долиной. И я вздрогнул, когда вдруг зазвучал карабин, – это Серега отгонял волков от стоянки. Выстрелы отдавались в горах резкими щелчками – казалось, кто-то бьет палкой по длинному прямому рельсу. Таково было напряжение камня, такая таилась в этих склонах механическая, машинная сила. Серега воевал с ночью, он теснил ее от своих овец, от своих лошадей, прогонял ненавистную в тесные ущелья и душные гроты. Он верил, наверное, что когда-нибудь совсем прогонит ночь и сразу сделается легко и радостно на земле. Он точно думал так, я слышал это в его утреннем грохоте.

Вокруг меня в окостеневшей земле зияли черные провалы. То были разоренные нами курганы – и пахло от них теперь не хлебом, а стылым погребом. Вокруг ям торчали щербатые обломки – все, что осталось от крепид. Вот за эти-то камни и отступала ночь. Теперь я понял, зачем древние обносили могилы кольцами из камней. Внутри была особая, запретная для человеческого глаза темнота. Это она отпечатывается в земле сизым могильным пятном. Ее можно увидеть только в рассветный час, когда она отступает в свои дневные пределы.

Мне снова захотелось почувствовать под ногами старую дорогу.

Я на ходу проваливался в сон. Ноги уходили в него по щиколотку, по колено. Темное, холодное поднималось снизу мне навстречу. Кажется, я опять зашел в ручей, встрепенулся. Из сумерек возник огромный пес – я видел такого в Серегиной своре. Раззявив пасть, он подбежал ко мне так близко, что, протяни я руку, мои пальцы коснулись бы черных отметин на его голове, и… пропал. Это был только туман. Темнота отступала, просачиваясь под землю. Там, где она стелилась по земле, вместо травы колыхалась холодная зыбь.

Я оглянулся на окрик. Со стороны лагеря шел человек. Я сразу узнал его, махнул рукой и двинулся было навстречу, но тут нога моя угодила в звериную нору. Последняя стрелка темноты вдруг скользнула мне навстречу, сделалась черным длинным жалом и слизнула меня с лица земли.

Меня нашли утром – увидели с дороги. Я хорошо помню сон, который мне снился. Когда меня будили и обливали родниковой водой, он снова и снова возникал у меня перед глазами.

Ревела река, лошадь вскидывала морду над голубой пеной и плыла, плыла против течения. Мы с Музыкантом сидели на гранитной «щетке» и дымили.

– Смотри, как… вверх по реке… а раньше не могла, – сказал я.

– Все поплывем.

Музыкант затушил «Беломор» о ладонь и бросил бычок в воду.

РАССКАЗЫ

* * *

Триптих о войне

Роза

– Роза! Роза, я идти не могу… – сказал Валера тихо. Он сел на траву, этот маленький человек пятилетнего возраста, за которого только и болело сердце Розы.

– Тогда я тебя понесу, – двенадцатилетняя Роза бросила тяжелый узел с едой и сама села тут же, рядом с братом, перевести дух.

Она смотрела на Валеру, удивляясь своим внутренним силам и своей любви к нему. Страшное пережили они с братом за эти полтора года, с того дня как началась война и отца забрали на фронт полевым врачом.

Мать умерла у Розы на руках: от бесконечных бомбежек у нее не выдержало сердце. Накануне девочке приснился сон, будто бегут они вместе по полю, и земля под ногами матери разверзается, и проваливается она в глубокий черный колодец.

Когда все случилось, Роза, как говорили соседки, сразу превратилась в маленькую старушку: суетливая, деловая, бойкая, она тянула за собой болезненного Валеру.

Наконец голод и одиночество погнали их из поселка. Сегодня утром дети вышли из Перевесинки и двинулись в сторону Ртищева, где жила их тетка. Шли в стороне от дороги, оврагами, пробирались через густой кустарник, чтобы скрыться от людских глаз. Всякое случалось на дорогах в это страшное время, детей могли изловить, ограбить, сдать в интернат, убить.

– Есть хочу, – проговорил Валера, вытянув перед собой слабые ножки в парусиновых брючках. Брючки эти сшили ему проезжие девочки-зенитчицы из листьев камуфляжа.

Роза развязала узел с хлебом. Здесь много было, узел казался очень тяжелым – хлеб вчера дали соседи, жалость к детям пересилила в них страх перед голодом.

Валера ел, мучительно сглатывая. Он редко видел хлеб в сиротской своей жизни. Так получилось, что осенью 1942 года хлеб для него пожинали мыши. Роза, среди других голодных детей, ходила по полю с Валерой, разбивая влажную серую скорлупу подтаявшего снега, в поисках мышиных «кладовых«.

Голодный Валера тут же клал зернышки в рот. Роза одергивала его, думая про себя: «Скоро он подхватит мышиную болезнь».

Дома она рассыпала зерно на большой противень и ставила сушиться на печку, пока из него не выветрится зараза. Валера не мог ждать – едва сестра отворачивалась, он тут же вытягивался на цыпочки, склевывал его тонкой белой ручкой и отправлял в рот.

Однажды сосед дал Валере целую свеклу. Роза вошла в дом, увидела, как он грызет ее – сырую, неочищенную, – и расплакалась.

Едва сошел лед, дети вышли на реку. Стоя по колено в вешней воде, голыми руками собирали они беззубок. Без темно-зеленых раковин сваренные в кипятке моллюски приобретали некоторое сходство с пельменями. Роза видела: Валера на реке то и дело простывает и это торопит его смерть.

– Знаешь что? – Роза погладила брата по голове. – Я тебя понесу. Узелок пока здесь полежит, я тебя понесу, а ты присматривай, чтобы не стащил кто.

Валера кивнул, и девочка подняла его, прижав к себе так, чтобы лицом он смотрел ей за спину, на лежащий в траве узел.

– Смотри, – повторила она.

За зиму брат стал легким, как котенок. Рубашонка едва держалась на его тонких косточках. Роза шла медленно, чувствуя, как больное дыхание шумит в груди Валеры.

Был у нее и старший брат. Но от него осталось что-то совсем невесомое – желтенький треугольник письма в нагрудном кармашке. Звали брата Володя.

Отец уже был однажды женат. От первого брака у него и родился Володя. Мать, интеллигентная женщина по имени Фрося, после родов пыталась испечь Володю в печи, словно хлеб. Как говорили тогда, ей «молоко в голову ударило». Она усадила младенца на лопату и засунула в жерло печи. Володю спасли, а Фросю отец отвез в сумасшедший дом. На приеме у врача, прежде чем отец успел открыть рот, Фрося объявила: «Я тут вам мужа привезла, вы не слушайте, что он вам будет говорить, он полоумный».

Отец с ней развелся, но лет через шесть сошелся с другой женщиной и женился вновь. За свою жизнь он женился трижды, этот бедный врач в блестящих круглых очках, с толстыми мясистыми губами и темными скулами, означавшими, что где-то в жилах его бродит степная татарская кровь.

Роза и Валера родились от второго брака. Сестру Володя любил безумно, целовал, звал «мой Розанчик».

От Володи да еще от отца только и видела она ласку.

Война забрала Володю сразу после школы. В ту пору всякий, кто окончил десятилетку, мог стать офицером. Володя поступил в артиллерийское училище и в конце 1942 уже получил звание лейтенанта. Когда умерла мать Розы, Володя приехал в село. Он обнял Розу и Валеру, сказал: «Сиротки вы мои» – и заплакал. Плакали втроем до утра. Потом Володя обошел всех соседей, всю родню и упросил не оставлять детей в беде, кормить иногда хлебом. Соседи согласились укрывать Розу и Валеру у себя, чтобы их не забрали в детский дом.

Через два дня Володя уехал. В первом же бою за ним приходила смерть. Раненный в ногу, он спасался от нее ползком, а смерть, полная механического гула, гналась за ним. Володя выжил – дополз до своих.

Писать Володя ленился. С каждым письмом он таял, удалялся, выветривался из жизни Розы.

Наступило лето. Роза знала, что Володя уже поправился и вернулся на фронт. Скоро его отправили на Курскую дугу. В середине июля пришло это последнее письмо. Заканчивалось оно так: «Знаю, что не увижу тебя больше, Розанчик… наступил перелом. Или мы их, или они нас». Чуть ниже Володя нарисовал розочку с улыбающейся девичьей мордашкой посередине.

– Роза… Узелка уже не видать, – подал голос Валера.

Роза оглянулась. Узел действительно скрылся в траве.

– Посиди, посиди пока здесь, – сказала она горячо и побежала назад. Она схватила узел за тряпичные уши и поняла, что поднять его уже не сможет. Тогда она потащила его за собой по траве.

Валера ждал ее, обхватив ручонками колени. Холод источил его кости, выдавил из груди важное жизненное дыхание. Роза не понимала, как этот пугливый и грустный мальчик дожил до весны.

В начале второй зимы топить стало нечем. Прежде были проезжие солдаты, которые запрягали в сани волов, ездили в лес, а местные дети шли перед ними и показывали дорогу. На вторую зиму солдаты появлялись в этих местах все больше раненные, и сани никто не снаряжал. Дети ходили по железнодорожной насыпи, выискивая куски несгоревшего угля среди выброшенного из паровозных топок шлака.

Окончание холодов было отмечено зловещим знамением: в поселке откуда-то появились крупные серые собаки. Их часто видели возле дорог, где они трусливо рыскали, разгребая лапами мерзлую землю. Однажды во дворе школы они затеяли веселую и визгливую возню в снегу – тогда их собралось множество, и дети не решались подойти к школе, пока они не убрались.

Только потом Розе объяснили, что это были волки.

– Я тебя еще немного понесу, а дальше ты сам, хорошо? – Роза снова приподняла Валеру, отметив про себя, что его-то как раз тащить очень легко, ведь он узелку из птичьих косточек сродни, что это невесомое существо она бы на руках несла целый день и ничуть бы не устала.

И тут Валера тихонько запел песню, которую пел, бывало, зимними вечерами, устроившись возле печки: «Вот помру я, помру… похоронят меня…»

– Что ты такое поешь? – рассердилась Роза. – А ну перестань. Как такое можно петь?

Валера заплакал. Он вывернулся у Розы из рук и пошел, широко размахивая тощими ручками. Он шел и плакал, вымученно и зло, а Роза шла рядом, позабыв про узел и про все на свете. Она не могла придумать, что сказать сейчас этому маленькому человеку. Их двое осталось в холодный сиротский век.

Так прошли они еще несколько верст. День кончился тяжелым багряным закатом, дети спустились в один из оврагов и решили заночевать в нем.

Они обнялись, отвернув лица от холодного звездного неба, и лежали так, согревая друг друга своим теплом. Роза слушала беспокойное дыхание Валеры – она не знала симптомов дифтерии, но каким-то чутьем понимала, что мальчик болен уже, наверное, непоправимо.

– Я тебе письмо от отца показывала? – сказала Роза вдруг. – Демобилизуют его после контузии. В медицинскую палатку снаряд угодил. Отца нашли в нескольких шагах, он в пруд упал, ногами в воду, а головой на какие-то кусты. А так бы захлебнулся. Пишет, что, мол, говорит теперь плохо и плохо ходит… но приедет скоро. Обещает приехать.

Валера не отвечал, забывшись сном. Роза вздохнула и легонько коснулась губами его горячего круглого лба.

И вдруг какая-то древняя могучая сила расцвела в ней. Роза поняла, что сила эта всегда была с ней, росла и зрела уже очень давно, вопреки голодному веку, пробивая холодную наледь, пересиливая голод и страх. Сила эта была больше войны, больше смерти, кажется, она могла опрокинуть танковую лавину, и вместе с тем в ней было что-то от терпения и смирения, потому как только терпением и смирением можно победить зло. И с этим новым странным чувством Роза закрыла глаза.

Вовка

В прихожей опять гремят сапоги. Вовка, затаив дыхание, застыл босой на шатком стуле, как эквилибрист в цирке. Стоит ему чуть сместиться, и стул предательски скрипнет. Широкополое отцовское пальто скрывает его худощавую фигуру. Вовка не двигается и старается не дышать. Вот сейчас… сейчас его найдут и силой вытащат из нехитрого его укрытия. Потом заставят выпрямиться, вытянуть руки по швам, а дальше… Что будет дальше, Вовка и представить не может.

Ему и теперь мерещится запах хлеба: отец работал на хлебокомбинате. Вовка хорошо помнит его лицо – черное сырое лицо одессита. От него всегда пахло хлебом и горячей печкой, хлебный жар собирался в уголках его глаз и губ, когда он улыбался и когда хвалил сына за хорошие отметки – Вовка делал большие успехи в математике. Сверстники завидовали, учителя пророчили ему будущее инженера или физика. Все изменилось очень быстро: отец оказался в тюрьме – осенью, когда немецкие войска подходили к Харькову, он раздал людям весь хлеб. В школу Вовка больше не ходил, как будто учеба, доставлявшая ему такое удовольствие, разом потеряла свое значение перед лицом грядущей страшной жизни. В воздухе стояло удушье, словно перед грозой…

Из прихожей доносится негромкий разговор. Говорят по-немецки и по-русски. По-русски – дурно. Смеются. Слышится испуганный голос матери. Вовка представляет ее в эту секунду – бледную, худую, опустившую руки на грязный фартук.

В прошлый раз не нашли. Может, и сегодня не найдут?

Сдали соседи. Сообщили куда надо, что в таком-то доме живет подросток пятнадцати лет. В тот раз обошлось. Приходили вечером. Спрятался так же – под пальто.

Вовка думает о соседях, что жили в доме напротив. У них была Наташка, его ровесница, долговязая чернобровая хохлушка. С ней они ходили на речку и бегали тайком от родителей в овраг на окраине города. Когда был отец, мальчик постоянно таскал для нее хлеб, но Наташка ему все равно завидовала. «Вишь, как, – говорила она, – у тебя папа пекарь, а был бы у меня такой папа, я бы каждый день вдоволь ела».

Вовка вспомнил Наташкиного отца – разговорчивого тучного мужика с неприятным глухим голосом, крупным рябым носом и сизой щетиной. «Он и сдал, жила рваная», – подумал Вовка и решил возненавидеть этого человека.

Голоса все громче. Вот чья-то рука отодвигает пальто. «Ну вот, конец…» – Вовка зарывается носом в воротник, крепко закрывает глаза. Запыленный хлебный запах – последнее, что он запомнит в своей прежней жизни. И еще пахнет чем-то острым, противным. Наверное, в кармане осталась лимонная корка.

Артиллерийский обстрел продолжался уже несколько часов. До рабочего лагеря каждый залп доносился тугим щелчком. Прошел сильный дождь, и в траншеях стояла вода. Воздух тревожно накалился от мокрой каменной пыли, было трудно дышать. Казалось, в этом тяжелом воздухе и крылась причина странных звуков – глухих ударов и резких щелчков. Заключенные – в основном подростки и молодые парни, – побросав лопаты и вытянув худые длинные шеи, вслушивались в сухие и грозные раскаты штурмовых орудий. Среди парней был юноша восемнадцати лет. Четыре года назад он звался Вовкой, а теперь стал просто номером, словно бы весь превратился в пятизначное число. Он не мог объяснить, как это произошло: из него просто вынули что-то и прицепили на полосатую куртку нашивку с пятью цифрами – 52731. Это случилось давно, в прошлую геологическую эпоху, и Номер 52731 не мог поручиться, что все было именно так. С тех пор он очень изменился: на круглой выбритой голове, на сером длинном лице чернели засохшие язвы – это с зимы. Глаза выцвели совершенно, левая разбитая щека подрагивала, когда Номер 52731 пытался сосредоточить на чем-то свое внимание.

В последнее время он завел нервную привычку – жевать и кусать нижнюю губу. Иногда он докрасна прокусывал ее и с наслаждением слизывал сочившуюся юшку. Соленый острый вкус на время возвращал его к жизни. Но чаще крови не было совсем. Это казалось Номеру 52731 досадным, и он долго сосал пустую, бескровную мякоть. «Если я еще иссохну, – думал он, – то меня, пожалуй, можно будет бросить в конверт и положить на стол блокфюреру». Он тешил себя мыслью о том, как покраснеет от гнева блокфюрер, как закричит: «Вы что мне опять подсунули? Через комендатуру! Всё через комендатуру!» Номер 52731 представлял себе эту сцену снова и снова, хотя в ней не было ничего забавного.

Эти четыре года Номер 52731 жил странной жизнью. По утрам на грязной полке рядом с другими телами он находил и свое тело, похожее на засохшего в оконной раме паука, долго и брезгливо в него вочеловечивался, потом тащил его, спутанное и вялое, на каменоломню, где и оставлял до конца рабочего дня. По вечерам он обычно пел в «музыкальной роте», составленной из узников-мальчишек. Так случилось, что от прежнего живого Вовки Номер 52731 унаследовал слух и звучный баритон. Только благодаря этому он продержался в лагере так долго. Немцы любили русские песни: «Катюшу», «Во поле береза стояла» и «Яблочко». Номер 52731 знал, что «музыкальная рота» – не самая плохая для него участь. Два или три раза он видел, как пьяные эсэсовцы запрягали мальчишек в тачку, а сами садились в нее. Дети во время таких катаний тоже должны были петь, их голоса срывались до хрипоты, а офицерня смеялась.

Номер 52731 ничего не боялся. Боялся Вовка – там, под отцовским пальто, и во время пересылки в Германию, – но теперь этого Вовки нет. Его поделили, он превратился в частное, сухой остаток под ровной прямой чертой, и даже воспоминания свелись для него к простой математической абстракции: Харьков, Наташка, мать, евреи с соседней улицы, которых забрали в тот же день, что и Вовку, но повели в конце концов не на поезд, а в овраг, в тот самый, где любили лазать дети. Потом все было еще проще: карантинный барак, филиал, корпус, в котором его поселили, – все это имело номера и жило по заведенному распорядку. Каждое утро в один и тот же час родители оставляли детей в бараках и отправлялись на работы, и с этим ничего нельзя было поделать. В определенные дни в назначенное время эсэсовские врачи увозили детей в лабораторию для «забора крови». С этим тоже ничего нельзя было поделать. Вечером в бараки возвращались тряпичные куклы. Родители не плакали. Говорили только о том, что пружина на одной из форточек проржавела, скрипит на ветру и мешает спать и что нужно попросить у блокфюрера новую. Затем, в назначенные день и час детей опять забирали, и номера молчали по-прежнему, пряча боль и страх в уголках глаз. Маленькие дети не жили долго, но через некоторое время в лагерь привозили новые семьи. Весь этот процесс укладывался в простую математическую формулу, правда, Номер 52731 никак не мог ее вывести. Что-то выбивалось из выстроенной системы, не имело еще абстрактной величины. Смутные запахи хлеба и лимонной корки… Номер 52731 уже не мог вспомнить, когда их обонял, хоть и напрягал память. В редкие минуты отдыха, сидя возле опустевшей тачки, он с трудом ворочал в уме неподъемные, непонятные слова: хлеб, отец, дом. Он складывал и умножал эти слова, но ни одно произведение, ни одна сумма не были и близко похожи на смутное чувство, одолевавшее его. А может, ничего и не было? И дома, и Харькова… и оврага того страшного не было?

Ухнуло опять – на этот раз совсем близко, в лагере. Заключенные побежали. Номер 52731 тоже вскочил, как перепуганный зверь, и метнулся за ними. Он понял все, понял очень быстро. Вокруг кричали на разных языках – на русском, немецком, английском: «Бунт! В лагере бунт! Нужно бежать! Союзники близко, они на подходе, все лагеря поднялись, нужно бежать!»…

И Номер 52731 бежал. Это у него получалось не очень хорошо – заплетались бумажные ноги. Вокруг бежали такие же тонкие человечки, в таких же полосатых робах с номерами. Воздух, тяжелый от сырой пыли, гремел, щелкал и разрывал грудь изнутри.

Некоторые номера уже преодолели ограждение и бежали в сторону леса. Стрекотал пулемет, один за другим бумажные человечки падали на землю.

Тут Номер 52731 остановился. Затравленное тело среагировало куда быстрее, чем голова, оно распрямилось само собой, руки вытянулись по швам. На несколько секунд Номер 52731 даже перестал дышать. Дуло – пустое и черное – заглянуло ему в глаза. Охранник не двигался, но в его фигуре чувствовалось напряжение взведенной пружины.

«Он ненамного старше меня, – подумал Номер 52731. – Он напуган, сейчас он меня застрелит».

Молодой солдат замешкался. Он, конечно, выстрелит, если Номер 52731 сделает резкое движение. Лицо охранника показалось ему знакомым. Кажется, он бывал раньше на вечерах их «музыкальной роты». Может ли так случиться, что он не выстрелит? «Нет, не может такого быть, глупости. Это что-то из той, небывалой жизни. Миловать они не умеют. Они хорошо умеют другое: вываривать из нас мыло, травить тифом, спускать из вен кровь. Остальное выпадает из их уравнения».

– Zurück! – проговорил охранник вполголоса. – Zurück in die Lagermitte!

Ноги, привыкшие к повиновению, развернулись против воли. Бежать обратно было куда легче. Ноги двигались сами собой, теперь ими управлял настоящий животный страх. Только один раз Номер 52731 оглянулся и увидел, как что-то страшное и невидимое накатилось на лагерь. Это было как вспышка молнии: все застыло на секунду, и раздался громовой удар – кто-то закричал по-русски: «Парашюты! Парашюты!» Затем переломился последний рубеж, формула, соединявшая всех этих людей, рассыпалась, в ней спутались переменные. А потом все вдруг встало на свои места: охранники, которые стояли за ограждением, тут же скатились по внешней стороне насыпи и исчезли из виду. На секунду Номер 52731 представил, как они бегут мимо распластанных полосатых тел, не останавливаясь, не глядя под ноги, как бледнеют их фигуры, истончаются, исчезают и наконец просачиваются под землю, словно талая вода. Только новый громовой раскат развеял это наваждение.

Больше он не оглядывался. Он бежал, спотыкаясь и падая. Дорога вела под гору, тут и там на вытоптанной земле лежали обглоданные куски породы. Номер 52731 уже не прилагал усилий, чтобы бежать, – сил просто не осталось. Он мчался вниз, зная, что вот-вот упадет и ни за что уже больше не встанет. А потом он потерял равновесие и провалился в глухой черный холод…

На мгновение темнота расступилась. Номер 52731 приподнял голову над водой, судорожно заглотнул воздух и поплыл. Шурф был неглубокий, но частые дожди наполнили его до краев. Руки скользили по оплывшей глине, полосатая куртка, тяжелая от воды, тянула вниз. Последний раз он вынырнул, пытаясь найти хоть какую-нибудь опору, но вода ослепила его, и ничего, кроме яркого света, он не увидел. Затем гулкая темнота снова сомкнулась над головой.

Рука протянулась из ниоткуда, ухватила его за шиворот и вытащила наверх. Оказавшись на земле, он еще некоторое время не видел и не слышал. Между тем кто-то возвышался над ним. Отдышавшись, Вовка увидел десантника, огромного белозубого негра. Он весь был улыбкой: улыбался его рот, улыбались глаза, каждая морщинка на высоком лбу и каждая складочка в уголках губ. Вовка не знал английского, а если бы и знал, у него все равно не хватило бы сил, чтобы говорить. Он просто стоял на ломких ногах и мелко трясся перед этим чернокожим великаном. Но десантник ничего не ждал от него, он глядел на Вовку и улыбался. Так не смотрят на бумажное уравнение, так могут смотреть только на живого человека. Улыбка эта обещала будущее – хорошее и дурное. Математически она была проста как дважды два.

Максим

Рассвет выгнал Максима Курипко из траншеи. Он выбрался наверх, уставший, голодный и почти незрячий после громкой бессонной ночи. Вчера был дождь, в траншеях стояла мутная вода. Курипко набрал ее во флягу, бросил туда таблетку очистителя и, не дожидаясь, когда она растворится совсем, жадно выпил.

Ночью он отстал от роты. Была страшная суматоха, наступали без команды, без смысла. Когда приходили приказы, было уже непоправимо поздно, уже рвались снаряды и сотни людей становились глиной.

В рытвинах от колес стояла маслянистая вода. Овраг справа от дороги был забит человеческими и конскими трупами, в небе кружились вороны. Вдалеке горел город. Всюду на земле лежали мертвые: свои, враги и даже страшные штурмовики-«западники», «законченные», еще до смерти умершие люди. Вчера они прибыли с западного фронта на десантном корабле, увешанные орденами, гордые и опасные, вчера они бросили в порту своего командира и двинулись вперед, и всю ночь рокотало впереди, в небе и в траншеях было неспокойно, а он, Максим, из простых солдат, сидел под дождем, накинув на себя отпоротую половину плащ-палатки.

Эта половина и сейчас была при нем. Плащ-палаткой с ним поделился сержант Клипин. Свою Максим сдал в хозяйственный обоз, как раз перед тем как загрохотало – в небе и на земле. Теперь брезентовая половинка тяготила его смутным беспокойством. «Увижу Клипина – верну», – решил Курипко.

Солдат шел вдоль дороги. Он, кажется, совсем потерялся, ни одного живого человека вокруг, а все только трупы и взрытая земля. День был жесток к солдату. Он принес холодный северный ветер и тучи воронья. Вороны садились на ветки, прыгали среди неподвижных тел, клевали у них глаза, а главное – гремели в зияющем небе над головой Максима.

И вот Курипко, бывший охотник, остановился, вскинул винтовку и дал залп в небо, по птицам. Одна из ворон упала на землю. Стая рассыпалась со страшным гвалтом. Он выстрелил еще раз, а потом еще и еще. После каждого выстрела на землю падал мертвый враг.

Максим торжествовал молча. Он думал, как правильно и хорошо, что он – теперь уже не совсем солдат и совсем не человек – вот так стоит и стреляет по воронью.

Вороны разлетелись прочь. Их черное войско было разбито одной только винтовкой Мосина. Небо прояснилось, не стало хриплого карканья, и солдат отправился дальше. Спустя какое-то время он обнаружил, что дорога, по которой он идет, ведет его не к цели, не к горящему городу, где до сих пор слышались выстрелы, а куда-то в сторону. Но он не замедлил шаг. Внутри у него что-то еще надрывалось вороньим гвалтом, а в ноздрях свербил запах прибитой пыли.

Откуда-то из-за поворота появилась полевая кухня. Она двигалась торопливо и шумно, подпрыгивая на ямах и кочках, испуская клубы ядовитого дыма. Кухня не сбавляла скорость, и не было сомнений, что она промчится мимо.

Тогда Курипко снял с пояса последнюю гранату и вышел на середину дороги, расставив руки в стороны. Кухня громко чихнула и встала. Из нее выскочил уставший шофер – солдат с измученным лицом. Он понял, чего хочет от него Максим, что не ел он, наверное, очень давно, два или три дня. В машине были хлебы, теплые, как нагретые валуны, шершавые и темные. Курипко жевал сосредоточенно, тяжело вздыхая, проглатывая сразу помногу. В эту минуту его занимала только еда и ничего больше. Рухни сейчас скалы, окружавшие его, он ни за что не прекратил бы есть.

Вот кухня уехала, Курипко двинулся дальше по дороге и вскоре вышел к широкой бухте. Солнце поднялось высоко, и можно было скинуть с себя всю одежду и побежать по пляжу, окунуться в холодный прибой и поплыть прочь от берега. И вот он, который никогда еще не плавал голышом в море, заплыл очень далеко, так что и про берег забыл, а течение подхватило, одолело его, и не мог он ничего сделать, кроме как лечь на спину и совершенно отдаться ему.

И тогда из его тела вдруг ушла судорога, которой он прежде, кажется, и не замечал или успел каким-то образом к ней привыкнуть. А затем пришло воспоминание – короткое, смутное, как позавчерашний сон, о том, что осталось в траншее, скрытое грязной водой… Максим выбросился на сушу, рыхлый как морская пена, и высох, остался на камнях тонким соляным осадком. Когда же он пришел в себя, вокруг по-прежнему не было ни души. Солнце стояло в зените, вдали полыхал город.

На камнях среди одежды лежал обрывок плащ-палатки.

«Нужно вернуть», – вспомнил Максим.

Он смешно прыгал, натягивая порты, когда со стороны города появился человек, японец. На нем не было погон, но по форме и выправке Максим узнал в нем офицера. На лбу у него белела марлевая повязка. Максим нагнулся за винтовкой и замер, не сводя глаз с японца: таких убивали, не пропускали мимо. Офицер тоже остановился и смотрел на солдата.

– Иди, – прошептал Максим одними губами, – иди.

Офицер, конечно, ничего не мог услышать, но как-то понял намерение Максима и двинулся дальше. Вид у него был, кажется, такой же потерянный, что и у Курипко. Затем он исчез, и Максим сразу забыл о нем. Он решил идти в город. До того он не вполне понимал, что и зачем делает, но теперь не было в нем прежней непонятной судороги, и он знал точно, что нужно найти своих и отдать Клипину его брезентовую половинку.

Дорога к городу поднималась от самого берега. Среди холмов виднелись просевшие обвалившиеся доты. Холмы, еще утром неприступные, кишевшие злой пчелиной жизнью, сейчас были пусты. Только кое-где ходили страшные люди с винтовками – высматривали, не шевелится ли кто среди обломков. По дороге навстречу Курипко двигалась колонна пленных: уголовники вели арестованную жандармерию. Зеки шли гордые, довольные тем, как распорядилась ими судьба. Вчера они напоили водителей и двинулись в город. К утру улицы уже были охвачены пламенем, а земля дрожала от страшного мужицкого разгула.

– Не видели сержанта Клипина?

– Клипина? Не знаем такого.

Вот и город. Воздух в нем сизый, потяжелевший от дыма. «Западники» захватили спиртзавод и выставили по периметру бойцов с винтовками. Всем желающим разливали спирт – во фляги и банки. Возле ворот дымил штурмовик, из самовольных атаманов, – уставший мужик с недавним шрамом на шее.

– Это немец штыком меня, – рассказывал он, поглаживая острый кадык. – Я тогда чуть-чуть не кончился.

Командир штурмовиков, молодой полковник, рассеянно курил рядом, то и дело одергивая китель, касаясь невзначай кожаной портупеи. Лицо его было серым и неподвижным. Вчера он, гордый и грозный хищник, стоял на носу десантного корабля. Он велел штурмовикам остаться в порту и ждать прибытия генералов, но кто-то из этих закопченных, замасленных солдат – может, и тот, что болтал и чесал кадык сейчас, – кто-то из них крикнул ему «Командир, оставайся в порту, остальные – за мной!» И ничего не мог сделать полковник, кроме как нервно вытянуться перед этими головорезами, не сказав ни слова, сжав зубы.

Приехали генералы. Поняли все без вопросов, покачали головами. «Мы так и думали», – сказал один. «Это вина не ваша. У них там свои… “командиры”, – сказал другой. – Всё мы понимаем». А полковник стоял перед ними нервно-навытяжку, как будто мученическая поза могла что-то изменить или оправдать его беспомощность.

– Не видели сержанта Клипина? – спросил Максим штурмовиков.

– Нет, не видели, – отвечали «западники» угрюмо. – А ты не стой, сядь, что ли, выпей с нами.

– Да не могу. Мне найти надо.

– Ну хоть во флягу набери!

– Во флягу – можно.

На окраине стоял буддийский храм. Во дворе лежал мертвый монах в странной одежде с желтыми кисточками. В храме хозяйничали саперы – день кончался, в воздухе звенели комары. Курипко остановился возле монаха. Неподалеку сидели саперы. Они вели свою беседу, глядя на мертвого человека в диковинных одеждах ровно и бесстрастно, как на что-то простое и ясное, вполне приемлемое в их беспокойной жизни.

– Форсировали мы реку, – говорил один из них, – ну, как мы… я и еще один дурак… Переправили нас на «амфибиях», высадили, дали по железному пруту: идите, мол, пошукайте – нет ли на берегу мин. Я вот сейчас думаю: может, на нас хотели огонь вражеский вызвать? А тогда не думал. Ну вот, иду я, значит, гляжу: домик двухэтажный, ага… Во дворе кони запряженные. Я, дурак, захожу внутрь, смотрю: котелок с кашей, нож с костяной ручкой да фуражка офицерская. На второй этаж отчего-то ходить не стал. Кашу съел, нож прихватил. А потом уже, когда в наступление пошли, туда наши командиры сунулись – нашли на втором этаже трех японцев… Кокнули их, конечно… А представляете, если бы я туда сунулся?

– Не видели сержанта Клипина? – спросил их Максим.

– Клипина? Ну видел я вашего Клипина, – ответил один из саперов. – Он с двумя дурнями дот закрывать пошел. Его из того дота пулеметом и прошило. Только и видно было, как патроны из патронташа на землю сыплются.

– Вот как получается… – Курипко выпросил у сапера папироску, закурил.

– Спирт есть? – поинтересовался кто-то.

– Ну есть немножко, – Курипко показал флягу.

– Это хорошо. Оставайся тут ночевать, – предложили саперы. – Мы здесь денька на два задержимся.

– Ну хоть и так… – согласился Курипко, думая, как бы ему отыскать своего командира.

Заночевать в храме не получилось: через час всего явился к ним какой-то человек в штатском и велел уходить.

– Местные вам монаха не простят, – говорил он нервно.

– Мы, что ли, попа этого убили? – возмущались саперы. – Когда мы пришли, он уже готовенький лежал.

– Все равно уходите. На сопки уходите, там и переночуете. А здесь нельзя.

Когда поднялись на сопки, сделалось уже темно и с моря поднялся густой туман. Курипко вдруг оказался один, пробовал кричать, но не докричался, а только сорвал голос.

Тогда он нашел себе укромную впадинку, постелил на землю половину плащ-палатки и задремал. Было темно, сыро и тепло. Курипко задохнулся от этого морского духа и быстро заснул. Последнее, о чем подумал, было то, что сержант Клипин пожадничал: мог бы отдать ему всю плащ-палатку, прежде чем умереть.

Он спал уже крепко, когда чья-то рука больно толкнула его. Максим открыл глаза. Над ним склонился японец, точь-в-точь как тот, которого видел Максим в бухте. Курипко зажмурился и тряхнул головой. Японец не исчез, и это точно был он! Даже повязка, кажется, была на прежнем месте, только чуть-чуть съехала на висок от сырости. На плечах виднелись тени от погон.

Еще стоял густой туман, и лицо японца выступало из серой мглы, как лицо привидения.

Он произнес что-то и махнул рукой. Максим приподнялся, упершись локтем в холодную сырую землю. Все тело болело от холода. Он, наверное, замерз бы насмерть до утра.

Японец снова махнул в сторону, и Курипко наконец увидел неясный огонек вдали – искорку костра. Чей это костер? Друзья или враги греются возле него?

Максим встал и нетвердым шагом двинулся к огню. Японец шагнул в туман и навсегда исчез.

Костер был уже совсем близко. «Наши! По-нашему говорят! – понял Максим и обрадовался: – Да это же из моей роты!»

У огня сидели десять человек, знакомых и незнакомых. Говорили негромко, поминали погибших, среди прочих и Клипина, пили спирт со спиртзавода.

Когда Максим шагнул к костру, все разом замолчали и уставились на него. Лица некоторых вытянулись от удивления.

– Курипко! – вдруг раздался голос ротного. – А я тебя в мертвые записал! Сам же видел, как рядом с тобой мина рванула!

– Я живой… – слабо улыбнулся Максим. – Меня землей присыпало, а так живой. Холодно здесь. Пустите к огню.

И вдруг он почувствовал, что прежняя судорога вернулась к нему и теперь, наверное, не оставит его до самой смерти. И подумал отчего-то, что через много-много лет не будет помнить дня, когда он мертвый ходил по земле. Разве что вспомнится ему то, как он плавал в море первый раз в жизни и как в болезненной звенящей тишине шептались волны Охотского моря.

Сны нагорного кладбища

Булавка

Автобус уже тронулся с места, но N успел проскользнуть в дверь. Створки с треском сомкнулись за его спиной.

Автобус был заполнен только наполовину, трое пассажиров стояли, держась за поручни. N сел у окна и уставился на дорожную суету. Автомобили толклись в клубах пыли, по тротуару быстро шли люди, одинаковые в этой солнечной пыли.

Кондукторша-ракшаска[6] медленно двигалась по салону, постоянно меняя обличье. С теми, кто расплачивался сразу же, она была розовощекой хохотушкой лет сорока, пышной и здоровой. Им она улыбалась, в мужчин стреляла глазками, женщинам вежливо, почти по-дружески кивала. Для тех, кто мешкал, да и для тех, кто имел при себе проездной билет, она была бледной и сухой старухой с холодным, безразличным взглядом. Когда же она подошла к N, вместо лица у нее была плоская чешуйчатая морда.

N передернуло от ее обличья. Он уже понял, что зря забрался в этот автобус, что здесь его непременно убьют, но что-либо менять было уже поздно.

– Освобождаем переднюю площадку! – крикнула ракшаска в сторону. У N что-то неприятно дрогнуло и похолодело внизу живота. Кондукторша повернулась к нему, выпучив огромные желтые глаза, похожие на две медные плошки с черной сердцевиной. Солнечный свет отразился в этих глазах, и они превратились в бесконечную галерею желтых плоскостей, уводящих в темноту.

– Так у вас денег нет? – медленно проговорила она.

– Как же нет… Я всегда плачу…

N сунул руку в карман, но тот оказался пуст.

– Вы правы. У меня нет денег, – торопливо сказал он. – Простите, я на следующей выйду.

Но ракшаска не слушала его – она достала из-за пазухи огромную булавку и приколола плечо N к спинке сиденья. Пассажиры зажимали уши, чтобы не слышать его воплей. Ракшаска отвернулась, но до N еще доносилось ее бормотание:

– Посиди пока здесь, вечером мы с водителем тебя съедим.

N попытался вырваться, но тщетно – проклятая булавка намертво пришила его к месту. Тут он заметил разрывы на дерматиновой обивке, из которых торчали куски поролона. Значит, он не первый, кто так попался.

«Какая глупость, безрассудство – нанимать на работу ракшасов, – думал N. – Впрочем, говорят, из них получаются хорошие швейцары. Но эта ракшаска здесь явно не на своем месте». Пассажиры смотрели на него, кто-то с сочувствием, кто-то с веселым злорадством. Плечо горело, но крови было на удивление мало – она только чуть-чуть замарала рубашку. N повернулся к окну и забылся. Так он проехал несколько остановок. Иногда он приходил в себя и сквозь зубы испускал тихий стон, похожий на гудение выкипающего чайника.

Очнувшись в очередной раз, он обнаружил, что рядом с ним сидит мальчик лет двенадцати.

– Что с тобой случилось? – спросил тот тихо, с брезгливым любопытством разглядывая булавку и бурое пятно на рубахе N.

– У меня нет денег на проезд, и теперь, наверное, меня съедят, – просто ответил N.

– Ты же взрослый, – пожал плечами мальчик, – почему ты позволяешь им так с собой обращаться?

– Мне кажется, все потому, что у меня нет варны[7]. – N пошевелился и тут же сморщился от боли – из раны снова потекла кровь, липкая бурая полоска протянулась почти до самого пояса.

Он потерял бы сознание, если бы мальчик не ухватил его за руку. Он сделал это не для того, чтобы поддержать N, просто хотел растормошить. Однако для N это прикосновение сейчас значило очень много – тем более что остальные пассажиры смотрели на мальчика с осуждением и даже с гневом.

Ракшаска суетилась на передней площадке, оттуда доносились ее хриплые крики:

– Рассчитываемся, рассчитываемся, граждане! Не задерживаем!

N повернул голову, чтобы смотреть прямо на мальчика. Это причинило ему новые страдания.

– Я, наверное, шудра[8], – сказал он, облизнув пересохшие губы. – Мною с детства помыкали, никто не воспринимал меня всерьез. Я никогда не отвечал ударом на удар и сносил любые оскорбления, даже когда не стоило терпеть. Рано или поздно со мной должно было случиться что-нибудь подобное. Чего я ждал, садясь в один автобус с дваждырожденными?[9] Конечно, эта кондукторша сразу учуяла, кто я таков, и не стала со мной церемониться.

– Мне тебя не жалко, – сказал мальчик. – Ты сам виноват в своей судьбе. В прошлой жизни ты, наверное, много грешил, раз боги дали тебе такую жалкую жизнь. Я ни за что не стану таким, как ты.

– Пожалуй, ты прав, – произнес N устало. Он понял, что с мальчиком говорить бесполезно, что тот никогда не проявит сострадание к шудре. Он уже презирает его, и с годами это презрение только укрепится.

Вскоре он вышел, и N сразу стало легче.

Наступил полдень. Третий раз автобус проехал остановку, на которой N должен был выйти. Румяная и довольная рашкаска ходила по салону – пассажиры, боясь, что их постигнет участь N, расплачивались без промедления.

– Отпустите меня… пожалуйста, – одними губами прошептал N.

Кондукторша на миг замерла. У N появилась смутная надежда на спасение.

– Я целый день уже здесь сижу. Вам не кажется, что я достаточно наказан?

– И правда, – кивнула ракшаска. – Вы, конечно, настрадались, что уж говорить. Но и вы нас поймите – нельзя залезать в автобус, не имея при себе мелочи на проезд. Можете булавку вытащить…

Сказав это, она пошла дальше. N приподнял левую руку и одним мизинцем коснулся булавки. Плечо отозвалось горячей болью, и N надолго впал в забытье.

Салон постепенно заполнялся, вскоре на место мальчика сел усталый мужчина с черной щетиной на щеках. У него была большая спортивная сумка, которую пришлось поставить в проходе, – N невольно занял большую часть сиденья. Мужчина бранил его за ненужность, все время надвигаясь на него и прижимая к оконному стеклу. Что N мог сказать в свою защиту? Как он мог извиниться перед этим человеком за свое существование? Можно было сказать: «Поглядите, я же погибаю, вытащите булавку из моего плеча, черствый вы человек». Может быть, тот откликнулся бы, опомнился или хотя бы устыдился своих слов? Однако N молчал. Странная слабость овладела им. Он прожил еще четыре остановки, перед самой кончиной впал в беспамятство и бормотал что-то о медных колесницах и мнимости атмана[10]. Вскоре пассажиры заметили, что голова его неестественно поникла и мотается из стороны в сторону при каждом повороте автобуса. Ракшаска ощупала и обнюхала тело, отметила с досадой, что на такой жаре оно до вечера испортится, и на следующей остановке вышвырнула его на тротуар.

Египтянин

Возле продуктового магазина Антон замедлил шаг. На сыром снегу сидел черный ушастый Анубис. Поводок тонкой черной пуповиной соединял его с дверью. Анубис тоже заметил Антона, чуть склонил голову набок, и его большие глаза сверкнули отраженным электрическим светом. Он глядел пристально, оценивающе, как на суде Маат[11].

Антон повернулся к Анубису спиной, прижал авоську к груди и неуверенно двинулся навстречу мокрым перьям метели. Пристальный собачий взгляд морозил спину, сапоги, чавкая, месили снег, неоновый свет припечатал нелепую сутулую тень Антона к дороге, и машины перемалывали ее в серую кашицу.

Подошел к двери подъезда. От волнения чуть не выронил ключ. Щелкнул замком. Подъезд. Пыльная темнота. В разбитые окна метет. Первый пролет…

«Это ничего… все хорошо… это еще не жизнь», – думал Антон.

Второй пролет.

«Скоро я начну жить. Гусеница – это еще не рожденная бабочка. Я – еще не рожденный человек».

Третий пролет.

«Снова ключи прыгают в руках. Кто это притаился в темноте? Надвигается, кровожадно ухмыляясь, сжимая в руке короткую серую полоску металла?»

Антон стряхнул наваждение. Все обман, морок. Он стоит один у открытой двери.

В квартире сумрачно и пусто. Сквозь желтый папирус обоев просвечивают кирпичи. Ну разве человек может здесь жить?

На столике лежит купленный утром научно-популярный журнал «Анх». Открыт на статье одиозного психолога Кузнецова. Глаза машинально выхватили несколько строк: «…в последнее время в моей практике участились случаи, когда люди воспринимают окружающую действительность в совершенно фантастическом, мифическом свете: мне попадались люди, мнящие себя жителями древней Эллады, причем именно тех ее регионов, где люди по культурным и религиозным соображениям не носили одежду, а также “обитатели” древних Месопотамии и Египта. Сложнее всего мне было наладить контакт с людьми, которым представлялось, будто они живут в ведической Индии, да-да, Индии, причем именно времен Махабхараты и Рамаяны. Пациенты запрещали мне подходить к ним ближе чем на три шага из-за того, что я, по их убеждениям, являюсь “чандалом”, то есть принадлежу к касте неприкасаемых. Я склонен объяснять это явление тем…» Антон перевернул страницу. Сразу после статьи Кузнецова следовало ее разоблачение профессором Дат-анх-Нутом: «Все это – грязная хеттская провокация. Так называемые гипотезы Кузнецова не только немыслимы и антинаучны, но и общественно опасны…»

Антон закрыл журнал. Эти ученые споры давно уже перестали его волновать. Он покупал дурацкий журнал по старой памяти, затем лишь, чтобы, пробежав глазами, тут же закрыть его и никогда больше не открывать.

Нет. Было еще кое-что. Антон открыл последнюю страницу. Там крупным шрифтом было написано: «Помогая в строительстве Города, вы приближаете момент своего рождения!»

А ниже: «Строительство нового Города за рекой позволит вам реализовать весь ваш творческий потенциал. Каждая мастаба[12], каждая пирамида, каждый грот ускорят рост и развитие нашего Города».

Антон приезжал в Город за рекой каждый год – привозил новые кирпичи и известь. Там у него были самые теплые знакомства. В перерывах, когда все отдыхали, можно было выкурить сигарету-другую, перекинуться парой слов с соседом, присев на завалинку.

«Что случилось?» – спрашивал Антон.

«Да все как раньше…» – отвечал сосед, русый усатый дядька приличных уже лет.

«Работаешь?»

«Ну… работаю».

«А жена как?»

«У-у-у! – смеялся сосед, чиркая большим пальцем по горлу. – Житья нет. Ты знаешь, когда Город будет готов, я ее сюда не позову! К хеттам ее, старую!»

«А краской какой будешь красить?»

«Да как все».

«Это как?»

«Ну красной…»

«А я – синей, – улыбался Антон. – Моя ведь ближе всех к реке».

«Это ты погоди еще… следующей весной понаедут… реки своей не увидишь…»

Никто не знал, когда за рекой появился Город. Он просто был всегда, словно зеркальное отражение старого города. Кто-то боялся его, кого-то неудержимо тянуло к нему. Побывав в Городе впервые, Антон уверился, что там и только там можно жить.

Впрочем, тех, кто начал жить, Антон не видел ни разу. Он проходил мимо готовых построек, но все они были закупорены. Иногда он натыкался на бестолковых людей с пустыми лицами. Они незряче сновали по узеньким переулкам и выли. От Антона они шарахались, как от чумного.

Странные это были люди, ох, странные…

В дверь позвонили. Антон метнулся в коридор, припал к глазку. К нему давно никто не приходил. Если уж на то пошло, к нему никогда никто не приходил. Он даже забыл, как звучит звонок, и теперь это нудное дребезжание ужалило его.

На лестничной площадке стоял Анубис – теперь у него было человеческое туловище, впрочем, он был в пальто, и только черная ушастая голова жутковато торчала над плечами.

Антон щелкнул замком, отворил дверь, впуская Анубиса в убогое свое жилище.

– Я за тобой от самого продуктового шел, – протявкал тот, сбрасывая пальто. – Ох и холодно у вас тут…

– Может, чаю? – засуетился Антон.

– Не откажусь! – простуженно просипел Анубис. – Я к тебе, собственно, по делу.

– Чашка чаю никакому делу не помешает! – Антон смахнул с клеенки крошки, расставил чашки, зажег газ.

– Сегодня лед из реки ушел, – сказал Анубис буднично, – можно плыть.

– Как это плыть? – удивился Антон.

– Ты жить начинаешь. Время твое пришло.

– Так… не достроено еще…

– А здесь у тебя что? – Анубис показал когтистым пальцем на авоську.

– Кирпич. Сегодня добыл. Но там еще много надо.

– Сотрудники помогли, сосед твой тоже принес, не пожадничал, – сказал Анубис. – Вот только один кирпич и осталось положить.

– Это все как-то…

– Неожиданно? – тявкнул Анубис. – Оно всегда так… Жить начать – это тебе не в парке прогуляться – Жизнь, она всегда внезапно начинается…

– Я не знаю… У меня еще столько дел…

Анубис запрокинул голову и загоготал.

– Помилуй! Да я тебя давно знаю… Ты с девяти лет ее строишь, так?

– Ну да…

– Ты еще в школе понял… когда эти недоумки тебя задевали… ты же понял, что это не жизнь? Тогда ты нашел свой первый кирпич, переправился на мой берег… правильно?

– Ну, я еще пацаном был…

– Ты червяком был! – ощерился Анубис. – А в университете? Кто с тобой дружил? Да никто! Тебя не замечали… А если и замечали, то посмеивались. И на работе… помнишь сотрудников? Они ведь тоже строят… строят в Городе… не все, правда…

Антон знал, но ему почему-то не нравилось об этом думать. Сотрудники – румяные, веселые, женатые – строили в Городе что-то неказистое, выщербленное…

– Ты все ждал, все думал, когда же она начнется – жизнь, за каким поворотом. Теперь-то что – трусишь? – сверкнул глазами Анубис.

– А тебе почем знать? – не выдержал Антон.

– Ты сейчас задал глупый вопрос.

– Прости… Так ты говоришь… сейчас?

– Сейчас!

– А чай?

– Пес с ним! – отмахнулся Анубис. – Пойдем…

И они пошли. Антон хотел было закрыть за собой дверь, но вдруг понял, что в халупу свою он никогда больше не вернется.

От волнения сердце прыгало у него в груди, когда они сели в автобус и помчались сквозь предрассветный сумрак – больше в салоне не было никого, только старая кондукторша-ракшаска с толстой облезлой сумкой. Она подобралась было к Антону, щеря клыки, но Анубис рявкнул на нее, и она забилась в дальний угол и сидела там, выпучив огромные кошачьи глаза.

Приехали, когда вдали уже зарделся рассвет.

У пристани их ждала папирусная лодка, изогнутая полумесяцем. Они взошли на нее, Анубис взял в руки весло, стылая река исполнилась первобытной африканской тьмы, и они заскользили к другому берегу, туда, где уже горели факелы.

Людей возле мастабы собралось немного – сотрудники да усатый сосед-доброхот. Все стояли с каменными лицами, на улыбки Антона не отвечали. Кто-то даже – вот срамота! – прослезился…

Анубис возвышался над мастабой ониксовой тенью. Антон ощутил постыдную робость, но все же сделал шаг вперед и положил последний кирпичик.

– Все мы любили и уважали тебя… – сказал начальник отдела, не отрывая взгляд от своих черных лакированных туфель.

– Ты был хорошим товарищем, – добавил сосед, – бережливым, аккуратным…

– Да вы что? Сдурели совсем? – хохотнул Антон. – Да я же сейчас жить начну!

Никто не ответил.

«Как это нелепо, – подумал Антон, подходя к гробнице. – Вот этого я и боялся – что меня будут жалеть. Нет, прав был Кузнецов – дураки они все, мнят из себя египтян, а потом плачут. А я вот сейчас зайду в мастабу, лягу в саркофаг и…»

MUTABOR!

Друг[13]

В стародавние времена где-то в степи жили два отшельника – Васумен и Спетамен. Ютились каждый в своей хижине, и разделяло их три дня пешего ходу. О Васумене кочевники знали, что он прежде был магом, посвященным в великие таинства Земли, Воды и Небес. Про таких говорят «медом руки моет» – мол, негоже хранителю солнечных тайн умываться простой водой. За советом к Васумену приходили владыки и воители со всей степи, его слов слушались, и даже когда Васумен не желал ни с кем разговаривать, любой кивок или жест считали знаком свыше и указанием верного пути.

Про Спетамена вспоминали редко – очень уж нелюдим был святожитель. Дни он проводил в молчании и созерцании. Только раз в полгода на равноденствие виделся он с Васуменом. Маг приходил к его хижине, приносил с собой немного кумыса, и начиналась неторопливая беседа. Но то был не простой разговор – слова звучали редко, – а беседа взглядов и мыслей.

Когда же все заканчивалось, Васумен вставал, поклоном прощался с собеседником и уходил.

Так было всегда, и заведенный порядок никогда не нарушался. Поэтому Васумен очень удивился, когда, придя в условленный день, увидел возле хижины Спетамена стреноженного коня.

Перешагнув порог, Васумен зашатался – в хижине было душно от запахов мяса и сыра. Васумен уже много лет не вдыхал таких ароматов и был беззащитен перед ними, как узник каменных шахт беззащитен перед свежим воздухом.

В жилище Спетамена было чисто и светло, трещал очаг, заново выложенный камнем, у дымохода коптились тушки сусликов, над очагом в котелке варилась баранина.

Сам хозяин сидел на земле, скрестив ноги на степняцкий манер. Он разрумянился, подобрел, глаза его блестели сыто и глуповато.

Увидев Васумена, он улыбнулся, кивнул на коврик по правую руку от себя.

Васумен не двигался с места. Он не сводил глаз со Спетамена, пытаясь побороть дрожь.

– Откуда это все? – спросил он наконец.

– Друг принес, – просто ответил Спетамен.

Васумен не успел задать следующий вопрос: войлок, прикрывавший вход, дрогнул, и, слегка толкнув мага, в хижину проник человек невысокого роста, с жиденькой русой бороденкой. Был он одет в красивый кафтан и широкие синие шаровары.

Незнакомец испуганно посмотрел на Васумена, весь как-то подобрался, но, увидев благодушие на лице Спетамена, успокоился.

– Кто ты? – сухо спросил Васумен.

– Я… друг… – ответил незнакомец. – А ты, о мудрец?

Спетамен хотел было что-то сказать, но Васумен его перебил:

– Меня зовут Рыба-из-реки.

Человек растерянно посмотрел на Спетамена. Отшельник кивнул.

– Хорошо… Ты Рыба-из-реки, – пробормотал человек. – Зови меня Друг, о мудрый…

Васумен придвинулся, припечатывая чужака к земле.

– Обнимемся, Друг? Ты же мне друг?

– Да… – сказал тот, но не подался в объятья мага, а наоборот, отстранился, съежился. Но Васумен схватил его в охапку и сжал, пожалуй, слишком сильно. Друг судорожно вздохнул, и Васумен ощутил на себе беспокойный взгляд Спетамена. Пришлось отпустить.

Вырвавшись из рук мага, гость поспешил убраться из хижины и больше в нее не заглядывал. Снаружи слышалось бормотание – он ходил вокруг хижины и словно жаловался кому-то. Отшельники же дотемна просидели в молчании, каждый погруженный в свои думы. Когда наступил вечер, они помолились и улеглись спать – Васумен на земле, подложив под щеку ладонь, Спетамен – на циновке. Друг заснул по-степному – на спине коня, обхватив руками его широкую шею.

Спетамен задремал сразу, а Васумен еще долго лежал, вперив глаза в потолок, и обдумывал все услышанное и увиденное. Больше всего его волновало то, что, обняв Друга, он не почувствовал в нем костей.

Утром Друг засобирался на охоту. Васумен увязался с ним.

– У тебя четыре ноги, а у меня две, – сказал маг Другу. – Оставь коня здесь, уважь святожителя.

– Я желаю тебе только добра, – кивнул тот и расплылся в приторной улыбке.

Когда они отошли на порядочное расстояние от хижины, Васумен спросил:

– Кто ты такой?

– Я Друг. Мой род кочевал неподалеку. Я бил зайцев и не заметил, как оторвался от братьев. Степь обманула меня, я читал по травам и земле, но нигде не было и следа моих людей. Мне пришлось скакать много дней, пока я не оказался возле хижины…

– Светом солнечным заклинаю, как тебя зовут? – прервал его Васумен.

Друг вздрогнул, но не ответил.

Какое-то время они шли молча. Васумен легонько толкнул Друга, тот не оглянулся.

– Кто ты?

– Тот мудрец… я его спас… Знаешь, как было? – оживился Друг.

Васумен не ответил.

– Он почти достиг просветления, – говорил Друг. – Он жил так, чтобы дни не отличались друг от друга… Он просыпался по утрам, молился, шел к колодцу за соленой водой. Потом он ел, посещал отхожее место, пристегивал к поясу лук и шел на охоту – усердному святожителю ведь охота не возбраняется. Остаток дня он проводил в молитвах и размышлениях. И постепенно ему стало казаться, что, когда он размышляет, в то же время он идет к соленому колодцу, ест, опорожняется, охотится, спит и просыпается, рождается и умирает. Утро, вечер, день и ночь перестали для него быть, вся его жизнь, всякое деяние и недеяние стали единым целым, все прожитые годы умещались в одно мгновение. И самые рождение и смерть тоже были чем-то одним, непрерывным, и он не мог родиться, не умерев, и умереть, не родившись. Удивительно, правда?.. Он стал ощущать себя каждой былинкой в степи, каждой каплей воды, каждым дуновением ветерка. Он был всем миром, от начала и до конца, проживал каждый день всем существом, каждым порывом ветра, камнем, горой, ручьем… А знаешь, что стало потом?

Васумен даже не смотрел в сторону Друга. Он ступал в мрачной решимости.

– Змея. Его ужалила змея… И тотчас все рухнуло. Он был опять всего лишь собой, больным, слабым, скорчившимся на обрывке воловьей шкуры в своей жалкой хижине. Он был не «вчера» или «завтра», а именно «сейчас», в мгновение, когда яд выворачивает его внутренности. Ты понимаешь меня? Он лежал и молил о смерти кого угодно – степных зверей или собственную хижину. «Обвались, – просил он ее, – рухни на меня и раздави. Лишь бы этого больше не было». Тогда-то я и пришел. Я поставил его на ноги, выкормил, выходил, как больного ребенка выхаживает мать…

– Как тебя зовут? – закричал Васумен.

– Друг.

– Землей заклинаю, как тебя зовут?

Друг споткнулся. Васумен поймал его взгляд – испуганный, ненавидящий. Пора!

Маг сорвал с себя все три пояса – синий, зеленый и белый – и хлестнул ими Друга по лицу.

– Как тебя зовут?

Друг упал на землю, заскулил. Тотчас на него посыпались удары. Васумен хлестал его с каким-то особым упорством, ожесточением, пояса со свистом врезались Другу в лицо, оставляя багряные следы.

– Как тебя зовут?

– Друг!

Еще удары.

– Как тебя зовут?

– Друг!!!

Три страшные плети разрезали кожу, вырывая багряные полоски.

– Как тебя зовут? – кричал Васумен.

И тут Друг изменился. Он встал на четвереньки, приподнялся, словно готовясь к прыжку, и прошипел свое имя так, как ему следовало звучать:

– Друхш-ш-ш…

Васумен отшатнулся, пояса выпали у него из рук – вместе с шипением его обдало волной злобы, осязаемой смрадной мерзости.

Перед магом уже был не степняк в дорогом кафтане, а рыжий змей, огромный рыжий змей, впитавший в себя самую пустошь.

– Убирайся! – закричал Васумен, но голос его сорвался на визг.

Змей тут же скрылся в траве, однако в воздухе еще дрожало смрадное шипение:

– Друхш-ш-ш…

Васумен оглянулся. Хижины видно не было. Осмотрелся по сторонам – места вдруг стали ему незнакомы. Сперва он двинулся, как ему казалось, на восход, но вскоре оказался на каком-то пригорке, и вокруг, насколько хватало глаз, простиралась равнина с жухлой низкой травой и редким кустарником. Уже начиная понимать, что произошло, маг двинулся на закат, и вскоре оказался на таком же пригорке, а вокруг была все та же пустошь.

Тогда он сел и погрузился в медитацию. Друхш ползал здесь же, но приблизиться не смел: как и всякое порождение тьмы, он был слаб при свете солнца.

Когда же стало темнеть, Васумен начертил на земле защитный круг, собрал побольше сухой травы и мелких веток, сложил в центре круга и с помощью кремня высек огонь. Костерок получился слабый, света его едва хватало, чтобы освещать защитные знаки в круге. Васумен закрыл глаза и запел священные гимны.

Друхш стал огромным, как гора. Он ходил вокруг костра, трепеща жилистыми мушиными крыльями. Теперь он не был похож на змею, все тело покрыла густая шерсть, и глаза испускали тусклый неживой свет.

В темноте слышались его шаги – так словно в землю ухали тяжелой дубиной. Васумен запел громче, и тут же за чертой раздался жалобный женский голос:

– К костру пусти! Хоть воды напиться дай!

– Уходи, злой дух. Не место тебе здесь, среди святожителей, – спокойно ответил Васумен.

– Я же вам всем шеи сверну! – прорычал Друхш мужским голосом. – Пусти! Мне этот круг – тьфу!

– Уходи.

– Он сам меня позвал! Я бы не пришел, если бы он не позвал!

– Это ты его ужалил?

– Я! – словно несколько человек разом, ответил Друхш. – Но я так одинок! Я – само одиночество!

– Все ты лжешь! Ты хотел смутить его волю!

– Дай воды попить, – снова донесся из темноты женский голос, – я не уйду.

– Уйдешь… еще как уйдешь…

Лишь к рассвету Друхш сдался. Васумен теперь без труда нашел дорогу к хижине Спетамена.

Отшельник встретил его у порога. У него был вполне здоровый вид. Он сидел на земле и, казалось, предавался созерцанию, но едва Васумен приблизился, он встрепенулся и, щурясь против солнца, произнес:

– Выхожу сегодня во двор – а коня-то и нет. И следов копыт на земле нет. Странно, да?

Васумен сел рядом. Некоторое время отшельники молчали.

– А ты знаешь, кто твой друг? – спросил Васумен.

– Нет. А мне правда нужно знать, кто он? – улыбнулся Спетамен.

– Он ушел. И больше не вернется.

– Как же не вернется? Вон он стоит!

Васумен оглянулся: вдали, на взгорке, виднелась тень всадника. Конь стоял неподвижно, и седок так же неподвижно вытянулся, глядя в сторону отшельников.

– Ты очень обидел его, брат Васумен. Он не приблизится, пока ты не уйдешь.

– Так он же… – Васумен осекся.

– Он мой друг. Я ведь устал, Васумен, очень устал. Я прежде думал, будто что-то понимаю, сидя здесь, посреди степи, но все на самом деле не так…

– Почему он не ушел?

– Ты мудрый человек. Ты сам знаешь ответ.

– Скажи ты. Я хочу услышать это от тебя, – сказал маг.

– Я его не отпустил.

Васумен вскочил и размашистым, злым шагом направился на восток. Больше он никогда не приходил к отшельнику Спетамену.

Мешок

Прогуливаясь тихим осенним вечером, Ян поначалу не заметил странного грязного человека с мешком. Мужчина неясных лет топал с противоположного конца улицы. Был он неприятен, этот человек: лицо его наполовину скрывал рыжий ершик щетины, остальная половина была замазана копотью, и только глаза чуть-чуть проступали белесыми пятнами. Человек был одет в затертую пузогрейку нараспашку, из-под которой виднелась полинявшая кофта. Грязные сапоги месили рыжую листву.

Человек шел, видно, из последних сил, его качало из стороны в сторону, на каждом шагу чертыхался, пальцы с обломанными когтями судорожно царапали грубую ткань мешка, казалось, он вот-вот выронит ношу из рук.

Он шел навстречу Яну, как будто не замечая его, но в то же время неумолимо приближаясь. На середине улицы они встретились. Ян попытался отойти в сторону, но мужчину как раз занесло – или он сделал это нарочно? – и они столкнулись. На секунду перед лицом Яна оказались глаза – бессмысленные, отчаянные, уже не видящие перед собой ничего.

– На… держи… на склад… – прохрипел мужчина и, прежде чем Ян успел среагировать, удивительно ловко перевалил мешок на его плечи.

Ян стоял раскрыв рот, оглядываясь по сторонам. Возле старой облупившейся арки, ведущей в один из тенистых дворов, на секунду мелькнула фигура грязного незнакомца, но Ян тут же потерял ее из виду и спустя несколько секунд не был уверен, что видел ее именно там.

Некоторое время он стоял, придавленный тяжестью нежданной ноши. Он не представлял, что с ней делать.

Первой и самой разумной мыслью было просто бросить мешок посреди улицы и пойти своей дорогой. В конце концов Ян не вызывался помогать этому грязному невеже, да и не знал он, где этот «склад». Но вот так оставить мешок Яну мешала природная трусость. Он был всегда очень осторожен, до смешного осторожен. Ему казалось, что если он сделает что-то не так, его непременно накажут. Глупый страх этот Ян сохранил с детства, и сейчас, стоя с дурацким мешком посреди улицы, он боялся кары свыше. А вдруг там действительно что-то ценное? Он и представить себе не мог, что в этом мешке. Горловина была туго завязана веревкой, и развязать ее голыми руками было бы непросто. Ян встряхнул мешок, внутри что-то пошевелилось, но по звуку нельзя было определить, что это.

Можно отнести мешок на склад. Но где он?

Ян прошел под аркой и оказался в одном из дворов, темных, запыленных. Из земли торчал железный скелет детской площадки – какие-то брусья, кольца, остатки горки, качели без сиденья. В глубине двора, среди жилых домов стояло одноэтажное строение с массивными дверьми. Сюда, должно быть, пошел грязный человек – чтобы похвастаться перед товарищами тем, как ловко он взвалил свою ношу на чужие плечи.

Ян направился к строению. Каждый шаг давался ему с трудом. Мешок тянул его к земле, прижимал, грозил смешать с грязью. Впереди маячили ворота, в них – дверь, в двери – маленькое окошко с защелкой. Ян постучал. Окошко открылось. В нем зияла пыльная темнота.

– Я мешок принес, – задыхаясь, проговорил Ян.

В ответ тишина.

– Я принес мешок. Откройте.

– Нет, – хрипло ответили из темноты, – сюда нельзя. Не через эту дверь. Ты что, забыл?

– Я и… – Ян не успел ничего сказать – окошко резко захлопнулось, и он вскрикнул, как если бы его ударили по лицу.

Он огляделся: к складу с обеих сторон плотно примыкали дома.

«Ничего… – подумал Ян, – обойду вот этот дом, там посмотрим…»

Он обогнул дом и обнаружил за ним еще один двор и три жилых здания, стоящих вплотную друг к другу. И никакого склада.

Ян миновал этот двор, потом второй, третий. Он вышел на знакомый проспект и увидел, как ему показалось, того чумазого человека. Он стоял на перекрестке, рассеянно глядя по сторонам, но как только Ян приблизился к нему, не оборачиваясь, перешел на другую сторону проспекта, и тут же дорога, которая только что была пуста, наполнилась машинами. Ступать на дорогу с мешком на плечах равносильно гибели. Ян был отрезан от незнакомца и мог лишь бессильно наблюдать, как тот идет по тротуару и исчезает во дворе. Когда поток машин стих, Ян сунулся было вслед за незнакомцем, но вновь оказался в каком-то лабиринте. Поплутав еще немного, он в конце концов обнаружил, что стоит возле своего дома.

В голове у него появилась дикая мысль: «Отнесу мешок домой, узнаю телефон этого склада и попрошу, чтобы его забрали».

Дверь в подъезд была закрыта. К неудовольствию своему, Ян обнаружил, что ключ протер в кармане куртки дыру и провалился в подкладку. Ян сел на крыльцо, поставил мешок рядом и стал ждать, когда кто-нибудь пройдет и откроет дверь.

Мимо пробренчал мальчишка на велосипеде. Он так резво мчался, что Ян почувствовал себя стариком. Когда-то и он был неумытым мальчишкой с тонкими ногами, всклокоченными волосами… и двор тогда казался больше. Как приятно было играть с этой огненно-рыжей листвой… ходить по бордюру… Теперь бордюр разбила трава, да и с листвой не поиграешь… А что остается? Мешки таскать.

– Ты чего сидишь? Простынешь… – услышал он возглас жены. – Люди здесь ходят, а ты… как свинья, ей-богу.

– Я… – Ян не успел ответить. Жена возникла на крыльце, легко сбежала по ступенькам, запахивая пальто, поправляя кокетливую шляпку, смерила супруга презрительно-жалостливым взглядом, увидела мешок и ахнула:

– Ты что приволок? Что это такое?

– Да вот… – пролепетал смущенно Ян.

– Отнеси… выброси… немедленно…

– Мне велели…

– Ну кто тебе велел? Что тебе велели? Ты грузчиком устроился, да?

Вконец растерявшись, Ян поднял мешок и зашагал в сторону мусорных ящиков. Щеки его горели от смущения. Ну вот, как всегда, он не нашел что ответить жене.

Удивительное дело – мешок теперь казался легче. Или Ян к нему привык? Собственно, выбрасывать его Ян не хотел – он казался ему теперь… родным, что ли? Уж точно роднее жены…

Ветер торжественно вздыхал, горел над его головой красной, желтой, бордовой, золотистой листвой. Ян шел, не разбирая дороги, он давно миновал мусорные ящики и шагал по безлюдному сумраку, по уснувшим улицам, все дальше и дальше от дома. Он вышел на виадук и стоял посредине, слушая, как шумят, проходя под мостом, поезда, смотрел, как курятся вдали тонкие сигары заводских кварталов. Ветер шевелил его волосы, ноша совсем уже не давила на плечи, она стала его продолжением, и действительно, в лучах заходящего солнца Ян был похож на горбуна.

Он продолжал идти по дороге. Ему встречались люди, и он кожей чувствовал их недоуменные взгляды. Машины давили листву, сквозь лобовые стекла виднелись бледные вытянутые лица водителей. Ян улыбался им, но они, казалось, его не замечали.

Сумрак уже сочился из дворов и темных улочек, когда он вышел из города и двинулся вдоль крутого берега. Там, внизу, темнела река, на другом берегу, вдали, проступали туманные очертания других городов и сел. Вечер зажигал в них яркие огни, они подмигивали Яну, и Ян подмигивал им.

Усталость наконец победила его, он лег на землю и задремал.

И ему снилось, что он идет по снегу и тащит на себе огромный мешок, больше себя самого, а в том мешке раздутый труп – его труп. Вокруг бегает детвора, кто-то едет на велосипеде, и все в один голос кричат: «А что это у тебя в мешке? Что в мешке?»

Ян содрогнулся, проснулся. Снег и вправду шел – мелкий, колючий. Берег уже припорошило, словно укрыло рваным саваном.

Ян встал и пошел. Он был одет не по погоде, озяб и потому не сразу заметил, как изменился мешок.

Мешок больше не грозил смешать его с землей. Он просто болтался на плече, словно старая кожа. Ян остановился. Мешок был пуст. В уголке обнаружилась крошечная дырочка, через которую высыпалось все содержимое.

Снег запорошил следы, на земле нельзя было ничего разглядеть. Ян присел на корточки и, совершенно не сознавая, что делает, стал царапать стылую землю. Поначалу он проделал лишь несколько неглубоких борозд, но постепенно, основательно измазавшись, сумел разрыхлить верхний слой земли и теперь выворачивал целые комья, с азартом, так, словно в его действиях был смысл. Пальцы плохо слушались, не гнулись, работа двигалась медленно, и на глазах у Яна выступили слезы:

– Да что… почему у меня… ничего… не получается?

Было холодно. Снег лез в глаза, в рот, в нос. Руки коченели, Ян согревал их дыханием, и снова копал, копал…

Наконец он положил мешок в ямку, засыпал ее и притоптал землю, все время настороженно оглядываясь по сторонам – не видит ли кто? Когда дело было кончено, он сгреб на это место побольше снега, немного постоял рядышком, удивляясь самому себе, с недоверием прислушиваясь, потом вернулся на дорогу и пошел, оглядываясь на курившийся рабочими кварталами город и все более удаляясь от него.

Какое-то время сутулую спину Яна еще можно было видеть в морозном тумане, но потом и она исчезла.

Василиск

Сегодня он разбудил меня раньше обычного. Услышав его гнусную возню за стенкой, я вскочил с постели, растрепанный и, наверное, страшно бледный. Я знал, что он за дверью и там останется – он никогда не пытался проникнуть в мою спальню, – но было все-таки невыносимо слушать, как он двигается там, снаружи, – из прихожей в гостиную и обратно.

Вот он забрался в чулан и затих. Я подождал еще несколько минут – хотел убедиться, что он заснул. Это случается где-то за час до восхода солнца, в зависимости от времени года – зимой приходится ждать дольше, и я занимаю себя чтением книг, устроившись поудобнее в кресле.

Он гуляет по всему дому, и это создает для меня постоянную угрозу. Единственная комната, в которую он не проникает, – спальня. В ней и только в ней мое спасение, и в последнее время я все реже покидаю ее. Ночью я лелею свои богатства, а днем отваживаюсь на быстрые вылазки во «внешний» дом. Я ползу, как таракан, вдоль стены и прислушиваюсь к скрипучим вздохам старого дома. Он может встретиться мне по пути на кухню или в уборную, и это будет означать для меня немедленную смерть. Я не знаю, когда он покидает дом и когда возвращается. Иногда наступает могильная тишина. Мне кажется, что он где-то рядом, поджидает меня в одной из комнат.

Я не имею представления о том, как он выглядит. Для меня, спрятавшегося в комнате, он всего лишь сочетание отвратительных звуков. У него уходит много времени на то, чтобы доползти до чулана и убраться восвояси. Он боится солнечного света и собственного отражения – облик его так ужасен, что любой, кто увидит его, умирает.

Вот все, что я знаю о нем. Этого мне достаточно, чтобы жить бок о бок с чудовищем.

Тот факт, что я держу у себя василиска, кому-то может показаться нелепым, кому-то – отвратительным. О василисках в наше время говорят мало, потому что сами они, должно быть, уже исчезли с лица земли. Не стало и людей, содержащих василисков, что неудивительно, ведь за всю историю человечества для этих омерзительных созданий было придумано одно-единственное применение: они приносят золото.

Я, наверное, самый богатый человек в нашем городе. Несгораемый шкаф в моей комнате полон золота, в доме множество тайников, где хранятся мои богатства, и я не знаю, сколько еще их в чулане.

Завести василиска очень трудно. Сперва нужно у какого-нибудь колдуна купить яйцо черного петуха. С колдунами дело иметь хлопотно и небезопасно, к тому же они теперь редко попадаются на глаза. Они уже перестали быть частью нашей действительности и скоро, наверное, вовсе исчезнут вслед за василисками. Мне повезло: я нашел, наверное, последнего колдуна во всей округе.

Яйцо нужно вынашивать семь дней под мышкой, что само по себе отвратительно.

На утро восьмого дня я обнаружил, что яйцо лопнуло и наружу вывалилось протухшее содержимое. Мою белую подушку забрызгала вонючая серая жижа, от которой по простыне, а затем по полу тянулся тонкий извивающийся след. Этот след означал, что я теперь обладатель василиска.

Первые несколько месяцев я не замечал перемен. Василиск никак не обнаруживал своего присутствия. Потом в квартире появился характерный пряный запах. Вскоре я установил, что его источник находится за дверью чулана. В одну из ночей я услышал звон разбитой тарелки и решил, что на кухню забрался бродячий кот. Я направился туда, я был уже у самой двери и даже взялся за ручку, когда меня осенило: василиск исследует мой дом!

С той самой ночи мы заключили с ним негласное соглашение: днем дом принадлежал мне, ночью в нем хозяйничал он.

Жизнь бок о бок с чудовищем доставляет мне большие неудобства. По понятным причинам я не могу держать прислугу, и поэтому каждое утро мне приходится начинать с небольшой уборки. Василиск ползает аккуратно, но нет-нет, да перевернет кресло или столик. Раньше, когда он не покидал чулана, во всем доме на полу лежали персидские ковры. В первую же неделю его «прогулок» они были уничтожены, и пришлось постелить паркет. Впрочем, единственная выгода от василиска окупает все беспокойство, которое он доставляет.

Прибираясь, я почти всегда нахожу несколько золотых монет. В прежние времена попадались наручные и карманные часы, разные украшения, а бывало и слитки, которые с трудом помещались в ладонь.

Однажды я запер василиска на втором этаже, думая, что избавлюсь от беспорядка. Это было ошибкой – он разгромил библиотеку и все комнаты наверху, а на потолке моей спальни проступили пятна ядовито-зеленого цвета.

Тогда я был близок к гибели. Проклиная себя за легкомыслие, я при свете дня открыл дверь наверх. Ночью василиск приполз к порогу спальни и долго лежал, сотрясая дыханием дверь. Не знаю, как я пережил ту ночь.

В том, что василиск приносит золото, и заключается самая гнусная тайна. Я всегда задавался вопросом – откуда оно? Зачем чудовище тащит его в свое логово? В подобных размышлениях проходили мои бессонные ночи. Иногда я думал, что нашел страшный, простой ответ, но тут же наступало милосердное забвение, и я уже опять не сознавал ничего.

Порой мне кажется, что все вокруг узнали мою тайну, мой срам, и как только я окажусь за дверью, в меня полетят камни. Потому уже много лет я не выхожу из дома. Окружающий мир постепенно исчез, растворился в пыльных окнах кольцами жира. На стекле остался неровный узор далеких континентов, такой же узор, выбитый солнцем, зияет на стене спальни. Со временем я перестал различать соседний квартал за шумной дорогой, а затем и маленький дворик перед моим крыльцом растаял в белесой мути.

Сегодня василиск затих раньше обычного. Я ждал десять, пятнадцать минут – тишина. Осторожно, чтобы не выдавать своего существования, я отворил дверь. В коридоре было пусто и бестолково. Просто темный дом. Здесь, в завитках мебели, складках штор пылилась вся моя жизнь. В гостиной только скрип от пола и одно-единственное зеркало, закрытое бельмом засаленной шторы.

Вдруг я вспомнил, что не запер дверь в спальню… слишком поздно: за моей спиной раздался жалобный скрип дверного косяка – василиск втискивал свою грузную тушу в спальню, которая больше не могла служить мне убежищем. Кажется, он задумал меня уничтожить.

Впервые за много лет вышел я на улицу. Птицы молчали. Дома голодно смотрели на меня слепыми окнами, сухой ветер впустую дребезжал их жестяными крышами. На дверях сохранились борозды от когтей, рваные зеленые пятна зияли на стенах. Все отравлено, все пусто, даже трава вокруг дома выжжена рыжими кольцами – следы, оставленные василиском.

Все уничтожено.

Несколько минут я стоял, обнаженный светом дня.

«Вот откуда…»

Догадка дернула меня за невидимую ниточку, ноги утратили опору, и все суставы будто повисли в пространстве. И я со всех ног побежал прочь от дома.

С того дня я скитаюсь по миру, не зная ни отдыха, ни пристанища. Люди и животные бегут от меня, как от прокаженного – василиск теперь волочится за мной, всюду учиняя запустение. Он все еще приносит мне золото, оставляет на камнях и в траве, но мне противно даже смотреть на него.

Днем василиск скулит и ноет – солнечный свет обжигает его кожу, – а ночью я слышу его шепот – над самым ухом. Снова и снова он повторяет: «Оглянись… Оглянись…»

Права

© Владислав Пасечник, 2013

© Дмитрий Минеев, иллюстрации, 2013

© «Время», 2013

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga, 2013

Примечания

1

Воинские головные уборы в древности обшивались плашками из кости, рога или клыка. (Здесь и далее примеч. автора.)

2

Поршни – мягкая обувь без подошвы из цельного куска кожи или шкуры, которую носили кочевники.

3

«Щетка» – скальное образование.

4

Бом – опасная дорога, идущая вдоль хребта или по отрогу, а также узкий трудный проход по ущелью.

5

Мобэд – благочестивый член зороастрийской общины, священнослужитель.

6

Ракшас – в индийской мифологии: демоническое существо, способное принимать любое обличье.

7

Варна – в древнеиндийском обществе сословно-религиозная категория, в некоторых учениях тесно связанная с понятием кармы.

8

Шудра – представитель низшей касты в традиционном индийском обществе, слуги и ремесленники.

9

Дваждырожденные – в традиционном индийском обществе представители «арийских» каст (варн), прошедшие специальный обряд инициации и посвященные в знание Вед.

10

Атман – в индуизме: высшее духовное начало человека, абсолютное «Я».

11

Маат – в египетской мифологии богиня истины, справедливости и космического равновесия.

12

Мастаба – гробница у древних египтян.

13

«Друг» (друдж, друхш) – в мифологии зороастризма злой дух, дьявол.

Content

Владислав Пасечник
МОДЭ

Яков Шехтер. В защиту справедливости

МОДЭ. Повесть с интермедиями

РАССКАЗЫ

* * *

Триптих о войне

Роза

Вовка

Максим

Сны нагорного кладбища

Булавка

Египтянин

Друг

Мешок

Василиск

Права

Примечания