Александр Берг

Танкистка

Роман

Все знают про летчиц, которые воевали в Великой Отечественной войне. Были связистки, санитарки, зенитчицы, но что мы знаем про женщин, которые воевали в танковых частях? Практически ничего. Они были, но про них почти никто не упоминает в книгах. Огромная и сердечная благодарность им за то, что они в самый трудный для нашей Родины час наравне с мужчинами защищали ее. Вечная им память и благодарность за то, что они приблизили победу и защитили свою страну.

* * *

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону.

© Александр Берг, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Пролог

Январь 1995 года, Россия, Чеченская республика, Грозный

Это все мне не понравилось с самого начала. Атаковать одними танками, без поддержки пехоты крупный город – да это полное безумие… О чем только эти долдоны думают?! Я, обычный старшина-контрактник, это понимаю…

Мой дед, земля ему пухом, рассказывал, как во время Великой Отечественной жгли наши танки в городах, когда они оказывались без прикрытия пехоты. Неужели тот выстраданный и обильно орошенный нашей кровью опыт Великой Войны забыт?

Своего «чеха» я не увидел, просто смотрел в свою панораму по ходу движения танка, а потом – вспышка и темнота.

Молодой чеченец, высунувшись из окна семиэтажки, внимательно следил за приближавшимся к дому танком; в его руках был хоть и старый, но вполне надежный советский гранатомет РПГ-7, заряженный кумулятивной гранатой. Дождавшись, когда танк доехал до его окна, он, резко высунувшись, выстрелил вертикально вниз. Граната попала прямо в башню, кумулятивная струя легко прожгла тонкую броню люка и ворвалась внутрь грозной боевой машины. От этого сдетонировал почти полный боекомплект танка, и башню, мигом сорвав с погона, отбросило на добрый десяток метров от остова танка. Экипаж танка погиб мгновенно, а уничтоживший Т-72 чеченец не успел порадоваться своей победе – небольшим куском танковой брони ему снесло половину черепа.

Глава 1

22 июня 1941 года. Белоруссия

Я медленно выплывал из тишины беспамятства, а откуда-то издали, словно сквозь вату, до меня доносились чьи-то слова:

– Наденька, да очнись ты, ну пожалуйста, милая моя, доченька, очнись, прошу тебя.

Голос был женским и смутно знакомым. Хотелось открыть глаза, но эта боль в голове и шум в ушах… Мою бедную голову положили на что-то относительно мягкое и теплое. Не знаю, сколько прошло времени – десять минут, полчаса, час или вечность, пока я хоть немного, но не пришел в себя. Глухо застонав, попробовал пошевелить головой.

– Наденька, очнулась, милая моя.

Что за Наденька такая, почему ее все время упоминают? Тут меня попробовали немного приподнять, сначала за плечи, а потом, когда я уже был в полусидячем положении, меня обхватили за грудь…

Черт, откуда у меня женская грудь, да еще, судя по всему, третьего-четвертого размера? Что, дьявол меня задери, происходит?!

– Давай ее сюда! – послышался чей-то мужской голос, и меня, осторожно приподняв, перевалили через какой-то бортик.

И я оказался на сене. Мысли в голове еще путались, но я усилием воли старался их упорядочить и понять, где я и что со мной происходит. Наконец, с усилием удалось открыть глаза. Надо мной было небо, бескрайнее синее небо с редкими барашками белых облаков. Чуть скосив взгляд, я увидел края телеги и сидевшую рядом женщину средних лет. Мама, блин! Это не моя мама! А память услужливо говорила, что это моя мама, Варвара Сидоровна Нечаева, повариха из небольшого белорусского городка, куда мы приехали вместе с отцом, майором пехотинцем год назад. После начала войны отец немедленно убыл в часть, а мы с мамой, по его настоянию, двинулись в глубину страны.

Черт, черт, черт… Как это возможно?! Еще не веря своей, своей… памяти, я осторожно положил правую руку себе на грудь, а левую – как бы между прочим на пах. Да, правая оказалась на том, чего быть не должно, и похоже, весьма щедром чего быть не должно, зато левая констатировала полное отсутствие того, что быть должно, но напрочь отсутствовало.

Пипец котенку, приплыли! Вот перед мысленным взором стали проплывать недавние события. Нет, не Грозный и мой последний бой, а утренняя бомбежка и речь Молотова в полдень, прощание с отцом и дорога, а также налет пары бомбардировщиков на колонну беженцев в этот же день и близкий разрыв бомбы.

К вечеру я окончательно очухался. Вот это попадос! Судя по всему, тогда, в Грозном, я погиб, причем со всем своим экипажем, и неведомая мне сила забросила меня сюда, снова на войну, самую страшную, что когда-либо происходила на Руси. Мне дали второй шанс, кто и за что или для чего – не знаю… Но суки! Почему в бабу?!

Вечером на привале я уже смог сам сходить в кустики, так сказать, проинспектировать их. Было, конечно, очень необычно… Ведь я делал это совершенно по-другому. Также я смог хоть немного разглядеть и оценить свое новое тело. Длинные ноги с крутыми бедрами, относительно неплохой талией и грудью определенно четвертого, а то и пятого размера. Будь я парнем, вернее останься я им, то обязательно, увидев такую кралю, попытался бы ее склеить. А что мне теперь делать самому?! Только от одной мысли, что меня кто-то лапает за грудь, сразу замутило – мерзость какая! Да, у меня сейчас женское тело, но сознание-то мужское! Как жить дальше? Хотя чего это – война, блин, идет, а я о таких глупостях думаю.

Кто я такой? Надежда Викторовна Нечаева была медсестрой, только их сейчас и так хватает, нашим я этим сильно не помогу. А я сам, Георгий Петрович Рябов, командир танка, афганец, буду сидеть в тылу или максимум в роте санитаркой? А вот фигушки вам! Нате выкусите! Я ТАНКИСТ! Вернее, уже танкистка, будь оно все неладно! Ну что им или ему, или ей, хрен его знает кому… – ну, короче, кто это все сделал, – стоило засунуть меня в мужское тело? С такими мыслями я и уснул.

Утром встали рано, но чувствовал я себя вполне сносно. Немного болела голова, все же контузия довольно сильная, даже сознание потерял, но, слава богу, сотрясения мозга у меня, похоже, не было. Позавтракав остатками взятых с собой продуктов, мы вместе с небольшой колонной двинулись дальше.

Часа через три я увидел одиноко стоявший на обочине танк, это был КВ[1] с 76-миллиметровой пушкой. Его люки были открыты, а сам он внешне выглядел целым. По крайней мере, соскочив с телеги, на которой ехал, и обойдя его по кругу, я не нашел на нем никаких видимых повреждений.

– Надя, чего ты там забыла? Стоит себе танк и пускай стоит, нам идти надо!

– Подожди, мам, – ответил я ей, а сам сиганул внутрь танка.

Чертова юбка, как в ней неудобно! Не, на жаре так даже неплохо, ветер приятно обдувает ноги, но в танке сразу за что-то зацепился ею. Сев на место механика-водителя, осмотрел приборную доску и рычаги управления. Пару минут рассматривал их, а потом попробовал завести КВ. Стартер натужно заревел, но двигатель заводиться не хотел. Перестав насиловать его и стартер, глянул на приборы. Топливо было, почти полный бак солярки, значит, дело не в этом.

– Надя! Прекрати дурью маяться!

Мама, судя по всему, разозлилась не на шутку.

– Красавица, что тут забыла?

Обернувшись на голос, я увидел молодого парня, совсем еще молодого, но уже здорового такого, с широкими плечами молотобойца.

– Помочь можешь? – спросил я его.

– А что надо сделать?

– Откинуть крышку моторного отсека.

Вдвоем мы откинули крышку.

Мама все еще пыталась заставить меня идти дальше.

Сунувшись в отсек и немного подождав, пока глаза не адаптируются к полутьме, я наконец увидел причину поломки. Какой-то раздолбай не затянул шланг подачи топлива. Вынырнув из отсека, я залез в танк: вроде видел там инструменты. Ага, так и есть, немного, но сгодится. Прихватив их с собой, вынырнул из танка и вновь нырнул в двигательный отсек. Поставив назад шланг, крепко его затянул на ТНВД[2], после чего снова залез на место механика-водителя. Запускаю стартер. Шум, рычание и вот оно – двигатель, пару раз чихнув и громко стрельнув, выпустив клуб вонючего черного дыма, уверенно замолотил на малых оборотах. С трудом включаю передачу и плавно трогаюсь с места. Всего на чуть-чуть, но главное ясно: танк на ходу.

Глушу двигатель: нечего ему соляру жрать и моторесурс вырабатывать попусту. Боезапас почти полон; не знаю, сколько положено по уставу, но снарядов много – девяносто или сто четырнадцать в зависимости от модификации. А вон и диски к ДТ лежат, две тысячи семьсот семьдесят два патрона, в диске – шестьдесят три.

Наконец, вылезаю наружу. Давешний парень смотрит на меня, округлив глаза. Ну, его можно понять: стоит танк, а по нему ядреная девка лазит, да не просто так, а за пять минут найдя и устранив неисправность.

– Надежда, перестань дурить! Пошли скорее! – взывает мать.

– Прости, мама, но дальше я с тобой не пойду. Ты иди, а я тут останусь.

– Ты что, сдурела?

– Нет, но с тобой я дальше не пойду! Вот исправный танк, я его нашла, отремонтировала, и теперь он мой. На нем немцев бить буду.

– Красавица, а меня к себе в экипаж возьмешь?

Парень пришел в себя и теперь смотрел на меня осмысленно.

– А что ты делать умеешь?!

– Тракторист я, на тракторе ездить умею, а тут, считай, все то же самое.

– А почему не в армии тогда?

– А мне семнадцать лет, не взяли: сказали, что еще молод.

Да, а не скажешь. Мордашка, конечно, еще молодая, но рост под метр восемьдесят и ширина плеч солидная; видимо, сила есть, так что вполне подойдет на роль водителя. Тут ведь передачи туго переключаются. Я, пожалуй, и не смогу сам их переключать; хоть это тело и довольно крупное для девушки, но все же сила не та.

– А меня возьмете?..

– И меня?

Смотрю на говоривших. Дети, блин: один явный еврейчик, да еще и очкарик вдобавок, а другой блондин, тоже где-то лет шестнадцать-семнадцать будет.

– А что ты умеешь? – спрашиваю у еврейчика.

Нет, антисемитизмом я не страдаю, но просто интересно, что он умеет. Глядя на него, в голову приходит только одно – пиликать на скрипке.

– Я, тетенька, радиодело хорошо знаю; а тут рация стоит, вам все равно радист будет нужен.

– А откуда ты знаешь, что тут рация стоит?

– У нас танкисты стояли, один раз в танк разрешили залезть.

– Ладно, уговорил. А ты? – обратился я уже ко второму пацану.

– А я тогда за наводчика могу, у меня даже есть значок «Ворошиловский стрелок».

– Так из пушки стрелять не то же самое, что из винтовки!

– Показывали нам.

– Кто?

– Да мы дети командиров, мы много разной техники видели.

– Ладно, осталось только заряжающего найти.

– А мне можно?

К нам подошел еще один довольно крепкий на вид парень.

– Надя, ты с ума сошла!

Это снова попробовала наехать на меня мама, но у нее ничего не получилось. В итоге она крепко меня поцеловала и с мокрыми от слез глазами двинулась дальше по дороге.

Щеглы полезли было в танк, но я их выгнал:

– А ну, ша, башибузуки! Мне переодеться надо, если кто сунется подсматривать, получит в глаз! Всем все ясно?

– Ясно, понятно, хорошо… – послышался разноголосый ответ.

В танке я, когда за инструментами лазил, заметил старый комбез, даже быстро его развернул. Был он старым, ношеным, но чистым и вроде целым, а главное, по размеру мне подходил. Воевать в танке в юбке – не, это удовольствие не для меня; если хотите и вы мазохисты, то сами в юбке воюйте, а я как-нибудь перебьюсь. Так что залез в танк и, скинув юбку, быстро надел комбинезон.

Позвал своих тимуровцев. Они мигом залезли в танк и стали его осваивать. Кстати, попросил всех представиться, а то ведь в экипаж их взял, а имен не спросил. Вот ведь почти по анекдоту: совместно проведенная ночь еще не повод для знакомства.

Итак, по порядку. Механиком оказался Сергей Никифоров, его отец – заведующий МТС. Радист – Игорь Кацман, сын работника торговли, ну кто бы сомневался. Наводчик – Рома Томский, сын командира противотанковой батареи «сорокапяток», так что он действительно орудия знал не понаслышке. Пацаны, они пацаны и есть, и оружие для них – это самые лучшие игрушки. Устройство 53-К (в просторечии «сорокапятка» или «прощай, Родина») он выучил досконально и даже несколько раз был за наводчика на учебных стрельбах, так что хотя бы минимальный опыт у него был. Заряжающий – Толя Сорокин, сын инженера-строителя. Всех их вой на выгнала из дома и разлучила с семьями.

Не меньше получаса мы осваивали КВ, излазили его весь и даже провели небольшую тренировку, после чего, наконец, тронулись с места. Кстати, в КВ оказалось восемьдесят семь снарядов, двенадцать дисков-банок к ДТ, два ящика патронов к ним и даже десять гранат Ф-1. Вот это меня удивило: оставить такую ценную вещь, как хорошая граната… Хотя она и весит почти полкило, но ведь, зуб даю, бывшие владельцы танка отнюдь не на своих двоих отсюда убрались. Или все же пешком? Сомнительно как-то. Или все же танк встал, и они попытались его отремонтировать, хотя инструмент на месте был, да и плиты моторного отсека тоже.

Ну и черт с ними, чего я себе голову буду такой ерундой забивать. Вот продовольственный НЗ они забрать с собой не забыли. БК есть, почти полный, соляры тоже километров на сто хода минимум будет, баки почти полные, тут все от дороги зависеть будет.

Откинув крышку люка (жаль, что он на КВ только один), я высунулся из башни и стал обозревать окрестности. Обзор из танка довольно ограничен, это несмотря на многочисленные приборы наблюдения, а потому вне боя лучше самому смотреть; к тому же авиацию противника внутри не услышишь и не увидишь, пока тебя бомбить и штурмовать не начнут. Немецкие штурмовики свое дело хорошо знали, так что в случае чего нам не поздоровится: на раз в танк или рядом с ним бомбы положат.

Взревев своим дизелем и выпустив облако черного и вонючего дизельного выхлопа, КВ, слегка дернувшись, тронулся с места – все же Сергей действительно оказался хорошим мехводом. Таким образом мы проехали около десяти километров в сторону фронта, который был совсем близко – судя по грохоту канонады, не более чем в паре десятков километров. Мы-то шли от границы пешком, когда эвакуировались, а за день особо много не прошагаешь.

Мы только достигли небольшой рощицы, когда нам навстречу вылетели три полуторки с красными крестами на бортах. Они гнали как оглашенные, а в километре от них пылили несколько мотоциклов и столь знакомые мне по фильмам гробы двух бронетранспортеров.

Нырнув вниз, я коротко скомандовал:

– К бою! Толя, осколочный заряжай! Сергей, к краю рощи в кусты и глуши мотор.

Соляру, а главное моторесурс, стоило беречь: это не моя родная семьдесят вторая ласточка, тут дизель еще капризный и не очень надежный.

Полуторки промчались неподалеку, похоже, даже не заметив нас. Через пару минут приблизились немцы. Подпускать их в упор я не хотел: пехотного прикрытия у нас нет, а ну как подползут вплотную и гранатами гусеницы перебьют, и пипец котенку. Потом можно даже артиллерию не ждать, достаточно просто развести под танком и на моторном отделении пару костров, и мы с нашей пушкой и аж тремя пулеметами хрен им что сделаем, они в мертвой зоне будут.

Первый выстрел пришелся среди мотоциклистов; сразу три мотоцикла опрокинуло, а один из них даже загорелся. Два оставшихся свернули в стороны, а я приказал перенести огонь на бронетранспортеры. Мы стреляем с места, а бронетранспортер едет довольно медленно, да еще нам навстречу под небольшим углом, и дистанция кинжальная. Тут он за время полета снаряда не больше метра проедет, а потому второй снаряд, поставленный на фугасное действие, попал ему, считай, в лоб.

Оставшаяся пара байкеров, увидев такой расклад, попыталась удрать; они развернули свои мотоциклы и рванули назад. Стрелять по ним из пушки я запретил: снаряды надо экономить, где и когда мы сможем пополнить их запас – неизвестно. Зато в дело включился курсовой пулемет. Стрелять из жестко закрепленного пулемета, когда отдача отсутствует, – одно удовольствие. Игорь Кацман бил короткими очередями и на четвертой или пятой наконец-то накрыл один мотоцикл.

Я четко видел в свою панораму, как оба немца получили дырки в спине и кубарем покатились со своего мотоцикла, а Игорь переключился на второй мотоцикл. Далеко они не ушли, прицел на ДТ был кратности 2,5, так что полкилометра не являлись для него большой дистанцией. Оставшийся бронетранспортер все это время пытался подавить нас пулеметным огнем, видимо, приняв нас за орудие. Танк встал за густыми кустами в тени и с яркого солнца был почти не заметен в зелени леса. Еще один выстрел фугасным снарядом – и разведгруппа немцев (а ничем иным это быть не могло) в полном составе отправилась в ад.

Группа военфельдшера Ирины Гоголевой, забрав на передовой раненых, направлялась в медсанбат, когда внезапно сзади появились немцы. Немного – пять мотоциклов и два бронетранспортера, но все же. Они еще издали обстреляли три ее машины из пулеметов и устремились в погоню. Раненые в кузове стонали и матерились, так как от скорости их бросало по кузову из стороны в сторону, но замедлить ход означало погибнуть. Немцы их не догоняли, но и не отставали, хорошо хоть, что дорога петляла, и толком прицелиться было невозможно, особенно с мотоциклов.

Вон впереди показалась небольшая роща, а за ней дорога шла прямо, и не свернуть некуда будет. Проскочив рощу, машины рванули дальше, а сзади сначала внезапно раздался звук орудийного выстрела, спустя десяток секунд второго, а затем короткие пулеметные очереди и еще звук выстрела. Потом все стихло.

Оглянувшись назад, Ирина увидела только столб дыма от чего-то горевшего, и больше ничего. Роща закрывала обзор, так как дорога слегка ее огибала и полностью закрывала видимость, но сзади так больше никто и не появился. Пронесло, облегченно подумала она. Видно, в роще было какое-то наше подразделение, которое и встретило немцев огнем. Наверное, артиллеристы, раз орудие стреляло.

Пережив по дороге еще один короткий налет «мессершмиттов», который, к счастью, прошел без потерь (видимо, немцы уже возвращались назад, и у них заканчивалось топливо, так как они сделали всего один заход), группа довезла раненых до медсанбата.

Похоже, что немцев мы положили всех, а теперь самое приятное – мародерка свежих трофеев. Я приказал завести двигатель и подъехать поближе, все же идти почти полкилометра не стоит. Да и чем черт не шутит, может, там еще недобиток какой есть, а получить пулю по-глупому как-то неохота.

Личного оружия у нас нет, так что в случае чего даже не защититься будет, а танк далеко.

Первым делом подъехали к мотоциклистам, танк поставили между ними и бронетранспортером, чтобы он нас защищал, и башню повернули. Романа и Толю с Серегой я оставил в танке, а сам с Игорем вылез наружу. Один мотоцикл горел, и взять с него было нечего, зато два других были относительно целы.

Первым делом подобрал винтовку одного из немцев, проверил патрон в патроннике и только тогда, облегченно вздохнув, приступил к потрошению добычи. Игорю приказал взять вторую винтовку у другого немца и охранять. С мотоциклов сняли пулемет (жаль, второй горел, так что толку от него не будет) и пару цинков с патронами для него. Также нашли приличное количество продуктов: Банки разнообразных консервов, галеты и даже пару порядочных шматов сала и пару кругов домашней колбасы.

С немцев мы сняли амуницию, два неплохих плоских штык-ножа в ножнах к их винтовкам, выгребли все патроны, стянули сапоги. А что, обувь на войне – вещь важная, самому не нужна будет, так сменяю на что другое. Особо порадовали фляжки и термосы – вещь при походной жизни просто незаменимая, а они у немцев плоские и удобные.

Минут десять мы потрошили мотоциклы, а затем перешли на другую сторону и приблизились к бронетранспортеру. Он, к счастью, не загорелся. Я осторожно заглянул внутрь – там лежали с десяток тел. Вот одно едва заметно пошевелилось. Решив не рисковать, я присоединил штык к винтовке и по очереди ткнул им каждое из лежавших там тел, чтобы не тратить зря патроны. Трое слегка дернулись при этом, а Игорь вдруг резко отвернулся в сторону, и спустя секунду послышались звуки рвоты.

Я обернулся к нему и, дождавшись, пока он проблюется, спросил:

– Игорек, ты чего?

– Надя, они же еще живые были, раненые, а ты их так спокойно всех штыком проткнула.

– Ах ты, сопляк паршивый, гуманист хренов! – вызверился на него я. – Я их, между прочим, на блины к себе не приглашала, это они к нам вторглись и бомбят наши города, охотятся на беженцев! И я после этого должна их жалеть?!

Блин, про себя я все равно думаю в мужском роде, а вот когда говорю, то приходится каждый момент контролировать себя, чтобы говорить только в женском роде, а то ведь если скажу в мужском, то не поймут. Вот ведь головная боль.

Этот гуманист стоял с понурым видом.

– А ну, живо давай вытаскивай этих уродов наружу! – приказал я ему.

Хотя вытаскивать нам пришлось на пару. Жмурики были мужиками крепкими, и нам (мне, пускай уже и взрослой, но девушке отнюдь не крупной, и ему, еще, по сути, подростку, тоже не отличавшемуся телесной статью) было проблематично вытаскивать из нутра бронетранспортера этих кабанов. Ведь если их не вытащить, то и саму машину толком не обыщешь и их не обшмонаешь. Мы только старались не вымазаться в их крови, хотя на пол ее натекло прилично.

Я себе взял «вальтер» командира в кобуре с запасной обоймой и неплохой бинокль. Еще было два автомата, а остальное – винтовки и еще один пулемет. С десяток различных часов – а что, время тоже надо знать, а откуда могут быть часы у пацанов, когда они в этом времени есть не у каждого взрослого. В общем, выпотрошил я бронетранспортер основательно. Из оружия с собой взял только оба автомата, оба пулемета и одну винтовку, все патроны, что мы нашли, все сапоги – места много не займут, а пригодиться могут. Опять же, все фляги и котелки, прилично жрачки и даже несколько бутылок со спиртным, там вроде даже коньяк был. Короче, личное оружие какое-никакое, а есть.

У меня пистолет, еще два автомата, винтовки и оба пулемета. Можем ведь и не успеть вытащить, но если время будет, то мы, пожалуй, на себе все и не утащим, особенно если еще и ДТ забрать. Особо меня порадовали двадцатилитровые канистры: про соляру забывать нельзя, вдруг попадется где-нибудь возможность ее достать, а заливать некуда. А тут по канистре с мотоцикла, и четыре оказались в бронетранспортере, так что в итоге шесть штук, а это уже сто двадцать литров. Второй бронетранспортер принес не меньше трофеев: еще один «вальтер» и один автомат, а также две канистры и еще продукты. Два пистолета и три автомата вполне сойдут за личное оружие.

Обшмонав все, мы вернулись в рощицу. Торчать тут на виду я не хотел, а жрать уже хотелось основательно, а в рощице и родничок был. Короче, поставив наш КВ под раскидистым деревом и набросав на него еще несколько срубленных молодых деревцев, занялись обедом. Развели небольшой костерок и повесили на него котелок. Среди трофеев оказался рис, вот его я и решил засыпать в котелок. Готовится он быстро, а потом просто добавить тушенку из консервов – и сытный обед готов.

После обеда отдыхали, но не пузом кверху. Игорь разбирался с рацией, я с остальными чистил оружие. Пришлось слегка поломать голову, разбирая трофейные автоматы и пулеметы. Но справились и почистили их, а потом собрали – и о чудо! – лишних деталек после сборки не осталось.

Двигаясь к фронту, мы на развилке повернули налево, а когда шли пешком, то прошли по правой дороге и через несколько километров от перекрестка наткнулись на нашу уничтоженную небольшую танковую колонну. Приткнув КВ рядом, слегка повернули башню, откинули люк и опустили пушку, так что сверху был вид брошенного танка у разбомбленной колонны. Сама колонна была крайне разношерстной: там были и два КВ, и штук пять «тридцатьчетверок», и почти два десятка БТ, и Т-26. Легкие танки меня не интересовали, а вот КВ и Т-34 – совсем другое дело. Калибр у них одинаковый, да и двигатели тоже, так что поживиться там есть чем.

Сначала внимательно осмотрел все танки снаружи. Слава богу, но оба КВ и три «тридцатьчетверки» не взорвались и не сгорели. Все они имели в основном повреждения ходовой разной степени тяжести. На одной «тридцатьчетверке» снесло ведущую звездочку, а так все было в порядке. Эх, была бы это не «тридцатьчетверка» первого выпуска, пускай уже и с орудием Ф-34 вместо Л-11, но еще с маленькой башней на двух человек. В КВ все же просторней, и мне не надо самому исполнять две роли – наводчика и командира танка. Пускай он и менее маневренный и тяжелей «тридцатьчетверки», зато броня почти в полтора раза толще: на Т-34 – 45 миллиметров, а на КВ – 75 миллиметров.

В танках мы нашли много полезных нам вещей – а хотя бы старую форму и комбинезоны. На себе таскать не надо, вот экипажи и хранили их на всякий случай. Так что переоделись все. Больше всего я обрадовался шлемофонам, а то периодически кто-то из нас поминал чертей на очередном ухабе, когда бились головой о броню, и на наших головах появлялись новые шишки и ссадины. Вот теперь внешне мы настоящие танкисты в комбинезонах и шлемофонах.

Пополнили наш боекомплект до максимума (сто четырнадцать снарядов) и залили солярой баки и канистры. В одной из машин оказался ручной топливный насос, и это было настоящее счастье. Попробовал бы кто-то из вас при переливании топлива отсосать его ртом из шланга – дрянь редкостная, а соляра еще и жирная в придачу.

Из танков мы вытащили в общей сложности около трехсот снарядов. С собой их, к сожалению, взять мы не могли, просто некуда было их грузить, но складировали их рядом, за небольшими кустами. Брезента на танках было много, вот мы и расстелили один кусок на земле, сложили на него снаряды, прикрыли другим куском и навалили сверху веток. Сделали такую заначку, а то кто его знает, как там жизнь дальше повернется. Взяли еще восемь дисков к пулеметам, так что теперь их было двадцать.

Вот так, в хлопотах, и день подошел к концу. Трогаться на ночь глядя я не захотел, а потому устроили привал с дежурством. Поужинали и отправились спать. Правда, каждому пришлось отстоять около двух часов на посту, но выспались нормально.

Глава 2

Утром мы проехали еще километров десять, к счастью без налетов, когда, наконец, встретили наших. Они, закопавшись в землю, отбивали немецкую атаку, а на них перли около двадцати немецких танков и пехота позади. Подъехав к маленькой рощице примерно в полукилометре от позиций, мы встали. До немцев с километр, а мы за небольшим бугорком, который скрывает низ танка вместе с гусеницами, наше самое уязвимое место, а сверху только башня с орудием торчит.

– Бронебойный заряжай! – скомандовал я Толе. – Рома, а ты наводи на крайний левый танк и затем по очереди иди к правому флангу.

Мы стояли немного в стороне от направления атаки, и левый фланг был самым дальним от нас. Хорошо, что сейчас у немцев нет «Тигров» и «Пантер», а то нам пришлось бы кисло. Я тогда, наверное, вообще в бой не вступил бы или максимум замаскировался бы и приказал бить по ходовой, а то в лоб их с такого расстояния мы бы не взяли. Ну, может, еще «Пантеру» – да, а с «Тигром» – это дохлый номер.

Сейчас нам противостояли легкие и средние танки. Мой КВ для них полностью неуязвим, они могут мне только ходовую повредить, ну или, при удаче, орудие, а броня башни и корпуса для них полностью непробиваема. А для моей Ф-34 полтора километра до самых дальних немецких танков проблемы не составляют. У них там броня может составлять максимум миллиметров пятьдесят в лобовой проекции, а это нам вполне по зубам.

– Начали!

Ромке в среднем надо было сделать два-три выстрела, чтобы поразить немецкий танк, наводчик-то он начинающий. Я ему, конечно, объяснил, как надо правильно наводить, и даже дал раз десять выстрелить, когда мы снаряды в танках нашли, но тут стрельба по движущейся мишени. Мог бы, конечно, и сам сесть за наводчика, но это сейчас, а в маневренном бою как быть? Да и Ромке учиться надо, вхолостую стрелять мы не можем, снарядов для этого не так много. Вот пускай, считай, в полигонных условиях, учится, пока есть такая возможность.

Немецкие танки вспыхивали один за другим, на некоторых рвался боекомплект, и тогда взрывом срывало с погона башню. Атака застопорилась… Ромка не спешил и старался тщательно прицелиться, а потому стреляли мы довольно редко – примерно три выстрела в минуту. Но и этого было достаточно: когда поддерживающие тебя танки с пугающей скоростью начинают методично взрываться один за другим, то об атаке уже не думаешь.

Немцы нас нащупали уже через несколько минут боя и открыли сильный огонь, так что регулярно танк слегка вздрагивал от очередного попадания в башню. После того как взорвался седьмой танк, немцы стали отходить, но мы своего огня не прекратили и успели подбить еще шесть танков, прежде чем они скрылись из вида.

Очередная атака на позиции роты должна была стать последней. В строю было меньше половины состава, две приданные роте противотанковые «сорокапятки» были уничтожены еще при прошлой атаке, но и они подбили пять танков. Старший лейтенант Горелов ждал, пока немецкие танки приблизятся к окопам, тогда можно будет закидать их немногочисленными гранатами и бутылками с зажигательной смесью, а точнее бензина, смешанного с маслом. Это сами бойцы придумали и сделали.

Немецкая волна неумолимо приближалась, когда внезапно шедший слева самый крайний танк остановился и загорелся. Спустя минуту лишился башни его сосед. В шуме боя Горелов не сразу вычленил справа звуки орудийного выстрела, с регулярной периодичностью раздававшиеся из малюсенькой рощи сзади. Обернувшись и наведя на это недоразумение свой бинокль, он разглядел вспышку выстрела и пару рикошетов от башни стоявшего там танка. КВ, узнал он грозную боевую машину.

Танкисты не ринулись очертя голову в бой, а спокойно встали и открыли огонь с места, причем весьма результативный. Немцы, не выдержав убийственного огня, стали отступать, а на поле боя осталось тринадцать новых костров из их уничтоженных танков.

Противник, не выдержав убийственного огня, отошел, бой закончился, а мне предстояло решить, где спрятать танк. То, что фрицы оставят это без последствий, можно было не надеяться. Думаю, уже сейчас они вовсю ябедничают начальству про плохое поведение русских, так что авианалет или артиллерийский обстрел будет обязательно. Место, откуда мы вели стрельбу, они засекли, так что по рощице наверняка ударят. Двигаться в чисто поле к нашим траншеям тоже нет смысла, там укрытий нет. А вот слева в полукилометре стоят несколько деревьев – пожалуй, сгодятся.

Быстро подобрав и закинув на танк срубленные взрывами ветки деревьев, мы двинулись туда. Ехать недалеко, с полкилометра всего. Там встали и, сразу вбив в землю колья, стали натягивать маскировочную сеть: парой их мы разжились в уничтоженной колонне. Ветками замаскировали танк спереди, так что обнаружить нас сейчас довольно трудно.

Только мы успели закончить, как сначала появилась девятка пикировщиков, которые проутюжили покинутую нами рощицу, а потом ее еще и из артиллерии причесали; досталось немного и нашим в траншеях. Короче, вовремя мы оттуда смылись. После завершения обстрела к нам от позиций отправились несколько человек. Это оказались командир роты с комиссаром и пара бойцов.

После окончания боя неизвестные танкисты выехали из рощицы и отъехали на полкилометра в сторону, встав между деревьями. Они споро вбили в землю колья, на которые натянули маскировочную сеть, при этом использовали свой танк как лестницу. Только они успели закончить, как появились такие ненавистные «лапотники» и принялись бомбить рощу, а затем начался артналет. В этот раз было полегче, так как бомбардировщики бомбили не их позиции, а рощу, из которой вели огонь танкисты. Затем артналет тоже разделился, и в итоге почти никто от обстрела не пострадал – так, несколько легкораненых и ни одного убитого.

После налета, получив доклады о потерях, Горелов вместе со своим политруком Петровым и парой бойцов отправился к танкистам, которые не спешили представиться.

Экипаж кашеварил, над небольшим костерком висел котелок, от которого доносились аппетитные запахи. При приближении лейтенанта танкисты встали. Среди них, к своему большому удивлению, Горелов увидел женщину, или, если быть точнее, молодую девушку. Достаточно высокая для женщины, с большой грудью, которую не мог скрыть комбинезон, и довольно миленькая лицом. Горелов недоуменно переводил взгляд с одного танкиста на другого. Перед ним стояли подростки, лет по шестнадцать-семнадцать, и молодая девушка лет восемнадцати-двадцати.

– Ну спасибо, выручили! – поблагодарил он, наконец, танкистов. – Кто сами-то будете?

Вперед, к его дальнейшему удивлению, вышла девушка.

– Добровольцы мы, товарищ старший лейтенант.

– А танк? – И Горелов в недоумении еще и показал на него рукой. – Не слышал я, чтобы таким юным добровольцам сразу давали тяжелый танк.

– А… Так это мы брошенный и неисправный танк нашли, отремонтировали его и пошли на нем в бой.

Тут лейтенант заметил, что у танкистов были три немецких автомата.

– А это откуда?

– Да пришлось немецкую разведгруппу на ноль помножить.

– Что сделать?

– На ноль, говорю, помножить, уничтожить то есть. Пять мотоциклов и два бронетранспортера. Они за нашими машинами с ранеными гнались. Вот мы их и расстреляли спокойно, а потом с них все и сняли, а то нам личное оружие тоже нужно. Товарищ старший лейтенант, разрешите дать вам один совет.

– Совет? – Горелов уже с улыбкой глянул на девушку. Ну какой совет может дать кадровому военному молодая девушка? Пускай она даже очень удачно помогла им отбить немецкую атаку, но что она может ему посоветовать? – Ну, дайте совет, прелестная незнакомка… Вы ведь до сих пор так и не представились.

– Извините. Меня зовут Надежда Нечаева. А совет такой: вы понесли большие потери, людей осталось мало, тяжелого вооружения у вас, похоже, тоже почти не осталось, патроны могут быть на исходе, так что следующую немецкую атаку вы можете и не отбить. Там, на поле, – она рукой указала лейтенанту на поле боя, – стоят немецкие танки, минимум штук шесть не сгорели. А из каждого танка вы можете извлечь по два-три ручных пулемета, да и среди пехоты, думаю, минимум несколько штук найдется. Соберите с трупов все патроны, и наверняка на пару атак вам этого хватит, а ваша огневая мощь основательно возрастет.

Горелов теперь уже с искренним изумлением глянул на девушку. Мало того что довольно красивая, так еще и действительно дельный совет дала.

– Что дальше делать думаешь, красавица? – спросил он.

– А что делать? Воевать, конечно. Только, товарищ старший лейтенант, я сама решу, как мне воевать. Не обижайтесь, но опыта по взаимодействию с танками у вас нет, а погибнуть по-глупому из-за чужого незнания я не хочу. Сколько смогу – помогу, только действовать буду сама и в глупые атаки кидаться не стану.

– А почему глупые?

– Так без прикрытия, без данных разведки о силах немцев, кто и где стоит, без арт- и авиаподдержки идти в атаку – значит угробить свою технику. Мой КВ, конечно, бронирован хорошо, но и его при умении (а немцы солдаты умелые) можно подбить или хотя бы повредить, лишить его хода. А потом добить танк будет достаточно легко.

Они проговорили еще минут десять, после чего Горелов с сопровождающими ушли к себе. Девушка лейтенанту однозначно понравилась: сама такая ладная (эх, завалиться бы с ней на сеновале, но она, похоже, к себе никого не подпускает), да и вещи дельные говорит.

До вечера немцы больше не шебуршились – так, провели небольшой артобстрел позиций и затихли. А мы отрыли небольшой капонир, чтобы только гусеницы скрыть, и приготовили ужин. Кстати, пехота поделилась с нами трофеями. Все оружие они забрали себе, все спиртное, учитывая наш возраст, также прошло мимо нас, зато едой и особенно шоколадом поделились щедро. А мне что, пионеры до спиртного еще не доросли, а я и у себя до него охотником не был. Вот шоколад – другое дело, легкий и калорийный, если что, за НЗ сойдет.

Потом был поход в кустики. Вот ведь блин, просто отлить в проблему превращается: вместо того чтобы просто расстегнуть ширинку, теперь приходится развязывать клапан комбеза и приседать на корточки, чтобы пожурчать. Не, узнаю, кто так надо мной пошутил, точно урою падлу!

Ночевать я остался в танке, а ребята снаружи, они и дежурство между собой распределили. Повозившись немного, я улегся поудобней, а тут какое-то томление внизу живота, аж мочи нет. Ну и запустил себе руку между ног, ну, туда. Подпустить к себе кого из мужиков – да ну нахрен, не дождутся. А самому еще пойдет, противно, но иначе с ума сойду – физиология, мля.

Короче, шибануло меня, едва стоны сдержал, чтобы ребят не напугать или не возбудить – тут как у кого получится. А потом пара минут наслаждения, и отпустило. Видимо, не зря мужики шутят про недотрах баб, тут на своей шкуре это испытал. Но все равно какая-то раздражительность появилась, и низ живота слегка болеть начал. Съел, что ли, что такое? И тут меня память Нади долбанула – месячные, будь они неладны, женское проклятье. И ведь в наше время для этого всякие там тампаксы и прокладки с крылышками на каждом углу, а сейчас? Во, блин, попал, убить того мудака мало. Память услужливо сообщает: тряпочки в узелке, который я с собой в танк кинул.

Да… Чувствую я, что ребятам в ближайшие несколько дней не позавидуешь: все стало раздражать. Вот отсюда и рассказы про баб-стерв. Утром, когда удалился в кустики, закапало, хорошо хоть, что тряпочки с собой взял. Вот, пользуясь Надиной памятью, и положил их как и куда надо, а то сам бы хрен справился. Да, была у меня в той жизни женщина, и не одна, вот только мне и в голову не могло прийти интересоваться у нее, как, что и куда совать в таких случаях.

После завтрака сидели на позиции и ждали противника. Ровно в десять небольшой артналет, а затем новая атака. Мы на землю брезент под орудие постелили, а сверху маскировочную сеть и ветки; сам танк не видно и выстрелы орудия его не слишком демаскируют. Короче, немцы так и не поняли, откуда мы по ним стреляем. Сама атака была так себе, жиденькая, и они быстро сдулись, а потом в их тылу послышалась стрельба. Это выходил из окружения небольшой отряд 6-го мехкорпуса генерал-майора Хацкилевича.

Со стороны немецких позиций показалась небольшая колонна из наших танков и нескольких машин. В основном это были разные модели БТ, несколько Т-26 и пара Т-34. Шесть полуторок с бочками везли топливо, вот только какие из бочек были пустые, а какие полные, было неизвестно. Вот колонна добралась до позиций нашей пехоты и ненадолго остановилась. С одного из танков соскочил танкист и о чем-то коротко переговорил с лейтенантом Гореловым, потом он махнул рукой в нашу сторону. Танкист подошел к полуторке, где в кузове сидели люди, видимо, что-то им сказал, и колонна двинулась уже к нам. Хотя дорога лежала в стороне, но сейчас, во время жары, земля была твердой, и даже полуторки довольно легко ехали по полю.

Мы с интересом смотрели на приближающуюся к нам небольшую механизированную колонну, пока она не встала рядом с нашими деревьями. Из танка БТ-7 вылез капитан и подошел к нам, вместе с ним подошли и пять танкистов, спрыгнувших с полуторки.

– Капитан Борисов, – представился мне танкист. – А вы, как я понимаю, и есть Надежда Нечаева?

– Да, это я, а что?

– Мы забираем ваш танк себе.

– И на каком это основании, хотелось бы знать, товарищ капитан?

– На основании того, что вы не являетесь военнослужащими РККА, а следовательно, не имеете права водить этот танк.

– Этот танк был брошен экипажем с пустяковой поломкой. Я отремонтировала его, собрала экипаж и довольно успешно воевала на нем, а теперь не имею на него права?

– Не имеете. Сейчас мои бойцы заберут его, а вы лучше двигайтесь в тыл.

Что называется, приплыли, вот и подкрался к нам незаметно со спины северный пушистый лис. Ну нет на свете справедливости! Спрашивается, и на фига я тогда корячился с этим КВ?! Чтобы его у меня самым наглым образом по полному беспределу отжал в свою пользу первый попавшийся капитанишка? И ведь главное, я даже не могу права качать: у него слаженное подразделение, а я, вернее мы с пацанами, как бы сами по себе, и даже не бойцы доблестной рабоче-крестьянской армии. Вот облом, блин!

Ладно, подавитесь, суки, починил этот КВ – починю и другие. Воевать на чем-либо другом я не хотел. Вот если бы был Т-34-85, но до него еще почти три года, а нынешние «тридцатьчетверки» с экипажем в четыре человека меня не привлекают. Про легкие танки разговор вообще не идет. Т-26 – полный отстой, броня никакая, медлительный и орудие слабое. БТ уже лучше, по крайней мере, они хоть быстрые, но тоже со слабой броней и орудием. На БТ только в разведку ходить да по немецким тылам партизанить, а в обороне или атаке их немецкие танки легко уничтожают. Значит, возвращаемся к той разбитой колонне и в ударном темпе восстанавливаем еще один танк, желательно КВ, на крайний случай Т-34.

Видя, что танк не отстоять, мой экипаж сноровисто вытащил из него все оружие и сидоры с припасами. Увидев трофейное оружие, капитан попробовал и на него наложить свои загребущие грабки, но тут я встал намертво, заявив ему: что с боя взято, то свято. Танк он имеет право забрать, а личное оружие – нет. Мы добровольцы, и это оружие взяли в бою, оно на балансе танка не числится, и хрен он его получит.

Ромка даже демонстративно немецкий МГ наизготовку взял, правда, в сторону капитана его не направил, но все же. Что-то недовольно пробормотав себе под нос, танкист был вынужден отступить. Новый экипаж полез в наш танк; мне стало обидно от этого, но ничего поделать я не мог. Правда, капитан предложил следовать с ним, пока не достигнем ближайшего населенного пункта, но я отказался, недовольно буркнув ему в ответ, что сами доберемся. Так хотелось ответить ему от всей широты своей души, чтоб его, козла этакого, до печенок пробрало, но нельзя.

Задерживаться тут колонна не стала, а сразу же, отжав себе наш КВ, тронулась в путь. Мы тоже задерживаться не стали: роту лейтенанта Горелова мы своим присутствием особо не усилим, а вот с танком будет совсем другое дело. Кроме того, надо поторопиться: неизвестно еще, сколько нам потребуется времени на ремонт, а без поддержки рота Горелова долго тут не продержится. Подкрепления им вряд ли пришлют, а мы остались без своего танка, и теперь Горелову предстояло сражаться с немцами в одиночку и без артиллерийского прикрытия. Ремонтировать танк, когда мимо попрут немцы, было опасно, так что стоило поспешить.

До уничтоженной колонны мы шли три часа по палящему солнцу, нагруженные как ишаки. Оружие, боеприпасы и продукты весили немало; это раньше мы их в танке возили, а теперь, когда пришлось переть на своих двоих, они с каждым километром весили все больше и больше.

Вот мы и пришли, даже не верится. Скинув все рядом с парой стоявших рядом КВ, мы дружно присосались к фляжкам. Когда потрошили дохлых фрицев, то взяли себе по две фляжки: мало ли что случиться может, да и по такой жаре одной фляжки явно будет мало. Хорошо еще, по дороге смогли наполнить их свежей водой из лесного ручейка. Она пока еще химией не отравлена, так что ее можно пить безбоязненно.

Тщательный осмотр показал, что на одном из КВ разбита ведущая звездочка. Двигатель на нем завелся с первого раза, башня свободно крутилась, и орудие тоже оказалось в порядке. Просто, прежде чем начинать ремонтировать танк, стоило убедиться, что все остальное в нем в порядке. Было бы очень обидно промудохаться, меняя ему ведущую звездочку, чтобы потом оказалось, что в машине еще что-то не в порядке.

Игорька Кацмана, как самого задохлистого, я посадил в дозор, чтобы нас не застали тут со спущенными штанами. Неизвестно, сколько там еще продержится Горелов, да и с других направлений немцы вполне могли подойти. Вчера же ведь откуда-то появилась их разведывательная группа, которую мы потом уничтожили под корень. Почти час ушел на то, чтобы снять звездочку: пока открутили все болты, а закручивали их на совесть, да и инструмент поискать пришлось, наш-то вместе с танком уплыл. Короче, сняли мы остатки искореженной звездочки, еще счастье, что только ее покорежило, а вал остался цел.

Затем мы снимали звездочку со второго КВ, умудохались основательно, потому решили сделать перекур да заодно и пообедать, а то уже в животе громко урчало. Готовить нам было некогда, а потому трофейные галеты и тушенка составили наш обед, и вполне неплохой, кстати. Еще с полчаса после перекуса отдохнули, чтобы обед хоть немного переварился в спокойной обстановке, и приступили к завершающей стадии. Ставить ведущую звездочку было легче, чем ее снимать, но затягивали болты мы тоже на совесть, а потом натягивали на колеса гусеницу.

Сергей залез на место водителя, завел двигатель и осторожно тронулся с места. Танк проехал несколько метров и остановился, а Серега высунулся из люка и помахал нам рукой. Мы слили соляру со второго КВ и «тридцатьчетверок»; хорошо, что в прошлый раз слили не все, и сейчас подобрали остатки и наполнили бак своего танка под пробку. Затем мы таскали в танк снаряды из нашей заначки и патроны к пулеметам. Получился полный БК, и еще осталось. Кто его знает, может, и пригодится.

Еще раз осмотрели танк и закинули на моторный отсек здоровенный кусок гусеницы, метра два длиной. Запас, как говорится, карман не тянет, на себе нам ее не таскать, а оставаться в этом районе я не планировал. Снова возвращаться к Горелову я передумал: мы ему помогли, а он нас тупо сдал танкистам Хацкилевича. Неважно, намеренно он это сделал или нет, но итог перед глазами – наш первый КВ просто отобрали. Эх, жаль, трофейные канистры вместе со старым танком остались: куда они нам без танка, мы их на своем горбу не утащили бы. Ну и хрен с этим, еще у гансов отберем. Их тут много шастает, так что будет где затрофеиться. Прихватив с собой еще пару маскировочных сетей из других танков (богато, однако, кто-то жил) и сняв про запас пару ДТ, мы, наконец, тронулись в путь.

Позади нас, как я знал благодаря трофейной карте (которая, кстати, осталась у меня, хрен ее тот капитанишка получил бы), находился город Слоним, вот еще название интересное… Так вот, через город текла река Щара – как раз довольно удобное место, чтобы подзадержать немцев. Высунувшись из люка, я обозревал окрестности с трофейным биноклем у глаз: тут главное и немецкие самолеты вовремя заметить, и самих немцев тоже. Пока мы танк ремонтировали, над нами эти гады раза три пролетали, приходилось каждый раз бросать работу и прятаться за броней от греха подальше. Вот и тут я увидел немцев издалека – четыре темные точки быстро приближались с запада, хорошо еще, что пыли от нас почти не было…

Немедленно скомандовал Сергею съехать в кювет и заглушить двигатель. Башню повернули чуть в сторону и опустили ствол орудия. Мой люк и так был открыт, дополнительно и Сергей открыл свой, а я быстренько поджег промасленные тряпки, которые дали не очень густой дым.

Со стороны и сверху немецкие пилоты должны были видеть такую картину: стоит, съехав в кювет, советский танк с открытыми люками, и из моторного отделения тянется негустой дым; видимо, танк уже догорает. Так оно и произошло, немцы прошли прямо над нами, но не снизились: похоже, действительно приняли машину за подбитый и брошенный танк; сколько их сейчас по дорогам нашей страны стоит – и не сосчитать. Нам повезло, что я заметил немецкие самолеты задолго до того, как они долетели до нас, и успел разыграть перед ними это представление. Главное, что дым был не очень густой, а то в противном случае немцы могли заподозрить обман, когда внезапно из танка повалил бы густой дым.

Подождав, пока немцы скроются из вида, я сбросил с танка горящие тряпки, Серега завел двигун, выехал из кювета, закрыл свой люк, и мы тронулись дальше в путь. Скоро вдали показалось несколько жирных дымных столбов. Приблизившись, мы увидели, что это догорали наши танки и пара грузовиков. Три Т-26, пара БТ и стоявший на обочине мой КВ! Вот долбодятел, даже использовать отобранный у меня танк не смог!

Быстрый осмотр показал, что у КВ близким разрывом бомбы была в клочья изодрана левая гусеница. Сергей на пробу попробовал его завести, и дизель сразу же уверенно замолотил на холостых оборотах, после чего механик заглушил движок. Наш новый танк я приказал поставить рядом со старым, на фоне горящих танков все выглядело гармонично для возможных глаз сверху.

Стянув с КВ поврежденную гусеницу, мы внимательно ее осмотрели и, используя кусок, закинутый на наш новый КВ, стали ее наращивать. Через час старый КВ был снова готов к походу и бою, а у меня возникла проблема буриданова осла. Имеются два исправных и, считай, полностью снаряженных тяжелых танка КВ, а к ним всего один экипаж!

Оставить один танк тут? Да от одной только такой мысли моя жаба уже сомкнула вокруг моего горла свои цепкие лапки, а если попробую оставить второй КВ тут, то точно задушит, мерзость зеленая. Сесть самому за рычаги второго танка? Так я сейчас не в своем старом теле, в нем никаких проблем не было бы, а в своем нынешнем, женском, я далеко не уеду: рычагами двигать и передачи переключать сила нужна. Хотя, в принципе, до того леса, который начинается в паре километров отсюда, я доеду. Маленько помучаюсь вначале, зато потом с постоянной скоростью доеду. Там один танк спрячем до лучших времен, а потом будем поглядеть.

До леса мы доехали и даже еще почти на полкилометра в него углубились. Вот тут пришлось попотеть: это не поле и не дорога, а оставлять за собой просеку из поваленных деревьев и гробить движок с ходовой я не хотел. Пока мы всем этим занимались – танки ремонтировали, ехали, а до того шли, – уже и день стал к вечеру клониться. Устали мы сильно, все же пришлось и поработать ударно, и кувалдами помахать, и тяжести потаскать. Так что на сегодня довольно – баста, карапузики, будет новый день, будут и новые проблемы, а пока надо и отдохнуть от трудов наших праведных.

Накинув на танки маскировочные сети, мы развели небольшой костерчик. Неподалеку от нас оказался маленький родничок; впрочем, удивляться этому было нечего, все же мы в Белоруссии, а тут рек, озер и болот хватает, а вследствие этого и ручейков с родниками тоже. Вода оказалась холодной и вкусной. Мы все напились, а потом зачерпнули ее в котелок и пошли готовить кашу на обед, он же ужин; а то, что было днем – не считается, сойдет за полдник. Закинули в котелок пшенки, туда же банку тушенки и на костер поставили, вернее подвесили: срубили пару раздваивающихся веток и воткнули их в землю, а на них положили прямую палку с котелком. Второй котелок тоже повесили над огнем и туда сыпанули чаю.

Поздний обед или ранний, но очень плотный ужин вышел на славу. Пшенная каша с жиром и консервированным мясом и чай с сахаром, а также трофейные галеты, которые у нас еще были… Короче, наелись мы до отвала, но нашим молодым организмам это только на пользу – обед на свежем воздухе после того, как мы ударно потрудились. В общем, не потолстеем мы от этого точно. Ребята снова распределили дежурства между собой, а я спокойно продрых всю ночь.

Утром, когда мы готовили завтрак, к нам из леса вышли незваные гости. Сначала послышались осторожные шаги, хрустнули несколько сухих веток под чьими-то ногами. Мы быстро похватали оружие и приготовились в случае чего лезть в танк; правда, в этот момент будем уязвимы: лезть-то надо через башенный люк, а он один.

В это время на нашу импровизированную поляну осторожно выглянул человек в советском танкистском комбинезоне. Увидев нас, он явно обрадовался и воскликнул:

– Привет, славяне!

Следом за ним из леса вышли еще трое в таких же комбинезонах. Продолжая держать их на мушке, я крикнул:

– Старший ко мне с документами, остальным стоять на месте, иначе будем стрелять!

Подобное отношение их сразу насторожило, но что-либо делать было уже поздно. Оружия я у них не увидел, может, разве что у кого пистолет или револьвер есть, но на виду их не было. Один из них, тот самый, что первым вышел к нам, осторожно приблизился ко мне и протянул свою красноармейскую книжку. «Младший сержант Филиппов», – прочитал я в его книжке.

Довелось мне почитать несколько книг про попаданцев, так что фокус со скрепкой я знал. Скрепка была ржавой, вот с сапогами я не разобрался бы, а так вроде все в порядке. Даже их внешний вид говорил сам за себя: заросшие щетиной лица (явно несколько дней не брились), да и запашок от них уже тоже стал пробиваться, в том числе и от дыма, кроме запаха застарелого пота. Ясно было, что мужики уже минимум пару дней по лесу скитаются.

Кстати, они оказались тоже из 6-го мехкорпуса генерал-майора Хацкилевича. Везет мне на его танкистов. Хотя, с другой стороны, раз корпус тут воевал, то и танкисты в основном будут из этого подразделения. Я вернул танкисту его документы.

Глава 3

– Девонька, – обратился ко мне танкист, – уже сутки как не ели, будь ласка, накорми.

– Сидайте, – только и сказал я.

Потом услал Игорька за водой к родничку, ему и так надо было еще котелки наскоро ополоснуть; ну да из-под чая котелок, считай, чистый, да и из-под каши быстро ополоснет. Если котелок изнутри не подгоревший, то почистить его – минутное дело.

Пока заново готовился завтрак для оголодавших танкистов, я вел с ними разговор.

– И откуда же вы, ребята, топаете? – поинтересовался я у них.

– Да от самого Белостока, считай. Пожгли нас, вот из трех экипажей всего четыре человека уцелело: два механика, заряжающий и я.

– А вы кто по специальности будете? – спросил я его в уважительной форме.

Все же мне на вид всего лет двадцать, а танкисту за тридцатник, видно, что кадровый. Вот только непонятно: почему он до сих пор младший сержант? Если и не старшиной должен быть, то всяко уж сержантом или старшим сержантом.

– Командир танка я.

Понятно, заодно и наводчик, так как приходится совмещать две эти должности. Это только в КВ, да в поздних «тридцатьчетверках», которые после 1944 года стали выпускать, командир танка только командует. Про Т-28 и Т-35 я не говорю, мало их, да и потеряют их наши мгновенно.

– Дальше что думаете делать?

– Да что делать? К своим, ясно дело, пробиваться.

– Немцев много сожгли?

– Нет, всего два танка и несколько машин с бронетранспортерами.

– Понятно. Наверно, в лихих атаках лоб в лоб?

– Да, а ты имеешь что-то против этого?

– Разумеется. В такие атаки можно идти только на Т-34 и КВ, имея авиаприкрытие или на худой конец мобильную ПВО.

– Что мобильную? – не понял меня Филиппов.

– ПВО, говорю, мобильную, средства противовоздушной обороны. Например, зенитки мобильные, которые в ваших порядках идти могут и с ходу по противнику огонь открывать. А мы за один день боев тринадцать танков уничтожили и два бронетранспортера с шестью мотоциклами.

– Это как же у вас получилось? – неподдельно удивился Филиппов.

– Да ничего особо сложного тут нет. Сначала бронетранспортеры с мотоциклами расстреляли: они, гады, за нашими санитарными машинами гнались. Потом пехоте помогли, с места немцев расстреливали и на рожон не перли, вот и врага уничтожили, и сами целы.

– Так на таком монстре это легко сделать можно.

– Его тоже подбить можно, особенно если ты один, а противников много. Ходовую разбить, а потом авиацией или артиллерией добить. Или даже если подобраться вплотную, то бутылками с горючей смесью сжечь можно. Тут, главное дело, надо с головой дружить и дуром на немца не переть.

– Девонька, а что ты со вторым танком думаешь делать? Экипаж-то у тебя только на один танк, а их два.

– Пока тут, в лесу, припрячу, потом экипаж ему найду. Пацанов, кому уже по шестнадцать-семнадцать лет, много, они воевать хотят, а их не пускают. А я им такую возможность дам.

– А нас ты в свой расчет не хочешь взять? Мы ведь тоже танкисты, причем кадровые!

– А вы согласитесь мне подчиняться? Я ведь вообще в армии не состою, доброволец на птичьих правах. Вон у меня намедни этот танк уже раз отобрали на этом основании. Подкатил такой бравый капитан, заявил мне, что я, дескать, в армии не состою, а потому он мой танк себе забирает.

– И что?.. – с неподдельным интересом спросил меня Филиппов.

– А ничего, забрал он мой танк, только личное оружие и отстояли. Однако далеко они на нем не уехали. Вон там, на дороге, видели несколько сожженных танков и машин?

– Видели.

– Вот и наш КВ там стоял с перебитой гусеницей. Бросили они его и дальше драпанули, а там работы было всего на час.

Филиппов задумался. Ему нравилась эта необычная девчонка, и не только своей молодостью и красотой, но и отношением к делу. Он кадровый танкист, бывший старшина, разжаловали его в рядовые год назад, когда он поцапался с новым политруком. Тот, крыса позорная, когда пришел в роту, стал свои махинации крутить и ротное имущество налево пускать, и не скажи ему ничего против. На словах он самый ярый коммунист, а втихаря тырил все что можно, вот и не выдержал под конец Филиппов. Только его самого в итоге и разжаловали; правда, месяц назад снова младшим сержантом стал.

Вспомнил он и свой последний бой, когда они прорывались из немецкого окружения. Лихо выскочив из леса, наши танки устремились в атаку на немцев, и тут сразу же в начале боя БТ Филиппова поймал снаряд в борт, который вывел из строя двигатель. Танк встал, да вдобавок к этому и загорелся, а почти сразу после этого еще один снаряд прилетел ему в башню, пробив ее и убив при этом заряжающего.

Слегка контуженый, Филиппов вылез из загоревшегося танка, рядом выпрыгнул из своего люка механик-водитель. Потом к ним присоединились еще два товарища – единственные, кто уцелел из всего своего экипажа, затем один механик-водитель и заряжающий. Глядя, как нагло движутся вперед немцы, а он бессилен что-либо сделать, Филиппов только молча сжимал кулаки. Может, это и есть его шанс – странная и необычная девчонка, которая сама ремонтирует тяжелые танки и, судя по всему, знает, как надо воевать. В любом случае, лучше пробиваться к своим на грозной и мощной машине, чем плестись без оружия, шарахаясь от каждого звука. В конце концов, уйти он сможет всегда, если ему что-то не понравится.

– Я согласен, – просто ответил Филиппов после небольшой паузы.

Я был несколько ошарашен ответом сержанта: чтобы он, тертый калач, сверхсрочник, оттрубивший в легендарной и непобедимой порядка десяти лет, так просто решил перейти в мое подчинение? Похоже, в Африке слоны подохли. Зато решается моя главная нынешняя головная боль – что делать со вторым танком. Найти для него экипаж еще та задачка. Можно, конечно же, было, как я сержанту и сказал, молодежь в него посадить, только ведь не каждый подойдет, это мне с моими ребятами крупно повезло. Пускай и не танкисты были, но, по крайней мере, представление о своих специальностях имели и какой-никакой, а опыт. А подойди я с таким предложением к любому окруженцу? Так он меня пошлет куда подальше: во-первых, я для него баба, а во-вторых, даже не военнослужащая, так что и говорить не о чем.

Теперь надо только еще одного человека в экипаж к сержанту найти, причем наводчика. Единственное, что радовало, так это то, что есть запасной мехвод; без радиста-пулеметчика как-нибудь повоюем, не пропадем, тут почти любого можно взять. А если еще что стоящее по пути попадется? В нашем положении любому ништяку будешь рад.

Танкисты быстро изучили КВ, и мы тронулись в путь. Через час увидели идущих по дороге наших бойцов, семь человек, на всех имелись только две винтовки. Увидев нас, они вначале было бросились в поле, но разглядев, что это не немецкие танки, а наши, вернулись назад и замахали нам руками. Остановившись возле них, я увидел в их петлицах перекрещенные пушки – артиллеристы. Похоже, бог меня сегодня любит. Два наводчика, три заряжающих, водитель и боец из хозвзвода. Вот, считай, и полный экипаж для второго КВ, заодно еще один водитель есть и наводчик, да и заряжающие тоже пригодятся.

Вскоре на дороге показалась наша очередная разбомбленная колонна. Мое внимание привлекло разбитое орудие, 76-миллиметровая полковушка УСВ, вернее не она сама, а тащивший ее раньше бронированный тягач «Комсомолец». Быстрый осмотр показал, что тягач цел. Видимо, при бомбежке экипаж с него слинял, а после попадания в орудие бомбы его посчитали поврежденным и бросили. А мне он пригодится. Как раз посадил на него оставшихся артиллеристов, а потом, глядишь, и прицеп для него достану.

К полудню мы въехали в небольшой городок, остановились на его окраине и стали осматривать окрестности. Наших войск в нем не осталось от слова совсем, кроме трех милиционеров и десятка молодых парней из комсомольского истребительного отряда. Оказалось, что наши части еще вчера ушли. Я предупредил, что мы тоже стоять тут насмерть не будем, пустим немцам кровь и уйдем. Я отнюдь не горел желанием пасть смертью храбрых в заштатном городке, задержав ненадолго противника ценой собственной жизни. Моя задача не самому пасть смертью храбрых за свою страну, а заставить это сделать немцев.

«Комсомолец» отогнали за ближайшие дома, чтобы он не отсвечивал тут. У него хоть и броня, но слабая, и пускай даже стоит пулемет ДТ, толку от него в предстоящем бою будет мало, так что пускай там постоит, целее будет. Потом нашли две позиции для КВ: танки оказались прикрыты от наблюдения с воздуха и низ машин тоже был прикрыт, так что ходовую повредить им будет трудно.

После этого устроили перекусон. Народу значительно прибавилось, и почти все наши запасы подошли к концу: еще бы, считай, в три раза больше едоков стало. А что делать? Только дожидаться наших официальных поставщиков различных ништяков, немцев то есть. Они сейчас парни богатые, считай, вся Европа под ними ходит.

Долго скучать нам не пришлось: показались передовые части немцев. По дороге пылила небольшая колонна. Впереди, как и было положено, катили с десяток мотоциклов с колясками, за ними ехали три бронетранспортера, причем один из них был с малокалиберным орудием, за ними шли шесть легких танков.

Игорек за время ожидания настроил обе рации на КВ и заодно слегка подучил весь экипаж второго танка, как ею пользоваться. Отремонтировать или настроить они, конечно, рацию не смогут, но вот пользоваться ею – вполне. На бэтэшках танкистов раций не было, так что пользоваться ими раньше им не приходилось.

Сначала осколочными снарядами в два ствола причесали мотоциклистов, как самых юрких и мелких. Разрывы осколочно-фугасных снарядов легли точно посреди них; сделав по три выстрела, мы перенесли свой огонь на танки – я с левой стороны, а Филиппов с правой, и от конца пошли к центру. Легкие чешские LT vz.35(t) пробивались нашими бронебойными снарядами на раз. Броня тонкая, ее даже крупнокалиберный пулемет может взять, так что уж говорить про наши орудия. На каждый танк мы тратили по два-три выстрела, зато спустя пять минут все немецкие танки уже пылали, а у парочки даже башни сорвало от детонации снарядов.

На десерт у нас были бронетранспортеры, их тоже прикончили быстро и слегка постреляли из пулеметов по разбегающимся немцам. А после этого настала очередь «Комсомольца». Гонять танки для проверки я не хотел, а «Комсомолец» и броню имеет, хоть и слабую, и пулемет, так что, вооружив артиллеристов еще нашим трофейным пулеметом и парой запасных ДТ, отправили их на мародерку вместе с бойцами истребительного отряда, а сами остались их прикрывать.

Мои артиллеристы к процессу сбора трофеев подошли основательно: немцев шмонали по полной программе, а немногих раненых без всяких затей добили. Я их об этом отдельно проинструктировал, да и они сами уже успели насмотреться на этих цивилизаторов и излишним гуманизмом не страдали. Только бойцы истребительного батальона сначала начинали возмущаться, но быстро заткнулись. Первыми под мародерку попали байкеры. Те из присоединившихся к нам бойцов, у кого еще не было оружия, подобрали их винтовки, а то ходить тут с пустыми руками все равно было стремно. Временами раздавались одиночные выстрелы – это наши добивали уцелевших гансов.

Кстати, один бронетранспортер оказался цел, близким разрывом снаряда просто слегка посекло броню и убило водителя и пулеметчика, после чего выжившие немцы драпанули из него и были потом добиты нами в поле. Мы его завели, предварительно выкинув из него мертвых водителя и пулеметчика, а затем стали складывать в него все трофеи, в первую очередь оружие и патроны. Затем выгребли все съестное, а также скоммуниздили их фляжки и термосы. Наши бойцы имели стеклянные фляги, а с ними особо не повоюешь: достаточно просто неудачно упасть, чтобы не только саму фляжку разбить, но еще и самому пораниться. Когда наши трофейщики вернулись, то мы, оставив часовых, принялись разгребать богатые трофеи. И тут к нам подошли еще люди.

Сержант милиции Гладышев был назначен начальством ответственным за соседний район города, ему в помощь дали десяток бойцов истребительного батальона, созданного из городских рабочих. Звук внезапно раздавшегося на окраине городка боя застал его врасплох. Казалось, канонада, доносившаяся довольно громко, еще достаточно далеко, а это происходило совсем рядом. Сначала загрохотали орудия, довольно интенсивно, затем к ним добавились пулеметные очереди. Очень быстро орудийная канонада смолкла, а вместо нее раздавались отчетливо слышимые пулеметные очереди. Но вот смолкли и они, а спустя несколько минут послышались редкие одиночные выстрелы. Все это продлилось минут десять, ну может, пятнадцать, а потом снова слышна была только далекая канонада.

Гладышев со своими людьми направился в сторону закончившегося такого короткого боя: надо было выяснить, что там случилось… Осторожно приблизившись к окраине города, сержант со своими бойцами увидел горящую и подбитую немецкую технику, трупы немцев, разбросанные в беспорядке по полю. У крайних домов стояли рядом наш легкий бронированный артиллерийский тягач «Комсомолец» и немецкий бронетранспортер, а неподалеку высилась громада тяжелого танка КВ. Возле бронетранспортера увидели наших бойцов, несколько из них были в танкистских комбинезонах, а кроме них – бойцы из этого района во главе с сержантом Краюхиным.

Заметив приближение бойцов истребительного отряда, танкисты окликнули их на подходе:

– Стой! Кто идет?

– Свои! – отозвался Гладышев. – Сержант милиции Гладышев, командир патруля истребительного батальона.

Мы спокойно разбирались в трофеях, которые притащила в трофейном бронетранспортере моя мародерская команда, когда послышался оклик:

– Стой! Кто идет?

И ответ на него:

– Свои!

Обернувшись, я увидел приближающуюся к нам колоритную группу. Впереди шел молодой мент, судя по его петлицам – два треугольника, – сержант, а за ним с десяток мужиков среднего возраста, в гражданке, но с винтовками в руках. В ходе завязавшегося разговора я узнал, что сержанта оставили патрулировать соседний район города, а в помощь ему придали бойцов истребительного батальона.

Позвав всех горожан, я сказал:

– Вот что, товарищ сержант, долго мы здесь оставаться не будем. Еще один бой с немцами, и отходим. А вам, мужики, – обратился я к работягам, – один совет: взяли семьи и быстро отсюда убрались подальше в тыл. Город мы не удержим, а немцы творят на временно оккупированной территории все, что хотят. Жалости и снисхождения от них ждать не стоит, так что лучше вам всем свои семьи побыстрей эвакуировать и не задерживаться, а то в окружение попадете. Есть еще один момент: то, что вы были в истребительном батальоне, знают многие, так что иуд, желающих выслужиться перед новой властью, найдется достаточно много, сразу донесут, и вас с семьями повесят.

Сержант попробовал было возмутиться, но я его осадил:

– Сержант, у тебя глаза есть? Сам видишь, что сейчас творится. В нашей победе я не сомневаюсь, но пока немец сильней. Тебе что, будет легче, если твоя и их семьи погибнут в оккупации? Если нет, то не ставь палки в колеса. Если есть транспорт, то сажайте в него семьи, берите только документы, деньги, продукты и уезжайте поскорей. Если успеете и будет желание, то мы вас немного сопроводим. И не надо мне шить паникерство, сам видишь, как мы немцев поприветствовали, и до этого пару дюжин их техники сожгли. Кстати, начальство твое еще здесь или уже удрало?

Начальство Гладышев, как выяснилось, не видел с прошлого дня, а мужики и молодежь посовещались между собой и решили последовать моему совету. Спустя полчаса они откуда-то пригнали три полуторки – так себе, в меру покоцанные, но на ходу. Собрав семьи, мужики оставили их с машинами на противоположном краю города вместе с нашим трофейным бронетранспортером и тягачом, а сами с милиционерами во главе остались с нами.

Вскоре впереди показалась туча пыли, которая довольно быстро приближалась к городу. Уничтоженные нами танки уже догорели и только несильно чадили, а им на смену приближались новые товарки. Немецких танков было много, поэтому подпускать их на дистанцию ближнего боя было нельзя: задавят они нас, если мы их близко подпустим. А потому огонь мы открыли с дальней дистанции. Точность была та еще, попасть на расстоянии в два километра по движущемуся танку непросто, но мы попадали.

Немцы, попав под наш огонь, снижать скорость не стали. Нащупали они наше местоположение довольно быстро: хотя наши КВ и были неплохо замаскированы, но вспышки от орудийных выстрелов так просто не скроешь. Вначале они решили, что по ним открыла огонь наша артиллерия, и завалили наши позиции осколочными снарядами. Временами в нас прилетало, но не причиняло нам никакого вреда. Потом до них стало доходить, что обычные орудия уже давно были бы уничтожены.

Дот в таком месте построить не успели бы, а до войны и строить не стали бы, значит, вывод один – танк, вернее несколько танков. За это время они уже из походной колонны выстроились цепью и рванули к нам. Их было около тридцати, но все оказались легкими, в основном трофейными чешскими танками. Им достаточно было одного точного попадания: броня тонкая, а наши орудия на данный момент самые мощные в мире. Один за другим останавливались атакующие танки. Кто просто замирал, а кто начинал гореть – тут дело случая, кому как повезет. Но скорость у них достаточно небольшая, так что последние танки мы добили уже перед самыми своими позициями.

Кое-где из подбитых танков выбирались танкисты, по ним азартно стреляли ополченцы, да и мы, закончив расстрел танков (а по-другому это было не назвать), тоже подключились к забаве под названием «подстрели фрица». Снаряды мы для этого не использовали, экономили, вовсю стреляя из пулеметов. За этот бой мы вообще расстреляли почти треть боекомплекта; еще один-два таких боя, учитывая и прошедшие, и стрелять нам станет просто нечем. Вот теперь надо думать, как пополнить БК. Хорошо, если найдем где по дороге, но нет никаких гарантий.

Немецкая пехота, увидев показательный расстрел своих танков, вперед лезть не захотела, они чуть отошли назад и запросили поддержку. Мы мародерить уничтоженные танки тоже не стали, не до того было (все равно всем необходимым уже были обеспечены, даже несколькими трофейными ручниками для ополченцев), а только прихватизировали пару уцелевших мотоциклов передового дозора. Пара молодых парней из ополченцев, как оказалось, умели на них ездить, вот и будет у нас собственный передовой дозор. Оставаться тут дальше чревато: тут и к гадалке не ходи, а спустя час-два немцы тут все авиацией раскатают. Получив от нас хороших трендюлей, они напролом лезть не станут, а сначала хорошо тут все обработают авиацией и артиллерией.

Оставив позиции, мы двинулись через город к месту встречи с семьями ополченцев. Город выглядел заброшенным, людей по пути почти не попадалось. Услышав звуки нашего боя, большинство оставшихся в городе жителей попрятались от греха подальше. На противоположной окраине городка около трех полуторок нервно ходили семьи ополченцев, они хорошо слышали звуки прошедшего боя и сейчас с тревогой и нетерпением ожидали известий о его ходе. Все боялись за своих мужей, братьев и сыновей, которые остались с нами, и сейчас, завидев нашу колонну и сидевших в трофейном бронетранспортере и «Комсомольце» ополченцев, они только облегченно вздохнули.

Быстро загрузившись, они присоединились к нашей небольшой колонне, и мы двинулись в направлении Барановичей. Нам надо было проехать чуть больше пятидесяти километров, но по дороге я хотел кое-куда заехать. От примкнувших к нам артиллеристов я узнал о складе артиллерийского имущества, бойцы там снаряды и обмундирование получали, вот я и хотел его проведать. Мне и самому нужно было обмундироваться: комбез – дело хорошее, но кроме него нужна и форма. Я, когда комбез надевал, юбку снял, а вот кофту нет, да и нижнее белье нужно, я же теперь, блин, женщина…

Да, и еще один немаловажный момент. Долбаная течка, это женское проклятье, за пару дней меня достала уже выше крыши. Мало того что низ живота болит и настроение такое, что хочется всех вокруг порвать, как Тузик грелку. А еще вонь! Лето, жара, в танке особенно жарко, броня аж раскалена, а мне даже не подмыться, а между ног все в крови, так что амбре от меня идет как от козлихи. Парни, конечно, все понимают, от них тоже попахивает. Но надо ополоснуться (ручей или еще какой водоем найдем), а потом что – снова надевать вонючую и пропотевшую одежду? Так что как минимум две пары нательного белья мне нужны. Причем именно мужского, кальсоны и рубашка, один на себе и второй в запасе.

Склад размещался в лесу, так что шансы, что он уцелел, были достаточно большими. Впереди ехали оба трофейных мотоцикла с ручными пулеметами: по паре ополченцев в каждом, водитель и стрелок с пулеметом в коляске. За ними, на расстоянии около ста метров двигались оба наших КВ, потом «Комсомолец», за ним три полуторки, и замыкал колонну немецкий полугусеничный «Ганомаг». До артиллерийского склада мы ехали чуть больше часа. Склад, несмотря на то, что находился в лесу, бомбежки не избежал, но половина строений уцелела, так что я надеялся там затариться.

На складе даже оказалась небольшая охрана – шесть человек с сержантом во главе. Один из часовых с трехлинейкой вышел нам навстречу и преградил дорогу.

– Стой! – скомандовал он нам, когда я высунулся из люка башни своего КВ. Оба мотоцикла уже стояли тут же.

– Боец! Командира ко мне! – приказал я ему.

Но к нам уже и так шел сержант с двумя бойцами. Предвидя, что сейчас придется разговаривать с баранами, я дал команду глушить движки. Соляру с моторесурсом побережем. Да и вы пробовали нормально разговаривать рядом с работающими танковыми двигателями?

– Кто такие? – Это подошедший сержант стал прояснять обстановку.

– Сводный танковый отряд. Нам, товарищ сержант, боекомплект пополнить бы, да и горючее тоже не помешало бы.

– Не положено.

– Слушай, сержант, включи мозги. Тут уже к завтрашнему дню, если не сегодня к вечеру, немцы будут. Мы только что треть боекомплекта израсходовали, когда передовой немецкий отряд у города уничтожали. Сутки, максимум двое, и это уже будет немецкий тыл, и возможно глубокий. Ты немцев также сюда не будешь пускать?

Сержант задумался.

– Или ты так перед ними выслужиться хочешь? – решил я взять его на испуг.

Сержант Кононов был в растерянности. Завскладом, майор интендантской службы Порошенко, еще позавчера уехал в штаб с большей частью охраны, а ему приказал охранять склады до особого распоряжения. Связь оборвалась вчера, и больше от начальства никаких известий. Канонада все приближается, хорошо хоть, что налет был только один и склады с боеприпасами не загорелись и не взорвались – повезло, одним словом. Что дальше делать? Новых приказов нет, а оставаться тут дальше опасно: действительно скоро немцы появятся, а помирать в неравном бою Кононову не хотелось.

Наконец, он принял трудное решение:

– Вот что, дам вам все, что захотите, но вы нас потом с собой возьмете: оставаться тут нет смысла.

– Без базара!

– Что?..

– Возьмем, говорю, нам люди нужны, вместе пробиваться к своим легче будет, да и в бою больше шансов. Значит так, товарищ сержант, нам нужны в первую очередь снаряды и топливо. Если есть форма и продукты, то еще лучше.

– Есть, все у нас есть, пошли. – И развернувшись, сержант пошел к ближайшему складу, который оказался наполовину разрушен.

В нем мы нашли ящики с 76-миллиметровыми снарядами. С помощью ополченцев быстро пополнили наш боекомплект. Ополченцы таскали снаряды из склада и передавали их артиллеристам, которые загружали их в танки. Внутрь в основном одни осколочные, лишь по паре десятков бронебойных, зато на верх танка, позади башни, положили по два десятка ящиков с бронебойными снарядами. Закончили быстро: работников хватало, а танков всего два.

Потом пошли к другому складу, вещевому, там оказалась новая форма. Народ обрадовался: в основном все уже поизносились, а у ополченцев вообще формы не было, как в своей гражданке в истребительный отряд пришли, так и ходили. Нашлись даже новые комбинезоны для танкистов – вот это было очень кстати, а то мои пацаны в ношеном старье ходили, как, впрочем, и я. Также нашлось новое нательное белье. Жаль только, что помыться не получится, но, впрочем, сейчас лето, остановимся у ближайшей речки и ополоснемся. С топливом было похуже, но все же немного нашлось. А главное, на складе оказалось пять прицепов, теперь мы могли прихватить с собой и топливо, и снаряды.

Чего тут только не было, пускай и в малых количествах. Мы стали богаче на пятьдесят ППД, причем к каждому нашлось аж по три запасных диска, мы взяли их все. Сунули по три автомата в каждый КВ, а также вооружили ими остальных. Еще нашлась сотня СВТ-40, их я приказал тоже забрать все, отличная винтовка. А то ППД годятся только для ближнего боя, а свыше ста метров толку от них уже немного, хотя зона эффективного огня двести метров. Еще были ДШК, целых двадцать штук и с универсальными станками Колесникова; на них у меня появились отдельные виды, надо только нормальную мастерскую и кое-какой материал, ну и грузовики, конечно.

Короче, мы провозились тут до вечера, пока нашли все нужное. Ополченцы уже переоделись в новую форму и теперь выглядели вполне кадровым подразделением, по крайней мере со стороны. Впрочем, в армии отслужили все, еще не все забыли, так что оставалось только немного вспомнить азы службы.

Уже под вечер мы тронулись в путь. У ближайшей речки остановились, выставили караул, замаскировали технику и устроили помывочный день. Долго не задержались, но помыться в теплой речной воде успели все, а заодно и побриться, а то некоторые бойцы уже неплохо заросли щетиной. Я тоже помылся в сторонке.

Наконец, приведя себя в порядок, мы двинулись дальше. Скоро на обочине показалась стоящая колонна. Мы насчитали восемь грузовиков ЗИС-5, причем к шести из них были прицеплены противотанковые пушки ЗИС-2, и три «тридцатьчетверки», судя по всему, просто брошенные. Проехать мимо, не осмотрев машины, орудия и танки, я не мог, моя жаба меня до смерти запытала бы. Все оказалось в полном порядке, на орудиях даже замки с прицелами имелись, а в кузовах «захаров» я нашел ящики со снарядами, вот только все топливные баки были пустыми.

У меня были только два незанятых водителя, вот я и приказал заправить две машины с орудиями. Залив по шестьдесят литров в каждую, под пробку, они выехали с обочины и пристроились к нашей колонне. Жаль, что все машины не мог забрать…

На данный момент 57-миллиметровая противотанковая пушка ЗИС-2 была самой мощной в мире, а наши долдоны в высоких чинах ее сняли с производства, мотивируя это ее излишней бронепробиваемостью.

Танки тоже оказались в полном порядке, только без топлива. Ладно, до города уже недалеко, а там топливо достану и с мехводами и водилами вернусь сюда. Заправим технику и двинем в Барановичи. Танки в крайнем случае можно хотя бы как неподвижные огневые точки использовать.

Глава 4

Спустя пару часов, километрах в десяти от Барановичей, мы увидели наших. На дороге стоял заслон, группа пехотинцев, а в стороне замаскированное орудие. Пришлось остановиться, чтобы, так сказать, опознаться. Это оказалась 27-я танковая дивизия 17-го механизированного корпуса генерал-майора Петрова. Впрочем, дивизия – это громко сказано: формирование корпуса было начато только в этом году, и по штату в нем были только военнослужащие, а вся материальная база почти полностью отсутствовала. Танков было всего шестьдесят три, и те легкие, артиллерия присутствовала, только оказалась практически без боеприпасов, и на тридцать тысяч списочного состава корпуса лишь десять тысяч винтовок, то есть у каждого третьего.

Командовал дивизией полковник Ахманов, а в ее составе были аж один легкий танк БТ-5 и четыре бронемашины. На этом фоне наша маленькая колонна смотрелась очень даже ничего: два тяжелых танка, трофейный бронетранспортер и два противотанковых орудия. Причем таких, которые могли уничтожить любой танк вермахта на дистанции свыше километра.

Разумеется, нас задержали, стали разбираться, кто мы такие и откуда. К нам даже прибыл командир дивизии полковник Ахманов, и я, естественно, стал опасаться, что у меня снова попробуют отжать мой КВ. Но пронесло. Когда Ахманов узнал, что всем отрядом командую я, то, расспросив обо всем и внимательно выслушав, по-видимому, проникся ко мне искренним уважением, поскольку не только оставил мне мой КВ, но даже сам назначил командиром танкового взвода с присвоением воинского звания сержант.

Вот это был поистине царский подарок для меня: теперь ни одна сволочь не сможет отжать у меня мой танк просто так. Имея такую крышу, как полковник Ахманов, я вполне заимел все шансы в итоге встать на роту, а уж танки я найду, их тут много брошено при отступлении Красной армии.

Меня с моими парнями быстро зачислили в штат дивизии, полковник уже было собрался уходить, когда я его окликнул:

– Товарищ полковник, а еще бензин и солярка у вас есть, а также водители и мехводы?

– Есть, на городских складах хороший запас, и водители с мехводами есть. А зачем тебе?

– Мы по дороге небольшую брошенную колонну видели, неподалеку отсюда. Там еще четыре ЗИС-2 с грузовиками остались и три танка Т-34, с виду исправные, только без топлива. А также подальше в лесу артиллерийский склад, там еще много чего сохранилось.

– Где?!

Полковник чуть ли не подпрыгнул от таких новостей. При почти полном отсутствии снарядов к орудиям это было просто царским подарком.

– До колонны километров пятнадцать будет, а до складов еще километров двадцать, это там, за речушкой.

– Я распоряжусь. Сейчас немедленно выделят три экипажа для танков и дадут водителей и колонну грузовиков для склада.

Спустя полчаса колонна из двадцати человек с проводниками ушла к брошенной технике и на склад. В кузова двух ЗИС-5 закатили бочки с топливом, в один с бензином и в другой с соляркой. Через час пришли шесть машин с оставшимися четырьмя противотанковыми орудиями и тройка Т-34. Орудия передали противотанкистам, а танки, к моему удивлению, поступили в мое распоряжение вместе с новыми экипажами. Я даже сам такого не ожидал.

Все это время я готовил позиции для своих КВ. Осмотрев место обороны, наметил наиболее подходящие места и, выпросив у командира пехотной роты людей, отряд стал копать капониры для танков. Совместными усилиями к моменту появления колонны мы уже выкопали капониры и теперь маскировали их. Как настоящие садовники, выкапывали в стороне кусты и сажали их впереди и вокруг капонира, дерном укрывали места свежей земли, чтобы ни сверху, ни спереди танк в капонире не был заметен. Учитывая, что нам, возможно, придется отсюда быстро сматываться, я пожлобился раскидывать над капониром масксеть, вместо этого сделали легкий навес из молодых деревьев и веток на каркасе из жердей.

Еще спустя два часа вернулась колонна от склада, они привезли снаряды к орудиям дивизии и порядка тысячи винтовок, а также полсотни «максимов». Машины быстро разгрузили, и они отправились во второй рейс, а Ахманов чуть не плясал от радости. Есть бойцы, а оружия не хватает, есть артиллерия, и в том числе зенитная, а снарядов для нее нет, а тут и оружия немного и, главное, снаряды для орудий, да еще появилась неполная танковая рота, причем на машинах, которые немецким танкам были не по зубам.

За ночь водители сделали еще два рейса на склад, причем каждый раз количество машин увеличивалось: полковник стянул сюда весь транспорт, который только смог быстро найти. Заполучив такой источник боеприпасов, командир дивизии хотел вывезти к себе максимум всего, пока есть такая возможность. В общей сложности привезли почти десять тысяч винтовок, что позволило вооружить еще треть бойцов корпуса. И разумеется, Ахманов первыми вооружил своих бойцов, всех, а артиллеристы получили по нескольку боекомплектов на орудие.

Нежданно получив под свою команду еще три танка, мне пришлось выбирать и им тоже основную и запасные позиции и приступать к рытью капониров. Пришлось задействовать всю пехотную роту. Она пока была еще полнокровной, почти двести человек, но и копать надо было минимум шесть капониров, основной и запасной, а потом тщательно их маскировать. Завтра, когда мы вломим гансам по первое число, они начнут равнять с землей наши позиции, а потому надо будет сразу сматываться отсюда, чтобы не попасть под раздачу от немецкой артиллерии и авиации.

Вечером присоединившиеся ко мне бойцы отправили свои семьи в тыл. Как раз уходил поезд на восток, а поскольку он отправлялся вечером, то имел все шансы благополучно миновать опасную зону и к утру уже быть вне пределов досягаемости немецкой авиации. Это очень благотворно повлияло на бойцов: зная, что теперь их семьи будут в безопасности, они могли со спокойной совестью воевать, не беспокоясь за их жизнь.

Остаток ночи удалось хоть немного поспать, а утром нас ждали уже старые знакомые – это именно их батальон мы вчера уничтожили под Слонимом. Утром на нас после небольшого артналета двинулась немецкая 17-я танковая дивизия. Немцы шли как на параде, вытянувшись вдоль фронта, впереди танки, а за ними бронетранспортеры и пехота. Получившие снаряды артиллеристы открыли беглый огонь, и все поле покрылось разрывами от снарядов. Попав под сильный обстрел, немецкая пехота залегла, а мы, распределив между собой цели, открыли по немецким танкам беглый огонь.

Игорек, когда нам подогнали еще три «тридцатьчетверки», на скорую руку настроил их рации, так что все танки были радиофицированы.

На нас перли немецкие «тройки», причем, похоже, первых моделей, еще с короткими 37-миллиметровыми орудиями. Чуть сзади нас отрыли свои капониры артиллеристы для шести найденных ЗИС-2, а кроме них имелись две четырехорудийные батареи «сорокапяток». ЗИСы открыли огонь одновременно с нами, их мощность вполне это позволяла, а вот «сорокапятки» пока молчали, для них дистанция в километр была большой. Попав под наш прицельный огонь, немецкие «тройки» стали вспыхивать одна за другой. Даже начав нести потери, немецкие танкисты рвались вперед, и скоро, потеряв примерно половину машин, они достигли зоны поражения «сорокапяток», и те активно включились в бой.

Когда фашистские танки достигли наших траншей, которые были отрыты метрах в ста впереди от наших капониров, немецкая атака выдохлась. В строю осталось не больше четверти танков, а тут еще наши пехотинцы стали закидывать их связками гранат и бутылками с зажигательной смесью. Ощущая за своей спиной такую сильную поддержку и увидев, как большая часть вражеских танков встала еще на подходе и горит, они твердо держались.

Бой шел не больше часа и окончился полным разгромом немцев. Назад смогли отойти только пехотинцы и часть бронетранспортеров, и то только потому, что были от нас далеко, а кроме того, наш обзор затрудняла горящая техника противника. После боя, в котором мы израсходовали все свои бронебойные снаряды, я отдал приказ отойти на полкилометра в тыл, на заранее присмотренные места. Дожидаться тут вражеского обстрела я не планировал, да и боекомплект надо было пополнить, со склада за ночь вывезли много разных снарядов, в том числе и наших трехдюймовых.

Не успели мы встать на запасных позициях, как к нам подлетел полковник Ахманов.

– Ну, молодцы, столько немецких танков пожгли! Только почему без приказа отступили?

– Товарищ полковник, сейчас немцы начнут наш передний край обрабатывать, а терять по-глупому свои танки я не хочу. Надо пока на поле боя трофейные команды послать, собрать все немецкие винтовки и пулеметы, и из несгоревших танков их повытаскивать. Раз нашего оружия не хватает, нужно вооружить бойцов трофейным, а потом поджечь все несгоревшие танки. Только сначала глянуть: если где гусеницу перебило или какая другая легкая поломка, то их тоже можно к нам утянуть, а остальное сжечь.

– Зачем жечь, если они и так подбиты?

– Мы тут долго не продержимся. Даже если сами сейчас устоим, то немцы через соседей прорвутся и нам по-любому придется отходить, чтобы не попасть в окружение, а немцы тогда свои танки за несколько дней восстановят и снова против нас бросят.

Мгновение подумав, Ахманов согласился с моими доводами. Красноармейцы стали обыскивать поле боя; временами раздавались одиночные выстрелы – это бойцы добивали раненых немцев. С трупов забирали оружие, боеприпасы; бойцам очень понравились немецкие фляжки, и они их охотно забирали себе вместо своих стеклянных. Впрочем, не избежали внимания и другие мелочи вроде часов, зажигалок или портсигаров.

Все торопились, и не зря: только бойцы успели вернуться в свои окопы, как начался артиллерийский обстрел. Очень основательно получив от нас по зубам, немцы вызвали артиллерийскую поддержку: потери они понесли немаленькие, и прежде чем снова атаковать наши позиции, по всем правилам военной науки утюжили их артиллерией, а чуть позже появилась и девятка пикировщиков, которая тоже отбомбилась по позициям.

Учитывая то, что ЗИС-2 была довольно мощным противотанковым орудием, то их позиции разместили метрах в трехстах позади окопов, там же, где вырыли капониры для нашей полуроты. Хорошо замаскированные, они остались незамеченными пикировщиками, а вот две батареи «сорокапяток», которые были размещены прямо за траншеями, понесли большие потери. Из восьми орудий уцелели только три, и теперь вся надежда пехоты была только на ЗИС-2 и мои танки.

Передышка вышла в пару часов, а потом накатила новая волна. Мы, как только передовой дозор доложил о появлении противника, снова выдвинулись вперед, на запасные позиции. Со стороны мои танки выглядели большими кустами, так обильно их украсили ветками. Мы успели. Только танки заняли свои места, как противник вошел в зону действия наших орудий, вот только нам сильно мешали уже подбитые танки и бронетранспортеры, создававшие укрытия для техники немцев. Теперь нам приходилось ловить моменты, когда она появлялась в просветах среди уже уничтоженных боевых машин.

Это обстоятельство позволило немцам с минимальными потерями сблизиться с нами, но с каждым моментом эффективность нашего огня возрастала, и снова противника остановили на линии окопов. Потеряв в общей сложности больше батальона танков и пехоты, немцы взяли тайм-аут и в этот день больше не атаковали: видимо, мы выбили у них основной ударный кулак. Но обстреливали наши позиции трижды и дважды бомбили, пользуясь полным отсутствием у нас зенитного прикрытия. Все зенитки командование стянуло в город, так что нам ничего не досталось.

Пока суть да дело, Ахманов подготовил документы на нашу танковую роту, а милиционеров и бойцов истребительного батальона ввел в ее состав как танковый десант. Кроме них нам еще добавили пехотинцев и дали аж старшего лейтенанта командовать ими.

Нет, не подумайте, что и старлей пошел под мое командование… Ахманов поступил более чем хитро. Дать мне командирское звание он не мог, также сержант не мог командовать танковой ротой и тем более пехотным прикрытием. Поэтому он просто придал наши танки пехотной роте, но на словах велел старшему лейтенанту Горобцу во всем следовать моим советам. С одной стороны, это просто прекрасно, а с другой – как только Горобец меня увидел, так сразу же и пропал.

Я заметил, как он завороженно замер, как только увидел меня. И вот спрашивается: на фига козе баян, зачем мне такой геморрой? Хотя я, конечно, мог понять старлея, сам на его месте влюбился бы в таку гарну дивчину. И вот что мне теперь делать? Будь я изначально женского полу, то, наверное, только обрадовался бы такому повороту, а поскольку я так и остался мужиком, только в женском теле, то ни о каких отношениях с мужским полом не могло быть и речи.

И вот теперь надо тактично отвадить парня, чтобы нисколько его не обидеть. И тут дело не столько в его чувствах или мужской солидарности, а в том, что нам воевать вместе, а получить обиженного самца, который горит жаждой пламенной мести, я не хотел. Тут ведь все на эмоциях будет, и порой люди творят такое, о чем впоследствии сильно жалеют, если только у них есть это «впоследствии».

– Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, – поздоровался я. – Товарищ полковник вам уже сказал, чтобы вы прислушивались к моим советам?

– Д-да, – чуть запинаясь, проговорил Горобец, – сказал.

– Прекрасно. Ваша основная задача – не подпускать к нам пехоту противника. Если мы наступаем, то ваши бойцы либо двигаются с нами на нашей броне, либо бегут сразу за нами, чтобы использовать наши танки в качестве прикрытия от вражеского огня.

Я особо его не грузил. Не знаю уровень его подготовки, но многого от него и не требовал.

Вот так и шло время… Несмотря на то, что немцы уже попробовали взять город штурмом, единой линии фронта еще не было, но думаю, что завтра, край послезавтра и будет сплошная линия фронта…

И тут произошла неожиданная встреча со старым знакомым.

– Ба, какая встреча, Нечаева, снова ты! О, я смотрю, ты снова танк себе добыла, да даже не один. Это хорошо. Нам пришлось свои танки бросить, так что давай выметайся, твои танки нам будут в самый раз.

Я обернулся и увидел радостно скалящегося капитана Борисова. Ну, погоди, сейчас я тебе всю малину обосру и хотелки обломаю.

– Товарищ капитан, вы что-то хотели?

– Ты что, глухая? Я говорю, танки давай!

– И на каком основании?

– Ты не военнослужащая, эти танки тебе не принадлежат.

– Эти танки воюют в составе двадцать седьмой танковой дивизии полковника Ахманова, так что вы, товарищ капитан, можете идти лесом в дальнее эротическое путешествие.

– Что?..

– Проще говоря, идите вы, товарищ капитан, на хер. Вы уже как минимум дважды просрали свои танки и теперь хотите сделать это в третий раз? Нужны танки – значит, сами их найдите, отремонтируйте и снарядите, как сделала это я. А халява кончилась.

– Я смотрю, ты тут совсем оборзела! А ну, пошла прочь, шалава!

Он с решительным видом двинулся ко мне, а я, достав из кобуры ТТ, передернул затвор и выстрелил в землю перед самым носком сапог Борисова. Он так и замер, с испугом глядя на меня, ведь теперь мой ТТ смотрел ему прямо в грудь, а на выстрел уже бежали наши бойцы, в том числе и старший лейтенант Горобец.

– Что тут происходит, товарищ сержант? – обратился ко мне Горобец, а Борисов с удивлением уставился на него, как только услышал его обращение ко мне.

– Товарищ старший лейтенант, вот, грабить нас пришли, танки отобрать хотят. Свои в очередной раз про… пролюбили, так решили наши забрать.

– А стреляла зачем?

– Так товарищ капитан слов не понимает, пришлось применить оружие, чтобы его остановить.

– Товарищ сержант?.. – потрясенно проговорил Борисов.

– Да, сержант! – ответил ему я. – Командир усиленного танкового взвода в 54-м танковом полку 27-й танковой дивизии.

Тут внезапно появился и Ахманов. Как оказалось, он проводил рекогносцировку и оказался поблизости.

– В чем дело, кто стрелял?

– Я стреляла, товарищ полковник. Вот товарищ капитан уже раз отобрал у меня танк и бросил его на следующий день, а теперь, увидев у меня уже пять танков, намеревался их снова отобрать, чтобы потом бросить при первых же трудностях. Словами его было не остановить, вот и пришлось стрелять в землю перед ним.

Ахманову очень не понравилось происходящее, а именно попытка отобрать у него танки, да еще и младшим по званию.

– Капитан! Потрудитесь объяснить, на каком основании вы хотели забрать себе наши танки?!

– Товарищ полковник, я не знал, что это ваши танки. Я увидел Нечаеву, а поскольку она не военнослужащая, то и решил забрать у нее танки.

– А где ваши танки?

– Пришлось бросить: топливо кончилось.

– А почему у товарища сержанта оно не кончилось? Почему она находит и танки, и топливо, и боеприпасы к ним, а вы нет? Почему она только увеличивает у себя количество танков, а вы их все время бросаете?!

Борисов лишь помалкивал, ему нечего было сказать в ответ. А Ахманов, немного упокоившись, произнес:

– Можете идти, товарищ капитан, я вас не задерживаю.

– Товарищ полковник, а можно мне к вам, моя часть разбита.

– Направляйтесь в таком случае на сборный пункт, а мне такие командиры не нужны. Если бы я мог, то я Нечаевой присвоил бы капитана и поставил ее на батальон.

Борисов вместе со своими бойцами понуро пошел прочь, а Ахманов повернулся ко мне.

– Надя, это тот самый командир, который у тебя сначала отнял танк, а на следующий день его бросил?

– Да, товарищ полковник, тот самый. Он ведь тоже мог встать где-нибудь, провести разведку, чтобы выяснить, где можно добыть топливо и снаряды, а потом вечером, чтобы избежать авианалетов, двинуться в путь, или днем, но выбрав для этого лесные дороги. А он даже подумать не хочет. Более чем уверена, что он просто бросил свои танки, как только в них кончилось топливо, и даже не уничтожил их. А тут увидел меня и захотел снова задарма танками разжиться, а потом так же легко и их бросит, как только топливо закончится.

В общем, удалось не только отшить этого капитана, но и, образно говоря, опустить его ниже плинтуса. Вот только долго мы тут не задержались.

28 июня 1941 года. Барановичи

Наш герой не был знатоком Великой Отечественной… Нет, конечно, он знал ее общий ход и примерное время основных битв, но и понятия не имел, что своими действиями уже незначительно изменил историю. Благодаря тому, что с его помощью 17-й механизированный корпус получил снаряды и стрелковое вооружение, а также при его непосредственном участии было уничтожено около сотни вражеских танков, Барановичи удержали на два дня дольше, чем это было в реальной истории.

Следующий день не принес нам хороших новостей. Да, мы пока удерживали город, но немцы прорвались на флангах, и в итоге Барановичи попали в котел. Полковник Ахманов получил приказ на прорыв, но мне отнюдь не нравилось двигаться под авиаударами с воздуха и без малейшей разведки. К тому же снабжение: сейчас у нас были полные баки, и даже удалось достать топливозаправщик, который был под пробку заполнен солярой, но надолго нам этого не хватит – это одна полная заправка моих пяти танков. Да и действовать против подготовившегося к схватке и вставшего в оборону противника не то же самое, как против маршевых колонн из засад.

Есть и еще одно важное обстоятельство: один я могу воевать как хочу, а в составе подразделения – как будет приказывать начальство, а сейчас оно в основном дубовое. Нет опыта современной войны, да и политработники постоянно в руководство вмешиваются, а ответственности за дебильные приказы не несут. Сейчас формально мой командир – это старший лейтенант Горобец, который влюблен в меня без ума, и хоть я ему ясно показал, что ему ничего не светит, тем не менее манипулировать его влюбленностью можно.

– Товарищ старший лейтенант, можно вас на пару слов?

– Конечно, Наденька, что ты хотела?

– Обсудить наши ближайшие планы. Идти на прорыв вместе со всеми я не хочу: слишком велик шанс потерять танки и при этом не нанести противнику существенного урона.

– Да, но…

– Простите, сначала выслушайте меня до конца.

– Хорошо, говори.

– Итак, по всей логике наши части должны пытаться вырваться из окружения по кратчайшей траектории, то есть ударом на восток, и немцы об этом прекрасно знают. Значит, они и подготовятся соответственно. Пробить нашу броню своими танковыми или противотанковыми орудиями они не смогут, по крайней мере, на КВ, а вот сбить нам гусеницы, чтобы обездвижить, – вполне. Во время боя, под обстрелом натянуть их снова мы не сможем – не дадут. А затем немцы или вызовут авиацию, что скорее всего, или наведут на нас тяжелую артиллерию и все равно сожгут танки. Возможен и более простой вариант: быстро выбить пехотное прикрытие, а затем, подобравшись, сжечь танки из огнеметов или даже простыми бутылками с бензином и маслом. Солдаты у них опытные, так что долго мы не продержимся.

– У тебя есть конкретное предложение?

– Да. Как говорил Суворов, удивил – значит победил. Противник ожидает от нас, что все мы дружно ломанемся на восток, чтобы кратчайшим путем прорваться к своим. Я предлагаю поступить наоборот, так, как от нас ни кто не ждет, – ударить на запад, навстречу противнику. Вы заметили, что сегодня не было ни одной атаки, только один налет и один обстрел, а это значит, что основные силы немцы бросили на фланги, где они удачно и прорвались. Сейчас от нас ждут всего, но только не контрудара.

Горобец ненадолго задумался, обдумывая мои слова.

– Возможно, ты и права. Что конкретно ты хочешь сделать?

– Нанести контрудар, прорвать немецкую оборону. Захватить их грузовики и рвануть километров на двадцать на запад, попутно уничтожая все встречные колонны противника. Затем уйти в сторону и ненадолго затаиться, выслав в стороны разведгруппы для разведки местности. Также поиск нашей уцелевшей техники, топлива и боеприпасов. Попутно присоединение к себе небольших разрозненных групп наших окруженцев и затем уже выход к своим. Попутно уничтожение всех мостов, складов, штабов и небольших подразделений противника. Даже если нас и уничтожат, то в любом случае мы нанесем намного больший ущерб противнику, чем при попытке прорваться на восток сейчас, когда нас ждут.

Я все же уговорил Горобца последовать моему плану. Кроме того, к нам еще присоединилась противотанковая батарея из тех самых шести 57-миллиметровых ЗИС-2. В середине дня, совершенно неожиданно для немцев, все мои пять танков рванули вперед, их атаку поддержали противотанковые пушки, а следом за нами и рота пехоты. Из всей бронетехники немецкий батальон, который находился перед нами, имел лишь полтора десятка бронетранспортеров, и девять из них мы смогли захватить целыми, а кроме того, почти два десятка машин, так что проблем с транспортировкой пехоты не возникло. Мы даже с трудом нашли водителей на всю эту технику, а потом двинулись вперед. Первыми шли танки, затем бронетранспортеры и трофейные грузовики с пехотой, а замыкающими – противотанкисты и несколько грузовиков с припасами и автоцистерна.

Мои расчеты оказались верными. Буквально через несколько километров нам повстречался маршевый пехотный батальон, который мы в получасовом бою полностью и уничтожили, причем большую часть времени потратили на отлов разбегающихся немцев. Те ну никак не ожидали встретить на своем пути тяжелые танки русских, которые с ходу открыли по ним огонь из пушек и пулеметов, а почти сразу к ним присоединились и пулеметы бронетранспортеров.

Батальон был чисто пехотный, из всего транспорта лишь несколько подвод с продовольствием и патронами да кухня. Как мне было ни жалко, но кухню пришлось уничтожить: ну не были немецкие кухни приспособлены для транспортировки техникой, только лошадьми. Правда был и приятный сюрприз: кухня оказалась не пустой, за время марша немецкие повара приготовили обед, вот мы после боя и пообедали плотно, все же нас было значительно меньше, чем уничтоженных нами немцев, на которых и готовился обед. Продовольствие мы прихватили с собой, а насчет кухни – я надеялся найти нашу, которую можно транспортировать грузовиком. Уцелевших коней пожалели, просто выпрягли и отпустили.

После быстрого обеда двинулись дальше, не забыв при этом собрать кое-какие трофеи, в основном пулеметы и патроны к ним, еще пистолеты. А спустя час нам ну очень повезло, я даже и мечтать о таком не мог. На нас выехал штаб 18-й танковой дивизии 47-го моторизованного корпуса, чьи части и штурмовали Барановичи. Хоть встреча и произошла практически лоб в лоб, но отправленный вперед мотоциклетный дозор на трофейном мотоцикле сумел нас предупредить о немецкой колонне. А те явно не ожидали такой встречи с тяжелыми танками русских. Передовой дозор из десятки троек мы перестреляли буквально за пару минут, а потом пошел отстрел всех остальных.

Немцы как раз оказались на открытом месте, а мы только выехали из небольшого леска, а потому ничто не мешало нам вести огонь. Мое внимание привлекла роскошная легковая машина, я не знал ее марку; будь это современная машина, тогда да, а ретроавтомобили были для меня неопознаваемы. Вместе с этой легковушкой отвернули и два бронетранспортера, а остальные бросились нам навстречу. Явно, что там сидел какой-то важный чин, а потому, встав на месте, я велел своему наводчику, Роме Томскому, уничтожить бронетранспортеры, а легковушку не трогать.

Пять выстрелов осколочными – и оба немецких бронетранспортера загорелись. Легковушка застыла на месте, но, похоже, ее пассажиры остались живы. Дав команду одной из «тридцатьчетверок» проверить пассажиров этой легковушки, я продолжил вести бой. Вскоре к нам подвели немецкого генерала. Бой уже закончился, и наши бойцы добивали выживших гитлеровцев. Генерал оказался командиром 18-й танковой дивизии 47-го моторизованного корпуса генерал-майором Вальтером Нерингом. Также уцелел и штабной автобус, по которому я приказал не стрелять. У нас было несколько бойцов, которые отлично знали немецкий, вот они и стали быстро просматривать захваченные в штабном автобусе документы.

Вскоре к нам подошел сильно возмущенный Игорь Силуянов с каким-то листком. Это оказался приказ командира дивизии не брать в плен раненых бойцов и командиров Красной армии, а добивать их на месте. После короткого, но ожесточенного спора с Горобцом я все же настоял на своем решении. Командира 18-й танковой дивизии генерал-майора Вальтера Неринга повесили на одиночном дереве, которое росло неподалеку. Ему на грудь прикрепили его собственный приказ, а ниже лист бумаги с надписью уже по-русски: «Категорически не согласны! Бойцы и командиры Красной армии». А ниже еще один лист бумаги уже с надписью по-немецки: «Немецкие солдаты и офицеры, помните, что все, что вы сделаете в России, вернется к вам сторицей. Мы всегда возвращаем свои долги».

Глава 5

Уговорить Горобца было очень сложно. Как только он увидел генеральские лампасы, его словно заклинило. Еще бы, взять в плен самого генерала! Да за такое он как минимум следующее звание получит, а возможно, и Героя Советского Союза дадут, или то и другое вместе. Сейчас, когда у нас одни поражения на фронтах, такая новость значительно поднимет дух как советских войск, так и населения страны, и тут я со своим «давай повесим».

Нет, тут дело вовсе не в моей кровожадности, просто было два момента: во-первых, до наших еще дойти нужно и при этом генерала сохранить, а во-вторых, меня очень разозлил его приказ добивать наших раненых бойцов. Да, мы тоже добивали раненых немцев и не брали их в плен, но мы отступали, и у нас просто не было возможности доставить их к своим, а если так оставить, то спустя месяц-два они, выздоровев, снова будут убивать наших бойцов. Лишь сказав, что это не единственный немецкий генерал в округе и что, находясь в немецком тылу, у нас наверняка представится возможность захватить еще одного, я склонил Горобца на свою сторону.

В вещах генерала нашелся неплохой фотоаппарат и несколько чистых фотопленок. На него и сфотографировали приказ генерала и сам процесс повешения – для отчетности и для пропаганды, как своей, так и противника: типа, что отвечать как за свои приказы, так и за свои преступления придется каждому. А бойцы встретили мое решение с большим энтузиазмом, особенно после того, как Силуянов рассказал им о приказе немецкого генерала.

Быстро собрав трофеи, мы двинулись дальше, а разгром штаба 18-й танковой дивизии заставил ее подразделения на время остановиться. Это обстоятельство позволило дивизии Ахманова, пробившись из окружения, оторваться от противника и, отойдя, занять новые позиции. Он еще удивлялся тому, что немцы неожиданно прекратили наступление, и только на следующий день от пленного офицера узнал о причинах их остановки. По словам гауптмана, штаб 18-й танковой дивизии вместе с ее командиром на подходе к Барановичам был неожиданно атакован тяжелыми русскими танками и полностью уничтожен, а сам командир дивизии, генерал-майор Вальтер Неринг, повешен.

В том, кто это сделал, полковник Ахманов совершенно не сомневался, так как других тяжелых танков, кроме взвода сержанта Нечаевой, не было, а она так и не вышла из окружения, и рота старшего лейтенанта Горобца тоже. Значит, это могла быть только их работа. Даже того короткого времени, в течение которого он с ней общался, было достаточно, чтобы понять, что это настоящая оторва, и произошедшее вполне в ее духе. А по тому, как на нее смотрел старший лейтенант Горобец, можно было с уверенностью сказать, что он сделает все, что захочет Нечаева. Вот только непонятно было, зачем им понадобилось вешать немецкого генерала, но если она выйдет, а это более чем вероятно, то он об этом узнает.

А пока он составил рапорт командиру корпуса и хотел отправить его вместе с захваченным немецким гауптманом. Получалось, что это его люди уничтожили штаб немецкой танковой дивизии и убили ее командира, а за такое полагалась награда. Конечно, сразу в это не поверят, но выяснят довольно быстро, а там, глядишь, может, и Нечаева со своим отрядом выйдет, тогда будет информация из первых рук. Хотя… Пожалуй, лучше сейчас самому съездить к командиру корпуса генерал-майору Петрову, что он и сделал.

Штаб 17-го механизированного корпуса

– Разрешите, товарищ генерал-майор?

– Ахманов? Что у тебя, Алексей Осипович? И это, давай по-простому без чинов.

Тут такое дело, Михаил Петрович… Короче, взяли сегодня ночью мои орлы языка, немецкого гауптмана, и он такого порассказал…

– Что Земля плоская и держится на трех китах?

– Без шуток. Вы заметили, что сегодня немцы необычно вялые, никаких атак?

– Да, мой начштаба думает, что они перегруппировываются.

– Да нет, тут дело в другом. По сообщению захваченного гауптмана, вчера днем, во время передислокации, был уничтожен штаб 18-й танковой дивизии 47-го моторизованного корпуса. Уничтожен русскими тяжелыми танками с десантом, а сам командующий дивизией, генерал-майор Вальтер Неринг, повешен.

– Ничего себе новости! Кто это мог быть?

– А вот тут думаю, я знаю, кто так набедокурил. Это как раз в стиле этой шебутной.

– Кого?

– Сейчас, Михаил Петрович, расскажу все по порядку. Три дня назад в расположение моей дивизии вышла небольшая колонна: два КВ, трофейный немецкий бронетранспортер и несколько грузовиков с двумя орудиями ЗИС-2. Командовала ими молодая девушка, даже не военнослужащая, но все ее слушались. Даже меня к ней дернули, вот я с ней и поговорил. Она на второй день войны нашла неисправный КВ, сама его отремонтировала, набрала экипаж из подростков и в течение пары дней уничтожила до батальона немецких танков.

– Врешь!

– Судя по тому, как о ней отозвались вышедшие с ней танкисты второго КВ и бойцы истребительного батальона, вполне могла. Она же сообщила мне о трех исправных Т-34 и батарее ЗИС-2, а также о нашем складе, где есть снаряды и стрелковое вооружение.

– Так вот откуда ты это все взял. А совесть тебя не мучает, что себе львиную долю оружия оставил?

– Михаил Петрович, кто успел, тот и съел. Раз я нашел, то и право первого выбора у меня.

– Ладно, Алексей Осипович, я, пожалуй, на твоем месте поступил так же. Но продолжай.

– В общем, дал я ей сержанта своей властью, поставил командовать танковым взводом и еще Т-34 ей добавил. Там действительно были абсолютно целые танки и даже с полным боекомплектом, но без капли топлива… А еще придал ей пехотную роту в усиление, как она попросила.

– И всем этим командует простой сержант? Девушка? Да еще до этого и в армии ни дня не служившая?

– Ну, не совсем так. Официально командует командир роты, старший лейтенант Горобец, но я посоветовал ему тщательно прислушиваться к ее советам. Только он и без этого будет ее слушаться.

Тут генерал Петров изумленно посмотрел на полковника Ахманова.

– Да он как ее увидел, так и втюрился в нее по уши.

– Красивая девка?

– Честно, не будь я женат, сам бы на ней женился. Кровь с молоком и характер железный, так что пропал мой Горобец, как только ее увидел.

– А дальше?

– Они успешно отбили немецкие атаки при защите Барановичей, уничтожив при этом более полусотни танков, правда там им и противотанкисты подсобили. Но вот при прорыве они вместе с нами не вышли.

– Может, погибли?

– Нет, не тот человек Нечаева, чтобы просто погибнуть при прорыве. Думаю, она пошла не на восток, как все, а на запад. А что, кто из немцев мог такое ожидать? Свои основные силы они сосредоточили в месте нашего прорыва, а Нечаева ударила в противоположном направлении и попала на штабную колонну 18-й танковой дивизии немцев, которую и уничтожила.

– А зачем ей понадобилось вешать ее командира? Это ведь наверняка она на этом настояла. То, как ты ее описал, не вызывает в этом ни малейшего сомнения.

– Точно не знаю, но гауптман сказал, что генерал подписал приказ, согласно которому надлежало не брать в плен, а добивать всех раненых бойцов и командиров Красной армии. Это вполне могло ее разозлить, да и когда еще она сможет пробиться назад. Думаю, что сейчас, когда, можно сказать, под ее командованием оказалась механизированная группа, она немного погуляет по немецким тылам.

Тогда понятно. Но думаю, скоро ее ждать назад не стоит.

– Михаил Петрович, вы там сообщите наверх про штаб 18-й танковой дивизии немцев. Можно дописать, что пока по непроверенным данным, но застолбить это за собой. Просто не думаю, что там мог оказаться еще кто-то на тяжелых танках.

– Я смотрю, ты отличиться хочешь?

– А кто не хочет? К тому же при нынешних постоянных отступлениях надо и хоть что-то удачное о себе заявить, да и нашему корпусу хоть будет чем похвастаться перед начальством.

– Возможно, ты и прав. Ладно, отправлю сообщение в штаб фронта и гауптмана твоего отправлю туда же.

28 июня 1941 года. Штаб Гудериана

– Вы выяснили, что там произошло?

– Да, мой экселенц, согласно донесению чудом выжившего унтер-офицера охраны штаба, их штабная колонна напоролась прямо на колонну русских тяжелых танков. Охрана честно попыталась спасти своего командира, но русские не дали им это сделать. Они буквально в течение пары минут сожгли все танки охраны и начали отстрел бронетранспортеров. Генерал Неринг вместе с двумя бронетранспортерами охраны попытался уехать, но русские сожгли оба бронетранспортера и повредили машину генерала, после чего взяли его в плен. Унтер-офицер хорошо видел, как сначала русские вытащили генерала из машины, а затем, обыскав штабной автобус, заволновались, читая какую-то бумагу. Позже они просто повесили генерала Неринга и прикрепили к его мундиру найденную бумагу. Затем, написав что-то на двух листах бумаги, также прикрепили их к его мундиру. Унтер-офицер был тяжело ранен в руку и ногу, а потому не мог воевать.

– Что за бумаги прикрепили русские к телу бедняги Неринга?

– Первой был его же приказ, чтобы раненых русских солдат и офицеров в плен не брали, а добивали на месте. На второй бумаге русские написали, что они категорически с этим не согласны, а на третьем листе было предупреждение, что за все преступления на русской земле мы ответим сторицей.

– А как там вообще оказались русские?

– В это трудно поверить, но когда русские пошли на прорыв из Барановичей, то небольшой отряд русских с тяжелыми танками ударил не на восток, а на запад. Так как наши основные силы были на востоке, чтобы не дать русским вырваться из котла, то этот отряд, не встречая на своем пути почти никакого сопротивления, легко прорвал наши позиции и пошел вперед. По дороге они уничтожили еще один моторизованный батальон, а потом вышли на штабную колонну 18-й танковой дивизии, которую в коротком бою полностью и уничтожили. Тот унтер-офицер выжил чудом, русские его просто не заметили. Они потом прошлись по всей колонне и добили всех наших солдат, выживших в бою, не делая различия между здоровыми и ранеными. Сделали то же, что приказал делать генерал Неринг.

– Варвары. Вот что, мы не можем оставить это просто так. Необходимо найти и уничтожить эту группу, а всех выживших тоже повесить.

– Слушаюсь, мой экселенц.

Группа Нечаевой, западней Барановичей

А я даже и не подозревал, что из-за разгрома нами штабной колонны 18-й танковой дивизии начнутся такие телодвижения по обе линии фронта. После того как мы повесили генерала Неринга, пройдя еще километров пять, свернули на проселочную дорогу, которая вела в довольно приличный лесной массив. Были у меня планы несколько увеличить нашу группу, да и разведка не помешает. Что где находится, мне просто необходимо знать, чтобы потом это успешно скоммуниздить.

Да и так чувствовал, что после разгрома штабной колонны и особенно после демонстративного повешения немецкого генерала немцы начнут землю носом рыть, чтобы нас найти. Все же это оглушительная оплеуха им: они-то себя победителями считают, да еще и высшей расой, а тут такое. Вот и принимают это за кровное оскорбление. Еще бы, не просто убить генерала в бою, это как раз понятно, и даже не расстрелять, а именно повесить. Позорная казнь. Казнили как какого-то преступника, и кого, целого генерала победоносного вермахта, причем какие-то недочеловеки. Так что искать нас будут серьезно… Ну и пусть, волков бояться – в лес не ходить. Ничего, даст бог, я им еще кровушку пущу, основательно так, чтобы они у меня кровавыми слезами умылись.

Я приказал прицепить к последним машинам колонны срубленные деревья, они хоть как-то маскировали наши следы. Более тщательно замаскировали съезд на целых полкилометра, а потом нам просто повезло. Оставленная на перекрестке разведка позже доложила, что спустя буквально час по дороге прошла очередная немецкая колонна, а затем еще одна, так что наши следы на дороге были основательно затоптаны немцами. Теперь если только они не начнут тщательно проверять все съезды с дороги, и на приличную дистанцию.

Спустя километров пятнадцать мы снова свернули, уже с лесной дороги на более мелкую, и продвинулись еще километров на пять, после чего встали лагерем. С нами была наша полевая кухня, которую мы прихватили при отступлении. Ее бросили из-за сломавшейся машины, а у нас она была, вот мы и прихватили ее с собой. Теперь я планировал минимум пару суток отстояться: и немцы немного поуспокоятся, и мы обстановку разведаем, и глядишь, еще народу добавится. С воздуха нас засечь было невозможно: лес, да еще и технику размещали под деревьями, а заодно и масксети натянули, так что даже с бреющего полета, если не знать, где искать, не найдешь.

Горобец отправил четыре разведгруппы в свободный поиск, основное задание – поиск различных ништяков, и в первую очередь топлива и боеприпасов. Дополнительно, где и какие немецкие части расположены, а заодно возможные немецкие пункты сбора нашей трофейной техники и вооружения. Кроме того, отправили назад еще одну небольшую группу, чтобы она более тщательно замаскировала наши следы на лесной дороге – пускай до второго съезда хоть как замаскируют.

А пока заправили из автозаправщика все танки, как раз половина соляры и ушла, мы по полбака ее выездили. Кроме того, пополнили до максимума бое комплект, все же за время прорыва хорошо постреляли, вот и привели танки в порядок. Правда, у нас почти не осталось запасов снарядов. Грузовики тоже дозаправили, только бензином из бочек, так что пока горючка есть, но ненадолго, а потому надо искать, где ее можно достать вместе со снарядами. Да и продовольствия не так много, максимум на пару недель, это если пополнения не будет.

Пара дней прошла в спокойствии: мы отдыхали, а разведчики работали. Кстати, пост, который мы оставили на съезде с основной дороги, доложил, что немцы искали наши следы на дороге, но не нашли. На съезде мы их хорошо замаскировали, а на дороге затоптали сами немцы, когда после нашего съезда там две их колонны проехали. А как поняли, что наши следы ищут? Так немцы, около взвода, пешком шли и внимательно рассматривали дорогу. И на съезде они не удовлетворились беглым осмотром, а метров на сто от съезда отошли и долго следы на дороге изучали, но, слава богу, ничего не заподозрили и дальше двинулись.

Пост так и остался там, причем он не на самом съезде был, а метрах в трехстах от него, там место открытое было, а на трехстах метрах как раз лес начинался, вот там они и засели. От дороги далеко, и их совершенно не видно, зато они хорошо дорогу и съезд видят.

А за эти пару дней к нам с полсотни окруженцев прибилось, благо продовольствие у нас пока еще было. Кроме того, что мы забрали со сломавшейся машины с кухней, была еще и немецкая машина с продовольствием, а кроме нее и телега. Минимум дней на десять нам всем хватит, а там либо немцы с нами поделятся по-братски, либо сами где на наших складах найдем, если повстречаем их.

Разведка донесла о пункте сбора нашего вооружения и техники. Там стояли четыре пушечных БА-10 и три БТ-7, а кроме них пять «сорокапяток», это из исправного. Пункт был на бывшей МТС, возле деревни. Охранял его взвод немцев, а кроме них суетились еще с десяток наших пленных, которые и занимались ремонтом техники. Нет, это не мои разведчики с нашими пленными разговаривали, все было намного проще – деревенские мальчишки. Они подкармливали наших пленных, и немцы этому не мешали, вот через них мы все и узнали.

Операцию по захвату провернули на третий день, вернее ночь. Пяток наиболее подготовленных бойцов ночью, сняв часовых, взяли спящих немцев в ножи. Это было не особо сложно, так как немцы были нестроевыми, и зарезали их достаточно легко, как баранов. Наши пленные тоже спали, тем неожиданней и радостней было для них ночное пробуждение. При уходе мы забрали с собой всю исправную технику. Хорошо мы с Горобцом еще на всякий случай десяток наших водителей с ними послали, вот и смогли все вывезти.

Заодно и топливом немного разжились. На МТС свои запасы были, да еще с неисправной техники его слили, так что у всех баки полные, да еще целый грузовик с бочками бензина и соляркой прихватили с собой. Уходили тоже не прямо к нам, а сначала на восток, к линии фронта, как будто это проходящие мимо окруженцы пошалили, а затем съехали с дороги на небольшом перекрестке, замаскировали следы и уже в обход двинулись к месту нашего временного лагеря.

А в лагере мы разбирались с окруженцами. Довелось мне почитать книги, как современных авторов, так и старых, и в общих чертах я знал, на чем опытные особисты ловили немецких агентов.

Прежде всего, конечно, внешний вид и запах. Ну не может человек, который летом уже несколько дней пробирается лесом к своим, пахнуть свежим мылом и быть гладко выбритым. Ну и конечно, пресловутая скрепка.

Такой был только один, оказался штатным сотрудником абвера, а вот «вонючек» нашли троих – тех, кто и слишком хорошо пах, и был слишком чистеньким для почти недельного блуждания по лесам. Всех четверых после допроса расстреляли. Неподалеку от места стоянки была достаточно глубокая балка, вот там их и расстреляли, благо весь звук вверх ушел, да еще деревья. Так что вряд ли кто услышал, а если и услышал, то не понял, откуда пришел звук выстрелов.

Пригнав технику, сначала быстро разобрались с освобожденными пленными, так, для проформы: и так было ясно, что крыс среди них нет. Потом обиходили всю технику (тут нам помогли освобожденные) и двинулись дальше, так как оставаться здесь не имело никакого смысла. Мы, конечно, старались двигаться исключительно лесными дорогами, но все же пришлось выйти хоть и не на главную, но на достаточно оживленную дорогу. И тут увидели такое…

Видимо, наш санитарный обоз, который тоже вместе со всеми попал в окружение, решил, как и мы, пересечь тут дорогу и попался на глаза немцам. Те просто раздавили телеги с нашими ранеными своими танками. Мы стояли и смотрели на все это, бойцы разбежались, осматривая это побоище.

И тут раздался жуткий крик:

– Не-е-ет!..

Кричал лейтенант Буров, командир противотанкистов. Он стоял на коленях и баюкал у себя на груди мертвую медсестру вернее ее верхнюю часть, так как низа ее тела просто не было. Видимо, по ней проехался не один немецкий танк, так как вместо низа был только кровавый блин на дороге. Как позже я узнал, Буров еще до войны крутил с этой медсестричкой шуры-муры, дело медленно шло к свадьбе, и тут такое дело. Да, никому бы не пожелал такого. А сколько еще будет таких случаев? Так что счет к немцам будет только расти.

Тут чуть в стороне, в неглубокой канаве раздалось:

– Братцы, помогите!

Несколько бойцов тут же бросились туда, один навел на подозрительное место свою СВТ, а двое, отбросив тело погибшего возничего, вытащили из канавы еще одно тело.

Игнатий Прохоров

Я ничего не умел делать, кроме как служить в армии. Начинал еще в империалистическую, в шестнадцатом году. Тогда совсем зеленым салажонком попал в армию. После революции и нескольких кульбитов попал в Первую конную, к Буденному, там и служил, пока не стало тяжело в строевых войсках. На гражданке мне делать было нечего, поэтому я и не мыслил себе жизни без службы. Но ведь в армии нужны не только годные к строевой, вот я, как лошадник и старый кавалерист, в итоге и стал ездовым в медсанбате. Грузовиков не хватало, и в армии еще вовсю использовали лошадей с телегами и подводами.

Война застала всех врасплох. Не прошло и недели, как наш медсанбат оказался в окружении.

Пытаясь выйти к своим, мы шли малоезжеными лесными дорогами, но настал момент, когда нам пришлось пересечь более крупную дорогу, причем не просто пересечь ее, а пройти по ней пару километров, прежде чем можно будет снова уйти на лесные дороги. Вначале все было хорошо, немцев не было, вот мы и вышли на эту дорогу и как можно быстрей двинулись по ней к нужному нам перекрестку. Когда до съезда оставалось всего полкилометра, позади нас из-за крутого поворота, который в этом месте делала дорога, появились немцы.

Прохоров не знал, что именно за часть это была, но главное, в ней были танки, экипажи которых, заметив беззащитную жертву в виде медсанбата, рванули вперед, прямо по телегам с ранеными, давя их одну за другой. С треском раздавливаемых телег и противным хлюпаньем живой плоти немецкие танки быстро нагоняли его подводу. Прохоров изо всех сил нахлестывал лошадь, пытаясь успеть доехать до повертки, где он мог, наконец, покинуть ставшую в мгновение ока такой смертельно опасной дорогу, но не успел.

Когда головной немецкий танк уже наезжал на его подводу, Прохоров, поняв, что ничего больше не сможет сделать, спрыгнул с нее и попытался убежать в лес. Прямо за ним последовал легкораненый боец, который был ранен в руку и сидел рядом. Но именно в этот момент из догонявшего их танка раздалась пулеметная очередь, и пули, пробив тело раненого бойца, достали и Игнатия. Одна из них попала ему в руку, пробив ее насквозь, а тело бойца, ускоренное импульсом попавших в него пуль, навалилось на Прохорова, и они оба упали в неглубокую придорожную канаву, причем боец упал сверху, накрыв собой возницу.

При этом Игнатий не видел, как оборвавшая постромки лошадь с диким ржанием убежала в сторону. Поняв, что любая попытка встать приведет его только к смерти, Прохоров остался лежать неподвижно, накрытый сверху телом погибшего бойца. Он слышал, как по остаткам медсанбата проезжали немецкие танки, слышал тошнотворное хлюпанье, когда тяжелые боевые машины давили хрупкие человеческие тела, слышал и ничего не мог поделать. Наконец, немецкая колонна прошла, а он так и продолжал лежать, не находя в себе сил подняться. Он не знал, сколько времени так пролежал, пока снова не послышался звук моторов, только на этот раз подошедшая колонна не стала проезжать по остаткам раздавленных тел и повозок.

Колонна встала, и послышались голоса, а потом крик, полный смертельной боли: «Не-е-ет!» Только тогда Прохоров понял, что говорят на русском, и решил подать голос. Он крикнул: «Братцы, помогите!» – но из его горла раздался только негромкий хрип. Сглотнув, он крикнул снова, и в этот раз у него получилось, его услышали. Раздались приближающиеся к нему шаги, затем с него сначала сдернули тело погибшего бойца, а потом подхватили и его самого.

Оглядевшись, когда его подняли, он увидел небольшую колонну. Сбоку от дороги стояли с десяток танков, причем громады двух КВ внушали трепет, а кроме них были и бронеавтомобили, и грузовики, и даже трофейный бронетранспортер, а вокруг сновали красноармейцы. Прохорова подвели к начальству. Им оказался молодой старший лейтенант и, что его удивило большего всего, молодая и красивая девушка в танкистском комбинезоне.

Расспросы не заняли много времени, а потом девушка его спросила:

– Когда произошла трагедия?

– Да, наверное, сразу после двенадцати.

– Сейчас у нас начало третьего, значит, уже прошло около двух часов. Судя по карте, крупных населенных пунктов тут нет, и основных дорог тоже, так что если кого и встретим, то вряд ли какую-нибудь крупную часть противника. Тут было не больше батальона, а то и меньше, и, скорее всего, они или уже встали на дневной отдых, или вот-вот встанут. Я за преследование, спускать такое нельзя.

Немного подумав, старший лейтенант согласился с ней, и колонна резво двинулась вперед в надежде нагнать немцев.

И их действительно нагнали…

Это оказался моторизованный батальон: почти два десятка танков, сорок бронетранспортеров и три десятка грузовиков. Они остановились на берегу живописного озера, причем танки стояли прямо в воде. По-видимому, немцы загнали их туда, чтобы отмыть от крови и останков тел. Когда давишь гусеницами живую плоть, то кровь и мясо по-любому попадут на боевую машину, а при такой жаре уже спустя пару часов танк начнет пахнуть тухлятиной, причем чем дальше, тем сильней. Вот немцы и загнали танки, которыми давили наших раненых, в озеро, чтобы там отмыть. А пока суть да дело, можно и самим поплескаться в воде, правда в сторонке, там, где чисто, тем более обед, а это святое. Как говорится, война войной, а обед по расписанию.

Вот мы и застали немцев врасплох. Озеро было чуть в стороне от дороги, а потому разглядеть, что происходит буквально в паре сотен метров от съезда к озеру, уже невозможно. Таким образом, наше появление стало для противника неприятным сюрпризом, даже не просто неприятным, а скорее смертельным.

Выскочившие вперед БТ и БА-10 своими пулеметами и орудиями не подпускали немцев к танкам, а их ответный пулеметный огонь с бронетранспортеров не мог нанести нашим танкам и бронемашинам урона. Главной задачей нашего авангарда было не пустить немцев к танкам, и они ее с блеском выполнили. Когда основные силы нашего отряда прибыли на место боя, часть бронетранспортеров уже горела, а вода у берега озера стала красной от крови.

Когда немцы увидели надвигающийся на них ужас (а ничем другим наши КВ для них не были), у них началась откровенная паника. Пока они имели дело только с нашими тремя легкими танками и четырьмя бронемашинами, у них еще был шанс отбиться, но два КВ и три Т-34 при поддержке пехоты сводили его к нулю. Попытки прятаться под защитой брони своих бронетранспортеров тоже оказались безуспешны, так как они один за другим загорались от выстрелов наших орудий, а находиться между горящими машинами было изощренной формой самоубийства.

Два десятка ДТ, которые мы прихватили с собой с немецкого пункта сбора нашего вооружения в дополнение к пулеметам бронетехники, очень хорошо проредили немецкую пехоту. А если еще учесть СВТ наших бойцов, то плотность нашего огня была запредельной и равнялась минимум полнокровному пехотному батальону. Примерно двадцать минут спустя уцелевшие немцы стали сдаваться в плен, их набралось меньше сотни, и многие из них были ранены. Их всех тут же связывали и отводили в сторону, а четыре экипажа из окруженцев, которые к нам присоединились, уже осваивали немецкие танки. Это все были «тройки»; вернее, основной боевой состав состоял из восемнадцати «троек» и двух «двоек», которые служили разведывательными машинами.

Отобрав четыре наиболее новых танка, их отогнали в сторону, потом загрузили в них с других танков снаряды и заправили их баки под пробку. Их поставили в стороне, а потом, сев за рычаги ненужных нам танков, четыре мехвода без всякого колебания пустили трофейные танки на связанных немцев. Я просто не захотел поганить наши танки, а то отмывай их потом от немецких останков.

Пленные сначала не поверили, что мы сможем вот так спокойно их раздавить, как они перед этим раздавили наших раненых, но быстро убедились в обратном. Все попытки пленных немецких солдат спастись оказались безуспешными, так как им связали не только руки, но и между собой, а потому у них не было ни одного шанса спастись. Четверка трофейных «троек» принялась крутиться по массе пленных немцев, причем их крики даже заглушали звук работающих танковых двигателей. После того что наши бойцы увидели на месте гибели медсанбата, они только со злой радостью смотрели на свершающееся возмездие. Танки крутились минут пять, пока от толпы пленных не осталось одно большое и кровавое пятно из раздавленной человеческой плоти и порванных тряпок.

После этого мы принялись более тщательно перебирать доставшиеся нам трофеи. Помимо уже упомянутой четверки танков нам достались пять целых бронетранспортеров и десяток грузовиков. Два грузовика оказались с продовольствием, так что минимум еще на одну неделю мы обеспечены, а перед уходом вся техника, которую мы оставляли, была облита бензином и подожжена.

Глава 6

2 июля 1941 года. Штаб Гудериана

– Ваше превосходительство, новые сведения о русской механизированной группе.

– Что там, их поймали?

– К сожалению, нет. Хоть мы и получили сведения об их примерном месторасположении, но сами новости плохие.

– Что еще случилось?

– Они полностью уничтожили наш моторизованный батальон, причем сдавшихся им в плен наших солдат они сначала связали, а потом стали давить их нашими же танками, которые они захватили.

– Как русские вообще смогли захватить наши танки?

– Со слов лейтенанта Шперлинга, который на момент всего этого находился немного в стороне от места трагедии, а потому видел все от начала и до конца, примерно в полдень его моторизованный батальон нагнал на малоезженой дороге санитарную колонну русских. Вероятно, те, оказавшись в окружении, пробирались к своим и были вынуждены ненадолго выехать на эту дорогу, где и попались нашим панцергренадерам. Разумеется, русскую санитарную колонну раздавили танками, а затем, встретив через пару часов озеро, решили отмыть в нем свои боевые машины. Сейчас очень жарко, и от танков стало тянуть тухлятиной после того, как они испачкались в крови этих унтерменшей. Танки загнали в озеро, а сами стали купаться в стороне, где была чистая, не испачканная в крови вода.

Вот тут и появились русские. Сначала три «Микки Мауса» и четыре их пушечных бронеавтомобиля, которые просто не подпустили наших танкистов к своим танкам. А затем подошли два «Призрака» и три их новых средних танка, а кроме того и пехота, с большим количеством ручных пулеметов. Русские просто перестреляли большую часть батальона, спастись удалось буквально единицам, которые спрятались в озере и отсиделись там, пока русские не ушли. Всех сдавшихся русские связали, а затем раздавили их нашими же танками, после чего просто сожгли всю технику, что не смогли взять с собой. Причем лейтенант Шперлинг ясно видел, что в основном там командовала молодая и красивая девушка в танкистском комбинезоне, причем она ездит на «Призраке»[3].

– Это переходит уже все границы! Когда вы, наконец, уничтожите эту группу русских танков?! Или мне стоит ждать, что они нападут и на мой штаб? Даю вам три дня! Слышите меня?! Ровно три и ни часом больше, чтобы вы уничтожили этот механизированный отряд и доставили ко мне его командиров!

– Будет исполнено, господин командующий!

3 июля 1941 года. Окрестности деревни Синявки

После показательной расправы над немецкими танкистами, которые раздавили наш медсанбат, мы снова нырнули в леса. То, что немцы будут нас искать, я нисколько не сомневался, а потому решил еще и сделать им засаду. Не знаю, свяжут нас с уничтожением штабной колонны или нет, но то, что после казни немецких танкистов нас постараются найти и уничтожить, было ясно.

Самое простое – постараться нас нагнать по нашим собственным следам. И пустят на это, скорее всего, батальон. Роту слишком мало, тем более мы уже показали, что воевать умеем, а полк слишком жирно, да и пока неизвестно точно, где мы находимся. Вот и получается, что оптимальнее всего пустить в погоню за нами танковый или моторизованный батальон: тут и сила, и достаточная компактность, и маневренность.

Вот мы и двигались по лесным дорогам, не пытаясь замаскировать свои следы, пока не нашлось отличное место для засады. Здесь посреди леса была большая поляна. Нет, не поляна, я даже не знал, как это назвать, но километра на полтора посреди леса была свободная от деревьев область. Это поле заросло обычной травой, даже странно, что его не засеяли, хотя с другой стороны, и населенных пунктов поблизости тоже не было. Интересно, почему тут даже хутор не поставили, место вроде хорошее? Но в конце концов, это заморочки местных, а для меня главное, что преследователи окажутся прямо у нас на виду и спрятаться им будет некуда.

На опушке, уже среди деревьев, мы отрыли капониры для танков. КВ и Т-34 загнали в них и замаскировали, над землей были только стволы танковых орудий, а на башни накидали связанные между собой ветки деревьев. Со стороны это выглядело как здоровый куст. Пехота также отрыла окопчики для себя и даже с десяток дзотов для наших станкачей. Их мы тоже нашли на сборном пункте и прихватили с собой. «Максим» в обороне – страшная вещь, просто при маневренном бое он не слишком удобен, а вот в засаде или обороне, как говорится, то, что доктор прописал.

Вот так мы и замаскировали свои позиции, а БТ и БА-10 вместе с трофейными бронетранспортерами и частью пехоты двинулись в объезд этого поля к выезду на него. Я не хотел, чтобы какой-нибудь глазастый ганс увидел, что мы возвращались назад по своим следам. Зачастую тщательно продуманные операции губили сущие мелочи, вот я и решил их избежать.

Время у нас было, до самой ночи так никто и не появился. Горобец уже думал, что мы зря устроили здесь засаду, но мои доводы, что ничего не делается мгновенно, его убедили. Действительно, на месте трагедии медсанбата мы были около двух, к четырем часам дня нагнали немцев, потом бой и сбор трофеев, и сюда мы вышли где-то к семи вечера. Пока подготовились, уже, считай, и ночь наступила.

А теперь как это должно выглядеть со стороны противника. То, что их батальон уничтожен, они могут даже не знать: пока его найдут, пока информация пройдет наверх, в штаб, пока поступит приказ сверху, пока найдут тех, кого пошлют по нашим следам… Ночью двигаться тоже никто не будет, и даже не потому, что ночью предпочитают спать, а потому, что ночью еще попробуй найди наши следы. Вот и выходит, что раньше следующего полудня гостей ждать не следует.

Пока суть да дело, мы отдыхали. Поскольку весь обоз был у нас, то к засадному полку отправили бойцов с трофейными термосами. Эти термосы мы тоже добыли у немцев; хорошая вещь, кстати, когда нет возможности готовить на месте. Наполнили их с нашей полевой кухни и отправили с ними бойцов в обход поля. Вся разница, что засадный полк питался на час позже нас, но это не смертельно, главное, что не надо было давиться сухпаем. А термосы были отличными, еда была горячей, не успевала остыть, так что все были довольны.

Я уже стал сомневаться, что из нашей засады что-либо выгорит. Время подходило к семи вечера следующего дня, когда наконец появился противник. Сначала это была четверка байкеров с бронетранспортером поддержки, причем не стандартным пехотным, а укороченным и даже с небольшой пушкой[4]. Они медленно ехали по лесной дороге. При этом было ясно видно, что немцы изучают следы на дороге, так что можно было сказать, что это точно по нашу душу. Поскольку никаких признаков съезда с дороги не было, они спокойно выехали на поле и двинулись по нашим следам дальше.

Когда передовой дозор пересек поле, то показалась и основная колонна, в которой было три десятка танков, причем все немецкие: два десятка «троек», новых, так как на них стояли уже 50-миллиметровые орудия, и десяток «четверок», которые выполняли роль тяжелых танков. Дозор проехал дальше, по нашим следам: а я что, дурной, сразу за полем съезжать с дороги и тем самым говорить, что я тут, понимаешь ли, засаду подготовил? Нет, я не кадровый дуболом, которых, к сожалению, было много на начало войны в нашей армии.

Мы проехали после этого где-то с километр, прежде чем выбрались с дороги и уже возвращались назад к опушке прямо через лес. Он здесь негустой, так что пробраться вполне можно, вот мы и проехали, так что противник об этом узнает, когда уже будет поздно. На месте съезда была засада – взвод бойцов с «максимом» и трофейным противотанковым ружьем[5]. Для уничтожения разведчиков этих сил было более чем достаточно.

К тому моменту, как немецкий дозор доехал до места засады, основная часть батальона как раз была на середине поля. Начало боя вышло одновременным. Очередью из «максима» разом смахнули экипажи трех мотоциклов передового дозора, а четвертый расстреляли из ручника. В бронетранспортер довольно удачно закинули гранату РГД-33 без оборонительной рубашки. Стрелка и второго номера убило на месте, офицера, который сидел рядом с водителем, ранило, а самого водителя оглушило. Бронетранспортер встал, а в него уже запрыгивали бойцы, которые быстро добили водителя с офицером. Пара мотоциклов все же получили повреждения от огня пулемета, один даже загорелся, но два других и сам бронетранспортер не пострадали, так что у нас был прибыток.

А на поле тем временем разворачивался свой бой. Я не стал дожидаться, когда перехватят передовой дозор немцев; как только голова колонны из двух «троек» и одной «четверки» оказалась на середине поля, открыл огонь. Подпускать противника ближе было опасно: у нас не так много танков, а сойдясь на короткую дистанцию, немцы станут опасны, и мы потеряем свое преимущество в бронезащищенности. Из-за разыгравшегося боя я не слышал, как началась стрельба в нашем тылу, когда засадный взвод уничтожал немецкий передовой дозор.

Ромка Томский навел наше орудие прямо под башню «четверки» и по моей команде выстрелил. Я четко видел отсверк попадания нашего снаряда в лобовую броню, а спустя буквально секунду-две башня «четверки» в огненном взрыве взлетела вверх, когда от пробившего броню снаряда сдетонировал ее собственный боекомплект. Рядом раздались выстрелы остальных танков, и тут же обе «тройки» загорелись, а мы перенесли огонь на следующие немецкие танки. Надо отдать немцам должное, они не запаниковали, а стали быстро разъезжаться из походной колонны в линию и сразу открыли по нам ответный огонь.

Всего пара минут – и на нас уже надвигается стальная лавина, а следом за танками едут бронетранспортеры и бегут пехотинцы. Именно в этот момент открыл огонь мой запасной полк – еще семь орудий, пусть и меньшего калибра, чем на КВ и Т-34. Они били в корму вражеских танков. Когда немцы поняли, что их обстреливают не только с фронта, но и с тыла, уже больше половины их танков горели. Это при попадании в лоб танк не всегда взрывается или загорается, а вот при попадании в корму, в двигательный отсек, да еще на бензиновом двигателе, пожар почти неизбежен, за редким исключением.

Немецкая пехота попыталась ударить по засадному полку, но наткнулась на сильный пулеметный огонь и залегла. Наши пулеметы не давали им подняться, а тем временем все немецкие танки и бронетранспортеры уже горели. На наше счастье и свою беду, немцы целиком втянулись на поле, когда начался бой, и теперь им просто негде было укрыться. Кругом только горящая техника, а под нее не спрячешься: зажаришься заживо. Вот и пытались немецкие пехотинцы уползти, а наши бойцы их азартно отстреливали. Ох, как они потешили свою душу, видя беспомощность врага, которого, казалось, невозможно победить.

Потом вперед двинулись наши бронетранспортеры с бойцами и методично достреливали немцев. Еще с час мы добивали немецких пехотинцев; рисковать понапрасну своими бойцами мы с Горобцом не хотели, а потому и не торопили их. Трофеев, правда, почти не было, из техники только пяток чудом уцелевших грузовиков, но мы и не ставили перед собой задачи прибарахлиться за счет противника. Это потом нас приятно порадовала засадная группа: они пригнали два трофейных мотоцикла и бронетранспортер. А так в основном мы собрали только патроны и с десяток ручников с убитых пехотинцев.

Вот теперь можно и начать прятать свои следы, а то загоняют нас в противном случае, как мамонтов. Это сейчас мы выбрали место боя, а потому потерь у нас, считай, и нет – с десяток бойцов погибло и два с половиной десятка ранено, притом что мы сами полностью уничтожили моторизованный батальон противника и сожгли три десятка танков и четыре десятка бронетранспортеров. Такой результат не зазорно и полку иметь, а тут всего лишь неполный батальон. У нас ведь танковая рота да усиленная пехотная рота, и все, немцев же было раза в три больше. А вот уничтожили их, и все потому, что не понеслись мы вперед в атаку под девизом «отвага и слабоумие», а как нормальные люди устроили противнику засаду.

Теперь главное для нас – это не напороться не на противника в силах тяжких, а на дуболома отечественного со званием, который на противника будет бросаться, как бык с придавленными бубенцами на красную тряпку. Такому только дай волю, так он все угробит. Вот и получается, что он для нас большая угроза, чем противник. И не подчиниться такому дураку тоже нельзя: армейская субординация, мать ее за ногу. Пока нас бог миловал; надеюсь, и дальше пронесет. Вот если комиссар попадется, то тут все же чуть легче: пускай он пока и имеет много власти, но отбиться, думаю, смогу.

Пришлось нам маленько поплутать, запутывая наши следы, но, похоже, мы ушли. Первыми шли танки и бронетранспортеры, затем грузовики, которые своими колесами несколько затирали следы гусениц, ну и срубленные деревца, которые волочились за грузовиками. Опять же, пока немцы найдут побитых преследователей, тоже пройдет время, а мы все дальше уйдем, правда, до следующего боестолкновения.

Два дня спустя

Это была небольшая деревушка. Если смотреть по карте, то по прямой до нее было не так и много. Но кто сейчас будет передвигаться напрямик? Даже одиночные окруженцы не смогут все время идти прямо, что уж говорить о нашей колонне. За это время мы маленько подросли, и не только в личном составе. За эти пару дней к нам присоединились с сотню бойцов и младших командиров. Были даже два майора, но один летчик, а другой тыловик – интендант. Вот они и не стали права качать и своими званиями давить, чтобы перехватить бразды правления, прекрасно понимая, что ни фига не смыслят в командовании механизированной группой. Поэтому присоединились к нам, не претендуя на командование отрядом.

Еще мы нашли два Т-34, почти исправных, но без солярки. А сами смогли пополнить свои запасы топлива на колхозной машинно-тракторной станции, встреченной нами по пути. Там мы нашли две тонны солярки, а это примерно по полбака на каждый танк, так что километров на триста у нас топлива есть. А потом или к своим выйдем, или еще где топливом разживемся. Главное, голову на плечах иметь и использовать ее не только для ношения форменного головного убора да еще в нее есть.

Мы опоздали! Буквально минут на тридцать, а то и меньше… Когда наш отряд появился на краю этой деревни, большой амбар уже вовсю пылал, а вокруг него стояли эсэсовцы. Если многие из наших бойцов еще ничего не поняли, то мне все было ясно – любимое занятие военных электриков, мать их за ногу! Увидев нас, они попытались дать деру – воевать с танками без соответствующих средств обороны дурных нема, – но было уже поздно. Мы уничтожили почти всех: от роты СС остался с десяток солдат и, как ни странно, их командир, гауптштурмфюрер СС Рольф Радке.

Но главное было не это, а то, что наш боец Степан Денисенко, как оказалось, был родом из этого села. Ему было всего двадцать два года, и по виду он напоминал былинного богатыря – под два метра ростом и с соответствующими плечами. Когда он понял, что в горящем амбаре не только односельчане, но и его семья, то поседел буквально на наших глазах. Во время боя он забил насмерть одного из эсэсовцев прикладом своей винтовки.

Как только он увидел выживших эсэсовцев, то бросился на них, и его пришлось оттаскивать пятерым бойцам, и только когда я ему сказал, что просто пристрелить их будет для них слишком легкой смертью, он немного успокоился. Мне, конечно, было его жаль, но с другой стороны, он был именно тот, кто мне сейчас был нужен. Вот такая я расчетливая и циничная тварь. А у Денисенко появился отличный стимул для моих планов.

– Денисенко, у вас тут есть мясницкий тесак, чтобы тонкий был и острый, притом достаточно широкий?

– Есть, а зачем он вам, товарищ сержант?

– Вот принесешь и узнаешь. Давай, пулей за ним, и не беспокойся, без тебя не начнем.

А пока я приказал остальным бойцам притащить толстый столб и вкопать его крепко в землю, а также найти молоток и большие гвозди или скобы.

– Надя, зачем тебе это? – в свою очередь спросил у меня Горобец.

– Вот Денисенко его принесет и узнаешь.

– Опять что-то задумала? Слушай, я уже начинаю за тебя беспокоиться: откуда у тебя все это?

Я ненадолго задумался, что и как ему ответить… Ну как сказать, что все, что он уже видел, только цветочки, а ягодки будут впереди, и что тут, в Белоруссии, за годы оккупации погибнет каждый четвертый житель?

– Понимаешь, жизнь такова, что если следовать Христовым заповедям и прощать врагов своих, покорно подставляя им правую щеку, после того как тебя ударили по левой, то твои шансы дожить до старости чрезвычайно малы. Есть люди, которые понимают человеческий язык, а есть те, кто понимает только язык грубой силы. Если ты будешь говорить со вторыми, как с первыми, то не добьешься ровным счетом ничего. Если ты хочешь, чтобы к тебе прислушались, то говори со своим оппонентом на его языке. Только тогда ты сможешь убедить его прислушаться к тебе, во всех остальных случаях на тебя никто не обратит внимания и не будет к тебе прислушиваться.

В это время Денисенко притащил мясницкий тесак, как раз такой, какой был нужен. Бойцы к этому времени только принесли столб, а потому пришлось нам немного подождать, пока они выкопали яму и вкопали в нее принесенный столб. Наконец все было готово, и я приказал привести сюда связанных эсэсовцев. Руки у них были связаны за спиной, так что мне ничего не мешало. Сначала приказал срезать с пленных всю одежду с торса, а потом подвести одного из них к свежевкопанному в землю столбу. Все еще недоумевали, не понимая, что я задумал, а я подозвал к себе Денисенко и указал ему на лежащие рядом гвозди и молоток.

– Боец, сможешь этой нелюди аккуратно вспороть брюхо, но так, чтобы только вытянуть из него кишку?

– Смогу, но зачем?

– Отлично, тогда слушай внимательно: вспарываешь по очереди этим свиньям живот и вытаскиваешь кишку, после чего прибиваешь ее к столбу, а после этого гонишь этого урода вперед, пускай он сам себе кишки вытаскивает. Как закончишь с ним, берешь следующего, но командира их пока не трогай. Если все понял, то действуй.

Глаза Денисенко при этом радостно вспыхнули.

– Да, товарищ сержант, сейчас все сделаю в лучшем виде!

А я, подозвав к себе нашего переводчика Силуянова, велел ему объявить эсэсовцам, что за свои преступления против мирных жителей всех сейчас казнят адекватно их преступлению.

Остальные бойцы смотрели на все это, и кое-кто все же отворачивался: для них это было еще очень жестоко, не насмотрелись они на немецкие зверства в полной мере. Двое дюжих бойцов подтащили первого эсэсовца к столбу, и Денисенко, вытащив из своего сапога финку, сделал ему легкий надрез на животе. Эсэсовец дернулся, но бойцы его удержали, а Денисенко, запустив ему в живот руку, уже тащил наружу кишку, которую мгновенно прибил к столбу, а после, зайдя эсэсовцу за спину, пнул его ногой в зад. При этом бойцы, которые до этого его крепко держали, отпустили его, и эсэсовец под действием пинка был вынужден пробежать несколько шагов, а за ним потащились и вытаскиваемые из живота внутренности.

Остальные эсэсовцы в ужасе смотрели на это, а когда я приказал тащить к столбу следующего, то даже связанные попробовали устроить драку. Им теперь хотелось только одного – умереть в бою, пускай даже без урона нам, главное, не так страшно, как они только что видели. Их быстро угомонили, не дав им соскользнуть и уйти от ответственности за свое преступление.

Приблизительно через полчаса остался только один гауптштурмфюрер. Он видел, как казнили его подчиненных, и думал, что его казнят, как и их. Надо отдать ему должное, он не пытался сопротивляться, как они, и с вызовом смотрел на Денисенко.

– Боец! – подозвал я Денисенко к себе, когда остался один только гауптштурмфюрер. – Этого казним немного по-другому, ведь именно он приказал сжечь население деревни. Ты, наверное, недоумеваешь, зачем я приказала тебе принести мясницкий тесак. Ты должен сначала двумя ударами перерубить ему ребра на груди, а затем ножом подрезать кожу и мясо внизу и вверху, чтобы можно было завернуть ребра назад к спине. Сможешь так сделать?

– Сделаю! – с мрачной улыбкой сказал Денисенко.

Он действительно все сделал: двумя быстрыми, сильными и точными ударами перерубил немцу ребра у грудины, а затем, подрезав их снизу и сверху, задрал связанные руки немца вверх и двумя резкими движениями завернул ребра ему за спину. Многие бойцы, которые до этого держались, все же не смогли с собой справиться, и их вырвало.

Честно говоря, мне тоже было хреново и подташнивало от такого зрелища, я ведь не кровавый маньяк, который просто упивается муками своих жертв. Хотя, думаю, после сегодняшнего дня многие станут думать, что я кровавая маньячка. Да, не я казнил эсэсовцев, но это сделали по моему приказу и как я сказал. Зрелище, конечно, было страшное, это во времена средневековья народ был более грубым и подобное было в порядке вещей, но с тех давних пор прошло много времени, и люди стали немного гуманней, по крайней мере, у нас в России, чего не скажешь про фашистов.

– Надя, зачем?! – только и смог проговорить потрясенный Горобец после всего увиденного.

– Витя, – ответил я Горобцу, – ты сам видел, что эта нелюдь творит на нашей земле. Ты видел расстрелянные колонны беженцев, женщин и детей, раздавленные телеги медсанбата, сожженных заживо жителей, а там были старики, женщины и дети. Чем они были виноваты, чтобы их расстреливали, давили и сжигали заживо?! Чем?! Мы не смогли их защитить, хотя это наша прямая обязанность! Мы оставили их на поругание врагу, и ты хочешь, чтобы их и дальше расстреливали, вешали, давили и сжигали заживо?!

– Н-не-ет… не хочу.

– Тогда у нас есть только одна-единственная возможность защитить этих людей. Пока мы не вернемся назад, гоня эту нечисть прочь с нашей земли, надо дать им понять, что за свои преступления враги ответят в полной мере и казнить их будут не гуманным расстрелом или повешением, а самыми изуверскими казнями! Думаешь, мне доставляет радость придумывать казни пострашней? Это вон Денисенко смог не задумываясь так казнить немцев, и не потому, что он кровавый маньяк, который упивается болью и кровью своих жертв, а потому, что полчаса назад эти немцы хладнокровно сожгли всю его семью и односельчан. Только когда немцы поймут, что за свои преступления им придется ответить, причем адекватно совершенному, они задумаются: а оно того стоит? Стоит ли рисковать быть не просто убитым, а самым зверским способом в ответ за свои зверства против мирного населения?

– Не знаю, Надя. Возможно, ты и права.

– Конечно же права, ничто так хорошо не стимулирует, как наглядный пример. Когда у тебя перед глазами жуткие казни твоих товарищей, которые поглумились над мирным населением, то невольно задумаешься, а не окажешься ли и ты на их месте, после того как сам жестоко казнишь мирное население.

– А что ты вообще им устроила? Я про такое даже и не слышал никогда.

– Напомнила этим сраным потомках нибелунгов, что мы тоже древний народ[6].

Делать нам тут больше было нечего, трофеев с эсэсовцев было кот наплакал – пара уцелевших грузовиков и пара десятков автоматов, которые мы прихватили с собой, пригодятся. Нам их не на себе нести, а оружия, как и патронов, много не бывает.

А нам надо снова запутать свой след, чтобы нам самим засаду не устроили и не засадили по самые гланды.

8 июля 1941 года. Штаб Гудериана

– Господин командующий, новые новости о механизированной группе русских.

– Что они в этот раз натворили, кого уничтожили? Я так понимаю, что вы их до сих пор не то что не уничтожили, но даже не нашли!

– Виноват, но это оказалось очень трудной задачей. Посланный на их поимку моторизованный батальон был полностью уничтожен ими в засаде. Потом их следы потерялись и только вчера снова проявились.

– Что на этот раз?

– Рота СС, рота гауптштурмфюрера СС Рольфа Радке проводила зачистку в одной из деревень, и как раз в тот момент, когда они сжигали в сарае местных жителей, там оказались русские. Девятерым выжившим солдатам вспороли животы и, прибив их кишки к столбу, заставили идти вперед, вытаскивая этим из своего живота свои кишки. Самому гауптштурмфюреру сделали кровавого орла.

Гудериан удивленно посмотрел на своего подчиненного.

– Кровавого орла? Интересно. Можно подумать, что мы оказались во временах Зигфрида[7].

– В войсках командиршу этого отряда уже окрестили Валькирией и боятся ее.

– А это точно она?

– Да, господин командующий, есть свидетель.

– Кто-то смог выжить?

– Нет, это русский, он дезертировал из своей части и пробирался к себе домой. Оказался случайным свидетелем всего произошедшего и видел все, от начала и до конца. На следующий день он был захвачен нашими солдатами и, чтобы его не расстреляли, заявил, что владеет важной информацией.

– Понятно, но мое задание с вас никто не снимает. Найдите и уничтожьте русский отряд, а эту Валькирию доставьте ко мне!

– Слушаюсь.

Глава 7

Опанас Цибуля дезертировал на третий день вой ны. Это была не его война. Сам он был родом с Западной Украины, и в состав Советского Союза его деревня вошла в 1939 году, после раздела Польши. Его семья считалась середняками, и как он считал, с присоединением к СССР они больше потеряли, чем выиграли. Пускай поляки их и притесняли, но у них было крепкое хозяйство, богатое хозяйство. Кроме него, в семье было еще два его старших брата и две сестры. Зятья тоже работали вместе с ними, вот и получалось шесть мужиков и четыре крепкие бабы (это его сестры и жены старших братьев), так что работников хватало, и работали они на себя.

Земли тоже хватало, так что потихоньку они богатели, а когда пришли Советы, то всех согнали в колхоз, а большую часть живности национализировали. Им еще повезло, что они никогда не пользовались наемными работниками, все сами, и тут в основном было дело в отцовской жадности: ему просто было жалко платить чужим людям, когда и собственных работников хватало. Вот это и спасло их семью от раскулачивания и высылки в далекую Сибирь.

Да, у них отняли землю и почти всю живность, но не выслали и не конфисковали все, а отправили работать в колхоз. Отец, конечно, плевался и вовсю поносил советскую власть, но исключительно дома, чтобы посторонние не услышали. Еще у него хватило ума не выступать против новой власти, ни открыто, ни тайно. Некоторые односельчане попытались по ночам нападать на новую власть и ее представителей, но часть из них попалась НКВД. Их самих расстреляли, а их семьи сослали в Сибирь. Но семью Опанаса эта участь миновала.

И вот теперь, после начала этой войны, Опанас при первой удобной возможности дезертировал и уже несколько дней пробирался к себе в деревню. Свою винтовку он бросил, здраво рассудив, что если, не дай бог, попадется немцам, то безоружным у него больше шансов остаться живым. Вот с продовольствием было плохо, вернее его совсем не осталось, и он хотел попросить хоть немного еды в попавшейся ему по пути деревне.

Прежде чем идти в деревню, Опанас, спрятавшись на опушке леса, стал внимательно изучать обстановку. Он не хотел встретиться ни с немцами, ни с советскими бойцами. Лишь убедившись, что в деревне никого нет, он собрался в нее пойти, как появились немцы. Опанас хорошо видел, как они стали сгонять всех жителей в большой бревенчатый амбар на окраине деревни и как затем, закрыв амбар, его подожгли. Видел он и как примерно через полчаса после этого в деревню вошли красноармейцы, и как они убивали немцев. Но больше всего его испугала казнь десятка захваченных противников. Командовала там, как он смог понять, непонятная девка, молодая и очень красивая, в танкистском комбинезоне. Приехала она на большом танке, он таких даже не видел раньше. Казнили немцев жутко, особенно их командира.

Опанас даже и не подумал выйти к этим бойцам, а все так же продолжал прятаться и наблюдать за происходящим в деревне. Наконец, советские ушли. Опанас, выждав еще с полчаса, прошел в опустевшую деревню и набрал в уже бесхозных хатах себе продовольствия. Он даже нашел пару литровых бутылок с горилкой и, разумеется, взял их с собой, после чего, плотно набив свой сидор продуктами, ушел из деревни и стал дальше пробираться лесами к себе домой. Вот только ему не повезло на следующий день наткнуться на немцев. Испугавшись, что его расстреляют, он сразу стал кричать, что имеет важную информацию.

Один из немецких солдат немного знал русский язык и с грехом пополам понял, что говорит ему русский пленный. После этого Опанаса Цибулю отвезли в город, где и передали представителям гестапо, и уже те провели допрос, где он, ничего не скрывая, рассказал все, что видел. После допроса его прямо спросили, что он хочет: отправиться в лагерь военнопленных или поступить во вспомогательную полицию, которую немецкие власти организовывали на оккупированных территориях. Разумеется, ни секунды не колеблясь, Цибуля выбрал полицию: еще не хватало сидеть за Советы в немецком лагере. Если бы Цибуля знал будущее, то возможно, и выбрал бы лагерь, тогда у него, может, и был бы шанс выжить. Но он выбрал службу в полиции и через год был повешен партизанами.

Мы перемещались глухими лесными дорогами, но двигаться так вечно невозможно, все равно время от времени надо пересекать более оживленные магистрали. Вот и нам пришлось пересечь такую дорогу, разумеется, не на авось. Сначала за ней наблюдала разведка, затем и мы подошли, не вплотную, а остановились на расстоянии и стали ждать, пока пройдет немецкая колонна. Будь она не очень большой, до батальона включительно, я бы приказал атаковать ее, а так там, судя по всему, двигался как минимум полк. Будь мы в засаде, на хорошо подготовленном месте, да с нормальными путями отхода, то можно было пощипать и полк, а так исход столкновения, скорее всего, был бы не в нашу пользу. Все же слишком немцев много, тут даже преимущество в огневой мощи и броне не особо поможет.

В отличие от местных, я с головой дружу и с голой задницей на шашки не мчусь. Прождав примерно с полчаса, чтобы немцы прилично удалились, мы только хотели начать пересекать дорогу, как от разведки, высланной в обе стороны от нашего места перехода, пришло сообщение, что гонят колонну наших военнопленных. Пришлось задержаться. Во-первых, меня мои бойцы не поймут, если мы не поможем: одно дело, когда ты не в состоянии им помочь, и другое, когда это тебе практически ничего не стоит. А во-вторых, я и сам не хотел их оставлять в немецком плену, были у меня на них кое-какие планы.

В ожидании пленных я приказал паре десятков пехотинцев перейти на другую сторону дороги, а еще паре – залечь по этой стороне, чтобы мои бойцы были с обеих сторон дороги. Минут через десять показалась колонна пленных. Они шли медленно, было видно, что люди устали и идут из последних сил. Всего их было около трехсот, точнее не скажу, могу и ошибиться. Их конвоировал взвод немцев; примерно по десятку солдат шли по бокам колонны пленных, впереди медленно двигался грузовик, на заднем борту которого на треноге стоял немецкий станковый пулемет МГ-08, дуло которого недвусмысленно смотрело на наших пленных. Позади колонны пылили два немецких мотоцикла с колясками, на которых стояло по одному ручному МГ-34, и они контролировали конец колонны пленных.

Я уже стал сомневаться, что мне хватит этих бойцов, чтобы освободить пленных, но тут события понеслись вскачь. Один из командиров пехотинцев, лейтенант Горячих, закричал во всю глотку:

– Ложись, братцы!

На наше счастье, вернее на счастье пленных, тугодумов среди них не оказалось, и они дружно рухнули на дорогу. В тот же момент застрекотали наши ручники, скашивая немецких солдат. Из опасения задеть своих гранаты мы не использовали, но и без них прекрасно справились. Все же шесть ручных пулеметов против трех десятков гитлеровцев, которые не ожидают нападения, – это страшная сила. Один пулеметчик длинной очередью на полдиска скосил всех мотоциклистов, другой аналогично прошелся по машине, причем начал обстрел с конца кузова, сразу убив своего немецкого коллегу и тем самым обезопасив пленных. Четверо других прошлись по шедшим по бокам колонны немцам.

Те не сразу поняли, что происходит, когда со стороны раздался крик по-русски, а затем все пленные, как по команде, упали на землю. Все же этим пулеметчикам пришлось хуже: хоть целей было и не так много, но они были рассредоточены, и скосить всех одной очередью не получилось. Но тут помогли остальные пехотинцы, однако все же убить всех немцев не удалось. Сказалась несогласованность бойцов: в одних немцев стреляли аж по нескольку человек, а в других – ни один.

В живых осталось трое немцев, которые, поняв, в чем дело, тут же попадали на землю, и теперь стрелять в них было опасно: можно было попасть в своих. Вот только стрелять больше не пришлось: пленные, как оказалось, не просто лежали на земле, а внимательно отслеживали происходящее вокруг них, и, увидев, что в живых осталось всего несколько конвоиров, набросились на них сами. Короче, этих немцев забили пленные, выместив на них всю свою накопившуюся злобу за плен, за унижения, за убитых по дороге товарищей. Немцы были в своем репертуаре, и потерявших силы пленных, которые не могли больше сами идти, отстреливали. Единственный шанс уцелеть у таких пленных был, если их подхватывали товарищи и не давали им упасть.

Вот сейчас это все и аукнулось трем уцелевшим – правда, совсем ненадолго – конвоирам. Они, наверное, еще успели позавидовать своим товарищам, которые умерли легко и быстро. Этих конвоиров били до тех пор, пока от них не остались только окровавленные куски мяса. Сначала их били ногами, а потом, подхватив карабины убитых охранников, стали бить прикладами. Избиение продолжалось минут пять, пока не прекратилось. Я этому не препятствовал: люди должны были спустить пар. И откуда у них только на это взялись силы? Видно же было, что все замученные, а тут такой выплеск энергии.

Наконец, все угомонились, и я громко произнес:

– Товарищи, нашей механизированной маневренной группе остро необходимы танкисты, водители, саперы, артиллеристы и минометчики. Всех, кто относится к данным категориям военнослужащих, прошу выйти из колонны и представиться. Для вас это лучший выход: вы уже один раз, можно сказать, нарушили свою присягу, когда попали в плен, а я даю вам хороший шанс искупить этот проступок.

Пленные с недоумением уставились на меня… Ну еще бы, девка, молодая девка, пускай и танкистском комбинезоне, но, можно сказать, командует ими.

Почти сразу из колонны вышел командир с четырьмя шпалами и спросил:

– А ты кто такая будешь?

– Я командир механизированной маневренной группы, сержант Надежда Нечаева.

– Вот что, сержант, поступаешь вместе со своим подразделением под мое командование!

– А вы кто такой, чтобы брать надо мной и моими людьми командование?

– Полковник Сорокин, командир энского пехотного полка.

– А у вас, товарищ полковник, документы имеются, что вы действительно полковник и действительно командир полка?

– Какие документы? Их немцы забрали…

– Тогда твой номер восемь, когда надо – спросим! Свой полк угробил, сам в плен попал и теперь решил и мою группу под монастырь подвести?! Ты теперь никто, и звать тебя никак. Вот если выйдешь к своим и сможешь им доказать, что ты действительно полковник и тебя не завербовали немцы, тогда и будешь права качать, а пока не путайся под ногами и не мешай воевать как надо!

Это слышали все: и пленные, и мои бойцы.

И тут ко мне подскочил лейтенант Горячих, который, вскинув руку к виску, доложил:

– Товарищ командир, ваше приказание выполнено! Противник уничтожен, наши пленные освобождены! Потерь среди личного состава и пленных нет! Жду дальнейших приказаний.

Вот ведь шельмец, но как он вовремя решил показать пленным, кто тут командует, и даже меня назвал не по званию, а просто – товарищ командир. Хотя чему удивляться, уже все в группе знают, кто тут все планирует, а также то, сколько вражеских танков я лично уничтожила на своем танке и сколько вместе с другими бойцами.

На фоне общего отступления и поражений действия моей группы были более чем успешны. Также бойцы и командиры видели, что я никого не бросаю на убой, а все наши операции продуманы, и мы почти не несем потерь, при этом нанося противнику очень болезненные удары. А желающих снова попасть под командование очередного дуболома со шпалами ни у кого нет: как говорится, дурных нема.

Я, повернувшись назад, махнул рукой, и пленные обалдели: взревев моторами, на них от края леса поехали кусты. Все наши танки были замаскированы срубленными ветками и издали напоминали гигантские кусты, и сейчас эти зеленые горы приближались к нам. А следом за ними появились грузовики и трофейные бронетранспортеры. Пока наша техника приближалась и пересекала дорогу, пленные пришли в себя и согласно моему приказу быстро перестроились с учетом своих военно-учетных специальностей. Никого оставлять я не стал, забрал всех, хотя это и получилось с трудом: просто не хватало мест для них на технике и в машинах.

Кстати, оба немецких мотоцикла и грузовик уцелели: пулеметчики стреляли так, чтобы не повредить их. Мотоциклы вообще не получили ни царапины, а вот грузовику досталось. И хотя мотор и ходовая не пострадали, но борта и кабина представляли собой решето. Но главное, машина была на ходу.

Мы удалялись от дороги, правда, перед этим трупы немецких солдат оттащили к опушке леса, чтобы они не бросались в глаза. Пускай немцы подольше будут в неведении, где именно пропала колонна военнопленных. Конечно, надолго в тайне это не останется: зная, откуда и куда она вышла, опросят посты по пути ее следования и определят, на каком участке маршрута она пропала; вот там и проведут поиск, но будет уже поздно.

Кстати, конвоиров частично раздели и полностью разули: многие пленные были босиком, или у них отсутствовала часть обмундирования. Вот тоже, этот вопрос теперь предстояло решать мне, как и то, где добыть новый транспорт и продукты. С учетом этого пополнения наши запасы резко уменьшатся, кормить-то теперь надо больше народу, так что продуктов у нас дня на три-четыре, это если норму не уменьшать. Одна надежда на наших немецких снабженцев, у них даже и деликатесы есть, которые обычный советский человек и в глаза не видел, и слыхом про них не слыхивал.

А вечером на нас вышла небольшая группа окруженцев, интересная такая группа. Это были шестеро бойцов БАО. Как оказалось, в тридцати километрах отсюда располагался наш аэродром, большой аэродром, и даже с бетонной полосой. А я как-то упустил это из виду, хотя и слышал, что самая лучшая ПВО – это наши танки на их аэродромах.

Непорядок. Надо срочно исправлять это упущение, и чем скорей, тем лучше. То, что немцы станут использовать наш стационарный аэродром, это и к гадалке не ходи. Бетонная полоса и вся инфраструктура – да они в этот аэродром мертвой хваткой вцепятся, так что рупь за сто, что они уже если и не используют его, то наверняка подготавливают к использованию. А ведь это не только техника и персонал, но и топливо, и продукты, причем высококачественные, так как летчиков кормить отбросами не будут. Бензин, правда, авиационный, но грузовикам он пойдет, это заливать бензин с меньшим октановым числом не рекомендуется, а вот наоборот – даже поощряется. Да и наши БТ тоже на авиационном бензине ездят, их двигатели в девичестве авиационные, а солярку, надеюсь, мы еще найдем.

К вечеру мы приблизились к аэродрому. Хорошо, что в пути никого не встретили, так что, надеюсь, мы сможем преподнести немцам сюрприз. Вперед отправилась группа разведки, а мы встали на ночевку, хотя и было всего восемь часов вечера. Приготовив в два приема ужин, накормили всех бойцов, и я дал команду отдыхать. За день все умотались, так что сейчас, после сытного ужина, бойцы стали устраиваться на ночевку. А я задумался о своих дальнейших шагах. Жаль, у меня особиста нет, чтобы пленных и окруженцев проверять, хотя не думаю, что среди освобожденных есть предатель, по крайней мере уже завербованный; вот могущий предать – вполне, но тут, пожалуй, даже опытный особист не поможет.

Но это так, а пока я собрал весь командный состав группы для разъяснения политики партии.

– Итак, товарищи, перед нами стоит задача нанести удар по вражескому аэродрому и все там уничтожить. Но наша первейшая задача – ликвидация летного и технического персонала аэродрома сразу после того, как будут уничтожены зенитки, а только во вторую очередь – уничтожение авиатехники.

– Надя, почему? По-моему, главное – это уничтожить самолеты.

– Витя, воюет не техника, воюют люди. Ну, уничтожим мы эти самолеты, и что? Не пройдет недели, максимум две, и немцы пришлют сюда новые самолеты с заводов… А что дальше? Новый самолет сделают максимум за неделю, зато хорошего техника или летчика надо учить минимум год, да еще какое-то время нужно для получения опыта. Вот и сравни: пара недель или минимум год. Можно, конечно, и раньше их выпустить, сократив срок обучения, вот только это будут зеленые салаги, которых еще учить и учить. Только выбив у противника обученные кадры, мы сможем добиться хотя бы паритета. Именно поэтому в списке приоритетов уничтожение летного и технического персонала стоит на первом месте. Одно дело нашим соколам вести бой с опытными и обстрелянными летчиками, и совсем другое – с молодняком, только что окончившим летное училище. А кроме того, не забывай, что ты видел на дорогах – как эти самые летчики бомбили и расстреливали госпитали, санитарные колонны, поезда и беженцев! Уже одно это тянет на расстрел. Все они военные преступники, и мы просто приведем приговор в исполнение.

Горобец, да и другие командиры призадумались от моих слов: с этой стороны они вопрос не рассматривали, и для них, к примеру, сбитые немецкие летчики должны были отправляться в плен. А то, что они наверняка уже порезвились, расстреливая беженцев, ребята не думали. Да даже будь у меня возможность взять немецких летчиков в плен и вывезти к своим, я все равно прикажу их уничтожить. Такие твари не должны жить, они должны ответить за свои преступления, и они ответят!

Полковник Сорокин был зол: это надо же, какая-то сопливая девчонка отчитала его перед всеми бойцами, и самое обидное, что он не мог ей никак возразить. У него действительно не было документов, и он попал в плен. Вот только как было объяснить, что он не сам добровольно сдался в плен, а был захвачен на НП своего полка, когда прорвавшиеся немцы его окружили, и у него просто не осталось другого выхода. Да, можно было отстреливаться из личного ТТ, вот только какой с этого толк. Возможно, он немного и смалодушничал – мог, например, застрелиться, – но ведь это уже ничего не решало в бою.

А девка просто ткнула в его открытую рану раскаленный прут. Он уже задумывался: а правильно ли он поступил, – и тут такой прямой укор. Он был зол на себя, зол на эту молодую девчонку и не смог сразу поверить, когда бойцы ее отряда рассказывали, как они били немцев. В такое, на фоне общего отступления, было невозможно поверить, но судя по всему, так оно и было: вон как за нее все бойцы и командиры горой стоят, и главное, у нее звание всего лишь сержант.

Вот и сейчас он совершенно случайно оказался рядом с местом, где она проводила совещание со своими командирами. Он все слышал и, как и остальные, был ошарашен ее словами, но чуть позже, обдумав их, был вынужден с ней согласиться. Вот только почему она, по сути, гражданская девушка, командует лучше кадровых командиров и с успехом бьет противника там, где ничего не могут сделать кадровые командиры РККА? Почему так? Нет, наверное, правильно он сделал, что не стал настаивать на своем праве командовать: ему бы такое и в голову не пришло. Впрочем, посмотрим, как у нее получится ее затея.

Около полуночи меня разбудили. Это наша разведка вернулась. По их сообщению, немцы уже вовсю используют наш аэродром, причем там не только бомбардировщики, но и истребители, и много. Вот это я удачно попал. Зенитное прикрытие аэродрома составляли четыре 88-миллиметровые зенитки и шесть спаренных 20-миллиметровых автоматических пушек. Если их не загасить в первые минуты боя, то они могут натворить дел, даже КВ могут получить от них вполне неслабо. Немецкие «ахт-ахт» с их длинным стволом вполне могут пробить бронебойным снарядом толстую шкуру КВ. Поэтому рано утром, как только рассветет, мы наведаемся к аэродрому и через несколько имеющихся у нас биноклей все осмотрим самолично, чтобы иметь представление о немецкой обороне.

Отпустив разведчиков отдыхать, я снова завалился спать, а рано утром встал вместе с остальными наводчиками и командирами танков. Мы вместе с охраной двинулись к аэродрому. Идти пришлось чуть больше часа, зато никто нас не видел и не слышал. Только еще более внимательно изучив расположение всех немецких зениток и распределив их между собой, а также наметив, кто и где встанет, мы двинулись в обратный путь.

За время нашего отсутствия бойцы встали и даже позавтракали, а потому, вернувшись, мы поели то, что оставили нам повара, после чего я скомандовал выступать. Тот путь, на который нам понадобилось больше часа на своих двоих, на колесах и гусеницах мы проделали минут за двадцать. Поскольку все уже было обговорено и как следует осмотрено, то на позиции мы выехали как и положено, после чего, остановившись, открыли огонь по немецким зениткам.

Немцы откровенно прохлопали наше появление; судя по всему, они и предположить не могли, что тут окажется советская механизированная колонна с танками. Они нас определенно слышали – заглушить звук танковых двигателей невозможно, – но, судя по всему, приняли за своих. Хотя будь тут пехотинцы, которые уже успели повоевать, то вполне возможно, они смогли бы по звуку двигателей определить, что это русские танки, но что было взять с летунов. Это авиационные двигатели они по звуку определяют, а танковые для них темный лес.

Выехав из леса и остановившись на его опушке, мы принялись давить зенитную оборону немцев. Мой КВ выехал из леса, и я тут же скомандовал: «Стоп». В мою командирскую панораму ясно виднелась тяжелая зенитка, до нее было порядка двух километров. Вот вокруг нее засуетился расчет. И в этот момент грохнула наша пушка – мимо, султан взрыва вспух метрах в двадцати-тридцати от зенитки. Еще один выстрел, на этот раз ближе, но все равно зенитка осталась целой. Правда, в этот раз досталось ее расчету: несколько фигур в фельдграу упали и не поднялись. Третий выстрел – и, наконец, на зенитке расцветает огненный цветок, а она сама превращается в груду перекрученного железа, годного теперь только на переплавку.

Осматриваю в панораму аэродром – вроде все идет по плану. Надеюсь, так и будет дальше. Одну за другой уничтожали вражеские зенитки. Гулко хлопали танковые орудия, и на позициях немецких зенитчиков расцветали огненные султаны разрывов фугасных снарядов. Только добившись прямого попадания в немецкую зенитку, экипаж танка переносил огонь на другую цель. А как только была уничтожена последняя зенитка, танки и бронемашины двинулись вперед, а за ними, прикрываясь их броней, пошла вперед и пехота.

С первого выстрела на аэродроме поднялась паника, немцы забегали как тараканы на кухне, когда там включили свет. Какого-либо организованного сопротивления у них не получилось. Несколько пилотов попытались подняться в воздух, но их самолеты были расстреляны прямо при взлете и так и остались на взлетной полосе огненными кучами.

А мы переориентировали наш огонь на живую силу противника. Вон там БТ и БА-10 подскочили к казарме и принялись ее обстреливать из орудий и пулеметов. Мы тоже присоединились к этой забаве. Там загорелась другая казарма, а пехотинцы, прочесывая аэродром, добивали всех попадавшихся им по пути немцев. Шла планомерная зачистка аэродрома… Несколько машин с пехотинцами рванули к другому краю и перекрыли противнику все пути к отступлению. Они давили огнем немногочисленных немцев, которые попытались там сбежать.

Бой за аэродром длился около часа. Мы не потеряли ни одной единицы техники, а вот среди личного состава потери были, правда, небольшие, но все же. Одиннадцать бойцов были убиты, и еще два с половиной десятка получили ранения разной степени тяжести. Зато мы в свою очередь уничтожили весь персонал аэродрома до последнего человека. Если кто и уцелел, то только тот, кто в данный момент здесь отсутствовал.

Мы уничтожили сорок восемь «лапотников» – Ю-87, и двадцать четыре «мессершмитта», а кроме того, здесь оказались пять посыльных «шторьхов» и три «рамы» – «Фокке-Вульф 189». Конечно, на общем фоне это капля в море, но для нашего участка фронта уже существенно, а главное, немцы не смогут в короткие сроки их заменить. Самолеты они, скажем, построят, а вот где возьмут летный и технический персонал? Вот то-то и оно! Останется только перебросить сюда с других участков фронта самолеты вместе с техниками, тем самым ослабив участки фронта, откуда их возьмут. По-любому нашим войскам будет чуточку легче, а там глядишь, и еще где немецкий аэродром повстречается, они же не такая уж редкость. Надо будет летунов порасспросить, где наши аэродромы были: рупь за сто, что немцы их использовать будут, а летуны нам попадутся, это и к бабке не ходи.

А пока мы осваивали новые трофеи – четыре автозаправщика на базе ЗИС-5 и полтора десятка трофейных немецких грузовиков. Их мы забили топливом и продовольствием, теперь нам продуктов на пару недель хватит. Правда, это если у нас не будет большого пополнения, чего я отнюдь не исключаю: окруженцев тут много бродит, да и встречи с колоннами наших пленных тоже вполне возможны. Еще под пробку заправили всю технику на бензине, после чего подготовили остаток к уничтожению.

Перед уходом на бетонную взлетную полосу вытащили авиабомбы и подготовили их к подрыву. После того как аэродром покинула последняя машина, сапер крутанул ручку подрывной машинки и нажал на кнопку. Ухнуло знатно, вся взлетная полоса превратилась в море перемешанной с бетонными обломками земли, а все строения жарко горели. Теперь проще в стороне строить полевой аэродром, чем восстанавливать этот – мы постарались на славу.

Пополнившаяся новой техникой колонна медленно втягивалась в лес. Через пяток километров эта дорога пересекалась с лесной. Конечно, свои следы мы скрыть не сможем, но уйдем в довольно большой лесной массив. Если немцы захотят нас тут искать, то им потребуется корпус для этого, а лишних резервов у них нет. Наши войска отчаянно сопротивляются, и хотя противник успешно продвигается вперед, но это требует от него колоссальных усилий, а потому у немцев каждый батальон на счету. А тут надо минимум дивизию отряжать на наши поиски. Да, если бы мы были не одни, а и другие группы наших войск действовали, как мы, то сейчас противник вынужден был бы остановиться и начать приводить в порядок свои тылы. Но чего нет, того нет, а потому придется нам воевать и за себя, и за того парня.

Глава 8

Настроение всех бойцов и командиров было приподнятое. Еще бы, мы полностью уничтожили вражеский аэродром со всей техникой и персоналом, причем аэродром немаленький. Уже всех успели достать немецкие летчики, эти птенцы летающей селедки[8]. Как же это хреново – чувствовать себя бессильным, когда с неба тебя почти непрерывно штурмуют самолеты с такими ненавистными крестами на крыльях. Вот бойцы и оторвались по полной на аэродроме, когда крушили эти самолеты и убивали летчиков и техников. Это хорошо, что у бойцов боевой настрой, гораздо хуже, когда бойцы подавлены и их боевой дух на нуле.

Мы двигались весь день и ушли где-то километров на сто от аэродрома; теперь найти нас будет достаточно сложно, а искать будут, в этом я нисколько не сомневался. После того, что мы устроили на аэродроме, немцы будут просто в бешенстве и всеми силами постараются нас найти и наказать. Что ж, флаг им в руки, барабан на шею и якорь в жопу.

Пусть ищут, а мы пока посмотрим, где еще можно им ежа в штаны засунуть, причем морского, у него иглы длинней и острей.

В основном наш путь шел через леса, по мелким лесным дорогам, но порой пересекали и достаточно большие дороги. Конечно, при большом желании можно отыскать наши следы, полностью их замаскировать мы не в состоянии, но надеюсь, немцы просто струхнут соваться в леса так глубоко, а егерей у них пока нет. По дороге мы прихватили пост жандармов – два мотоцикла и бронетранспортер. Тут на отлично сработала разведка: сначала вовремя засекли, а затем тихо их взяли. Так что у нас и техники чуть прибавилось, и языков, а жандармы народ информированный, они все в округе знают, кто где находится.

Меня в первую очередь интересовали наши склады и пункты сбора трофейного вооружения. По складам глухо, нет их в окрестностях: или уничтожены, или немцы о них не знают. А вот перспективный пункт сбора нашей бронетехники был, причем немцы там организовали и ремонтные мастерские по ее восстановлению, на базе колхозной МТС. Надеюсь, мы сможем там неплохо прибарахлиться. Что там в наличии, жандармы не знают, но это и понятно, им ведь не докладывают, что там есть, они просто знают, что туда из окрестностей стягивают советскую технику, и все.

Что ж, как говорится, будет нам сюрприз, на сцене черный ящик[9]. Вот только человек предполагает, а бог располагает. Не получилось у нас наведаться на этот пункт сбора, и все из-за дуболома при звании. Случилось то, чего я больше всего боялся: нам как раз и повстречался дуболом при шпалах – дуб армейский, обыкновенный.

Подполковник Заварзин пробирался к своим с остатками своего штаба. Вверенный ему полк перестал существовать, сточился в ожесточенных боях менее чем за две недели. Вместе со штабными, учитывая остатки комендантской роты и хозобслуги, у него было чуть меньше полутора сотен бойцов, причем винтовки были только у трети отряда. Сами штабные имели только личное оружие, а другие бойцы обслуги были и вовсе безоружными, и только у остатков комендантской роты имелись винтовки и единственный «дегтярь» с двумя запасными дисками на всех.

Они вышли на нас, когда мы устроили дневку и обедали, вышли на запах наших полевых кухонь. Вся неприятность ситуации была в том, что мы не могли послать Заварзина дальним эротическим маршрутом к черту на кулички. Это, когда мы освобожденных пленных строили, я мог с чистой совестью отшить любого освобожденного командира: еще неизвестно, как он в плен попал, да не пошел ли он на сотрудничество с противником, а сейчас нам встретился подполковник с остатками своего штаба и, главное, со всеми документами. Тут уже никак не выкрутишься; будь у нас хоть письменный приказ своего начальства, а так вообще ничего. К его чести, знамя полка он все же спас, но сам полк просрал, и вот, встретив нас, он тут же решил подчинить себе наш отряд.

С одной стороны, его можно понять: одно дело выйти к своим с жалкими остатками полка, и совсем другое – с довольно сильной бронегруппой. Да и выходить будет значительно легче: сейчас он шарахался от любых немецких подразделений, так как, несмотря на почти полторы сотни бойцов, оружия и патронов почти не было. С нами коленкор уже совсем другой: кроме стрелкового оружия еще и бронетехника, да и общее количество людей набирается на полноценный механизированный батальон с танковой ротой усиления и артиллерийской батареей. С этим уже к своим выйти не стыдно.

Подполковника Заварзина понять можно, а нас? Он ведь нам всю малину обосрал. Он сильно удивился, когда узнал, что фактически отрядом командую я – мало того, что всего сержант, так еще и девушка, и это при наличии кадровых командиров. Когда он заявил о нашем подчинении ему, я попробовал его уговорить действовать по нашему плану, но был, мягко говоря, послан.

– Товарищ подполковник, у нас есть информация о месте, где можно найти нашу технику и вооружение, в том числе и танки с бронемашинами.

– Сержант, во-первых, почему об этом докладываете мне вы, а не командир вашей группы? Во-вторых, откуда у вас такие сведения?

– Формально нашим отрядом командует старший лейтенант Горобец, а фактически я, так как уже успешно била немцев и почти не имела потерь. Нашим передовым дозором был захвачен немецкий патруль из фельджандармов. Им, по их должности, положено знать, кто где находится и когда куда двигается. У нас есть несколько бойцов, знающих немецкий язык, вот они фельджандармов и допросили.

– И что они сказали?

– Возле деревни Мартыновка на колхозной МТС немецкими трофейщиками организован пункт по сбору и ремонту трофейной техники и вооружения…

– То есть что именно там находится, они не знают?

– Не знают, только место расположения пункта сбора трофеев, и все.

– И далеко эта Мартыновка от нас?

– Примерно километрах в пятидесяти на юго-запад.

– Я не намерен делать крюк ради неподтвержденной информации. Наша главная задача – как можно скорее выйти к своим.

– Товарищ подполковник, выйти к своим, конечно, надо, но мы ведь можем сейчас, пока находимся в тылу врага, нанести ему большой урон, нападая на склады и колонны снабжения. Также можно уничтожать оказавшиеся на нашем пути аэродромы противника. Мы как раз уже уничтожили один такой аэродром, разместившийся на месте нашего стационарного аэродрома с бетонной полосой. Уничтожено большое количество вражеских самолетов и весь персонал. Так мы нанесем противнику максимальный урон и значительно облегчим положение наших войск, так как кроме материального урона, еще и заставим противника выделить на наши поиски дополнительные силы, которые он будет вынужден снять с фронта или задействовать подходящие резервы.

– Сержант! Вам не ясен мой приказ? Еще раз подойдете ко мне с подобной ерундой, и я прикажу вас арестовать. А теперь кругом и марш к себе, и чтобы я вас больше не видел.

Подполковник Заварзин был искренне возмущен самоуверенностью этой девицы. Да, даже мешковатый танкистский комбинезон не мог полностью скрыть ее великолепную фигуру, и на лицо она была довольно смазлива, но как другие командиры позволили ей командовать собой, этого он не понимал.

Тем более он не собирался идти неизвестно куда, где, возможно, есть наша техника. Будь это им по пути, он, так и быть, согласился бы туда заглянуть: вдруг действительно там можно найти что-то стоящее? Но вот так идти, считай, наобум, по словам каких-то немецких жандармов, в надежде на находки… Нет, он не желает делать такой крюк ради неизвестно чего, тратить драгоценное топливо к теперь уже своей технике и зря терять время. Согласно немецкой карте, которую забрали у фельджандармов, линия фронта находится примерно в семидесяти километрах, а значит, на технике, которая теперь есть в его отряде, можно за день, край за два, добраться до линии фронта и перейти ее. Сил теперь вполне достаточно, чтобы сделать это даже с боем, если не получится просочиться между немецкими войсками незаметно.

До конца дня удалось продвинуться еще на сорок километров к линии фронта, причем практически весь путь шел по узким лесным дорогам. Лишь раз пришлось пересечь достаточно наезженный тракт, но, к счастью, пустой, хотя следов движения по нему было много. Нам повезло попасть в перерыв в движении немецких частей.

На ночевку встали на берегу небольшого лесного озера. Повара к этому моменту приготовили ужин, благо скорость передвижения отряда была небольшой, и у поваров была возможность готовить на ходу. Самое простое – поставили варить макароны и бросили вместе с ними тушенку. Быстро, вкусно, сытно, и все бойцы довольны. После ужина многие пошли на озеро – приводить себя в порядок. Наши бойцы были более или менее чистыми, и форма вся в порядке, мы же затрофеились ею на складе. А вот бойцы подполковника Заварзина были в оборванной форме, грязные и вонючие: тяжелые бои и продвижение среди лесов, с ночевками на земле у костров, просто так не проходят.

Я тоже пошел окунуться, только в сторону, а вместе со мной и несколько девушек. В отряде Заварзина были четыре связистки и две медсестры, и у нас было семеро медсестер, которые к нам прибились по дороге, вот все вместе мы и пошли купаться. Отошли в сторону от парней, там как раз заросли камыша были, и образовался маленький затон, закрытый с трех сторон. Разделись и полезли в воду, а вода парная, погода жаркая, озерцо видно неглубокое, без ключей, да еще и конец дня. Солнце так воду прогрело за день, что не было никакого желания вылезать из воды. Наконец мы вылезли, а меня такая тоска задавила: кругом столько голых красивых баб, а я как та лиса из басни – видит око, да глаз неймет.

Стали одеваться, и тут визг… Это пара молодых бойцов, причем заварзинских, залезли в камыши и стали за нами подглядывать. Девки визжат, а я, уже успев надеть нижнее белье, рванул к бойцам и с ходу пробил одному между ног, а другому в солнышко. Оба согнулись от боли, а подскочившие девчонки быстро раздели обоих догола и пинками погнали их к общей стоянке. Позор для парней был колоссальный, да еще и Заварзин всыпал им по первое число. Они стали всеобщим посмешищем, а одевшиеся девушки прошли с гордым и независимым видом.

Чуть позже, когда я, можно сказать, пришел в себя, пожалел, что так поступил с парнями. Не знаю, что на меня нашло, когда я тогда бросился на них. Просто тогда я мгновенно впал в ярость, что особи противоположного пола за мной подглядывают, когда я голый. И вот ведь херня какая: хоть тело у меня сейчас женское, но я все равно на все сто процентов ощущаю себя мужиком. И теперь, на холодную, как говорится, голову я прекрасно понимаю тех двух бойцов. Совсем молоденькие, возможно, даже не то что женщины еще не познавшие, но вполне вероятно, даже и женской сиськи еще не мявшие и голых баб не видевшие. Да будь я на их месте, не то что возможно, а точно полез бы подглядывать.

Но что сделано, то сделано, и назад уже не поворотишь, так что придется их только пожалеть и в следующий раз быть сдержанней. Хотя думаю, следующего раза не будет, по крайней мере, в ближайшее время и с этими бойцами. Как говорится, наглядный пример налицо.

А вот на следующий день настала полная жопа. Я обычно, когда нам надо было пересекать крупные дороги, вначале высылал разведку в обе стороны от места пересечения минимум на километр, и только когда немцев или не было совсем или было небольшое подразделение, тогда начинал пересекать со своим отрядом дорогу. И то, если нам необходима была скрытность, мы дожидались момента, когда никого не было для пересечения дорог. А тут этот дебил, который Заварзин (причем это не оскорбление, а простая констатация факта), не только не стал высылать разведку, но и решил пересечь дорогу с боем. Он, видите ли, решил, что раз у него теперь полноценный батальон с бронетанковым усилением, то ему теперь сам черт не страшен.

По дороге двигалась немецкая пехотная колонна, как минимум батальон, а Заварзин даже не дал указаний провести разведку. Перед нами, на расстоянии метров двухсот, двигался передовой дозор, и это все. Ни бокового охранения, ни разведки по пути следования, ни арьергардного прикрытия – ничего не было. Мы даже не знали, сколько противника уже прошло и кто идет следом. Короче, Заварзин, как бык, которому прищемили яйца и перед носом повесили красную тряпку, рванул вперед, вернее приказал нам атаковать немцев с ходу. Да тут еще и до этой самой дороги надо было не менее полукилометра двигаться по открытой местности.

Короче, внезапного нападения не получилось, и у немцев оказалось достаточно времени, чтобы приготовиться к бою. Они вполне успели перестроиться из походной колонны и занять оборону: залегли вдоль обочин, а сзади показались две противотанковые батареи, которые моментально развернули против нас и приготовили к бою. Причем получилось так, что эти батареи били нам во фланг. Мне пришлось срочно переносить весь огонь на эти батареи, так как они оказались наиболее опасны. И вот тут сработал закон подлости, сказалась вопиющая безграмотность Заварзина. Не проведя разведки, мы не знали всех сил противника.

Услышав звуки боя, немецкие части, которые уже тут прошли, повернули назад, а следовавшие за этим батальоном, наоборот, ускорились. Короче, с левого фланга появились немецкие самоходки, «штуги», вещь довольно неприятная. Низкие и приземистые, с довольно неплохим бронированием и 75-миллиметровым орудием, правда, пока еще короткоствольным, но все равно достаточно опасным. А с левого фланга появились немецкие танки, причем это были не легкие Т-3 или «чехи», а считавшиеся тяжелыми Т-4 с теми же 75-миллиметровыми орудиями. В итоге посередине залегла немецкая пехота, а с флангов по нам ударили самоходки и танки.

Я тут же приказал начать выцеливать танки, как наиболее опасные цели, но противника было тупо больше. То с одной, то с другой стороны начались попадания в мой танк. С километрового расстояния и учитывая низкую скорость снарядов, они лишь бессильно бились в нашу броню, но все равно было очень неприятно. К тому же хоть вражеские снаряды и не могли пробить нашу броню, но вот осколки от сколов собственной брони были, хоть и небольшие. А потом нас обездвижили: снаряд перебил нам гусеницу, и мы встали. Это не была игра в одни ворота: то тут, то там вспыхивали немецкие танки и самоходки. Но вся проблема была в том, что к немцам постоянно подходило подкрепление, а нам его взять было неоткуда.

Уже ясно было видно, что нам тут не прорваться: учитывая подошедшее подкрепление, тут уже явно не меньше полка. Будь мы в обороне, да на подготовленной позиции, то еще можно было бы трепыхаться, а так мы теряли один танк за другим. Уже почти все наши бронеавтомобили и трофейные бронетранспортеры горели, и не менее половины пехотинцев лежали на земле убитыми.

Поняв это, я приказал своему экипажу через эвакуационный люк в днище танка покинуть КВ и пробираться назад. Поскольку танк не горел, мы, забрав все личное оружие и трофейный МГ, а также сидоры с НЗ, спокойно вылезли и стали ползком пробираться назад к лесу. Гибнуть просто так из-за дурости Заварзина я не хотел. Ведь можно было не мчаться впереди паровоза, выслать разведку, дождаться удобного момента, но нет, мы ведь теперь самые крутые, нам все побоку, вот и нарвался урод. Черт с ним, но ведь этот мудак и мой отряд угробил! А сколько можно было бы сделать еще, если бы не он! Да его за это убить мало.

Уже всем стало ясно, что прорыв через дорогу не удался: противника слишком много, и главное, к нему продолжают подходить подкрепления. Если с левого фланга, кроме самоходок батальона пехоты, больше никого не было (видно, остальные немецкие части уже достаточно далеко ушли от места нашего несостоявшегося прорыва), то с правого фланга подходили все новые подразделения, в том числе и танки. Учитывая все это, наши бойцы даже без приказа начали отходить.

Заварзин вместе со своим штабом уцелел, но тут ничего неожиданного не было, ведь он не шел в атаку в первых рядах. Все основные потери понес мой отряд, так как именно он и был главной ударной силой и шел на острие прорыва. Мы потеряли практически всю бронетехнику и не менее половины бойцов. Хорошо еще, что грузовики стояли позади, ожидая, когда можно будет двинуться вперед.

Добравшись со своим экипажем до леса, я бросился к грузовикам, одновременно приказывая своим бойцам отступать, и тут столкнулся с Заварзиным.

– Куда?! – заорал он.

Но мне уже было наплевать и на него, и на субординацию. Я не собирался терять остатки своего отряда из-за прихоти этого идиота.

– Пасть заткнул, дебил!

– Что?!

– Через плечо! Ты дебил! Причем это не оскорбление, это констатация факта! Так бездарно в первый же день командования угробить бронетанковый отряд – это постараться надо! Без разведки, без подготовки броситься на противника, ничего не зная о его силах! Сейчас видно, что ваш девиз «слабоумие и отвага». Я не желаю гробить остатки своего отряда. До встречи с вами я вполне успешно громила противника с минимальными потерями, но как только командовать стал дебил, так сразу отряд потерял всю бронетехнику и не меньше половины личного состава без особого урона противнику.

– Да я тебя!..

Одновременно с этим подполковник попытался вытащить из кобуры свой ТТ, но вдруг остановился, замер и замолчал, так как все мои бойцы, и не только члены моего экипажа, которые были рядом и все это слышали, направили на него свое оружие. Даже те из бойцов, которые присоединились к нам последними, наглядно видели, что я не вступаю в бой без тщательной разведки и подготовки. Да и рассказы старожилов о уже прошедших операциях показывали, что ими никто не будет бездумно жертвовать. А тут вышедший к нам подполковник, который принял на себя командование, уже на следующий день бездумно бросил нас в бой, и в итоге – потеря всей бронетехники и половины личного состава. Служить под командованием такого командира никто не захотел, вот они меня и поддержали.

Заварзин заткнулся и побледнел, когда на него уставились десятки стволов, а потому и промолчал, когда я ему заявил:

– Вот что, подполковник! – Его звание я сказал как выплюнул. – Я не собираюсь терять остатки своего отряда из-за крайне непрофессиональных действий всяких придурков при звании. Если вы с таким командованием угробили свой полк, то и мой отряд тоже угробите. Уже по вашей милости все то, что я с таким трудом собирала, вы пустили псу под хвост. Сейчас я забираю весь свой оставшийся транспорт и всех своих оставшихся бойцов и ухожу. Попробуете меня остановить – пристрелю!

Залезая в трофейный немецкий командирский бронетранспортер с мощной рацией, который в бою не участвовал, а потому и уцелел, я приказал своим бойцам:

– По машинам!

Бойцы после моей команды быстро полезли в грузовики. Места было достаточно, так как половина бойцов остались лежать на поле из-за кретинизма Заварзина. Даже с учетом того, что раненых клали, а не сажали, места хватило всем. К моей большой радости, Горобец уцелел и даже не был ранен. Нет, не подумайте чего плохого – что он стал мне нравится как мужчина. Просто с ним у меня не было никаких проблем. Он отлично исполнял обязанности зиц-председателя и не вставлял мне палки в колеса.

Далеко отъезжать мы не стали, углубились километров на десять в лес, где и встали лагерем.

Разумеется, выставив охранение и тыловой дозор, который должен был нас предупредить, если вдруг немцы надумали нас преследовать. Во-первых, надо было оказать помощь раненым: в ходе боя и потом, когда мы ехали, толком это сделать было нельзя. Во-вторых, я не хотел бросать свой КВ. Когда мы вылезали, я осмотрел из-под днища танка повреждение – нам всего лишь перебило гусеницу, и танк легко можно было вернуть в строй. Кстати, второй КВ также остался, считай, цел: ему тоже сбили гусянку. А вот остальные танки вроде все сгорели; хорошо, если хоть кто-то из их экипажей спасся. Вот поэтому я и не хотел пока отсюда уходить: все же танков КВ в войсках было мало, и найти еще исправный или ремонтопригодный тяжелый танк было проблематично.

Нам повезло, немцы не стали нас преследовать, и мы так и простояли тут до самой ночи. За это время обиходили всех раненых. Тяжелых было пара десятков, трое из них до вечера не дожили, их похоронили тут же, на опушке. Еще человек семь были в подвешенном состоянии, будь это хотя бы нормальный медсанбат, не говоря уже о госпитале, а так шансы выжить, конечно, были, но крайне мизерные.

А вечером вместе с несколькими ремонтниками и разведчиками мы двинулись обратно к месту боя. Проехали на паре машин километров пять и остановились. Дальше, без разведки ехать опасно, а потому, выгрузившись, отправились к месту боя пешком. За два часа дошли, тут спешить нельзя, можно на немцев нарваться, вот мы и шли сторожась.

Что мне не понравилось, так это присутствие немецких трофейщиков и ремонтников. Хорошо, что с нами были разведчики, вот они в ножи и взяли всех немцев. Десяток техников и трофейщиков под охраной отделения пехотинцев спали в палатках, вот их разведчики и вырезали тихо, а то кто его знает, вдруг неподалеку немецкие части на ночлег разместились. Шум заработавших двигателей – это одно, а вот начавшаяся перестрелка – совсем другое. В первом случае особо не встревожатся: мало ли по какой надобности кто-то решил куда-то поехать. А вот перестрелка привлечет внимание, тут точно двинутся выяснять, что за бардак приключился.

Действительно, жизнь – это зебра, где черные и белые полосы чередуются. Немецкие трофейщики среагировали очень оперативно. Они достаточно быстро прибыли на место боя и даже успели отремонтировать оба КВ, благо ремонт был несложный: всего лишь заменить поврежденные звенья и снова натянуть гусеницы, что они и сделали. Вот только уже наступил вечер, и они остались тут ночевать.

Для нас это было подарком судьбы. Я думал, что нам придется в темноте, посреди ночи, наращивать гусеницу и затем ее натягивать на катки, при этом стараясь не шуметь, что было довольно проблематично, да еще успеть все это сделать до утра. Но немцы любезно сделали все за нас. Также нам достались и две реммастерские на шасси тяжелых грузовиков, которые мы забрали с собой. Вот так под утро мы и вернулись с двумя нашими КВ и двумя трофейными реммастерскими.

12 июля 1941 года. Штаб Гудериана

– Господин генерал, есть новые данные по Валькирии.

– Что там?

– Вчера днем было зафиксировано боестолкновение наших частей с бронегруппой противника. До батальона русской пехоты при поддержке роты танков попытались прорваться через дорогу, когда там двигалась наша часть. Будь она одна, русские смогли бы прорваться, но услышав звуки боя, назад повернули другие части, а шедшие сзади ускорились, и в результате нашего удара с флангов русские потеряли все свои танки, бронемашины и до роты пехоты. Назад отошли не более двух сотен пехотинцев.

– Что-то это не похоже на почерк Валькирии. Вот так, без разведки, с ходу прорываться через дорогу, когда по ней двигаются наши войска? Нет, сколько мы уже знаем о ней, она так грубо действовать не будет. Если бы ее сзади подпирали наши превосходящие войска, то тогда еще можно было бы такое допустить, но не так, как произошло.

– Тем не менее, мой экселенц, это действительно был отряд Валькирии. К нам в плен попал один из ее бойцов.

– Все равно не верю.

– Все дело в том, что за день до этого прорыва к отряду Валькирии вышел оберст-лейтенант одного уничтоженного нашими доблестными войсками полка. Вместе с ним была только кучка офицеров его штаба и солдаты комендантской роты. Пользуясь своим званием, он подчинил себе отряд Валькирии и на следующий день так бездарно его потерял.

– А где сейчас Валькирия?

– Неизвестно, но, по крайней мере, среди тел убитых и раненых ее не нашли, там вообще не было ни одного женского тела. Даже если она ранена или убита, мы об этом не узнаем или узнаем, но позже, если к нам попадет кто-то из ее отряда.

– Хорошо, пускай мы не смогли уничтожить или захватить Валькирию, но, по крайней мере, ее отряд потерял всю бронетехнику и понес большие потери. Надеюсь, мы теперь не скоро о ней услышим.

12 июля 1941 года. Штаб Западного фронта

Товарищ командующий, тут что-то непонятное происходит, – обратился к новому командующему Западным фронтом, маршалу Тимошенко, начальник разведки фронта. – Вот последние данные, сфотографированные нашим авиаразведчиком на нашем бывшем стационарном аэродроме.

– И что тут необычного?

– Аэродром уничтожен, причем полностью. Вот, посмотрите сами. Мало того что сожжены все постройки, но гляньте на бетонную взлетную полосу. Она уничтожена полностью, причем, что сразу бросается в глаза, на ней явно были расположены как минимум двухсотпятидесятикилограммовые авиабомбы. Посмотрите сами, все воронки на ней расположены в шахматном порядке. Ни при артобстреле, ни при бомбежке такого не добиться, это можно сделать только при подрыве установленных зарядов. Далее. Вот здесь ясно видны следы танковых гусениц, а вот тут раздавлены немецкие самолеты, по ним явно проехался танк.

– И кто это мог быть?

– Мы не знаем, но догадываемся.

– Ну-ка, ну-ка?

– Неделю назад была разгромлена штабная колонна немецкой 18-й танковой дивизии, а ее командир генерал Неринг был показательно повешен.

– Я слышал об этом, шуму поднялось много из-за этого случая.

– Так вот, это сделала механизированная группа сержанта Нечаевой. Она как раз должна находиться где-то в районе уничтоженного аэродрома. Судя по имеющейся у меня информации, ее отряд уже уничтожил до сотни единиц вражеской бронетехники и не менее полка живой силы, притом что ее собственные силы не превышают механизированный батальон.

– А вот это интересно… Вот что, Герман Капитонович, – обратился Тимошенко к своему начальнику штаба, генерал-лейтенанту Маландину[10], – во-первых, немедленно подготовьте приказ о присвоении сержанту Нечаевой звания старшего лейтенанта, а во-вторых, подготовьте бумаги, по которым она немедленно переводится непосредственно под прямое управление штаба Западного фронта. С этого момента она и ее отряд не подчиняются никому, кроме нас. А вы, – обратился он к своему начальнику разведки, – как можно скорей найдите ее отряд и передайте ей этот приказ.

Тимошенко с ходу понял, какую выгоду он может получить от отряда Нечаевой. Жаль, что нет других таких грамотных и инициативных командиров. Если удастся наладить с ней связь, то тогда можно будет координировать дальнейшие действия, а сама она пока действует очень результативно.

Глава 9

Подполковник Заварзин смотрел вслед удаляющейся Нечаевой и ее бойцам. Теперь ему ясно было, кто на самом деле командовал в ее отряде. Несмотря на свое маленькое звание, всего лишь сержант, именно она всем командовала, и все, от простого бойца и до командира, ей подчинялись, беспрекословно выполняя все ее приказы. Заварзин так и не смог понять: почему?! Вначале он думал, что старший лейтенант Горобец позволяет ей такие вольности просто из-за своей влюбленности в нее, но сейчас не Горобец, а простые бойцы, которые ее окружали, навели на него и его подчиненных оружие, причем без приказа с ее стороны. Они понимали, что это может кончиться для них трибуналом, и тем не менее, ни секунды не колеблясь, бросились на ее защиту, даже не дожидаясь, когда она их позовет.

А как она обвинила его в разгроме их отряда! Разве это его вина, что немцев оказалось гораздо больше, чем он рассчитывал? Ведь там было не больше пехотного батальона, и при поддержке роты танков они должны были легко раскатать немцев в блин. Но кто мог предположить, что одна танковая часть вернется назад, на шум боя, а другая, наоборот, ускорится, и в результате они получат танковый удар с обоих флангов? С каждым такое может случиться, а Нечаева изобразила его чуть ли не чудовищем, виноватым во всех их бедах.

Заварзин осмотрел своих бойцов. Хорошо хоть, что он никого из них в этой атаке не потерял, так как впереди шел именно отряд Нечаевой, а кроме того, теперь все его люди оказались нормально вооружены. В колонне Нечаевой было оружие, они везли его с собой, и его бойцам выдали трехлинейки, в том числе и командирам штаба и хозобслуги, которые были, можно сказать, безоружными – что значат пистолеты командиров в бою? Также им выдали два ручника и по сотне патронов на винтовку, а к ручникам – по три полных запасных диска. Конечно, много с таким боекомплектом не навоюешь, но чтобы отбиться от небольшого подразделения противника, хватит вполне. Также, что немаловажно, им выдали и небольшой сухпай – по паре банок тушенки и пачке горохового концентрата на человека. Так что по крайней мере на пару дней продовольствие у них есть.

Хорошо еще, что немцы не стали их преследовать, а двинулись дальше, как только убедились, что русские отступили. Разумеется, часть немцев осталась оказывать помощь раненым и хоронить убитых. А Заварзин со своими людьми двинулся лесом вдоль дороги дальше, решив отойти от места неудачного прорыва километров на десять в сторону и уже там, ночью, попытаться снова пересечь дорогу.

Спустя неделю он все же вышел к своим, вот только от его почти полутора сотен бойцов и командиров осталось не более пяти десятков человек. Остальные погибли во время выхода к своим в паре боестолкновений, которых он не смог избежать. Фильтр он прошел без проблем: документы в наличии, часть бойцов его полка тоже, даже знамя полка спасли. Вот только дальше он сам все себе испортил. Он никак не мог простить того, как Нечаева внаглую забрала остатки своего отряда, демонстративно не выполнив его приказа, да еще и обвинив его во всем.

Как только он благополучно прошел фильтр, так сразу написал докладную на Нечаеву, обвинив ее в неисполнении приказа и демонстративном неподчинении, да еще и с угрозой применения оружия. Вот только того, что произошло дальше, он и предположить не мог. Сначала его резко вызвали в штаб Западного фронта, а затем устроили такой разнос, какой он за всю свою жизнь и службу ни разу не получал. Причем разнос ему устроил не абы кто, а сам командующий фронтом маршал Тимошенко.

И ведь ничто вроде разноса не предвещало. Он прибыл по вызову в штаб и, дождавшись своей очереди, зашел в кабинет командующего. Там были маршал Тимошенко и его начштаба генерал-лейтенант Маландин.

– Товарищ маршал, подполковник Заварзин по вашему вызову прибыл.

– Прибыл, значит. А скажи-ка мне, подполковник, как ты умудрился всего за одни сутки угробить отряд, который уже в течение пары недель успешно бил немцев без особых потерь? Мне вот это непонятно. А тебе, Герман Капитонович? – обратился Тимошенко к своему начальнику штаба.

– Мне тоже непонятно, Семен Константинович.

– Вот видишь, нам обоим это непонятно. Так я тебя слушаю, подполковник. Как ты отряд Нечаевой угробил?

Заварзин от услышанного впал в ступор и очнулся только тогда, когда Тимошенко на него прикрикнул:

– Подполковник, не слышу ответа!

Сглотнув, Заварзин очнулся и начал оправдываться:

– Товарищ маршал, эта Нечаева с самого начала лезла со своими советами. А кто она такая? Простой сержант. Я даже не понимаю, как она вообще оказалась в танковых войсках. А насчет разгрома, то тут просто несчастливое стечение обстоятельств. В момент начала нашего перехода через дорогу по ней двигался всего лишь пехотный батальон противника и две противотанковые батареи. Мы с имеющимися у нас силами должны были с ходу подавить их сопротивление и прорваться через дорогу, но тут с обоих флангов внезапно появились немецкие танки. Одни вернулись назад, услышав звук начавшегося боя, а другие, наоборот, ускорились. Мы просто не знали про них. Вот они совместным ударом с флангов и сожгли все наши танки, после чего Нечаева без приказа сначала начала отход, а потом не просто не подчинилась моему приказу, но еще и стала угрожать мне оружием, причем к ней присоединились и ее бойцы. После этого она просто увела остатки своего отряда. Налицо отход без приказа, неисполнение самого приказа, а также неподчинение и угроза вышестоящему командиру оружием.

Заварзин, наконец, замолчал, а Тимошенко обратился к своему начштаба:

– Нет, Герман Капитонович, ты только на него посмотри. Угробил по своей тупости и глупости такой отряд и еще считает, что Нечаеву надо отдать под трибунал. Жаль, что она сразу этого придурка не отшила, по крайней мере, хоть свой отряд сохранила бы.

Тут Тимошенко, сорвавшись, закричал на Заварзина:

– Да ты понимаешь, кретин, что натворил?! Ты угробил отряд, на который у нас были большие планы! Они за время своего нахождения в немецком тылу сделали столько, сколько не каждая дивизия сделает! Только мы решаем дать отряду Нечаевой важное задание, как оказывается, что какой-то идиот его гробит на самом простом действии – переходе через дорогу, и только потому, что ему было лень перед этим произвести разведку, выяснив силы противника. В общем, так, капитан, не будь у нас таких потерь, я поставил бы тебя на роту, но поскольку командиров не хватает, то будешь командовать батальоном до тех пор, пока не научишься воевать. А теперь пошел вон!

Обескураженный Заварзин пулей вылетел из кабинета Тимошенко, в душе кляня на все лады эту чертову Нечаеву. Да лучше бы он никогда ее не встречал, это же надо было так попасть из-за нее. Да что в ней такого, что даже маршал Тимошенко ее защищает, если только она не дочь какого-нибудь очень большого начальника? Лишь это может объяснить, почему ее так защищают на самом верху. Но вот вопрос: если это так, то что она делает в немецком тылу? Или просто тоже попала в окружение? Непонятно. Да пропади она пропадом, от нее одни неприятности.

Только через два года Заварзин, наконец, получил снова майора и стал начштаба полка, а звание полковника и командование полком получил только под конец войны. Он на всю свою оставшуюся жизнь сохранил крайне негативное отношение к Нечаевой и даже после, узнав весь ее боевой путь и то, сколько она сделала для победы, не изменил его. Не повстречай он ее тогда, наверняка уже был бы генералом, а так у него не осталось никаких шансов: возраст, он уже просто не успеет. Война окончилась, и теперь будет рутинная служба, а в генералы будут выдвигать тех, кто отличился на войне, и он явно не окажется в их числе.

А Тимошенко после разноса подполковника Заварзина спросил своего начштаба:

– Как думаешь, Герман Капитонович, сможет Нечаева восстановить свой отряд?

– Думаю, да, Семен Константинович, она же его уже один раз собрала, а тогда у нее были намного худшие условия: она тогда была, считай, никем… Что у нее было? Один КВ и четверо гавриков, которые составили ее экипаж и которые даже не были военнослужащими, и все. А теперь у нее есть авторитет и свои бойцы, которые в нее верят и пойдут за ней в огонь и в воду, так как она уже доказала, что достойна командовать. Бойцы всегда охотней идут за тем, кто умеет воевать и побеждает, а Нечаева всем показала, что она умеет бить немцев, причем не числом, а уменьем. Этот дурак имел подавляющее преимущество перед противником, тем не менее бездарно угробил всю технику и не смог пробиться.

– Думаешь?

– Уверен. В противном случае ее бойцы просто не посмели бы угрожать Заварзину оружием, когда он грозил Нечаевой. Это наглядно показывает, что бойцы в нее верят и пойдут за ней до конца. Но в любом случае надо выслать в тот район разведку, пускай они ее поищут. Дадим им частоту и шифр для связи с нами. Свою голову готов прозакладывать, что в отряде Нечаевой есть и радисты, и достаточно мощные рации, так что надо просто сообщить ей, как с нами связаться. И тогда, уверен, она выйдет с нами на связь, и можно будет давать ей задания.

Такая группа в немецком тылу может нам сильно помочь. Кроме диверсий, она еще и отвлечет на себя значительные силы противника, и нам в любом случае будет легче.

– Короче, подставляем ее под убой?

– А кому, Семен Константинович, сейчас легко? Да и нет у нас с вами сейчас другого выхода, мы должны задержать противника любой ценой. А судя по тому, что я уже о ней узнал, ее будет не так легко подловить, так что шансы выжить у нее есть. По крайней мере я не вижу никого, кто мог бы справиться с этой задачей. Она, возможно, еще сможет выжить и вывести хоть остатки своего отряда в тыл, а никто другой это точно не сможет сделать.

– Хорошо, тут вы правы. Хотя наша разведка ее пока не нашла, но теперь можно хоть предположить, где она может находиться.

– Не уверен. Не будет она сидеть на месте, так что наверняка там ее отряда уже нет.

– А у нас есть выбор?

Человек предполагает, а бог располагает. Тем же вечером на один из прифронтовых аэродромов сели два немецких транспорта Ю-52 в сопровождении трех истребителей И-16; в них находились тяжелораненые бойцы из отряда Нечаевой. От пилотов самолетов, которые все оказались из наших летчиков, сбитых за линией фронта и волей судьбы попавших в ее отряд, штаб Тимошенко узнал, где в данный момент находится отряд Нечаевой и его примерный состав. Они не ошиблись в ней: она смогла в считаные дни не только его восстановить, но и усилить.

Место неудачного прорыва, на следующий день

Да, был отряд – и нет его. А все из-за дебила при звании. Хорошо хоть половина бойцов уцелела и почти все танкисты. Танки хоть и пожгли, но большинство танкистов смогли выбраться; правда, убитых и раненых у них хватало. Еще уцелел весь наш обоз, и это радует, но теперь надо снова искать танки для восстановления боевой мощи отряда.

Тут как никогда стал актуален поход на пункт сбора трофейной техники, куда я, собственно говоря, и собирался, пока на нас не вышел этот мудак Заварзин. Спасибо немцам, что восстановили наши КВ, это сейчас наша основная ударная сила. Кроме них уцелели только пара трофейных бронетранспортеров и бронированный тягач «Комсомолец»: они оказались приписаны к обозу и штабу, потому и уцелели. А всю остальную бронетехнику Заварзин послал в бой, где ее и сожгли немцы. Вот как вспоминаю его, так и хочется придушить поганца своими руками. Это же надо, так бездарно угробить бронетехнику! Правда, и немцам досталось, что есть, то есть, но все равно, можно было нанести гораздо больше ущерба, если воевать с головой, а не через жопу, как воюет Заварзин.

Пригнав назад КВ, мы легли спать. Утром встали поздно: спешить некуда, а на случай, если немцы надумают нас искать, то в паре километров от дороги остался наш секрет с мотоциклом. Если появятся немцы, то они нас предупредят, и мы успеем или уйти, или занять оборону. До самого полудня нас никто так и не побеспокоил, а бойцам нужен был полноценный отдых после тяжелого боя, да и раненых надо было как следует обиходить.

Правда, ночью скончались еще два тяжелораненых бойца. Их похоронили рядом с дорогой, даже кресты сделали. Наши слесари на паре кусков жести выбили их имена, да и на карте я отметил место, а то сколько безымянных могил наших бойцов осталось, а родня даже не знает, когда и где погибли их близкие. А так, если сможем выйти к своим, то хоть близким погибших отпишем, когда и где погибли их сыновья, отцы, братья… Да и паек на них получать смогут, как за погибших на войне, а это реальный шанс выжить в это трудное и голодное время.

Мы выдвинулись в начале второго, после обеда – это чтобы потом остановок лишних не делать. Шли осторожно, как и положено, с высланной вперед разведкой. Мне сейчас сталкиваться с немцами не с руки, надо сначала техникой пополниться, а вот потом и покажем им и кузькину мать, и где раки зимуют. Они у меня еще взвоют. До сборного пункта мы не дошли километров десять, но я и не планировал сразу двигаться непосредственно до него. Прежде всего разведка, и еще раз разведка, а то попадем как кур в ощип. Этот дебил Заварзин наглядно показал всем, чем кончается проведение любых операций, даже таких простых, как пересечение дороги, без разведки.

Нам как раз попался довольно большой и густой лес, а дорога в основном вела по глухим местам, так что добрались мы сюда без всяких неожиданностей. Нам сейчас в принципе нежелательно кого-либо встречать, даже мирных жителей, а то кто его знает, что у них за душой. Может, он настоящий советский человек, который готов нам всемерно помочь, а может – продажная гнида, которая побежит к немцам доносить на нас.

Вот так мы и встали на ночлег у небольшого лесного родника. Свежей и вкусной водой мы были обеспечены, и повара приготовили вкусный ужин. После приема пищи бойцы легли отдыхать, а вот разведке пришлось об отдыхе забыть. Они, естественно, тоже поужинали вместе со всеми, а то уходить в поиск на всю ночь на пустое брюхо не дело.

Как только я отправил разведку к сборному пункту, ко мне подошел наш зампотех, военинженер второго ранга Рудаков. Он оказался в той самой колонне военнопленных, которых мы освободили. Качать права он не стал, а просто представился, сказал свое звание и должность и спросил, чем он может быть нам полезен. Мне он понравился с первого взгляда. Нет, не подумайте, что как объект сексуального влечения, еще чего. Мужчина среднего возраста, с натруженными и мозолистыми руками, в которые, похоже, намертво въелось машинное масло, он производил впечатление отличного специалиста и вызывал доверие.

Вот и сейчас он подошел ко мне исключительно по делу.

– Товарищ командир, на аэродроме мы захватили и взяли с собой большой запас авиационного бензина. В основном он предназначался танкам БТ, но сейчас все они потеряны в бою, а для автотехники этот бензин не очень подходит. Без соответствующей подготовки, которую мы просто технически не можем провести, он гарантированно угробит автомобильные моторы: слишком большое у него октановое число, двигатели сгорят при достаточно долгой работе исключительно на нем.

– Скажите… Игорь Николаевич, – я с небольшой заминкой вспомнил, как его зовут, – сколько смогут машины гарантированно на нем проехать? Пару тысяч километров получится?

– Думаю, да.

– Тогда вам не о чем беспокоиться.

– Не понял?.. – Рудаков лишь недоуменно уставился на меня, когда это услышал.

– Вы слышали такую поговорку: человек предполагает, а бог располагает? Еще вчера утром у нас было полноценное подразделение примерно с батальоном танков и трофейных бронетранспортеров… И что от всего этого осталось, после того как командование над нами взял дурак? Вы знаете, что с нами будет хотя бы завтра? Дай бог, чтобы наши машины проездили хотя бы тысячу километров, прежде чем их не уничтожат, так что не забивайте себе голову такими пустяками. Впрочем, вы можете просто разбавить часть авиационного бензина обычным автомобильным. Это снизит октановое число и не будет так сильно убивать двигатели, зато мощность моторов у грузовиков повысится.

Вот так моментально решив этот вопрос, я уже хотел пойти спать, когда ко мне подошел Горобец. Я немного напрягся, так как боялся, что он снова будет признаваться в любви, но оказалось, что он подошел ко мне совсем по другому поводу.

– Надя, думаешь, у нас получится возродить отряд?

– Конечно. Главное, что большинство людей уцелело, а техника – так ее тут много бросили при великом драпе…

– Надя!

– Что Надя?.. Витя, не будь слепцом или ханжой. Это все происходит на твоих глазах, ты сам видишь, как легко наши горе-вояки бросают исправную технику, так что найти замену будет не так трудно, сложней с опытными экипажами для нее.

– А если нам опять повстречается такой Заварзин, что тогда будем делать? Я старлей, ты вообще сержант.

– Да пошлю его лесом в дальнее эротическое путешествие бабочек ловить. Снова гробить свой отряд из-за такого идиота я не собираюсь, и мне плевать на его звание и должность.

– А как же устав и трибунал? Не боишься?

– Витя, ты собрался жить вечно? До трибунала надо еще дожить: сначала благополучно выйти к своим, а потом еще раз встретиться с таким петухом, а я в ближайшее время выходить из окружения не собираюсь.

– Почему? Такой опытный отряд, как наш, да еще с бронетехникой, крайне необходим нашим войскам.

– Вить, можно подумать, мы сюда к теще на блины приехали. Мы здесь делаем гораздо больше, чем за линией фронта. Вспомни хотя бы аэродром – сколько мы там уничтожили самолетов, а главное, летного и технического состава. Действуя в тылу противника, нарушая его снабжение и уничтожая опытный персонал, мы намного больше поможем нашей армии, чем тупо стоя в обороне под непрерывными авианалетами и артобстрелами. Там мы будем вынуждены просто стоять в обороне, а здесь мы можем сами выбирать место и время удара, а также цели. Мы сможем без особых потерь наносить немцам крайне болезненные удары, от этого будет намного больше вреда захватчикам. Сейчас, пока у немцев относительный бардак в связи с попыткой осуществить блицкриг и нет нормальной охраны тыла, у нас есть все шансы как минимум месяц относительно свободно куролесить в их тылу. А вот потом, если уцелеем конечно, можно будет и к своим выйти.

– Ну хорошо, а что делаем после захвата пункта сбора трофеев?

– Сначала осваиваем все захваченное, отойдя в сторонку, чтобы нам не мешали, затем проводим разведку в поисках наиболее лакомых для нас целей, после чего разносим все вдребезги и напополам и снова скрываемся в лесах. Хотя, думаю, приоритетом должны стать немецкие аэродромы: надо хоть немного выправить баланс в авиации в нашу сторону.

Вот так и закончился еще один день этой тяжелой войны. Днем я слушал доклад разведки. Они все утро наблюдали за МТС и видели, как наши пленные под руководством немцев восстанавливали нашу захваченную технику. Даже по предварительным данным, это был очень лакомый кусок: более полусотни танков, из которых около половины КВ и Т-34, а на данный момент достойных противников у них нет.

Разведка зарисовала схему МТС: кто, что и где находится. Так что когда придет время действовать, то не придется работать наобум. На самой станции было с полсотни немцев и порядка четырех десятков наших пленных, да еще в селе, расположенном в паре километров от МТС, находилась рота гитлеровцев. Исходя из этого, и пришлось планировать операцию по захвату сборного пункта. Хотелось все провернуть тихо, чтобы у нас было побольше времени на сборы и отход, а то тактика «хватай мешки, вокзал отходит» мне что-то не очень импонировала. Еще от МТС шла телефонная линия на столбах, которую, разумеется, перед началом операции мы перережем.

Разведчики видели, откуда утром выходили немцы. На территории МТС была большая контора, вот там они и разместились, а наших пленных запирали на ночь в сарае, возле которого всю ночь ходил часовой. Второй часовой дежурил перед конторой, а третий – у техники. Использовать при захвате МТС танки или другую технику я не стал. Неслышно на ней не подъехать, а звуком работающих двигателей немцев можно насторожить: кто это ночью тут ездит? Да и по шуму двигателя многие смогут определить, кто это, так что только ножками и ручками.

Всех трех часовых сняли тихо ровно в полночь – это чтобы и немцы гарантированно уже спали и чтобы у нас потом лишнее время было. Тихо зайдя в контору, разведчики принялись резать спящих немцев. Правда, совсем тихо их зачистить не получилось: уже под конец, по закону подлости, один из гансов решил выползти в туалет, и ребятам пришлось в него стрелять. Под это дело им специально выдали револьверы, оружие хоть и устаревшее, но имеющее свои плюсы, и один из них – относительная бесшумность выстрела. ТТ стреляет громче, но у него и патрон намного мощнее револьверного.

Хорошо еще, что это произошло уже под конец зачистки, и в последней комнате было всего с пяток немцев. Вот их и пришлось перестрелять из револьверов, пока они не успели схватить свое оружие. К счастью, все окна были закрыты, так что за пределами конторы выстрелы были почти не слышны, и немецкая рота в соседнем селе ничего не услышала. Еще раз все проверив и пересчитав немцев – не дай бог, кто слиняет и, пылая праведной местью, приведет сюда камрадов, – мы пошли открывать сарай с нашими пленными. Было видно, что ребята от чистого сердца радуются своему освобождению. Надеюсь, что среди них нет шкур, их помощь мне ой как нужна. Кто, как не они, знают состояние техники и могут ее отремонтировать.

Короче, мне повезло: на следующий день ожидалась отправка отремонтированных танков в немецкую часть. А сделано было немало: кроме того что неисправные танки были отремонтированы, наши ремонтники под руководством немцев заменили на всех КВ и Т-34 воздушные фильтры, поменяли наши прицелы на немецкие и установили на всех боевых машинах рации. Как оказалось, на ходу были шесть КВ и одиннадцать Т-34, это из новых танков, а кроме них готовы к бою семнадцать БТ и четырнадцать Т-26. Все БТ тоже оказались исправными, вот только их немцы не стали модернизировать, просто отремонтировали, и все. А вот Т-26 были сильно изношенными (там имелись даже три еще пулеметных Т-26), и из них только половина была на ходу.

В любом случае у меня не было на все танки экипажей, а потому Т-26 решили не брать. Но и немцам их оставлять тоже нельзя, а потому их решили сжечь, но не сейчас, а перед самым уходом. При любом раскладе утром немцы узнают, что их ремонтников вырезали. Поваров здесь не было, хотя на МТС и имелась небольшая кухня. Трижды в день сюда приезжала машина из села и привозила в термосах еду, так что время у нас есть до семи утра, а потом надо уходить.

Кое-кто из моих бойцов удивлялся тому, что немцы решили использовать наши танки, которые даже успели уже перекрасить и нарисовать на их бортах и башнях кресты, но для меня это не было секретом. Немцы были еще те барахольщики, они охотно использовали технику и вооружение своих противников. Исключение составляла только авиация – вот тут немцы летали только на своих самолетах; иногда все же использовали наши, но исключительно в спецоперациях. А так какой только техники у них не было, они даже наши СВТ, а позже и ППШ охотно использовали, это из стрелкового оружия, а сотни артиллерийских орудий разных калибров…

Вот я и не удивился, когда узнал, что немцы хотели использовать наши танки. Кроме того на МТС было еще полтора десятка бронемашин – пять пулеметных БА-20 и девять пушечных БА-10. Они тоже оказались исправными, и я решил их забрать с собой: они отлично подойдут для разведки, тем более что их тоже уже успели перекрасить и намалевать на них кресты.

На МТС оказался неплохой запас топлива, так что мы заправили всю технику, а кроме того здесь имелся небольшой запас боеприпасов, но на полную закладку их хватило, хотя мы и выгребли все. Вот со стрелковым оружием, конечно, кисло: тут ориентировались в основном на технику. Было еще около сотни машин, все наши, и половина из них убитые. Мы отобрали себе только самые хорошие машины, и только «захары», полуторки не брали. Водителей на грузовики у нас тоже немного, так что лучше взять тот грузовик, который может побольше увезти, вот мы и взяли два десятка ЗИС-5, он все же трехтонный. Загрузили остатки топлива, правда, там остались мышкины слезки, но все же иной раз и десять литров могут выручить. После чего, построившись в колонну, двинулись прочь.

А на территории МТС разгорался пожар. Горело все: постройки, техника – короче, все, что мы не могли или не хотели взять с собой. Так что оккупантам достанется только пепел от сгоревших зданий и обгоревшие останки различной техники и оружия, которое мы по тем или иным причинам не взяли с собой.

Через пять километров мы оставили в засаде взвод пехоты с двумя станковыми «максимами» и двумя пушечными БА-10. Не знаю, будет за нами погоня или нет, но на всякий случай оставили, уж слишком место тут оказалось хорошее – небольшой ручеек с топкими берегами и бродом через него, и это на прогалине. Если будет погоня, то тут она окажется на открытом месте, и под огнем двух станковых пулеметов и двух орудий, после того как на броде подобьем первую машину, можно будет если и не уничтожить всех, то, по крайней мере, значительно проредить немцев.

Мы уехали, а заслон остался. Спустя четыре часа мы остановились на обед (спешить нам некуда), а спустя два часа вернулся и наш заслон. Погони за нами так и не было. Не знаю, может, немцы струхнули. Хотя, с другой стороны, их там всего около роты. А то, что напавшие на ремонтников русские угнали танки, было ясно, и вступать в бой с неизвестным количеством противника (а то, что его было немало, говорило хотя бы то, что не хватало как минимум трех десятков танков и десятка бронеавтомобилей) немцы явно не пожелали.

Глава 10

Так и не дождавшись погони немцев, мы сделали привал, и вот тут прямо над нами разыгралась одна из многих трагедий этой войны. Четверка немецких истребителей нагнала семерку наших ТБ[11]. Не знаю, зачем их погнали бомбить немцев днем, да еще, судя по всему, не на передовой, а в глубине немецких позиций. Одно то, что они, похоже, все же разбомбили свой объект, уже было чудом. Два последних бомбардировщика дымили и отставали от основной массы самолетов, а тут еще и четверка немцев.

Несмотря на то, что на ТБ было по нескольку пулеметных гнезд, сами пулеметы были винтовочного калибра, и то, что они были предназначены для борьбы со старыми истребителями, сейчас сыграло роковую роль. Несмотря на ожесточенный огонь, они мало что могли сделать, и потому вскоре вниз пошли уже не дымившие, а объятые пламенем два отставших ТБ. Их легче было сбить, так как они уже отставали от основной группы и были повреждены.

Вот от них отделились фигурки, и спустя некоторое время над ними распустились белые купола парашютов. Немецким истребителям, к счастью, некогда было охотиться за нашими летчиками, и они бросились вдогонку уходящим на максимальной скорости бомбардировщикам. Учитывая, что они были почти в три раза быстрей, то и нагнали наших почти мгновенно. В воздухе завязался ожесточенный бой, но слабый калибр наших пулеметов и опыт немецких пилотов явно показывали, кто выйдет победителем в этой схватке. Вот еще один ТБ задымил сразу двумя моторами с правой стороны и пошел на снижение. Экипаж не стал дожидаться, когда немцы добьют их машину или она сама рухнет на лес, а поспешили ее покинуть.

Мне было больно на это смотреть, но ничем помочь нашим летунам я был не в состоянии. Вернее, мог помочь только тем, кто выпрыгнул с парашютом и благополучно приземлится. Я быстро приказал сформировать семь групп и направить их на поиски наших летчиков. Тут еще бомбардировщики летели параллельно лесной дороге, и мы могли послать группы на машинах, чтобы они быстрей догнали улетевшие самолеты. Экипажи с уже поврежденных ТБ должны были приземлиться не так далеко от нашей стоянки, и к ним я направил пешие группы, так как по лесу на машинах не проедешь.

Эти две группы вернулись в течение получаса, и не одни, а с летчиками, даже их парашюты прихватили с собой. Трое летунов хромали – неудачно приземлились, – а один даже сломал себе руку, но в целом для них все закончилось благополучно. А что вы хотели? Попробуйте сами приземлиться не в чистом поле, а в лесу. Хотя их сбили, настроение у летчиков было достаточно боевое. Как оказалось, они выполнили задание, разбомбили железнодорожный мост. Да, их сбили, но уже после выполнения задания. И приземлиться они смогли, и даже на своих вышли. Вернее, это свои их нашли, так что выходить к своим будет легче – вот такая тавтология.

Когда они увидели наши танки и машины, то их удивлению не было предела. Они думали, что это какая-то попавшая в окружение стрелковая часть, а тут, считай, батальон танков и куча машин. И где, в тылу противника, и уже в достаточно глубоком тылу, причем никто не паникует, вид бойцы имеют боевой, отлично экипированы и вооружены, хотя и раненые имеются.

А я, как только увидел летунов, взбодрился. У меня появился план – захватить немецкий аэродром с транспортниками и на них отправить своих тяжелых раненых за линию фронта. Там у них будет больше шансов победить костлявую, а здесь, у меня, это как лотерея – кому повезет. Раненым покой нужен, а какой тут покой, когда мы все время на колесах. И в деревнях их не оставишь: так мы и парней угробим, и сельчан подставим. Уж я-то знал, как немцы и полицаи обходились с теми, кто прятал наших раненых, да и с самими ранеными тоже, так что об этом не могло идти и речи. А тут как раз не просто летчики, а с тяжелых бомбардировщиков, так что, надеюсь, немецкие транспортники как-нибудь доведут до своего аэродрома.

Короче, немцы сбили все бомберы, ни один не ушел, но вот их экипажи мы подобрали. Правда не всех, с последних двух самолетов уцелело только по половине экипажа. Немецкие истребители, после того как экипажи покинули два последних ТБ, принялись охотиться за нашими летчиками, которые выпрыгнули из горящих машин с парашютами. Из пятидесяти шести летчиков уцелели сорок семь: пятерых немцы расстреляли в воздухе, еще двое неудачно приземлились, напоровшись на сучья, а еще двое погибли в своих самолетах.

Правда, побегать за нашими летунами моим парням пришлось изрядно, но к вечеру нашли всех и привезли к нам. А что тут удивляться, ТБ хоть и медлительный, но на грузовиках по лесной дороге все равно быстрей, чем километров тридцать в час, не поедешь, и это еще нормально, так что пришлось потратить много времени на их поиски.

Последние два экипажа вообще сбили уже за пределами леса, там поля начинались, так что их, можно сказать, на везении нашли. Каково было удивление летчиков, когда позади них выскочили две машины, причем немецкие и тентованные. А что? Так меньше шансов у моих парней влипнуть в неприятности: с виду немецкая машина не так в глаза бросается. Летуны, как их увидели, бросились бежать… Да только от машины в поле не убежишь. Летчики уже табельные ТТ достали, чтобы отстреливаться, когда из остановившихся немного в стороне немецких машин выскочили наши бойцы. Это надо было видеть. Мне потом старшина Прохоренко рассказывал, как он наших летчиков забирал.

Теперь у меня есть летчики, а самолеты для них я добуду. Во-первых, сами летчики знают, где поблизости были наши аэродромы, немцы наверняка их использовать будут, а во-вторых, есть у немцев такие хорошо информированные челы, как фельджандармы. Люблю их: надо вам узнать об обстановке вокруг, кто где расположился, так спроси у фельджандарма, он знает, ему по должности положено все знать. Главное, вопросы правильно задавать и убедительно мотивировать на честные ответы. Есть, правда, еще тыловики, эти крысы тоже знают, кто где находится, да только вот незадача, сидят они в основном в своих норках на складах и по дорогам просто так не шляются, а фельджандармы как раз на дорогах и стоят.

Вот так, захватив на следующий день один пост этих бляхоносцев, мы и сравнили их информацию с информацией летунов. В основном данные совпали, и, согласно им, неподалеку, километрах в пятидесяти от нас, находится аэродром бомбардировочной авиации, но там и транспортники есть. Вот туда я и намылился. Пора совместить приятное с полезным, навести шороху в очередном курятнике немецкого борова[12] и отправить на трофеях в наш тыл своих раненых.

Майор Чернов, командир смешанной эскадрильи тяжелой бомбардировочной авиации

Это задание майору Чернову не понравилось с самого начала. Его эскадрилье, вернее остаткам его полка, который свели в одну эскадрилью, поручили днем нанести удар по важному железнодорожному мосту, через который немцы активно снабжали свои войска.

Эскадрилья в составе восьми тяжелых бомбардировщиков ТБ-3 вылетела на задание, хотя все летчики понимали, что это практически гарантированный полет в один конец. Днем и без истребительного прикрытия – хорошо, если хоть кто-то сможет долететь до цели и отбомбиться. Им повезло, им неслыханно повезло, что они смогли без потерь долететь до моста.

Там и случилась первая потеря. Чтобы гарантированно уничтожить мост, им пришлось значительно снизиться, так как с высоты точно отбомбиться было невозможно. Им необходимо было полностью уничтожить мост, а значит, не только повредить пролеты, но и постараться разрушить быки. Именно там и сбили машину старшего лейтенанта Караваева, а машины Варзанова и Басова повредили. Немцы осознавали важность этого моста, а потому и зенитная артиллерия там была солидная – батарея тяжелых зениток и еще разная мелочь. Так что хорошо, что хоть одну машину потеряли при бомбардировке и всего две повредили, причем лететь они могли.

А вот дальше фортуна повернулась к ним задом: примерно через семьдесят километров, над достаточно большим лесным массивом, их догнали немецкие истребители, и началось избиение. Несмотря на яростное сопротивление (все же на каждом бомбардировщике по нескольку огневых точек), немцы стали сбивать один самолет за другим, начав с поврежденных машин. Скоро они сбили все машины, так что его полк лишился последних ТБ.

А еще, после того как его машину сбили последней, немецкие летчики принялись охотиться за членами экипажей его машины и машины капитана Самохина. Все же лично ему повезло, он смог приземлиться целым, а вот нескольким ребятам – нет, и на землю опустились только их мертвые тела, причем кого-то просто разорвало пополам от попадания в него снаряда авиапушки.

Но затем судьба снова решила повернуться к ним лицом, правда, сначала они этого не поняли. Из леса выскочили две крытые немецкие машины и рванули к ним. Чисто инстинктивно ребята после приземления устремились друг к другу и, увидев приближающиеся немецкие машины, достали ТТ и приготовились дорого продать свои жизни. Но тут случилось неожиданное. Грузовики остановились, немного не доезжая до них, и из них выпрыгнули бойцы не в ненавистном фельдграу, а в таких родных зеленых гимнастерках, да еще и с касками на головах.

Раздался зычный голос:

– Эй, славяне, быстро к нам, пока немцы не появились!

Не размышляя, Чернов вместе с другими побежал к машинам. Там бойцы – причем только немного позже Чернов осознал, что все бойцы были вооружены или СВТ, или ППД – помогли им быстро забраться в крытые кузова, а затем залезли и сами, после чего машины, развернувшись, на полном ходу рванули к спасительному лесу. Устроившись у самой кабины и сев на собственный парашют, который он хозяйственно прихватил с собой, Чернов обратился к здоровому старшине, чья старшинская пила отчетливо была видна на его петлицах.

– Майор Чернов, командир сборной эскадрильи тяжелых бомбардировщиков. А вы кто такие?

– Старшина Прохоренко, сборная мехгруппа.

– Старшина, там еще наших парней посбивали, надо их тоже поискать.

– Не волнуйтесь, товарищ майор, за всеми высланы поисковые группы.

– Старшина, а что за мехгруппа?

– Двадцать седьмая танковая дивизия полковника Ахманова.

– Так тут вся дивизия?

– Нет, конечно же. Ядро группы из дивизии, а так – сборная солянка из бойцов различных частей. Командует сержант Нечаева.

– Не понял. Как сержант? Даже ты старше ее по званию. У вас что, вообще нет командиров?

– Почему нет, есть. Просто под ее командованием мы немцев бьем, а как сторонний подполковник над нами командование принял, так на следующий день нас почти полностью уничтожили. Нечаева его чуть не пристрелила и увела остатки группы, так теперь у нас снова танки есть.

– У вас и танки есть?!

– Разумеется, на батальон почти наберется, да и автотехники много.

– Подожди, если ты говоришь, что вас почти уничтожили, так откуда снова танки взялись?

– Так сержант умная и хитрая, просто так никуда не лезет, а только после тщательной разведки. Вчера мы наведались на пункт сбора трофейной техники, немцев вырезали, а сами там очень хорошо вооружились. Теперь у нас танков и бронемашин больше, чем было до встречи с тем гребаным подполковником.

– А почему все же сержант командует?

– А она была у истока создания группы. Вышла к нашей дивизии всего с двумя КВ, но сказала, где еще три исправные «тридцатьчетверки» стоят. Еще бронетехники достала, да и командовала умело, мы с ней столько дел наворотили, и почти без потерь, пока на того подполковника не наткнулись. Вот он меньше чем за сутки нашу группу почти угробил.

– А что ваш сержант?

– Так она просто увела остатки нашей группы, а того подполковника чуть не пристрелила за то, что он вопреки всем ее советам умудрился угробить группу при простом пересечении дороги.

После этого небольшого разговора Чернов задумался. Судя по всему, эта сержант умела очень хорошо воевать, раз ей добровольно стали подчиняться не только старшины, но и другие командиры. Интересно на нее взглянуть. В первый момент, услышав, что отрядом командует сержант, он решил взять командование группой на себя, но теперь передумал. И дело тут не только в том, что он все же совсем не разбирался в наземном бое, но и в том, что эта сержант явно уже никому не отдаст командование. После происшедшего она ни за что не выпустит из своих рук командование группой, да и, судя по всему, знает что делает. Конечно, это пока предварительная информация, но хоть что-то, похоже, правда.

Путь до места стоянки группы занял около часа, а там майор Чернов встретил своих летчиков, которых к этому моменту нашли и привели или привезли к основному отряду. Также его приятно удивило наличие большого количества танков в группе. Как только он приехал, то первым делом спросил про своих летчиков. Его проводили к ним, и там он провел перекличку. Уцелели почти все, что не могло не радовать, а вот потеря всех самолетов, наоборот, огорчала, и что делать дальше, тоже было не очень ясно.

Они находятся глубоко во вражеском тылу, и как долго отсюда выбираться, неясно. С одной стороны, конечно, надо как можно скорее вернуться к своим, а с другой стороны – на чем потом летать? Потери в самолетах просто катастрофические, даже если каким-то чудом они вернутся к своим, то что потом делать?

А затем был разговор с той самой Нечаевой…

Среди самых последних привезли командира группы летунов, им оказался майор Чернов. Честно говоря, было небольшое опасение, что он попробует качать права: он майор, я сержант, и какая разница, что он ни в зуб ногой не только в делах танкистов, но и вообще в сухопутных делах. У него просто более высокое звание, и он вполне мог только на этом основании попытаться предъявить мне претензии и оспорить мое право и дальше командовать отрядом. Конечно, я все равно пошлю его в таком случае на хрен, но и не попытаться найти и спасти экипажи я тоже не мог. И не только потому, что меня в таком случае не поймут мои же люди, но и потому, что это наши летчики.

К моей радости, летун не попытался, пользуясь своим более высоким званием, перехватить управление, а просто, поздоровавшись и поблагодарив за свое спасение, спросил о ближайших планах и перспективах.

Нечаева оказалась хоть и очень молодой, но не менее жесткой девушкой, а кое в чем даже без меры жестокой, но об этом майор Чернов узнал немного позже, после того, как поговорил с ее бойцами. А на первый взгляд это была молодая и очень красивая девушка, на которой даже достаточно бесформенный танкистский комбинезон сидел очень хорошо. Вот только все это ангельское великолепие мгновенно исчезло от ее взгляда, холодного и расчетливого, а еще смертельно уставшего, от которого Чернову стало не по себе.

Это позже он узнал о том, как она сначала приказала повесить захваченного ею немецкого генерала, а затем подвергла страшным казням немцев, которые сожгли население белорусской деревни, и как послала подполковника, который почти угробил ее отряд. И Чернов понял, что лучше не становиться на ее пути, так как она пойдет до конца, не обращая внимания на звания и должности. Но это он узнал немного позже, тем же вечером, когда разговорился с бойцами из ее отряда, а пока его просто насторожил ее взгляд.

– Добрый день. Майор Чернов, командир бомбардировочной эскадрильи. Правда, от нее уже ничего не осталось.

– Сержант Нечаева, командир механизированной маневренной группы.

– Скажите, товарищ сержант, каковы ваши дальнейшие планы?

– Бить противника. А что?

– А насчет нас какие планы? Нам бы побыстрей за линию фронта перебраться.

– Тут, товарищ майор, я могу вас порадовать, поскольку тоже хочу вас как можно скорее переправить к нашим. И тут мы можем помочь друг другу.

– Это как же? – искренне не понял Чернов ее слова.

– У нас много тяжелораненых, которых надо как можно скорее эвакуировать на Большую землю, и тут вы можете нам помочь. Вы ведь с бомбардировочной авиации, причем летали на тяжелых бомбардировщиках. Значит, думаю, сможете управлять немецкими транспортными самолетами?

– А у вас есть немецкие транспортники?..

– Пока нет, но достать их не проблема. Так можете вы ими управлять или нет?

– Думаю, сможем. Но мне неясно: где вы возьмете транспортные самолеты?

– Тоже мне, нашли проблему, товарищ майор. Что, у немцев самолетов мало?

– Так то у немцев!

– Товарищ майор, все наши танки мы забрали у немцев, как и почти весь автотранспорт, как трофейный, так и наши грузовики. Все это было отобрано у немецких трофейщиков. Так что найти вам пару транспортных самолетов, мы, надеюсь, сможем. Вы знаете, где в округе есть наши аэродромы, которые пригодны для использования тяжелыми самолетами?

– Разумеется. А зачем вам это?

– Ну, товарищ майор, а где, по-вашему, мы немецкие транспортники искать будем?

Чернов посмотрел на меня озадаченно. Вот она, пресловутая инерция мышления: человек не может сообразить, что необходимое тебе можно просто отобрать у врага. Что тут говорить, если в основном нашим бойцам даже запрещают использовать немецкое оружие. Вот грузовики и бронетехнику можно, а винтовки и пулеметы нельзя. И еще не скоро забудут этот идиотский и вредительский приказ. Но самое главное, когда у меня будут самолеты, то пилоты на них найдутся, и тянуть с этим я не собирался. Основной причиной этого были наши раненые, которых было просто необходимо в кратчайшие сроки доставить в нормальный госпиталь.

А вечером этого дня состоялась еще одна неожиданная встреча: к нам вышел небольшой отряд во главе со старшим батальонным комиссаром Гусаровым. Вот он как раз, в отличие от майора Чернова, сразу попробовал подмять меня под себя, но где залез, там и слез.

После того как его полк был почти полностью уничтожен, старший батальонный комиссар Гусаров собрал вокруг себя немногих выживших, которых набралось с полсотни, и старался выйти к нашим, но у него это не очень получалось. Кругом немцы, а его отряду необходимо было еще искать продовольствие, чтобы не умереть с голоду, вот потому они и продвигались крайне медленно, стараясь избегать встреч с противником. Каково же было его удивление, когда, судя по всем его расчетам, в глубоком немецком тылу он столкнулся с регулярной механизированной частью РККА.

Его передовой дозор был остановлен постом. Часовой потребовал вызвать командира, да и от встреченной им части тоже подошел начальник караула, который оказался младшим лейтенантом. Честно говоря, Гусаров уже знал, что рядом кто-то есть. Бойцы его отряда не ели со вчерашнего утра, так как все их запасы продуктов закончились, а потому ароматный запах гречневой каши с тушенкой они уловили еще издалека и, недолго думая, двинулись в ту сторону, откуда неслись такие манящие и завлекающие голодных людей ароматы.

Больше всего комиссар был поражен, когда его провели к командиру встреченного им отряда. Им оказалась молодая и красивая девушка в звании сержанта, и это несмотря на то, что рядом с ней было как минимум несколько командиров, включая и военинженера второго ранга. Сам отряд ему очень понравился: все бойцы были в чистой и новой форме, выбриты, имели всю необходимую амуницию. Да еще техника, в основном новейшие КВ и Т-34. Причем тот КВ, из которого вылезла сержант, явно побывал в жарком бою, а то и не в одном, так как был почти весь в сколах от попаданий в его броню вражеских снарядов.

Но больше всего Гусарова поразили, можно сказать, мертвые глаза такой молодой девушки, а кроме этого его невольно пробрало дрожью от повеявшей от нее могильной жути. Причем это, похоже, было только его ощущение, так как остальные командиры относились к ней с открытым уважением, и это несмотря на то, что она была обычным сержантом.

На свою попытку взять этот отряд под свое командование он получил внезапный и решительный отлуп.

– Старший батальонный комиссар Гусаров.

– Сержант Нечаева.

– Сержант, ввиду того что я старше по званию и должности, то считаю своим долгом взять ваш отряд под свое командование.

– Товарищ старший батальонный комиссар, давайте, как говорится, сразу расставим все точки над «i». Я никому не передам командование своим отрядом, какие бы у него ни были звание и должность. Один раз я уже совершила подобную глупость, и это стоило моему отряду потери почти всей бронетехники и половины личного состава, причем это произошло уже на следующий день командования новым командиром. И не надо меня пугать трибуналом, до него еще надо дожить, а эти бойцы пойдут за мной в огонь и в воду и выполнят любой мой приказ. Вам это ясно? Вы можете спокойно проследовать дальше, мы дадим вам продуктов и боеприпасов, или можете присоединиться к нам, но тогда заранее вас предупреждаю: вы поступаете в мое подчинение и никак иначе.

– Чем вы, товарищ сержант, так привязали к себе бойцов?

– Ничего особенного, я просто показала им, что противника можно бить, причем так, что от него лишь пух и перья летят.

– Подождите, вы сказали, что ваша бронетехника погибла, а я тут вижу не меньше танкового батальона полного состава… Как тогда понимать ваши слова?

– Все очень просто, товарищ старший батальонный комиссар, всю эту бронетехнику, кроме тех двух КВ, – при этом она указала на свой танк и второй, – мы захватили у противника вчера, совершив нападение на его пункт сбора трофейной техники.

– Так просто?

– А что тут сложного? Нужно всего лишь убрать зашоренность мышления и использовать свою голову не только для приема пищи и ношения форменного головного убора, но и для того, чтобы думать.

– Но, согласно уставу…

– Извините, но устав не истина в последней инстанции, тем более что техника и новые методы ведения войны стремительно совершенствуются, а потому уставы теряют свою актуальность. Новые вооружения диктуют свои условия использования, и тот, кто этого не понимает, всегда будет бит. Взять хотя бы, например, Францию, которую немцы разгромили менее чем за два месяца…

– Хорошо, и каковы ваши успехи?

– На мой взгляд, очень хорошие. Мы уже уничтожили более сотни немецких танков, именно уничтожили, а не подбили.

– А какая разница?

– Большая! Подбитый танк – это танк, который можно отремонтировать. Допустим, в бою мы сбили немецкому танку гусеницу, формально танк вывели из строя, но учитывая то, что в основном сейчас наступает противник, то этот танк в итоге останется у него. Потом его быстро ремонтируют, и он вскоре снова идет в бой. А вот если танк уничтожили, то он теперь годен только в переплавку. Так что сами должны понимать, что сотня уничтоженных вражеских танков – это очень много для такого относительно небольшого подразделения, как наше. Кроме того мы уничтожили до сотни немецких самолетов.

– Не понял?! Как вы уничтожили самолеты, ведь у вас не авиационная часть, а танковая?!

– Все правильно, но самая лучшая в мире ПВО – это наши танки на вражеском аэродроме. Мы просто в блин раскатали наш бывший стационарный аэродром. Весь персонал – и летный, и технический – был уничтожен, а все самолеты сожжены, как, впрочем, и все постройки. Также мы уничтожили и бетонную взлетно-посадочную полосу: выложили на ней бомбы и потом подорвали.

– Да, действительно, вы сделали очень много, тут не каждая дивизия такое сможет сделать. А что у вас произошло с передачей отряда в другие руки?

– Да вышел к нам три дня назад один подполковник. От его полка всего полторы сотни человек осталось, вот он и решил наш отряд к себе присоединить.

– И что?..

– Да буквально на следующий день простейшая операция по пересечению дороги закончилась полным уничтожением нашей бронетехники. Вместо того чтобы провести предварительную разведку, этот подполковник с ходу решает пересечь дорогу, и в итоге мы получаем удар по флангам немецкими танками и самоходками.

– А дальше?..

– Я увела остатки группы, иначе этот горе-командир угробил бы остатки нашего отряда. Сейчас я его восстановила, и этого урока мне достаточно, так что теперь ни при каких условиях я не передам командование отрядом кому-либо. Повторяю еще раз: вы можете либо присоединиться к нам, влившись в мой отряд (у меня как раз нет политработников, так что вы можете занять эту должность), либо мы дадим вам продукты и боеприпасы, и вы двинетесь дальше.

– Скажите, сержант, а каковы ваши ближайшие планы?

– Прежде всего вернуть отряду боеспособность. Мы снова добыли себе бронетехнику, захватив ее сегодня ночью на немецком пункте сбора трофейной техники, так что сейчас разобьем ее на подразделения, и экипажи приступят к ее изучению. А затем начнем наносить удары по складам и частям противника. Так мы нанесем ему гораздо больший ущерб, потому что будем наносить свои удары там и тогда, когда это будет выгодно нам. Сейчас, создав в немецком тылу хаос, вынудив противника отвлечь на нас большие силы, мы лучше всего поможем нашим войскам. Так как, товарищ старший батальонный комиссар, вы со мной или двинетесь дальше?

Гусаров ненадолго задумался после того, как все услышал. С одной стороны, его не прельщало идти под командование не только простого сержанта, но еще и девушки, а с другой – он был не уверен, что смог бы сам сделать все то, что сделала она. Тут ведь нужны не только организационные способности, но и тактические, чтобы так успешно сражаться с противником.

А кроме того, двигаться дальше своей небольшой группой, шарахаясь при этом от каждой тени и думая, где достать продовольствие… Нечаева, конечно, им немного продуктов с собой даст, но на два-три дня… А что делать дальше? Судя по всему, им не меньше недели выбираться к своим, и это в лучшем случае. Так что затем, скорее всего, придется голодать.

Похоже, у него действительно нет другого выхода, как только присоединиться к ее отряду. Хотя в этом есть и положительные моменты: они вольются в большой отряд, а кроме того, и это, пожалуй, самое важное, в отряд, который не шарахается от противника, а успешно его бьет. Кроме того и вольется он в отряд не простым бойцом, а заместителем командира по политической части. Так что, пожалуй, надо принимать предложение Нечаевой: это, похоже, наилучший для него выход.

– Хорошо, я согласен, – решился Гусаров.

И он потом ни разу не пожалел о своем решении. Даже когда настал его последний бой, он ни о чем не жалел.

Глава 11

Вернувшись к своим людям, Гусаров сказал:

– Мы вливаемся в отряд сержанта Нечаевой.

Было видно, что основная часть бойцов его отряда открыто рада такому решению. Наличие большого количества бронетехники, причем новейшей, опрятный и сытый вид бойцов внушали надежду, что они попали в отряд с хорошим командованием.

– Николай Петрович! – обратился к Гусарову политрук Ищенко, который был политруком одной из рот полка Гусарова. – Как же это так? Почему мы вливаемся в отряд простого сержанта? Она сержант, а вы старший батальонный комиссар, у вас самое высокое звание здесь, как, впрочем, и должность. Как же так? Почему?

– Игорь, я понимаю, конечно, что на первый взгляд это полный абсурд. Но я поговорил с этим сержантом. Она действительно по праву занимает должность командира этого отряда, более того, именно она его и создала.

– Но по уставу она должна пойти под командование старшего по званию и должности, а не наоборот.

– Да, так и есть, и она уже один раз отдала свой отряд под командование старшего командира.

– И что?..

– Он на следующий день умудрился угробить ее отряд. Они потеряли почти всю свою бронетехнику и половину личного состава.

– Да? Но у них сейчас не меньше батальона танков! Она врет и не краснеет!

– Их они добыли себе сегодня ночью.

– Как?! Николай Петрович, как вы себе это представляете?! Достать во вражеском тылу три-четыре десятка танков, причем более половины из них – новейшие модели. Тут что, магазин по продаже бронетехники или армейские склады имеются?

– Понимаю твой скепсис, я сначала тоже удивился. Этот отряд сегодня ночью напал на немецкий пункт сбора трофейной техники, там они и добыли эти танки.

– Но все равно, почему мы идем под ее командование? Это она должна пойти в ваше подчинение.

– У нас был выбор: или влиться в ее отряд, или идти своей дорогой. Я вначале тоже думал, что это она пойдет в мое подчинение. Но после того случая, когда в аналогичной ситуации она потеряла все танки и половину личного состава, она теперь не отдаст командование своим отрядом никому.

– Но субординация?! Ей за это трибунал грозит!

– Я ей сказал то же самое.

– И что?..

– Она ответила: «До трибунала еще дожить надо, а мои бойцы выполнят любой мой приказ».

– И все равно я не согласен с этим.

– Тем не менее командование отрядом она не отдаст, позволит только присоединиться к себе, вернее влиться в ее отряд. Исходя из этого, я и принял такое решение. Здесь мы принесем больше пользы, чем пытаясь выйти к своим.

– И кем мы у нее будем?

– Я комиссар отряда, ты станешь комиссаром в одной из рот.

Ищенко все равно остался недоволен этим разговором. Ему было неприятно, что они попали под командование простого сержанта, да еще и женщины. Ищенко, вообще, был, как говорится, первый парень на деревне. Высокий, светлый, бабник и балагур. Ему и с бойцами было легко говорить, и баб он довольно легко уламывал на близость. Вот и тут он решил охмурить эту сержантшу. Он успел ее разглядеть, и, к слову говоря, она была как раз в его вкусе: даже сквозь немного мешковатый комбинезон выделялись ее прелести, да и лицо было очень и очень миленьким. Так что он с большим удовольствием повалял бы ее на сеновале.

Решив не откладывать дело в долгий ящик, он, увидев, что Нечаева осталась одна, решительно двинулся к ней. Подойдя, он одной рукой крепко ухватил ее за задницу, а другой за плечо и попробовал поцеловать, решив взять эту крепость с наскоку, решительным штурмом. Но он жестоко просчитался. Совсем с небольшим опозданием твердое колено сержанта врезалось ему между ног, заставив разжать руки и согнуться в приступе сильной боли. А Нечаева внезапно вытащила из сапога остро наточенную финку и, схватив его одной рукой за голову, другой прижала нож к его горлу. Из мгновенно появившегося небольшого пореза на горле потекла кровь, а Нечаева тихо, но страшно зашипела:

– Еще раз ты, кобель похотливый, попробуешь ко мне пристать, и я отчекрыжу твое вонючее хозяйство, засуну его тебе в пасть и затем сожрать заставлю! Ты, козел вонючий, меня понял?!

– П-п-понял, – только и смог выдавить из себя Ищенко. Он привык, что в таких случаях женщина если и трепыхалась, то быстро сдавалась, а вот так у него было в первый раз.

– Тогда пшел вон, ублюдок, и не попадайся больше мне на глаза.

– Что тут происходит? – раздался внезапно голос нового действующего лица, вернее, пожалуй, старого, так как это вернулся старший батальонный комиссар Гусаров.

– Да вот, товарищ Гусаров, плохо вы воспитываете своих людей. У вашего подчиненного, судя по его поступку, повышенный уровень спермотоксикоза, пришлось ему мозги на место вправлять. А если до него с первого раза не дойдет, то скоро в мире станет одним кастратом больше.

К этому моменту я уже отпустил этого недоумка и спрятал финку обратно в сапог. А Гусаров так взглянул на своего подчиненного, что тот испуганно сжался.

– Я с тобой потом поговорю, а сейчас исчезни!

Ищенко скособоченно поковылял прочь, а Гусаров спросил у меня:

– Я, собственно, чего вернулся. У вас уже есть какой-либо план по нашим действиям на ближайшее время или нет?

– Разумеется есть. В ближайшие пару дней мы переправим наших раненых на Большую землю, а то тут мы им почти ничем помочь не можем, а там у них есть очень хороший шанс выздороветь.

– Но это невозможно! У нас нет никакой возможности переправить их в тыловой госпиталь.

– А вот тут вы ошибаетесь. Просто вы привыкли действовать по шаблонам. У вас зашоренность сознания, и вы не видите возникающие возможности.

– И как тогда вы собираетесь это сделать?

– Легко и просто. Как раз сегодня, считай, прямо над нами сбили семь наших тяжелых бомбардировщиков ТБ-3. Почти все экипажи спаслись, но, к сожалению, несколько человек все же погибли.

– А при чем здесь это?

– А при том, что примерно в полусотне километров от нас находится наш бывший аэродром, который сейчас активно используют немцы. Там, по сообщению захваченного немецкого фельджандарма, кроме бомбардировщиков базируются и транспортные самолеты. Сегодня мы выдвигаемся к этому аэродрому, завтра проводим разведку, а затем атакуем. Из летчиков формируем экипажи по наличию самолетов, затем грузим в них раненых и отправляем за линию фронта.

– А вы не боитесь, что их собьют?

– Конечно, полностью такую возможность исключить нельзя, но она достаточно мала. К нашему большому сожалению, наших самолетов сейчас очень мало, а немцы свои самолеты сбивать не будут, так что они имеют все шансы благополучно долететь.

– А если все же встретят наши истребители?

– Я думала над этим. Конечно, полностью такую возможность исключить нельзя, но думаю, если при встрече из немецкого самолета начнут махать палкой с привязанным к ней куском белой ткани, то это заинтересует наших летчиков. Сбить – это одно, а вот привести вражеский самолет на свой аэродром – это совсем другое.

Тут Гусаров засмеялся.

– Что?..

– Простите, просто представил, как из открытой двери немецкого транспортника машут белым флагом, вот и не сдержался.

– И что, думаете, это нереально?

– Теперь, пожалуй, нет. Действительно, шансы благополучно долететь есть.

– Вот и я так думаю.

– Когда выступаем?

– Через час. Нам надо за оставшееся до ночи время проехать сорок километров.

Мы действительно выступили через час и, двигаясь со скоростью километров двадцать в час, неторопливо ползли по лесным дорогам, лишь изредка пересекая проселки. Часам к девяти вечера остановились на берегу небольшого лесного озера, где и встали на ночевку. Разведка опять ушла в поиск, им за ночь надо было пройти по ночному лесу километров десять, а затем все выяснить об аэродроме. А мои бойцы за эту ночь хорошо выспались. Я не стал их рано будить, какой в этом смысл, если нам все равно весь день тут стоять, дожидаясь результатов разведки. Пускай лучше бойцы отдохнут, так как, скорее всего, следующей ночью им спать не придется.

Разведка вернулась ближе к вечеру, за полдня они смогли все узнать. Это был хоть и стационарный аэродром с казармами и складами, но вот взлетно-посадочная полоса была обычной, из утрамбованной земли. На аэродроме базировались сорок восемь немецких бомбардировщиков, а кроме того разведчики углядели с десяток наших «ишачков», которых немцы стянули к краю аэродрома. В каком они состоянии, было неизвестно, но потом узнаем, как только захватим аэродром.

За время наших блужданий по немецким тылам к нам присоединились не только летчики майора Чернова, а и семеро пилотов с истребителей. Немецкие транспортники были им не по зубам, они точно не смогли бы на них лететь, вот я и не учитывал их в своих раскладах. Но теперь, когда разведка сообщила о наших И-16 на аэродроме, то можно и пересмотреть их полезность. Гадать не буду, но если хоть один «ишачок» сможет взлететь, то транспортники тогда отправятся под его прикрытием.

Старшина Хомутов показывал на листе бумаги, как располагаются здания, где находятся немцы, где зенитки, а где сами самолеты. Аэродром охраняли шесть спаренных автоматических зениток и рота солдат. Атаковать нужно было на рассвете, пока все были на аэродроме, причем следовало подготовиться.

Сотня бойцов с большим количеством ручных пулеметов вышла после полуночи. Они за ночь должны были пройти десять километров до аэродрома, а после этого взять его в кольцо, чтобы никто не смог с него вырваться. Аэродром был на опушке леса, и если с лесной стороны подобраться к нему было легко, то с открытой стороны надо было занять свои места еще затемно, пока охрана этого не видит. Бойцы, заняв свои места, замаскировались, накинув на себя самодельные маскировочные накидки, куда были вставлены пучки травы и небольшие ветки.

В четыре часа утра выдвинулась и техника. Это были бронеавтомобили и легкие БТ, они как раз появились у аэродрома на рассвете, когда было уже достаточно светло. Немцы, разумеется, услышали звук работы их моторов, а потому были настороже. Зенитные расчеты заняли свои места и навели стволы своих орудий в сторону звука моторов. Похоже, их уже накрутили, а может, они и сами были такими осторожными. Вот только это им не особо помогло.

Как только появились наши бронеавтомобили, мои бойцы открыли по немцам огонь. Цели среди них были распределены заранее, так что каждое зенитное орудие оказалось под прицелом трех-четырех ручных пулеметов. Пускай расстояние было около полукилометра (ближе мои бойцы побоялись подбираться, чтобы их раньше времени не обнаружили), но и такой дистанции вполне хватило, чтобы в считаные секунды буквально выкосить массированным пулеметным огнем расчеты всех зениток.

Не имея больше реальных противников, бронеавтомобили и танки ворвались на аэродром, и пошла потеха. Начавших разбегаться немцев расстреливали из всех пулеметов, а кроме того, открыли огонь из орудий по домам, где скоро начались пожары. В течение получаса все было кончено, живых немцев на аэродроме не осталось.

А летчики в это время осматривали немецкие транспортники, их оказалось два. Конечно, хотелось бы больше, но хорошо, что хоть эти оказались тут. Летчики-истребители побежали к окраине аэродрома, куда немцы стащили наши И-16, чтобы осмотреть их. В полностью исправном состоянии оказались только три истребителя, еще два можно было отремонтировать – так заявили летуны, сказав, что снимут необходимое с остальных истребителей.

Тут как раз показалась наша основная колонна вместе с обозом. Раненых стали заносить в транспорты, а пилоты бомбардировщиков осваивались в кабинах «Тетушек Ю»[13]. Через час оба транспортника в сопровождении трех «ишачков» поднялись в воздух. До линии фронта было около сотни километров, и сейчас, пока было еще достаточно раннее утро, имелась высокая вероятность долететь без проблем, по крайней мере, до линии фронта.

О том, что самолеты благополучно долетели, мы узнали несколько позднее, а пока готовили к вылету еще два «ишака» и пять трофейных бомбардировщиков, благо все пилоты бомбардировщиков уцелели.

Майор Чернов не хотел оставлять своих людей, но кроме него и старшего лейтенанта Мирошникова никто другой не летал на «юнкерсах». Они успели ознакомиться с ними еще до войны, и, учитывая, что транспортировать на них будут раненых, вопрос о том, кто будет их пилотировать, не вставал. Вторым рейсом было решено отправить пять «хенкелей», сразу, как только будут готовы к полету «ишаки». Учитывая, что экипаж «хенкеля» состоял из четырех человек, то это уже двадцать, а если в бомбовом отсеке вместо бомб разместить людей, то еще двадцать, и если потесниться, то в кабинах можно было втиснуть еще по человеку.

Таким образом, с учетом улетевших на транспортах, все летуны майора Чернова возвращались на Большую землю. Да, их самолеты были сбиты, но новые можно построить достаточно быстро, а вот подготовить для них экипажи – нет. А тут, считай, эскадрилья уже имеющих боевой опыт летчиков возвращалась назад. Чернов это знал, но переживал, как его ребята перелетят линию фронта. Тем не менее ничего изменить он не мог, а потому вылетал с беспокойством.

До линии фронта они летели на полукилометровой высоте, «юнкерсы» впереди, И-16 позади. И им повезло, они никого не встретили. После пересечения ясно видимой линии фронта самолеты поднялись до полуторакилометровой высоты и поменялись местами: теперь первыми летели «ишаки», а «юнкерсы» за ними. Так они долетели до своего аэродрома. Незадолго до подлета к нему один из истребителей ускорился и рванул вперед: раций на них не было и связи с аэродромом тоже, так что он должен был сесть первым и предупредить своих, что и было сделано.

На посадку трофейных транспортников сбежались смотреть все незанятые люди. Также уже подъезжали машины с медиками для осмотра раненых и их последующей сортировки по госпиталям, до ближайшего из которых было около трех десятков километров. В благополучно севших транспортниках открылись дверцы, и из них стали доставать раненых бойцов. После быстрого осмотра их грузили в грузовики, и скоро небольшая колонна двинулась в сторону госпиталя. В это время сели и два оставшихся истребителя, которые контролировали небо в момент посадки транспортников. После этого майора Чернова отвезли в штаб, где командир полка вместе с особистом устроили ему форменный допрос.

Разумеется, о случившемся немедленно доложили наверх, и не прошло трех часов, как последовал приказ из штаба фронта, чтобы майора Чернова немедленно доставили к командующему войсками фронта маршалу Тимошенко. Это было как гром среди ясного неба… Да, командир полка был рад, что, несмотря на потерю самолетов, почти все члены экипажей должны вернуться, ведь Чернов доложил, что скоро должна быть вторая партия самолетов, на которых прилетят оставшиеся летчики, но вот то, что все они были на вражеской территории, заставляло всех их тщательно проверить. Ясно было, конечно, что никаких контактов с противником они не имели, но требования были для всех одинаковыми, и приходилось их исполнять.

Действительно, ближе к вечеру прилетели еще семь самолетов: два наших И-16 и пять трофейных «хенкелей 111», на которых были оставшиеся летчики.

Чернов прекрасно понимал, что нервы ему дома потреплют: все же он был сбит над оккупированной территорией. Правда, то, что документы были при нем и он вернулся назад на трофейном самолете, да еще и наших раненых вывез, играло в его пользу. Комполка был нормальным мужиком, да и полковой особист не был сволочью, так что Чернов рассчитывал на объективное расследование и отсутствие каких-то претензий к нему и его парням. Тем неожиданней был для него срочный вызов в штаб фронта. Но это удивило не только его одного, но и комполка с особистом, а потому опрос свернули и на связном У-2 отправили майора в штаб фронта.

Пилот связника был опытным, и, пользуясь тем, что верх самолета был окрашен в зеленый цвет, он летел над самыми кронами деревьев, чуть не подстригая их своим винтом. По возможности он облетал открытые места, а потому заметить его было очень трудно. Несколько раз они видели немецкие «мессеры», но каждый раз обходилось: те просто не замечали низко летящий прямо над лесом самолет. Все внимание немецких пилотов было уделено небу и дороге, а потому они и не видели наш У-2.

Вот так благополучно они и долетели. На аэродроме его уже ждала машина, и спустя полчаса Чернов входил в штаб фронта. В приемной командующего ожидали несколько командиров, но Чернова провели без очереди. Сразу, как только он зашел в приемную с сопровождающим, его провели в кабинет Тимошенко.

В кабинете находились трое: сам командующий маршал Тимошенко, начальник штаба и начальник разведки. Приведший его капитан тут же вышел, а на Чернова насел с вопросами Тимошенко.

– Добрый день, товарищ Чернов. Что вы можете сказать о сержанте Нечаевой?

Чернова очень удивил этот вопрос. Он думал, что его будут спрашивать о последнем вылете и о том, как он вернулся назад, а тут прямо в лоб, без всякого предварительного расспрашивания, интересуются исключительно Нечаевой.

– Товарищ маршал, сержант Нечаева показалась мне умной, хитрой и очень жестокой. Но, несмотря на это, она отличный командир, и ее бойцы готовы идти за ней до конца.

– А почему вы так решили?

– У меня было время и своими глазами посмотреть на ее отряд, и побеседовать с ее бойцами.

– И?..

– В отряде полный порядок, бойцы накормлены, прекрасно вооружены и экипированы, а кроме того, там много техники.

– А почему жестокая?

– Да порассказывали мне ее бойцы, как они немцев казнили по ее приказу, так просто жуть берет, настоящее средневековье.

– Но хоть за дело или для развлечения?

– За дело. Все эти немцы совершили военные преступления против наших раненых и гражданского населения. А так она просто приказывает всех пленных убить, так как у нее нет возможности с ними возиться, а отпустить их глупо.

Тимошенко еще с полчаса подробно расспрашивал Чернова о Нечаевой и ее отряде, после чего поблагодарил и отпустил. Затем был обратный путь. Сначала машина до аэродрома, правда, на этот раз не «эмка», а полуторка, но все равно подвезли, не пришлось назад пешком топать на своих двоих. Затем снова полет на связном У-2, снова удачный, и приземление в своем полку. Тут как раз начали приземляться немецкие «хенкели», которые тоже удачно долетели, и Чернов пошел встречать свои экипажи. А вечером в столовой был торжественный ужин в честь того, что все смогли благополучно вернуться назад, и, как водится, выпили за не вернувшихся.

А в это время маршал Тимошенко обсуждал со своим начальником штаба и начальником разведки способ связи с отрядом Нечаевой. Теперь, получив последние данные, он не сомневался, что максимум завтра связь будет установлена. Сегодня ночью на этот аэродром будет сброшена группа разведки, которая и должна войти с ней в контакт. Если отряд Нечаевой все еще будет на аэродроме, то тогда они сразу установят с ней связь, если же она уже ушла, то разведчики легко определят, куда ушел ее отряд, и бросятся его догонять. Учитывая, что отряд имеет танки, проследить, куда они двинутся, будет легко: гусеничная техника оставляет такие следы, что уж разведчики-то легко их проследят.

Отправив ближе к вечеру остатки бомбардировщиков и истребителей, мы ушли, подпалив перед этим все что можно. Оставаться здесь дальше было опасно. Готов голову прозакладывать, что немцы уже знают, что их аэродром уничтожен; другое дело, что они не знают, какими силами. Хоть мы и перерезали связь, но одно то, что аэродром внезапно пропал со связи и не выполняет боевых вылетов, уже должно насторожить противника. И это его насторожило: уже в полдень над аэродромом кружился их разведчик. Разумеется, всю лишнюю технику мы разместили в лесу, но следы боя и несколько сгоревших зданий было не спрятать.

В середине дня наш заслон перехватил группу немецкой разведки на четырех мотоциклах и бронетранспортере. В паре километров от аэродрома было удобное место для засады – с десяток больших деревьев, которые росли небольшой кучкой прямо у дороги. Один из бойцов, спрятавшийся среди ветвей, закинул в открытый кузов бронетранспортера наступательную гранату РГД-33, правда, без оборонительной рубашки. Но хватило и этого, чтобы находившихся в нем немцев если и не убить, то качественно оглушить.

В то же самое время остальные бойцы срезали из ручных пулеметов мотоциклистов, и все четыре мотоцикла остановились кто где, в том числе и съехав в кювет. Одновременно с этим встал и бронетранспортер, к которому уже метнулись бойцы. Они быстро провели контроль, оставив в живых только офицера, который сидел рядом с водителем. Забрав у немцев их документы, они после этого выкинули из бронетранспортера их тела, даже не озаботившись их спрятать, а просто скинув в кювет, а технику погнали на аэродром: лишней она точно не будет, а кому на ней ездить, у нас найдется.

Быстро допросив немецкого лейтенанта, его, не мудрствуя, просто пристрелили. Пленные нам не нужны, а устраивать показательную казнь обычному вояке, которого не застали на месте совершения военного преступления, мы не собирались. Я хотел только донести до немцев, что за любые преступления против раненых, пленных и мирного населения мы будем жестоко мстить самыми изуверскими казнями, а обычных солдат просто убьем без всяких мучений.

Первые немцы появились на аэродроме уже вечером, это была рота в полном составе. Они осторожно двигались вперед, особенно после того, как сначала пропала со связи высланная вперед разведка, а затем в придорожной канаве были найдены их тела. На аэродроме немцы уже никого не застали, зато то, как тут разошлись русские, было прекрасно видно. Все строения и техника уже даже не горели, а лишь несильно чадили, а по всей территории аэродрома лежали тела убитых немецких солдат и летного персонала.

Все, что тут теперь можно было сделать, так это похоронить убитых и отправить в Германию на переплавку сожженную технику. Использовать аэродром снова было нельзя. Можно, конечно, снести все сгоревшие здания, разровнять взлетно-посадочную полосу и снова построить здания или разбить палатки, но это было бы только напрасной тратой ресурсов. Никто не сомневался, что скоро русские снова откатятся назад и придется в очередной раз переносить аэродром ближе к линии фронта.

Было, конечно, жаль уничтоженного аэродрома, но, учитывая появившуюся для люфтваффе угрозу (как-никак уже второй аэродром вместе со всей техникой и персоналом разгромлен), было принято решение по усилению наземной обороны аэродромов. Для этого к каждому аэродрому приставлялся пехотный батальон и две противотанковые батареи. Скрепя сердце командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Федор фон Бок был вынужден пойти на это решение под давлением Геринга, которому очень не понравилось, что русские убивают его летчиков, как скот, на земле.

Несмотря на то, что ему требовались все силы для борьбы с яростно сопротивляющимися русскими, все же пришлось пойти на эти меры, так как в противном случае они могли лишиться значительной части своей авиации, которая играла одну из ведущих ролей в блицкриге. Разумеется, что ничего этого я не знал, но уже оказал достаточное влияние на историю. И чем дальше, тем сильнее оно будет, это вам не случайно раздавленная бабочка[14].

Группа капитана Севастьянова в середине ночи была выброшена с парашютами в десяти километрах от аэродрома. Десантироваться на сам аэродром посчитали опасным: он к этому времени вполне мог быть снова занят немцами. Но даже если там будет группа Нечаевой, то все равно существует большая доля вероятности дружественного огня. А потому приземлились в поле на довольно значительном расстоянии от аэродрома, после чего, собрав и спрятав парашюты, разведчики бегом двинулись в его сторону.

На рассвете они достигли аэродрома и, не выходя к нему, стали изучать его в бинокли. Хоть и было еще достаточно темно, но и так было ясно, что Нечаевой тут больше нет, а аэродром снова занят немцами. Пока еще были сумерки, разведчики, не приближаясь близко, по кругу обошли аэродром и нашли следы, откуда сначала приехали и куда потом уехали бойцы Нечаевой. Скрыть следы танковых гусениц было невозможно, а потому, встав на след, они побежали рысцой. Спустя пару часов сделали небольшую остановку, чтобы слегка отдохнуть и перекусить, и затем снова побежали догонять отряд Нечаевой. Второй привал сделали уже днем, причем на месте стоянки отряда. Судя по всему, они их догоняют, хотя разведчики основательно вымотались.

Капитан сидел и думал, что делать дальше. Да, они немного догнали отряд Нечаевой, но вот только он и его бойцы основательно устали, а отряд Нечаевой спокойно едет на технике и двигаться за ним в прежнем темпе разведчики уже не могут. Достав карту, он стал изучать окрестности. Его не столько интересовало, куда она может двигаться, сколько то, где можно достать транспорт. Ему было ясно, что без своего транспорта разведчики не смогут догнать группу, а значит, надо его где-то добыть.

Сделать это можно, только отобрав его у немцев, а значит, надо выйти на более или менее наезженную дорогу, по которой ездит противник. Судя по карте, если двинуться в сторону, то километров через пятнадцать рядом с лесом будет довольно оживленная дорога, от которой еще километров через двадцать есть съезд на лесную дорогу, которая как раз пересечет ту, по которой они сейчас двигаются.

Приняв решение, он обдуманно повел своих разведчиков прямо через лес к опушке и к началу вечера вышел к запланированной точке. Бойцы уже буквально валились с ног от усталости, так что в засаду они легли с большим удовольствием. Хоть особого движения по дороге не было, но раз минут в двадцать-тридцать что-то проезжало. К сожалению, это все были довольно большие колонны, так что когда через полтора часа появился одинокий грузовик, то капитан Севастьянов принял его как дар небесный.

Звонко треснул выстрел. Водитель грузовика, уткнувшись лицом в руль, перестал давить на педаль газа, и грузовик стал останавливаться. Хорошо еще, что тут не было канав, поэтому грузовик, проехав еще метров сто, просто остановился. Подбежав к нему, бойцы быстро вытащили из кабины убитого немца и закинули его в кузов (оставлять его тут было нельзя), после чего один из бойцов сел за руль, а остальные запрыгнули в кузов, и машина тронулась с места. Сразу, как только начался лес, из кузова грузовика выкинули убитого шофера и поехали дальше.

Уже ночью они достигли перекрестка лесных дорог и внимательно осмотрели землю. Следы танковых траков ясно виднелись на лесной дороге, а потому, даже не останавливаясь на ночлег, Севастьянов двинулся дальше, надеясь на следующий день догнать Нечаеву.

Глава 12

Всю ночь грузовик неторопливо полз по узким и извилистым лесным дорогам, и если бы сейчас была дождливая погода, то он точно застрял бы на ней после того, как по ней прошла колонна танков и тяжелогруженых грузовиков, которые просто превратили бы ее в грязевое болото.

После того как группа капитана Севастьянова захватила немецкий грузовик, они останавливались на каждом перекрестке и, подсвечивая себе фонариком, внимательно рассматривали следы на дороге. Взяв след, капитан, как охотничья собака, старался его не потерять: хотя он и предполагал, куда двигается отряд Нечаевой, но всегда была возможность, что она движется в другое место, а потому надо было проверять дорогу, чтобы не потерять след.

Уже под утро Севастьянов сменил водителя. Его бойцы в это время спали в кузове грузовика, хотя это было и нелегко. Паршивая лесная дорога и жесткие доски голого кузова ничуть не напоминали мягкие матрацы казармы, но вымотавшиеся за день бойцы не обращали на это внимания и спали, пока была такая возможность.

На рассвете, когда стало достаточно светло, Севастьянов сделал короткую остановку, чтобы его бойцы могли оправиться, и, наскоро позавтракав, бросился догонять Нечаеву. Примерно каждые полчаса он приказывал остановиться и, выключив двигатель, напряженно вслушивался в лесную тишину, но кроме звуков леса ничего не было слышно. Наконец, ближе к полудню, когда на очередной остановке водитель выключил двигатель грузовика, вдали стали слышны шумы работающих моторов. Севастьянов этому явно обрадовался: встретить тут кого-то, кроме отряда Нечаевой, было маловероятно, а значит, это, скорее всего, ее отряд.

Приказав водителю, насколько это возможно, увеличить скорость, Севастьянов бросился догонять свою цель, и спустя чуть меньше часа он, наконец, увидал БА-10 арьергардного охранения. На бронеавтомобиле тоже увидели догоняющий их немецкий грузовик, и его башня начала разворачиваться назад, в сторону приближающейся угрозы. Увидев это, Севастьянов открыл свою дверь и, схватившись левой рукой за стойку кабины, встал во весь рост и стал активно махать правой рукой, тем самым показывая, что у него нет враждебных намерений.

Бронеавтомобиль затормозил. Его башня все же полностью развернулась назад, но огня открывать он не стал, а просто ждал, когда догоняющий его немецкий грузовик подъедет ближе. Кроме него остановился и шедший перед ним пулеметный БА-20, башня которого тоже развернулась назад.

Всего несколько минут понадобилось неизвестному грузовику, чтобы подъехать к остановившимся бронеавтомобилям. Подъезжать к ним вплотную он не стал и остановился метрах в пятидесяти от них. Из кабины грузовика выпрыгнул человек в камуфляжном костюме, с автоматом ППД на груди, и пошел к бронеавтомобилям. Его водитель спокойно сидел в кабине, а вот что было в кузове, осталось неизвестно, так как грузовик был тентованным, но пока он угрозы не представлял. Грузовик стоял на достаточном отдалении, и если что, то два пулемета и орудие мгновенно превратят его и всех, кто в нем может оказаться, в решето.

А тем временем неизвестный смело подошел к БА-10 и первым представился вылезшему из него танкисту.

– Капитан Севастьянов, разведка Западного фронта. А вы, как я понял, из отряда сержанта Нечаевой?

– Допустим, – настороженно ответил ему сержант. Его треугольники в петлицах виднелись в отвороте танкистского комбеза. – И что дальше?

– У меня сообщения для нее и пакет лично от маршала Тимошенко.

– Капитан, не держи нас за дураков: кто она и кто маршал Тимошенко. И кстати, сколько вас всего?

– Семь человек, считая меня. Кроме водителя в кабине, в кузове еще пять бойцов моей группы. А послание действительно от маршала Тимошенко. Ты, главное, начальству доложи, а дальше уже не твое дело.

– Хорошо.

Вернувшись в свой бронеавтомобиль, сержант стал по рации связываться с основной колонной. Для боевого охранения в голове и конце колонны использовали только радиофицированные бронемашины, а потому сообщение о догнавшем их грузовике мгновенно ушло в штабную машину. На том же пункте сбора трофейной техники нашелся и немецкий радиоавтомобиль. Наши пленные сказали, что его притащили сюда из-за поломки заднего моста, и к моменту нашего появления там грузовик уже был отремонтирован и ждал, когда его заберут назад в свою часть. Именно его и решено было использовать в качестве КШМ, но передвигалась Нечаева все равно на своем КВ, благо его радиостанция была исправна.

Вызов от арьергардного охранения с новостью, что нас догнал грузовик с армейской разведкой, стал для меня полной неожиданностью. Честно, ну никак я такого фортеля не ожидал. А поскольку время уже подходило к обеду, то решил скомандовать привал, тем более впереди показалось очень удобное для этого место с небольшим и чистым ручейком.

Колонна стала останавливаться, а я подождал, когда к нам подъедет этот грузовик. Минут через десять к нам в сопровождении пулеметного БА-20 подкатил немецкий тентованный грузовик, из которого появились семеро фигур в нашем разведывательном камуфляже и с ППД и СВТ в руках. Мои бойцы настороженно взяли их на мушку, но ко мне двинулся только один из них, перед этим отдав свой ППД одному из своих бойцов.

Подойдя ко мне, он отдал честь и представился:

– Капитан Севастьянов, разведуправление Западного фронта. Вы сержант Нечаева?

– Да, я.

– Покажите, пожалуйста, ваши документы.

Хорошо, что по приказу полковника Ахманова мне успели сделать документы, вот их я и предъявил этому капитану. Честно говоря, когда он представился, у меня нехорошо засосало под ложечкой: просто я не ждал ничего хорошего от таких встреч.

– У меня для вас пакет от командующего войсками Западного фронта маршала Тимошенко.

С этими словами капитан достал из-за пазухи серый конверт из плотной бумаги.

Вокруг нас стояли и внимательно слушали почти все наши командиры и политработники. Не желая тянуть резину, я вскрыл пакет и внимательно прочитал его содержимое.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, такого я никак не мог ожидать, прямо сюрприз. В пакете оказались два листа бумаги и удостоверение личности. Раскрыв удостоверение, я прочел: «Старший лейтенант Надежда Николаевна Нечаева». Удостоверение не имело фотографии, и, как я узнал, у многих бойцов на удостоверении ее тоже не было. Опустив вниз руку, в которой были зажаты два листка бумаги, я задумался. С одной стороны, это мне в масть, а с другой – на шею сели и ножки свесили, и попробуй теперь взбрыкнуть. Да, не было печали – купила баба порося.

– Товарищ командир, что там? – поинтересовался старший батальонный комиссар Гусаров.

– Вот, сами прочтите.

С этими словами я протянул оба листка Гусарову. Тот быстро их прочитал и, пожалуй, с таким же ошарашенным видом посмотрел на меня.

– Однако…

– Вот и я о том же самом.

Жаль, что я не видел собственного лица, когда прочел послания Тимошенко, было бы интересно сравнить мое выражение лица с выражением Гусарова – кто из нас был более ошарашен прочитанным.

– Надя, да что там такое? – уже старший лейтенант Горобец не выдержал этого цирка.

– На, читай.

Он прочел и тоже стоял рядом, как пустым мешком по голове огретый.

– Вот такие, братцы, у нас с вами пироги с котятами получаются.

– Надя, и что теперь дальше делать будем?

– Что делать, что делать. Снимать штаны и бегать! Приказ выполнять. Хорошо хоть сроками нас не ограничивают и оставили за нами свободу выбора.

А понять нас было можно, только прочитав полученные мной бумаги. В первой мне присваивалось звание старшего лейтенанта, Нечаева официально назначалась командиром сводной механизированной группы, и отряду поручалось ни много ни мало нарушить снабжение группы армий «Центр». Это для неполного механизированного батальона…

Они там что, меня за Хоттабыча, что ли, принимают? Так я отнюдь не джинн, и как только немцы бросят на мою поимку серьезные силы, так сразу и придет пипец котенку, чтоб не гадил. Вот теперь и придется думать – хорошо думать, – что делать дальше. Я хотел еще немного похулиганить в немецком тылу, хорошо прибарахлиться и прорваться к нашим, пока мне задницу не подпалили, а теперь, как говорится, национальная индейская изба – фигвам. Теперь к своим не свалишь: не поймут-с, все мои грехи припомнят. Так мне индульгенцию выдали, как Ришелье миледи, но это если только я приказы буду неукоснительно выполнять. А вот если положу на них большой и толстый, то сразу меня за цугундер и прихватят.

А вторая бумага как раз и была этой индульгенцией. «Всем советским командирам, партийным и советским работникам оказывать любую поддержку старшему лейтенанту Нечаевой. Также старший лейтенант Нечаева имеет право присоединять к своему отряду любые подразделения РККА, находящиеся во вражеском тылу. Командующий Западным фронтом маршал Тимошенко». Дата, подпись. На немецкую провокацию это точно не похоже, они сами себе гадить не будут. Вот если бы мне предписывалось что-то конкретно уничтожить, то тогда можно было бы предположить, что меня заманивают в засаду. А здесь приказано действовать по своему усмотрению, только стараться уничтожать мосты, склады и аэродромы противника – ну, это как раз понятно.

Кстати, группу капитана Севастьянова тоже передают мне в подчинение. Вот это хорошо, а то у меня разведка в основном из погранцов состоит. Они, конечно, ребята подготовленные, но все же на другое заточенные. А тут профессионалы разведывательно-диверсионного дела. Севастьянов как раз и станет моим начальником разведки, а то старшина Широких из пограничников не особо это тянет. Погранцов переориентирую на контрразведку, это им более по профилю. Тут еще из последнего пополнения наших пленных нам попался лейтенант Телегин, он как раз был особистом стрелкового батальона, и раз его свои немцам не сдали, значит, похоже, мужик правильный. Вот Широких к нему в заместители и определю.

– Товарищ капитан, вы знаете содержимое этого пакета?

– Знаю.

– Там написано, что вы со своими людьми переходите в мое подчинение. Я предлагаю вам занять должность начальника разведки, у меня нет командира вашей квалификации, так что надеюсь, вы не откажетесь.

– Только с моими людьми или еще будут?

– До вас разведкой занимались пограничники, но на них еще и контрразведка была, так что я их переориентирую исключительно на контрразведку, а вы можете взять себе бойцов из пехоты, сколько вам будет нужно.

– Транспорт? Одного этого грузовика будет мало.

– Не переживайте. Пока лишнего транспорта нет, но это не проблема, у немцев техники много, достанем. Вам сколько нужно?

– Непосредственно мне штабная машина, желательно с рацией, а также для моих людей нужны мотоциклы, не менее четырех штук, пара немецких грузовиков и минимум один бронетранспортер.

– Пока выделю вам два пулеметных БА-20, все остальное по мере захвата, у вас все равно пока нет достаточно людей для всего этого.

Севастьянов, до этого бывший крайне серьезным, внезапно улыбнулся и произнес:

– Сработаемся.

Решив таким образом одну из своих проблем, я, пока повара готовились к обеду (сам обед сварили еще в дороге), позвал в сторонку Горобца, Гусарова и начштаба для небольшого совещания. Разумеется, Севастьянов тоже был тут.

Еще раз прочитав послание Тимошенко, но на этот раз вслух, для начштаба, я открыл совещание.

– Итак, товарищи, вы сами слышали распоряжение командующего войсками Западного фронта маршала Тимошенко. Надеюсь, вам ясно наше задание. Теперь давайте обмозгуем, как мы его будем выполнять. Хоть нас и не связывают конкретными сроками и заданиями, но и расслабляться не следует. Прежде всего я хочу обговорить с вами наш состав… Для относительно небольших диверсий и короткого рейда по тылам противника с последующим выходом к своим у нас сил достаточно. Однако теперь нам придется значительно активизироваться, и для этого наших сил не хватит, как людей, так и вооружения. Думаю, нам нужно развернуться в механизированный полк. Более крупное соединение уже нежелательно: потеряем мобильность и начнем испытывать трудности со снабжением. В принципе, танков у нас достаточно, вот чего нет, так это артиллерии, а она, в связи с новыми задачами, нам понадобится. Кроме того, нам необходимы два полнокровных пехотных батальона. А теперь слушаю ваши предложения.

Обсуждение заняло больше часа, причем время пролетело мгновенно. Было несколько споров, причем довольно импульсивных. Наконец, выслушав всех, я принял решение.

– Значит так, товарищи. Я выслушала вас и решила, что по артиллерии формируем два противотанковых дивизиона по двенадцать «сорокапяток» в каждом, один дивизион полковушек из двенадцати УСВ, одну усиленную батарею М-30 из шести орудий, а кроме того, дивизион 120-миллиметровых минометов из двенадцати единиц. По технике – не менее двух десятков трофейных бронетранспортеров и грузовики. Пехота, как и планировали – два полнокровных батальона. Кроме того, роту разведки с отдельной техникой. Это по вашей части, товарищ Севастьянов.

По моим прикидкам у нас должен был получиться, с одной стороны, весьма мобильный полк, а с другой – достаточно разносторонний, заточенный под выполнение разных задач. Все же дивизия будет слишком неповоротливой, да и ее я точно не потяну, дай бог с полком справиться. И ведь все на меня смотрят, вот и попробуй тут оплошать.

А тяжелая артиллерия и минометы нам нужны. Если на мосту или аэродроме будет сильная охрана, то мы, разумеется, их все же уничтожим. Вот только потери будут большими, и в итоге это будет пиррова победа. Растеряю технику и, самое главное, людей, а они сейчас для меня не то что на вес золота, а на вес брильянтов. Что техника? Новую найдем или отобьем. А вот достаточно опытных бойцов, к тому же вкусивших сладость побед, заменить будет гораздо трудней.

Тут намного лучше разрушить мост или уничтожить аэродром артиллерийско-минометным огнем. Разместить их километрах в пяти от цели[15], и с помощью корректировщика можно будет вести огонь. Конечно, с помощью минометных мин и артиллерийских снарядов уничтожить мост будет намного трудней, чем заминировав его (все же тротила в снарядах и минах где-то три-четыре килограмма), но все равно можно, а сейчас даже неделя времени значит для наших войск слишком много. Но ведь можно сначала обработать предмостовые укрепления артиллерией и минометами, а потом взять его с минимальными потерями, чтобы саперы его гарантированно уничтожили, подорвав быки.

После обеда ко мне подошел Горобец.

– Надь, я все же не понял, почему ты не хочешь со временем развернуть отряд в дивизию, если это будет возможно.

– Витя, Витя, как ты только слушаешь? Я же вам говорила, что будут проблемы со снабжением. Понимаешь, нам, чтобы выжить, надо постоянно двигаться. Движение – это жизнь. Стоит только нам встать – и все, конец. Даже большой лес можно окружить и прочесать. Если у тебя под командованием достаточно небольшой отряд и без техники, то можно, устроив схроны, переждать облаву. Роешь ямы, делаешь сруб и крышу, на которой высаживаешь кусты, и в нем вполне можно переждать любую облаву, даже если противник пройдет прямо над твоей головой. Если все сделано правильно, то такой схрон в лесу найти невозможно. Это капитану Севастьянову с его людьми, даже если он развернется в роту, легко будет так спрятаться, а мы так не сможем.

К тому же у нас техника, ее так не спрячешь. Ты представляешь, сколько дивизии понадобится продовольствия, топлива и боеприпасов? А где их брать? Полк уже будет нашим максимумом, и нам придется тяжело с добычей всего необходимого. Кроме того, я планирую его разделить на три группы, чтобы каждая действовала отдельно. Таким образом, мы не только увеличим охват территории, но и снабжать подразделения будет легче. А кроме того, мы уже достаточно насолили немцам, и теперь они приложат все усилия для нашего уничтожения.

Честно говоря, это наш смертный приговор. Мы смертники, вся задача которых состоит в оттягивании на себя максимально большого количества сил противника и нанесении ему также максимального урона. И не надо делать такие глаза. В конце концов, я прекрасно понимала, чем это все нам грозит. Просто я хочу принести максимальную пользу своей стране и народу и не особо рассчитываю выжить. Пока нам, можно сказать, везет, но теперь за нас возьмутся всерьез, и думаю, что мы продержимся месяц, максимум два, после чего нас загонят и уничтожат. Вот только мы постараемся сделать так, чтобы они нас вспоминали исключительно с ужасом.

– Но ведь можно что-то сделать?

– Вить, из тех, кто встретил врага на границе и сдерживает его сейчас, до нашей победы доживут единицы, но без их подвига у нас не будет победы. И наш долг – выполнить свое предназначение до конца. И не бойся, умирать в бою не страшно, я знаю.

Горобец ошарашенно смотрел на меня. Ну не мог я ему сказать, что даже не видел своей смерти: вот я ехал в своем танке, и вот уже в следующий момент прихожу в себя в новом теле и на новой войне.

– А почему ты не хочешь поискать больше тяжелых орудий, ведь есть и А-19 и МЛ-20?

– А где на них все брать боеприпасы? Да и говорила я уже, нам важна мобильность, а эти дуры просто свяжут нас по рукам и ногам. Шесть тягачей для М-30 мы или свои найдем, или у немцев отберем, и они более приспособлены для маневренной войны. Пускай у них не такая большая дальность стрельбы, но нам дальше десяти километров стрелять и не придется.

Горобец ушел немного обиженным, видимо, я так и не смог его убедить, но тут главное, что я прикажу. А пока надо ненадолго затаиться и с учетом новой концепции провести подробную разведку, чтобы выяснить, где мы сможем добыть все нам необходимое. Придется временно, на этот рейд, подчинить моих погранцов капитану Севастьянову, а то иначе он со своей группой тут до зимы будет искать необходимое нам вооружение и боеприпасы. Свою роту он за один-два дня не сформирует, нужен индивидуальный подход: каждого кандидата в его роту тщательно проверить и отобрать. А время не терпит.

Штаб Западного фронта

Товарищ командующий, шифрограмма от капитана Севастьянова.

– Давай ее сюда.

Взяв у дежурного по штабу шифрограмму, Тимошенко с нетерпением начал ее читать. «Объект найден, послание доставлено. После небольшой подготовки объект приступает к его выполнению».

– Ну что, Герман Капитонович, похоже, наш план начинает работать.

– Да, но мне все же ее жаль, Семен Константинович. По сути, мы подставляем отряд Нечаевой под убой.

– Не тереби душу, Герман Капитонович. Думаешь, мне легко вот так отправлять войска на убой? Есть у нас другая возможность задержать врага?

– Нет.

– А раз нет, то нечего тут рефлексировать. Жертвуя ее отрядом, мы спасаем другие, и другого выхода у нас все равно нет.

– Все же надеюсь, что она сможет выскочить.

– Я тоже, но это уже не в нашей власти.

Отряд старшего лейтенанта Нечаевой

Два дня мы стоим на месте, целых два дня. Конечно, бойцы за это время отдохнули, да и наш отряд немного пополнился. За это время к нам влилось около сотни бойцов и командиров. Всех их после проверки распределяли согласно их воинским специальностям. Так к нам, кстати, попал и начальник артиллерии. Полковник Покровцев был начальником артиллерии дивизии и, попав к нам, в первый момент попытался качать права и подмять нас под себя, но после того, как ему под нос сунули бумагу Тимошенко, он сдулся.

К слову сказать, предложение стать начальником артиллерии отряда он принял не сразу, но ознакомившись с нашими планами по артиллерии, после небольшого раздумья согласился. Думаю, тут решающим стало то, что если он даже сможет выйти к нашим, то с горсткой своих бойцов и без орудий в лучшем случае получит под свое командование неполный дивизион, а могут и вовсе сделать его козлом отпущения. А тут он снова, считай, на коне. Формируемое подразделение достаточно большое и как раз по его званию, и если потом выйти всем вместе, то он так и останется им командовать, а если повезет, то может и на повышение пойти.

Под вечер, наконец, вернулись разведчики Севастьянова с погранцами, и на столе из положенных на козлы досок, расстелив карту, начали доклад. Конечно, все нам необходимое в одном месте мы не найдем, но в семи местах можно вполне все добыть. А кроме того, разведчики нашли очень вкусный для экспроприации объект – немецкий дивизион тяжелой артиллерии. Шестнадцать тяжелых орудий тянули полугусеничные тягачи, как позже я узнал, это были Sd. Kfz. 9, могущие перевозить до двадцати восьми тонн, так что для буксировки М-30 они подойдут в самый раз.

Тут же был сформирован небольшой отряд, в который вошли только бронеавтомобили и рота пехоты, вот их я и отправил «за зипунами». Они должны были уничтожить сами орудия и боеприпасы к ним, а тягачи и другую уцелевшую технику пригнать к нам. Отряд вернулся утром, он привел шестнадцать артиллерийских тягачей и двенадцать тяжелых пятитонных грузовиков. Вот теперь можно было смело отправляться за орудиями, тягловой силой для них мы были обеспечены.

Охрана всех сборных пунктов трофейной техники и вооружения была усилена, но нас это не остановило. В течение еще двух дней мы побывали на всех местах, и в итоге очень хорошо прибарахлились, добыв все запланированные орудия. Все, что не могли взять с собой, мы уничтожали. С орудиями поступали просто: в ствол забивали заглушку, затем вставляли фугасный снаряд и с расстояния дергали за спуск. Снаряд разрывался прямо в стволе, превращая орудие в груду металлолома, годного только на переплавку. Незачем было оставлять противнику тяжелое вооружение, которое он потом станет использовать против нас.

Кроме того, за это время мы освободили несколько колонн военнопленных. Нам катастрофически не хватало специалистов, и только так мы смогли полностью укомплектовать орудия расчетами и командирами. Во всех этих операциях свои танки мы не светили: с одной стороны, чтобы немного запутать немцев (дескать, пускай гадают, мой это отряд или кто еще решил за их счет разжиться полезными ништяками), а с другой стороны, следовало поберечь моторесурс танков. За это время их маленько подлатали, проведя ТО.

А затем мы пошли на ДЕЛО. Ночью бойцы капитана Севастьянова, используя надутые камеры от колес, сплавили по реке до большого автомобильного моста двести килограммов тротила, после чего заминировали быки и так же тихо, как и приплыли, уплыли обратно. Утром, как только через мост пошло движение, мы, используя трофейные провода, рванули мост. Рвануло знатно. Взрыв уничтожил как сам пролет моста, так и его опору, так что этот мост был выведен из строя надолго. Пока демонтируют и уберут остатки пролетов, пока затем восстановят опору моста и снова уложат пролеты, пройдет не меньше месяца.

Но это была только первая часть задуманной мной операции. Нам пришлось ждать еще три часа, пока перед подорванным мостом не скопилось достаточное количество немцев, после чего наши гаубицы и тяжелые минометы открыли по ним огонь. Тяжелые фугасные снаряды и мины производили настоящее опустошение среди оккупантов. Все поле, на котором они скапливались, затянуло дымом от разрывов снарядов и мин, а также от загоревшейся техники.

Немцы потеряли при этом обстреле как минимум полк. Прибывали новые части, а пока начальство решало, как их отправить в обход уничтоженного моста, их скопилось очень много. Вот прямо в середину этого скопления мы и ударили. Расчеты орудий и минометов работали с огоньком, достигнув максимальной скорострельности, и над полем стоял сплошной вой летящих мин и снарядов. Десять минут такого огневого налета – и на поле почти не осталось ничего целого, только разорванные части тел немецких солдат и горящая техника.

В двадцати километрах был брод, его мы тоже не оставили без своего внимания, понимая, что немцы в итоге направят свои войска через него. Оба берега мы заминировали, несильно, отлично понимая, что немцы быстро их разминируют. Но нам главное было заставить их немного повозиться, для усложнения им жизни, чтоб она им медом не казалась. Когда немецкие саперы принялись разминировать брод, то их стали отстреливать пятеро наших снайперов. Снайперские винтовки мы нашли среди трофеев, три «мосинки» и две СВТ в снайперском исполнении, а в качестве снайперов использовали профессиональных охотников. Так мы снова добились, что перед бродом скопилось достаточно большое количество немецких войск. Вот по ним снова и отработали наши гаубицы и 120-миллиметровые минометы, которые отвели на новые позиции.

Одновременно с этим километрах в пятидесяти от этого места еще один наш отряд устроил немцам другую бяку. Вдоль дороги, через каждые сто метров, замаскировали по десять фугасных снарядов от 152-миллиметровой гаубицы с электрическими взрывателями, которые установили в снаряды вместо обычных артиллерийских. Разумеется, их ставили не в каждый снаряд, а в один в каждой закладке, чтобы он, в свою очередь, послужил детонатором для остальных снарядов. Эти взрыватели нам очень удачно попались в одной из уничтоженных нами колонн, перевозившей саперное имущество, и вот тут они пригодились в самый раз.

На месте минной засады дорога около трех километров была прямой как стрела, вот мои орлы и заминировали два километра дороги и дождались, когда по ней пошла моторизованная дивизия немцев. Одновременный подрыв такого количества тяжелых снарядов просто сметал с дороги не только машины, но и танки с бронетранспортерами. То тут, то там стали раздаваться новые взрывы – это кое-где стали в свою очередь рваться боеприпасы в немецких танках и грузовиках.

Думаю, немцы все равно быстро поймут, кто так рьяно принялся орудовать в их тылах, и это даже без применения нами танков. Надо готовиться к тяжелым боям, а пока стоит начать делать закладки из топлива и боеприпасов в окрестных лесах, так как только господь знает, как повернутся наши дела и какие кульбиты мы будем тут выписывать.

А пока стоит присмотреться к немецким штабам, так тоже можно очень хорошо их тормозить, ну и, разумеется, пополнять свой отряд. Наших окруженцев и пленных тут много, доберем до необходимого количества, а затем просто будем формировать из них отдельные отряды и отпускать: пускай сами крутятся, все одно и нам, и фронту польза. А что, глядишь, тоже какое-то количество противника уничтожат, да и немецкие силы заставят распыляться еще в охоте и за ними.

Если сможем продержаться до начала осени, то нам, считай, повезло. Тогда можно будет с чистой совестью прорываться к своим, а то в распутицу толку от нас уже почти не будет, так что лучше в таком случае прорваться за линию фронта. Отдохнем, переформируемся и уже в составе фронта будем сражаться. Но это только если нам повезет дожить до осени.

Глава 13

Михаэль Шперлинг не жалел, что попал в армию. Пускай он был всего лишь ефрейтор, но и это неплохо, тем более что он выслужил это звание за два года, а господин штабс-фельдфебель говорил ему, что он вполне может стать в ближайшее время старшим ефрейтором. Вроде всего лишь чуть-чуть продвинется по армейской лестнице, но жалованье станет чуть выше, а там кто знает, может, и он сможет дослужиться до штабс-фельдфебеля. А самое главное, чем выше будет его звание, тем лучший надел он получит потом в покоренной России, а это немало значит. Хочешь после войны получить свой надел в хорошем месте, а также побольше русских рабов, значит, надо показать начальству, что ты хороший солдат, который заслужил это по праву.

Но все это будет потом, а пока он хотел взять свое по праву победителя. Их взвод придали для охраны службы снабжения армии. Зачем везти скоропортящиеся продукты из рейха, когда их можно взять на месте, в местных деревнях? Свежее мясо, овощи и молочные продукты лучше забирать у аборигенов на месте, вот только из-за того, что по лесам до сих пор шлялись остатки разбитых частей русских, командование полка распорядилось выделить его взвод для помощи и охраны интендантов.

Пока тыловики выгребали из закромов местных селян продовольствие, Михаэль углядел вполне симпатичную селянку. Еще очень молодая, она тем не менее уже успела округлиться и выглядела очень сексуально. Вот ее он и затащил в сарай. Мерзавка попробовала сопротивляться, даже слегка расцарапала ему лицо, но после доброго удара кулаком по голове, как говорится, поплыла и перестала сопротивляться. Содрав с нее платье и нижнее белье, Михаэль остался вполне довольным увиденным: симпатичное личико и хорошая фигурка, вполне в его вкусе. А потому, завалив ее на стоявшую тут телегу, он, спустив брюки и трусы, раздвинул ей ноги и вошел в нее. А она, оказывается, еще не знала мужчин, и тем приятней ему было иметь эту молоденькую селянку.

Так и не пришедшая в себя от сильного удара по голове девушка лежала безвольной куклой, но Михаэля это не смущало, и только кончив, он сообразил, что что-то идет не так. Он настолько увлекся процессом, что перестал обращать внимание на звуки снаружи и только теперь понял, что в деревне стреляли. Он стал торопливо натягивать на себя трусы и брюки, и тут дверь в сарай открылась, и в него стремительно влетели два человека в русской форме. Михаэль бросил застегивать штаны и рванул к своей винтовке, благо она была рядом, но не успел. Русский оказался быстрей и без всяких проволочек двинул его прикладом своей винтовки в челюсть – и свет померк.

В себя Михаэль пришел оттого, что на него вылили ведро воды, причем, похоже, это было не первое ведро. Он был привязан к столбу, причем на нем был только его китель, брюк и трусов не было. Вокруг стояли одни русские, а тела его камрадов лежали на земле. Сам вид русских показывал, что они недовольны. Правда, той девушки рядом не было, но внутри Михаэля зарождался страх.

Внезапно русские расступились, и вперед вышла довольно красивая девушка, вот только она была не в платье, а в русском танкистском комбинезоне и с их ребристым шлемом на голове. Подойдя к нему, она что-то стала говорить по-русски, причем очень эмоционально, и окружавшие ее солдаты поддерживали ее.

Михаэль ничего не понял из ее речи, но тут вперед вышел один из русских и на довольно неплохом немецком, заговорил:

– Солдат – это гордое название защитника Родины, но немецкие военнослужащие наглядно показали, что к ним это не относится никоим образом. Они не солдаты, а кровавая банда убийц, грабителей и насильников, и отношение к ним будет соответствующее. Тех немецких солдат, что не замечены в преступлениях против мирного населения, мы просто убиваем, так как не имеем возможности переправить их в наш тыл. Однако те из них, кто виновны в преступлениях против нашего мирного населения, раненых и военнопленных, будут казнены самым жестоким образом.

Вы, ефрейтор Шперлинг, – при этом Михаэль увидел у русского в руках собственные документы, – останетесь живы, но будете наказаны. Вы больше не сможете насиловать наших женщин и не сможете их бить. Это будет назиданием для ваших товарищей: за все их преступления на нашей земле и против наших людей они понесут адекватное наказание. Рано или поздно, но они будут наказаны.

Тут вперед вышел громадный русский, который поставил перед ним колоду и достал нож и мясницкий тесак. Еще рядом оказался другой русский, у которого в руках был горящий факел. Первый русский подошел к нему с ножом, затем неожиданно одной рукой ухватил его за причиндалы, а затем резко махнул второй рукой…

Очнулся Михаэль оттого, что на него снова вылили ведро воды. В первый момент ему показалось, что это все было страшным сном, но боль в низу живота и взгляд, упавший на лежащее в придорожной пыли его хозяйство, доказывали, что это не сон, а страшная реальность. Михаэль завыл дурным голосом, но быстро замолк, получив несколько оплеух.

Тут русский переводчик снова заговорил:

– Теперь ты не сможешь насиловать наших девушек и женщин… Это ждет всех, кто вздумает насиловать наших женщин. Запомни сам и передай другим своим соратникам.

Михаэль остался лежать в полуобморочном состоянии. Таким его и нашли поздно вечером его камрады, когда приехали узнать, почему фуражиры не вернулись вовремя в свою часть. Их была целая рота при пяти бронетранспортерах, но к этому времени во всей деревне остался только один живой человек – сам ефрейтор Михаэль Шперлинг. Ни русских партизан, ни жителей деревни не было, только ефрейтор и мертвые тела немецких солдат.

При виде кастрированного камрада немцев пробрал страх. По частям уже ходили смутные слухи про русскую Валькирию, которая солдат просто убивала, но если они позволяли себе что-то против мирного населения, раненых и пленных, то карала очень жестоко, буквально со средневековой жестокостью. Раз этот ефрейтор не просто убит, значит, он на чем-то попался. И, судя по кастрации, скорее всего на изнасиловании.

Мы выдвинулись к Минску, хотел я похулиганить в том направлении. И тут в попавшейся нам по пути деревне мои бойцы наткнулись на немецких фуражиров под охраной взвода пехоты. Немцев задавили мгновенно, к тому же первыми шли трофейные грузовики и бронетранспортеры, так что немцы просто приняли нас за своих. Когда они поняли свою ошибку, было уже поздно, их мгновенно помножили на ноль.

Но вот при зачистке мои бойцы в одном из сараев захватили живьем немца, который насиловал там совсем молодую девушку. Это меня просто выбесило. И не потому, что я сам сейчас оказался в женском теле и мог спокойно примерить это и к себе, нет, точно так же меня это взбесило бы и в моем собственном старом теле. Просто достаточно было представить, что на месте этой совсем молодой девчонки могла оказаться твоя дочь, сестра, жена или мать… А потому меня затопила лютая злоба и ярость, и просто так этот фашист у меня не отделается, просто убить его – это значит пожалеть. При этом я отлично понимал людей, которые убивали или кастрировали пойманных насильников своих родных, и горячо поддерживал их.

Я приказал привязать немца к телеграфному столбу на улице деревни, причем его трусы и брюки выкинуть. Тот даже не успел одеться, мои орлы застали его только поспешно одевающимся. После того, как мы обыскали всю деревню и убедились, что живых немцев больше нет, на площади возле привязанного немца собралась большая часть моего отряда.

Большинство моих бойцов уже знали, что это насильник, но я все равно сказал это всем остальным, после чего проговорил, что преступления немецких солдат и их прислужников не останутся без ответа. Затем позвал Денисенко. Тот из чувства мести не гнушался приводить такие наказания в исполнение. Не знаю, сможет ли он когда-нибудь оттаять после такой страшной гибели своей семьи, но пока он не задумываясь приводил такие наказания в исполнение.

Притащив колоду и мясницкий тесак, Денисенко также достал из-за голенища своего сапога остро отточенную финку и после того, как наш переводчик рассказал связанному немцу, что с ним будет и за что именно, привел приговор в исполнение. Потерявшего сознание немца просто бросили на землю; надеюсь, не сдохнет, пока его не найдут свои. После этого мы посоветовали селянам уходить, так как немцы их не пожалеют и убьют всех.

Я нисколько не сомневался, что немцы сразу поймут, кто тут поработал. Ну и черт с ним, пускай знают и боятся. В конце концов, я именно этого и добиваюсь – чтобы они знали, что за все зверства против наших граждан их ждет самая жестокая кара. Раз Красная Армия не смогла защитить местное население, то пусть знают, что безнаказанными их преступления не останутся. Если хотя бы некоторые немцы устрашатся возможного возмездия и не совершат преступления, опьяненные своей безнаказанностью, то уже не зря я строю из себя вконец отмороженную девку.

Но это так, всего лишь один небольшой эпизод этой кровавой войны, а пока надо претворять в жизнь свои планы. На первом месте стояло пополнение собственных рядов. А где взять бойцов? Окруженцы? Так их еще выловить надо. Мы уже достаточно глубоко в немецком тылу, так что их будет не так много. Зато есть наши военнопленные, и они будут очень хорошо замотивированы. Окруженцы, конечно, тоже лиха хлебнули, но вот относиться они к немцам будут не так, как те, кто уже прошел через их руки, угодив в плен. Эти уже знают, что их ждет при повторном попадании в плен, а потому сражаться будут яростно и никого щадить не будут. Тут не будет дурацких братаний, которые устраивали некоторые дурачки замполиты.

Вот к одному из таких лагерей мы и направились. Причем весь отряд выходить к нему не будет – зачем? К лагерю отправится ударная группа из роты пехоты и трофейной техники. Сам отряд встал в достаточно укромном месте, и я выслал к лагерю военнопленных разведку.

Немцы не стали особенно мудрить, и на поле, где были только какая-то небольшая колхозная контора и пара крепких сараев, устроили лагерь военнопленных. Они огородили столбами с колючей проволокой довольно большой участок поля, в конторке устроили свой штаб, один из сараев переделали в казарму для охранников, а второй сарай – под склад. Разумеется, они поставили и вышки, где разместили пулеметы. Вот такой у них получился временный лагерь для военнопленных. Наши пленные находились просто на огороженном колючей проволокой поле, под палящими лучами солнца, там же и спали.

Еще ночью наши снайперы с прикрытием из пулеметных расчетов заняли места напротив вышек. За это время у нас набралось уже одиннадцать снайперских винтовок, пять СВТ и шесть «мосинок». Я приказал выдать их лучшим стрелкам отряда, и сейчас они, заняв места и накрывшись кусками маскировочной сети, ждали. Тянуть мы не стали, и около семи утра на дороге показалась колонна. Впереди ехали четыре тяжелых немецких мотоцикла с колясками, за ними – двухосный колесный бронетранспортер с автоматической пушкой, за ним – короткий полугусеничный бронетранспортер с 37-миллиметровой пушкой. Далее шли десять крытых немецких грузовиков, и замыкали колонну два обычных немецких бронетранспортера и два наших пулеметных бронеавтомобиля БА-20.

Бронеавтомобили были с того пункта сбора трофейной техники, что мы захватили. Немцы – трофейщики еще те, вот и приказали нашим пленным, работавшим на том пункте, перекрасить отремонтированные бронеавтомобили в серый цвет и нарисовать на них кресты. С виду – обычная немецкая колонна с парой трофейных бронеавтомобилей, которые взяли на вооружение. Но тем не менее, когда до лагеря оставалось метров триста, немцы встревожились, и нам пришлось начинать немного раньше запланированного.

Увидев, что немцы готовятся к бою, наши снайперы открыли огонь, и спустя считаные секунды все вышки остались без караульных, которые были или убиты, или тяжело ранены. Колонна, до этого ехавшая не спеша, резко добавила скорости. Снайперы, разобравшись с караульными на вышках, перенесли свой огонь на остальную охрану лагеря, стараясь в первую очередь выбить командный состав. Мотоциклы рванули в стороны и, немного отъехав, остановились, а бойцы, соскочив с них, используя их как укрытие, открыли огонь по охране лагеря. Грузовики тоже притормозили, и из них посыпались бойцы. Если водители грузовиков и мотоциклисты были одеты в немецкую форму, то пехотинцы в грузовиках – в красноармейскую.

Бронетехника прибавила скорость и буквально спустя полминуты достигла ограды лагеря, причем вперед вырвались колесные бронемашины, как наиболее быстрые: все же полугусеничные бронетранспортеры не отличались скоростными качествами[16]. Пользуясь тем, что у противника не было никаких противотанковых средств, бронемашины нагло встали перед оградой и открыли шквальный пулеметный огонь. Спустя минуту к ним присоединились и трофейные немецкие бронетранспортеры. Пулеметчиков на них защищали щитки, и в первую очередь бойцы давили огнем немногих фашистских пулеметчиков.

Наши пленные, как только началась стрельба, дружно попадали на землю, стараясь как можно крепче в нее вжаться. А мои бойцы методично отстреливали охрану лагеря: вот кого точно никто не собирался брать в плен, так это лагерных охранников. Тут как раз подъехали и грузовики с пехотой, которая дружно высыпала из них и включилась в бой. В течение пяти минут вся охрана лагеря была уничтожена. Пленные встрепенулись и попробовали начать ломать ворота, но раздавшиеся выстрелы в воздух со стороны прибывших мгновенно их остановили.

Вперед вышел старший лейтенант Горобец, которому я поручил освобождение лагеря.

– Внимание! Прошу всех оставаться на своих местах! Сначала мы проверим лагерный архив на предмет изменников Родины, которые согласились работать на противника, затем организованно начнется опрос на предмет попадания в плен и ваших военно-учетных специальностей. Имейте терпение!

В ходе боя административный дом уцелел, и сейчас несколько бойцов, знающих немецкий язык, разбирались с картотекой, выявляя согласившихся работать на немцев. К нашему удивлению, таких оказалось совсем немного. С выявленными предателями не церемонились, их просто расстреляли, и уже спустя час партиями по сотне человек пленных стали сортировать. Сначала, разумеется, выясняли детали попадания в плен, а затем специализацию бойцов, после чего их распределяли по подразделениям.

Мы смогли практически полностью закрыть необходимые специальности. К сожалению, лагерь оказался исключительно для рядового состава, уже после фильтра, и командиры там были лишь случайно – те, кто успел переодеться в красноармейскую форму. Мы забирали с собой большую часть пленных, а тем, кого не взяли, оставили все оружие охраны и все запасы продовольствия, лишь посоветовав им, что именно надо делать.

Пока наше новое пополнение должно было пешим строем выдвинуться в нашу сторону и укрыться в лесу, с собой мы брали только водителей. После этого мы начали охоту за немецким транспортом: мобильность – наше все, так что от наличия грузовиков для личного состава зависела наша жизнь. Выдвинувшиеся во все стороны мобильные группы устроили засады на немецкий транспорт. Выбирали небольшие колонны и желательно идущие в тыл, так как при этом была большая вероятность, что машины едут порожняком и нам не придется возиться с их грузом. Таким образом, уже к вечеру мы захватили около сотни грузовиков, что позволяло нам разместить всех новичков по машинам.

Прибыв в основной лагерь, бывших пленных накормили, а затем уже распределили их по подразделениям, практически полностью закрыв все вакансии. Разумеется, оружия на всех не хватило, слишком много их было, так что сперва нам предстояло навестить очередной сборный пункт трофейного оружия, для того чтобы вооружить наше пополнение. Ближайший такой пункт был километрах в тридцати от нас, вот туда мы и отправились на следующий день, причем всем отрядом, так как следующей остановкой у меня был запланирован наш склад тылового обеспечения. Практически все освобожденные пленные были в обносках (прошедшие бои не прошли без последствий), а потому необходимо было, кроме оружия, еще и переодеть их в новую форму, а то вид они имели не бойцов Красной Армии, а каких-то оборванцев.

Этот склад уцелел: поскольку в основном на нем хранилась форма и другая амуниция, то немцам он был малоинтересен. Вот склады с продовольствием, топливом и вооружением – другое дело. А зачем им советская форма в таких количествах? А вот мне она сейчас была просто необходима. Мы, конечно, на предыдущих складах, где переодевались, сделали небольшой запас формы, благо транспорт для ее перевозки имелся, но для того количества новых бойцов, что мы приобрели, это была капля в море.

На пункте сбора трофейного вооружения мы вооружились одной стрелковкой, в основном карабинами и винтовками Мосина, станковыми «максимами» (аж тридцать семь пулеметов) и двумя десятками ручных ДП-27. Забрали все пулеметы: на себе нам их не таскать, а так в случае чего плотность огня будет запредельной, особенно учитывая то, что охлаждение у «максимов» водяное, и он может стрелять длинными очередями, не особо боясь расплава ствола.

Кстати, можно сказать, первое боевое крещение мой новоявленный полк получил уже на следующий день. Место было ну очень хорошее: тут лесная дорога, по которой мы двигались, приближалась к довольно оживленному шоссе, по которому постоянно проезжали немецкие войска. Разведка доложила о приближении большой немецкой колонны. Бронетехники в ней было мало, но она как раз меня волновала меньше всего.

Наличных сил было достаточно, вот я и распределил их вдоль дороги на протяжении километра. Как раз и пригодились нам станковые «максимы» – как они дали по немецким машинам! В общей сложности, учитывая пулеметы бронетехники и ручные, немецкую колонну причесали более полутора сотен пулеметов. Буквально через пару минут шквального огня на дороге стояли горящие и напоминающие решето машины, из которых струйками стекала кровь, образуя кровавые лужи на земле. Нам даже не пришлось выходить на дорогу, чтобы произвести контроль: если кто и выжил, то это точно будут единицы.

Вот после этого мы и двинулись к складу с обмундированием. Охрану, в составе пехотного взвода, унасекомили за пять минут, разумеется, перерезав перед этим телефонный кабель. Бойцы, когда почти сутки были вынуждены ждать, помылись и постирались у лесного пруда. Теперь, когда они сами были чистыми, бойцы с огромным удовольствием сбрасывали свое рванье и переодевались в новое нательное белье и форму. К вечеру на построении передо мной стояли шеренги бойцов, полностью обмундированных по уставу, с касками, скатками шинелей и вещевыми мешками за спиной, а наш штатный фотограф (да, я ввел такую должность в штат нашего штаба) делал фотографии вновь сформированного механизированного полка.

Забегая вперед: когда позже фотографии были переправлены на Большую землю, вышли очерки с ними в газетах, которые наши бойцы и гражданские зачитывали до дыр. На фоне наших поражений и отступления фотографии горящей немецкой техники, многочисленных трупов немецких солдат и ровных шеренг полностью обмундированных и вооруженных бойцов в глубоком тылу врага, с многочисленной техникой, причем из нашей новейшей и трофейной, произвели большое впечатление на всех.

Однако самым сильным шоком для всех оказалось то, что этим отрядом, который громит немецкие тылы, командует девушка. А для меня потом неожиданностью стало сообщение с Большой земли, что мне присвоено звание капитана и Героя Советского Союза. Это приказал сделать Сталин, когда узнал о нашем отряде. Стране в это трудное и кровавое время крайне необходимы были герои и образцы для подражания, и я как раз вписался в это дело. Ну еще бы, простая девушка формирует механизированное подразделение в тылу врага и начинает громить его с минимальными собственными потерями – это какая карта для политуправления!

Так что можно было не опасаться, что мне начнут вставлять палки в колеса за политическую безграмотность. Под это многое можно было подвести, а так я как бы получал индульгенцию.

Было и еще кое-что, о чем я никогда не узнал.

Интерлюдия

Москва, Кремль

Этот разговор состоялся спустя несколько недель после формирования механизированного отряда Нечаевой.

Сталин смотрел немецкие газеты с фотографиями, а рядом лежали листки с переводом статей. Статьи описывали немецким читателям кровожадность русских и те зверства, что они творят с немецкими солдатами и офицерами, при этом, разумеется, стыдливо умалчивая о причинах такой кровожадности.

Главной героиней этого была старший лейтенант Нечаева, получившая у немцев прозвище Красная Валькирия, но часто слово «красная» замещали на «кровавая». Отряд, который уже стал наводить на немцев прямо-таки мистический ужас, превратил тылы группы армий «Центр» в поле боя. Немцы были вынуждены бросить на защиту мостов, аэродромов и складов значительные силы. На каждый такой объект приходилось выделять по усиленному батальону при поддержке пары противотанковых батарей и минометной роты. Все это значительно снизило натиск на позиции русских и сильно замедлило темпы продвижения вперед.

Отряд Валькирии наносил удары в разных местах и растворялся в многочисленных лесах, а все попытки его преследования заканчивались одинаково – попаданием преследователей в тщательно расставленные засады и практически полным их уничтожением. Но главное – это описание казней, которым подвергали немецких солдат и офицеров. Несмотря на то, что причины такой жестокости опускались, по всем немецким подразделениям уже разнеслось, что если ты будешь зверствовать над мирным населением, пленными или ранеными русскими солдатами, то за тобой придет Валькирия, и ты умрешь самым жутким образом. Хоть немецкое командование и боролось с такими слухами, но при всех усилиях не могло их прекратить.

И вот теперь Сталин, прочитав переводы этих статей, спросил присутствовавших тут Берию и Мехлиса:

– Читали? Что вы по этому поводу думаете?

– Разрешите, товарищ Сталин? – Это вперед выступил Мехлис, начальник политуправления РККА. – Я не знаю насчет казней, но вчера нам в политуправление доставили донесения и фотографии из немецкого тыла. Завтра в газетах мы планировали разместить статьи о героических действиях наших бойцов в немецком тылу. Вот, товарищ Сталин, посмотрите.

Мехлис разложил перед Сталиным пачку фотографий. На них были запечатлены горящая немецкая техника, трупы вражеских солдат и на этом фоне наши бойцы – на привалах, на построении, среди многочисленной нашей и трофейной техники. Эти фотографии наглядно показывали, что противника можно и нужно бить, что он отнюдь не непобедим. На фоне общего положения на фронте это должно было значительно повысить боевой дух бойцов Красной армии.

– Понятно. А что нам скажет товарищ Берия?

– Товарищ Сталин, мы, разумеется, держим руку на пульсе. С одной стороны, в немецких газетах написана правда. Действительно, по приказу старшего лейтенанта Нечаевой часть немецких солдат и офицеров были подвергнуты особо мучительным казням. Все дело в нюансах: расписывая действительные казни, немцы стыдливо умолчали об их причинах. За приказ добивать наших раненых бойцов и командиров немецкий генерал, отдавший такой приказ, был повешен. Немецкие танкисты, раздавившие своими танками наш медсанбат, сами были брошены под гусеницы танков, причем своих собственных. Немецкий солдат, изнасиловавший девушку, был кастрирован.

И так во всех случаях. Нечаева никогда не казнит просто так. В плен не берет, это да, просто всех достреливает, но это и понятно: она действует в тылу противника и ей просто некуда девать пленных. Отпускать их нельзя, иначе они уже завтра снова будут убивать наших бойцов, вот она и не берет их в плен. Но казнит она только тех, кто совершил военные преступления против наших раненых либо против мирных жителей.

Кстати, ее действия уже привели к интересному эффекту: если раньше немцы не задумываясь уничтожали наши медсанбаты и госпитали, а также легко убивали мирных жителей, оказавшихся в оккупации, то теперь такие случаи значительно сократились. Разведка докладывает, что они боятся Нечаеву, боятся, что она придет за ними для казни за совершенные преступления. Кстати, несколько отрядов украинских и прибалтийских националистов были живьем сожжены ее отрядом, что еще больше нагнало на немцев жути. Лично я считаю ее действия правильными. На террор надо отвечать террором.

Сталин надолго задумался, а Берия и Мехлис терпеливо ждали его решения. Наконец, подойдя к окну кабинета и неторопливо раскурив свою трубку, предварительно высыпав в нее распотрошенную папиросу «Герцеговина Флор», Сталин произнес:

– Есть мнение, что капитан Нечаева вполне заслужила звание Героя Советского Союза. А вы, товарищ Мехлис, всесторонне осветите ее деятельность. Пусть все знают, что мы тоже умеем воевать и не прощаем зверств и военных преступлений против нашего народа и армии. За все преступления против нашего народа противник понесет заслуженное наказание, и никакие сроки давности на них не будут распространяться.

Все это будет несколько позже, а пока…

Штаб Гудериана

– Итак, я слушаю вас. Когда вы мне доложите, что наконец-то поймали русскую Валькирию? Вы знаете, что по армии уже ползут слухи о страшной русской Валькирии, которая за любые преступления против русских страшно казнит виновных. Это подрывает боевой дух армии. Почему на фронте мы успешно громим большевиков, а в собственном тылу не можем изловить их отряд, причем не маленький, который может легко спрятаться в этих русских лесах, а большой, с машинами и танками?!

– Ваше превосходительство, маленькие отряды просто не имеют никаких шансов против отряда Валькирии, а большие мы не можем бросить на ее поиски, так как они нужны нам на фронте.

– Все, мне это надоело! Делайте что хотите, но найдите и поймайте ее!

В плохом настроении Гудериан собирался в штаб группы армий «Центр», куда его вызвал командующий немецкими войсками фельдмаршал фон Бок. Он еще не знал, какой сюрприз его ждет у фон Бока.

Глава 14

Да… Программа минимум практически выполнена – я смог сформировать свой механизированный полк, а самое главное, нет надо мной никакого урода со званием. Начальство, конечно, есть, куда без него, но весь цимес в том, что у меня открытый карт-бланш. Есть общий приказ на боевые действия во вражеском тылу, но без конкретики, главное – максимальный вред немцам.

Так… Астрахань брал, Казань брал, Шпака не брал. Немецкие аэродромы громил, части на марше громил, склады потрошил, мосты уничтожал, лагерь военнопленных тоже громил, а вот штабы не громил – непорядок, понимаешь ли. Действительно, штабы я еще не громил.

Тот случай со штабом 18-й танковой дивизии 47-го моторизованного корпуса можно в расчет не принимать, там все совершенно случайно произошло, да и масштаб не тот. Большого значения уничтожение штаба танковой дивизии на ход войны не произведет, не та категория. Вот штаб второй танковой группы Гудериана – совсем другое дело. Быстроходный Гейнц – противник серьезный, и если его вывести из игры, то нашим точно станет легче. Вот только провернуть такое непросто. Тут, во-первых, надо выяснить, где он, собственно говоря, находится, а во-вторых – как охраняется.

По-любому мне необходима пауза, нужно много дел сделать. Освобожденные пленные должны немного отъесться, немцы их в лагере не плюшками с вареньем кормили, так что им определенно нужны хоть пара дней отдыха и полноценного питания. Далее, моя техника уже хорошо поездила, пока мы тут по белорусским лесам туда-сюда шарились, так что ей необходимо техобслуживание. Хорошо, что, когда мы ее со сборного пункта забирали, то еще, считай, почти два десятка грузовиков с запчастями захватили, благо водителей достаточно. Хотя некоторые все же водятлы, но надеюсь, быстро научатся, как говорится, опыт – дело наживное. И наконец, самое главное, необходимо в нашей справочной службе узнать место нахождения штаба Гудериана.

Укрывшись в одном из многочисленных белорусских лесов, я выслал с десяток разведгрупп во все стороны. Главная задача – охота за бляхоносцами: кто еще мне все расклады по близлежащим немецким частям предоставит? Причем работать ребята должны не только у нас под боком, а отдалившись от места нашего временного лагеря километров на пятьдесят. Мы простояли тут двое суток, за это время технари перебрали танки, используя забранные с собой запчасти: те, считай, уже на честном слове ехали, того и гляди встанут, а это как-никак наша главная ударная сила. Бойцы тоже немного отдохнули, набрались сил и привели себя в порядок, заодно подогнав под себя новую форму.

У противника тоже было оживление. Эфир весь был заполнен многочисленными переговорами, а также значительно активизировались и немецкие патрули. Все дороги были забиты, но на них постоянно двигались немецкие поисковые группы. Тут было совершенно ясно, что это они нас ищут. Да кто бы сомневался; после того, что мы им устроили, они будут носиться как наскипидаренные. Но мы пока сидели тихо и не отсвечивали, дожидаясь результатов разведки.

На третий день стали возвращаться наши разведывательные группы. Они, кстати, действовали внаглую: переодевшись в немецкую форму, на немецких же мотоциклах, носились без особой опаски. Даже небольшие колонны могли заинтересовать противника, а мотопатруль из двух-трех мотоциклов привлекал к себе гораздо меньшее внимание, да и маневренность у такой группы намного больше. Не все прошло гладко, пару раз все же разведчиков тормознули с проверкой, так что пришлось им вступать в бой, даже небольшие потери понесли, но вполне терпимо. Главное, свое задание они выполнили.

Как оказалось, Гудериан устроил свой штаб в одном из домов отдыха, неподалеку от небольшой деревушки. Раньше это была господская усадьба, которую советская власть переделала в дом отдуха трудящихся.

Собрав на совещание весь командный состав отряда, мы стали прикидывать, как нам незаметно выдвинуться к нашей цели. Тут ведь главное – сделать все незаметно, так как в случае нашего обнаружения сложить два и два – это как два пальца об асфальт. Немцы не дураки, и если увидят, что наш отряд движется в сторону штаба второй танковой группы, то понять, зачем мы туда идем, будет несложно, а как итог – засада на нашем пути и подтягивание всех возможных частей, чтобы перерезать нам все возможности отхода. И хотя до штаба Гудериана было чуть больше ста километров, шли мы туда три дня, вернее три ночи, и встали лагерем километрах в тридцати от самого штаба.

Сначала небольшая разведгруппа с рацией выдвигалась поздней ночью вперед и тщательно осматривала дорогу, по которой мы двигались, причем наш маршрут был проложен так, чтобы огибать все населенные пункты на нашем пути. Лишь убедившись, что на нашем пути никого нет, группа давала по рации отмашку, причем не голосовым сообщением или морзянкой, а в голосовом режиме на заданной частоте раздавалось «гх-гх», что означало – путь свободен, и только после этого наш отряд выдвигался вперед. Нам удалось незаметно передислоцироваться к месту назначения, и пока основной отряд устраивался на стоянку, разведчики снова ушли вперед, но на этот раз не на технике, а пешком. Мы простояли трое суток, прежде чем разведка вернулась.

Охранялся штаб Гудериана очень неплохо: батарея тяжелых зениток, две малокалиберные, усиленный пехотный батальон, танковая рота и две батареи противотанковых орудий. В селе неподалеку – еще пехотный батальон и зенитные и противотанковые батареи. Кроме того, километрах в пятнадцати был небольшой городишко, где тоже что-то было, как минимум еще рота пехоты, а может, и больше, просто у разведчиков уже не было времени все разузнать, а брать языка опасно: можно немцев насторожить.

Рассматривались два варианта, ночной и дневной, и у обоих были как плюсы, так и минусы. Днем немцы были в доме отдыха, а ночевать начальство ездило в расположенную в полутора километрах от дома отдыха деревню. И там и там сильная охрана. Конечно, если полезть напролом, то штаб все же уничтожим, но потери… Терять технику и людей мне категорически не хотелось, а потому надо думать.

Если напасть ночью на деревню, эффект внезапности, безусловно, есть, но ночной бой в населенном пункте… Потери все равно будут большие. Да и как там немецкое начальство отыскивать? Они же как тараканы по всем щелям попрячутся, и попробуй тогда их в темноте отыскать. А еще население деревни сильно пострадает, а это крайне нежелательно. Ударить днем? Тут население деревни не пострадает, но придется переть на приготовившихся к бою немцев, а траншеи и дзоты они уже отрыли, так что тоже потери, и немалые, нам обеспечены. Бесшумно мы к штабу не подберемся, закосить под немецкую колонну тоже не получится: немцы уже ученые и неизвестную колонну остановят еще на подступах, при этом приготовившись к бою.

Все же после общего обсуждения решили напасть днем на дом отдыха, вернее утром, после того, как немцы приедут в штаб. Но не просто так, а перед этим провести артподготовку. Шесть 122-миллиметровых гаубиц и двенадцать 120-миллиметровых минометов хорошо подготовят немцев к нашему появлению. Десятиминутная артподготовка, после чего артиллеристы и минометчики берут под прицел дорогу от деревни к штабу. Как только из деревни на помощь своему начальству выдвигаются расквартированные там части, так они ставят отсечный огонь, не давая им прийти на помощь штабным.

Мы в это время зачищаем штаб. После того как огнем артиллерии и минометов основные немецкие позиции будут если и не уничтожены, то, по крайней мере, хорошо прорежены, сильного сопротивления не будет. При этом разведкой были выявлены места расположения немецких орудий, как зенитных, так и противотанковых, и их будут тщательно отслеживать, чтобы в том случае, если они не будут уничтожены во время артналета, чуть позже, перед самой атакой, уничтожить их прицельными выстрелами.

По крайней мере, противотанковые орудия противник разместил по периметру, и как раз они наверняка будут уничтожены. Вот зенитные орудия располагались внутри, но не все. Дом отдыха – это вам не деревня: кроме, собственно говоря, самого дома отдыха, рядом только с десяток различных зданий, и почти все пространство просматривается. Просто на всякий случай, если каким-то чудом у немцев что-то уцелеет во время нашего артналета, потом это сразу добить прицельными выстрелами во время штурма.

Пехота выдвинулась заранее и заняла свои места сразу после прохождения немецких патрулей, которые держали под своим контролем окружающее пространство. Артиллерийские наводчики с рациями и охраной заняли свои места с раннего утра, и погода как на заказ – ясно и, главное, безветренно. Ровно в десять часов утра раздались первые выстрелы, и мощный фонтан от разрыва тяжелого фугасного снаряда раздался метрах в пятидесяти от немецких позиций. После еще двух пристрелочных выстрелов орудия ненадолго замолчали, зато послышался свист мин, и спустя пару минут уже вместе – гаубицы и тяжелые минометы – принялись перемешивать немецкие позиции с землей.

Как только раздались первые выстрелы, так сразу мехгруппа рванула вперед, стараясь как можно быстрей выйти на позицию. Дважды обстрел ненадолго прекращался, когда корректировщик переносил огонь артиллерии на новые цели, после чего возобновлялся. Через пятнадцать минут практически все немецкие орудия и большая часть личного состава были уничтожены. Тут как раз вперед выдвинулась наша бронетехника. Она не поперлась сразу в атаку, как только вышла к штабу, а, используя поправки корректировщиков, несколькими прицельными выстрелами с безопасного для себя расстояния уничтожила несколько чудом уцелевших немецких орудий и только после этого двинулась вперед.

Немецкие штабные, как только начался обстрел, сразу рванули в подвал, он оказался глубоким и вполне мог заменить собой бомбоубежище. Вот только ни один наш снаряд или мина так и не попали в здание штаба. Рядом да, случалось, но максимум, что произошло, так это осколками слегка посекло фасад здания да взрывной волной повыбивало окна.

Надо отдать немцам должное, охрана отстреливалась до конца, только полуоглушенным немцам было тяжело давать отпор. Если по самому зданию штаба не стреляли, по крайней мере, не вели по нему артиллерийский и минометный огонь, то остальные здания базы отдыха просто превратили в руины. Терять своих людей, штурмуя засевших там немцев, мы не хотели, а потому танки вели по ним огонь. Как только в окне появлялась фигура немца, спустя несколько секунд в него влетал фугасный снаряд. Да, танковые орудия было не сравнить с калибром гаубиц, но и их снарядов хватало, чтобы разнести помещение, а потому здания одно за другим превращались в груду обломков, да к тому же еще и горящих.

Мои пехотинцы не перли напролом, а старались держаться позади танков и бронетранспортеров и после того, как все здания превратились в пылающие груды обломков, двинулись, наконец, к самому штабу. Охрана засела, разумеется, и там, но тут мы уже использовали не танковые орудия, а пулеметы: по крайней мере, от них не будет обрушения и пожара. Окружившие здание штаба со всех сторон танки и бронетранспортеры хорошо прикрывали свою пехоту, они буквально засыпали пулями любой очаг сопротивления, и под их прикрытием бойцы приблизились вплотную к зданию штаба. А дальше стали его зачищать, причем при этом применили подсказанную мной хитрость.

Нам тут попалось несколько ящиков взрыв-пакетов, и я приказал своим бойцам при зачистке немецкого штаба сначала кидать в помещение взрыв-пакет и только после его взрыва самим заглядывать в помещение. По-любому немцы, когда увидят влетающую к ним в помещение хрень с горящим бикфордовым шнуром, постараются спрятаться, так как неизвестно, что это такое. Ясно только, что что-то взрывающееся, а значит, надо от этого укрыться.

Так они и действовали, причем в первых рядах шли бойцы, вооруженные автоматами, как более подходящим для боя в помещении оружием. Они и зачищали здание штаба, и очень удачно, потеряв не больше десятка бойцов. Охрану штаба и остальных халдеев из обслуги перестреляли, впрочем, как и офицеров до капитана включительно: слишком много их было. В живых оставили лишь три десятка высших чинов и генералов, собрав также все штабные бумаги. Потом мы подожгли здание штаба и двинулись прочь.

А в то же самое время расквартированные в деревне немцы, как только начался бой, выдвинулись к штабу Гудериана на помощь. Хоть деревня и была, считай, под самым носом, но между ней и штабом была малюсенькая речка, метров десять шириной и метра три глубиной с мостом через нее. Вот у этого самого моста мы и хотели остановить немцев. Сам мост, разумеется, заминировали, и когда выдвинувшиеся немцы достигли его, рванули, и сразу по ним начали работать артиллерия и минометы, которые как раз закончили обрабатывать штаб. Не знаю, сколько немцев там уцелело, но снарядов и мин на них не жалели, были даже еще старые шрапнельные снаряды. Главное, что опасности для нас они больше не представляли. Не знаю, что там происходило в городе: мы ушли раньше, да к тому же им надо было пройти через деревню и уничтоженный нами мост.

Короче, все прошло просто на ура, потери были мизерные. Но в этой бочке меда была своя ложка дегтя. Как оказалось, самого Гудериана в штабе не было, так как он отбыл в штаб группы армий «Центр» на доклад к генерал-фельдмаршалу фон Боку. Жаль… Да, не все коту масленица, главный гусь в это время отсутствовал. А как было бы хорошо, если бы он в момент нашего нападения был в своем штабе. Но что есть, то есть.

А вообще, грех жаловаться: что ни говори, а штаб его танковой армии мы уничтожили, и хоть он сам уцелел, но все равно ему понадобится прилично времени, чтобы восстановить свой штаб, а также чтобы новые штабные крысы сработались между собой. Не знаю, но думаю, что около месяца у нас есть, прежде чем новый штаб танковой армии Гудериана станет полноценно работать. Не зря поговорку придумали: короля играет свита. Как бы я ни ругал штабных, а минимум половина успеха в операциях принадлежит им по праву, впрочем, как и неудач. Ведь разработать хороший план, а затем обеспечить его выполнение своевременными поставками да правильно рассчитанными силами и средствами – основа успеха.

Вот возьми меня: пока был у меня маленький отряд, то все было легко и просто, а сейчас я без помощников, которые отслеживают техническое состояние техники, снабжение, разведку, связь, мало что навоюю, ведь разорваться я не могу. Вот и получается, что без штабных помощников эффективность моего отряда по мере роста значительно падает.

Сейчас эффективность немецких частей, оказавшихся без управления, значительно снизится, и не только потому, что пока никто не будет отдавать им приказы, но и потому, что начнутся проблемы со снабжением. Не в том смысле, что дороги перерезаны или склады уничтожены, а в том, кому и что слать. Командир подразделения пересылает заявки на все необходимое в свой штаб, там – в штаб вышестоящий, и так до штаба армии, а там распределяют. А если штаб прекратил свое существование, то пока не перестроят порядок подачи заявок и не решат, кто в итоге будет их распределять, то будут проблемы со снабжением.

Все это хорошо, но мне необходимо еще было решить, что делать с пленными офицерами и генералами штаба. Тупо пускать их под молотки не хотелось. Одно дело просто их уничтожить при разгроме штаба и совсем другое – взять их в плен и переправить к своим. В последнем случае пропагандистский эффект выше. Пока только немцы массово захватывали в плен наших генералов, а тут захват штабных не заштатной дивизии, а одной из основных ударных сил противника.

Решено, раз захватили их живыми, то постараюсь переправить их к нашим, разумеется, вместе со всеми захваченными в штабе армии документами.

Мы уже бегло просмотрели документы: у нас были бойцы и командиры, что неплохо знали немецкий язык. Тут как раз не так далеко есть бомбардировочный аэродром, и главное, там также базируются транспортники, а летчики у меня есть. Старых отправил, так за это время новые появились, и среди пленных, и просто примкнувшие к нам по дороге со сбитых немцами наших самолетов.

Штаб группы армий «Центр»

– Итак, Гудериан, я слушаю вас. Что за дикие слухи стали распространяться по армии? Почему наши солдаты больше боятся какой-то Красной Валькирии, чем своих фельдфебелей и офицеров?

– Господин фельдмаршал, я пытался решить эту проблему, но в условиях нашего наступления, когда я не могу привлекать к этому значительные силы, выполнить это крайне трудно.

– А что вообще происходит? Тут ходят совершенно дикие слухи.

– Боюсь, что все это правда. Если вкратце, то в наших тылах бесчинствует отряд сержанта Нечаевой; я, правда, никак не пойму, как она может командовать, если в ее отряде много русских офицеров. А слухи распространяются из-за ее совершенно варварских средневековых казней, которым она подвергает наших солдат и офицеров, если те позволяют себе вольности с местным населением и русскими пленными. Она этого не скрывает, а, наоборот, всячески распространяет. Я пытаюсь с этим бороться, но пока, к моему глубокому сожалению, безрезультатно. Пока я могу сказать только одно: она действительно очень талантлива, и бороться с ней без достаточных сил нельзя. Небольшие отряды, которые пытались ее преследовать, были полностью ею уничтожены. От крупных соединений она уходит в леса, и если я брошу на ее уничтожение все свои силы, то наступление встанет.

– Это черт знает что! Просто новая русская Жанна д'Арк…

В этот момент разговор был прерван адъютантом фон Бока, который быстро подошел к нему с радиограммой в руках. Прочитав ее, фон Бок в первый момент не поверил прочитанному, а затем, побагровев, бросил ее Гудериану.

– Читайте! Это уже переходит все границы! У вас неделя на ее поимку, и только живой! Слышите, Гудериан?! Живой, черт бы вас всех побрал!

Обескураженный разыгравшейся сценой Гудериан поднял с пола радиограмму и стал ее читать. «Атакованы русскими с большим количеством танков, находимся под обстрелом тяжелой артиллерии, внешняя охрана практически полностью уничтожена, остатки отошли в штаб, долго не продержимся. Начальник штаба убит случайным осколком. Командир 20-го армейского корпуса генерал пехоты Фридрих Матерна».

Прочитав, он только скрипнул от злости зубами и обратился к фон Боку:

– Господин командующий, прошу прощения, но мне надо идти.

– Идите, Гудериан, и помните: у вас всего лишь неделя!

– Слушаюсь!

Весь прямо кипевший от распиравшей его злости и ярости Гудериан прошел в радиоотдел. Там уже все знали: штаб Гудериана открыто просил у всех помощи.

– Что тут у вас?

Начальник связи, который был тут, ответил:

– Господин генерал, похоже, все кончено: ваш штаб перестал выходить на связь.

Гудериану оставалось только бессильно сжимать кулаки. Сейчас он ничего не мог сделать. Разумеется, приказы о переброске к месту расположения его штаба всех свободных войск уже отданы, но толку с них мало: русские не дураки и уже наверняка начали отход в свои леса. Из-за их фанатичного сопротивления и так все сроки продвижения сорваны, а если еще бросить все наличные силы на поимку этой чертовой Валькирии, то можно будет окончательно распрощаться с графиком продвижения.

А ведь ему сейчас придется заново формировать свой штаб, да еще предстоит выяснить потери и, кроме того, назначить нового командующего 20-м армейским корпусом, хотя это сделают и без него. Хорошо хоть остальные командующие были в своих частях, иначе его танковая армия была бы полностью обезглавлена. А тут всего неделя на Валькирию, хотя ему нужно минимум неделю только на формирование нового штаба. Пока будут назначены новые офицеры, пока они примут дела и разберутся с обстановкой, а сколько времени им понадобится, чтобы сработаться! И за какие грехи ему этот геморрой?

Пока Гудериан разбирался со своими делами, фон Бок распорядился еще больше усилить охрану своего штаба. Пример со штабом Гудериана показал, что русские могут наносить очень болезненные удары не только на фронте. По крайней мере, пока группа этой Валькирии не будет уничтожена, они все находятся под ударом. Сил у нее, похоже, много, и ее ничто не сдерживает, и где и когда она снова ударит, известно только одному богу.

А я, не зная, как икается от моих действий немецкому командованию, двигался лесными дорогами к аэродрому. Правда, пришлось немного пройтись и по шоссе, но теперь я мог себе это позволить, благо силы позволяли, и особо скрывать сейчас направление нашего движения было не надо.

Впереди двигалась небольшая разведгруппа из четверки тяжелых мотоциклов с колясками и немецкого колесного бронетранспортера, разумеется, в немецкой форме и с разведчиком, прекрасно говорившим на немецком, в их составе. Они маскировались под моторизованный патруль и сообщали нам обо всех встречных немецких колоннах. Было их, кстати, не так много, и бронетехники в них почти не было, так что мы просто с ходу раскатывали их в тонкий блин, так как впереди шли танки, которые своими бронированными корпусами сносили с дороги всю технику противника. Наш путь был явно виден по горящей технике и трупам немецких солдат и офицеров.

Сидящие на броне бойцы только радостно скалились, глядя на это, и сейчас они готовы были разорвать кого угодно. Прекрасно экипированные, ранее познавшие горькие поражения, а многие из них и плен, теперь они чувствовали себя непобедимыми. Это, конечно, тоже не есть гуд, но сейчас просто необходимо для дальнейшей борьбы.

Вот так через четыре часа мы и достигли аэродрома. Его охрана, конечно, была усилена после наших художеств, но противостоять намного превосходящим их силам они не могли. Первыми к аэродрому выдвинулись КВ и Т-34, но они не стали атаковать его сломя голову. Остановившись примерно на расстоянии километра, они стали неспешно выцеливать противотанковые и зенитные орудия, причем в первую очередь тяжелые зенитки, благо те были большими. Это полевые орудия делают по возможности как можно ниже, для большей незаметности, а вот к зениткам это не относится, и те были еще теми дурами на четырехколесных шасси.

Только ликвидировав угрозу в виде противотанковой и зенитной артиллерии, мои ребята двинулись дальше. Они действовали по уже отработанной методике: уничтожали весь летный и технический персонал, при этом сами самолеты пока не трогали, только сбили два попытавшихся улететь бомбардировщика. Лишь после зачистки всего аэродрома, убедившись, что живых немцев на нем нет, на него выехали машины с пленными и нашими летчиками. Весь свой табор выводить на территорию аэродрома я не стал – зачем? Мы тут ночевать не собираемся, вот отправим к нашим транспортники и разнесем все тут вдрызг и напополам.

Несколько техников быстро осмотрели трофейные самолеты, затем заправили их из автоцистерны с топливом, причем автоцистерна была нашей, захваченной немцами, так что ее мы однозначно берем с собой. Затем летчики, немного посидев в кабинах трофейный самолетов, разбирались с их управлением. Хорошо хоть один из летунов летал на транспортниках, да и за штурвалом немецкого «юнкерса» ему тоже пришлось посидеть, вот он быстро и вводил в курс дела остальных летунов.

Запустив двигатели отобранных самолетов (а это были два транспортника и три Ю-88), летчики еще немного осваивались с управлением, после чего в бомбардировщики загрузили документы штаба (их оказалось прилично), а в транспортники посадили пленных вместе с охраной, в которую я распорядился назначить легкораненых бойцов. Конечно, перевозить штабные документы в бомбоотсеке бомбардировщиков не здорово, но транспортники и так взлетали перегруженными, а с документами, которых набралось прилично, могли и не взлететь.

Наконец, взревев двигателями, самолеты пошли на взлет, а тем временем в штаб Тимошенко ушла шифрограмма с пометкой «срочно». Открывать место своего расположения немецкой службе радиоперехвата я не боялся: нам тут не стоять, сейчас все тут уничтожим и двинемся дальше. Планов у меня, как говорится, громадье.

28 июля 1941 года. Штаб Западного фронта

Товарищ командующий! – В кабинет Тимошенко прямо-таки ворвался начальник разведки. – Радиограмма от Нечаевой, с пометкой «срочно»!

– Что там?

– Вы не поверите! Отряд Нечаевой уничтожил штаб второй танковой армии Гудериана! Весь штаб, за исключением самого генерала Гудериана, захвачен в плен. Гудериан, к сожалению, на момент захвата отсутствовал. После этого она захватила очередной аэродром, и сейчас к нам летят два транспортника в сопровождении трех Ю-88 с документами и пленными – практически весь штаб 2-й танковой армии немцев в полном составе и командир 20-го армейского корпуса генерал пехоты Фридрих Матерна. То-то у немцев в эфире была паника! Мы сначала даже не поверили услышанному: они кричали, что их штаб атакован русскими.

– Вот оторва! Ты только посмотри, Герман Капитонович, – обратился Тимошенко к своему начштаба. – Что творит наша Валькирия!

– Что, Семен Константинович, тоже ее Валькирией стал звать?

– Да это самое точное ее определение! Она коня на скаку поднимет и горящую избу по бревнышку разнесет.

– Надо навстречу самолетам сопровождение выслать: не дай бог, наши собьют.

Тотчас начальнику авиации ушел приказ выслать все имеющиеся истребители для встречи и сопровождения двух немецких транспортников Ю-52 и трех бомбардировщиков Ю-88.

– Ты вот что, Герман Капитонович, пиши представление на Героя для Нечаевой, это вполне тянет. И теперь можно на законном основании капитана ей дать, хоть чуть солидности ей прибавит.

– Я так думаю, что теперь у нас минимум неделя есть.

– Ты про что?

– Про бардак. Сейчас у немцев в штабах должно черт знает что твориться. Сам знаешь, они дисциплиной и порядком сильны, а сейчас штаб второй танковой уничтожен, значит, начнется бардак в исполнении приказов, и немцам на время станет не до наступлений. Надо по полной использовать выигранную для нас Нечаевой передышку. К тому же, думаю, после такой оплеухи немцы на дыбы встанут, чтобы ликвидировать ее отряд. Раз он смог сделать такое, то что еще натворит, если дать ему спокойно резвиться в своем тылу? Они просто обязаны бросить на ее ликвидацию все наличные силы. Возможно, с фронта ничего снимать не будут, но вот все резервы точно пустят на ее поимку, а нам уже и это хлеб.

– Будем надеяться, что вывернется наша Валькирия.

Капитан Соколов получил странный приказ от командира полка: лично ему приказали вылететь всем наличным составом к линии фронта, где они должны встретить группу немецких самолетов из двух транспортников Ю-52 и трех бомбардировщиков Ю-88, после чего сопроводить их на наш аэродром. При этом он должен делать что хочет, но все немецкие самолеты должны долететь, пускай при этом он даже угробит все свои истребители.

Хорошо хоть, что его личный И-16 был оборудован рацией, которую их умелец за бутылку водки настроил как надо, экранировав от помех, и она нормально работала, а не хрипела почти неразборчиво, как раньше. Именно так он после получаса патрулирования у линии фронта получил данные от ВНОС о пролете группы немецких самолетов. Быстро найдя их после этого, он увидел как раз пять самолетов, как и говорили – два транспортника и три бомбардировщика.

Открыто подлетев, он увидел, что при их подлете самолеты стали качать крыльями, а потому, убедившись, что это те, кого они ждали, Соколов повел их на свой аэродром. Он как раз вовремя их встретил, так как появившаяся четверка «мессеров» попыталась их атаковать, при этом бомбардировщики открыли по ним огонь. Потеряв два своих истребителя, Соколов смог отогнать «мессершмитты», всего лишь повредив один из них. Долетев до своего аэродрома, он дал сначала приземлиться немецким самолетам и лишь потом, последним, пошел на посадку.

А внизу, на земле, его ждал шок. Оказалось, что взлетная полоса оцеплена бойцами НКВД, а из севших транспортников выводят немецких офицеров и генералов, в то же время доставая из бомбоотсеков бомбардировщиков какие-то мешки, которые под охраной складировали в подогнанные прямо к самолетам грузовики. После чего под усиленной охраной (кроме пяти грузовиков с бойцами НКВД были четыре машины с зенитными установками и три бронемашины – два пушечных БА-10 и пулеметный БА-20), поместив грузовики с мешками и пленными в середину колонны, они выехали с территории аэродрома.

Глава 15

Баба с возу – кобыле легче… Избавившись от пленных и штабных документов, я мог теперь снова шалить, не сдерживаемый гирями на ногах. А что если сделать ход конем? После моей последней выходки немцы точно сорвутся с цепи и приложат все усилия для нашего уничтожения. С одной стороны, это для меня, конечно, хреново, тяжелее будет работать, зато, с другой стороны, нашим будет легче. Как говорил генералиссимус Суворов, удивил – значит победил. Вот и буду немцев удивлять, больно и сильно.

Для начала можно заставить их побегать, а для этого я приказал всем составом двигаться по главной дороге на Минск, типа это моя следующая цель. Разумеется, захватывать Минск я не собирался, да у меня и сил на это не хватит, но ведь немцы этого знать не могут. Правда, отойдя в лес, пришлось снова сделать передышку в пару дней. А все несовершенство техники: хоть, кажется, только что ее ремонтировали, а снова то одно летит, то другое, вот и пришлось пару дней шаманить над танками.

Наконец, когда все было готово, мы выдвинулись в направлении Минска, причем сразу стали продвигаться по главной дороге, уничтожая все встречные немецкие колонны. Правда, теперь придется беречься от их авиации, но мы ее и так немного проредили, да и в колонне у нас уже почти два десятка различных зениток, в том числе и трофейных на базе немецких бронетранспортеров, так что как минимум они не дадут немцам бомбить прицельно.

Вот так мы и двигались. Передовой отряд разведчиков так и продолжал изображать из себя патруль, исправно докладывая нам о встреченном противнике. Заранее зная о составе и численности встречных немецких частей, я мог принимать решение: просто давить их танками, если встречные колонны были небольшими, или устраивать им засаду. Так мы уничтожили четыре немецкие колонны, это было в общей сложности не менее полка пехоты. Причем глушить их вопли о помощи мы даже не пытались, наоборот, это было мне нужно.

Видимо, они все же докричались до своего начальства, так как внезапно встречные немцы прекратились, а наши разведчики под видом патруля засекли, как перед небольшим городком немцы срочно рыли траншеи и готовили позиции для противотанковой артиллерии. Они явно ждали нас, вот только мы не появились, уйдя незадолго до этого городка в сторону. Главное, мы явно обозначили направление нашего движения в сторону Минска.

Переночевав, мы двинулись дальше также в направлении Минска, уже лесными дорогами, но дали немцам пару раз нас засечь, таким образом убедив их, что именно Минск и есть наша следующая цель. Только в середине дня я приказал изменить направление нашего движения и теперь тщательно скрывать его от противника.

Моей целью был Могилев, который еще держался в полном окружении[17]. Конечно, много я своими силами не навоюю, но вот напакостить противнику смогу. Даже не буду прорываться в сам Могилев, еще чего: кроме больших потерь при таком прорыве мне потом назад, в немецкий тыл, надо будет пробиваться. Нет, выйду к городу, наведу шухер, немного побезобразничаю, заставив противника отвлечься на меня, и рвану назад. Вот как-то так примерно.

Остаток дня мы тихо пробирались лесными дорогами к намеченной мной цели, обходя крупные поселения и стараясь по возможности не выходить на более или менее наезженные дороги, и нам удалось до самого вечера никого не встретить. А там отбой и приведение техники в порядок после марша: что подбить и подкрутить всегда найдется.

Вот так мы и вышли к Могилеву, причем до города было еще километров тридцать, не меньше, а моей целью стал штаб 47-го моторизованного корпуса, который был ближе всего ко мне, что и определило мой выбор его в качестве цели. Кстати, именно в составе этого корпуса и была 18-я танковая дивизия вермахта, чей штаб в полном составе был уничтожен нами при прорыве из Барановичей, а ее командир, генерал-майор Вальтер Неринг, повешен за свой приказ добивать наших раненых бойцов и командиров.

За день до этого я отправил в штаб Западного фронта запрос по Могилеву и знал, что в ночь с 1 на 2 августа наши войска, обороняющие город, под командованием генерал-майора Бакунина, командира 61-го стрелкового корпуса, пойдут на прорыв. Именно поэтому, в шесть часов утра 2 августа, мой полк атаковал штаб немецкого 47-го моторизованного корпуса, расположившегося в деревне. Мне, конечно, было жаль жителей этой деревни, но другого выхода у меня просто не было, нести неоправданные потери ради сохранения их жизней и имущества я не мог.

Незадолго до того как наши части пошли на прорыв, на штаб 47-го моторизованного корпуса обрушились тяжелые снаряды и мины. Разведка даже за короткое время выявила, что штаб немецкого корпуса охраняется очень хорошо и прямая атака на него обернется для нас просто гигантскими потерями. У меня не было другого выхода, кроме как своими гаубицами и тяжелыми минометами сровнять с землей немецкую оборону.

После получасового обстрела вперед неторопливо двинулись КВ и Т-34, а следом за ними, прикрываясь, как щитами, их корпусами, вперед пошла пехота. На любой источник сопротивления тут же обрушивалось море огня. В этот раз я не ставил своим бойцам задачи непременно взять живыми штабных, к тому же в предрассветных сумерках было тяжело корректировать огонь орудий и минометов, а потому зданию, где размещался немецкий штаб, тоже досталось. Больше половины штабных погибли, но командир корпуса, генерал артиллерии Йоахим Лемельзен, выжил, правда, был ранен в ногу, но не очень серьезно.

Как только пехота все зачистила, я прибыл в деревню. Мой штабной грузовик под охраной двух БА-10 и двух трофейных «Ганомагов» остановился перед разрушенным зданием штаба. Похоже, раньше это была школа, судя по доске, которая висела на стене разрушенного здания – ее прекрасно было видно в проломе стены.

Ну да, я просто был вынужден поменять свой КВ на КШМ, которую сделали из трофейной радийной машины. Я теперь командир и должен командовать всем полком, а не только своим танком. Установленные в машине рации позволяли связаться со всеми подразделениями моего полка, а стол и нормальное освещение – работать с картами. Вот они, издержки повышения, теперь не постреляешь немцев в свое удовольствие: придется не самому стрелять, а командовать всеми. Но раз, как говорится, сам напросился, то теперь не жалуйся.

Глядя на раненого немецкого генерала, я колебался: пристрелить его или все же, перевязав, взять с собой, чтобы потом при первой оказии переправить на Большую землю? Ладно, возьмем с собой, все же решил я, пристрелить всегда успеем. А если удастся переправить к своим, то лишний немецкий генерал для коллекции точно не помешает.

Почти вся деревня была в руинах. Радовало одно: как оказалось, местных жителей выселили (разведчики близко не подходили, потому и не знали об этом), а то практически все дома в щепки. В небо также поднимались многочисленные дымы от горящей немецкой техники, которой тут было немало. Также везде валялись трупы немецких солдат и офицеров, что приятно радовало мой взгляд. Как говорится, труп врага всегда приятно пахнет. Документы, правда, собрать не получилось (сейчас здание штаба горело), да в них, собственно говоря, и особой нужды не было.

В другой обстановке я бы теперь отсюда сдристнул на всей возможной скорости, вот только сейчас мне надо было отвлечь на себя побольше немцев, чтобы наши могли прорваться из Могилева. Штаб армии разгромлен, штаб корпуса разгромлен. Правда, штабные крысы успели пожаловаться, что на них напали, но я этому не препятствовал, наоборот, мне это было нужно. Могилев штурмовали три немецких корпуса, но даже если сейчас сюда рванут только части 47-го моторизованного корпуса, то нашим все одно будет легче. То, что 46-й корпус срочно отозван в Минск, я не знал.

Сейчас мы занимали оборону неподалеку от уничтоженного штаба: я хотел хорошо потрепать немецкие части, которые бросятся на его защиту. Тыловых частей почти нет, а потому на выручку рванутся боевые части с передовой, что, собственно говоря, мне и нужно. Пока мы громили штаб, наши саперы подготовили на выбранном месте минные ловушки, затем передислоцировались артиллеристы и минометчики, последними двинулись остальные части.

Мы успели как раз вовремя: только заняли свои места, как появились немецкие танки. Это оказались части 18-й танковой дивизии, чей штаб мы уничтожили пару недель назад. Дождавшись, пока передовые танки приблизятся к минной закладке, саперы рванули ее, закупорив дорогу, и после этого огонь открыли минометы, а артиллерия стала бить в тыл, по подходящим частям противника. Дорога после этого превратилась в огненный ад с горящими танками, машинами, бронетранспортерами, а разбегающихся немецких солдат встретил пулеметный огонь укрытых на флангах наших танков и бронемашин.

Спустя час 18-я танковая дивизия немцев прекратила свое существование, вот только в корпусе были еще 17-я танковая дивизия и 29-я моторизованная, которая, кстати, и появилась. Вот только сразу лезть в бой не стала. Спустя полчаса она, развернувшись в боевой порядок, попробовала нас атаковать.

Мы после засады отошли немного назад, на новые позиции, и хотя минных закладок больше не было, но немцев ждал другой сюрприз. Сначала им пришлось обходить дорогу с горящей на ней техникой, а потом собраться всем вместе, так как новую оборону мы заняли буквально в километре от этого места. Небольшой группой немцам сбить нас с позиции было невозможно, а леса сильно ограничивали возможность продвижения техники. Именно поэтому им и пришлось скопиться вместе, тем самым создав для нас превосходную мишень. Конечно, так поработать с ними, как с танковой дивизией, у нас не получилось, но все равно всю свою технику немцы потеряли, как и примерно половину личного состава, и им теперь по-любому на переформирование.

По большому счету, можно сказать, что 47-й моторизованный корпус разгромлен. А что, штаб корпуса уничтожен, одна танковая дивизия уничтожена полностью, моторизованная частично и оставшаяся танковая дивизия хоть с нами еще не встречалась, но и от наших войск потери они понесли немалые. Так что в общем счете можно сказать, что корпус хоть и не уничтожен, но разгромлен точно.

Не дожидаясь, пока сюда заявятся более основательные немецкие силы, я приказал отходить: по-любому 47-й моторизованный корпус из игры выбыл, а это практически треть немецких сил. Надеюсь, теперь наши смогут пробиться к своим, пускай и с потерями, но с остатками тяжелого вооружения, и не мелкими частями, а целиком.

2 августа 1941 года. Могилев

1 августа 1941 года в деревне Сухари[18] состоялось совещание командования окруженных советских частей. Федор Алексеевич Бакунин, командир 61-го стрелкового корпуса, устало протер глаза. Он и так недосыпал последнее время, а тут вообще лег после полуночи и встал в пять утра, так что спать хотелось сильно. Он планировал вместе с другими командирами, попавшими в окружение, пойти этой ночью на прорыв, чтобы по возможности использовать фактор неожиданности. К тому же, по докладу разведки, вчера, 1 августа, 46-й моторизованный корпус немцев внезапно снялся с места и ускоренным маршем выдвинулся в сторону Минска. В штабе долго обсуждали эту новость, не понимая причин, по которым немцы ослабили свою группировку тут.

Прорыв был согласован со штабом Западного фронта, но внезапно им приказали чуть подождать и начать прорыв не ночью, а часов в десять утра. Такой приказ вызвал у командиров подразделений недоумение: ведь лучше начинать еще ночью, когда немцы спят, и по полной использовать фактор неожиданности. Но приказ командующего войсками фронта маршала Тимошенко был однозначен: начинать прорыв в десять утра. Вот генерал Бакунин и мучился неизвестностью, не понимая причин такого странного приказа.

Но еще больше его удивило сообщение разведки, что и части 47-го моторизованного корпуса внезапно начали отход. Против них оставался только 24-й моторизованный корпус. Но как? Как маршал Тимошенко мог знать, что немцы отведут и второй корпус от Могилева? Это никак не укладывалось у Бакунина в голове. Но терять свой шанс он не собирался.

В десять минут одиннадцатого сбившиеся вместе остатки 61-го стрелкового корпуса, 20-го стрелкового корпуса, 1-й мотострелковой дивизии, 110-й, 161-й и 172-й стрелковых дивизий и 210-й моторизованной дивизии после короткой артподготовки мощным ударом смогли пробить коридор через немецкие позиции и выйти к своим. Успех этой операции однозначно был обусловлен тем, что немцы внезапно отвели от Могилева два моторизованных корпуса, чем сильно ослабили свои позиции и этим позволили советским частям прорвать линию окружения и выйти к своим. И только прибыв с докладом в штаб Западного фронта, генерал Бакунин узнал, почему немцы внезапно отвели от Могилева два своих моторизованных корпуса.

31 июля 1941 года. Штаб группы армий «Центр»

На два дня наступило затишье. Хотя по приказу фон Бока в воздух были подняты все самолеты-разведчики, найти отряд Нечаевой они так и не смогли. И вот сегодня он внезапно объявился, причем снова нагло. Русские, совершенно не скрываясь, двигались по шоссе в сторону Минска, при этом уничтожая все встреченные ими на дороге части вермахта.

Фон Бок схватился за голову, когда узнал, куда двигается отряд Нечаевой. В Минске находились около ста тысяч русских военнопленных, а также большие склады трофейного вооружения. Даже страшно представить, что произойдет, если отряд Нечаевой освободит всю эту массу крайне озлобленных русских военнопленных, которых она сможет легко вооружить трофейным оружием. Такая масса русских в их тылу, причем в стратегически важном месте, парализует всю его группу. В этом случае можно будет окончательно забыть о наступлении: пока они не ликвидируют эту банду, наступать будет невозможно.

Фон Бок срочно связался с командиром 46-го моторизованного корпуса, генералом танковых войск Генрихом фон Фитингхофом и приказал ему немедленно выступать к Минску. Одновременно с этим в Минск стали стягивать все немецкие части из округи. К подходу отряда Нечаевой у него будет крепкая оборона, и с ходу взять город она не сможет, а потом с тыла подойдет 46-й моторизованный корпус, который и отрежет ей пути отступления, после чего ее отряд будет уничтожен.

План был хорош. Вот только отряд Нечаевой внезапно снова исчез в этих чертовых лесах, и подошедший 46-й моторизованный корпус никого не встретил по дороге. Зато через день, утром 2 августа, пришла паническая шифрограмма из штаба 47-го моторизованного корпуса, что он атакован русскими. Эта чертова Валькирия снова их обманула: обозначив удар на Минск, она добилась ослабления немецких частей под Могилевым, после чего сначала уничтожила штаб 47-го моторизованного корпуса, а затем кинувшиеся ему на помощь 18-ю танковую дивизию и 29-ю моторизованную.

А в завершении русские, окруженные в Могилеве, воспользовавшись тем, что два корпуса оказались отведены от города, успешно прорвали окружение и вышли к своим, при этом хорошо потрепав части 24-го моторизованного корпуса. Это уже начало бесить Федора фон Бока, и теперь он начал понимать генерала Гудериана, которому эта Валькирия уже пару недель трепала нервы, нанося очень болезненные и тщательно выверенные уколы. И ведь, похоже, действительно придется на время остановить наступление и, сняв с фронта часть сил, устроить настоящую охоту на Валькирию, иначе она просто не даст им спокойно жить. Каждый момент ожидать сообщения, что эта чертовка снова что-то учудила, он категорически не хотел.

Об успехе прорыва из окружения наших частей я узнал вечером из благодарственной радиограммы Тимошенко. Да, Могилев, конечно, пришлось оставить, но вывод наших частей был предпочтительней, чем без помощи и снабжения сидеть в малопригодном для обороны городе. Второй Сталинград, да и даже Брестскую крепость, из Могилева не сделать, зато наши части, вышедшие к своим, значительно укрепят оборону Западного фронта. Если к этому еще добавить немецкие потери, то получается вообще здорово.

А я пока снова укроюсь в лесах. Что немцы решились взяться за мой отряд основательно, говорило то, что в небе висели немецкие разведчики, вот только с большой высоты заметить мой отряд, двигающийся по узким лесным дорогам, которые к тому же закрывают разросшиеся кроны деревьев, было почти невозможно. К счастью, сейчас лето и деревья все в листве, а открытые участки мы пересекаем только тогда, когда поблизости нет немецких авиаразведчиков.

31 июля 1941 года. Временный штаб Гудериана

Гудериан временно расположил свой штаб в Минске, полностью пока был собран только обслуживающий персонал и охрана. Два пехотных батальона, отдельный танковый батальон и отдельные зенитный и противотанковый дивизионы с ротой минометов составили охрану штаба. Повторять ошибку Гудериан не хотел, не хватало второй раз потерять свой штаб. Как он и думал, офицеров штаба назначало ОКХ[19], и не все они еще прибыли во вновь формируемый штаб 2-й танковой группы.

Разведка сообщила о том, что отряд Нечаевой открыто движется к Минску, и это удивило Гудериана.

Так нагло и открыто Валькирия еще не действовала, тут явно есть какой-то подвох. Все разрешилось через день. Когда прямо с утра эфир заполнили панические вопли штаба 47-го моторизованного корпуса, все встало на свои места. Гудериан еще раз изумился хитрости Валькирии. При всей своей злости на нее, он не мог не восхищаться ее коварством и умом.

Вот только снова нанеся свой смертельный удар, Валькирия в который уже раз растворилась в огромных русских лесах. Авиаразведка, несмотря на то, что на поиски отряда Валькирии были брошены большие силы, снова оказалась беспомощна. В этих лесах можно было спрятать армию, и, несмотря на то, что к ее поискам активно подключился абвер, результаты были нулевые. Абвер заслал в белорусские леса массу своих агентов (правда, в основном завербованных из русских военнопленных, но там были также и профессиональные разведчики и диверсанты, в том числе и из батальона «Бранденбург»), но и это не принесло никакого результата. Те агенты абвера, кто вернулся, ничего не смогли найти, а приличная часть их просто бесследно сгинула в этих проклятых лесах.

– Вальтер! – позвал Гудериан своего адъютанта. – Распорядитесь направить пару десятков поисковых групп на поиски этой чертовки. Каждая группа не меньше взвода и обязательно с рацией.

Что ж, раз традиционными способами ее не удается обнаружить, значит, будем вычислять ее месторасположение, а потом… Фон Бок теперь наверняка позволит направить на ее уничтожение приличные силы, чтобы она в очередной раз не ускользнула от возмездия. Точку отсчета возьмем от уничтоженного ею штаба 47-го моторизованного корпуса. У нее куча тяжелого вооружения и техники, значит, она привязана к дорогам, а самое главное, к переправам через многочисленные белорусские реки. Вот туда и следует направить поисковые группы, пусть ищут там следы, опрашивают местных жителей, там наверняка найдутся сочувствующие немецкой армии.

Но кроме этого еще останутся следы техники: при том количестве, которое у нее есть, после прохода ее отряда следы будут более чем явные. Немецкие части по лесам не двигаются, так что любой след большой колонны с гусеничной техникой ясно покажет, где проходил ее отряд. Сейчас главное – локализовать ее месторасположение. Убедившись, где она может находиться, можно будет послать в эти леса разведывательные группы, и когда они возьмут след, он вздохнет спокойно. А брать ее нужно только живой – для показательной казни. Раз она так их любит, предоставим ей такую возможность.

Уже почти неделю мы сидим как мышь под веником: немцы нас усиленно ищут. А я снова сделал ход конем. Вся техника и тяжелое вооружение вместе с одним батальоном пока затихарились, а вот второй батальон, разбившись на взводы, ушел на дело. Поиграем пока на немецких нервах: угадай, где я снова ударю, а главное, когда? Ушедший батальон получил задание сначала захватить несколько складов трофейного вооружения и вывезти с них все стрелковое вооружение вместе с боеприпасами, а затем заняться освобождением наших пленных.

«У вас уже были несчастные случаи на стройке?» – «Нет, не было». – «Будут!»

Что-то больно спокойно в немецком тылу. Конечно, наши окруженцы порой постреливают, но без особого энтузиазма. Непорядок, надо исправлять. Я вам что, лошадь, за всех пахать? Почему я один должен за всех отдуваться? Понимаешь ли, на шею сели и ножки свесили. Освободить десяток-другой тысяч наших пленных, дать им оружие – и немцы меньше чем батальоном с бронетехникой по дорогам передвигаться не будут. И только скажите, что я не прав! А пленных лучше не на этапе отбивать, а из лагерей освобождать: они тогда гораздо злее будут после немецкого гостеприимства.

Вот так я пока и занимался делами. Технику снова по винтику перебрали и дали мне заявку на необходимые запчасти, так как не все смогли найти. Захваченный в плен немецкий генерал пока лечился в нашем медсанбате, немцы были как наскипидаренные, и я не решился вызывать к нам самолет с Большой земли. Сами мы пока тут шхерились и потому нападать на немецкие аэродромы не могли. Малыми силами там теперь ничего не сделаешь: после наших художеств противник значительно усилил их охрану, прямо мини-укрепрайон, но зато это снова отвлечение значительных сил и средств от фронта. Все эти камни падали на весы истории, склоняя их чашу в сторону советских войск.

Вот так, спустя неделю, поздно вечером, после обмена шифрограммами, небольшой отряд выехал километров за сто от нашей стоянки. Там, вдали от крупных населенных пунктов и больших дорог, ночью сел наш транспортный самолет, который привез нам дефицитные запчасти. Их добыча была отдельной историей: пришлось срочно гнать самолет с ними из Ленинграда, так как на складах Западного фронта их не оказалось. Тимошенко пришлось давить своим авторитетом и угрозой пожаловаться Сталину. После того, что натворил в немецких тылах отряд Нечаевой, Сталин поддержит любую ее просьбу, и Тимошенко это знал.

Обратно транспортник вез командира немецкого 47-го моторизованного корпуса. Пока еще не наступили те времена, когда Красная армия брала немецких генералов десятками, а потому и были так важны эти первые захваченные в плен германские генералы. За прошедшую неделю немцы несколько поуспокоились, и потому самолет достаточно спокойно долетел назад, а мы получили так необходимые нам запчасти.

Разумеется, пока мы стояли, к нам выходили наши окруженцы, не очень много, но были. Отпускать мы их не могли: даже если не учитывать прямых предателей, существовала большая вероятность попадания этих окруженцев в плен, и тогда немцы быстро узнают, где мы стоим, а каждый раз после такой встречи с окруженцами менять свое расположение – тот еще геморрой. Поэтому намного проще просто включить их в наш отряд, проблем меньше.

А вот что мне очень не понравилось, так это то, что среди этих окруженцев оказалось много засланных немцами агентов. Я даже не уверен, что мы вычислили их всех, а потому всех новеньких держали вместе и в караулы не ставили. Но кроме предателей и агентов были и откровенные мрази. Вот с парочкой таких уродов мне и «посчастливилось» встретиться.

При выборе долгосрочной стоянки я всегда выбирал места рядом с озерцом или речкой, так было и в этот раз. У меня как раз в очередной раз было «женское проклятье», вот я вечером, перед самым отбоем, в одиночку и пошел к небольшому лесному озерцу подмыться. Когда я уже закончил все свои дела и, выйдя на берег, оделся, появились эти двое. По виду они были из последних окруженцев, что вышли на наш отряд, вот только непонятно, что они тут делали: выходить за расположение лагеря им было категорически запрещено, а тут они оказались со своими сидорами и винтовками.

– Ты только глянь, Мыкола, что за гарна москалька нам попалась. Не хочешь на дорожку ее попробовать?

– Только я первый!

Эти два урода бросились ко мне, а я, ни секунды не раздумывая, встретил первого из них ударом ноги в пах. Удар прошел, и он согнулся, а я, не медля, чуть сдвинулся в сторону, пропуская второго урода, который кинулся на меня. Звезданул ему под коленку, отчего он покатился кубарем по земле. Не теряя понапрасну время, я, выхватив из сапога финку, наклонился к поднимающемуся дезертиру и, левой рукой схватив его за подбородок, рванул голову вверх, а правой с силой провел финкой по его шее. Спустя секунду вперед рванула струя крови, но я стоял позади него, а потому совершенно не испачкался в ней.

Бросив агонизирующее тело, я повернулся назад. Оказалось вовремя: первый несостоявшийся насильник распрямился и стал сдергивать с себя винтовку, но, видимо, боль сказывалась, и он несколько замешкался. Шагнув к нему, я левой рукой отвел в сторону его винтовку, которую он стал наводить на меня, а правой воткнул ему финку в солнечное сплетение до упора и повернул в ране. Повернулось туго, а урод захрипел и, не веря, глядел на меня: он никак не ожидал от меня такой быстрой и свирепой расправы.

Тут его палец, по-видимому, рефлекторно потянул спусковой крючок винтовки, и она выстрелила, а буквально спустя минуту здесь было полно народу. Первыми, разумеется, прибежали часовые, затем тревожная группа, которую я создал. Один взвод постоянно находился в полной боевой готовности и был готов моментально выдвинуться в случае опасности. Вот и сейчас он среагировал на выстрел, и пока остальные бойцы недоуменно вертели головами, не понимая, что происходит, они сразу двинулись на выстрел и застали меня с двумя телами, причем одно из них еще подергивалось.

– Товарищ командир, что случилось? – был их первый вопрос.

– Да вот, эти два урода напали на меня.

– Да это из тех окруженцев, что вчера на нас вышли, – узнал их один из бойцов тревожной группы.

– Вот именно. Что они тут делали в это время, с оружием и своими вещами? Короче, сейчас тащите их в лагерь, покажите другим бойцам их группы и все о них узнайте.

– Будет сделано, товарищ командир.

Оба тела подхватили и потащили в глубину лагеря.

В это время прибежал и Гусаров вместе с Ищенко. Мгновенно узнав, что тут произошло, он, глянув на Ищенко, произнес:

– Теперь ты понимаешь, что тебе крупно повезло? Она тогда могла тебя точно так же и ножом приголубить.

Ищенко только судорожно сглотнул. Он до сих пор не мог поверить, что обаяние так подвело его тогда. Сейчас он представил, что на месте этих двоих мог оказаться и он, и его передернуло. Даже видя, как воюет Нечаева, он все равно не мог ей простить свой, как он считал, позор, и надеялся со временем ей отомстить.

Глава 16

Вот так сидишь себе спокойно, никого не трогаешь, примус починяешь, и тут на тебе – а подать сюда Тяпкина-Ляпкина под грозны очи! Короче, нежданно-негаданно мне пришел вызов из Москвы. Не знаю, с какого перепугу, но потребовали немедленно прибыть и выслали за мной самолет. Мелькнула было у меня мысль, что решили меня взять за цугундер и отправлюсь я с самолета прямиком в лубянские номера, но как мелькнула, так и исчезла. Все же не настолько головой ударенные и богом обиженные сидят у нас наверху.

Скорее всего, решили, наверное, глянуть на невидану зверушку. А что, кто я в их глазах? Появилась как чертик из табакерки и начала чихвостить немцев и в хвост и в гриву, и это в то время, когда они наших нагибают как хотят. Вызывают – значит, надо лететь. Можно, конечно, попытаться свалить, вот только, скорее всего, мне ничего не грозит, и в таком случае я сам все похерю. В общем, лечу, и будь что будет.

Вечером подготовил небольшую колонну. Сел в «эмку» – набрали мы штук десять легковушек за время рейда, – и выехал под охраной к месту посадки транспортника. Два пушечных БА-10, два немецких бронетранспортера, два грузовика с бойцами и шесть мотоциклов сопровождали меня к большой поляне, которая отлично подходила для приема и отправления самолетов. Большая и ровная, без ям, выбоин и камней, а главное, с твердым грунтом. Это был идеальный полевой аэродром. Вот на нем и сложили три костра.

Около двух часов ночи в небе послышался гул моторов, и мы сразу же подожгли три костра, облив их перед этим заранее приготовленным бензином, отчего они моментально вспыхнули. Кроме того, два мотоцикла включили свои фары, показывая направление посадки, а заодно и подсвечивая поле. Спустя минут пять над нами пролетел самолет, а затем, заложив большой разворот, пошел на посадку. Самолет «Дуглас», или ПС-84 – хрен его знает, что именно. Я не летчик, так что слабо разбирался в самолетах, знал просто по фильмам и книгам, что именно их использовали в СССР в качестве транспортных самолетов в основном…

Короче, самолет развернулся в конце поля и остался стоять, правда, не выключая при этом свои моторы. Мы не гордые, можем и сами подъехать, вот и подъехали к самолету. Через открывшуюся бортовую дверь на нас немного испуганно смотрел летчик, но понять его было можно: кроме «эмки» и двух бронеавтомобилей БА-10, остальная техника была немецкая. Первыми к самолету подъехали мотоциклисты, и увидев, что они одеты в нашу форму, летчик ощутимо расслабился. В подъехавшие грузовики стали быстро перегружать привезенные летунами запчасти к нашим танкам, буквально минут за десять все перекидали, и я, попрощавшись с Гусаровым и Горобцом, решительно полез в самолет.

Я был одет в обычную красноармейскую форму и танкистский комбинезон, и только петлицы с тремя кубарями показывали, что я не рядовой боец, а командир. Один из летчиков дал мне тулуп: хоть на дворе и стояло лето, но ночью и на высоте холодно, а нынешние самолеты – это не лайнеры будущего. Я взял полушубок с благодарностью. Пока не холодно, поэтому надевать его я не стал, а положил на скамейку под себя. Если замерзну, надену.

Самолетные двигатели взревели, и самолет, слегка подскакивая на неровностях поля, устремился в небо. Взлетели благополучно, после чего с набором высоты направились в наш тыл. Куда именно мы летим, я не знал. Как-то равнодушно подумал: «Что будет, то и будет», а потому просто задремал и неожиданно для самого себя крепко заснул.

Проснулся я оттого, что меня трясли за плечо.

– Просыпайтесь, идем на посадку.

Садились мы, видимо, на стационарный аэродром, так как при посадке почти не трясло. Самолет сел и, немного прокатившись по земле, наконец остановился. Пилот выключил хорошо потрудившиеся моторы. Открылась дверь, и меня выпустили наружу.

А перед самолетом уже стояла машина. «Черный воронок»… Шучу, хотя стоявшая «эмка» действительно была черной, вот только встречал меня не сотрудник НКВД, а политработник, о чем ясно говорила звезда на его рукаве. Да, любили особисты маскироваться под политработников, но тут было совсем другое.

– Добрый день, товарищ Нечаева, – сразу поприветствовал меня старший политрук, хотя на дворе была глубокая ночь, вернее уже даже очень раннее утро, – я за вами. Сейчас отвезем вас в гостиницу, там вы приведете себя в порядок. Затем едем в политуправление, а завтра в Кремль.

Ни фига себе поворот! Я такого даже представить себе не мог. Видимо, решили в Главпуре разыграть мою карту на фоне нынешних событий. Да… Как говорится, пусть минует меня и барский гнев, и барская любовь. Сейчас можно как легко взлететь вверх, так и стремительно слететь вниз, причем зачастую с потерей головы. Вот только я все равно ничего не могу поделать, а потому, как советуют сведущие люди, расслабьтесь и получайте удовольствие.

Меня привезли в гостиницу «Астория», поселили в отдельный номер, а там меня уже ждала готовая форма. Причем вместо брюк была юбка, а на кителе в петлицах вместо положенных мне трех кубарей сиротливо красовалась одна шпала[20]. Это что, меня в звании повысили? Хотя вполне могли, все же старлею командовать механизированным полком не очень прилично, капитан смотрится более пристойно. Да и, в принципе, по совокупности всего мной устроенного, пожалуй, заслуженно. Вот только юбка… Блин, никак не привыкну, что мне теперь юбки с платьями носить положено. Был бы хоть шотландцем, тем привычно по своим горам в юбках, как горным козлам, скакать.

Надел, а куда деваться? Не идти же в полевой форме, да еще и красноармейской, разве что с кубарями в петлицах. Новый парадный китель со старыми красноармейскими галифе тоже не пойдет: буду как клоун выглядеть. Нет, так я просто отпадно смотрюсь в парадке, и главное, ведь без примерок подобрали. Но вот прохиндеи, мужики от меня глаз отводить не будут, а мне это неприятно: чувствую себя при этом, как альтернативно одаренный.

Да за какие грехи мне все это! Сидел себе спокойно в немецком тылу, фрицев кошмарил и в ус не дул, а тут нате вам наше с кисточкой, предстаньте пред наши светлы очи, да при параде, что вашему полу соответствует. И хрен взбрыкнешь, не тот повод, так что придется стиснуть зубы и терпеть, в том числе и масляные взгляды разных сексуально озабоченных. Главное, чтобы лезть не вздумали, а то точно сразу в рожу буду бить.

Времени было пять часов утра. Я хоть и поспал в самолете, а все равно спать хотелось, вот и решил еще массу подавить, только парадку снял и в свою полевую форму переоделся, да так прямо в ней на кровать и лег. Разбудили меня в восемь часов утра на завтрак. Правда, в нумера завтрак не подавали, чай не королева, просто пригласили в ресторан при гостинице. Тут, правда, пришлось быстро переодеться в парадку: полевая форма для ресторана гостиницы тоже не катит. Несмотря на войну, кормили вполне прилично, а я, не зная, что меня сегодня ждет, позавтракал очень основательно, а то кто его знает, когда и чем я буду сегодня обедать, если вообще обед будет.

Только я закончил завтракать, как появился вчерашний политрук, хотя какое вчерашний – ночной политрук. Хотя тоже какая-то херня получается, типа ночной портье. Короче, политрук, что меня на аэродроме встретил и сюда привез, вот.

– Доброе утро, товарищ капитан.

– Да вроде приказа не было, вот только на парадном кителе шпала вместо моих кубиков.

– Все верно, приказ вам завтра зачитают, только со вчерашнего дня вы капитан. Форма на вас сидит отлично, не будь я на службе, то приударил бы за вами.

Бли-и-ин, начинается! Нет, я точно с ума сойду, если ко мне все клеиться начнут.

– Сейчас мы с вами едем в Политуправление, товарищ Мехлис хочет с вами поговорить.

Короче, железный Лева проявил ко мне интерес. Ссориться с ним себе дороже, придется побыть экзотической зверушкой. Мехлис сейчас сила: хоть и не очень умный, зато фанатично преданный Сталину, и тот это знает, так что придется терпеть и по возможности молчать. Может, и пронесет.

Мы ехали в «эмке» по улицам Москвы, и я вовсю ее разглядывал. Я, конечно, такое уже видел, вот только не вживую, а на кадрах кинохроники и в фильмах, а теперь видел это все въявь. Озабоченные лица москвичей, заклеенные крест-накрест окна домов, зенитки в окружении мешков с землей, военные патрули и общая напряженность города, готовящегося к обороне. Это я знал, что Москву немцам не отдадут. Да, дойдут до самой Москвы, будут видеть ее в бинокли, но так и не войдут в нее, а наоборот, получат по шее и с хорошим поджопником полетят назад, бросая технику и вооружение.

Хотя теперь, может, даже и в бинокли не увидят. Я хоть и не историк, даты не помню, но сто пудов, что я уже прилично потоптался по бабочке Брэдбери. Наши медленней отступают с моей помощью, и немцам основательно люлей навешали, по крайней мере, потери у них значительно больше, чем были в моей истории, и наступление у них капитально затормозилось. А ведь сейчас им еще и мои заподлянчики со вторым батальоном, который повзводно ушел им пакостить, сработают. Какой, на фиг, спокойный тыл, когда сейчас из-под каждого куста по ним стрелять начнут.

Я ведь какую установку ушедшим дал: освободить по небольшому отряду наших пленных, затем захватить пункт сбора трофейного вооружения и весь его вывезти с их помощью, а затем снова освободить побольше наших пленных и вооружить их этим оружием. Не надо их всех вести к нам, пускай сами организовывают отряды и партизанят в немецком тылу. Пускай они не разгромят проходящую колонну, но если подстрелят водителя да влупят несколько пуль в двигатель, то спустя пару недель у немцев ни машин исправных, ни водителей целых не останется. И как наступать тогда, если подвоз бое припасов нарушится?

Не так страшен черт, как его малюют. Мехлис неожиданно оказался вполне дружелюбен, хотя, может, тут сыграла роль моя внешность. Правда, его вопросы порой заставляли меня напрягаться. Я так и не понял, как он отнесся к моим казням немецких военных преступников. А что, как их еще называть, если они зверствуют над мирным населением и пленными с ранеными?

– Добрый день, товарищ Нечаева. Вот решил с вами поговорить по душам и без званий.

– Добрый день, товарищ Мехлис.

– Ну что вы так официально, Надя, зовите меня просто Лев Захарович, мы не на плацу, у нас дружеская беседа. Просто после всего того, что вы устроили в немецком тылу, мне стало интересно лично с вами пообщаться. Я не знаю другого нашего командира, который нанес немцам такие потери, как вы. Как вам это удается?

– Даже не знаю, Лев Захарович. Может, из-за незашоренности моего сознания.

– Это как?

– Понимаете, профессионалы действуют по шаблонам: это – можно, а это – нельзя. А я действую, как мне кажется правильным, не думая, можно так действовать или нельзя. Действие профессионала можно предугадать, а вот логику дилетанта просчитать намного трудней, так как он может поступить совершенно нелогично.

– А вы уверены в своих действиях? Думаете, ваши казни повлияют на противника?

– Уверена! Безнаказанность порождает вседозволенность. Когда ты знаешь, что какое бы преступление ты ни совершил, тебе не придется отвечать, то можно творить что угодно, и наоборот, осознание того, что за все свои преступления ты ответишь, причем подвергнешься самому суровому наказанию, заставит сто раз задуматься, надо тебе это или нет.

Вот так мы и проговорили больше часа. Мехлис даже распорядился принести чая, но поскольку я капитально позавтракал, то выпил всего один стакан и без печенья. Так, съел несколько штучек для приличия. Да, а я себя уже накрутил и думал, что придется выкручиваться, а тут был просто разговор по душам.

В заключение Мехлис выдал мне новое командирское удостоверение и сказал, что сегодня я свободна и могу погулять по Москве, а завтра в Кремле состоится награждение. Правда, чем будут награждать, не сказал, паразит этакий. А послезавтра я должна буду выступить по радио: разгром немецких штабов и захват в плен генералов вызвали много шума, вот Политуправление и ковало железо, пока оно горячо. Тем более, что это молодая и красивая девушка, которая очень грамотно командует и громит оккупантов. А кто лучше всего расскажет об этом, как не непосредственный организатор, раз он все равно здесь, в Москве.

Скажу честно, от услышанного у меня отлегло от сердца: значит, наградят, заставят выступить по радио – и свободен. Это пережить можно. Зато действительно посмотрю старую Москву. Я был только в современной, а эта была интересней, это, что ни говори, а история. Да и честно говоря, я был рад слегка отойти от проблем и войны; хотя, конечно, полностью она меня не отпустит, но немного расслабиться я смогу. Хоть, как говорится, не за награды воюешь, а все равно на душе было приятно, что признали твои заслуги в борьбе с противником, а главное, надеюсь, с большим пониманием, если что, отнесутся к моим просьбам. Кто его знает, как жизнь дальше сложится и что может понадобиться или случиться.

А пока я просто гулял по военной Москве, наслаждаясь временным покоем, и совершенно случайно забрел в театр на «Вишневый сад» Чехова. Я не театрал, а тут почему-то захотелось зайти и посмотреть. На удивление билеты были, и спектакль начинался через полчаса, вот я и зашел. Неожиданно для меня самого пьеса меня увлекла, и я посмотрел ее с удовольствием, на одном дыхании. Я нисколько не жалел о том, что решил зайти в театр.

Вот только уже был вечер, и хотелось есть, вот я и решил поужинать в ресторане. Деньги были, мне выдали денежное содержание, причем весьма неплохое, видимо, сюда вошло вознаграждение за разгром немецких штабов. Когда каждый день может стать последним, как-то не особо настроен копить деньги, тем более когда их невозможно потратить в немецком тылу, а биологические родители этого тела мне пока были малоинтересны. К тому же отец воюет, а где мать, неизвестно. Да, она тоже направлялась в Москву, но добралась или нет, не знаю, к тому же она вполне могла осесть в другом городе. Когда я с ней расставался, как-то не сообразил спросить, куда она направляется, а память тела молчала об этом.

Короче, деньги у меня были, а раз так, то поесть лучше в нормальном ресторане, чем в какой-нибудь рыгаловке под названием «Столовая». А то будет как у Хазанова, студента кулинарного техникума: поел по ошибке не из своей кастрюльки, а из общей, и с толчка потом не слезал. Это, конечно, шутка, вот только помнил я советский общепит, особенно как в пирожке таракан был, да пару раз я, как Хазанов в его миниатюре, после посещения столовых с толчка не слезал. Рисковать накануне награждения не хотелось, а то меня вызывают, а я на толчке, и ведь по закону подлости вполне может случиться.

В общем, поужинать я решил в ресторане, тем более какой-то ресторан был неподалеку. Так там было вполне ничего, и запахи в воздухе витали такие, что у меня невольно заурчало в животе. Места были, несмотря на войну; половина столиков были заняты, и сидели в основном гражданские во вполне приличных костюмах или полувоенных френчах, в которых любили ходить всякие ответственные товарищи, ну и офицеры, пардон, командиры, в основном от майора и выше. Кстати, ни одного лейтенанта я не увидел, лишь несколько капитанов, а так майоры, подполковники и полковники, причем в основном интенданты – ну кто бы сомневался. Думаю, кроме меня, тут фронтовиков нет, а только тыловая шушера, в крайнем случае – комендачи.

Столик я себе выбрал маленький, на двоих, и в углу, у стенки, так что не бросался в глаза. Официант подскочил сразу, как только я сел за столик, и стал предлагать различные блюда, причем называя их вроде по-французски. Типа ресторан высокой культуры обслуживания. Мне все эти фуа-гра и другие извращения на хрен не нужны, а потому просто попросил его меню и, если возможно, чтобы там было нормальным языком написано, что это и из чего.

Хоть я сейчас и в женском теле, вкусы у меня остались старые, а для мужика нет ничего лучше мяса. Вот его я и заказал, а также бутылку хорошего красного вина. Это была хванчкара, да-да-да, любимое вино Сталина, вот только мне оно тоже нравилось – своим вкусом и тем, что оно не очень крепкое, значит, не скоро опьянеешь. Никогда не понимал тех, кому надо упиться вдрызг: мало того что на следующий день жуткое похмелье, так еще, не дай бог, что натворишь по пьяни. Конечно, всю бутылку я не выпью, кондиции у меня сейчас не те; вот в прошлой жизни и теле спокойно ушатал бы ее за ужином и ничуть не опьянел, но не сейчас.

Примерно через полчаса мне принесли заказ, а я, пока его ожидал, неторопливо потягивал вино и слушал выступавшую на сцене певицу. Приятный голос и старые песни, я их и не слышал никогда, а тут, считай, бесплатный концерт. Наконец официант принес мой заказ, и я стал наслаждаться прекрасно приготовленным мясом, запивая его время от времени вином. На десерт было мороженое. Вот только ничего не бывает вечно, и насладиться мороженым мне было не суждено.

Официант принес мне бутылку шампанского и вазу с фруктами. Я с недоумением на него уставился, а он, поставив это на мой стол, лишь сказал:

– Это вам от того столика. – И указал откуда.

За столом на четверых, через два от меня, сидела теплая компания из трех индивидов – подполковника и двух майоров с интендантскими петлицами. Понятно, тыловые крысы гуляют. И мало им других баб? Кстати, неподалеку от меня сидели две молодые девицы шалавистого вида, нет чтобы к ним начать клеиться. Блин, все настроение испортили, козлы похотливые…

Отодвинув в сторону креманку с мороженым, я просто сказал официанту:

– Спасибо, но мне это не нужно. Сколько с меня?

Официант назвал сумму, и я, не жадничая, положил на столик деньги с хорошими чаевыми (говорил уже, деньги есть, и экономить я не собираюсь). Встав из-за стола, я направился к выходу, но не тут-то было. Эти павианы, видно, уже успели принять на грудь, и теперь их потянуло на половые подвиги.

– Товарищ капитан, куда же вы? Мы вам специально заказали шампанское и фрукты, а вы, даже не попробовав, нас покидаете. Вы нас не уважаете? Хотите нас обидеть?

Хотел я им сказать, что они и так уже судьбой обижены, но сдержался, а вместо этого попробовал еще спустить все на тормозах.

– Извините, товарищи командиры, но я уже сыта, и завтра у меня важная встреча, так что надо выспаться.

– Да что будет от бутылки шампанского и дружеской посиделки? Не ломайтесь, товарищ капитан.

– И тем не менее нет. Простите, но мне пора.

– Да что ты ломаешься, сучка! Ишь, недотрогу из себя строит! – тихим голосом проговорил подполковник, одновременно с этим хватая меня за руку.

Недолго думая, я двинул его коленом в пах, отчего он тут же с проклятиями согнулся. Стоявший рядом майор попытался меня ударить, но выпитый алкоголь сказался, и его замах оказался слишком медленным, а потому я легко перехватил его руку и завернул ее ему за спину, при этом выхватил из сапога финку и приставил к его горлу.

Хмель мгновенно вылетел из его головы. Еще бы, когда твоя рука завернута за спину и малейшее движение причиняет сильную боль, а у твоего горла острый, хорошо отточенный нож, и по шее уже течет тонкий ручеек крови, который при неверном движении может легко превратиться в целый поток. Вся эта сцена привлекла внимание других посетителей ресторана, а швейцар, увидев на улице военный патруль, мгновенно выбежал на улицу и стал его звать.

Я всего этого не видел, а потому, удерживая свою финку у горла этого майора, сказал его дружкам-приятелям:

– А ну, назад, козлы озабоченные, а не то я сначала ему горло вскрою, а затем и вас выпотрошу!

Оба пьяных командира сделали пару шагов назад, и именно в этот момент в ресторан ворвался вызванный швейцаром военный патруль. Да, я планировал просто отступить назад и, наградив поджопником майора, покинуть ресторан, но теперь это накрылось медным тазом.

Защелкали затворы винтовок патруля, и сразу раздалось:

– Всем не двигаться, военный патруль! А ты, красавица, убери нож!

Сопротивляться при таких обстоятельствах – это форменный дебилизм. Пока у меня еще есть шанс отбрехаться, а вот если я не выполню приказ патруля, то тогда отвечать придется по полной. А потому я убрал нож от горла майора, но все же не удержался и дал ему поджопника, отчего он полетел вперед, а я демонстративно убрал нож в сапог. Юбка юбкой, вот только вместо туфель на мне были мои сапоги, которые, кстати, вполне гармонировали с парадкой. Ну да, туфли мне, конечно, тоже принесли с парадкой, вот только в туфли не спрячешь нож, вот я и надел сапоги.

Командир патруля, капитан, лишь хмыкнул от всего этого, но после, так сказать, разрядки обстановки стал проводить расследование происшедшего инцидента. И тут уже немного пришедший в себя после удара по яйцам подпол заверещал:

– Товарищ капитан! Немедленно арестуйте ее за нападение на старших по званию!

Капитан выслушал подполковника, но прежде чем что-то предпринимать, решил выслушать и меня.

– Давай, красавица, рассказывай: что тут произошло?

Меня такое обращение злило, но качать права я не стал: не в том положении. Но и строить глазки командиру патруля тоже не стал, а устало произнес:

– Да ничего особенного, товарищ капитан. Проголодалась, решила поужинать в ресторане. Зашла сюда, поела, и когда уже почти собралась уходить, эта пьянь прислала мне бутылку шампанского и фрукты. Я ничего трогать не стала и, расплатившись с официантом за ужин, попыталась уйти, но не смогла: эти алкаши пристали. Я попробовала мирно с ними поговорить, сказала, что у меня завтра важная встреча и мне нужно идти, но они меня не пустили, а подполковник схватил за руку и прошептал, чтобы я не выделывалась, да еще сучкой обозвал. Короче, не сдержалась. Врезала этим тыловым крысам, тем более только сегодня ночью вернулась с фронта. Хотела немного отдохнуть от войны, а тут эти клоуны. Не хочется портить себе короткий отдых, а то спустя пару дней снова на фронт, дела не ждут. Давайте просто замнем это дело. Мне все равно ничего не будет, а этим недоумкам может светить трибунал.

– И почему вы, товарищ капитан, так уверены, что вам ничего не будет, а им может грозить трибунал? Ведь это вы держали нож у горла майора.

– Пусть скажет спасибо, что легко отделался, а разделать его как свинью мне ничего не стоит, опыт уже имеется, будет не первым.

Капитан с удивлением на нее смотрел… Да, красивая стерва, но уже лет в восемнадцать-двадцать капитан, да причем, судя по петлицам, танкистка. И держится уверенно. Что-то тут нечисто. Чутье взвыло, и капитан решил не рубить с плеча, а сначала все выяснить и только потом принимать решение. Похоже, эта девка не так проста, и тут вполне можно самому схлопотать неприятности на свою задницу.

– Товарищ капитан, попрошу ваши документы.

– Пожалуйста.

Я без возражений достал из нагрудного кармана кителя свои новые корочки и протянул их капитану. Тот их внимательно изучил и прежде всего отметил их новизну и дату выдачи, а именно сегодняшнюю.

– И где же вы служите?

– Западный фронт, отдельный механизированный полк.

– И кем?

– Командиром полка.

У капитана в прямом смысле слова отвисла челюсть.

– И где ваш полк находится?

– В немецком тылу.

– А ваши документы? Я смотрю, их только сегодня выдали.

– Да, товарищ Мехлис лично вручил.

– Мехлис?

– Да, Лев Захарович вручил мне их после беседы, сегодня утром специально вызывал. Завтра награждение в Кремле, потом выступление по радио и назад в полк. А то немцы расслабились, надо им снова показать кузькину мать, чтобы помнили, они тут не у тещи на блинах.

И ведь, похоже, не врет. Капитан не знал, как ему поступить. Влезать в разборки, где фигурируют большие чины, он категорически не хотел, ибо чревато, могут самого сделать козлом отпущения.

– Да что вы ее слушаете, товарищ капитан, врет все эта шалава! – влез в разговор подполковник. Он тоже внимательно слушал, но, похоже, хмель не полностью выветрился из его головы.

– Товарищ капитан, вон там мой столик, его еще не успели убрать, смотрите сами: у меня стоит полупустая бутылка легкого вина, а вон их столик, там уже два пустых графина из-под водки, да и так от них хорошо разит, так что ясно видно, кто тут пьян. А про меня выяснить проще простого, всего лишь позвоните в Главное политическое управление и спросите про капитана Нечаеву, которую вызвали в Москву. Если не знаете телефона, то вот он.

Мне на прощание действительно дали телефон секретаря Мехлиса, сам Лев Захарович распорядился, вдруг возникнет какая-то надобность, и ведь действительно возникла, причем тем же вечером. Начальник патруля сам видел, что хоть от девушки слегка и пахло вином, но пьяной она не выглядела, в отличие от тройки командиров, от которых основательно тянуло водкой.

– Товарищ официант, вы видели, что тут произошло? – обратился капитан к официанту.

– Да, товарищ капитан, все произошло так, как сказала товарищ капитан. Она спокойно поужинала и собралась съесть мороженое, как эти трое послали ей бутылку шампанского и фрукты. Ей это очень не понравилось, она даже не стала доедать мороженое, а сразу рассчиталась и попыталась уйти, но они ей не дали. Затем этот инцидент и вы.

– Понятно.

Значит, она не врет. И похоже, про Мехлиса тоже, а тот хоть и не Берия, но тоже может устроить такие неприятности, что лучше не связываться с этим делом, тем более она тоже не хочет поднимать шум. Лучше действительно замять это, чем потом расхлебывать последствия.

– Значит так. Вы, товарищ капитан, свободны, но все же постарайтесь в будущем не использовать свой нож против вышестоящих командиров. А вы, товарищи командиры, давайте тоже по домам, вам на сегодня хватит.

Подполковник попытался было возмутиться, но один из майоров его утихомирил, что-то нашептав тому на ухо. Конечно, хотелось подвести этих поганцев под трибунал, ведь пока другие воюют и гибнут, эти в ресторанах жируют. Но разборки мне и самому были не нужны, ибо могли мне аукнуться в будущем. Недоброжелатели всегда найдутся, а извратить факты при средствах и возможностях можно легко.

Вот так и закончился этот день. Я, не задерживаясь больше нигде, направился в свою гостиницу, ибо завтра трудный день: ну не люблю я всю эту официальщину.

Глава 17

Слава богу, назад добрался без всяких новых приключений на свою задницу, а то, похоже, в немецком тылу побезопасней будет, чем здесь. Блин, будь я и в той жизни девчонкой, то только порадовался бы такой классной внешности, а так, на мой взгляд, у меня от этого только одни неприятности и проблемы. Правда с Горобцом мне это помогло. Он втюрился в меня с первого взгляда, и мне его было откровенно жаль. Даже если мы оба сможем пережить эту страшную войну, во что мне не особо верится, то все равно ему со мной ничего не светит: ну не могу я переступить через себя, я не толераст-пи…ст, от одной только мысли об этом меня всего передергивает от омерзения.

А пока, придя в гостиницу и пользуясь подвернувшимся случаем, я залез в ванну, где и отмокал полчаса в горячей воде – кайф неописуемый. После скоростных подмываний во встреченных водоемах это было просто божественно, вот я и поспешил воспользоваться случаем, а то будет еще у меня такая возможность или нет – неизвестно. Обсушившись полотенцем и выйдя из ванны, залез в постель, на мягкие и белоснежные простыни, и тут же вырубился как убитый. Видимо, сказалась разрядка от напряжения, которое все это время меня держало.

Проснулся сам, в семь утра, сделал легкую зарядку, оделся сразу в парадку, не в моей же повседневной красноармейской форме ходить. Награждение было назначено на два часа дня, так что до двенадцати у меня еще было время, вот и решил исправить свою вчерашнюю забывчивость. Все же бабам больше нужно, чем мужикам, да и кожа у них нежней, сам испытал, так что хорошее нижнее белье мне не помешает, чем я и занялся.

Уф, слава богу, что вместе с этим телом мне не досталась бабская любовь к шопингу. Пришел, быстро выбрал то, что понравилось, примерил и купил. Вот никогда не мог понять, как можно набрать кучу тряпок и потом пару часов их примерять, причем зачастую даже без желания купить. Главное, я успел, а то кто его знает, что там дальше будет.

В двенадцать за мной приехал знакомый политрук, и мы отправились в Кремль. Там, пройдя проверку, я сдал на контроле свой «вальтер» (ну да, трофей) и финку из сапога. Надо было видеть глаза политрука и охранника, что принимал оружие от всех входящих. Ну еще бы, молодая и красивая, пусть и в форме, а тут, кроме трофейного «вальтера», еще и два кармашка на поясе с запасными обоймами, а в сапоге финка, и явно не декоративная, а рабочая. Все же новая вещь и уже побывавшая в деле различаются, а охранник был опытный. Не удивлюсь, если он даже может просто отличить новый клинок от уже побывавшего в бою и взявшего жизнь врага.

После увиденного охранник еще и проверил меня: вдруг я что на себе спрятал. И странно, меня это не тронуло, что меня сейчас мужик щупал; может, потому, что я в его глазах сейчас была не женщиной, а объектом потенциальной опасности для охраняемых персон. Запасные магазины отдавать не потребовалось: самого пистолета нет, а без него они абсолютно бесполезны.

Меня проводили внутрь Кремля. Не знаю, как называются этот корпус и зал, но тут было около полусотни человек, и я скромно встал у колонны в углу. Не люблю выставлять себя напоказ и при любой возможности стараюсь оставаться в тени; а тут тем более еще не хватало, чтобы ко мне стали клеиться.

Через полчаса появились Калинин и Сталин. Началось награждение. Зачитывали фамилию, человек выходил вперед, Калинин коротко озвучивал причину награждения и чем, собственно, награждают, а затем Сталин лично вручал награду. Сейчас, когда Красная армия отступала, терпя одно поражение за другим, награждения были очень редкими, и тем ценнее была награда, полученная сейчас. Это позже, когда мы начнем побеждать, награждать станут щедрее, а сейчас очень редко.

Минут через десять вызвали и меня, а когда я вышел, то Калинин зачитал:

– Награждается капитан Нечаева за уничтожение штаба второй танковой армии генерала Гудериана и захват в плен высших офицеров и генералов штаба званием Героя Советского Союза с вручением медали «Золотая Звезда» и ордена Ленина. Далее, за разгром штаба 47-го моторизованного корпуса генерала Лемельзена с захватом последнего в плен, а также за уничтожение 18-й танковой дивизии и 29-й моторизованной дивизии этого же корпуса награждается званием дважды Героя Советского Союза с вручением второй медали «Золотая Звезда», а также за уничтожение до этого штаба 18-й танковой дивизии с захватом в плен ее командира, генерала Неринга, орденом Красного Знамени.

Сказать, что от услышанного я охренел, это ничего не сказать. Просто золотой дождь какой-то. Честно, я даже и подумать о таком не мог, тем более зная, как сейчас обстоят дела с наградами… Читать я любил и прочитал много книг, вот и про награждения в начальный период войны знаю.

Сталин лично вручил награды, да еще, гад такой, улыбаясь в усы, произнес:

– Товарищ капитан, вы с наградами не затягивайте. Вот там, в комнате, можете снять гимнастерку и прикрепить полученные вами награды. Но прежде не хотите нам сказать пару слов?

Хочешь не хочешь, а надо. Тем более практически каждый награжденный что-то говорил, значит, надо и мне.

– Честно говоря, я даже и предположить не могла, что партия и правительство так высоко оценят мой скромный вклад в нашу общую будущую победу, а что мы победим, у меня нет ни малейших сомнений. Я благодарю вас, товарищ Сталин, и наше правительство за столь высокие награды и обещаю, что приложу все усилия для скорейшей победы над противником и постараюсь, чтобы его пребывание на нашей территории превратилось в сущий ад, а те, кто уцелеет и сбежит назад, не могли потом без содрогания вспоминать то время, когда они топтали нашу землю. Еще раз всем спасибо.

Я собрался уже идти, когда внезапно мой взгляд приковало к нему… Чуть в стороне стоял моложавый подполковник, которого мое сознание мгновенно определило как биологического отца этого тела. Среди тех, кто еще ждал награждения, стоял майор, пардон, уже подполковник Нечаев и также смотрел на меня.

Наконец я пришел в себя и пошел от места награждения прямо к отцу. Когда я подошел к нему, он только молча крепко меня обнял. Для всех окружающих стало сразу понятно, это тело явно пошло не в мать, а в отца, и любому сразу было ясно, что мы родственники. У меня просто не было слов. Все это было совершенно неожиданно, но судя по всему, и для подполковника Нечаева это тоже было сюрпризом, так как он даже пропустил свой вызов на награждение.

Сталин с Калининым все видели и понимали. Отца толкнули, кивая в сторону трибуны – дескать, тебя вызвали, – и он вышел из толпы. Калинин зачитал, за что его награждают, и вручил ему орден Ленина, что тоже было очень высокой наградой сейчас. Отец вернулся ко мне, и мы с нетерпением ждали окончания награждения, так как уйти сейчас было нельзя: это как выказать ко всем свое неуважение, и плевать, что встретились отец и дочь.

Даже не знаю, это ведь не мой родной отец, но, видимо, память тела имела свое мнение на этот счет, да и, кроме того, я в той, первой, жизни не знал, что такое родители, так как был детдомовским. Меня подкинули к дому малютки младенцем, так что я даже не знал, кто были мои родители и почему они меня бросили. Может, еще и поэтому я отреагировал так, как будто это и мой отец. Не моего нового тела, а именно мой.

Едва дождавшись окончания награждения и лишь немного побыв на последующем за этим фуршете, мы поехали в мою гостиницу. Вот когда я забирал сданное оружие, произошел интересный казус. Во-первых, отца заинтересовал мой трофейный «вальтер», хотя он сам воевал, так что, по идее, должен был их и видеть, и иметь. А во-вторых, когда мне отдавали мою финку, я чисто на автомате вытащил ее из ножен и, покрутив немного в руках, сунул не глядя назад в ножны, а затем, приподняв ногу, засунул за голенище правого сапога, причем все на автомате, как давно и привычно отработанное действие.

Была у меня прежнего одна слабость – любил ножи. Поэтому не только неплохо их кидал, но и кроме нескольких хорошо отработанных приемов комплекса ножевого боя любил крутить их в руках, так что они прямо порхали. Вот это и удивило как отца, так и остальных, кто это видел. Впрочем, их можно было понять: сделай это молодой парень – никого это особо не удивит, ну увлекается парнишка ножевым боем и холодным оружием, чего тут особенного. А вот когда то же самое делает молодая девушка, то это совсем другое, потому это и вызвало такое удивление у всех, кто это видел.

– Видал! Ты глянь, что вытворяет эта оторва! Не удивлюсь, если она самолично резала немцев, – сказал один из награжденных своему товарищу, когда увидел мой финт с ножом. Но говорил он достаточно тихо и своему то ли другу, то ли товарищу, так что и я не стал лезть в бутылку.

А в это время Сталин думал об отце и дочери Нечаевых. Теперь ему было ясно, в кого уродилась Валькирия. Подполковник Нечаев, а тогда еще майор Нечаев, командир полка, после гибели штаба дивизии принял командование остатками дивизии на себя. Не испугавшись окружения, он не только сумел вывести свою дивизию из окружения к своим вместе с остатками тяжелого вооружения, но и умудрился за счет других окруженцев и отбитых пленных довести состав дивизии до списочного, а кроме этого и разжиться брошенным другими нашими частями тяжелым вооружением. Кроме того, он продвигался, не сторожась каждого куста, а нанося немцам по мере своего движения болезненные удары.

В итоге он вывел из окружения полнокровную дивизию, сохранив все знамена, и после небольшой проверки и короткого переформирования его дивизия была включена в оборону Западного фронта. Ну вот почему такие Нечаевы присутствуют в единичных экземплярах, думал Сталин. Почему он и его дочь не растерялись, а напротив, использовали сложившуюся ситуацию в свою пользу. А основная масса других командиров все теряет, даже не задумываясь, что они могут действовать иначе. Надо выявлять таких Нечаевых и всячески их продвигать наверх. Именно они смогут переломить ситуацию на фронте в нашу пользу и принесут нам победу.

Разумеется, я не мог знать, о чем думает Сталин, к тому же меня сейчас волновало совсем другое. Приставленный ко мне политрук не сказал ни слова, а лишь уселся впереди, так что я оккупировал вместе с отцом заднее сиденье «эмки», и так мы доехали до моей гостиницы. Политрук, попрощавшись, уехал, а мы с отцом прошли в ресторан при гостинице. На фуршете в Кремле особо не поешь, вот мы и решили совместить приятное с полезным: и червячка заморить, и поговорить в спокойной обстановке.

Посмотрев меню, я снова заказал мясные блюда и бутылку хванчкары, так что пока готовился наш заказ, я налил себе в бокал вина и стал неторопливо, маленькими глотками его пить, смакуя фруктовый вкус. Отец тоже налил себе бокал, и вот так, время от времени отпивая вина, мы и стали разговаривать.

– Надюш, как я рад тебя встретить. Мать написала мне, что вы расстались в первые дни войны и больше она про тебя ничего не слышала.

– Как она?

– Благополучно добралась к родителям. Ты им написала?

– Нет.

– Почему? Неужто так трудно чиркнуть хоть несколько строк? Ладно, когда ты была в тылу противника, а до этого или когда ты прилетела сюда… Это ведь всего несколько минут. Хоть написала бы, что жива, здорова, воюю. Ты понимаешь, как мать с дедом и бабкой за тебя волнуются?

Да, собственно говоря, отец прав. Вот только еще бы знать, куда и кому писать.

– Па, тут, видишь ли, какое дело… Ма тебе сообщила, что меня почти сразу сильно контузило?

– Да, писала, а что?

– Понимаешь, я после контузии хоть и очухалась, вот только почти ничего не помню, зато хорошо стала соображать, как нужно воевать. Я тебя узнала только тогда, когда увидела, а до этого вместо тебя был какой-то смазанный силуэт.

– Бедная ты моя, да как же так?! Ты к врачам обращалась?

– Разумеется, нет. Мне воевать надо, а если я к ним с таким обращусь, то меня сразу в госпиталь законопатят. Главное, что воевать мне это не мешает, а остальное пока не так важно.

– Ладно, напишу тебе их адрес. Ты хоть помнишь, как их зовут?

– Нет. Тут такое дело… Часто мне нужно что-то увидеть, чтобы вспомнить. Как тебя, например.

Тут нас прервали. Ко мне подошел молодой симпатичный капитан и с обезоруживающей улыбкой произнес:

– Извините, товарищ подполковник, можно мне пригласить вашу очаровательную спутницу на танец?

– Надь? – только и произнес отец с вопросом в голосе.

– Извините, товарищ капитан, но я не танцую. Я только отца встретила, мы с ним с самого начала войны не виделись.

– Жаль, и извините меня.

Капитан с явным разочарованием на лице ушел, но, в отличие от той тройки пьяных тыловиков, он был фронтовик (такие обычно сразу бросаются в глаза), а главное, он был вежливым и сразу отошел, получив отказ.

Кстати, та троица все же не осталась безнаказанной. Политуправление приставило к Нечаевой негласную охрану, и пара оперативников НКВД в штатском незаметно ее сопровождали. В ресторане они не стали вмешиваться, увидев, что все и так благополучно разрешилось. Нет, обострись ситуация, и им бы пришлось, отбросив конспирацию, вмешаться, но все разрешилось и так.

Разумеется, произошедший инцидент был отображен в рапорте, а найти незадачливых ухажеров было нетрудно, они оказались завсегдатаями этого ресторана. Хотя звания они и сохранили, но вот со своими теплыми местами в штабе Московского округа им пришлось расстаться, и уже через день все трое направлялись к новым местам службы в действующей армии. Война дело такое, что даже тыловики в штабе, бывает, гибнут, так что отправились они заполнять собой образовавшиеся вакансии в связи с гибелью предшественников. Но все это прошло мимо меня.

Затем, наконец, официант принес наши заказы, и мы на некоторое время замолчали. Обед был вкусным, а мы – голодными. Только поев, мы продолжили разговор, неторопливо потягивая вино – а вкусное, зараза, теперь понятно, почему его так любил Сталин. Так в спокойной обстановке сначала я рассказал отцу свои приключения, а затем он мне. А он тоже оказался не промах и действовал по похожему сценарию, главное, что не паниковал. А вообще, интересно получилось: можно сказать, что мы действительно родственники – духовно. Зачастую родители и дети абсолютно разные, как не родные, а тут, можно сказать, родство душ. Может, именно поэтому меня и затащило именно в его дочь, кто знает.

Короче, посидели мы тут еще около часа, вволю наговорившись. Затем отец сходил посмотреть мой номер, заодно записал адрес деда с бабкой, где сейчас и мать жила. Они жили в Рязани, в самом городе. Это меня обрадовало, все же они стали мне не чужими людьми и то, что немцы Рязань так и не смогут взять, радовало меня. Они подошли к Рязанской области, но до самого города не дошли, а затем была битва за Москву, и фронт откатился от города на пару сотен километров.

Будь иначе, постарался бы известить новоприобретенную родню, чтобы они переехали дальше в тыл. Добрая душа всегда найдется, а что сделали бы немцы с семьей Валькирии, которая уже у них в печенках, лучше даже не думать. Главное, с нынешней цензурой это было сделать не так легко: попробуй иносказательно их убедить уехать. Сам точно не смог бы к ним приехать, чтобы объяснить напрямую. А так ничего страшного, немцы город не возьмут, и ничего им не грозит.

Честно говоря, я был рад, что встретил отца своего тела. Не имея своей семьи в прошлой жизни, я наслаждался ей сейчас, и пускай это был короткий миг нашего общения, но, не зная этого в прошлом, я был счастлив. Не знаю, как сложится моя судьба в дальнейшем, но сейчас, пусть и ненадолго, я испытал это чувство и был этому очень рад.

Завтра отец уезжал назад в свою дивизию, поэтому мы посидели еще несколько часов в моем номере, поужинали, и отец ушел к себе, а я стал прикидывать свою речь на завтрашнем выступлении по радио.

Снова знакомый политрук везет меня по прифронтовой Москве на радио. Текста моей речи нет, все будет в прямом эфире, и даже скрывать мою личность под пресловутым капитан «Н» никто не будет. По сообщению разведки, немцы уже и так знают, кто им так качественно гадит. Я особо тоже не скрывался, да и так думаю: кроме своих агентов в наших штабах (а они были), противник мог также получить информацию от пленных, а мы имели пропавших без вести, да и не всегда имели возможность забрать своих убитых и раненых. Взять хотя бы того придурка со званием, что подчинил себе мой отряд и в тот же день его, можно сказать, бездарно угробил. При том прорыве мы потеряли много людей, и все они знали, как меня зовут, и наверняка некоторые ранеными попали немцам в плен. Так что скрывать мое имя и звание – это все равно как секрет полишинеля.

Студия, рядом ведущий, а меня бьет небольшой мандраж. Прошу стакан воды, приносят холодную газировку. Пью, газ прочищает мозги, и меня вроде отпускает.

Тут загорается табличка с надписью «Внимание! Прямой эфир. Начали!».

– Добрый день, уважаемые радиослушатели. Сегодня в нашей студии очень необычный гость, вернее гостья. Это дважды Герой Советского Союза капитан Надежда Нечаева. Только вчера она получила награды лично из рук товарища Сталина, а сегодня она гостья нашей студии. Именно отряд под ее командованием сначала разгромил штаб второй танковой армии генерала Гудериана, причем захватив в плен большое количество немецких офицеров и генералов, а затем также и штаб 47-го моторизованного корпуса, при этом уничтожив 18-ю танковую дивизию и 29-ю моторизованную дивизию немцев, взяв в плен и командира корпуса, генерала артиллерии Лемельзена. Эти действия позволили нашим войскам, защищавшим Могилев, вырваться из немецкого окружения и без особых потерь выйти к своим. Надежда, вы разрешите мне так вас называть?

– Да, конечно.

– Скажите нам, как вам, такой молодой девушке и без военного образования, удалось провернуть все это.

– Знаете, возможно, это можно объяснить логикой дилетанта.

– Как это понимать?

– Вы знаете, какой самый большой кошмар профессионала?

– Нет.

– Это логика дилетанта. Понимаете, когда сходятся два профессионала, то они могут в какой-то мере предугадать ходы своего противника. Они учились по одинаковым или похожим методикам, а следовательно, понимают ход действий своего противника. А вот дилетант ничего не знает, его ходы просто непредсказуемы. Ну и, кроме того, еще есть и удача, когда профессионал терпит поражение от новичка просто потому, что новичку повезло. Это одна сторона моих успехов, но есть и другая, и, на мой взгляд, основная.

У меня нет зашоренности взгляда. Мне повстречалось уже достаточно командиров, и все они, оказавшись в окружении, начинали паниковать, стараясь любой ценой (подчеркиваю это особо – любой ценой) прорваться к нашим, не считаясь с потерями в личном составе и технике. То, что я сейчас скажу, не понравится многим командирам, но, к большому сожалению, в нашей армии очень много командиров мирного времени, кто хорош, пока нет войны, и мгновенно теряется, как только надо воевать.

Мой отряд полностью оснащен нашим вооружением, которое мы отбили у немцев – от танков и тяжелых орудий до винтовок и пистолетов. Просто огромное количество вооружения было брошено нашими войсками при отступлении, а я все это, вернее, до чего смогла дотянуться, взяла себе и вооружила этим свой отряд, который на данный момент уже превратился в механизированный полк.

Да и само окружение… Я теперь могу бить немцев на выбор, когда и где захочу. Вы только представьте, если все наши части, которые окажутся в окружении, не будут стараться, бросив тяжелое вооружение, любой ценой пробиться к своим, а будут думать, как мы можем побольней уколоть противника… Ведь если все они начнут наносить даже небольшие удары по немцам, то те будут вынуждены выделить на их нейтрализацию большие силы, направив на это резервы и, возможно, даже сняв часть своих сил с фронта, что, разумеется, сильно поможет нашим обороняющимся частям. Вот именно об этом я и думала, и, надо признать, немало преуспела в этом.

– Так просто?

– Почему просто? Это нелегко, особенно когда ты молодая девушка и никто не воспринимает тебя всерьез.

– Но ведь вы добились своего и теперь командуете полком.

– Да, но для этого понадобилось немного удачи, а главное, понимание, как можно с максимальной выгодой использовать мой отряд. К моему, да и нашему общему счастью, командующий войсками Западного фронта маршал Тимошенко это понял и дал мне карт-бланш, что и позволило мне добиться таких успехов.

– И какие ваши планы на будущее?

– Разумеется, бить немцев. Или вы решили, что я сейчас в прямом эфире подробно расскажу всем слушателям, как у нас, так и у противника, как и что я буду делать?

Ведущий молодец; не знаю, на что он рассчитывал, задавая мне такой вопрос, но в ответ он только коротко рассмеялся.

– Разумеется, нет, но ваши общие планы хотелось бы знать.

– А какие сейчас у всех нас могут быть планы? По моему мнению, у всех нас есть только один план – уничтожение противника или всемерная помощь в этом нашей армии.

– Да, вы правы. Но у меня есть еще один вопрос. По нашим сведениям, немцы прозвали вас Валькирией. Почему?

– Тут вам надо спросить у самих немцев, почему они так меня назвали, хотя сама я думаю, это потому, что я девушка. По их мифологии, валькирии сродни амазонкам, девушкам-воинам, вот и немцы, узнав, что отрядом, который наносит им такие болезненные удары, командует девушка, вспомнили об этом и поэтому так меня назвали.

– Надя, а как вы можете прокомментировать слухи о том, что вы с особой жестокостью казнили пленных немцев?

– Это не слухи.

– То есть это все выдумка противника?

– Нет, это все чистая правда, но, как всегда, все упирается в нюансы.

– А можно поподробней?

– Разумеется. Так, к примеру, танкистов одной немецкой части я приказала связать и, бросив их на дорогу, проехаться по ним на их же собственных танках, которые мы захватили. Да, с одной стороны, это кажется полным варварством и военным преступлением, но это только если не знать всю подоплеку этого дела. За этими танкистами мы специально охотились, искали их и были рады, когда нашли. А причиной этого стало обнаружение нами уничтоженной противником нашей колонны медсанбата и разъяснение чудом выжившего ездового с нее. Буквально за несколько часов до того, как мы наткнулись на эту колонну, немецкие танкисты просто раздавили ее своими танками. Они догоняли телеги с нашими ранеными и давили их гусеницами. Как это назвать?! Что они после этого заслуживали?! Гуманного обращения?! Как там говорится: «И аз воздам!» Вот только ждать, когда этих убийц постигнет божья кара, я не собираюсь. Небесная канцелярия слишком нерасторопна, к тому же кто его знает, а есть ли она на самом деле? Оттуда пока еще никто не возвращался, чтобы это подтвердить или опровергнуть.

Про свой случай я лучше промолчу, так как до сих пор непонятно, кто и зачем так со мной поступил.

– А вообще, безнаказанность рождает вседозволенность. Уверенность в том, что за любые преступления, совершенные против нашего народа, они не будут нести никакой ответственности, рождает многочисленные случаи самых страшных преступлений. Сжигание мирного населения живьем, изнасилования даже маленьких девочек, убийства раненых и пленных – это то, что массово совершают немецкие солдаты.

Вы знаете, я говорила с пленными немецкими офицерами и спрашивала их, почему они так себя ведут у нас. И что они мне отвечали? Мы освобождаем себе жизненное пространство. Нам обещаны нашим фюрером поместья и рабы, а лишние должны быть уничтожены. Вы поняли? Это наши земли должны отойти им на поместья, а наши люди должны стать их рабами, и все лишние должны быть безжалостно уничтожены. Вот такой новый порядок несут нам очередные завоеватели. И поэтому каждый наш боец должен знать, что он сражается не столько за советскую власть и лично товарища Сталина, сколько за свои семьи, своих родных и близких, своих друзей и знакомых, за весь свой народ. За их право жить на своей земле и так, как они этого хотят, а не на ставшей вдруг чужой земле и по приказам хозяев. Это должен знать и понимать каждый наш боец и командир, каждый советский человек и не испытывать ни малейшей жалости к оккупантам, зная, что они не пощадят его семью, если она окажется на временно оккупированной противником территории.

Я лично видела догорающий сарай, в который немцы согнали население небольшой деревушки. А самое страшное – это чувства моего бойца, который был родом из этой самой деревушки. В том сарае сгорела вся его семья. И самое обидное, мы опоздали совсем чуть-чуть, чтобы это предотвратить. А теперь представьте себя на месте того бойца, что это ваши родные и близкие сгорели заживо, потому что нелюдь в человеческом обличье решила захватить себе жизненное пространство. Часть этих упырей мы захватили живьем, после чего казнили их с особой жестокостью. Да-да, именно казнили, так, как они того заслужили, и казнил их тот самый боец, что потерял в той деревне всю свою семью.

Всеми своими действиями я показала, что противник за свои преступления будет наказан самым изуверским способом, что они получат адекватное наказание за свои преступления. Только так, казня их самым жестоким образом за их преступления, мы можем хоть как-то защитить наше население, оказавшееся в оккупации. Только осознание неотвратимости самого жестокого наказания за свои преступления может хоть как-то их предотвратить.

– Надя, а вы знаете, что за вашу голову немцами назначена большая награда и вы объявлены личным врагом Гитлера и Германии?

– Честно говоря, нет, но это показывает, что я все делала правильно. И я ни о чем не жалею. Пускай противник знает, что никакой жалости за свои преступления он не получит. А я и дальше по мере своих сил буду давить его, как бешеного зверя, и даже после смерти вернусь карать его. Как правильно сказал товарищ Сталин, наше дело правое, враг будет разбит, и победа будет за нами!

Глава 18

Нечаева заинтересовала вождя. На фоне поражений профессиональных военных она, попав в окружение, развернулась даже лучше, чем в порядках наших войск. После этого он стал отслеживать ее действия и поэтому не мог пропустить ее выступление по радио. Никаких заранее заготовленных речей, только прямой эфир. И сейчас он слушал выступление Нечаевой по радио, а вместе с ним в его кабинете находился и Мехлис.

Когда прозвучало «каждый наш боец должен знать, что он сражается не столько за советскую власть и лично товарища Сталина, сколько за свои семьи, своих родных и близких, своих друзей и знакомых, за весь свой народ, за их право жить на своей земле и так, как они этого хотят, а не на ставшей вдруг чужой земле и по приказам хозяев», Мехлис произнес:

– Я ей покажу, как это сражаться не за советскую власть и товарища Сталина! Эта оторва вконец распоясалась.

– Лева, успокойся! Она все правильно сказала. У нас есть много народа, кто по той или иной причине не любит советскую власть. Да, они нам не вредят, но и не помогают. А она ясно показала, что отсидеться в стороне у них не получится: или с нами и всем народом, или против нас и всего народа, треть его не дано.

В целом речь Нечаевой Сталину понравилась, в ней она легко и просто раскрыла всю звериную сущность немецкого фашизма, их цели, и показала, что договориться с ними нельзя. Тут или они нас, или мы их, и борьба будет идти насмерть. Нужно всемерно растиражировать ее образ, это ведь советская Жанна д'Арк. Уже сейчас ее популярность в войсках и народе растет, и при любом исходе, выживет она или погибнет, она так или иначе мотивирует людей на борьбу с врагом. Да, цинично, но тут идет речь о выживании целой страны и народа, а потому все средства хороши.

Честно говоря, я думал, что мне нагорит после такой речи, все же это выходило за рамки разрешенного цензурой, но, к моему большому удивлению, ни передачу не прервали, ни потом мне ничего не было. Из радиоцентра меня сначала отвезли назад в гостиницу, где я спокойно пообедал в ресторане, а потом политрук предупредил меня, чтобы я готовился к отлету, ночью вылетаем назад. Вернее, это я вылетаю, а он как раз остается.

У меня осталось несколько часов свободного времени, и я рванул в ближайший коммерческий магазин, где купил десяток бутылок хорошей водки и коньяка. Знай я заранее, зачем меня вызвали на Большую землю, то я прихватил бы с собой список для представления к наградам, но, не догадываясь, зачем меня вызвали, не рискнул это делать. Вдруг меня вызвали не награждать и хвалить, а дать по шапке и посадить (такое тоже вполне могло быть), а тут я даю списки на награждение. Так, наоборот, можно было подставить своих людей: а почему это враг народа Нечаева их награждает? А что, если это ее подельники?

Короче, когда в Москве выяснилось, что меня будут награждать, а не карать, я попросил отправить в отряд шифровку, чтобы они срочно подготовили списки к награждению. Меня привезут, высадят (прыжков с парашютом не предвиделось), а раненых и списки награжденных заберут. Так и случилось.

Вечером за мной заехали. Я уже был готов, и на машине все тот же политрук отвез меня назад на аэродром и посадил в самолет. В этот раз я был отоспавшимся и не спал, хоть уже и наступила ночь. При перелете через линию фронта нас засекли, и пришлось пережить несколько очень неприятных минут, когда нас обстреливали с земли зенитками.

Причем вполне неплохо били, черти: в важные места самолета вроде не попали, но пара рваных отверстий перед моим носом в обшивке появилась. Не знаю, попали нам в моторы или нет, но долетели нормально и звук моторов не менялся. Так что, думаю, пронесло и в них не попали.

Сели на том же поле, а там уже все готово. Как только самолет остановился, я вылез из него, и сразу в транспортник стали грузить раненых, а также вручили и планшетку с наградными листами на моих бойцов и командиров. Управились быстро, и самолет снова пошел на взлет и, как я узнал, долетел до наших нормально.

А я снова окунулся в свою кухню. Во время моего отсутствия ничего существенного не произошло. Честно говоря, я был рад, что вернулся назад, хотя чего скрывать, и поездка в Москву мне понравилась. Все же последнее время я был в напряжении, а когда выяснил, что меня вызвали в столицу не ругать, а награждать, то расслабился и действительно хорошо отдохнул за эти несколько дней мирной жизни. Сейчас же я с радостью обнялся со своими ребятами. Хорошо еще, что за время моего отсутствия ничего не произошло. За это время отряд отдохнул, и технику в порядок привели. Не знаю еще, как там мой второй батальон, который, разбившись на взводы, ушел кошмарить немцев, но надеюсь узнать это в ближайшее время. А пока пора снова придумывать новые подлянки для арийцев.

То же время. Москва, Кремль

– Добрый день, Борис Михайлович, проходите, садитесь.

Сталин любезно указал Шапошникову на место за столом. Как бы то ни было, но самодуром Сталин не был, он всегда уважал профессионалов своего дела, к которым относил и Шапошникова. Он глубоко его уважал за профессионализм. Полковник царской армии Шапошников весной 1918 года добровольно вступил в Красную армию и принял деятельное участие в Гражданской войне, за что в 1921 году был награжден орденом Красного Знамени.

– Какая, по вашему мнению, сейчас обстановка на фронте?

– Без сомнения, тяжелая, но в последнее время на Западном фронте положение слегка выправилось.

– Нечаева?

– Да, она. Нечаева не только нарушила логистику наступающих немцев, но и вынудила их бросить на свою нейтрализацию значительные силы. Это не говоря о том, что она фактически выбила из второй танковой группы один корпус, и это, грубо говоря, всего одним полком. Тот хаос в снабжении и управлении, что она создала, очень сильно притормозил противника. Здесь вопрос только один: как долго она продержится во вражеском тылу. Пока ее отряд был относительно небольшим и малоизвестным, противник относился к нему как к незначительной помехе и выделял для ее нейтрализации незначительные силы, которые она могла успешно отбить или уничтожить. Сейчас все совсем по-другому. После того, как она наглядно показала свою силу, немцы приложат все усилия для уничтожения ее отряда. Слишком большой урон она уже нанесла немцам, и неизвестно, сколько еще нанесет, если ее не остановить.

Пока немцы заняты уничтожением ее отряда, напор на наши войска значительно снизится, и мы должны этим воспользоваться. Могилев сдан, Витебск в окружении и тоже со дня на день будет взят противником, несмотря на его проблемы с полком Нечаевой. Следующий на очереди Смоленск, и мы должны приложить все усилия, чтобы он продержался как можно дольше. После взятия немцами Смоленска у них будет прямой путь на Москву. Я думаю, что необходимо отвести вышедшие из Могилева войска к Смоленску. Пускай они там немного отдохнут, доукомплектуются по возможности и начинают готовить оборону города.

– А Нечаева?

– Пусть терроризирует немцев столько, сколько сможет, и постарается отвлечь на себя как можно больше сил противника.

– Но ее уничтожат в итоге.

– Что поделать, товарищ Сталин, у нас все равно нет другого выхода. Если ей повезет, сможет с остатками своего полка вырваться, если нет – значит, такова ее судьба. В конце концов, она сама это выбрала, когда не стала прорываться к нам после удара по Могилеву. Она ведь вполне могла выйти из окружения вместе с прорвавшимися частями, но сама решила остаться в тылу противника.

– Хорошо, так тому и быть. Но, Борис Михайлович, постарайтесь в случае уничтожения немцами ее полка вывезти ее саму к нам. У нас так мало действительно умелых командиров, что следует их по возможности беречь.

– Если это будет возможно, то сделаем, товарищ Сталин.

Взвод лейтенанта Морозова

«Если завтра война, если завтра в поход…» Да, вот тебе и война малой кровью на чужой территории, мать твою через коромысло, пока именно противник так воюет, а не мы. Эти мысли терзали лейтенанта Морозова уже не первый день. Его дивизия находилась в первом эшелоне, и когда началась война, то их бросили на помощь пограничникам, вот только до границы они так и не дошли. В его батальоне за два дня даже не боев, а всего лишь продвижения в сторону границы, осталась в строю всего рота, а остальные бойцы погибли во время непрерывных авианалетов. А вот хваленых сталинских соколов видно не было. Всего раз они появились в небе, и их тут же сбили: немцы отдали два своих истребителя за шестерку наших, хотя их было всего четверо. Ну как тут не ругаться последними словами?

А затем было отступление и почти непрерывные бои, пока он, оглушенный, не попал в немецкий плен. Хорошо, что его бойцы, которые попали в плен вместе с ним, поддерживали его во время конвоирования, так как упавших без сил бойцов и командиров конвой просто достреливал. Казалось, что все кончено и впереди его и других бойцов и командиров не ждет ничего хорошего.

Но все изменилось в один миг, когда внезапно из близкого леса раздались выстрелы. Конвоиров перестреляли очень быстро, а потом напавшие на немцев бойцы предложили всем желающим вступить в их отряд. Согласились почти все, несмотря на то, что командовала им совсем молодая девушка в танкистском комбинезоне. И пожалуй, никто из бывших пленных не пожалел о своем решении. Именно в ее отряде они впервые познали радость первых побед и наглядно увидели сами и показали другим, что немцев можно бить.

И вот сейчас он со своим взводом выполнял поставленную ему задачу. Место для засады было выбрано с умом, и теперь они поджидали небольшую колонну военнопленных, которая медленно двигалась к ним по дороге. Навскидку там было три-четыре сотни человек, считай батальон, как раз столько, сколько ему и нужно. Его батальон разбили повзводно и отправили безобразничать в немецком тылу, причем каждый взвод должен был вырасти за счет пленных и окруженцев минимум в роту.

Хоть радистов на всех не было, как, впрочем, и раций, но каждый командир взвода получил свою частоту и шифр для связи с основным отрядом. На первый взгляд, спрашивается: зачем, если ни радистов, ни раций нет? Но ведь это сейчас нет, а завтра? Среди окруженцев и пленных, как говорится, каждой твари по паре, вполне можно найти радистов, а рации, в крайнем случае, если не смогут найти свои, на немецких пунктах сбора трофеев, можно будет использовать немецкие, уж у немцев-то они есть, надо только отобрать их.

В каждом взводе было по шесть ручных пулеметов, в том числе и трофейные немецкие, а потому по одному пулемету замаскировали на обочинах дороги, и когда колонна пленных приблизилась, первыми ударили именно эти пулеметы. Сразу за ними накрыли огнем и передовых конвоиров, а следом и замыкающих. Меньше минуты – и все охранники лежат кровавыми кучами на дороге, а пленные лишь сейчас стали соображать, что происходит. Находясь уже третий день без еды и почти без воды на жарком летнем солнце, люди шли из последних сил, и почти все были в полуобморочном состоянии, а потому и не поняли сразу, что происходит. А когда до них стало доходить, то все уже закончилось.

Бойцы лейтенанта Морозова быстро утащили тела немцев в ближайший кустарник, подобрали их оружие и повели колонну освобожденных пленных в лес. Еще прошлым днем Морозов перехватил два немецких грузовика с продовольствием, которые и спрятал в лесу, возле небольшого лесного родника, и именно сюда он сейчас и вел освобожденных пленных. К сожалению, полевой кухни у него не было, а сейчас она пригодилась бы как никогда, но чего нет, того нет.

Уставшие и изможденные люди уже на остатках сил прошли двенадцать километров до места стоянки. Хорошо хоть, что вскоре после того, как они вошли в лес, им попался ручеек с чистой и вкусной водой, и все, наконец, напились, что придало им немного сил. Лишь к вечеру они вышли к месту стоянки, и хоть сил у них осталось немного, но теперь идти им было легче. Кроме осознания того, что они вырвались из вражеского плена, идти по лесу, в тени деревьев, а не под безжалостно палящим солнцем, было не в пример легче. Да и то, что они смогли, наконец, утолить жажду, тоже сыграло немаловажную роль.

Самым первым было то, что освобожденным выдали по нескольку немецких галет и по одной консервированной сосиске. Да, совсем немного, но после вынужденной голодовки сразу давать много было опасно. А тем временем в нескольких достаточно больших котлах варили кашу с тушенкой.

Всем опять досталось понемногу, зато люди и силы немного восстановили, а главное, обошлось без проблем со здоровьем после голодовки. Утром дали уже больше. Но кроме того, что разом приготовить достаточно еды на всех было невозможно, так еще и есть было особо не из чего. Если ложки у некоторых пленных еще были, то котелки или миски отсутствовали.

Наконец все пленные поели. Прошедшая ночь добавила им сил, и теперь они пришли в себя, так что были готовы к разговору. Говорить с ними вчера было бесполезно, слишком они были измучены, а сейчас, когда они отдохнули и немного набрались сил, можно было вполне.

– Я лейтенант Морозов, командир третьего взвода из второй роты второго батальона отдельного механизированного полка капитана Нечаевой. Согласно приказу командира полка, каждый взвод второго батальона должен за счет окруженцев и освобожденных пленных развернуться в новый батальон и начать действовать на немецких коммуникациях. Согласно этому приказу, вы все вливаетесь в мой отряд. Вопросы есть?

– Есть! Я так понимаю, что командовать нашим отрядом будете вы?

– Да.

– И я, целый майор, буду подчиняться зеленому лейтенанту?

Морозов вспомнил, как действовала Нечаева.

– А вы, товарищ майор, думаете, что сразу возьмете командование на себя? А документы у вас есть, подтверждающие, что вы майор? Сейчас я вижу перед собой простого бойца.

– Я был вынужден переодеться.

– А документы?

– Выбросил.

– Значит, я должен поверить первому встречному, который выбросил свои документы?! Ни формы, ни документов, только ваше голословное утверждение. Я похож на дурака? Значит так, согласно приказу командира полка, командовать отрядом назначен я! Мне неважно, какое звание и какую должность вы занимали ранее, сейчас вы просто штрафники, которые сдались в плен. Все вы нарушили свою присягу и знаете, что за это вас ждет трибунал. Наш командир полка дает вам шанс искупить свою вину перед Родиной. Сейчас вы все поступаете под мое командование, невзирая на ваши чины и должности. Отказ будет приравнен к неисполнению приказа. Также довожу до вашего сведения, что командующий войсками Западного фронта маршал Тимошенко издал приказ, согласно которому все наши части и военнослужащие, оказавшиеся в окружении, должны беспрекословно выполнять приказы капитана Нечаевой. Вам все ясно, товарищ майор?!

– Ясно… – недовольно буркнул майор. Ему очень не хотелось идти под командование зеленого лейтенанта, но ничего сделать он не мог. На нем солдатская форма, документов нет, и похоже, лейтенант не врал насчет Нечаевой. Он всего три дня, как попал в плен, и слышал про отряд Нечаевой, которая в немецком тылу бьет оккупантов. – А что насчет оружия?

– Насчет оружия… Не очень далеко отсюда находится немецкий пункт сбора трофейного вооружения. Сейчас он хорошо охраняется, но захватить его можно. Сегодня вы отдыхаете и набираетесь сил, вас опросят, чтобы узнать вашу военно-учетную специализацию, и вы будете распределены по подразделениям. А завтра мы выступаем.

Морозов перевел дыхание. Честно говоря, он немного трусил, все же опыта командования у него было немного. Но он справился. За сегодня он сформирует из пленных отряд, назначит командиров, а они немного наберутся сил. Хорошо, что среди них не было тяжелораненых, только два десятка легкораненых. Впрочем, удивляться тут было нечему. Все тяжелораненые просто погибли: или сами умерли от ран, или их пристрелили конвоиры, когда те не могли идти дальше.

Про склад они узнали от фельджандармов, а также и о том, что в его охране стоит рота с тремя трофейными танками и батареей противотанковых орудий, тоже трофейных. Теперь захватить такой склад будет нелегко, но он и не собирается штурмовать его в лоб белым днем. Для начала он организует несколько мелких засад на небольшие части немцев и немного вооружит пленных, а затем двинется к складу вооружения. А ведь еще надо решать и вопрос с питанием: не только достать продукты, но и полевую кухню тоже. Сейчас под его командованием оказался целый батальон, и прокормить четыре сотни бойцов не так легко. Вот сейчас он начал понимать, как нелегко приходится Нечаевой, ведь у нее теперь более тысячи бойцов, и обеспечить их всем необходимым не так-то и просто.

Утром следующего дня его батальон (да, по количеству людей его отряд вполне тянул теперь на батальон)… Так вот, они устроили засаду в очень удобном месте, а кроме того, выставили дозоры по обе стороны от места засады. В случае опасности дозорные подадут сигнал, и тогда они просто пропустят несостоявшуюся жертву. Сначала проехали несколько автоколонн, но они были большими, и Морозов просто не рискнул с ними связываться. А вот потом показалась рота велосипедистов, около сотни немцев на велосипедах, и дозорные показали знаками, что и спереди и сзади чисто.

Помимо шести ручных пулеметов взвода они захватили еще три у конвоиров, и теперь у них было девять ручных пулеметов – три родных ДП и шесть немецких «Косторезов», МГ-34. Вот они все и ударили почти в упор по велосипедистам, просто снося их с дороги, а остальные бойцы добавили из своих СВТ. Ошеломленные внезапным нападением немцы ничего не смогли и не успели сделать, их очень быстро перебили.

После этого бывшие пленные, выскочив на дорогу, подхватили тела немцев и их велосипеды и потащили в лес. Морозов не хотел так скоро настораживать противника. Конечно, немцев будут искать, только зачем облегчать противнику их поиск? Чем позже их найдут, если вообще найдут, тем лучше. А пока за счет уничтоженной роты противника он вооружил треть своего батальона. Да и бывшим пленным нужно было поднять дух, а ничто так его не поднимает, как уничтожение противника.

Уже в лесу немцев обшмонали, забрав все нужное, и так и оставили их лежать среди деревьев, главное, что их тела с дороги не видно. Если только через несколько дней они слишком сильно вонять не начнут, но в любом случае его батальон уже будет далеко. Отряд обогатился еще на четыре ручных пулемета, и это не считая более сотни немецких винтовок.

Теперь, когда он более или менее вооружил свой отряд, можно было двигаться и к складу трофейного вооружения. Учитывая состояние бойцов, которые еще не отошли от голода, они шли двое суток. Все продовольствие взяли с собой, а грузовики уничтожать не стали, так и оставили их стоять замаскированными в лесу. Немцы на них вряд ли наткнутся, а там, глядишь, может, позже и самим пригодятся: кто его знает, как жизнь сложится. Теперь, когда в отряде появилось более сотни котелков, проблема с ними частично решилась. По-любому с питанием бойцов стало легче.

До пункта сбора они не дошли километров пять, встав на ночлег в лесу. Утром Морозов сам отправился вместе с разведчиками к пункту сбора. Тот разместился в поле, до края леса было чуть больше километра. Раньше это была колхозная МТС, посреди поля стояли несколько больших сараев и небольшая конторка. Немцы обнесли все это колючей проволокой и поставили три вышки с пулеметами, а внутри стояли еще и три танка, наши Т-26. Неизвестно было, рабочие они или нет, но их башни с вооружением, похоже, в полном порядке, и даже если танки не могли двигаться сами, то, по крайней мере, как неподвижная бронированная огневая точка они вполне функционировали.

Да, атаковать немцев в лоб – дохлый номер: он положит всех своих людей и навряд ли сможет захватить МТС. Нет, открытой атакой тут ничего не сделаешь. Надо ждать ночи и тогда атаковать. Постараться бесшумно снять часовых, проникнуть внутрь, заблокировать или захватить танки, окружить немецкую казарму, которую они сделали из одного из сараев, и только тогда атаковать.

Вернувшись назад, Морозов приказал всем спать, а часовым наказал поднять их в два часа ночи. К четырем часам утра отряд приблизился к МТС на расстояние в двести метров и затаился. Вперед двинулись разведчики. Они за полчаса проникли на огороженную территорию и сняли трех часовых. В проволочном заграждении тихо проделали большие проходы, и бойцы, стараясь не шуметь, двинулись вперед.

В танках никого не оказалось, они стояли пустыми и с открытыми люками, видимо, для того, чтобы в случае тревоги экипаж мог быстро занять свои места, не тратя свое время на открытие люков. Сейчас места в боевых машинах заняли уже наши танкисты: с трудом, но экипажи для них собрали. Теперь они, не заводя двигатели, чтобы раньше времени не всполошить немцев, разворачивали башни в сторону казармы.

Трое пулеметчиков заняли места прямо под вышками, так как на них тоже дежурили немцы, и как только остальные бойцы заняли свои места вокруг казармы, пулеметчики открыли огонь. Пулеметные пули с легкостью прошивали достаточно тонкий настил из досок, так что спустя каких-то десять секунд все пулеметчики на вышках были уже мертвы. Одновременно с этим рявкнули пушки танков, и три фугасных снаряда разом рванули, проделав три достаточно большие дыры. Почти сразу в немногочисленные окна сарая полетели гранаты, а следом за этим ударили пулеметы.

Надо отдать должное немцам: несмотря на полностью внезапное нападение и шквальный огонь, спустя минуту они начали отстреливаться; правда, очень редко, и каждая такая огневая точка почти сразу подавлялась слаженным огнем. Спустя десять минут все было кончено, развалины сарая ярко горели, временами там раздавались звуки выстрелов, когда от огня начинали рваться патроны.

Из небольшой пристройки освободили десяток наших пленных, все они оказались из оружейных реммастерских и сейчас ремонтировали оружие. Это хорошо, думал Морозов, во-первых, они должны знать, что и где лежит, а во-вторых, такие мастера пригодятся самому. Разбираться по темноте не стали, телефонную линию перерезали перед нападением, а вблизи других немецких частей не было.

Пока ждали недолгого рассвета, раскочегарили полевую кухню, она тоже оказалась нашей, немцы очень охотно их использовали. Запас продуктов оказался достаточно большой, все же тут рота немцев квартировала, и продовольствия было примерно на неделю. Правда, они уже успели подъесть, но батальону на пару дней этих продуктов хватит.

На территории МТС оказалось шесть грузовиков: четыре наших «захара» и два немецких «опеля». В один грузовик загрузили оставшиеся продукты и прицепили к нему кухню, а в оставшиеся стали грузить оружие и боеприпасы. Все немецкое оружие и патроны к нему вошли в один из грузовиков. Выбрасывать его Морозов не захотел: а вдруг понадобится? Уже успев оценить практичность и огневую мощь СВТ, он приказал всем бойцам вооружиться ими; правда, и от ППД, которых оказалось шесть десятков, тоже не отказался. Еще взяли десять «максимов», три десятка ДП и оставшуюся сотню СВТ. Все остальное место в грузовиках набили патронами и гранатами, их оказалось десять ящиков Ф-1 и семь РГД-33. Взяли также десять ящиков со снарядами, благо они были 45 миллиметров и особо много места не займут. Четыре «сорокапятки» тоже прицепили к грузовикам, пригодятся.

Морозов уже собирался поджечь оставшееся оружие и боеприпасы перед своим уходом, когда дозорные доложили, что на опушке леса появились наши бойцы. На всякий случай все приготовились к бою, но тревога оказалась ложной. Это был отряд старшего лейтенанта Ерадзе из первой роты. Он тоже набрал себе бойцов, правда, половину из них составили окруженцы, а освободил он всего около сотни пленных. Но в итоге у него набралось примерно на батальон, и он также решил его вооружить за счет этого пункта сбора трофейного вооружения.

Короче, Морозову, скрепя сердце, пришлось отдать Ерадзе эту сотню СВТ. Вот танки и грузовики с полевой кухней он оставил себе – тут он был непоколебим, как скала. Ерадзе попробовал было раскрутить его на поделиться, но Морозов стоял насмерть, и в итоге Ерадзе пришлось удовлетвориться всего лишь сотней СВТ, это не считая «максимов» и ДП, которых он взял сколько захотел; также и с патронами проблем не было. Еще он смог отжать у Морозова десяток ППД и полтора десятка ТТ из пятидесяти. Таким образом, пришлось Морозову задержаться тут еще на час, после чего он поджег перед уходом оставшееся оружие и боеприпасы и двинулся к лесу. Батальон Ерадзе тоже пошел к лесу, но в другом направлении.

Другие взводы второго батальона в течение недели тоже выросли в батальоны, вооружились и спустя полторы недели от того момента, как капитан Нечаева отдала свой приказ, в тылу у немцев начали работать девять полнокровных и прекрасно вооруженных батальонов. Если до начала осенних холодов их не уничтожат, то дальше они должны прорываться к своим, но с умом, стараясь избегать потерь.

В любом случае еще минимум месяц в немецком тылу будет очень весело. Какое, к чертям собачьим, наступление, когда у тебя в тылу бесчинствуют русские, уничтожая тыловые подразделения и препятствуя доставке на передовую боеприпасов, топлива и продовольствия. Но уже и так всем умным немецким генералам стало ясно, что блицкриг провалился и впереди маячил главный кошмар немецких генералов – позиционная война на истощение ресурсов, которой они всеми силами старались избежать.

Второй батальон, разделившись на девять отрядов, действовал самостоятельно, а мне с основными силами предстояла другая работа. Если они будут работать в основном из засад и по достаточно небольшим подразделениям немцев, то я продолжу уничтожение техники и по возможности аэродромов противника. Это была моя наипервейшая задача: без поддержки авиации и танков темпы немецкого наступления значительно снизятся, а значит, враг и территории захватит значительно меньше, да и наши войска получат так необходимое им время на устройство обороны и получение подкреплений. В любом случае я уже достаточно изменил историю этой войны и, если получится, то изменю ее еще больше.

Глава 19

Спустя два дня после уничтожения 47-го моторизованного корпуса. Штаб Гудериана

– Проходи, Карл. Как добрался?

– Спасибо, господин генерал, отлично.

– А твои парни?

– Да что им сделается. Я так понял, что для нас есть работа, раз вы так срочно нас вызвали.

– Да, есть. Ты уже знаешь последние новости?

Уничтожение штаба генерала Лемельзена и разгром его дивизий?..

– Да.

– Что вы хотите от меня и моих парней?

– Как минимум обнаружение стоянки русских и как максимум захват их командира, Валькирии.

– Господин генерал, вы правильно заметили, я просто в силу своей должности отслеживаю все значительные события. А потому могу сказать только одно: найти русских мы найдем, вот только захватить Валькирию навряд ли сможем.

– Почему?

– Как я понял, это не просто большой отряд русской пехоты, которая может совершенно избегать дорог и не оставить следа в своих огромных лесах. Если, конечно, мои парни смогут обнаружить их след, то дальше они, как охотничьи собаки, выведут нас на них. Но вся беда в том, что русские леса слишком большие. На наше счастье, сейчас у русских моторизованное подразделение с большим количеством различной техники, поэтому им в любом случае придется использовать дороги. Через русские леса без дорог техника не пройдет, а значит, мои парни смогут взять след. С этим особых проблем нет, а вот захват Валькирии… Тут, к сожалению, не выйдет. Как я вижу, мы имеем дело не с безграмотными командирами, которые у русских составляют большинство, а с умным и хитрым противником. Попытка захвата Валькирии может обернуться провалом, и тогда мы даже данные о ее месторасположении не сможем вам доставить.

– Откуда такие выводы?

– Отряд Валькирии потерял свою технику только один раз, когда попал под командование русского оберст-лейтенанта, но снова взяв отряд под свое командование, она моментально восстановила численность танков и еще больше увеличила количество солдат. Все это говорит только об одном: она очень опасный противник. И думаю, сейчас ее охрана находится в параноидальном режиме: они сначала будут стрелять и только потом выяснять в кого. Попытка ее захвата в лагере приведет только к уничтожению моей группы.

– Жаль. Ты ведь знаешь, что за ее голову обещана большая награда?

– Знаю. Она, кстати, увеличена до миллиона марок. Честно говоря, это неслыханно.

– Но и то, что она натворила, тоже неслыханно.

– Вы правы, господин генерал. В любом случае ее надо остановить, слишком много от нее неприятностей.

– Раз ее невозможно захватить, то, по крайней мере, найди, где находится ее отряд. Очень тебя прошу, Карл, найди. Только ты, наверное, сможешь ее найти в этих чертовых лесах.

– Я найду ее отряд, господин генерал. Разрешите идти?

– Иди, Карл.

Майор Карл Шотте, командир австрийских горных егерей, вышел из кабинета Гудериана. Он давно знал генерала. Тот несколько раз охотился в Альпах, именно тогда они и познакомились и, можно сказать, даже несколько сдружились, несмотря на разницу в званиях и положении. И вот теперь он по личной просьбе Гудериана прибыл на Восточный фронт для решения проблемы под названием «Валькирия». В своих парнях он нисколько не сомневался, и хотя действовали они в основном в горах, но достаточно дремучих лесов хватало и в Альпах, так что все его парни были опытными охотниками и лесовиками. То, что дело было достаточно серьезное, только раззадорило его.

Выйдя от Гудериана, майор Шотте прошел в один из кабинетов, который ему выделили в штабе второй танковой армии. Это только на первый взгляд невозможно найти крупное подразделение противника в густых лесах России. Если к делу подойти с умом, то все можно решить и найти. Как он и сказал Гудериану, это чисто пехотное подразделение, даже и большое, трудно найти в обширных русских лесах. Не связанный выбором дорог и могущий идти просто сквозь лес, такой отряд почти неуловим, если только случайно не сесть ему на след, а потому может долго ускользать от преследования. У Валькирии ситуация другая: большое количество техники связывает ей руки и вынуждает передвигаться только по дорогам. Леса хоть и большие, но вот дорог в них мало, а значит, опытные и умелые охотники смогут ее выследить.

Расстелив на столе большую карту, майор Шотте прежде всего нашел место уничтожения штаба генерала Лемельзена. После этого он очертил стокилометровый радиус. По всем сообщениям, отряд Валькирии не прорывался к своим вместе с остатками русских из Могилева, а остался тут. Сообщений о новых ударах ее отряда тоже не поступало, а значит, они или затаились где-то тут неподалеку, или втихую двигаются отсюда, стараясь не привлечь к себе внимания. В обоих случаях он сможет их найти, слишком большой след оставляет такая масса техники. А потому обнаружить сначала следы, а затем и весь отряд – это просто дело времени.

В его отряде состояла сотня отборных альпийских егерей, которые уже не первый год служили в армии, а до этого были не последними охотниками у себя, так что его парни знали лес как свои пять пальцев. Разделив отряд на десять десятков, он отправил их в поиск. Один десяток начал искать следы Валькирии непосредственно от места уничтожения штаба 47-го моторизованного корпуса генерала Лемельзена. Остальные, взяв себе в помощь фельджандармов для ускорения перемещения, рванули к границам очерченного майором Шотте радиуса. Там они должны были заняться не только опросом местных жителей и гарнизонов, но и поиском следов на лесных дорогах, ведь при таком количестве техники их не скрыть.

Как ни странно, но результат принесла первая группа, которая очень осторожно двинулась по следам русских в лес. Учитывая, что шли они таясь, скорость их передвижения была небольшой. Взяв след, они шли не по самой дороге, а в стороне, по лесу, и выходили снова на дорогу только тогда, когда встречались перекрестки, которых в лесу было очень мало. Там егеря снова определяли направление движения русских и, растворяясь в лесу, продолжали хоть и медленно, всемерно сторожась, но идти вперед.

На третий день штабс-фельдфебель Кун внезапно знаком остановил своих солдат. Сорокапятилетний унтер-офицер начал свою карьеру еще в австрийской армии, совсем зеленым юнцом попав на военную службу. За это время он вырос в опытного и матерого вояку с хорошо развитым чувством опасности. Вот и сейчас он почувствовал скрытую угрозу и остановил своих подчиненных. Ему очень не хотелось идти дальше, даже в стороне от дороги, а поскольку он привык доверять своему чутью, которое уже не раз спасало ему жизнь, то и в этот раз он не стал им пренебрегать.

Остановив своих солдат, штабс-фельдфебель стал, как собака, прислушиваться и принюхиваться, но все было как и до этого – чистый лесной воздух, звуки леса. Ничто не говорило о том, что тут что-то не так, но доверяя своему чутью, он замер.

Подозвав к себе знаком лучшего следопыта Йоханна, он едва слышно, прямо в ухо обер-ефрейтору прошептал:

– Йоханн, что-то мне тут не нравится. Вроде все тихо и спокойно, но чутье предупреждает об опасности. Разведай, что находится впереди, но только прошу тебя – не приказываю, а прошу, – очень осторожно и медленно.

Обер-ефрейтор лишь беззвучно кивнул и растворился в лесу. Он двигался очень медленно и осторожно, все время прислушиваясь и принюхиваясь, и в какой-то момент, когда ему в лицо прилетел порыв ветра, он учуял запах табака. Именно так пахнет от курильщиков и именно по этой причине все в их подразделении не курили. Выдать тебя может не только дым сигареты, но и сам запах табака, которым пропитывается курильщик и его дыхание, кстати, тоже[21].

Замерев на месте, Йоханн стал ожесточенно принюхиваться, правда, совершенно бесшумно, и вскоре ветер снова донес до него запах табачного перегара. Очень медленно он стал ползти в ту сторону, постоянно замирая на месте и прислушиваясь и принюхиваясь, пока, наконец, не заметил, откуда шел запах.

Русский очень хорошо замаскировался, и если бы не запах табака, то его просто невозможно было бы обнаружить. Осторожно обойдя русский секрет, Йоханн так же осторожно пополз вперед и вскоре обнаружил еще один секрет русских. В этот раз русский просто плохо замаскировался, хотя если говорить честно, то не зная, что тут русские, можно было пройти не заметив его. Только уже ища секреты противника, обер-ефрейтор и смог обнаружить второй секрет русских. Снова ему пришлось его обходить, и вскоре он выполз к стоянке русских. Они расположились под деревьями, укрыв их кронами, масксетями и ветками многочисленную технику, от грузовиков до танков.

Разумеется, ползти дальше Йоханн не стал – зачем? В его задачу не входил подсчет всей русской техники, достаточно было того, что он лично ее увидел, в большом количестве и с танками, а значит, это те, кого они искали. Так же тихо и незаметно, как он пробрался сюда, Йоханн вернулся назад, где его уже заждались штабс-фельдфебель Кун и камрады.

– Ну что, Йоханн, что ты нашел?

– Я нашел стоянку русских, господин штабс-фельдфебель. Примерно в паре километров отсюда они стоят прямо под деревьями, накрытые маскировочными сетями и ветками. Я не видел всей их техники, но ее много, очень много, и там есть танки, в том числе и «Призраки».

– Охрана?

– Есть, причем очень хорошо замаскированная. Первый раз мне просто повезло: русский из секрета – курильщик.

– Он что, курил на посту?

– Нет, но, по-видимому, он много курит, так как от него идет сильный запах табачного перегара, который я и унюхал. Второго дозорного слегка подвела маскировка. Хотя если не знать, что тут должны быть секреты противника, то я его не заметил бы.

Штабс-фельдфебель Кун задумался. С одной стороны, не помешало бы самому глянуть на русских, оценить, сколько их, но с другой – риск больно велик. Если бы не его чутье, они вполне могли зайти в русскую засаду. Только ожидая тут русских, Йоханн смог их засечь, и то с трудом. Сейчас, когда они обнаружили место расположения противника, главное – не только вернуться назад с докладом, но и не насторожить противника, а иначе к тому моменту, когда они доложат начальству, русских и след простынет.

Рацию с собой они не брали: с одной стороны, лишний вес, а с другой – по докладам было известно, что русскими захвачены несколько связных машин, в том числе и с пеленгатором. А потому выход в эфир незнакомой рации, считай, прямо у них под боком, могут засечь, а это также равносильно провалу. Немецкая рация под боком означает только одно: их обнаружили, и значит, надо немедленно менять место дислокации.

Наскоро пообедав, егеря, приподняв дерн, засунули под него сплющенные консервные банки и обертки от продуктов, после чего, не оставив после себя никаких следов своего пребывания тут, отойдя примерно на километр от дороги, скорым шагом двинулись назад.

Штаб Гудериана через неделю после начала поисков майором Шотте

– Добрый день, господин генерал, у меня для вас хорошие новости.

– Вы нашли отряд Валькирии?

– Да. Он, оказывается, отошел не так далеко от места своего последнего дела.

– Но как вы его нашли?

– По следам. Правда, для этого моим парням пришлось сунуться в лес, но они смогли незаметно просочиться через русские секреты. Не будь там такого большого отряда русских, это было не очень опасно.

– Где они находятся?

– Вот здесь… – С этими словами майор Шотте расстелил на столе принесенную с собой карту на которой было указано местонахождение отряда Валькирии. – По крайней мере, он там был три дня назад и, согласно донесению моих парней, из леса не выходил.

– Спасибо, Карл, ты мне очень помог.

– Могу я спросить?

– Разумеется.

– Что вы будете теперь делать?

– А разве неясно, Карл? Я уничтожу Валькирию, сотру ее и ее отряд в порошок! Слишком много крови она успела у меня попить за очень короткое время!

Теперь, когда он, наконец, получил достоверные сведения о месторасположении отряда Валькирии, можно было срочно начать планировать операцию по ее уничтожению. После всего случившегося никто не запретит ему использовать для этого все оставшиеся силы его корпуса.

Конечно, все планы операции «Барбаросса» пошли псу под хвост, но если сейчас, не считаясь с потерями, не ликвидировать отряд Валькирии, то позже это может вылиться в гораздо большие потери. Валькирия уже доказала, что шутить с ней нельзя. Ее точные и выверенные удары нанесли достаточно ущерба, и нельзя оставлять такого опасного противника в покое, если можешь его уничтожить. Конечно, сейчас его группа понесла значительные потери, тем не менее все равно была значительно сильней отряда Валькирии. Да и его солдаты были более умелыми и опытными, чем русские.

Гудериан немедленно созвал совещание штаба. Хорошо хоть, что все штабные должности успели заполнить; правда, им пока не хватало слаженности, но этот недостаток быстро исчезнет.

Собрав всех в комнате для совещаний, Гудериан подошел к большой карте, которая висела на стене.

– Итак, господа, – обратился он к собравшимся штабным. – Благодаря усилиям майора Шотте и его егерей мы смогли обнаружить местонахождение отряда Валькирии.

Гудериан указкой показал место на карте, где находился отряд Валькирии. Примерное количество противников они знали: максимум моторизованная дивизия с достаточно небольшим количеством тяжелого вооружения; бронетехники тоже не очень много, не больше полка, а возможно, и меньше.

В ходе обсуждения было решено 24-й моторизованный корпус генерала танковых войск Лео Швеппенбурга использовать как загонщика, он должен был начать выдвижение от Могилева, в окрестностях которого, кстати, и находился. Корпус Швеппенбурга должен был выдавить из лесов отряд Валькирии, а на открытом месте его уже будет дожидаться 46-й моторизованный корпус в составе 10-й танковой дивизии, моторизованной дивизии СС «Рейх» и моторизованного полка «Великая Германия». Несмотря на то, что все части в ходе войны уже успели понести потери, их мощь все еще была высока.

Первыми в лес выдвинулись подразделения разведки 24-го моторизованного корпуса и спустя сутки вступили в первый огневой контакт с противником.

Мы как раз планировали наши дальнейшие действия, когда поступило сообщение от дальних дозоров, что по лесной дороге движется немецкий отряд. Передовые посты были вынесены километров за тридцать от лагеря и имели рации. Естественно, что передовой дозор вышел в эфир на считаные секунды. Каждый дозор имел свой номер, вот именно его он и называл, а потом ждал ответа. Весь сеанс связи занял меньше пяти секунд. Сначала дозор сказал: «Первый». После этого спустя пару секунд штабной связист подтвердил прием: «Принято». После этого связист послал посыльного к нам.

Честно говоря, меня это удивило: немцы в глухом лесу, когда они всячески избегали этого. Это позже, когда массово начнется партизанское движение, они сунутся в лес, но не сейчас. Поскольку мы изначально планировали тут задержаться надолго, то со всех сторон на достаточном отдалении от лагеря были оборудованы позиции, которые сейчас и заняли дежурные подразделения. В каждом месте позиция выбиралась индивидуально, вот и тут это была проплешина в лесу, старое пожарище; достаточно большая площадь вдоль дороги поросла редкими молодыми деревцами, делая ее открытой.

Первыми ехали шесть мотоциклов, за ними легкий Т-2 и четыре бронетранспортера. За ними, на удалении примерно в полкилометра шли шесть танков, еще два Т-2 и четыре Т-3, а кроме них десяток бронетранспортеров и десяток крытых грузовиков, причем четыре из них буксировали за собой противотанковые орудия.

Когда мы только планировали здесь позиции, то нами была учтена вероятность передового дозора, а потому засада была разнесенной, и начинали, естественно, не по дозору, а по основной группе. Как только было получено сообщение от дозора, дежурная рота при поддержке роты бронеавтомобилей выдвинулась к месту засады, которое было километрах в пяти от лагеря. Разумеется, они успели вовремя, примерно за полкилометра съехав с дороги, и, двигаясь через довольно редкий лес, быстро доехали до места засады.

Капониры и окопы были отрыты заранее. Так что бронеавтомобили заехали в них, а бойцы быстро закидали их ветками, поэтому с дороги ничего не было видно, после чего бойцы и сами заняли свои места в окопах. Поскольку передвигались они не на своих двоих, а на машинах, то и с собой в качестве усиления привезли еще десяток «максимов» и два ДШК на станке, а кроме того, и четыре противотанковые «сорокапятки».

Долго ждать противника не пришлось, вскоре послышались завывание и треск моторов. Беспрепятственно пропустив передовой дозор, бойцы открыли огонь, как только первая машина вражеской колонны доехала до края засады. Для избегания дружеского огня практически все силы были собраны на правой стороне дороги, да там и место было более удобное. Слева расположили только оба ДШК и два «максима», причем не напротив засады, а в стороне, чтобы они могли вести фланговый огонь по противнику с обратной стороны дороги.

Первыми же выстрелами БА-10 подожгли немецкие танки, а в это время пулеметы причесали грузовики и бронетранспортеры. Винтовочная пуля, выпущенная из пулемета с расстояния в сто метров, с легкостью пробивала восьмимиллиметровый борт немецких бронетранспортеров. Не прошло и пяти минут, как на месте немецкой колонны были только жарко горящие костры из разбитой техники.

Немногих немецких солдат, которые успели выскочить из бронетранспортеров и грузовиков, скосили пулеметными очередями и винтовочным огнем, и они так и остались лежать в разных позах на дороге или на обочине. В это же время уничтожили и передовой дозор: пара пушечных бронеавтомобилей и взвод пехоты открыли по ним огонь, как только начался бой. В отличие от основной засады, им пришлось гораздо трудней, так как немцы еще не успели до них доехать.

До противника было еще метров двести, когда все началось. Первым, естественно, уничтожили танк. Одновременно с этим два «максима» открыли огонь по мотоциклистам и двумя длинными свинцовыми струями просто смели их с дороги. Затем пулеметы и орудия БА-10 перенесли свой огонь на бронетранспортеры. С дозором провозились немного дольше, так как было не очень удобно вести по ним огонь, но и с ними справились, после чего, выждав минут десять, бойцы вылезли из своих окопов и медленно и осторожно двинулись к дороге, чтобы провести контроль.

За это время в горящей немецкой технике сдетонировал от огня боеприпас, так что можно было больше не опасаться, что тебе достанется от взорвавшегося танка или снарядов в грузовике. Те, кстати, разнесло взрывами на части. Снаряды были хоть и небольшими, всего 37 миллиметров, и не так много фугасных, все же орудия противотанковые и основной боекомплект из бронебойных снарядов, но и этого хватило, чтобы разнести на части грузовики.

В это же самое время пришло новое сообщение от передового дозора, однако в этот раз они передали открытым текстом, что двигается большая часть. Похоже, немцы решили окончательно решить мой вопрос. Пока еще неясно, какими силами двигаются враги, но думаю, что приличными, так как малыми силами отправиться в лес искать мой отряд они точно не рискнули бы.

А что делать мне? Принять бой тут, в лесу, или попробовать оторваться от противника? Последнее будет нелегко, если вообще возможно. По-любому нас выдаст след: такая орава техники оставит такой след, что и горожанин легко по нему пройдет, ни разу не сбившись с него. Да, можно занять оборону в лесу, но это тупик, немцы подтянут тяжелую артиллерию и авиацию и просто раздолбают нас на стоянке, а потом зачистят остатки моего отряда.

Пожалуй, все же надо идти вперед, и думаю, немцы будут гнать нас на засаду, но в этом случае мы сможем хоть подороже продать свои жизни. КВ и Т-34 имеют преимущество на дальней и средней дистанции, а в лесу это невозможно, тут из-за деревьев возможен только ближний бой, который нивелирует преимущества наших танков. Единственное, что я могу сделать, это спасти наш обоз и, пожалуй, первый батальон – что толку от их гибели? В отличие от танков, грузовики оставляют в сухом лесу на твердой дороге гораздо меньше следов, чем танки.

Решено, танки идут вперед, на прорыв, а грузовики с пехотой отворачивают в сторону и, таясь, уходят, после чего прорываются за линию фронта. Похоже, халява кончилась. Мы так разозлили немцев, что те костьми лягут, но нас загоняют. Вот мой второй батальон пускай остается, они без техники и достаточно небольшими отрядами, поэтому легко смогут прятаться в лесах, практически не оставляя после себя следов. Тут немцам только егеря-следопыты помогут, а тех пока тут нет.

Заминировав дорогу после себя, мы стремительным маршем двинулись вперед. Километров через двадцать грузовики и бронеавтомобили съезжали с большака на небольшом перекрестке и уходили в сторону по совсем узкой лесной дороге, а шедшие следом танки оставили очень хороший след после себя.

Как Горобец ни сопротивлялся, но я своим приказом заставил его двинуться вместе с пехотой, а вот со старшим батальонным комиссаром Гусаровым так не получилось. Ему именно в этом случае я приказать не мог, и он категорически заявил, что останется со мной до конца. Вот Ищенко был рад, что уходит с пехотой, и даже не думал просить перевести его в танковый батальон. Да, гнида – она и в Африке гнида.

Короче, отправив пехоту, мы загнали один из трофейных бронетранспортеров как раз на дорогу, по которой ушел обоз с пехотой, и оставили его с поднятым капотом. Мои техники быстро вывели его из строя, зато он маскировал следы уехавших грузовиков. Кстати, техников я тоже отправил прочь, больше они мне не понадобятся.

Вперед двигалась лишь разведка, и рано утром следующего дня, когда лес кончился, они принесли неутешительные сведения: впереди, как и ожидалось, нас ждали немцы. На обширном поле стояли немецкие танки, и они ждали нас. Не желая оттягивать неизбежное, я обнялся с ребятами своего экипажа. Да, в свой последний бой я шел на своем КВ.

Взревев моторами, танки, еще в лесу рассредоточившись, вырвались на простор и с ходу открыли огонь. Первыми шли КВ и Т-34, а второй волной – БТ и Т-26 вместе с немецкими бронетранспортерами. Делая короткие остановки, мы стреляли, стреляли и еще раз стреляли. Немецкие танки вспыхивали один за другим, но и наши тоже останавливались один за другим. В основном это были старые БТ и Т-26 с тонкой броней, которые легко пробивались любыми немецкими орудиями: даже Т-2 с его автоматическими 20-миллиметровыми пушками мог пробить броню наших старых танков. Доставалось и КВ с Т-34, хотя тут в основном повреждали ходовую.

Встав на месте, я приказал вести беглый огонь по немецким танкам. То и дело мой КВ содрогался от прилетавших в него немецких снарядов, но и наш огонь стал намного эффективней. Вскоре вокруг нас были только горящие немецкие танки, и мы двинулись дальше…

И в этот момент нас хорошо так тряхнуло, а из откатника орудия потекло масло.

– Командир, орудию хана! – закричал заряжающий.

Пипец котенку, приплыли! Пушки мы лишились, но остались пулеметы и броня. Вот впереди показалась немецкая «тройка», она хорошо была видна мне в приборы наблюдения.

– Тарань! – во всю глотку закричал я мехводу.

Я уперся в башню, и спустя минуту раздался сильный удар, который нас хорошо тряхнул. «Тройку» отбросило в сторону, она перевернулась и загорелась. Меня это удивило, тем не менее так и случилось. Потом была «четверка», она от удара моего КВ рванула, и нас основательно тряхнуло, а сам танк встал. От сотрясения заглох двигатель, и все попытки его завести оказались тщетны.

Подхватив ППД с запасным магазином и пару лимонок, я скомандовал:

– На выход!

Смысла оставаться в заглохшем танке с выведенным из строя орудием не было, а потому я и скомандовал на выход. Правильно меня поняв, парни подхватили свои автоматы, а наш мехвод Сергей Никифоров споро вытаскивал из лобовой плиты ДТ. Наконец вынув его, он быстро нацепил на него ремень и присоединил сошки. Все, пулемет к бою готов, а кроме того, Сергей захватил с собой две банки патронных дисков. Они, кстати, имеют больший боезапас, чем пехотные блины, шестьдесят семь патронов против сорока семи, на целых двадцать больше.

Выбравшись из танка, я огляделся. Кругом горели танки, наши и немецкие. Но германских было больше, что приятно согрело мне сердце. А вот и доблестные немецкие панцергренадеры. Это я не стал брать в свой последний бой пехоту, а у немцев пехоты хватало. Правда, и они понесли в бою порядочные потери, но всех их уничтожить нам было не под силу.

Прицелившись, даю короткую очередь – и две фигурки в фельдграу падают на землю. Еще очередь – мимо, немец успевает скрыться за боком подбитого бронетранспортера. Я почти дострелял диск своего ППД, когда серия сильных ударов в грудь отбросила меня к борту моего КВ. Я так и не выпустил из рук свой автомат, сознание поплыло.

Все, приплыли, не жилец я, в общем. Хотя, может, это и к лучшему, кто знает? Ну не мое это – жить в женском теле. Пока воевал, еще ничего, а потом, если дожил бы до Победы, что тогда? А главное, в отличие от других бойцов и командиров, что стояли насмерть, защищая свою Родину, свой народ и свою страну, я твердо знал, что мы победим.

Гудериан мрачно смотрел на поле боя, где гордость его армии и рейха, танки моторизованной дивизии СС «Рейх», моторизованного полка «Великая Германия» и 10-й танковой дивизии горели ярким пламенем среди довольно редких по сравнению с ними остовами русских танков. Да, они, наконец, уничтожили отряд Валькирии, но какой ценой! Можно сказать, что 46-й моторизованный корпус прекратил свое существование, от его боевых частей осталось не больше трети личного состава. Причем в основном панцергренадеры, а почти все танкисты погибли вместе со всеми танками.

Учитывая то, что 47-й моторизованный корпус тоже уничтожен, а 24-й моторизованный корпус понес большие потери, его танковая группа, можно сказать, прекратила свое существование. Ее теперь необходимо восстанавливать практически с нуля, и если технику можно будет произвести в достаточно короткие сроки, то где ему взять опытные экипажи к ним, которые с честью прошли польскую и французскую кампании.

– Господин командующий! Мы нашли ее!

– Ведите ее сюда.

– К сожалению, это невозможно, она мертва, отстреливалась до последнего.

– Хорошо, тогда ведите меня к ней, я должен сам на нее посмотреть.

Гудериан смотрел на тело русской красивой девушки в танкистском комбинезоне с намертво зажатым в руке автоматом. Она лежала рядом с громадой своего танка, а ее грудь перечеркивала ровная строчка пулевых отверстий. И вот эта совсем молодая девушка нанесла рейху такие потери? Она слишком дорого обошлась его Германии, но теперь, слава богу, она мертва. Гудериан еще не знал, что и после своей смерти Валькирия будет наносить вермахту урон.

Тремя днями позже. Ставка Гитлера

– Гудериан! Что вы можете сказать в свое оправдание?! Всего один, вы слышите, ОДИН батальон русских танков, можно сказать, уничтожил ваш 46-й моторизованный корпус! Как такое могло произойти?!

– Мой фюрер… – Гудериан с трудом мог отвечать, ему было стыдно осознавать, что Валькирия с относительно небольшими силами нанесла ему такой оглушительный урон. – Когда мы начинали эту войну, разведка доносила нам, что у русских старые танки с картонной броней, которую с легкостью пробьют наши орудия, и даже «двойка», с ее малокалиберными автоматическими пушками, легко сожжет любой танк большевиков. Нам обещали это, а что вышло на деле? У русских оказались новейшие танки, броню которых наши орудия или совсем не могли пробить, или это происходило на совсем малой дистанции. Только слабая обученность русских танкистов и помощь нашего доблестного люфтваффе помогали нам легко их бить, однако, когда такие танки оказались в руках умелого командира, нам пришлось несладко. При умелом использовании русские КВ в одиночку сдерживали наши подразделения. К счастью, у русских оказалось очень мало умелых экипажей. Валькирия была умелым командиром и подобрала опытные экипажи к своим танкам, этим и объясняются наши большие потери…

Наконец, разнос у фюрера закончился. Гудериан с огромным трудом смог оправдаться, но теперь ему предстояло восстанавливать свою армию, и сколько времени это займет, он не знал.

Две недели спустя, небольшая белорусская деревушка

По сообщению одного из местных жителей, литовский охранный батальон приехал в эту деревушку после того, как им сообщили, что местные жители прячут нескольких раненых русских. Сообщение подтвердилось, и поэтому они загнали всех жителей деревни вместе с ранеными русскими в сарай и подожгли его. Вот только почти сразу на них напал отряд русских и в коротком бою почти всех уничтожил. В живых остались только они двое, хотя лучше бы они погибли в бою, чем, испытывая сильнейшие муки, сейчас медленно умирать на колу.

– Олеся, готово!

– Пошли. А вы, товарищи, лучше спрячьтесь: немцы вас не пощадят, когда снова сюда приедут, – обратилась она к жителям деревни, которые только чудом избежали жуткой смерти в огне.

На следующее утро в деревню приехали каратели, которые хотели узнать, что случилось с их товарищами, не вернувшимися в место расположения. Они нашли абсолютно пустую деревню с разбросанными в разных местах телами убитых карателей и своих двух еще живых товарищей, умиравших на кольях. Те в полубреду твердили только одно: «Валькирия вернулась».

Через две недели после уничтожения отряда Валькирии. Штаб Гудериана

Гудериан был мрачен. Мало ему было выволочки от фюрера, которую тот устроил ему после огромных потерь в 46-м моторизованном корпусе; он тогда только чудом смог оправдаться. Так теперь снова стали поступать доклады с разных мест, что Валькирия появляется то тут, то там. Каждый раз после уничтожения карательных подразделений или линейных частей, которые позволили себе убивать или издеваться над мирным населением, находился свидетель, который видел, что такими отрядами русских командовала молодая девушка в танкистском комбинезоне.

Речь Валькирии, произнесенная по русскому радио, распространилась и среди его солдат, ее обсуждали те, кто знал русский язык, и сейчас все вспомнили, что она обещала вернуться даже после своей смерти. Немецких солдат стал охватывать мистический ужас. Уже было несколько случаев, когда солдаты не подчинились офицерам, требующим расправляться с мирным населением. Валькирию убили, но проблемы, порожденные ею, остались и не собирались исчезать.

Три дня спустя после гибели отряда Нечаевой.

Москва, Кремль

– Проходите, Борис Михайлович, садитесь. Информация по отряду Нечаевой подтвердилась?

– К сожалению, да, товарищ Сталин. Отряд погиб в бою с превосходящими силами противника, но эта победа очень дорого стоила немцам. Их 46-й моторизованный корпус почти полностью уничтожен, а это танковая дивизия, моторизованная дивизия СС «Рейх» и моторизованный полк «Великая Германия» – отборные силы немцев. Сейчас они долго будут их восстанавливать.

– А избежать этого было нельзя?

– К сожалению, нет. Единственная возможность – самим уничтожить абсолютно всю технику и тяжелое вооружение, после чего, разбившись на небольшие группы, спрятаться в лесу. При таком варианте Нечаева сохранила бы всех бойцов, но потеряла бы всю технику и вооружение, а немцы потеряли бы максимум неделю времени. Она прекрасно осознавала свой шаг и пошла на него с единственной целью – выбить у противника наиболее сильные и подготовленные части. На данный момент армия Гудериана не в состоянии вести наступление, ее части перешли к обороне.

– Да, жалко ее.

– Она знала, на что шла, товарищ Сталин.

– Погиб весь отряд?

– Нет, только танковый батальон. Второй пехотный батальон она еще раньше, разбив на взводы, отправила по немецким тылам. Первый вместе с обозом и тяжелым вооружением ушел в сторону, а она увела немцев за собой. Сейчас первый батальон с обозом пробирается к линии фронта.

Сталин ненадолго задумался и наконец произнес:

– Борис Михайлович, по Нечаевой: наградить посмертно майора Нечаеву третьей Золотой Звездой и внести ее в списки полка навечно. По ее частям: обеспечить их выход к нам, после чего отправить под Москву на переформирование и пополнение. Ее второй батальон пускай и дальше воюет в немецком тылу до начала холодов, а потом тоже попытается выйти в тыл.

Эпилог

Через две недели, воспользовавшись тем, что немцы понесли большие потери, первый батальон вместе с обозом благополучно вышел за линию фронта и был отправлен под Москву, где отдельный механизированный полк был переформирован и пополнен. Несмотря на трудности, полк получил в танковый батальон роту КВ из десяти танков и три роты Т-34, тоже по десять машин в каждой. Во время битвы под Москвой полк показал себя с самой лучшей стороны. Первый отдельный гвардейский механизированный могилевский ордена Красного Знамени полк участвовал в штурме Берлина, а на одной из колонн Рейхстага появилась надпись: «Я вернусь даже с того света! Валькирия».

Лейтенант Горобец окончит войну гвардии полковником, командиром своего полка. Политрук Ищенко в 1942 году сдастся в плен, пойдет служить немцам и осенью 1944 года будет повешен по приговору трибунала. Старший батальонный комиссар Гусаров тяжелораненым будет вынесен с поля боя, а потом переправлен на Большую землю. В результате он потеряет ногу и будет комиссован. Второй батальон будет воевать в немецком тылу до начала октября, после чего большая часть батальона сможет перейти линию фронта и соединиться со своими.

Бум-бам, бум-бам, – грохотало в моей голове, а кроме того, меня трясли, и слышалось какое-то бормотание. Наконец этот бубнеж стал складываться в слова:

– Ваше благородие, господин штабс-капитан, очнитесь!

С трудом разлепляю глаза и вижу перед собой усатую морду солдата. Это именно он бубнит и осторожно трясет меня за плечо.

Тут что-то не так, а что – не могу понять. Наконец, до меня доходит – ФОРМА! На бубнящем солдате форма, какую показывали в фильмах про белогвардейцев. Это что, меня снова куда-то забросило? Обдумать это не успеваю, так как снова теряю сознание.

Во второй раз я прихожу в себя уже на койке. Мерное покачивание и перестук колес, значит, поезд, похоже, санитарный. А кто я теперь? Пытаюсь понять, и тут как прорывает чужая жизнь. Снова прихожу в себя. Я теперь Святослав Разумовский, потомственный дворянин и шляхтич, штабс-капитан, командир пехотной роты. Отец – промышленник, владелец механического и паровозостроительного заводов, довольно состоятельный. Жизнь-то, похоже, налаживается.

А за окном конец сентября 1914 года…

Примечания

1

КВ-1 (Клим Ворошилов) – советский тяжелый танк начала сороковых годов. Получил немецкое название «Призрак». Боевая масса – 47,5 тонн, толщина брони – 75 миллиметров, башни – 75–90 миллиметров, орудие калибром 76 миллиметров и три пулемета ДТ. Самый мощный танк в мире на тот момент; конкурировать с ним мог только английский «Черчилль», имевший сходную броню и вооружение. На начало войны немцы не имели достойного противника для КВ; в отдельных случаях, при наличии боеприпасов и опытного экипажа, КВ в одиночку сдерживал целые батальоны и даже полки немецких танков. Так, под Ленинградом после боя на одном КВ насчитали более сотни попаданий, так и не пробивших его броню. До появления на поле боя немецких «Тигров» и «Пантер» в 1943 году КВ был малоуязвим для немецких танков и противотанковых орудий. – Здесь и далее прим. автора.

2

Топливный насос высокого давления.

3

«Микки Маус» и «Призрак» – жаргонные прозвища наших танков БТ и КВ у немецких солдат. За свой вид с поднятыми люками БТ получил прозвище «Микки Маус», так как действительно на него смахивает, причем люки имеют форму ушей. А КВ за свою непробиваемость и почти полную неуязвимость на начальной стадии войны получил прозвище «Призрак».

4

Sd. Kfz 250/9 был вооружен 20-миллиметровой автоматической пушкой.

5

Незадолго перед началом войны немцы начали производство однозарядных противотанковых ружей PzB 38, а спустя год и PzB 39, калибра 7,9 миллиметра.

6

Тут наш герой немного ошибается, так как, по древнегерманским легендам, нибелунги являются неким подобием ирландских лепреконов, подземных карликов, хранителей сокровищ.

7

Зигфрид, Сигурд – один из важнейших героев германо-скандинавской мифологии и эпоса, герой «Песни о нибелунгах». Согласно мифу, Зигфрид был великим воином, который совершил множество подвигов. Одним из его подвигов была победа над драконом.

8

Геринг. По-немецки Hering – селедка; но тут наш герой немного ошибается, просто у нас на слуху Геринг, а на самом деле Гёринг – Hermann Wilhelm Göring.

9

Имеется в виду передача «Поле чудес».

10

После отстранения от должности 30 июня 1941 года генерал-майора Климовских с 1 по 21 июля 1941 года обязанности начальника штаба Западного фронта исполнял генерал-лейтенант Маландин.

11

ТБ-3 – советский тяжелый бомбардировщик, к данному моменту уже полностью устаревший. Максимальная скорость – 197 километров в час, практический потолок – 3800 метров.

12

Командующий немецкой авиацией Геринг имел избыточный вес.

13

Жаргонное название немецких транспортных самолетов Ю-52.

14

Рассказ Рэя Брэдбери «И грянул гром».

15

Дальность 120-миллиметрового миномета ПМ-38 составляла 5900 метров.

16

Скорость немецких полугусеничных бронетранспортеров составляла 53 км/ч по шоссе, в то время как скорость советских колесных бронеавтомобилей БА-20 была 90 км/ч.

17

В реальной истории Могилев был оставлен советскими войсками 26 июля 1941 года. В ночь на этот день остатки 61-го стрелкового корпуса пошли на прорыв, но поскольку своими действиями наш герой уже немного изменил ход истории, то сейчас Могилев еще держался.

18

26 километров восточнее Могилева, собрание подлинное, только немного перенесенное во времени из-за действий нашего героя.

19

ОКХ – верховное командование вермахта.

20

До 1943 года звания обозначались треугольниками, квадратами, прямоугольниками и звездами. Три кубика соответствовали старшему лейтенанту, а один прямоугольник – капитану.

21

Иной раз некурящему просто невозможно находиться рядом с курильщиком, даже когда он не курит, такой сильный запах табачного перегара идет от человека.

Content

Александр Берг
Танкистка
Роман

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Примечания