Юзеф Игнаций Крашевский

Инфанта

(Анна Ягеллонка)

Исторический роман

Józef Ignacy Kraszewski

Infantka. Powieść historyczna. (Anna Jagiellonka.)

© Бобров АС. 2017

Книга первая

Надежды

На небе и в календаре была весна, но в варшавском замке грусть, такая унылая и гнетущая, облачала лица, казалось, даже отражается на серых его стенах, как если бы это был умирающий мир поздней осени.

Это противоречие между образом природы и обликом людей ещё отчётливей давало чувствовать беспокойство, которое их подавляло.

Всё дышало какой-то горечью и сомнением, всё и все. Одно исключение составляли, быть может, батраки и челядь, которая пользовалась разладом, чтобы паясничать безнаказанно.

Был вечер, колокола отзывались лениво, хмуро, вяло и жалобно, призывая на молитву, которая заканчивала день.

Возле замка сновали задумчивые фигуры, медленными шагами мерящие двор, смотрящие вперёд изумлёнными глазами.

Никто не смел резко поднять голос, шептали, словно боялись звука собственной речи. От города также, уже в это время собирающегося на отдых, доходил только глухой шум, значение которого распознать было трудно.

В воздухе весеннее дуновение иногда приносило запах разросшихся лесов, поднятых вод Вислы, лугов, покрытых первыми цветами.

Небо не спеша сбрасывало с себя яркие блески вечера и одевалось в желтовато-серый ночной халат, на котором кое-где уже бледные более старые звёзды вышедшие вперёд, как на разведку, светились.

В нижних внутренних галереях замка людей было видно мало. Показывался иногда придворный в одежде королевского цвета, старший коморник, либо плохо одетый сторож с ведром воды, со связкой дров для кухни.

У одной колонны на лавке отдыхал немолодой уставший мужчина с морщинистым тёмным лицом и, как ночь, грустным. Он вытирал со лба пот.

По одежде трудно было догадаться, кем он был, ибо одежду имел скромную, серую и не выглядел паном, но лицо, на которое падали отблески вечера, могло ставить его хотя бы между сенаторами – было таким серьёзным и благородным.

Лицо его носило на себе знаки тяжёлых сражений, после которых остаётся усталость, но не огорчение. В печали был виден покой совести, который даёт достойную жизнь.

Он отдыхал, но даже в эти минуты мысль его должна была работать. Наименьший шум привлекал его внимание и обращал взгляд. Он стоял на часах. Несколько раз он подвигался, словно хотел встать, и оставался на месте.

Невольно, бессознательно, в такт мыслей, которые пробегали по его голове, старик поднимал руки, выпрямлял плечи, покачивал головой, и сидел потом каменно неподвижный.

Он взвешивал себе что-то и рассчитывал и так был охвачен этой своей заботой, что не заметил и не услышал, когда идущий медленным шагом по галерее мужчина почти одного с ним возраста, но более энергичный и живой, подошёл к лавке и к нему.

Только тогда, когда подошедший заслонил с запада ему свет, он медленно поднял голову.

Они молча поздоровались движением рук и головы, словно им обоим трудно было найти слово.

Прибывший, на которого упал свет со двора, выглядел очень рыцарски. Хотя не имел на себе ни доспехов, никакого военного знака, можно было поклясться, что провёл он жизнь в солдатской службе.

Лицо на удивление, несмотря на возраст, было красивым и благородных черт, чисто польских; седеющие свисающие усы покрывали губы и почти спускались на грудь, одежду имел старомодного кроя, безвкусную, что в это время было необычным, потому что все одевались вызывающе.

– Ну что, мой обозный? – сказал приглушенным голосом прибывший. – Ну что? У тебя нет какой-нибудь утешительной новости, которая меня бы подкрепила?

Обозный короля Августа, Карвицкий, заломил руки, лежащие на коленях, поднял голову и тяжко вздохнул.

– А! Мой ротмистр, милый пане, – ответил он мрачным могильным голосом, – в это несчастливое время откуда что доброго взять? Кажется, что Провидение в непостижимых своих приговорах сосредоточило над нашими головами и над этим несчастным королевством все катастрофы, какие только могут огорчать людей.

Ротмистр Белинский ответил вздохом на вздох.

– Помните то, – ответил он спокойно, – что оно, Провидение, кресты посылает тем, которых Бог любит и что они есть проверкой добродетели. Сетовать – напрасная вещь и немужская. Как на войне, пане обозный, на часах нужно стоять с чётками и саблей, то есть с верой в Бога и собственную силу.

Обозный Карвицкий поднял голубые глаза, поблекшие от возраста и сейчас серые, уста его скривились и из груди снова вырвался невольный вздох.

– Не удивляйся, что человек стонет, ротмистр, – сказал он. – Жестокое бремя, подчас голову потерять можно.

Белинский умолк, по-видимому, и он чувствовал это бремя.

– Что же с королём, нашим милостивым паном, – спросил он через минуту, – что говорят врачи?

– Пан Станислав Фогельведер и немец Рупперт, по всей видимости, одно говорят, – отвечал обозный, рядом с которым занял на лавке место ротмистр Белинский. – С королём плохо, очень плохо, а лекарства и лекари разве помогают, если кто жизнь не уважает?

– Действительно, – прервал, поднимая руку, Белинский, – и я так утверждаю. Телу никакой лекарь не поможет, когда душа болит и рада бы бежать из него. Ведь это мученик!

– А так! – подтвердил горячо Карвицкий. – Кто же это лучше нас знает, мы издавна на его службе и знаем эту грустную историю. Те, что смотрят издалека, могут обвинять, ворчать, обременять его тем, что по собственной вине в это попал, но мы знаем, что он стал какой-то жертвой судьбы, которая его, пожалуй, от колыбели преследовала. Лучшего и благороднейшего человека, монарха большего сердца на свете, пожалуй, не найти, а вот так напрасно гибнет, даже памяти по себе не оставляя, какую заслужил. О, Боже!

Слушая, с головой обращённой к говорящему, ротмистр внимательно ловил каждое слово.

– Не нам его судить, – сказал он, – бедный пан, бедный пан!

Карвицкий с великой живостью обратился к ротмистру.

– Вы его лучше знаете, – сказал он, – но другие? Судят его по тому, что теперь делает, когда уже собой почти не владеет, а не смотрят на то, что его к этому состоянию привело.

– У него так плохо со здоровьем? Гм! – спросил Белинский.

– Хуже быть не может, – отпарировал обозный, – руки и ноги артрит и подагра беспокоят, внутренние боли терпит, а ещё более сильные от ума. Заботы его съедают, сам уже не знает, что делать.

– Ах! Милый брат, много он их сам себе придумал, – сказал, понижая, голос, Белинский, – но, правда, и люди принесли их ему много.

Немного поколебавшись, ротмистр добавил:

– Но вам уже нужно прочь из Варшавы, пока есть время. Чумной воздух кругом её опоясывает. В Окуневе люди падают, как мухи, а, по-видимому, и тут, в предместьях и в самом городе смертельных случаев было много, которыми надвигающаяся чума уже объявляет о себе. Никаким дымом от неё не избавятся.

– Так выбираемся отсюда, но не знаю, куда, – сказал обозный Карвицкий, – ехать с больным паном будет также немалой заботой. Сидеть, хотя бы в самой удобной колыбели, не сможет; нести себя не даёт, пожалуй, его с ложем на телегу положим, а по нашим дорогам такая телега не везде пройдёт без вреда.

Оба потом замолчали, смотря перед собой молча.

– Замучили его, – сказал Белинский после долгого перерыва. – Бона сначала держала его долго под фартуком. Если бы в то время, как его на войну отправили, не сбила его с дороги, не сломался бы в здоровой лагерной жизни, молодым и крепким был бы сейчас, как я, что не чувствую себя старым. Как цветочек, в тени рос и вытек бледный, бедный и хрупкий. Дали ему первую жену, тогда её ревность Боны быстро убила; женился на другой, которая стоила ему много горя, и эту у него мать отобрала. Женился на третьей и с той жить не мог из-за ужасной её болезни, а развестись ему не дали.

Опустился до всяких любовниц… и так последний из той великой крови королей, без потомства, жалко сходит, не зная даже, кому оставить страну, которую так любил.

Одна королевна Анна осталась нам дома, а и той уже вроде бы недалеко до пятидесяти!

– Тихо! – прервал обозный. – Нам, королевским слугам, даже имени её произносить нельзя. Плохие люди так сумели посеять раздор между детьми, что король её на глаза не пускает, имеет великое предубеждение. А эта несчастная глаза себе выплачет.

– Теперь всё-таки к ней и королевство, и Литва придут после смерти короля, упаси Бог! Она с этого года тут дома.

Обозный встряхнул плечами.

– Так бы оно было, если бы корона наследственной называлась, – ответил он, – но здесь уже заранее поговаривают, что будут выбирать себе короля, какого захотят.

– А! Не может быть! Возмутительная несправедливость и неблагодарность была бы, – крикнул, повышая голос и сразу его понижая, Белинский.

– Послушайте же, – сказал спокойно обозный.

И молчали снова.

– На это королевство, – прибавил Карвицкий потихоньку, оглядываясь вокруг, словно боялся подслушивания, – на это королевство заранее уже многие охотятся. Ещё король не сомкнул век, а тайных послов и шпионов по сенаторам, по шляхте, по духовенству ходят тьмы. Один Бог знает, чём кончится эта торговля.

– По-моему, по-солдатски, – ответил Белинский, – вещь очень простая и ясная. Принцесса имеет первое право на трон, кто будет выбран, женится на ней. Не так ли было с королевой Ядвигой?

Карвицкий покачал головой.

– Это были наипростейшие и наичестнейшие сердца тех времён, – сказал он, – сейчас люди очень помудрели, на добро и зло используя разум. Кто тут угадает, что будет.

И, немного подумав, добавил, обращаясь к ротмистру:

– Говорят, что брат короля Франции старается о короне, предлагая жениться на королевне Анне, а у нас тут и громко, и потихоньку есть немало продажных, которые императорского брата или племянника поддерживают. Литва царя Московского взять готова, чтобы от него мир имела. Имеются и такие, что за прусского князика голосуют.

– Заранее! Заранее! – с возмущением прервал ротмистр. – Годится ли это! Или Бог не всемогущ и не может пану здоровье возвратить, продлить жизнь и даже сына дать в позднем возрасте, как Ягайле? Медведь в лесу и тот на продажу шкуру несёт. О, люди, люди!

– Всему виной, – добросил Карвицкий, – те, что развод его допустить не хотели. Кардинал Коммендони больше всех, потому что настаивал для чести императорского дома не разлучать их, когда церковь в таких случаях тяжёлой и отвратительной болезни, невозможной совместной жизни, не раз развязывал брак и позволяла жениться.

Белинский, морщась, нагнулся к уху обозного.

– А было бы лучше, если бы, приняв развод, настаивал жениться на Заячковской?

Он шептал потихоньку и искал глазами взгляд товарища, который уставил глаза в землю и голову грустно свесил на грудь.

– Было мгновение, когда он непременно настаивал на той Ханне, – добавил он, – а кто знает, не думает ли и сейчас ещё о ней. Говорят, что её, по-княжески одарённую, держат в Витове. За одно ложе для неё четыре тысячи дукатов заплатили! Господи, прости! Если бы из могил встали те, которым Радзивилловны для короля было слишком мало, что бы сказали о Ханнуси Заячковской?

После короткого молчания Карвицкий сказал:

– Всему этому баламутству виной плохие советчики, не он. Хотели ему жизнь подсластить бабами, а ими его отравили. Прости, Господи, крайчему, подчашему и иным помощникам, которые ему любовниц находили, рекомендовали и приводили. Началось с той горожанки, Баси Гижанки, которая сейчас ездит на четырёхконной карете; потом пошла Зюзя Орловская до тех пор, пока не присмотрели Ханну Заячковскую между фрауцмер принцессы Анны, которая теперь кается за неё и слёзы проливает.

– Он стал таким немощным наконец, что уже своей воли не имеет, – вздохнул ротмистр, – любой слуга, как тот Княжник, делает с ним, что хочет.

– Страданием, заботой, страхом бездетной смерти он так утомился, что сейчас ради святого мира всем готов пожертвовать, – начал Карвицкий. – Недостойные люди готовы использовать всё; чем ему хуже, тем больше нажимают, мучают, издеваются. До сих пор, по-видимому, завещания даже не имеет, а ради одних сестёр должен бы его сделать, дабы не вырвали, что им принадлежит.

Сердце разрывается, думая об этом, – прибавил обозный. – Я, когда начну всё взвешивать и угадывать будущее, прибегаю к молитве – такой страх меня охватывает.

Белинский взял его за руку.

– Думаете, что со мной лучше? – воскликнул он. – Нет, по-видимому, в этом нашем королевстве ни одного честного человека, который бы не страдал, как мы. Как в улье, когда не хватает матки, что предпримет рой? Так и с нами. Не хватает нам короля и королевской семьи, хотя сейчас больно на неё смотреть; что теперь станется с этим нашим государством? С одной стороны подкарауливает царь Московский, с другой – император немецкий, который уже взял Венгрию и Чехию, и на Польшу точит зубы. Не считаю турок и татар. Как мы оборонимся без вождя и главы? Что тогда станет с нашими от веков добытыми правами и свободами? Разве чужеземцы их уважают? Чем более сильного мы выберем для безопасности от неприятеля, тем для нас он более грозным будет, потому что ему наши свободы будут солью в глазах.

Многие также сейчас думают, что французского королевича, о котором истории ходят, что и он старается о короне, взять было бы наиболее безопасно, – отпарировал Карвицкий. – Только снова те, что лучше имеют сведения, говорят, что он молокосос и неженка… а наша королевна, на которой он должен бы жениться, матерью ему быть могла бы.

Белинский покачал головой.

– Я не государственный муж, – сказал он, – а много надеюсь на Божью милость и вдохновение святого Духа.

– Если бы мы их заслужили, – докончил обозный.

– Беда! – прервал Белинский.

– А ну, беда! – повторил за ним Карвицким.

Между тем на дворе понемногу темнело, а под галереями была почти ночь. В замке мало где показывался огонёк, движение прекращалось, вокруг расстилалась глубокая тишина.

Вдалеке, словно голоса надежды, из кустов сада над Вислой, с реки слышалось соловьиное пенье, к которому, оба сидящих молча долго прислушивались.

Ротмистр Белинский встал.

– Время на отдых, – сказал он. – Пришёл только в замок узнать, не понадобился ли я королю, так как он приказал быть готовым.

– Весь этот день он жестоко страдал, – сказал Карвицкий. – Доктора рекомендовали путешествие и не решили ничего.

– Но из Варшавы он должен прочь ехать, – прервал ротмистр, – потому что чумной город, это как во время пожара хранилище со соломой… загнездится смерть надолго. Мы должны спасать короля.

– Несомненно! Но куда же с ним? – спросил обозный.

Белинский думал, не зная, что ответить.

Они так стояли ещё в тени, когда от ворот, которые вели на другой замковый двор поменьше, послышался какой-то шум.

Обозный посмотрел и, не говоря, ткнул пальцем ротмистру, показывая ему на ту часть галерей, которая коридорами вела в комнату больного короля.

Вечернее зарево позволяло в сумраке различить фигуры, которые через отворённую дверку потихоньку проникали в замок. Их было три.

Впереди шёл мужчина высокого роста, прикрытый итальянским плащом, накинутым на спину, в шляпе с перьями. Тут же за ним, с головой полностью укрытой рантухом, двигалась небольшая фигурка, которая могла быть женщиной, судя по походке и движениям; за ними шествовал мальчик, худой подросток.

Они шли тихо, на цыпочках, осторожно, оглядываясь, прошли через двор, добрались до галерей и в дверях, ведущих к комнатам короля, исчезли.

Ротмистр всматривался с интересом, казалось, он ждал объяснений от обозного, который молчал до тех пор, пока проходящие не удалились вглубь коридора.

– Король лежит больной, – сказал он, – а это ему или какую колдунью, или одного из тех «соколов» привели, о которых он сам теперь рассказывает потихоньку, что они его погубили.

Дивная и очень странная вещь, – добавил, вздыхая, Карвицкий, – он сам ясно видит, что гибнет, знает, что ему эти женщины сокращают жизнь, а сопротивляться искушению не может.

Фогельведер и Руппер прописывают ему аптечные лекарства; вечером старую бабу волшебницу, знахарку приводят, та его окуривает, омывает, заговаривает, мучает… может, травит! Едва избавился от ведьмы, бежит Бася Гижанка, рассказывая о доченьке, дабы у него, пока есть время, что-нибудь содрать, хотя достаточно уже имеет, чтобы себе мужа купить.

Обозный отчаянно заломил руки.

– Конец света!

– Ради Бога, – подхватил ротмистр, – для чего же господа сенаторы, королевская Рада! Они должны его взять в опеку. Что же ксендз-подканцлер?

Услышав об этом, обозный начал гневаться.

– Ксендз-подканцлер! О себе думает, не о пане, – проворчал он. – Умел он сдержать королевский ум, но только тем, что поощряет страсти и сквозь пальцы смотрит на них.

– Дрожь по мне проходит, – воскликнул Белинский, – когда вас слушаю. Я думал, идя сюда, что какое утешение вынесу, а вы мне, словно саваном весь мир облачили.

– Чем поможет забавляться напрасными надеждами, когда над головой висит меч, – отпарировал Карвицкий.

– Ну, но на сегодня, пожалуй, этого достаточно, – прервал, обнимая друга, ротмистр. – Мы верим в Бога! Мне не хочется верить, чтобы Он хотел нас так жестоко покарать и выдать на жертву врагам.

– Врагам, – подхватил обозный, – милый ротмистр. – От врага мы бы оборонились, но мы сами себе есть наихудшие враги.

Белинский, затыкая уши, слушать уже не хотел.

– Довольно! Довольно! Челом, пане обозный.

– Челом, мой старый!

Они молча обнялись.

Карвицкий, словно ему было трудно отпустить приятеля, не спеша сопровождал его даже до ворот, но молчал уже, идя с опущенной головой.

Ротмистр Белинский отворил дверку в воротах, пожал ему руку и пошёл живо к городу. Постояв немного времени, Карвицкий, вернулся назад к замку, но, не садясь уже на лавку, направился вглубь двора к внутренним воротам и собирался войти на лестницу рядом с ними, приделанную снаружи стены, когда дверка в воротах отворилась и в ней показалась женская фигура, которую вдалеке сопровождал вооружённый мужчина.

Заметив Карвицкого, женщина хотела быстро повернуть назад, но скоро узнав его, спешно вернулась и, тихо шикнув, смело к нему подошла.

Лица женщины, прикрытой с ног до головы тёмной плахтой, различить было невозможно, но под этим покрывалом, небрежно наброшенным, чувствовалась ловкая и гибкая фигура и зазвенел голос серебряный и молодой:

– Обозный!

– Дося! – сказал Карвицкий.

– А кто бы, если не я! – ответила живо прибывающая. – Если бы не честный старый Жегота, не решилась бы с одного замкового двора на другой одна ночью, потому что и в королевском замке безопасности нет… но Жегота взял меня в опеку, а принцесса…

– С чем же ты пришла от принцессы? – спросил, подходя, Карвицкий.

– С чем пришла? – ответила женщина с оттенком насмешки. – Спроси лучше – зачем? Потому что от нас нечего приносить, слёзы, пожалуй. Принцесса, бедняжка, неспокойная, вы не упомянули королю о ней?

– Не было доступа к нему, – произнёс грустно Карвицкий.

Женщина в отчаянии задвигалась.

– А! Мой Боже! Мой Боже! – начала она жаловаться. – Король о ней забыл, а у вас всего хватает. На ужин было необходимо выпросить у купцов без денег, потому что заплатить не имеет чем. Принцесса охотно остаток серебра оставила бы, но тут на нас столько глаз смотрит, для чести королевского дома не годится поэтому волю голодом умертвить. Никто над нами милости не имеет. Чем провинилась эта бедная наша принцесса, что король ей братом и отцом, и опекуном, как должен, быть не хочет, что врагом стал?

– А! Не говорите этого, – прервал вдруг Карвицкий. – Не годится. Сердца для сестры он не потерял, злые люди только сделали, что предубеждение к ней имеет.

– Принцесса должна иметь предубеждение к нему гораздо большее, потому что ей вред делался и делается, – воскликнула женщина-посол. – Вокруг говорят, что король из-за чумной эпидемии выедет из Варшавы, что же в это время будет с нами? Нас также невозможно отдать на жертву заразе; а в чём же мы будем отбывать путешествие и где спрячемся?

– Терпение! Подождите же! – воскликнул Карвицкий. – Ни сегодня, ни завтра король не выедет. Прежде чем это наступит, очень торжественно клянусь: мы его склоним к свиданию и примирению с принцессой.

– И приведению в порядок её нужд, – добавила живо женщина. – Для нас уже и чумы не нужно, подохнем скоро с голоду.

Обозный как будто улыбнулся.

– Что же? Думаете, что я по-женски из мухи делаю верблюда? – ответила прибывшая. – Спросите других, как у нас. Хуже бы не могло быть, когда бы королевна дочкой простого землевладельца была, а это всё-таки королевский ребёнок, сестра короля и королев. Боже мой!

Грустный, обеспокоенный, молчал Карвицкий.

– А! Моя Дося, – проговорил он, – я это всё знаю. От души бы рад помочь, не я один, Жалинский также, Фогельведер, но к королю подступить трудно и говорить с ним один на один. Разговаривать при этих трутнях, значило бы портить дело.

Женщина ломала руки.

– А! Мы уже долго ожидаем этой милости! – вздохнула она.

Обозный нетерпеливо тёр лицо.

– Если бы вы знали, как мне трудно было к вам идти, с каким страхом я сюда прибежала, – говорила она дальше, – а ну, я должна была, ибо никто другой не мог, не хотел. Принцесса также, может быть, не рада кому попало довериться со своей нуждой. Покрывает её, как может, чтобы люди над ней не подшучивали.

У меня отваги хватает, хотя бы от отчаяния, когда смотрю на принцессу, мою госпожу, благодетельницу, я бы пошла уж хоть и без Жеготы!

– Ну, ну! – отпарировал Карвицкий. – Одна так не вырывайся! В городе, вокруг замка и в замке разных людей, бродяг, достаточно, под ночь беды легко напроситься.

Он поглядел на небо.

– Возвращайся же, возвращайся, – сказал он.

– С чем? – спросила женщина.

– С тем, что завтра или я, или Жалинский скажем королю, напомним о принцессе и склоним его к согласию.

– К согласию! – повторила тихо ожидающая. – К согласию! Боже милосердный! Мог ли кто предвидеть, что между братом и сестрой может быть раздор, и от чего?

– Ну, доброй ночи и счастливой дороги! – замкнул ей уста обозный.

– До завтра! – закончила упрямая девушка, не двигаясь с места. – Потому что я приду завтра и до тех пор ходить буду, пока что-нибудь не выколочу.

– До завтра! – повторил обозный, который приблизился к дверке в воротах, отворил её и, выпустив женщину, быстро за ней закрыл.

Он посмотрел наверх на замковые окна. В эту стороны выходили королевские комнаты.

В двух окнах через наполовину прозрачные шторы слабо пробивался красноватый свет. Иногда какие-то тени по ним проскальзывали.

В этих комнатах покоился на ложе тоскующий и больной последний потомок мужского рода Ягеллонов – Сигизмунд Август. У изголовья его не любовь и привязанность, не верные сердцу и преданные люди смотрели, но жадные руки, остывшие груди, ненасытная жажда.

* * *

Быстрым шагом от замковых ворот удалилась посланница на другой тихий двор, который окружали более старые и менее правильные здания. Тянулись тут стены главного строения, соединённые с ним, а между ними переходы лестницы, галерейки, своды свидетельствовали, что создали это гнездо века, а каждое поколение устилало его согласно нужде.

Смело шла посланница тёмными закоулками, а старый Жегота, держа в руке приготовленный меч, сопровождал её даже до отдельного дворика, который опоясывал одно здание. И тут были в стене ворота. Вооружённый страж постучал в них, впустил девушку и, не говоря ни слова, один пошёл дальше.

Навстречу возвращающейся Доси вышла немолодая женщина с фонарём в руке, немного сутулая, бедно одетая, с каким-то заплаканным и грустным лицом.

– Принцесса? – спросила Дося.

– Ложится спать, – прошептала старуха. – Снова этот глаз нарывал и голова её страшно болела. Жалинская положила матрасик с ромашкой, мы обвязали шафрановым платочком. Бог знает! Может полегчает ей. Ну, а король?

Дося покачиванием головы ответила двусмысленно, словно о нём не много что было говорить.

Задержались так обе во дворике, одна стена которого выходила в сторону Вислы и сада, а за ней видны были ветви зелёных деревьев и кустов.

В домике, перед которым они стояли, не было нигде света, он стоял чёрным со своими стенами, кое-где с ободранной штукатуркой.

– В комнатах у нас, если не холодно, то слишком душно, – сказала прибывшая Дося, – а тут весенний воздух такой милый, не хотелось бы в каморку, потому что и сон век не сомкнёт.

Пожилая женщина, которая заслоняла рукой фонарик, смотрела с интересом на свою спутницу; тихо шепнула:

– Кто его там знает, где теперь безопасней? Весенний воздух всегда малярию даёт, ну и чума идёт, человек боится даже дышать. Любой ветер принести может беду.

– А! Стыдись, Мацейева, – живо прервала её Дося. – Воздух! Воздух! Если бы это время чумы карой Господа Бога не было, без воли которого человеческий волос не упадёт с головы!.. Я чумы не боюсь! А прикажет Бог жизнь отдать – воля Его!

Старуха покрасневшими глазами с интересом, с уважением смотрела на девушку.

– А! Значит вы ничего не боитесь, никого не страшитесь, – прошептала она. – Но почти вся молодёжь такая смелая, пока их жизнь тревоги не научит. Не играй и ты, дабы не доигралась.

В эти минуты блеск фонаря упал на личико смелой девушки и всё чародейски осветил.

Свет ли сделал её такой красивой? Она стояла, слушая и смотря на старуху с таким выражением мужества и верой в Бога и в себя, а такой она с этим была героически красивой, что казалась какой-то неземной, выдуманным художником существом, явлением, которое, блеснув на мгновение, должно было исчезнуть, раствориться в сумерках.

– А! Какая ты красивая!

Дося услышала эти тихие слова, грустно опустила головку, её брови стянулись и она сказала с тоской:

– Господь Бог наказал меня этой красотой, на что она сдалась?

Старуха, вспомнив, что у неё фонарь, который она держала в руке, дунула на него и погасила.

– А Жалинская? – спросила девушка.

– Сидит при королевне, следя, не проснётся ли и не потребует ли чего.

Где же остальной двор?

– Разошлись, кто куда хотел или был должен, – говорила старуха. – Некоторые уже и храпеть должны.

– Иди же и ты спать, моя Мацейева, – докончила Дося. – Мне хочется ещё посидеть тут на лавке немного у двери и подышать свежим воздухом, в коморах мне как-то душно. Сон не берёт.

Послушная Мацейева, молча, с фонарём проскользнула потихоньку в дверь, а Дося, спустив с головы на плечи шаль, подошла к стене, нашла лавку и села на ней, заломив руки на коленях.

Тихая майская ночь, которая никогда даже в полночь слишком черной не бывает, усыпляла город и замок.

С каждой минутой молчание становилось более торжественным, долетающий издалека шум более редким и слабым.

Дося с глазами, обращёнными к небу, достала чётки и собиралась начать молиться, когда поблизости от неё из-за угла послышались шаги.

С неохотой и страхом она обратила взор в ту сторону, боялась, как бы какой-нибудь нахал не спугнул её из этого угла, в котором обещала себе отдохнуть.

Походка была медленной, по поступи можно было узнать мужчину.

Вскоре из-за угла вышел высокий, сильно и правильно сложенный, ловко двигающийся мужчина, укутанный наброшенной на плечи опончой, с головой, покрытой маленькой, с неохотой надетой магеркой. Неторопливым шагом он шёл вперёд, задумчивый.

Хотя распознать лица не было возможности, Дося, увидев его, сорвалась бежать, когда подходящий огляделся, узнал её и, снимая шапочку, тихо сказал:

– Не убегайте, барышня, я пойду прочь.

Голос был мягкий и симпатичный, Дося присела на лавку, бормоча:

– Всё-таки я должна идти, так как мне по ночам в разговоры вдаваться не пристало.

– Но я для порядка должен обойти вокруг, чтобы люди не распускались, – сказал, останавливаясь, мужчина.

Девушка не отвечала и были только слышны бисерки чёток, ударяющиеся друг о друга в её руках.

Мужчина стоял, уходить ему как-то не хотелось.

– Ни днём, ни вечером, никогда мне панна Дорота разговаривать с ней не позволяла! – вздохнул он. – А я так бы этого желал.

– По крайней мере ни сегодня и ни здесь время для разговора, – нетерпеливо и почти гневно ответила девушка. – Иди, пан, своей дорогой, а нет, тогда я буду вынуждена уйти.

– Иду уже, иду, – воскликнул мужчина, – но ради Христовых ран, когда я буду иметь счастье…

Девушка не дала ему докончить.

– А! Счастье! Что за счастье! Никогда! Никогда! – воскликнула она, надувшись, вскочила со скамейки, бросилась к двери и захлопнула её за собой.

Мужчина машинально поправил на голове шапочку, взял ус и покрутил его, пробормотал что-то и не спеша пошёл дальше осматривать двор и окружающие его конюшни и сараи.

Так неторопливо он шёл, внимательно прислушиваясь, между зданиями, попробовал кое-где двери и ворота, заглянул в наполовину открытые каморки, из которых доходил до него храп и, сделав круг вокруг зданий, другой стороной сзади вошёл в главный корпус через тёмные сени, направляясь к коморе, в которой был свет.

Хотя тепло уже было на дворе, тут в камине горел ещё догорающий огонь, не для обогрева комнаты, но для очищения влажного воздуха и для света зажжённый.

Комната была довольно просторная, сводчатая, чистая, свежевыбеленная, с полом, посыпанным аиром и еловыми ветками, аромат которых в ней чувствовался. Два тарчана стояли у двух её противоположных стен, а простой стол между ними посерёдке. По углам, словно в дорожной гостинице, видны были ящики и узелки, упряжи, сёдла и войлоки, набросанные в кучу.

На столе лежал потухший фонарь, а блеск догорающего огня временами освещал комору, похожую на какую-то монастырскую комнату.

На одном из тарчанов, покрытый опончой, лежал человек, свернувшись в клубок, который, услышав скрип двери, поднял наполовину лысую голову с огромными усами, с отвислыми щеками и уставшими впалыми глазами.

Увидев входящего, уже перевернувшись на другой бок, хотел он заснуть, когда услышал вырывающийся из его груди тяжкий вздох. Он зевнул, поднялся, потянулся, протёр глаза, сплюнул и сел на ложе.

– Мосци Талвощ, ты только вздыхаешь и вздыхаешь, грудь себе портишь, зачем тебе это сдалось?

– Ты думаешь, мой милый Бобола, что я это по доброй воли делаю? – ответил пришедший, который, сбросив опончу и шапочку на свой тарчан, подошёл к огню с тем чтобы его поправить, и показался молодым и пригожим, человеком храброго выражения лица.

– Где же ты снова, чёрт возьми, бродил ночью? – спросил Бобола, зевая. – Имеешь какую-нибудь информацию? Разузнал что-нибудь?

– Только то, что навестил Досю, которая, отругав меня, убежала, – сказал молодой Талвощ. – Я обошёл сараи и конюшни, потому что сейчас никому верить нельзя, всё распрягается.

Говоря это, когда ещё раз вздохнул, Бабола гневно сплюнул.

– Панна Дорота тебе в голову заехала! – сказал он. – Ты разума не имеешь! Время ли об аморах думать, когда такая беда вокруг и, скорее, к смерти готовиться нужно, потому что нас тут более, более всех чума удушит в этих стенах.

– Пускай бы уж, пускай! – отчаянно махая рукой, ответил Талвощ. – Мне, друг мой, опротивела жизнь.

– Из-за одной женщины! – воскликнул с возмущением старый Бобола. – Но, стыдился бы. Всё-таки пану Талвощу не порядок, шляхтичу хорошего рода, об ином будущем и карьере думать бы годилось, а не мир себе спутывать одной такой кобылицей, у которой только то что личико красное.

– Ей-богу, Бобола, – прервал юноша, – заклинаю тебя, ничего мне против неё не говори! Клянусь жизнью, другой такой, пожалуй, нет на свете!

Сидящий на ложе, сгорбленный, сонный Бобола, который обеими руками держался за край тарчана, медленно поднял глаза на товарища. Смотрел, смотрел и делал мину, выражающую сожаление, словно хотел сказать: «Жаль мне тебя, бедняга! Уже до этого дошло?»

– Слушай, Талвощ, – отозвался он громко, – до сих пор я считал, что ты так мимоходом увлёкся ею, как это ежедневно с молодыми случается, а на завтра, когда тебя принцесса в Литву отправит, выветрится у тебя из головы, но ты действительно с ума сходишь.

– А! Правда, правда! – подтвердил Талвощ, который сел у огня на низкой скамейке. – Говори что хочешь, мой конюший, ругай меня, когда воля, другой Доси, равной ей, не было и не будет.

– Красота, разум, остроумие, нечего говорить, – воскликнул Бобола, – приходит другое, что правда – правда. Но я в девушке той смелости, той самоуверенности, того рвения вперёд не люблю. На казака выглядит.

Талвощ покачал головой.

– Женщина рыцарского духа, – воскликнул он с восторгом.

– Молодой девушке этот дух не пристал, – сурово ответил Бобола.

– Теперешнее время и женщинам сердце растит, так нас беда унизила, а мы одряхлели, – начал Талвощ.

Но послушай, Бобола, хорошо, что мы об этом заговорили. Ты уже проспался, а мне вовсе спать не хочется. Ты столько раз обещал мне об этой Доси реляцию. Я, не так давно прибывший на двор, знаю только то, что её воспитала принцесса, что она её любит, а она за неё свою девичью жизнь отдать готова. Но откуда же она? Что она?

Бобола, не вставая с ложа, только привёл себя в порядок и сел поудобнее.

– Правдой и Богом, – начал он, – я против неё ничего не имею, но мне жаль тебя, потому что ты действительно думаешь о ней, а она, хотя бы красивой и добродушной была, жёнкой никому не захочет быть.

У нас жена, правда, должна иметь мужество и разум, быть хозяйственной, а мы постоянно бродим по свету, она за нас и за себя гнёзда должна стеречь и о спокойном духе в себе заботиться. Всё на наших жёнах, но в доме. Этой дома будет мало. Шляхтич у себя на деревне – гость. Как не на посполитое рушение[1], то на комиссии, на депутации, на съезды, на службу идти должны. Пока имеет силы вынуть саблю, с коня не слезет.

Поэтому жена вокруг дома, вокруг земли, вокруг хозяйства и в сад, и к работнику должна идти и за мужа, и за себя, и в танец, и на молитвы.

Талвощ не перечил и не отвечал.

– Думаешь, что твоя Дося на деревенском дворе выдержит? – прибавил Бобола.

– Она? – вырвалось у Талвоща. – Она сделает из себя что хочет! Но оставь в покое, не о том речь. Ты обещал мне о ней что-то больше поведать, чем я знаю, будь милостив.

Бобола потёр голову.

– Если бы тебя это могло вылечить от этой абсурдной любви! – вздохнул он. – То, о чём я знаю, почему бы тебе не поведать? Никто меня о тайне не просил.

Знаете нашу принцессу Анну? Она имеет золотое сердце, а счастья для людей ни на грош. Красивой была и сейчас ещё не уродлива, а вот ей уже пятидесятый, по-моему, годик доходит, никто почти о ней не старался. Другие, моложе её, повыходили замуж. О той никто не доведался. Король наш Август судьбой её не занялся, она о себе не заботилась.

– К судьбе Екатерины, королевы шведской, она по-видимому, зависти не имеет, – прервал Талвощ, – та чуть ли ни до смерти измучилась, прежде чем дошла через тяжкие злоключения до царства. И чуть за московского царя не выдал её этот безумный Эрик.

– Но, однако, сейчас правит, – ответил Бобола. – София также вышла не хуже за Брунсвицкого, о других не говорю, эта осталась в корзине. Если бы брат её, сироту, любил больше, сегодня пришло бы к тому, что, рассердившись на эту Заячковскую, говорить бы с ней не хотел.

– Но какое же это имеет отношение к Доси? – спросил Талвощ.

– Ну, подожди, это есть exordium[2], – говорил спокойно Бобола. – У нашей принцессы, будто бы это для услуги, а на самом деле, взятых из-за сострадания, всегда сирот и воспитанниц бывало достаточно, она их поддерживала, учить велела и оснащала приданым. Впрочем, и эта Заячковская… но оставим её в покое.

Вот были мы, я помню, в Кракове, лет тому не помню сколько, будет около девяти, может, когда, однажды придя из города, старая Закревская, которая в то время была охмистриной при фрауцимер, говорит принцессе:

– Там в городе чудесного ребёнка, девочку, видела, хоть рисовать. Хотя ангелочек красивый, но раздетый, в лохмотьях, сжалься Боже, как нездорово выглядит. Шляхтич её туда привёз, из милосердия взяв у отбитых татарских пленников. Никто не хотел её признать. Я рада бы её кому отдать, но никто не отзывался.

Она посмотрела на принцессу, которая немедленно ответила:

– Прикажите этого шляхтича с ребёнком позвать в замок.

Закревская, тоже женщина милосердного сердца, скоро выпихнула слугу в город. Быть может, через час пришли принцессе объявить, что шляхтич с ребёнком стоит в приёмной.

Мы все выбежали смотреть, потому что повествование нас заинтриговало.

Ребёнок, истощённый, покрытый синяками, был очень несчастен, мог иметь лет около десяти. Но несмотря на убожество и грязь, он имел такое красивое личико, что плакать хотелось над тем, что это милое создание должно было вытерпеть.

Шляхтич, который взял её наполовину нагой, не имел даже чем покрыть, поэтому она была одета в простые и старые лохмотья, завёрнута в разрезанную опончу, которой по пояс ей хватило.

Принцесса спросила, откуда он её взял.

Он начал рассказывать, что недавно у татар над Тикичем отбили пленников, а среди них находилась и эта сиротка. Догадались из того, что ребёнок рассказывал сам о себе, и из других фактов, что была она дочкой Сохи-Заглобы, которых там два брата, покинув Мазовию, осели на границах.

У этого одного Сохи-Заглобы татары сожгли двор, убили жену, его пытали в неволе, а о ребёнке думали, что его встретила та же самая участь.

Когда позднее отбили в степи пленников, девочка нашлась в татарских руках. Она помнила о себе, что её звали Досей, что в деревне Мхове жили родители, и имела какой-то деревянный крестик на верёвочке на шеи.

Рядом с Мховом, в другом поселении, брат того Сохи-Заглобы остался в живых, вовремя сбежав, но когда привели к нему племянницу, ни признать, ни знать её вовсе не хотел, хотя же после брата приобрёл Мхов. Деревянный крестик, который был у неё на шее, именно служил ему доказательством, что она, очевидно, была холопкой, когда распятие киевской работы на груди носила.

Шляхтич, который от того дяди ожидал награды, оборвал спор и, не зная, что делать с сиротой, привёз её сперва во Львов, потом в Краков, рад бы отделаться от неё, потому что не был женат, не имел ни дома, ни лома, а сам службу искал.

Принцесса не приняла никакого решения, приказала дать ему несколько золотых червонцев, а Закревской взять дитя. Её помыли, накормили, а принцесса Анна очень полюбила воспитанницу.

Когда бедняга ожила, её спросили о прошлом, о неволе, но она была настолько утомлённой, больной, прибитой жестоким обхождением, что мало что сохранила.

Она говорила только, что запомнила своё имя, Дося, и что родители её жили в какой-то деревне, которую описывали по-своему.

Из этих запутанных детских воспоминаний мало что можно было вытянуть, даже ту очень неопределённую вещь, была ли она в действительности дочкой того Сохи-Заглобы, но её здесь приняли и назвали Доротой Заглобянкой.

Когда эта бедняжка потом ожила, она почти чудесно расти, хорошеть и развиваться начала так, что принцесса ею нарадоваться не могла. Пошли от этого великие нежности и излишние угождения.

Захотелось девушке учиться, принцесса сама научила её итальянскому языку, француз, который в то время был садовником, французскому, а затем на восхищение кс. Медведки приступил к латыни.

На что это всё сдалось? Пожалуй, чтобы в её голове перевернулось.

Зная столько языков, она потребовала немецкого, принцесса постаралась для неё о немке. Ещё счастье, что турецкому и татарскому не захотела учиться, потому что и в этом ей бы не отказали. А из татарского языка, я слышал, до сих пор кое-что помнит.

Пишет так красиво, что могла бы в канцелярии служить.

Как же потом не могла она стать гордой и набраться высокомерия, когда все начали ей удивляться, хвалить её разум и красоту притом?

Татары так же, потчуя её кумысом, влили в неё такую дикую кровь, что её обуздать трудно.

Вот такая она сейчас. Заглобянка! Дворянка! Но дядя её знать не хотел, наверно, не без причины. Кто знает, что она? Несомненно только то, что Дося…

– Ну и то, – добавил Талвощ, – что другой такой Заглобянки или Доси нет на свете. Отбросьте то, что её возвышает над другими. Что удивительного! Пусть же другая справится с тем, с чем она справляется? Всё же плохого ничего вы на неё возложить не можете?

– Для себя наихудшая, – говорил дальше спокойно Бобола. – О своём будущем совсем не заботится. За принцессу жизнь готова отдать, но рвётся не к своим делам, даже наша пани обуздать её не может.

– За то её осуждать нельзя, – ответил Талвощ, – что привязалась и хочет показать благодарность. Тут все потеряли головы, принцесса плачет только и жалуется – эта одна ни отваги не теряет, ни минуты не отдыхает.

– А для чего это сдалось? – спросил Бобола. – Летает, бегает, везде лезет, но что же может сделать? Рекомендовалась на посла, готова в самый сильный огонь, и ничего ей не сделается, только люди ей удивляются и подчас высмеивают.

– Мой милый Бобола, – начал Талвощ после минутки раздумья, – если ты хотел отнять у меня немного сердца к ней, то, пожалуй, прибавил. Достигнет она что-нибудь или нет – не в этом дело; восхищаться нужно и мужеством и умом, и благодарностью к принцессе.

– И безумием, – добросил Бобола. – Оцени сам. Девушка красива как ангел, восхищает глаз, знает об этом и красотой этой пользуется. Выйдет целой, а люди всегда болтать будут.

– Найдётся кому за неё заступиться, – забормотал Талвощ.

– Так же, как сегодня вечером, – говорил дальше Бобола, – одна пошла к обозному в замок к королю, где люд распущенный. Где это кто слышал? Но она не боится никого. Епископ, сенатор, солдаты, толпа, чернь ни поколеблется, ни дрогнет.

– А всё это делает для принцессы, – прервал Талвощ, – потому что сама она ни в ком не нуждается и даже приблизиться к себе не даёт. Скажи, Бобола, разве не прекрасна эта благодарность?

– Вроде бы прекрасна, но неразумна и без пользы, – сказал Бобола и рассмеялся. – Что хочешь? Я готов назвать её героиней, но, собственно, по этой причине для роли жены не создана, а ты без меры влюбляешься и голову теряешь.

Талвощ замолк, но вовсе не показывал, что был убеждён.

– Теперь, – промолвил он через какое-то время, – позволь мне слово речь. Люблю ли я её или нет – это моя вещь, но у меня есть для принцессы тот же сантимент, что и у неё.

Разве не разрывается сердце, смотря на эту несчастную женщину? Ребёнок такого рода, дочка королей, внучка, правнучка, сестра королей и королев, сейчас сирота, покинутая, одинокая, настолько бедная, что для кусочка хлеба вынуждена серебро тайно давать в залог. Разве это не ужасно – думать о её судьбе!

Когда на кого-нибудь из нас, бедняков, обычных людей, падает такое несчастье – это ещё что! Но это ребёнок помазанников Божьих. В таком сиротстве, под такой тяжёлой долей! Не должны ли мы все защищать её, а хотя бы умереть за неё!

– Ты сильный! – прервал Бобола. – Мы! Мы! А что же можем, хоть бы и погибли?

– Э! Э! – вырвалось у Талвоща. – Мы! Мы! Мы всё-таки шляхта и в этом королевстве что-то значим. Ни ты, ни я ничего не сделаем, но нужно будить и призывать. Паны сенаторы ключи держат, у нас есть кулак.

– О хо! Хо! – крикнул Бобола. – Далеко идёшь! Плети только так, плети, и принцессе послужишь и себе.

– Не может быть, чтобы справедливости не было на свете! – воскликнул разгорячённый Талвощ.

– Мы ждём её!

– А тем временем принцесса Анна без поддержки пусть умирает с голоду и со стыда, что её презирают! – выкрикнул Талвощ. – Что же тут удивляться, что девушка голову теряет, глядя на это! Мои внутренности тоже разрушаются.

Талвощ вскочил и, живо бегая по комнате, начал:

– Нужно совещаться, ничего не поможет.

Бобола иронично улыбнулся.

– Если бы ксендз-подканцлер Красинский вызвал на совет, – сказал он, – было бы неплохо, но я сомневаюсь, чтобы это пришло ему на ум.

Талвощ стоял понуро задумчивый.

– Смотри же, – отозвался он, как бы шуточки Боболы не услышал, – в любой день больного короля отсюда вывезут в Тыкоцин или Кнышин, Бог его знает, что же в это время станется с принцессой? Оставаться в Варшаве, когда эпидемия сюда или уже пришла, или завтра придёт, невозможно, потому что на ней смертный приговор. Куда же мы выедем и на чём?

– Не знаю, – ответил Бобола, – но мне видится, что ни ты, ни я, ни прекрасная Дося Заглобянка, хотя бы летала к пану Карвицкому, к Жалинскому, даже к подчашему, ничего не сделаем. На это нужно больше силы. Следовательно, зачем рваться?

Талвощ, сомневающийся, что убедил бы товарища, вздохнул всей грудью и бросился с великой быстротой на свой тарчан.

Бобола не спеша встал, пошёл налить себе жбан воды, напился, вытер усы и, ничего не говоря, лёг также в постель.

Огонь в комнате, словно этого ждал, полностью погас и только малиновые угли из-под пепла светились как рубины.

* * *

Когда, встав с утра, Талвощ оделся и вышел осмотреть двор, нашёл ещё более раннюю, чем он, Досю Заглобянку, уже стоящую на пороге за разговором с охмистриной и старой служанкой принцессы, Жалинской.

Обе шептались, имея такие грустные лица, что Талвощу пришло в голову спросить, не случилось ли что-нибудь плохое?

Дося Заглобянка была вся одета в чёрное, но в этой грустной одежде так чудесно красива, что её никто за слугу бы не принял.

Только днём эта красота, о которой вчера разглагольствовали Бобола с Талвощем, показалась во всём своём великолепии.

Черноволосая, черноокая, с белым, но с каким-то бронзовым оттенком, лицом, свежая, черты имела чрезвычайной чистоты и великого обаяния, хотя что-то в них почти мужское, смелое, дивное в такой молодой девушке поражало.

Она была гордой и вызывающей, словно неустанно была вынуждена защищаться.

Всегда красивое личико под натиском мысли и чувств менялось каждое мгновение и было в постоянном движении, то проясняясь, то непременно хмурясь.

Фигура, пышные волосы, ручки и ножки – всё отвечало облику.

Она казалась какой-то переодетой княгиней – такую выдающуюся аристократическую внешность она имела, хотя же не старалась о ней.

Талвощ, на которого она произвела впечатление какого-то избранного существа, стоял при ней покорный и несмелый, хотя обычно энергии ему хватало.

Охмистрина Жалинская, издавна при принцессе Анне будучи в услужении, была одной из тех долгим послушанием испорченных служанок, которые верховодят и чудят, больше о себе, чем о пани думают, мало на что способны, а много стоят. Принцесса Анна соглашалась с ней из благодарности и привычки, даже боялась, давала себя критиковать и ругать и всё от неё принимала. Она, муж, сын больше управляли двором, чем следовало, а своей верностью и привязанностью постоянно бросались в глаза.

Они с Заглобянкой потихоньку разговаривали, наклонившись друг к дружке, чем-то сильно занятые и встревоженные; Жалинская, как всегда, жаловалась на принцессу, Дося её защищала, когда подошёл к ним с вопросом Талвощ.

– Нет ли что нового, в чём нужно помочь? Не могу я чем-нибудь служить?

Жалинская согнулась, смотря на него искоса.

– Нового ничего нет, – сказала она кисло, – и старая беда достаточно докучает, мы все теряем головы, а принцесса над собой и над нами милосердия не имеет, чудачит и плачет, и плачет… День начинает слезами, вечером оканчивает его плачем.

– Я возвращаюсь из замка, от обозного, – добавила Дося, не смотря на Талвоща, – королю и сейчас всё хуже, ни доктора, ни ведьмы ничего не могут, а о свидании с сестрой слушать не хочет.

– Ради Христовых ран, – прервала Жалинская резко, заламывая руки, – не может этого быть! Он должен с ней увидеться, примириться, обдумать что-нибудь для неё. Нечего снова так тревожиться, как принцесса, а вы ей страха добавляете, когда её нужно упрекнуть и успокоить.

Не докончив, охмистрина нахмурилась.

– Не нам следует упрекать! – сказал Талвощ. – Но если необходимо что-нибудь сделать, скажите мне, куда идти, буду просить, достучусь хотя бы до самого короля.

Дося взглянула на него только теперь.

– Подождём, что прикажет принцесса, – сказала она.

Все трое замолчали, а Жалинская бормотала что-то сама себе, когда вдруг в одно из окон изнутри начали стучать, и Талвощ увидел за стёклами белую руку, которая давала ему знаки.

– Сдаётся, что меня зовёт принцесса, – проговорил он.

Жалинская и Дося ушли, а Талвощ спешным шагом вошёл в сени и направился налево в приёмную, двери которой были отворены в другие комнаты.

В первой из них ждала его принцесса Анна.

Здесь она обычно принимала немногих своих посетителей и ничто не позволяло предполагать о жилище дочери и сестры королей – такой скромной и бедной была комната. Она едва пристала бы более богатому мещанину.

Обивки на стенах не было никакой, затемнённые и низкие своды давали ей особенность монастырскую и мрачную, свинцовые окна с давно нечищеными стёклами скупо пропускали свет. Стол, стоящий посередине, покрывал потёртый и обесцветившийся коврик. Несколько тяжёлых стульев, скамейки под стенами, бедно покрытые, а за всё украшение в глубине вид алтарика, на котором стояло распятие и две вазочки с цветами – это было всё.

Анна Ягелонка в чёрном со сборками платье, как бы напоминающем монашеское, с цепочкой на шее, на которой был золотой крестик, с открытой головой, на которую была наброшена кружевная прозрачная вуаль, связанная под подбородком, держа в руке белый платочек, ждала в центре комнаты Талвоща.

Несмотря на глаза, уставшие от слёз, и бледное лицо, она имела ещё остаток молодости и о летах, которых достигла, догадаться было невозможно. Выражение большой подавленной боли делало её ещё более симпатичной.

В этом облике, утомлённом жизнью, надеждами и отчаянием, желаниями и унижениями, жертвами и неблагодарностью, столько связывалось друг с другом разных знаков прошлого и настоящего, что трудно было угадать соответствующий ей характер. Энергия и сомнение, слабость и сила словно потоками горячки и холода протекали по лицу.

Нетерпеливую дрожь заметил Талвощ, приближаясь к ней с почтением.

Она едва дала ему поклониться.

– А! Мой Талвощ! – сказала она взволнованным голосом, в котором было чуть подавленное рыдание. – Мой Талвощ! Советуй и спасай, не имею никого. Что тут предпринять, король всё хуже.

– Милостивая пани, – прервал Талвощ живо, не желая ей дать разжалобить себя, – я уверен, что там у его величества короля панна Дорота через обозного, что могла сделать, то сделала как можно лучше. Я знаю, что обещали следить, дабы о вашем королевском высочестве он не забыл. Не может того быть, в любую минуту мы получим известие.

– Но прежде чем это наступит, – сказала принцесса, понижая голос, – мой Талвощ, на содержание моего щуплого двора, хоть экономлю, ничего не имею. Никто о моих нуждах не думает. Я для себя не требую много, готова поститься на хлебе и воде, видит Бог, но мне стыдно за людей… из-за этого достоинства королевской дочки, королевской сестры, которое я должна нести.

Она подошла на несколько шагов к Талвощу и огляделась вокруг.

– Скрывать от вас нет необходимости, – добавила она, – вы – верный наш слуга.

– И жизнь готов отдать, чтобы это доказать, – горячо воскликнул Талвощ.

– У людей на веру брать не могу, а у меня уже во всём доме одного талера не имеется, – начала Ягелонка. – Занять не вижу у кого, просить не научилась, нужно тайно часть серебра заложить, но никто, никто на свете знать не должен, что оно моё.

Когда она это говорила, её голос дрожал, глаза наполнились слезами. Талвощ стоял подавленный, с глазами, уставленными в пол.

– Иди за мной, – промолвила принцесса.

Послушный литвин грустно потащился за принцессой, которая быстрым шагом направлялась к дверям, ведущими в глубину, и, ведя его за собой, дошла до маленьких закрытых дверок, углублённых в стене спальни. Она отворила их ключом, вынутым из кармана, и по двум лестницам ввела Талвоща в очень щуплую каморку с одним зарешечённым сверху оконцем.

Комнатка была пустой и только на её каменном полу, на кусочке разостланной ткани, были видны разбросанные в беспорядке серебряные миски, кубки, кувшины, наливки и чаши. Как если бы их какая-то беспокойная рука перебирала, были разделены на кучки, перевёрнуты, разбросаны. Этого уже было не много.

Принцесса, войдя на порог, стояла, заломив руки, задумчивая.

– Это остатки! – сказала она Талвощу. – И по большей части памятки лучших времён, напоминающие разные лета жизни. На некоторых из них знаки и гербы показывают происхождение, к этим прикасаться нельзя… другие…

И, не кончая, она закрыла свои глаза. Талвощ, желая облегчить принцессе боль, нагнулся к этим сосудам.

– Выбери, мой Талвощ, из того, что справа, – отозвалась Анна, – возьми как можно меньше, а принеси как можно больше, но не продавай ничего. Избавиться не могу. Отдай в верные руки, чтобы не пропало, выкуплю, как только смогу… но сейчас, прежде чем сестра моя Брунсвицкая что-то соблаговолит отправить, прежде чем дождусь от Чарнковского, прежде чем король смилостивится, голодом людей морить не могу и выпроводить их всех не годится мне.

Талвощ, опустившись на колени, на полу то перебирал руками миски и кувшины, то отступал, жаль ему было прикасаться к этим памяткам.

Принцесса, опершись о дверь, не смотрела уже на него. Через минуту только она шепнула:

– Спеши, покажешь мне, что выберешь. В углу найдёшь ты кусочек сукна. Оберни, дабы никто не видел. А! Стыд мне великий.

– Милостивая пани, – отозвался наконец Талвощ, – тем бы нужно устыдиться, что вас к этому привели. Пойду сейчас в город, евреев боюсь, найду, может, честного мещанина.

– Согласна, прошу, чтобы не пропали, – прибавила принцесса дрожащим голосом.

Жалость схватила её за сердце, когда увидела Талвоща, обёртывающего несколько мисок и кубков, и не выдержала:

– А! Заячковской, которую я приняла почти без рубашки, ни в чём сегодня себе не отказывает в Витове.

Плач не дал ей говорить. Талвощ, поспешно завернув серебро, стоял, уже готовый уйти.

– Референдарий Чарнковский, наверно, прибудет, – сказал он, желая добавить отваги беспокойной, – пусть ваша милость не страшится за будущее, о серебре живая душа знать не будет. В любую минуту с королём также, наверное, можно будет увидеться, а он должен обеспечить вас.

– Дай-то Боже, ибо силы исчерпываются, – шепнула, вытирая глаза, принцесса. – Иди, мой Талвощ, делай, как следует и не оставляйте вы меня, которых уже только горстка осталась верных.

Принцесса закрыла дверь коморы. Литвин стоял перед ней с узелком под мышкой.

– Разрешите мне речь словечко, ваша милость, – отозвался он после раздумья. – Разве помогут слёзы, когда следует о своих правах упоминать смело. Ваша милость от избытка медлительности и доброты пренебрегли недостойными людьми, а его величеству королю, как сестра, могли бы смелей говорить слова правды.

Доступа не имею за теми плохими, что его окружили, сказала Анна.

– Поэтому не просить теперь об этом, а требовать нужно, – отрезал Талвощ. – Я человек маленький, но мне мужества хватает, когда только приказы получаю. Упорно пойду хоть к его величеству королю.

– Если бы он был более здоровым, – прервала тихо принцесса.

– Собственно потому, что он опасно болен, тянуть нельзя, – добавил Талвощ.

Анна хотела объяснить свою медлительность.

– Дося обещала, что мне сделают аудиенцию, – сказала она, – ждать уж нужно терпеливо.

– Но если не сделает и не дождёмся, – сказал литвин, впадая в гнев.

– Пусть ваша милость развяжет руки, я пойду и не может быть, чтобы я не добился аудиенции. Услышат от меня фавориты и доносчики, чего ни от кого не слышали.

Анна испугалась и, складывая руки, шибко воскликнула:

– Только без разрешения не вырывайся, не хочу ничего силой получать.

Когда они это говорили, Талвощ уже стоял на пороге первой комнаты.

– Иди, спеши, – докончила принцесса, – сделай то, что я тебе поручила, но больше ничего. Милостивый Бог сжалится надо мной.

Так отправленный литвин, очутившись один с узелком под рукой в комнате аудиенции, замедлил шаг, огляделся.

Он должен был теперь обдумать какое-то средство ускользнуть отсюда незамеченным.

В приёмной не было никого, а маленькие двери вели из неё в коридор, где он не ожидал встретиться ни с одним слугой из двора принцессы, так как здесь их осталось немного. Таким образом, он выскользнул, уходя почти как вор, и счастливо добежал до своей комнаты, в которой товарища Боболы не застал. Было это ему как раз на руку.

Закрыв на засов дверь, он мог свободно собранное серебро связать и уложить так, чтобы заняло как можно меньше места, покрыл его войлоком и обвязал ремнём от упряжи. Узел мог показаться частью какого-то конюшенного инвентаря.

Лишь так приготовившись, он отворил дверь и позвал слугу, служащего при конюшнях, сам одевшись, как для города.

Прежде чем переступил порог, Талвощ осенил себя святым крестом. Знал он себя, горячкой был, и при наилучшем сердце к делам, которые требовали хитрости и терпения, особенно на себя не полагался, но верил в Божью помощь.

Уважение и любовь к несчастной принцессе, а, может, обожание Доси, милость которой мог получить легче, служа её пани, прибавляли ему отваги.

Он энергично отправился через двор к городу, конюшего с узлом на плече ведя за собой.

Во дворах сейчас была великая суета и бродило множество людей; пройти незамеченным было трудно, но никто не спросил Талвоща, что за ним несли, а знали его также из грубости и зацеплять никто не имел охоты.

Так удачно добрался он уже до главных ворот со стороны Ворот Краковских, когда Пудловский, один из королевских придворных, с ним поздоровался:

– С чем же это вы так рано в город выбрались? – спросил он, любопытными глазами меряя молодого человека.

– Захотели, рухлядь нужно для путешествия починить, – ответил Талвощ.

Пудловский только покрутил головой и любопытной рукой хотел пощупать узелок, когда литвин так ему на ухо закричал: «Прочь!», что тот был вынужден ретироваться.

– Оставьте в покое моё барахло, – крикнул он, – я, наверно, не выношу из замка то, что мне не принадлежит. Следите лучше за своими товарищами.

Пудловский что-то проворчал, кисло смеясь, и на этом кончилось.

Талвощ со слугой вышел в город, но он не знал, где тут было обернуться.

Чужак в Варшаве, он почувствовал, что без чьего-нибудь совета ничего не сумеет.

Его также легко было заподозрить, а от самой этой мысли кровь приливала к лицу. Он постоял немного на улице, не зная вполне, куда повернуть.

В горячем желании послужить принцессе он предпринял то, что ему теперь казалось очень трудным для выполнения.

Он размышлял ещё, когда почувствовал, что ему кто-то положил на плечо руку и мягким голосом по-христиански поздоровался:

– Слава Иисусу Христу!

Перед ним стоял идущий из костёла Панны Марии, в изношенной сутане ксендз, высокий, бледный, с некрасивым лицом, неправильные черты которого были и грубые, но чрезвычайно мягкие и полные какого-то милосердия. Был это очень бедный викарий Ступек, которого знал Талвощ и весь двор принцессы, потому что часто заглядывал в толпу людей и на службу, имея за обязанность утешать, учить и направлять особенно бедных и мало просвещённых. Было это его призвание.

Один, сын бедного крестьянина, сирота, он с великим трудом добился того, что смог стать священником и посвятить себя тому народу, которому чувствовал себя братом.

Ещё не старый, закалённый жизнью, ксендз Ступек жил только своим призванием и исполнением обязанностей, взятых на себя добровольно. В костёле все, начиная от пробоща до ризника, на него перекладывали всякие тяготы. Бедных он хоронил бесплатно, шёл он к бедным умирающим ночью в непогоду, сидел он при гробах, пел и молился, когда другие не хотели.

Ни в чём для себя не нуждаясь, ходя в потёртой сутане, постясь почти постоянно, всегда весёлый и спокойный, кс. Ступек пробуждал в одних почти насмешливое сострадание, в других уважение. Видели его там, где духовные обычно редко встречались: на рынках, в шинках, среди толпы, носящего слово Божье, обезоруживающего враждующих, объединяющего спорящих, направляющего безумных.

Всегда мягкий, имел иногда кс. Ступек взрывы такого страшного набожного гнева, что его боялись. Ибо народ принимал его почти за святого человека, который, забывая о себе, с по-настоящему апостольским рвением служил братьям, о которых другие не заботились.

Талвощу казалось, что ему, пожалуй, Провидение послало в эти минуты такого святого человека, и схватил его за руку, радостно её целуя.

– А куда это? – спросил викарий.

– Если бы я знал! – ответил литвин, отводя ксендза немного в сторону. – Может быть, вы, дорогой отец, скажете мне, куда идти. Вам я могу довериться. Меня послала принцесса! Мы не имеем ни гроша в доме… бедная пани мне приказала тайно серебро заложить в безопасном месте. Сам не знаю, куда направиться с ним.

Ксендз Ступек поднял свои огромные руки вверх.

– Принцесса! Требует серебро заложить, чтобы хлеба купить? Принцесса! – воскликнул он, задетый и испуганный. – Может ли это быть! О! Наказанье Божье, за грехи отцов, невинная жертва! А придворные ходят в цепях и ездят в позолоченных каретах, а блудники деньгами сыпят, сея грех и скандал.

Он поднял глаза, которые зашли слезами, к небу.

– Отец мой! – прервал Талвощ. – Ради Бога! Нет свободного времени, советуй, если можешь, или позволь мне идти, потому что моего возвращения ожидают.

Духовный задумался, водя вокруг очами. Затем они увидели как раз из замковых ворот выезжающего на коне в сопровождении нескольких вооружённых придворных мужчину средних лет, в польском наряде, довольно изысканном, который хмурым взглядом, покручивая усы, смотрел по сторонам. Его серьёзное лицо было милого выражения, но его покрывала печаль. Удивляться этому было невозможно, потому что никто в это время из замка от короля весёлым не выезжал: ни те, что его видели больным и упавшим духом, ни такие, что достать до него не могли.

Ксендз Ступек, увидев едущего, дал знак Талвощу.

– Задержись ненадолго, я два слова только скажу пану старосте.

Послушный литвин, который узнал во всаднике варшавского старосту Сигизмунда Вольского, хотя не понял, для чего викарий велел ему подождать, задержался, а ксендз Ступек быстро пошёл к всаднику.

Вольский остановился и начал разговаривать с викарием, который вскоре дал знак Талвощу, чтобы приблизился.

Литвин едва имел время с ним поздороваться, когда староста, наклонившись к нему, шепнул:

– Приходи сейчас ко мне, на старостинский двор, ты знаешь, мы устроим, что нужно. Благодарение Богу, что это так сложилось. Надо было прямо ко мне прийти.

Говоря это, Вольский поклонился ксендзу, кивнул головой Талвощу и, пустив коня, поехал со своим отрядом дальше.

Ступек между тем шептал Тавощу на ухо:

– Никому больше ни слова, иди к старосте.

– Но, ради Бога! – прервал Талвощ. – Таким образом откроется тайна, о которой никто знать не должен.

– Староста её не предаст, я его знаю, – воскликнул ксендз Ступек. – Говори с ним откровенно, он уважает принцессу и всю семью, ему можешь доверять. Иди и спеши.

Литвин, с недавнего времени будучи при принцессе, желая в короткое время своей энергией приобрести её доверие, не знал старосты близко, но знал о нём, что был приличным человеком и что принцесса Анна его очень ценила; он слышал, что с теми, кто окружал и обдирал короля, он не имел никаких отношений, – поэтому он охотно послушался совета кс. Ступка и поспешил на двор пана старосты.

Тот стоял ещё на крыльце и давал людям указания, когда появился Талвощ, ведя за собой слугу с узелком.

Они вместе вошли в большую комнату, в которой Вольский обычно принимал гостей. Староста живо обратился к Талвощу, отпоясывая саблю.

– Ради Господних ран, так что уж у вас плохого, что серебро нужно заложить, дабы двор с голоду не умер! – воскликнул Вольский.

– Не могу отказать, – ответил литвин, – но это есть и должно остаться тайной. Я доверился с этим ксендзу-викарию, хотя не имел права, пусть пан староста имеет милосердие над своим слугой.

– Я не предам, – живо начал Вольский, – будь спокоен. Значит, так плохо, так плохо?

– Так плохо, что хуже быть, пожалуй, не может, – прервал Талвощ. – Жалость берёт смотреть на принцессу. Из замка тысячами золотые червонцы вывозят, драгоценности забирают, а с принцессой наияснейший пан говорить не хочет, её потребностей никто не обеспечит, она с утра до ночи плачет и с отчаяния серебро и драгоценности закладывает. Мы стучим и сбиваемся с ног, выпрашивая разговор, аудиенцию – и этого нельзя дождаться.

Нахмуренный Вольский крутил усы.

– Ужас! – вскричал он. – Но Бог милостив, всё должно перемениться.

Он прошёлся по комнате, размышляя, и обратился к Талвощу:

– Своё серебро возьми назад, – сказал он, – сколько за него мог получить?

– Сам не знаю, – ответил Талвощ. – Серебро ни в коем разе забрать не могу, потому что выдалось бы, что я раскрыл тайну, а принцесса бы не простила. Речь о чести королевского дома. Никто знать не должен, что до этого дошло.

– Покажи это серебро, – промолвил староста.

Талвощ открыл дверь, кивнул слуге и велел ему подать узелок, который сам развязал на столе.

Вольский почти со слезами на глазах по одному брал принесённые кубки и блюдца; закрыл их быстро сукном и сказал Талвощу:

– Я сомневаюсь, чтобы у евреев вы больше нескольких сот золотых получили; столько же и я дам и пусть серебро в хранилище лежит, ежели его назад забрать не можете… но мы все смертны… ты мне напишешь расписку, а я – вашей милости.

Литвин поклонился.

– Пане староста, ради Христовых ран, пусть никто не знает! – добавил он тихо.

– Я потому это делаю, чтобы никто не знал, – отозвался Вольский, – по той причине, что мне не только жаль принцессу, но мне также честь крови её дорога.

Это говоря, Вольский вышел на противоположную сторону, коротко усмехнулся, и принёс мешок с собой, а Талвощу указал место у стола для написания расписки.

В несколько минут всё было готово, Талвощ облегчённо вздохнул; с уважением попрощался со старостой и поспешно вышел назад из замка, с радостью, что ему удачно удалось исполнить поручение…

Отправив слугу вперёд, сам с мешком за пазухой он уже был на втором дворе, по счастью, не обратив на себя ничьё внимание, и собирался сразу оповестить принцессу, когда Заглобянка заступила ему дорогу.

Она измерила его быстрыми очами, из которых он мог вычитать, что она знала, с чем он ходил, и хотела узнать, как вернулся.

– Благодарение Богу, – шепнул, кланяясь ей, Талвощ, – всё удалось хорошо.

Говоря это, он ударил рукой по мешку, который имел за сукном.

Девушка, не говоря ни слова, поблагодарила его только взглядом.

– Есть кто-нибудь у принцессы? – спросил Талвощ.

Дося пожала плечами.

– Никого, – сказала она, – люди знают, что тут ничем поживиться нельзя, редко также кто заглянет. Иди, милостивый государь…

Взгляд девушки, литвину казалось, платит за всё, так просияло его лицо. Не имел даже времени подумать, как солгать перед принцессой, когда она его спросит, что сделал с серебром, и вбежал в комнату аудиенций.

Анны тут не было, она ходила по другой комнате с Жалинской, о чём-то совещаясь потихоньку, а, увидев Талвоща, с улыбкой поспешила ему навстречу к порогу.

– Обернулись, ваша милость! – сказала она, меряя его глазами, чтобы узнать, принёс ли он что-нибудь с собой.

Талвощ добытый мешок положил на столе, кланяясь, и тихо шепнул, сколько принёс. Принцесса немного удивилась.

– Так много? – спросила она, чуть колеблясь и изучая его глазами.

– По весу пошло, – солгал Талвощ, – и столько выпало…

И уверен в серебре?

– Я головой за него ручаюсь, – отозвался литвин.

Принцесса Анна, которой было очень важно, дрожащими руками подала Жалинской мешок, кивком благодаря Талвоща.

– Пусть Бог тебе заплатит! – сказала она. – Потому что не знаю, смогу ли когда-нибудь показать благодарность вашей милости.

Литвин поклонился аж до земли… Он боялся, чтобы принцесса его не расспрашивала больше, и тут же отступил к порогу, как бы избегал благодарностей.

Только теперь он вздохнул свободней, когда, вернувшись в свою комнату, мог сесть, вытереть лицо, и, подумав, прийти к тому убеждению, что поручение выполнил удачно.

Пришедший Бобола застал его сидящим за столом с гораздо более светлым лицом, чем вчера…

* * *

Почти тут же за Краковским воротами находился огромный постоялый двор для путешественников, хорошо известный в эти времена, так как был почти единственным в городе, в который, во время пребывания двора, приезжали путешественники издалека, а именно, немцы.

Вывешенный на пруте с одной стороны знак представлял собой очень неправильно вырезанного из дерева коня с гривой и пурпурным хвостом.

Дожди и пыль, по правде говоря, белого коня сделали серым и пёстрым, а красную некогда гриву и хвост обесцветили, но тем не менее постоялый двор назывался «Под белым конём». Рядом с этим румаком, который перебирал в воздухе двумя ногами, на меньшем прутике была огромная вьеха[3], имеющая обязанность быть зелёной, но также пожелтевшая и наполовину опавшая.

Хозяйство больших размеров с сараями, конюшнями, хлевами и хранилищами, опоясанное по кругу забором, на взгляд, не выглядело ни изящно, ни даже чисто, стены были серые и забрызганные, ставни неплотные, крыша залатанная, но всем было известно, что лучшего постоялого двора и более услужливого хозяина, чем Барвинка, не было в Варшаве.

Барвинек имел особенную привилегию приёма у себя путешествующих немцев, с которыми мог разговаривать на их родном языке, чем гордился. Он сам утверждал, что с бедой что-то имел в запасе и из латыни на непредвиденный случай.

Кроме того, хозяин в своей особе соединил ещё – с позволения – мясника, и говорили, что свою профессию начал с убийства, прежде чем взялся за кормёжку. Фигура Барвинка, который фартука и ножа из запаса никогда днём не сбрасывал, полностью отвечала традициям гильдии, к которой относился. Огромного роста, с плечами и шеей сильными, как у зубра, округлым и румяным лицом, блестящими щеками, Барвинек был неутомимым в исполнении своих двойственных обязанностей. Весь день на ногах, рот также не жалея, ходил, бегал, кричал и не раз кулак в отношении челяди использовал.

Своим постоялым двором, хотя тот, может, оставлял желать лучшего, он очень гордился. Внизу размещалась гигантская комната, общая для всех путешественников, которая одновременно заменяла и кухню, потому что в глубине её на огромной печи на глазах гостей приготовлялись кушанья, которые им подавал Барвинек.

При нескольких столах ели тут и пили с рассвета до поздней ночи. Несколько грязных женщин едва успевали обслужить. Напротив находилась бойня со ставней, вывешенной на улицу, на которой и при ней вывешивали свежее мясо. Через широкие ворота посередине входили в конюшни и другие комнаты и коморы в тыльной стороне дома. Старая и разболтанная лестница вела отсюда на чердаки и верхнюю часть, где было несколько комнат для путешественников, которые могли заплатить лучше и заслуживали особенного отношения.

Бывали времена, когда на постоялом дворе под белым конём пановала тишина и Барвинек мог вздремнуть на скамейке при кружке пива, но когда двор прибывал в Варшаву, трудно было сюда дотянуться.

Немцы, которые часто прибывали из империи, от княгини Софии из Брунсвика, от князей прусских – все тут размещались, а хотя кто более достойный имел в замке квартиру, коня и кортеж оставлял под белым конём.

Из Мазовии также и иных земель, кто прибывая в Варшаву, у знакомого мещанина или в монастыре гостеприимства не имел, должен был просится к Барвинку.

В немалом также высокомерии выделяло этого хозяина то, что он знал свет и людей и лучше был осведомлён обо всём, что где происходило, чем другие.

Неоднократно паны советники, бургомистры и мещане, желая чего-то узнать, тянулись к Барвинку, а о ком он не дал хорошего свидетельства, тому не доверяли.

В особенности на него жаловались чужеземцы, что ввиду расчётов он не имел над ними милосердия и велел чрезмерно себе платить, но Барвинек говорил, что даром работать не мог и за эти деньги продавал своё спокойствие.

Мало с кем и с человеком какой-либо народности, хотя бы самым неприятным, самым гордым, не справился бы Барвинек. Много хладнокровия поначалу, а потом железного упорства ему помогало. Людей по аспекту, по приборам, по одежде, по мине, и, как говорил, даже по вытиранию носа научился узнавать так, что ему не много времени было нужно, чтобы знать как поступать с ними.

Молчаливый в первые часы, когда изучал своего путешественника, играл на нём, как на знакомом инструменте. Почти с каждым поступал иначе, а мало кого потом не высмеял…

Не льстил и не пресмыкался ни перед кем, а гордым низко кланялся, но им потом приказывал за это себе платить.

– Когда большой пан, вынимай кошелёк! – говорил он.

В ту пору, когда начинается наше повествование, Барвинек, как редко, ходил мрачный и недовольный собой. Слуги могли узнать это по собственным спинам, путешественники по молчаливому расположению. Девки, прислуживающие в большой комнате, уходили, лишь только увидев его – бегал такой злой и кислый и ничем ему угодить было невозможно.

Причиной этому было унижение. Редко когда выпадало Барвинку, чтобы не узнал кого-то за два дня, не узнал, как с ним обходиться, и с кем имел дело.

Между тем уже минуло четверо суток с того времени, когда к нему заехал путешественник, а Барвинек до сих пор даже национальность его изучить не мог.

На взгляд он казался ему немцем, имел немецких слуг, кони и карета украшены на немецкий манер. Сам он одевался, как немец, и имел вооружение, как они, а оказалось, что по-польски понимал и говорил даже на немного испорченном польском, в котором чувствовалось, что его когда-то знал хорошо.

С Барвинком предпочитал говорить по-немецки, но когда хозяин переходил на польский, не имел ни малейшей трудности в понимании.

Фамилии также много не говорили, слуги звали его Ritter von Nemetsch; он сам назвался хозяину Немечковским, но также мог быть чехом и поляком, а Барвинек его даже за чеха поначалу принял.

Из вопросов, которые задавал хозяин, он сделал вывод, что некогда тот бывал в Польше и хорошо её знал.

С чем и зачем сюда прибыл, Барвинек также не мог отгадать и вытянуть из него. Человек был довольно немолодой, седеющий, с загорелым и морщинистым лицом, марсового облика, рыцарской осанки и привычек. И он, и слуги выглядели по-солдатски, а дисциплина среди челяди была большой.

Возле этого Немечковского всё выглядело вполне богато, ни на себя, ни для людей не скупился; но что он тут делал, почему пребывал – в этом был сук для Барвинка.

Он утешался только тем, что рано или поздно должен постичь эту тайну. С утра путешественник выходил обычно в город, и хотя хозяин следил за ним, не мог понять, где он пребывал в течении целого дня. Не с радостью вдавался в разговоры и за язык тянуть не позволял.

Знал Барвинек, что и в замке бывал этот Немечковский, но у кого? Не мог постичь…

Самой большой загадкой была его речь, в которой временами звучала самая отличная полчишна, то снова выражений и слов вдруг не хватало, так что был вынужден пользоваться немецкими.

Чтобы так поляк переоделся в немца – это не укладывалось в голове Барвинка. Знал он много таких, что в службе у императора, у короля римского, у княгини Брунсвицкой бывали, ба, даже в Швеции на протяжении долгих лет с принцессой Екатериной прожили, а языка собственного ещё не забыли и, ступив на родную землю, лёгкость произношения сразу восстанавливали.

Немечковский же уже сегодня лучше и легче выражался по-немецки, чем по-польски, следовательно, по мнению Барвинка, поляком он быть не мог.

На пятый день пребывания этого загадочного путешественника в постоялом дворе «Под белым конём», хозяин немало удивился, когда утром увидел знакомого ему ротмистра Белинского, входящего и спрашивающего непосредственно о Немечковском.

Он наткнулся с этим вопросом на самого Барвинка, который, низко поклонившись, с ловкостью этим воспользовался и спросил:

– У нас тут только есть Ritter von Nemetsch! Может он быть поляком Немечковским?

Белинский громко рассмеялся.

Уж никто иной, как польский шляхтич Немечковский.

– Ну, прошу! – ответил Барвинек. – И настолько забыл родной язык!!

– Ба! – воскликнул Белинский. – Что за диво, когда, быть может, в течении двадцати с небольшим лет немцам и императору служил, не знаю, раз в год пользовался ли он святой исповедью!!

Записал это себе в памяти Барвинек и с тем большим любопытством присматривался к своему гостю.

Ротмистр в этот день пошёл искать бывшего знакомого аж в комнату на чердаке, и там между ними завязался следующий разговор.

Немечковский поначалу говорил тяжело и ломаной полчишной, только когда разговорился с Белинским, речь потекла у него всё легче.

На пороге они обнялись.

– То-то мне только гость, – сказал Белинский. – Когда-то мы из глаз тебя потеряли, а потом было глухо, словно в воду канул, в самом деле, мы все тебя оплакивали. Ведь это тому…

– Двадцать семь лет, – прервал Немечковский. – Молодая королева Элжбета тогда, упрошенная с. п. гетманом Тарновским, дала мне рекомендательные письма к императору для войны с Францией. Я хотел к рыцарскому ремеслу чужеземцев приглядеться и не мечтал там загнездиться.

Император Карл V принял меня как нельзя лучше и дал место в войске. Правда, что поначалу было тяжко и с речью, и с обычаем освоиться, и ради них наломаться, но молодой был и жадный до учения, а всё войско, хотя бы даже их ланцкнехты, так отличалось от нашего, что желало принести мне пользу, дабы что-нибудь домой привезти. Итак, я начал с их оружия, с одежды, с доспехов и, на удивление, мне посчастливилось…

Люди также полюбили меня от того, что был запальчивый и весёлый…

Что же скажете? Из года в год как-то с ними сжился, а в доме из семьи никого не было, засиделся аж по сию пору.

Немечковский опустил вдруг глаза и заколебался, словно ему нелегко было в чём-то признаться.

– Немного в том и бабская хитрость была повинна, – добавил он, – полюбил в Вене девушку и должен был жениться…

Белинский фыркнул.

– Я догадался, – сказал он, – иначе там бы не выдержал так долго.

– А! Красавица это была, красавица, кровь с молоком! Весёлая и умная, – говорил Немечковский, – опутала меня… Божий свет над её душой, потому что она уже не живёт. Только после смерти жены затосковал по родному краю, хотя в нём никого уже не имею.

Помните, ротмистр, молодыми мы оба были… двадцать семь лет… король Сигизмунд правил ещё… королева Элжбета жила… Как тут у вас в Польше всё изменилось! Ничего не понимаю, никого не знаю… В то время, когда ехал на двор Карла V, наш Сигизмунд Старый болел и скорую его кончину предсказывали, а теперь Август, слышу, также без надежды на жизнь… и без потомства!

Онемеченный шляхтич повёл глазами по задумчивому ротмистру, словно хотел угадать его ответ, и прервал, ожидая; но Белинскому печаль не дала быстро прийти к слову.

Они молчали так добрую минуту. Ротмистр поднял голову.

– Слушай-ка, Немечковский, – не скрывай от меня. Двадцать семь лет не был у нас и не срочно тебе было, а теперь охота пришла. Признайся открыто… выслали тебя на разведку? Император имеет великий аппетит на Польшу?

Немечковский так яростно дёрнулся, услышав этот вопрос, словно в него ударила молния; он стоял почти ошеломлённый.

– Во имя Отца и Сына! Кто же это поведал? – крикнул он.

Белинский смеялся.

– Никто не говорил, но я тебя в этом подозреваю, – сказал он. – Тут много разных людей крутится и от шведа, и от императора, и от французов, а в Литве от царя. Император имеет у нас много своих… естественная вещь была бы, если для себя хотел получить выгоду.

Пан Сигизмунд (такого было имя Немечковского), не отвечая, закусил усы; в лице было видно какое-то колебание и страх.

– Куда бы снова такого маленького человека, как я, собирались посылать, – сказал он, – ни на много бы им пригодилось. Но я столько лет служил императорам, насмотрелся на их мощь, что сам собой, если бы мог, готов бы им помогать по доброй воле. Следовательно, как тут обстоят дела, ротмистр?

Белинский, смеясь, похлопал его по плечу.

– Ну, ну, – сказал он, – больше я не хочу знать. Что до императорских заигрываний с нашей короной, я немного знаю об этих вещах. Есть тут достаточно могущественных панов, что сторонники императора; правда, будут такие, что его за деньги захотят поддерживать, но шляхта боится. В Венгрии и в Чехии немцы хорошо ограничили свободы и привилегии, а мы о своих заботимся. Если бы даже кого хотели выбирать из родни, сперва должен был бы жениться на нашей принцессе, а во-вторых… хорошо бы его укрепили, чтобы нам absolutum dominium не вводил.

Шляхта не любит немца…

Немечковский заинтересованно слушал.

– Но для обороны от турок и москаля, – сказал он, – сила императора очень бы нам пригодилась…

– До сих пор мы без неё обходились, – ответил Белинский.

– Кто же ещё сватался к короне? – спустя мгновение, начал Немечковский.

– Говорят о французе, – сказал Белинский, – а тот будто бы имеет не меньшую силу, чем император, и не грозный. Прусский родственный князь тоже рад быть выбранным. Литва хотела бы царя, но, по-видимому, раздумает… Имеются такие, что о младшем сыне короля шведского, рождённому от нашей принцессы, намекают…

Кто может отгадать будущее, однако же король живёт…

– Но ему жизнь не обещают? – спросил Немечковский.

– Очень плохо, – начал ротмистр. – Несчастный господин из-за бабы попал и в болезнь, и в такое состояние, что ему жизть не хочется. Сегодня или завтра завещание велит писать и запечатать.

Белинский опёрся на руки и вытер слезу.

– В завещании он мог бы выразить желание о приемнике? – вставил Немечковский.

– Не знаю, сдалось ли бы это на что, – продолжал дальше Белинский, – и меньше, чем кому-нибудь, императору, потому что из-за принцессы предубеждение к нему имеет. Повторяет, что умирает без наследника, когда ему вовремя развестись с женой не дали.

Немечковский внимательно слушал, не отвечал ничего и разговор казался исчерпанным, когда стоявший перед Белинским снова спросил:

– Не слышали вы тут что-нибудь о Гастальди?

Ротмистр пожал плечами.

– Каком? Том, что воспитывался на нашем дворе?

– Думаю, что именно он и есть, так как второго такого не знаю, – сказал пан Сигизмунд. – Нет его здесь?

– Ничего не знаю о нём.

Снова какое-то время разговор не шёл. Немечковский присел на тарчане.

– Всё я тут, – сказал он, – у вас иначе нахожу, нежели ожидал. Говорили в Вене, что император имеет могущественных сторонников в Польше и почти уверен в выборе. Тут же, кого спрошу, о ком намекну, слушать о нём не хочет. Я считал, что вам на что пригожусь, так как сжился со многими придворными, господами и рыцарством.

– Но всё это слишком преждевременно, – прервал Белинский. – Король жив, Бог может дать, что выкарабкается.

Таким образом прерываемый разговор продолжался ещё какое-то время, когда ротмистр спросил Немечковского, долго ли он думал здесь находиться и какая была настоящая цель путешествия, ежели тут не думал осесть.

– Сам не знаю, – проговорил Немечковский, – родня у меня далеко, которая меня не знает и я её тоже. Я хотел рассмотреться на родине на случай, если бы император имел тут какую-нибудь надежду.

– И выбрался в плохую годину, – прибавил Белинский, – когда эпидемия уже в Варшаву заглядывает и по стране распространяется. В любую минуту мы с королём отсюда выдвигаемся.

– Куда?

– Не знаю, к Литве, наверное, – говорил Белинский.

– А принцесса? – изучал Немечковский.

– Её также отправят, но, вероятно, не туда, где будет король, – сказал ротмистр. – Те, что находятся при нашем пане, не рады, чтобы на их деяния вблизи смотрели.

Говоря это, Белинский встал.

– Мне тут у тебя в этой комнате под крышей до чёрта душно, или ты со мной выйдешь отсюда, или я один должен в замок идти.

– Возьмёте меня с собой? – спросил, колеблясь, гость.

– Почему бы нет, – улыбнулся Белинский. – Это будет наилучший способ убедить тебя, как тут смотрят на императорских, когда тебя по одежде и речи за одного из них примут.

Зигмунд, услышав это, заколебался.

– Ежели так, – ответил он, – я предпочитаю остаться на постоялом дворе.

– У меня есть комната в замке, – добавил Белинский, – пойдёшь ко мне. Приехал рассмотреться, а на постоялом дворе только челядь встретишь, у меня всегда кто-нибудь найдётся. Хотя бы те, что не по вкусу пришлись бы, лучше, чтобы ты не ошибался.

Тогда оба пошли они в замок.

Стоящий на пороге Барвинек приветствовал проходящих и повёл за ними глазами. С того времени, когда он видел ротмистра за доверчивым разговором со своим гостем, был значительно удовлетворён и считал его уже за поляка. Благородного Белинского знали как настоящего рыцаря, который не в какие тайные сговоры не вдавался.

Не имел он также времени заниматься Немечковским, потому что со вчерашнего дня иная и ещё более неординарная фигура появилась «Под белым конём».

Та большей была, может, загадкой для Барвинка, чем в первые дни тот мнимый немец.

Ближе к вечеру очень красивая колебка подкатила к постоялому двору, влекомая четырьмя гнедыми лошадьми в блестящей упряжи, со слугами с цветом, с челядью и возом за ней. Дамы и господа, которые в это время ездили только колебками, в постоялый двор никогда почти не сворачивали. Могущественные имели или собственные дворы, или знакомых в городе.

Вышел Барвинек, шапку уже заранее стягивая и надеясь увидеть выходящую из кареты женщину, когда двое из слуг, приблизившись к ступени, достали изнутри что-то, словно маленького подростка, ребёнка… и поставили его на землю.

Эта фигурка едва достигала Барвинку до колен, но это не был ребёнок, потому что, наклонившись, хозяин с удивлением заметил маленького немолодого человечка, карла, одетого по-чужеземски, с гордой миной, при мечике.

Карлы при дворах в то время не были особенностью, имела их Бона несколько, из которых двоих подарила императору Карлу; карлицу Досечку забрала с собой в Швецию Екатерина и та в заключении с ней сидела, Ягнешку взяла княгиня Брунсвицкая, но карла, который бы сам себе был паном, ездил в колебке, имел слуг, цвет и выступал по-пански, Барвинек, как жил, не видел и никогда о подобном не слышал.

Не знал он, как к нему обратиться, почтить его или равным себе считать. Он ещё размышлял, когда карлик что-то живо залепетал слуге, а тот приблизился к Барвинку и объявил ему, что его пан, королевский подкоморий (какого короля, не говорил), доведывался, где бы мог найти удобную и красивую гостиницу, за которую заплатит, как следует.

– Но, – прибавил слуга, – лишь бы чем наш пан не удовлетворится, привык к королевским покоям, нужно ему пару чистых и красивых комнат.

Барвинек охотно поместил бы его у себя, из-за прибыли, но мест не было; он тёр, поэтому, голову и размышлял, а тем временем, увидев так разодетого карла, множество людей собралось, как на чудо, около него и ворот, что маленького пана сильно выводило из терпения.

Он был ужасно живого темперамента, начал звать слуг, нетерпеливо крутясь, и, прежде чем Барвинек надумал отвести его в соседство к мещанину Совки, который мог уступить пару прекрасных комнат, карлик рванулся назад в свою колебку и уже хотел ехать прочь, приказывая ко двору старосты везти, хотя пора была поздняя.

Барвинек едва имел время подбежать и предложить проводить его к Совки, а то, что там сараев и конюшни не было, двор и лошадей этого маленького подкомория вернуть под белого коня.

Позже от людей узнал хозяин, что карлика звали Крассовским, что он был польским шляхтичем из Подлясья, могущественным человеком и, что в течении долгого времени он пребывал при дворе французской королевы, а недавно вернулся в Польшу.

Того же дня утром видели его в колебке, едущего к пану Вольскому старосте, который не только принял гостя, но забрал его от Совки к себе на двор с людьми и лошадьми. Около полудня потом приехал посланец из Швеции с письмами и тот остановился «Под белым конём», а позднее двое прибыло от герцога прусского.

Словом, не имел Барвинек отдыха и заключал из этого движения, какое тут выявлялось, что с королём, должно быть, плохо, когда так усердно наведывались со всех сторон.

* * *

В замке в этот день положение не изменилось, те, что имели ближайший доступ к королю, говорили, что улучшения здоровья доктора не прогнозировали и настаивали на отъезде.

Великая неразбериха царила среди службы, стремящейся получить пользу из последних минут панской жизни.

Выносили ящики и мешки, приводили евреев и ростовщиков, бродили разные женщины, любовницы короля поступали так смело и беззастенчиво, как если бы были уверены в безнаказанности.

В этот день ходила новость, что король долго с кс. Красинским, подканцлером, сидел, запершись, и уже составленное завещание приказал переписывать в нескольких экземплярах. В конюшнях всё приготовили к путешествию. Сигизмунд Август почти не вставал с ложа.

День отъезда ещё не был назначен. Крайчий и подчаший, которые оба считались приятелями Гижанки, медлили с путешествием, желая дождаться её здесь, чтобы ещё для себя и своей дочки у короля что-нибудь могла выманить.

Из многих любовниц Сигизмунда Августа Барбара Гижанка была самой голосистой, а появившейся в этом году дочкой, которую считали королевским ребёнком, пользовалась для того, чтобы для себя выпросить обильное приданое.

Очень красивая, эта дочка мещанина и варшавского бургомистра жила с матерью в монастыре, когда её просмотрели крайчий и подчаший, и с помощью еврея Егидего, который служил им в подобных делах, увели для короля. Подчаший был первым, что сумел туда проникнуть под фамилией сестры Опацкой.

Приведённая в замок, в котором жила на одном дворе с принцессой Анной, больно дала ей себя почувствовать, по той причине, что из окон принцессы было видно по целым дням выглядывающую и принимающую многих гостей любовницу, а потом неоднократно и её детское хныканье доходило до ушей униженной пани.

Возмущённый двор принцессы Анны и она сама этого ребёнка иначе как «щенком» не называли.

Великие милости у короля привлекли к ней много друзей, во главе которых стояли крайчий и подчаший. Первый из них подарил ей сразу карету и коней, которыми гордилась в городе, когда у принцессы гроша на кухню для двора не было. Иероним Синявский, каштелян каминицкий, Ласки, воевода мазовецкий, много иных выбрали себе Гижанку, через неё у короля вымогая привилегии и дары.

Ещё более болезненным, чем соседство в замке Гижанки, было похищение собственной фрауцимер принцессы Анны, Заячковской, на которой король хотел жениться. Использовали уловку, обманули принцессу, якобы Заячковская собиралась выходить замуж, и таким образом взяли её к королю, а потом временно поместили в Витове, недалек от Пиотркова, где держали её по-княжески. По несколько тысяч золотых червонцев сразу посылал король Заячковской, а одно её роскошное ложе стоило четыре тысячи.

Кровавыми слезами этот позор своего дома оплакивала Анна, а оттого, что возмущения своего сдерживать не умела, что её речи доносили Августу и пытались их поссорить, дошло до того, что брат с сестрой не виделись, и король о всех её нуждах, казалось, забыл.

Анна на самом деле имела друзей и на королевском дворе, но менее смелых, чем те, которые из последних часов старались извлечь для себя выгоду.

Завещание, которое как раз в этот день переписывали, доказывало лучше всего, что сердце Сигизмунда Августа не отвернулось от сестры. Скорее стыд, нежели гнев, был поводом для разрыва отношений. Король боялся законных оправданий, самых слёз, которые больно бы его кольнули.

Не давали также больному покоя, его намеренно изолировали, пичкали всё более новыми лекарствами баб и привозимых ведьм – так что ослабевший, измученный, он не был паном себе.

Обозный Карвицкий был одним из тех, которые наиболее торжественно себе обещали не допустить отъезда короля, пока с сестрой не увидится и не помирится.

Когда так в одной части замка около больного крутится рой жадных людей, в другой возле принцессы Анны собираются верные ей и семье, готовые защитить покинутую. К этим принадлежал, как мы видели, и варшавский староста, который, будучи в замке, и, не имея возможности достучаться до короля, велел отвести себя к принцессе.

Она принимала его всегда мило, по той причине, что считала его человеком, который не запятнал себя никчёмным раболепием, а у короля имел милость заслуженной работой, какую предпринял около моста на Висле, потому что Сигизмунд Август желая это дело видеть завершённым, поручил ему и на него надеялся.

Этот огромный мост, постройка для своего времени трудная и дорогая, уже наполовину было оконченным. Ездил король, когда чувствовал себя более здоровым, осматривать его, присматривалась принцесса, гордился им Вольский.

Увидев его у себя, Анна которая, как всегда, так и в этот день, вышла к нему с заплаканными глазами, думала, что он прибыл похвастаться своей работой.

– Давно вас не видела, пане староста, – отозвалась она грустно, – и ни весна, ни зима не помешали вашим работам, которые, конечно, должны были продвинуться далеко.

– Не отдыхаем, – ответил староста весело, потому что всегда привык показывать ясное лицо, – страшусь только теперь, чтобы нам боязнь эпидемии не не рассеяла людей.

Принцесса вздохнула. Вольский, поведавший ещё что-то о мосте, внезапно изменил предмет разговора.

– У меня есть интересный гость, – сказал он, – которого я бы и вашей милости рад показать, но без позволения не смел.

Кто же это такой? – равнодушно спросила Анна.

– Польский шляхтич, Крассовский, но от долгого пребывания во Франции на дворе королевы-матери, которой был и есть любимцем, наполовину уже француз. Зовут Крассовский. Господь Бог его коснулся физическим недостатком, потому что я этого иначе назвать не могу, так как не знаю, выше ли он ростом локтя, но Локетек этот разумом, остроумием, учёностью и даже фигурой и лицом ни одного гиганта превосходит. Нужно его видеть, чтобы этому поверить. Так ему эта карликовость, что имела быть ограничением, стала инструментом фортуны. Долгие годы пребывая на французском дворе, он собрал и имущества достаточно, и приобрёл популярность. Заскучал он, однако, по Польше и теперь тут пребывает. Самое интересное то, что он рассказывает о французском дворе, королеве-матери, короле и его семье, стоит послушать.

– Мой староста! – вздохнула Анна. – Сегодня у нас так грустно, что красивейшей сказочкой о королях развлечь нас трудно.

Вольского не обидел этот ответ.

– А я бы, – сказал он, – несмотря на это, смиренно просил бы его на аудиенцию. Если бы король был поздоровее, наверняка, принял бы его, вместо него хоть ваша милость захотите учинить ему эту благосклонность.

Довольно равнодушно, не поднимая глаз, принцесса сказала:

– Ежели это обязательно необходимо, а вам будет приятно?

Староста поклонился в колена.

– Я хотел бы ему это выхлопотать, так как он имел из Кракова ко мне рекомендательные письма, – проговорил он. – Человек, впрочем, интересный, потому что насколько он маленький, настолько в нём много ума, и стоит видеть эту особенность, потому что подобное не быстро появляется.

Карлов мы все знали и видели много, особенно злобных и детских, этот же совсем другой и позора польскому народу у французов не учинил.

Староста спросил, когда бы он мог Крассовского с собой привести, а принцесса немного огорчилась.

– Когда хотите, – сказала она, – только не тогда, когда мне у брата, у его величества короля аудиенцию выхлопочут, так как её не сегодня-завтра ожидаю.

– Сомневаюсь насчёт сегодня, – сказал староста, – он с ксендзем подканцлером занят и знаю, что не скоро это кончится. Поэтому, если бы ваша милость дозволила, ближе к вечеру его сюда мог бы привести.

Принцесса не казалась ни любопытной, ни жадной до знакомства с таким оригинальным созданием, которого ей рекомендовал староста, но не хотела прекословить Вольскому.

– Итак, хорошо, – ответила она холодно, – а говорит он по-польски или по-итальянски?

– Знает оба эти языка, а французский естественно, потому что к этому привык долгим пребыванием во Франции.

Вольский, так недолго побыв, отъехал, а принцесса Анна засмущалась сразу тем, что карлик, который привык к великолепию парижского двора, найдёт у неё такое убожество и простоту. Она велела Доси постараться, чтобы комната для аудиенций выглядела немного красивей.

Но откуда же здесь было взять предметы интерьера для неё и украшения?

Заглобянка из иных комнат повыносила, что могла, постаралась о цветке и немного обновила грустную и тёмную комнату.

Как объявлял староста, перед вечером заехала колебка в малый замковый двор, где находились несколько особ из службы, и недоумевали, видя проходящего Крассовского.

Действительно, эта фигурка была такая особенная, что ей дивился весь Божий свет и надивиться не мог. Карлик был очень изысканно одет по французской моде, а так как ловкий был и полный жизни, хотя немолодой, поворачивался резко, выставлял себя очень смело и гордо – было приятно на него поглядеть. Начиная с волос, искусно уложенных, всё, что имел на себе, было тщательно подобранное, дорогостоящее и красивое. Цепочка, мечик были специально сделаны для него.

Личико, хотя постаревшее и морщинистое, имело много жизни, глаза – огня, движения – изящества.

Привыкший к большому двору, к обществу королей и герцогов, обращался бодро, смело, отнюдь не смущённый и уверенный в себе.

Принцесса, нарядившись немного аккуратней, хотя наряжаться не очень любила, вышла навстречу старосте, который представил ей Крассовского.

Карлик со шляпкой в руке, приняв осанку придворного, поклонился принцессе и весьма смело выпалил свой комплемент по-итальянски.

Голос его, не такой писклявый, какой обычно бывает у карлов, звучал приятно, и Крассовский в целом произвел на Анну хорошее впечатление.

Она спросила его, как долго он не был в стране. Тогда карлик начал отвечать, как почти двадцать лет назад он случайно попал во Францию, как из-за своего порока был представлен на королевском дворе, полюбили его там и вынудили остаться.

– Хотя мне там было очень хорошо и тешился милостями всей королевской семьи, – говорил он далее, – неоднократно я скучал по родине и никогда о ней забыть не мог.

Королева-мать, в услугах которой я имел честь быть, не хотела меня отпустить, я даже должен был ей обещать, что вернусь, посетив мою родину, и так очутился теперь здесь.

– В довольно грустное время, – сказала принцесса Анна. – Наш двор по причине слабости короля покрыт грустью, разделён, а вот и о чуме нас извещают. Скоро, ваша милость, наверное, убедившись, что у нас делается, и как тут тяжко живут, вернётесь в более весёлую Францию.

Крассовский ответил, что ему здесь, однако, приятно среди своих и что столько испытал уже хорошего, будучи милостиво принятым панами Зборовскими и иными, более значительными, что не рад покидать Польшу и, конечно, не быстро. Затем ловко карлик повернул беседу на королевскую семьи, правящую во Франции, на её мощь, богатства, великие качества, привязанность к костёлу и верность апостольской столице.

Он рассказывал, как у королевы-матери, правящей наравне со своим сыном Карлом, было много горя, пытаясь противостоять посягательствам гугенотов, которые привили ересь и единое до сих пор и согласное королевство пытались разделить на два лагеря.

– Что-то подобное и у нас вижу, – добавил Крассовский, – потому что и мы своих гугенотов имеем, таких же могущественных, как французские; дай только Боже, чтобы нашли таких деятельных защитников костёла, как королева-мать во Франции, которая, конечно, гугенотам преимущества взять не позволит.

Поскольку принцесса прислушивалась с достаточным интересом, бросила несколько вопросов и казалась живо заинтересованной повествованием о французском дворе, Крассовский начал во всю рассказывать о его забавах, вежливости, образованности, великой изысканности и элегантности обычая.

– Сам король, – добавил он, – мало до сих пор занимался управлением страны, больше забавы и охоту предпочитая, зато королева-мать очень деятельна. Особенно она любит второго своего сына, молодого герцога Анжуйского, Генриха, который несомненно является самым милым и красивым сеньором своего времени в Европе.

Он есть также любимцем матери, которая как раз ищет для него помещение за пределами страны, так как боится, чтобы король к нему не ревновал, и сторонники Карла чтобы против него не интриговали…

Хотели для него создать новое королевство из земель, подчинённых язычникам, но трудно так сделать, чтобы дало результат. Я думал, – добавил смело Крассовский, – что если бы когда наше королевство от бездетности пана осталось осиротевшем, не могло бы лучшего сделать выбора, как привести на трон Генриха.

Слыша это, принцесса сильно зарумянилась, а карл живо прибавил:

– Герцог Анжуйский не женат и лучшего для наследницы трона мужа пожелать бы и выдумать нельзя.

Это немного смелое выступление не понравилось принцессе, потому что сделала вид, словно его не слышала или не понимала, но карлика это нисколько не остановило.

– Меня следует простить, – сказал он, кланяясь, – что к обеим королевским семьям будучи привязанным, плету себе такие планы и такое будущее рад бы им обеспечить. Для Польши не было бы союзника более сильного и верного, чем Франция, и гораздо более безопасного, чем император Максимилиан, который имеет тут своих приятелей, но также боятся его тут многие по той причине, что ожидают той участи, какая встретила Чехию и Венгрию.

Королевна Анна начала внимательно слушать.

– Видно, – сказала она, – что ваша милость использовали короткое время, какое пребывали в Польше, и уже немного прослышали, что тут у нас делается. Это грустные прогнозы, о которых мне особенно не пристало думать.

Крассовский повернул к королевской семье Франции.

– Герцог Анжуйский, – сказал он, – как очень ревностный католик, быстро бы у нас себе сердца приобрёл… Он лично также полон качеств, которые делают его милый. Молодой, весёлый, остроумный, любящий развлекаться, умеющий всегда придумать себе развлечения… внешностью даже всем нравится…

Говоря это, Крассовский, из плащика и одежды, застёгнутой на груди, начал что-то доставать.

– При расставании её величество королева, которая всегда со мной была такой ласковой, – добавил он, – самым дорогим мне подарком и памяткой удостоила… Ношу её всегда при себе. Это изображение её величества королевы, которая до сих пор ещё величием и красотой превосходит даже более молодых, его величество короля, брата его, молодого герцога Анжуйского.

Говоря это, Крассовский достал наконец оправленный в алый бархат род бумажника, и, становясь на одно колено, ловко подал его принцессе.

Анна сначала заколебалась, может ли поглядеть эти изображения, но, после минуты раздумья взяла из рук Крассовского бумажник и начала поочерёдно просматривать изображения.

Карлик тем временем особенно старался её внимание обратить на последнюю из этих миниатюр, изображающую очень лестно приукрашенного герцога Анжуйского.

Староста Вольский, который стоял близко, мог заметить, как бледное лицо принцессы зарумянилось и выразило некоторое смущение…

Крассовский между тем рассказывал: о достатках, великолепии, о развлечениях на дворе, маскарадах, танцах, турнирах и о великой изысканности, с которой там всё проходило.

– Ничем есть при том, – говорил он, – славящиеся изысканностью и великолепием дворы итальянских герцогов, из которых не один достатками и могуществом с королём Франции сравнится не может.

Со всей Европы, также из Италии самые выдающиеся артисты, художники, скульпторы собираются сюда для служения могущественному монарху. Нет жизни, как там.

Принц Генрих, который с колыбели к ней привык, везде вертится, несомненно, с собой понесёт то, что ему необходимо, как воздух… Счастлива пани, которая сумеет получить его руку и сердце.

Постоянно делая акцент на качествах принца Генриха, как-то это было значительно, что принцесса не могла его ни понять, краснела, молчала, но каждое слово Крассовского глубоко врезалось в её память.

Время на этих его историях, остроумием и весёлостью оживлённых, уходило так быстро, что принцесса не заметила, как наступил вечер.

Староста дал знак Крассовскому, что пора было попрощаться с принцессой.

Карлик оставил в её руках свой бумажник с изображениями и не упомянул о возврате его, а принцесса положила его рядом с собой на столике; но Крассовский не посягнул на эту свою собственность и уже прощался, когда принцесса напомнила ему о ней.

– Ежели ваша милость позволит, – сказал он, – могу эти изображения, для лучшего их просмотра, оставить тут, до тех пор, пока их задержать у себя подобает… Может, их кто ещё захочет видеть, а я очень рад бы, чтобы они тут себе сердца приобрели… для дорогой мне, благодетелей моих, семьи.

Прежде чем Анна имела время опротестовать, карлик прытко поклонился и вышел с Вольским, оставив на столе бумажник.

Едва они были за порогом, когда принцесса дрожащей рукой схватила книжечку с миниатюрами и изображение принца Генриха жадно начала разглядывать.

Лицо её то краснело, то бледнело, дрожало; было видно, что какая-то мечта, надежда овладела ею. Она стала задумчивой, уставившись в эти почти женски нежные черты молодого принца, которым художник придал выразительность, обаяние и красоту молодости, какую, может, в натуре не имел.

В Генрихе даже наименее опытный глаз мог вычитать насмешку и холодную какую-то жестокую иронию человека, который умеет любить только себя; на картинке он представлялся совсем иначе: мягким, вежливым, милым.

Принцесса почувствовала странное влечение к этому незнакомцу, который мог быть ей предназначен, ей, что так долго ждала кого-то, на этого провиденциально для неё указанного мужа и пана. Бедное её сердце так очень давно желало кого-то любить, кому-то посвятить себя, привязаться к какому-нибудь существу, которое бы ей хоть капелькой любви за всё сердце отплатило.

Сколько же это раз она завидовала сестре Екатерине, разделяющей заключение Яна, страдающей с ним, отвечающей тем, что её хотели отделить от мужа: «Бог нас соединил, верной буду ему до смерти…»

Этому сердцу бедной принцессы на протяжении всей её жизни только самые болезненные наносили удары. Отец был к ней безразличен, мать любила прежде всего Изабеллу… брат был холоден… Она была преданна Екатерине, которой уступила права своего старшинства, не получив сердца. Служила Софии Брунсвицкой, унижалась перед ней, падала перед ней, редко получая доказательства памяти и привязанности.

Все проекты выдать её замуж сползали по очереди по пустякам… становилась всё более одинокой, одинокой, а теперь брат от неё отказался, знать не хотел, и смерть его в любую минуту могла её, без опеки, без друзей, бросить на добычу домашних разборок о выборе господина.

Помнили о ней или нет польские и литовски паны? Среди них насчитывалось друзей не много, неприязненных и равнодушных тысячи.

Надежда, хоть слабая, обманчивая, какого-то счастья, возрождения, омоложения, тронула её сердце. Генрих ей понравился, что-то, казалось, говорит, что он был тем предназначенным!

В блаженной и вместе грустной мечте Анна потратила значительную часть времени… Она села, задумчивая, и, боясь, как бы её изображений не отобрали, как бы не высмеивали, может быть, заинтересованность ими, тщательно их спрятала.

Жалинская, которая вечно и всегда теперь кормила её оправданиями, гонялась, гневалась, дулась – и эту мечту, верно, нашла бы грешной… и неподходящей.

С этой мечтой о Генрихе, молчащая… начала, наконец, молиться, чтобы прогнать навязчивые мысли.

* * *

Талвощ из-за любви к принцессе Анне, а немного и из-за красивых глаз Доси Заглобянки, набегавшись утром с серебром и счастливее, чем ожидал, получив деньги, в этот день почивал уже на лаврах и весело разговаривал с Боболой, который сидел, нахмуренный, на своём тарчане, горюя, когда в дверь постучали, и в ту же минуту открыли её; головка подростка, девушки с коротко остриженными волосами показалась в ней, поискала глазами Талвоща и воскликнула:

– Пана Талвоща просят!

Не спрашивая кто, и думая, что либо Жалинская в нём нуждается, либо принцесса приказывает позвать его, схватил литвин шапку и побежал.

Девушка предшествовала ему, скача через коридор аж до передней, в которой со сложенными на груди руками, с гордо поднятой головой, стояла ожидающая его Заглобянка.

Неожиданное счастье для влюблённого Талвоща.

Девушка, которая привела его сюда, указала пальцем на Досю. Талвощ поклонился, сердце его билось…

Задумчивая Дося, казалось, размышляла, что ему сказать.

– Мне не нужно вас спрашивать, – сказала она, – так ли вы привязаны к принцессе, как я. Хотя вы недавно на её дворе, но я считаю вас верным слугой нашей пани.

– И можете за это поручиться, – прервал Талвощ, кладя руку на грудь.

Заглобянка провела белой ручкой по лбу.

– А! – сказала она грустно. – Если бы она столько имела друзей, сколько имеет врагов… Против неё все сговариваются и объединяются. Оставил её король и забросил… а другие, когда он закроет глаза, будут всё делать в интересе каких-то там пришлых панов, которым захотят продать себя… а о принцессе, хотя ей принадлежит это государство и корона, не подумают!!

Дося вздохнула, и вдруг, понизив голос, начала живей:

– Император Максимилиан имеет уже здесь больше друзей, чем она… Все за ним и с ним… Принцесса знает наверняка, что кардинал Коммендони думает только об императорских интересах, а о её судьбе вовсе не заботится. Как и откуда мы это знаем, в этом у меня нет необходимости вам признаваться, но верно то, что кардинал, который ежедневно выезжает в Беланский лесок ради свежего воздуха, сегодня там имеет встречу с кем-то… по-видимому, из Литвы. Там будут какие-то совещания.

Она посмотрела на Талвоща, не смея докончить. Литвин зарумянился.

– Неприятная это вещь, – сказал он, – подслушивать и шпионить и, если кому, то мне она не пристала… но когда речь идёт о принцессе…

– О спасении её, быть может! – прервала Дося горячо. – Потому что об опасности достаточно иногда знать, чтобы её избежать… Если бы ваша милость хотя бы узнали о том, кто там ожидает кардинала, с кем и… о чём будет совещание.

Взгляд девушки, которая отлично знала, что склонит Талвоща на что захочет, стал таким настаивающим, что литвин почувствовал себя готовым на всё.

– Уже когда кардинал, – добавила Заглобянка, – использует такие способы, что за городом в лесу назначает свидания, дело должно быть не малого значения и особы, на него приглашённые.

– Я наших литвинов всех знаю, и Ходкевичей и Радзивиллов, и сколько их там есть, – сказал Талвощ.

Дося прервала его.

– Поскольку Коммендони уже раньше сносился с поляками, с воеводой Фирлеем, с Зебжидовскими даже… а теперь литвинов приводит, очевидная вещь, что речь идёт о важном деле, о наследстве после короля, которого уже считают умершим.

Талвощ стоял задумчивый, терзая усы и закусывая губы.

– Кардинал, хитрый итальянец, как никто здесь, – сказал он, – достаточно вспомнить, что он сломил короля, когда дело было о разводе; ваша милость считаете, если он в лесок едет по причине секретности, поставит, наверное, стражей и приблизиться к ним будет невозможно.

Дося пожала плечами.

– На это, сударь, ты имеешь разум и хитрость, – отозвалась она резко. – Несомненно, что так, как стоишь, не приблизишься, но…

Талвощ рассмеялся.

– А! Правда, – воскликнул он, – хоть в холопа или в бабу, идущую по грибы, могу переодеться.

– Достаточно в нищего, – вставила Заглобянка живо.

– Не знаете, в котором часу состоится это свидание в лесу? – спросил Талвощ.

– Перед вечером, много времени терять нельзя, а хотя бы вы какой-нибудь час прогулялись, ожидая, не такое это тяжёлое мучение.

Литвин ничего определённого ещё не отвечал, Заглобянка начала терять терпение.

– Пойдёте или нет? – спросила она.

– Должен, – произнёс послушный литвин, – но как я сумею то, что вы мне приказываете… один Бог знает.

– Я вам не приказываю, – прервала Дося, – не для меня это делаете, но для принцессы.

Талвощ, ей казалось, взглядом говорит, что, по крайней мере, для неё также, как для Анны, предпринимал очень небезопасное и неприятное шпионство.

Не прошло потом часа, когда ободранный нищий с грязным лицом, в дырявом сукмане, в лаптях, с посохом, из замка через сад спустился к Висле, отвязал у берега прикреплённый маленький чёлн, сел в него, незамеченный, и сильно работая веслом, поплыл, оглядываясь вокруг, по течению реки к Беланам.

Трудно в нём было признать молодого и красивого парня, который любил наряжаться, и заботился о том, чтобы не хуже других выглядеть. Но чего же не сделают любовь и честное сердце.

Талвощ много делал для Доси, это верно, не менее, однако, желал услужить принцессе, которую её двор и те, что её видели теперь в этом сиротском положении, любили сильней, чем когда-либо, оттого, что её преследовали.

Талвощ не напрасно воспитывался на берегах Немана, с маленькой лодкой умел отлично справляться, управлял ею ловко, и очень не много потребовалось времени, чтобы доплыть до леса, который заросшим берегом доходил даже до реки.

Спрятав лодку в тростнике и камыше, выскочил из неё и, согнувшись, с посохом, разглядываясь между соснами, начал подниматься наверх, пытаясь угадать, где кардинал и эти таинственные литвины собирались сойтись. Он немного знал этот лесок, потому что в него ходили на прогулки из города.

Он не заметил в нём сначала никого, было пусто… Только пройдя немного дальше, на маленькой полянке, показались кони, которых вёл конюший. По сёдлам и попонам, хотя и скромным, он понял, что не абы кто из этих всадников должен был спешиться.

Но, кроме слуги, при конях никого не было. Осторожно переходя от дерева к дерева так, чтобы стволы и заросли его заслоняли, проник Талвощ даже вглубь леса, постоянно обращая глаза во все стороны и настораживая уши.

Долго ничего не было слышно.

Идя далее, ему показалось, что послышался тихий разговор… Следовательно, он пошёл в ту сторону, из которой он доходил. Вскоре мелькнули перед ним две фигуры. Почти ползком по земле литвин старался теперь как можно ближе к ним приблизиться.

Сделав более десяти шагов, он мог уже разглядеть лица… и чрезвычайно удивился, когда ему показалось, что в них он узнал пана Ходкевича и Николая Кшиштофа Радзивилла.

Не особам он удивился, но тому, что они могли сблизиться друг с другом и спокойно беседовать. Ибо ему было ведомо, что Ходкевичи в данное время с Радзивиллами были на ножах по поводу того, кто на Литве владетельней.

Никто не слышал и не допускал примирения. Чудом выдалось Талвощу, когда он заметил их спокойно стоящих рядом и каждую минуту обменивающихся несколькими словами.

Большой сердечности по ним видно не было. Ходкевич стоял подбоченясь, с тем огромным высокомерием, которое никогда его не покидало, даже рядом с троном. Радзивилл немного подальше, с равнодушным лицом, с притворным, может, холодом, внимательно смотрел на него, не давая себя впечатлить этим выражением гордости.

Радзивилл был как бы тем, который уже чувствовал себя уверенным в своём приобретённом положении. Ходкевич, казалось, только хочет его приобрести и обеспечить себя.

Говорили мало.

Талвощ, идя в направлении их глаз, так как оба обратили взор в одну сторону, догадался, что оттуда, несомненно, ожидали кардинала.

Прошёл добрый отрезок времени. Талвощ начал внимательно разглядываться, желая узнать, где происходит разговор, чтобы приблизиться к нему и хотя бы на земле в кустах прилечь.

В лесу, тогда достаточно заросшем, полном поломанных ветвей, суши и лому, прохаживаться было невозможно, не подобало искать в нём каких-то углов; следовало допустить, что кардинал подъедет дорогой из Варшавы и что на этом тракте задержится с ожидающими для переговоров.

Вдалеке уже послышался грохот кареты и литвин поднял голову, пытаясь её разглядеть, но вскоре всё стихло. Радзивилл и Ходкевич посмотрели друг на дружку, сделали несколько шагов вперёд, как бы навстречу, а из деревьев в глубине выступили две фигуры, идущие пешими.

Талвощ не один раз видел кардинала, но всегда в его официальных одеяниях. Сейчас он имел на себе только тёмно-фиолетовую нижнюю часть, а сверху длинный костюм и чёрный плащик. На голове такую же шляпу с широкими полями.

Тут же за ним, так же одетый, шёл только другой духовный – никого больше. Служба и карета остались, вероятно, у опушки леса.

Кардинал шёл всё живее, внимательно оглядываясь вокруг. Было это то же самое известное Талвощу лицо итальянца, в котором неимоверную хитрость, невероятную ловкость покрывало выражение такой мягкости и доброты, такой сладости и почти детской наивности, что никто его бояться, никто заподозрить в хитрости не мог.

А был это своего времени самый ловкий из переговорщиков, самый мудрый из дипломатов, муж непостижимого опыта приобретения людей, убеждения их, получения.

Для доказательства достаточно процитировать, что мог людей уже отпавших от костёла, потерянных для него, склонить к выбору, согласному с католиками, что умел привести к согласию злейших врагов, какими были маршалек Фирлей и воевода Зебжидовский, Радзивилл и Ходкевич.

Ревностный католик, когда этого требовал интерес церкви, умел Коммендони дело религии якобы отложить в сторону, не касаться его, сделать менее важным; отрицал пропаганды, преобразования, закрывал глаза на требования в целом противные его убеждениям.

Он привлекал на свою сторону людей сначала сладостью и мягкостью, только потом к их совести пробовал взывать. К преобразованиям снисходительный и неумолимый, он никого не избегал, никого не презирал и совершал также чудеса, насколько они могли быть исполнимы.

Противостояние разводу короля, удержание его верным церкви, когда дело шло о немногом, чтобы Польша отпала от Рима и отступилась от него, – уже можно считать за настоящее чудо ловкости и такта Коммендони.

Ходкевич и Радзивилл приветствовали его с великими знаками уважения. Коммендони шёл к ним с радостным лицом, улыбающийся, мягкий, с выражением отцовской нежности к обоим.

Не было больше никого, кроме только этой четвёрки. Каким образом Талвощ сумел подползти к ним незамеченным, он сам бы, может быть, этой дерзости, которая ему счастливо удалась, объяснить не смог. На случай, если бы товарищ кардинала, который внимательно обозревал кругом, его заметил, имел он готовое объяснение: хотел притвориться спящим в зарослях.

Счастьем, не догадались даже, что в совершенно пустом лесу могла находиться живая душа.

– Меня несказанно утешает, – начал после приветствия Коммендони, – что, предвидя события, мы можем посовещаться, предотвращая катастрофы, какие бы на это прекрасное государство, будущее оплотом христианства, могли упасть, если бы его отдать пришлось на произвол судьбы, моменты расстройства в умах и тревоги. Король не жилец. Мы свяжемся торжественной клятвой, что то, что между собой решим, останется тайной.

Ходкевич и Радзивилл что-то невразумительно замурчали, склоняя головы, кардинал положил руку на грудь и говорил дальше.

– В эти минуты, решительные для будущего, от Литвы зависит судьба всего государства. Не подлежит сомнению, что поляки должны выбрать королём того, кого вы выберете великим князем. Так всегда бывало, так будет и теперь.

– Уния действительно полезна, – отпарировал мрачно Ходкевич, – но Литва ей не удовлетворена. Оторвали принадлежащие нам земли… В союзе с Польшей мы хотим оставаться, но ей подчиняться и ею поглощены быть не должны.

– Ежели вашу независимость вы сумели до сих пор сохранить, – прервал кардинал, – тем паче её установите на будущее, ежели меня послушаете. Вам обеспечит её один из императорских сыновей, если его выберете.

Ни Ходкевич, ни Радзивилл не протестовали против этого, смотрели друг на друга только, разгадывая себя взаимно, и молчали.

– Чтобы поддержать эту элекцию, нужно так же приготовить вооружённую силу и не мешало бы иметь двадцать тысяч всадников.

Это наберётся легко! – проговорил Радзивилл.

– Эрнест или другой из императорских сыновей, – добавил кардинал, – может жениться на принцессе, чтобы той связью упрочить свои права.

Ходкевич нахмурился.

– Принцесса никаких прав уже не имеет, – отпарировал он высокомерно. – Однако же от наследования своего над нами король отказался, когда создавал Унию, поэтому и наследование после себя никому не может передать. Мы свободны пана себе выбрать, как хотим.

Кардинал взглянул на него.

– Я думаю, – сказал он мягко, – что привязанность к бывшим панам, если не у всех, найдётся ещё у многих на Литве. Чувство это следовало бы уважать и не исключать его из расчёта.

Нахмуренный Радзивилл не вступился за права принцессы, мысль его, казалось, где-то бродит.

– Император, – отозвался он, – будет для нас, несомненно, лучшим паном и защитником, но в Польше он имеет много неприятелей.

Коммендони усмехнулся.

– Те переменятся, – сказал он, – не бойтесь. Преимущества от выбора члена императорского дома так велики для страны, для Костёла, для целого мира, что его в итоге все должны признать.

– А если поляки будут сопротивляться выбору, – прервал Ходкевич, – тем лучше, разорвём унию. Не принесла она нам никаких преимуществ, а потеряли на ней много.

– Не говорите этого, сохрани Бог, – начал мягко Коммендони. – Ослабели оба государства, а что, как вы говорите, есть спорные границы и владения некоторых земель, что же, если до войны между ними могло бы дойти. Воспользовались бы этим враги св. креста, турки и подстерегающий ваши земли царь московский. Литва, хотя бы что-то пожертвовала нам даже для Унии, не столько значит, удерживая её, сколько бы могла потерять, разрывая.

Ходкевич не настаивал, но не казался убеждённым, пробормотал только:

– Император нам нашу независимость, какую мы сохраняли до этого, должен гарантировать.

– Гарантирует! Утверждает! – воскликнул кардинал. – Именно поэтому вы первые его выберете, он будет обязан вам троном и делам вашим даст приоритет.

– Он должен вернуть нам отобранные земли, – добавил упрямый Ходкевич.

– Это вы себе при выборе обеспечите, – вставил Коммендони.

– А староства и должности, – продолжал дальше литвин, – только урождённым литвинам должен раздавать…

– Могу вас заверить, что все эти условия будут приняты, – начал прытко Коммендони, хватая за руку Ходкевича. – Мы тут не о них говорим, но нужно согласиться на выбор. У вас есть, в чём упрекнуть его? – добавил он, обращаясь к Радзивиллу.

Названный только молча склонил голову. Обеспокоенный Ходкевич настаивал снова на независимости Литвы и освобождении от Унии, на возврате земель и оторванных поветов.

Коммендони обратил разговор на более личные отношения, ручаясь за императора, что тем, которые первыми утрамбуют ему дорогу к трону, сумеет наградить их любовь и доверие и что ждут их самые высокие достоинства.

Ни Ходкевич, ни Радзивилл, казалось, не придавали значения тому, а, по крайней мере, не показывали один другому, что могли иметь личные виды на это.

– Значит, Литва пусть превосходит, – добавил кардинал. – В Польше могут быть предложения и разбитые голоса, вы за собой потянете разрозненных.

– Эрнест, императорский сын, ежели на него падёт выбор, – наконец-то отозвался Радзивилл, – должен быть начеку своей особой, чтобы мы подняли его на княжество и короновали. Он должен заранее приблизиться к границам.

– И я полагаю, что ему ничто не угрожает, когда доверится литовскому народу, – добавил кардинал, – может не колебаться.

Ходкевич подтвердил это. Не было уже спора. Ни кардинал, ни один из прибывших отнюдь не вспомнил о принцессе Анне, так как её прав не признавали.

– Следовательно, я имею ваше слово и могу на него рассчитывать? – спросил, всматриваясь по очереди в обоих, Коммендони.

Радзивилл посмотрел на Ходкевича, который уже не сопротивлялся.

– Мы сделаем, что в наших силах, – изрёк Радзивилл.

– А в силах вас двоих, милостивые господа, – продолжал далее Коммендони, – есть всё. Если хотите в этом деле быть согласными, страна пойдёт за вами, противостоять никто не сможет. Старые путаницы и недоразумения следует забыть.

Воцарилось молчание.

– Я настаиваю на поспешности, – отозвался ещё раз кардинал. – Нужно, чтобы Литва опередила Польшу и дала ей хороший пример, от этого всё зависит. Она первая, выбрав Эрнеста, получит большие права на его сердце и благодарность. Он молод и воспитан набожной матерью, поэтому костёл будет опорой и вам опекой против тех, что хотели бы разделиться под видом веры, когда она наилучшим и единственным остаётся сплочением народа.

– Император, надо думать, пришлёт нам кого-то от себя, – вставил Ходкевич, – чтобы мы лучше могли договориться.

– Я так думаю и склоню его к этому, – ответил Коммендони. – Пусть будет благодарность Богу, если король не выживет, а смерть его вас осиротит, не будьте неприготовленными.

И по очереди, сначала Радзивилла, потом Ходкевича поцеловал, обнимая, кардинал, обещая им благословение и молитвы святого Отца.

– Я доверяю, – произнёс он, – известной мне верности императорского дома апостольской столице; однако же, если не для сегодняшнего дня, то для будущего, я бы посоветовал вам, чтобы от будущего короля потребовали восстановление того вырванного капитулом и справедливо им принадлежащего права, чтобы между собой выбирали епископов.

Самые набожные монархи правят, назначая их от себя, скорее тех, что им удобны, нежели, что отвечают интересам церкви. Всегда безопаснее, когда церковь остаётся независимой от государства, так как может на стороне прав народа, в случае, если бы были под угрозой, занять преобладающее положение.

Говоря это, Коммендони посмотрел по очереди на обоих. Радзивилл соглашался, Ходкевич оставался равнодушным. Одна только независимость Литвы и обособленность её от Польши интересовала его сильней.

Талвощ только раз услышал упомянутое имя принцессы, но в эти минуты кардинал вместе с сопровождающим его не спеша направился к своей карете, а поредевший лес в этом месте не позволял подползти дальше незамеченным.

Поэтому он был вынужден остаться в кустах и видел только, как на полдороги литвины попрощались с кардиналом и как он быстрым шагом направился к свей карете. Ходкевич и Радзивилл, мало что говоря друг другу, медленно пошли к своим лошадям.

Хотя разговор, возможно, не весь уловил Талвощ и не мог запомнить его деталей, грустно ему сделалось, что Ходкевич отрицал все права принцессы, а Радзивилл также не заступался за неё.

Кардинал же об условии её брака с будущим королём почти не вспоминал, а потому вовсе не настаивал.

Следовательно, страхи были не напрасны, что тут что-то скрывалось, что угрожало бедной Анне.

Недолго теперь подождав, пока уйдут Ходкевич и Радзивилл, Талвощ, который не боялся уже быть замеченным, как нищий, встал с земли и пошёл обратно к лодке, оставшейся у берега. Ему посчастливилось, но то, что он услышал, вовсе утешительным не было.

Больно застряло в нём, что с таким сильным убеждением изрёк Ходкевич, что принцесса совсем никаких прав не имеет и ни к какому наследству допущена не будет.

Казалось ему это дерзостью, невозможностью, хотя Ходкевич, вероятно, говорил это не от себя, но зная о расположении значительной части страны. Не поддакивал ему Радзивилл, но также не возражал и за принцессу не заступался.

Начинало смеркаться, когда, идя по берегу, Талвощ счастливо добрёл до своей лодки, нашёл её на месте и сел, чтобы на ней вернуться в замок. Теперь ему приходилось труднее грести против довольно сильного течения реки и для быстроты он был вынужден держаться берегов, а вёсла использовать для отталкивания. Он прилично с этим намучился, и прошёл кусок времени, прежде чем наконец послышались колокола, зовущие на вечернюю молитву, и прибыл в город, откуда незамеченным мог попасть в замок.

Бобола, его товарищ, как раз вернулся из города и пытался зажёчь огонь для освежения воздуха, когда Талвощ в этих лохмотьях, в которых выкрался отсюда, вбежал в комнату.

– А что же с тобой сталось? – крикнул удивлённый конюший.

– Не спрашивай, не говори об этом, – отпарировал Талвощ. – Знай, что мне надо было переодеться, но зачем и для чего, этого тебе поведать не могу.

Бобола покачал головой.

– Доиграешься ты, – сказал он коротко.

В один момент литвин живо избавился от лохмотьев, отмыл лицо и руки, надел повседневную одежду и убежал, потому что ему было срочно дать отчёт в экспедиции перед Досей.

Та ждала его, беспокойная, прохаживаясь по двору. Увидев его, хотя всегда старалась показаться ему равнодушной, в этот раз поспешила навстречу.

Талвощ в коротких и простых словах всё ей рассказал.

Умная девушка жадно слушала.

– Нет смысла спешить с этим к принцессе, – сказала она, – я хорошо узнала о заговоре кардинала, хотя это вещь не новая. Но теперь и помощи нет. Господь Бог вам за честное сердце заплатит, – добавила она. – Новость за новость… я вам тоже скажу, что обозный Карвицкий наконец добился от короля сегодня, что завтра примет сестру. Принцесса и рада этому, и плачет. Послезавтра, если королю не станет хуже, его собираются отсюда вывести, быть может, даже завтра.

– А мы? – спросил Талвощ.

– Кажется, что мы останемся в замке, никто о нас не думает, принцесса эпидемии не боится, а хотя она уже поблизости, в городе её до сих пор нет. Легче нам тут и жить, и людей найти, и справиться, хотя бы у нас только староста Вольский был.

За королём ехать нам не дадут, поскольку сейчас более чем когда-либо не хотят допустить, чтобы кто-то глядел, как умирающего раздевать будут.

Талвощ слушал, не прерывая, и пользовался этим мгновением, чтобы глазами поедать красивую Дося, которая обычно ему на себя смотреть особенно не позволяла.

Он болезненно вздохнул.

– Вольский сегодня принцессу немного развеселил, – добавила Заглобянка, – потому что привёз ей карлика, польского шляхтича, который долгое время пребывал на французском дворе и много о нём говорил. Он занял этим нашу пани. Благодарение Богу, и давно я не видела её такой оживлённой, такой заинтересованной и занятой, как сегодня повестью этого карла. Жалинская и то имеет на неё зло, постоянно на неё дуется и жалуется…

Она не докончила.

– Если бы так меня спросили, – пробормотал Талвощ, – я давно бы эту ягу и землеройку выпроводил отсюда на четыре ветра.

– Цыц! – ответила, оглядываясь, Заглобянка. – Принцесса её сносит и даже любит, хоть она ей очень докучает. И мы должны сносить.

– Но она всем уже кость в горле.

Девушка улыбнулась и, кивнув головой Талвощу, тут же возвратилась к принцессе.

Литвин сел на скамейку при дверях и размышлял, что делать.

Думал он о принцессе или Досе – трудно было понять – брови его стягивались, руки напрягались и опускались, он думал так, даже забыв об ужине, когда подросток от пана Конецкого, охмистра принцессы, а, скорее, его заместителя, потому что у Анны его давно уже не было, прибежал напомнить, что миски были на столе, а с едой не ждали никого. Талвощ поплёлся за ним.

* * *

Крайчий и подчаший, напрасно стремясь принцессу к брату не подпускать, когда это оказалось невозможным, тянули встречу брата и сестры до последнего дня перед отъездом Августа из Варшавы и постарались о том, чтобы была как можно короче.

Когда обозный Карвицкий припомнил королю эту обязанность и настаивал на приёме Анны, король назначил день, согласился без труда и не показал уже ни малейшего пренебрежения и неохоты. Он чувствовал в этих последних часах своей жизни, что вина недоразумения не лежала на принцессе, но на нём одном.

Справедливое возмущение Анны вызвало то, когда обманом с её двора выкрали для короля Ханну Заячковскую. Крайчий и подчаший старались гнев сестры обрисовать такими красками, что разъярили короля до наивысшей степени. Стремились потом, пользуясь этим, чтобы примирения не допустить, разносили слухи, клеветали на Анну и, если бы не старания Карвицкого и Жалинских, возможно, до перемирия никогда бы не дошло.

Объявленное прибытие принцессы, которую её тогдашний охмистр Конецкий и Жалинская хотели сопровождать, выгнало обоих королевских фаворитов, не смеющих показаться на глаза Анне. Они должны были скрыться, равно как более деятельные их помощники.

На эту аудиенцию был назначен утренний час; заранее объявили, что больного короля сестра долго задерживать не могла, и никакими жалобами и сожалениями не беспокоила. Доктор Фогельведер один собирался быть свидетелем встречи, так как Карвицкий хотел остаться у двери, которую охранял недостойный, развратный жулик Княжник.

Встать с ложа король не мог, не думал; покрыли его шёлковым плащиком и он остался лежать с прикрытыми ногами.

Действительно, это был для обоих торжественный час; принцесса Анна знала наверное, что брата уже не увидит живым, что имела попрощаться с ним навеки. И он так же не надеялся выжить и чувствовал себя по отношении к сестре виноватым. Одно то, что он сам был очень несчастным, должно было выхлопотать ему прощение.

С того времени, как они с Анной не виделись, перемена в лице Августа была чрезмерна велика, ужасна и значительна. Истощение, желтизна, обострённый временами взгляд и вдруг сонный и измождённый, неразборчивая речь, глухой голос, громкое и тяжёлое дыхание делали его на вид страшно похудевшим и словно догорающим.

Временами его охватывала как бы горячка и раздражение, чаще, однако, он впадал в род сонной апатии, в оцепенение равнодушия ко всему.

Когда час, в котором принцесса хотела подойти, приближался, король легко его мог узнать, потому что те, что обычно не отступали от его ложа, неожиданно исчезли, остался Фогельведер; в комнате было пусто, в соседней тихо.

Шелест одежды и медленная походка направили взгляд больного на дверь, он немного приподнялся, беспокойный.

На пороге послышался шёпот, дверь медленно отворили. Карвицкий впустил одетую в чёрное, ступающую шатким шагом, смешанную, бледную принцессу Анну. За ней шла Жалинская, которая задержалась на пороге.

Волнение пришедшей было так велико, что должно было разразиться слезами, но тихими; она прижала к устам платочек, склонила голову, и несмело, не говоря ни слова, покорно подошла к королевскому ложу.

Вид брата, на лице которого уже смерть запечатлела своё клеймо, разоружил жалующуюся и скорбящую.

Чем же были её личные страдания в сравнении со страданиями этого умирающего и отчаявшегося последнего из рода, который сходил один, без семьи, измученный отчаянием, утомлённый жизнью, без какого-либо самого маленького утешения.

Август достал из-под одеяла бледную дрожащую руку и протянул к сестре, которая схватила её и с чувством поцеловала.

Только теперь их взгляды встретились. Король глядел на сестру без гнева, мягко, спокойно, как если бы всё прошлое ушло в забвение. Он шептал, но услышать она ничего не могла.

Анна хотела что-то поведать, но голос ей изменял, не имела дыхания. Только после передышки, видя его таким страдающим, а в нём вместе короля, отца и брата, почитая главу семьи, она сказала покорно:

– Если я в чём ошибалась и была причиной какого негодования вашего королевского величества, соблаговолите меня простить. Злой воли не имела и злые люди, пожалуй, приписать могли её мне.

Король, несомненно боясь, как бы дальнейший разговор в этом предмете не был причиной взаимных раскаяний, живо прервал:

– Следует взаимно друг друга простить. Ты убедишься в завещании, которое тебе отдаю, что я о тебе помнил, и не позволил, чтобы родство тебе было во вред. Будь здорова…

Голос ослаб, он снова вытянул руку – Анна расплакалась.

Затем Август дал знак Фогельведеру, который догадался, о чём речь, и подал ему лежащее на столе завещание, чтобы тот отдал принцессе.

Как бы исполнив эту обязанность, ему было срочно расстаться с Анной, ещё раз попрощался с ней король, она поцеловала ему руку и, рыдая, с закрытыми глазами, вышла, поддерживаемая Жалинской, которая сразу, выйдя за порог, по-своему начала выговаривать и гневаться.

Но бедная принцесса ничего не слышала и не знала, что с ней делается.

Королевский отъезд был запланирован на следующий день; между тем, после прощания испуганные паны крайчий и подчаший, опасаясь большего сближения и заключая, что сердце брата для сестры пробудилось, немедленно после ухода Анны, вбежали, доказывая, что и ясным днём, и небольшим улучшением здоровья короля следовало воспользоваться. Они имели за собой доктора Рупперта и всю свою толпу подхалимов.

Ни обозный Карвицкий и никто не мог им противостоять, король слушал их, ведя себя пассивно, не сопротивляясь ни в чём.

Специально за несколько дней уже приготовленную огромную повозку закатили под самые замковые двери.

Могла сбежаться публика посмотреть совсем необычную и невиданную колебку, которая была построена для короля. Её размеры, гигантские колёса, толстые оси, подвесное покрытие на столбиках, алая опона, ступени для слуг, которые, стоя на них, должны были охранять короля и спешить на его вызов, восьмиконный цуг коней, толстых и сильных, приготовленных для передвижения этого ковчега, – всё это действительно привело толпу любопытных.

Поскольку крайчий и подчаший правили тут всем, на знак, данный ими, волшебно сразу наполнились дворы конным людом, службой, челядью, каретами.

Было необходимо срочно вывезти Сигизмунда Августа, чтобы отлучить его от сестры и влияния её не допустить.

Несмотря на её мягкость, безоружность, униженность, безжалостные голоса делали Анну ужасной, предвидели в ней вторую Бону.

Даже сам ксендз Красинский, потакая королю и Мнишкам, всех от принцессы удалял, остерегал, чтобы к ней не приближались.

Анна, плача, шла в свои покои в замке, ничего не ведая о внезапном решении отъезда; даже, может, льстила себе, что, переломив первый лёд, сумела получить брата.

Окружающий её щуплый двор поздравлял, радовался, пророчествовал согласие и не догадывался, что в эти минуты Мнишки приказали закатить повозку, челяди – садиться на коней, а короля склонили к внезапному отъезду.

Так ускорили все приготовления к нему, что меньше чем через несколько часов служба уже несла на плечах больного пана к запряжённой повозке, при лошадях которой стояли слуги, каждый держа свою за уздечку. С немалым трудом ложе на повозке пришлось установить так, чтобы при каждом её толчке, оно не дёргалось и не наклонялось.

Свежий воздух, которым Август отвык было дышать, раздражал ему грудь, сам этот отъезд с такими приготовлениями производил на него удручающее впечатление. Он знал, что сюда уже не вернётся. Бледный, он бросал вокруг блуждающие взгляды, словно ища помощи, и Фогельведер не мог отойти от него ни на шаг.

Крайчий, подчаший, самые любимые слуги, Княжник, казначей Конарский, хирург Лукаш, Мацей Жалинский, смотритель ложа, окружали повозку, цепляясь вокруг.

Двор представлял вид необычный и грустный, спешка приводила к беспорядку, люди разрывались, бегали, кричали, отталкивали теснящуюся толпу, заслоняли лежащего короля, а Мнишки торопили, чтобы как можно скорей двинуться из города.

Возницы, слуги, пажи стояли, неспокойные.

По данному знаку все восемь коней двинулись с места и тяжёлая повозка заскрипела, но как бы на несчастливое предзнаменование, одна из лошадей упала на колени и поднять её было невозможно. Воз с ложем остановился.

Конюшие бегали, проклиная службу, король беспокойно выспрашивал, что случилось. Потребовалось четверть часа, прежде чем снова коням дали знак, и медленно, как с траурными носилками, двинулся наконец экипаж к воротам.

Слуги так плотно отовсюду закрыли шторки и держали их пристёгнутыми, что никто ни ложа, ни лежащего на нём короля заметить не мог.

Далеко в этот день Мнишки, наверное, не думали вывезти короля, речь была только о том, чтобы он оставил Варшаву. Это объясняли заботой о пане по причине приближающейся эпидемии, когда в действительности дело касалось последствий примирения с сестрой, которой слишком дали знать, что её мести не боялись.

Принцесса утешалась ещё тем признаком доброго сердца, какой дал ей брат, ещё говорила о нём, соболезнуя над здоровьем и обещала себе, что завтра, допущенная, сможет восстановить отобранное доверие, когда вбежал в комнату Талвощ.

– Короля вывозят! – воскликнул он.

Все вскочили.

– Не может этого быть! – выпалила принцесса. – Он собирался ехать только завтра. Может, пробуют повозку.

– Так есть, как говорю! – подтвердил живо литвин. – Я смотрел на то, как ложе с ним снесли и на повозку укладывали.

Ошеломлённая принцесса, ломая руки, как стояла, вместе с Жалинской выбежала к воротам со второго двора, выходящими на первый, откуда видно было всё, что на нём делалось.

Тут царили беспорядок и замешательство, королевская служба вышла, повозки уже не было видно.

Проходящий придворный, спрошенный, подтвердил, что короля как раз уже вывезли.

Хотя эта поспешность была неожиданной, отъезд внезапным, Жалинская по-своему это объяснила, не видя ничего чрезвычайного, ничего такого особо неблагоприятного для Анны.

Наполовину онемевшая, вернулась принцесса в свои комнаты, размышляя, что теперь предпринять. Было неизвестно, подумал ли Август о том, чтобы обеспечить сестре приличные положение. Не хватало денег, приказов, опеки над ней.

Паны, которые могли ей быть в этом полезны, вместе с королём выехали из Варшавы; всё, что жило, намеревалось по причине приближающейся эпидемии и запустения замка, разойтись.

Анна оставалась тут полной сиротой на милость варшавского старосты, который не много мог и имел права для неё сделать.

Поэтому она снова расплакалась, а невыносимая Жалинская, когда та зарыдала, вместе разразилась упрёками и нареканиями, что Анне ничего достаточно не было, что себе придумывала проблемы, чтобы могла их оплакивать.

Анна была такой привыкшей к этим выговорам, что они мало производили на неё впечатления, что ещё больше провоцировало и выводило из себя Жалинскую.

В таких случаях одна Дося Заглобянка могла чем-то помочь, провожая принцессу в её спальню и стараясь удалить Жалинскую.

Она посредничала, смягчала, примиряла, а когда иначе не умела, гнев и фуканье охмистрины оттягивала либо на себя, либо на кого-то, кто её равнодушней мог переносить.

Неожиданный отъезд короля сразу же после свидания с сестрой значение которого поняли придворные и друзья Анны, вызвал общее возмущение.

Если эпидемия, идущая с Окунева, ожидаемая в любой день, имела здесь разразиться, нужно было бежать и принцессе. Куда? В чём? Об этом никто не заботился.

Талвощ побежал на разведку, не было ли каких распоряжений или приказов, касающихся принцессы? Никто о том не знал, никто ею не занимался.

Мнишки и епископ Красинский, действительно, не предусмотрели завещания в пользу Анны, но сумели между тем сделать её сиротою, беспомощной и на милость народа, который в эти минуты больше думал о собственном угрожающем ему сиротстве, чем о судьбе принцессы.

В городе, по которому молниеносно разошлась новость о вывозе больного короля, она произвела страшное впечатление. Говорили, что это бегство свидетельствовало о подходящей чуме, поэтому, кто мог, хотел также покинуть город.

Из постоялого двора «Под белым конём» видели огромную повозку, тянущуюся Краковскими воротами. Барвинек заломил руки, потому что это также извещало о скором запустении.

Немечковский стоял как раз в воротах, когда начали выдвигаться из замка; он догадался, что это значило, и объявил, что он также выезжает отсюда.

Староста Вольский, который только назавтра ожидал отъезда, когда узнал о нём, сел на коня, чтобы догнать короля и попрощаться, но Фогельведер его не допустил, утверждая, что дорожная качка усыпила больного.

Таким образом, он вернулся в замок, для того чтобы проведать о принцессе, и прибыл в самое время, дабы её утешить.

Она обрадовалась, когда ей сообщили о нём, и немедленно вышла, заплаканная.

– Пане староста, – воскликнула она, – насилу пару часов назад, когда я имела это счастье приблизиться к королю, по причине слёз и волнения мы могли только перемолвиться несколькими словами, я надеялась увидеть его завтра… похитили и увезли!

– А ваша милость, что думаете делать? – спросил Вольский.

– Я? Ждала воли и распоряжений короля, – ответила Анна. – Не знаю, что предпринять. Не могу узнать, выдал ли он какие распоряжения. При Божьей помощи, эпидемии не боюсь, сидеть буду, пока от брата не получу ведомости, что хочет, чтобы я решила для себя.

– Я также, – отозвался староста, – гнался напрасно за панским возом, желая ему поклониться. Не допустили меня под отговоркой, что он уснул в дороге.

– Я теперь на вашей опеке, – прибавила грустно Анна. – Благодарение Богу хоть за то, что отъехал, не имея предубеждения ко мне, что могла умилостивить его за не свою вину. Сегодня с утра он дал мне короткую аудиенцию. Она, может, продолжалась бы дольше, но они следили за ним, чтобы у него честное, братское сердце открыться не могло.

Принцесса заплакала.

– Милостивая пани, – проговорил Вольский, – слёзы тут не помогут, надобно мужество и великое сердце, так как, не дай Бог, придёт минута, когда на мужестве вашей милости будут покоиться судьбы народа.

Чудо может случится и здоровье вернётся, но такому, как сегодня, королю доктора не обещают долгих дней. В предвидении этого несчастья во всей стране распространяется беспокойство и тревога. Король жив, а уже бегают к чужеземным панам послы и шпионы, объединяя им друзей.

Император Максимилиан до сих пор кажется из всех наиболее деятельным, а оттого, что имеет за собой кардинала, который станет за многих, лишь бы мы в неволю к австрийцам не попались.

Принцесса с любопытством слушала, вытирая слёзы.

– Это ваша вещь, – отозвалась она, – предотвратить заранее, чтобы вам вреда не было.

– А вместе и вашей милости, – добросил Вольский. – Я к императорским не отношусь, а предпочёл бы, чтобы вы могли получить французского принца, которого рекомендовал карлик.

Принцесса Анна зарумянилась, но Вольский не мог заметить перемены на её лице, потому что по-прежнему вытирала слёзы.

– Крассовский так же, как здесь, – добавил Вольский, – панам Зборовским поведал о герцоге Анжуйском и ручается, что они приняли очень близко к сердцу его кандидатуру на корону.

– Всё это рано, – шепнула принцесса.

– Милостивый наш пан, если бы даже ему Бог соблаговолил продлить жизнь, – подхватил Вольский, – всегда бы сам даже, будучи бездетным, должен думать о выборе преемника, причём будущую судьбу вашей милости мог и должен был обеспечить.

– А! Мой староста, – тоскливо и грустно отозвалась принцесса, – моя судьба для всех будет последней вещью, о которой подумают. Я на сиротство без опеки приговорена.

– Нет, – возразил Вольский, – ежели ваша милость захочет только из-за одного достоинства своей крови о правах своих упомянуть и вместо слёз показать энергию и настойчивость. У меня лучшее предчувствие. После этих грустных дней Бог и нас, и вашу милость наградит самыми ясными.

Не смела принцесса напомнить старосте ни об оставленных у неё изображениях королевской семьи, ни о Крассовском, которого ещё видеть желала, но сам Вольский намекнул, какое милое имел общество карла, который пребывал в его доме, спрашивая принцессу, позволит ли она ему ещё раз поклониться ей.

Анна вкратце согласилась на это, спрашивая, что дальше с собой думает этот гость предпринять: останется ли в Варшаве или выберется назад во Францию.

– Не знаю, – сказал староста, – но мне кажется, что, посетив в Подлясье семью, сначала вернётся к панам Зборовским, которые ему очень симпатизировали, а те, видимо, так принимают Генриха к сердцу, наперекор тем, что уже сегодня сносятся с императором, что готовы использовать Крассовского, как инструмент.

Новый румянец покрыл лицо Анны, которая ничего не ответила.

Вольский вскоре с ней попрощался, но сразу на следующий день появился здесь снова, привезя с собой Крассовского.

Карлик, как бы хотел показать, что принял обычаи французского двора, нарядился ещё старательней, чем в первый раз, и было ему дивно к лицу в этих одеждах, так шитых, украшенных, изысканных, словно предназначены были самой привередливой женщине.

Начиная от платья и плащика даже до шляпы и цепочки – всё снова было другое, новое и подобранное, чтобы всё составляло красивую целостность.

Более смелый теперь, весёлый, Крассовский рассказал об изысканных забавах двора, о дворцах и королевских резиденциях, о великолепии королевы, о её великом и необычайно хитром уме.

Мало что говоря о короле Карле, перешёл сразу к герцогу Анжуйскому, любимцу матери, который наследовал её ум и талант… а и очень могло быть, что и французский трон позже мог достаться ему.

Принцесса увлечённо слушала, хотя ни спрашивать, ни показывать не смела, что это её весьма интересовало.

Ей причиняло сильную боль, что, слушая о великолепии, об изысканности двора, к которому карл был привыкшим, сама так убого и скромно, сиротски его принимала. Поэтому бросила она словечко о том, как она и брат были в путешествии, а по причине слабости короля всё нарушалось.

Крассовский, коему хватало рассказов о дворе, о самых главных особах, окружающих молодого короля и королеву-мать, рассказывая о разных приключениях, о забавах и занятиях, несколько часов занимал принцессу и, должно быть, её действительно заинтересовал, когда прощающемуся она забыла отдать оставшиеся изображения.

Она вспомнила о них слишком поздно, когда уже староста с Крассовским сели в колебку, а посылать их за ними устыдилась. Таким образом, они остались ещё при ней… и бедная принцесса порадовалась в душе, что могла лучше присмотреться к этой своей надежде, которой стыдилась, но отрекаться не хотела.

Всё как-то так складывалось, как если бы Провидение, смилостивившись над ней, хотело за долгие дни слёз и тоски, за покинутость и сиротство неожиданно наградить её великолепной судьбой.

Сердце её билось от той мысли, что и она могла иметь семью, мужа, детей… собственную волю и силу доброго служения людям, когда теперь, связанная, даже не имела причины быть милосердной.

Это имя Генриха ей постоянно повторялось, образ нареченного юноши мелькал перед её глазами.

На самом деле австриец Эрнест был также молод, был императорским сыном, но какое-то отвращение и страх она чувствовала к этому дому, союз с которым никогда Польше счастья не приносил. Августу одна из эрцгерцогинь дала с собой траур, другая – долгие мучения и отчаянные года борьбы.

Глаза принцессы обратились к Франции и в сердце вступила надежда.

* * *

Никогда, может, ни одна женская веточка великого царствующего дома не находилась в таком положении, в какое принцессу Анну каждую минуту ожидаемая смерть брата могла поставить.

Из многочисленных братьев и сестёр, всё, что жило, было рассеянно и разбито. Август кончался равнодушный уже ко всему на свете, уходя бездетно, последним из рода.

Шведская королева, претерпевшая много и страшно, была целиком теперь предана своей семье и стране, над которой царствовал её муж. Между ней и Анной продолжались отношения, бегали письма, но доказательств большой любви Катерина не давала, больше требуя от Анны, чем принося ей, беспокоясь главным образом о наследстве после матери и братьев.

Дела об этом наследстве представляли самый крепкий узел, который королеву Катерину связывал с Польшей и сестрой.

Нежности сердца, сострадания не было и в письмах.

Напрасно Анна своими покорными, послушными письмами старалась пробудить в сестре чувства, которыми было охвачено её сердце.

Юхан III, муж Катерины, зная о том, что врачи приговорили Августа на смерть, сам уже думал о польском троне, о соединении двух государств. У него был младший сын Сигизмунд[4], которому так же, ежели не себе, он рад был обеспечить корону.

А Анна? Анна уже в то время была готова для брата и племянника, которого любила как собственного ребёнка, отказаться от своей мечты и своих прав.

Об этом ребёнке сестры, присваивая его за собственного, она писала, узнавала, хотела быть ему матерью. Её сердце требовало кого-то, чтобы любить и посвятить себя могло.

С княгиней Брунсвицкой, второй сестрой, отношения были ещё более близкие, более сердечные со стороны Анны и отмеченные такой смиренностью, отдачей себя, послушанием, жертвенностью, как если бы София платила за эти чувства. Между тем княгиня Брунсвицкая обходилась в своих письмах, написанных к Анне, довольно грубо с ней, злоупотребляла важностью, требовала, приказывала, редко вежливым словом отвечала Анне, которая унижалась перед ней.

Более могущественная, имеющая, более свободная княгиня Брунсвицкая редко в чём помогала Анне, чаще всего требовала от неё жертв, внимания, и хмурилась, когда её приказы тут же не выполнялись.

Со стороны принцессы шли дары за дарами, всякого вида услуги, а от княгини с трудом в самые тяжёлые часы могла выпросить какой-нибудь маленький заём.

София обходилась с ней как наставница, учительница, принимая протекторские тона. Но из их двоих, шведской королевы и принцессы Брунсвицкой, последняя была ещё к Анне более сердечной, больше сестрой.

Мы видели к каким грустным последствиям привели дворцовые интриги, отделяя Сигизмунда Августа от сестры. Она не могла ему простить того, что на одном дворе, под одной крышей ей приходилось жить с Гижанкой и её «щеночком», с бесстыдной Орловской, ведьмой, иными бабами, что из-под её опеки украли Заячковскую, сватая королю как супругу.

Мнишки рисовали нерасположение Анны и предубеждение к брату в таких красках, что его сердце отворотили от неё. Только в момент писания завещания, хотя епископ Красинский, льстя Августу, так же был против Анны, дрогнула совесть короля и он не обидел её, но, как надлежало, сделал наследницей значительнейшей части своего имущества.

Это было наилучшее доказательство, что больной король поддавался фаворитам, но чувствовал свой долг и на смертном одре хотел за причинённый вред наградить.

Среди более известных дам, которые в эти минуты так же при короле и в королевстве занимали главнейшие положения, принцесса не имела почти никого, на кого могла бы рассчитывать.

В Малой Польше совсем не занимались и не думали о ней, а в Литве заранее отказали во всех правах, не только как наследницы страны, но даже от наследства после царствующего.

Князь-подканцлер Красинский, не вторя королю, а в деле поддерживая Мнишков, громко говорил, что, кто хотел иметь милость у пана, не должен был ни бывать у принцессы, ни поддерживать с ней отношений.

Из более могущественных и значительных, как друг, опекун, как верный слуга Ягелонов, поэтому и Анны, а в особенности княгини Брунсвицкой, выступал референдарий Судзивой Чарнковский, фигура, характерная для своего времени, неоднозначная, двуличная, в действительности совсем иная, чем казалась на первый взгляд.

Привязанность его к Ягелонам и Ягелонкам была прикрытием полной преданности императору Максимилиану, дело которого Чарнковский чересчур ловко поддерживал, но делал это так секретно, так умело, чтобы тот не потерял популярности и не восстановил против себя никого. Для Чарнковского судьбы собственной страны, а тем более Анны, не были вещью первой и главной – интерес императора был превыше.

Притворялся привязанным к Анне потому только, чтобы, помогая ей, присматривать за ней и не дать ничего учинить против интересов Максимилиана. Чего не мог достичь один, то старался через княгиню Брунсвицкую, с которой был в близких отношениях, подействовать на Анну.

При короле Чарнковский до последнего часа так умел действовать, что ни Мнишки, ни Красинский его не боялись и не находили опасным. Служил, перевозил деньги, не сопротивлялся и даже не защищал Анну, чтобы не попадать в подозрение.

Ловкий, хитрый, проницательный, думающий только о себе, Чарнковский надеялся с выбором австрийского принца выплыть наверх и получить самые высокие должности. Никто не мог догадаться о его подземных ходах, хлопотах, расчётах и сети интриг, какими он опутывал принцессу.

Анна его ручательствам и клятвам, горячим заверениям любви к семье верила тем сильнее, не подозревая его даже в том, что интриговал, когда референдарий и ей и судьбой её готов был без угрызений совести пожертвовать императору.

Из могущественных панов и высших должностных лиц не имела принцесса больше никого. Наилучшего сердца, но болеющая, печальная, отказывающаяся, часто замкнутая в себе, неизвестно чем заранее создала мнение женщины, которая, по мнению многих, «могла быть второй Боной».

Её враги пользовались этим грозным выражением, выявляя в ней хитрую интриганку, которая всеми средствами могла добиваться власти. Эта клевета не имела ни малейшей основы, но однажды брошенное слово, когда пойдёт с уст на уста между людьми, имеет странную силу.

Самая мягкая из Ягелонок, которая до сих пор не имела характера показать ловкости, начала походить на «вторую Бону».

Этого было достаточно, чтобы её отталкивать. Впрочем, судьбой сироты не не занимался никто.

Можно было предвидеть, что люди могли её использовать как инструмент в своих расчётах, но для неё самой никто ничего делать не думал.

Привязанность к династии не была такой сильной, чтобы для неё хотели учинить малейшую жертву.

Так Анна была окончательно обречена на небольшого значения своих слуг – нескольких сочувственных, которые никакого влияния не имели.

Достойный обозный Карвицкий из-за своего доброго сердца и милосердия относился к ней доброжелательно. Ротмистр Белинский, как верный слуга семьи – с рыцарской готовностью мог встать на защиту притесняемой.

Один и другой всё-таки могли не много, влияния у них не было никакого, Карвицкий добился последней аудиенции, Белинский собирался позже встать на охрану наследства короля, для сохранения его принцессе.

К этим двум надобно причислить также как они верного королевской семье Рыльского, которым пользовалась то шведская королева, то княгиня Брунсвицкая, то Анна. Отпущенный для них, он ездил с письмами, с поверенными посылками, с устными рекомендациями; неутомимый, ревностный, но только это одно мог сделать, ничего больше.

Человек был маленький и незначительный.

Со смерти последнего охмистра[5] принцесса Анна не имела назначенного на его место преемника. Выполнял эти обязанности некий Ян Корецкий.

Это был добрый человек, доброжелательный для своей пани, верный, честный, но тесной головы, не видящий далеко, дающий себе по очереди внушать что кому нравилось. Тучный, крепкий, медлительный, придающий себе важность, которой удержать не умел, Конецкий постоянно совершал ошибки от добродушия и глупости.

Люди над ним шутили, но он всегда был рад от того, что делал, и никогда не давал убедить себя, что мог бы ошибиться.

Талвощ, литвин, живой, деятельный, благоразумный, сын богатого землевладельца, попал на двор принцессы недавно, стечением странных обстоятельств, не найдя места при короле.

Возможно, он не остался бы здесь, потому что служба принцессе никакого будущего ему не обещала, но, к несчастью, его приковали красивые глаза Доси. Он стал одним из самых ревностных, самых ярых помощников осиротевшей пани.

Он отличался от других тем, что когда практически все старались удержать Анну в бездеятельности, спокойном выжидании, отказа от всяких усилий на свою руку, Талвощ доказывал, что принцесса должна была выступить активно в защиту своих прав и не забывать, что была Ягелонкой, которой Польша и Литва всё-таки что-то были должны.

По этой причине Талвощ и с Конецким, и с другими постоянно должен был ссориться. Его находили опасным, хотели от него избавиться, но и он держался твёрдо и Анна постепенно начинала становиться смелей, слушать его, набираться энергии, какой никогда не имела.

Обстоятельства также подействовать на неё никогда не могли. Забитая, забытая, она всегда была вынуждена слушать Бону, которая для неё, как и для остальных сестёр, не имела сердца, слушать потом сестёр, подчиняться воле брата.

Едва пару раз разрешили ей объявить собственное убеждение, когда дело шло о браке сестёр, а Анна для них сделала из себя жертву.

Энергия, какой её наделила природа, отдыхала, словно усыплённая, служила только для сопротивления несчастьям, унижений, давлений, которые сносила с важностью и высокомерием. Теперь в первый раз близкая и предсказуемая смерть брата призывала её к действию, к выступлению, к объявлению силы.

Талвощ пытался её в ней пробудить. После долгих лет бездействия это не могло пройти легко, впрочем, принцесса была окружена людьми, против которых должна была действовать с осторожностью.

Из мужского окружения, добавив доктора Чечера, молчаливого медика, который собирал травы, в политику не вдавался и мог развеселить принцессу, но помочь ей бы не сумел, ксендза Яна Бораковского, секретаря короля, ограничивающего себя духовным служением, не было при принцессе почти никого больше.

Из женщин при ней была давняя охмистирина Жалинская, которая теперь представляла бремя и полностью служению не отдавалась, так как по своим взглядам была готова пожертвовать принцессой.

Веря в то преимущество, какое ей давали долгие лета службы, Жалинская, которая имела сына двадцати с небольшим лет, пана Матиаша, парня, воспитанного до испорченности и честолюбия при дворе Сигизунда, заранее составила себе план создания для него такого положения при принцессе, чтобы ей, её имуществом и делами завладел.

С этой целью она держала его при себе, навязывала непрестанно принцессе, а, когда та довольно холодно принимала неприятные для неё услуги, гневалась, бурчала и не уступала. Смотрели уже косо на то, что Жалинская, живущая рядом со своей пани, в каморке при себе держала взаперти сына и велела ему даже тут ночевать.

Где было нужно посредничество, конфиденциальная беседа, Жалинская навязывала принцессе сына. Она велела ему писать письма, поддерживать регистры, вклинивала его где только могла.

Принцесса сносила терпеливо, но было видно, что её это тяготило.

Дерзкий, назойливый, распущенный Матиашек был тут, за исключением матери, большой докукой.

Жалинская, не в состоянии вынудить принцессу сдаться ей, постоянно теперь упрекала и самым нескромным образом бурчала. Упрекала её, что притворяется больной, что напрасно жалуется, что всем в тягость, что ей ни в чём нельзя угодить.

Старую няньку, нудную и назойливую, принцесса переносила с ангельским терпением.

Настоящей подругой сердца, от которой Анна не имела тайн, была София из Смигла Ласка, коронная крайчина, давно с принцессами Софией, Катериной и с нею связанная воспоминаниями детства.

Крайчина одинаково любила княгиню Брунсвицкую и Анну, но сейчас не могла быть с последней и только письмами они сносились друг с дружкой. Обещала, однако, приехать. Была это женщина деятельная, живая, любящая занятие, благородного характера, а прежде всего, ненавидящая отдых. Ей было необходимо постоянно что-то писать, о чём-то стараться, что-то знать, чего никто не догадался.

Готова была подвергать себя опасности, работать, ездить, лишь бы не скучать от отдыха и безделья.

Крайчина была в сердце Анны единственной, а хотя рядом с ней стояли пани Элжбета Свидницкая и Элжбета из Гульчева Брудзевская, вдова лучицкого воеводы, и Зося Ласка, дочка воеводы серадского, ни одна из них не могла равняться крайчиной.

Брудзевская, немолодая, немного уже обременённая возрастом, не могла так активно служить принцессе, как хотела бы, Свидницкая не была свободной из-за семьи; Зося Ласка слишком молодая, чтобы, кроме веселья, улыбки и слова утешения, могла бы сюда что принести.

И все эти рассеянные подруги нескоро обещались прибыть, чтобы оживить одиночество Анны и разделить судьбу. Поэтому за всё утешение, как единственную наперсницу, имела Досю Заглобянку, которую воспитала, к которой привязалась, как к ребёнку.

Было это создание уникальное, разумное, храброе, готовое для Анны на всё, но, несмотря на безмерную энергию и хитрость, она могла не много; пожалуй, в доме и когда дело было о защите от Жалинской.

Вместо Матиаша Жалинского, Анна её использовала для писем, когда их не могла писать сама, ею пользовалась, желая сохранить в чём-то тайну. Дося умела её развлечь, прибавить мужества, предотвратить постоянные нападения охмистрины, избавить от её сына и т. п.

Матиаш, парень как секирой вытесанный, придворный испорченностью, но не умом, так как был тупым, хотя много мнил о себе, не мог ежедневно видеть и неустанно тереться о Заглобянку, не увлёкшись её необыкновенной красотой.

Вздыхал по ней, равно с многими другими, имея больше, чем иные, ловкости рекомендовать себя, но все его старания, усилия, улыбки не смогли умилостивить девушку, для которой он был слишком ограниченным.

Она использовала его, но приближаться к себе не позволяла.

Напрасно мать, которая имела к нему слабость, старалась его поддерживать. Дося ухаживания обращала в смех.

– Всем известно, – говорила она Жалинской, – что я подкидыш, которого никто не хочет признать, замуж идти не думаю, по той причине, что муж меня мог бы упрекать, что я ему ничего, даже честного шляхетского имени не принесла!

Жалинская рассчитывала, однако, на своё могущество, влияние на Анну, её посредничество и сиротство Доси. По причине сына она также не выступала так против неё, как могла бы не раз, находя её помехой.

Заглобянка не переносила Жалинской, ясно видя её намерения в отношении принцессы. Не таилась с ними охмистрина, говорила открыто.

– Ей около пятидесяти лет, ей снится, что она ещё замуж может выйти. Зачем ей это. Возьмёт после брата достаточно денег, обеспечат её паны, дадут землю или в Мазовии, или где-нибудь ещё и будет Господа Бога славить, а мы при ней спокойно наслаждаться жизнью.

Я для неё сына охмистром воспитала, я и он, лишь бы глупых побуждений не слушала, нас хватит, чтобы всё в порядке держать.

Теперь со смертью короля всё так складывалось, что Жалинская начинала быть неспокойной. Слышала вокруг говорящих о том, что на случай его смерти, когда будут выбирать нового короля, наверняка, Анну рекомендуют как жену.

Жалинская не боялась удаления, хорошо зная сердце пани, но предвидела, что и сын, и она должны были отойти в сторону и уже так контролировать её не могли бы, как она себе планировала.

Среди этой кучки, заменяющий охмистра Конецкий обращался с великой важностью, думая, что чрезвычайно деятельный, а в действительности, не видя ничего и даже совсем ничего не делая.

Следил за порядком, ходил, спрашивал, выдавал приказы, которых не слушали, забывал о том, что говорил, а, впрочем, ревностно всегда упрекал пани во всём, хотя никогда его почти ни для чего не использовали.

Конецкому было достаточно, когда его служба и придворные чтили титулом охмистра и насмешливо ему кланялись.

Отъезд Сигизмунда Августа, которого принцесса видела только последнего дня и нашла почти догорающим, породил великое беспокойство.

Она оставалась одна в этом пустом замке, не будучи даже уверенной, будет ли иметь вести о здоровье брата. Никто о том не беспокоился. Один староста Вольский мог ей в этом послужить.

Референдарий Чарнковский собирался также находиться при короле и она рассчитывала, что письмом он сможет её уведомлять.

Выздоровления едва ли можно было ожидать, а спрошенный доктор Чечер, отвечал, что хоть чудеса случаются, но там, где бабы и колдовство докторам портят работу, не большую на них надежду следует возлагать.

В то время повсюду рассказывали, что покинутая королём какое-то время назад Заячковская, каждую неделю вечером определённого дня с какими-то обрядами бросала в огонь горох, проклиная, чтобы так же лопнул тот, что ей верным быть не хочет.

Другие чаровницы мыли и парили больного, отрывали лоскутки его одежд, чтобы иметь его в своей власти. Одна из них дала ему простое колечко, которое он носил как самый дорогой перстень.

Было всегда около короля этих баб, из Вильна и из разных сторон привезённых, достаточно… что же потом могли доктора?

Спустя пару дней после отъезда короля Жалинская узнала и принесла сразу принцессе то, что по дороге из Варшавы в Книшин Барбара Гижанка ждала Августа на Острове. Не было этому конца!

Кто же мог предвидеть, что ждало короля в Книшине? И что же с ним собирались предпринять любимцы, на милость которых он был отдан?

* * *

В воскресенье 6 июля смеркалось, когда староста тыкоцынский Лукаш Горницкий, вылезши перед двором из кареты, пешком пошёл к двери здания, в котором король лежал в Книшине, со страхом доведываясь о панском здоровье.

По лицам людей, которые стояли на крыльце и во дворе, по тишине, которая здесь царила, хотя было беспокойное движение, он мог заключить, что тут светилось зло.

Узнав, несмотря на мрак, старосту, вышел ему навстречу придворный Лисовский и шепнул, что король несколько раз слабым голосом спросил, не прибыл ли он, и наказал ему немедленно, когда явится, впустить к себе, хотя бы он отдыхал или дремал.

Шёл, поэтому староста, уже не задерживаясь, а тут его в первой комнате встретил референдарий Чарнковский, который сидел у окна со сложенными руками, словно молился, и, увидев Горницкого, поднялся к нему.

– Идите к королю, идите, – шепнул он, понижая голос, – он хотел говорить с вами. Плохо ему. Духовные его к примирению с Богом и принятию Святых Тайн готовят. Жизни осталось не много.

Когда он это говорил, из другой комнаты выступил Якоб Залеский, староста пиасечинский, и, увидев Горницкого, поспешил к нему, говоря:

– Король ожидает вас.

Не вдаваясь, поэтому, уже в расспросы, Горницкий поспешил за Залеским, который проводил его в спальню.

В комнатах, через которые они проходили, пановала тишина и наполнял их грустный вечерний сумрак. Воздух был тяжёлый и душный.

У двери спальни, когда тихонько постучали, появился Княжник, который уже собирался окрикнуть, чтобы не прерывали пану отдых, когда, увидев старосту, поднял заслону и быстро впустил его, не спрашивая.

В комнате также было очень темно, только в уголке горела заслонённая маленькая лампа, а что окно не было полностью закрыто, пламя её двигалось и мигало.

В глубине на широком низком ложе, зашторенном алым балдахином, отдыхал король, болезненно дремля и грезя, весь в ткани, только с ногами, покрытыми шёлковым одеялом.

Жёлтое, похудевшее лицо его виднелось, лежащее на белых подушках, с закрытыми глазами. Руки белые, костлявые, держал сложенными на груди.

Несмотря на то, что староста старался войти как можно тише, Сигизмунд Август услышал или почувствовал его прибытие, медленно тяжело поднялись веки и задвигались бледные губы.

Горницкий, взволнованный видом умирающего, стоял как вкопанный и его глаза увлажнились.

Мгновение продолжалось молчание, с ложа послышался слабый голос.

– А, это ты… наконец-то… я ждал…

Одна рука с трудом немного поднялась и сделала знак, чтобы он подошёл. Послушный Горницкий медленно приблизился на цыпочках.

Глаза короля, которые были впалыми, поднялись к нему и уста дрогнули.

Староста, так давно и хорошо знавший короля и видевший его в разных расположениях духа, был испуган переменой его лица.

Было это всегда то же самое, серьёзное, ягелонское лицо, облачённое какой-то вечной грустью, но сейчас, приближающаяся смерть придавала ему торжественное выражение, ещё более величественное и важное.

Это не был уже человек, живущий на земле и занятый земными делами, но духом частично в ином мире.

Староста ни одного вопроса задать ему уже не смел, стоял, с болью в душе всматриваясь в него, и заломил руки.

Было слышно тяжёлое дыхание в груди и хрип.

Несколько раз веки немного подвигались и упали.

– Конец, конец приближается, – отозвался он потихоньку после долгого периода ожидания. – Я жил слишком долго, слишком долго, страдал много… оставляю вас сиротами.

Горницкий еле мог подавить плач, который, несмотря на мужество, наполнял его грудь и глаза.

– Милостивый пане, – сказал он, – живите, Бог милостив, здоровье к вам вернётся.

На устах короля была видна как бы незаконченная усмешка.

– Ни для себя, ни для вас этого не желаю, – промолвил он крайне тихим голосом. – Я боролся напрасно, с долей бороться напрасно, никто своей участи не избежит.

Король остановился, словно ему не хватало дыхания, поглядел на Горницкого и шептал снова:

– Вся жизнь, вся стоит предо мной как развёрнутая карта. Вижу её перед собой. Полоса предназначений. У колыбели мать, да, мать, которая должна была быть моим гонителем и недругом моего счастья. Отец, любящий и суровый… льстецы и женщины… а! эти женщины, эти соколы, которые отравили мою жизнь. Из-за них гибну! а я так их любил!

Он замолчал снова.

Горницкий хотел остановить его, и шепнул, что разговор раздражает и утомляет его.

Август, казалось, не слышит и не понимает. Дыхание стало более живым, веки открыли впалые глаза, но сверкающие необычным блеском.

– Ты видел Элжбету[6], первую мою… пала жертвой, невинная, бедная, ангельское создание. В чём она провинилась, что ей мученицей быть предназначено…

Барбара[7]… а! любимая моя Бася, за которую с народом бороться, с матерью войну вести, с целым светом ссориться пришлось, её и меня желчью и полынью поили.

И та, как цветок, на моих глазах увяла… и та…

Горницкий заметил, как две слезы появились медленно из-под век и, нестёртые, покатились медленно по лицу, исчезая где-то на ткани, в которую просочились.

И снова было молчание, король немного поднялся, сделал усилие, но ослабевшее тело вынудило упасть безвольно на постель, он дышал всё тяжелее, но дыхание становилось учащённым.

– Хотел жить с Катериной, тогда смерть нарушила планы. Не мог победить себя. От того, что умру бездетным, последним, со мной в могилу пойдут Ягелоны.

Бог, судьба, предначертание, фатальность, железный закон разрушения.

Горницкий хотел что-то вставить, чтобы грустные эти мысли изменить, король говорить ему не дал.

– Бездетным! – промолвил он. – Это ничего, но сойти без доброго имени, без утешения от великого дела.

Староста, я всё хотел, но ничего не мог. Литва до сих пор дуется на то, что обеспечили её будущее. На Унию я работал всю жизнь, из-за неё отказался от прав… они её не хотят…

Уважал их свободы… плевали мне в глаза за это. Не было более несчастного, чем я. На Русь собирался идти отнимать забранное… препятствия мне ставили.

Врагов повсюду, друзей не имел нигде, нигде, никого.

– А! Милостивый пане, – прервал Горницкий, – не чините нам, верным слугам своим, кривды, мы ценили вас и любили!

– Многие? Кто? – прервал король. – Мой староста, смерть глаза промывает и даёт зрение, что до глубины души проникает… вижу в каждом, что в себе носит, до мозга костей.

Друг для добычи, любовник для милостей и даров, есть многие, а кто любил?

Он замолчал и медленно ударил себя в грудь.

– Я виноват, виноват, – шептал он, – прости мне, пане, я много виноват, а прозрел слишком поздно.

Староста, помните о той сироте, принцессе Анне, я жизнь ей отравил. Что с нею будет? Будет до конца жизни слезами обливаться?

– Милостивый пане, – подхватил Горницкий, – народ никогда своих панов крови не отвергал и не забыл о ней. Не тревожьтесь за судьбу принцессы.

– Слишком поздно придёт к ней корона и брак, – прервал снова тише король. – Катерина много претерпела, София овдовела, сирота Анна на вашей милости.

А что же с этим королевством?

Король остановился и долго молчал, смотрел на старосту, как если бы его вызывал.

– Выбирайте осторожно, чтобы за чечевицу прав своих не лишились. Достаточно тех, кто стремится к нашей короне.

– Император первый, – прошептал Горницкий.

– Император? – пробормотал король. – Из-за них мы потеряли Чехию и Венгрию, обе страны Ягелонам принадлежали. Отец дал им себя запутать и вырвать их у себя. Император сделал меня бездетным, император закуёт вас в неволю!

Он поднял руку, которая тяжело упала на постель.

– Литва за царём[8] из страха. Он тиран. Катерина цепенела от страха, чтобы её не выдали ему; не отдавайте ему Анну, бедную Анну. Убьёт её.

Не смел Горницкий вспомнить о французе, но король сам шепнул:

– Французского короля брат сватается, чужой нам, далёкий, молодой. Польша ничто для него, он ничто для вас.

И добавил после раздумья:

– Прусский герцог? Кто же знает? Захотите его?

Староста слушал с напряжённым вниманием, но эти мысли, перемещающиеся по очереди в голове замечтавшегося, казалось, его слишком удручают; он прервал его, успокаивая.

– Милостивый пане, Бог милосерден. Если осиротить не захочет, будет заботится! Зачем же беспокоиться заранее.

– Да! Судьба неизбежна, необходимость железная, – вздохнул он. – Вижу будущее, вижу его… грустное…

– Ваша милость, – отозвался Горницкий, – хотите мне выдать какие-нибудь приказы? Вы приказывали меня позвать.

Король беспокойно провёл рукой по лбу.

– Не знаю уже, – сказал он, – да… вы были мне нужны… Мне хотелось иметь кого-то при себе…

Его глаза повернулись к двери.

– Соколы и орлы… жадные… никого больше… все чего-то выпрашивают, никто ничего не приносит. Слова утешения… доброй слезы…

– Какой это день? – спросил он вдруг.

– Воскресенье, – шепнул Горницкий.

– Да, было это сегодня утром? Или вчера, или месяц назад? Уже не знаю. Вместе смешалось вместе, всё прошлое лежит запутанным передо мной. Эти соколы…

– Избавиться бы от них, милостивый пане, – сказал староста.

– Плачут, – начал король, – как отец, женских слёз перенести не умею. У Гижанки есть дочь… Мой единственный ребёнок. Заячковская… знаешь… я хотел на ней жениться… ждёт… мир связан…

Зюзю Орловскую даже сюда привезли… и та… А! Эти соколы!

Не смел ничего сказать Горницкий, но ему сделалось неприятно, а когда потом король замолчал, отважился шепнуть:

– Не думать бы о них!

– Да, – вскоре сказал король, – чарами меня и напитками взяли, а здоровье и жизнь ушли. Тех, кого я любил, судьба быстро у меня вырвала… промелькнули через жизнь мою как тени, только сны теперь о них. Вижу их, как бы живые были. Стоят около меня… Элжбета и Бася вместе. Староста, – сказал он живей, – ты привёз мне с собой их изображения?

– Они имеются в Тыкоцыне, – ответил Горницкий.

– Я сейчас хотел иметь… порадоваться ими, – сказал король. – В Тыкоцыне! Езжай же за ними, прошу тебя, езжай и завтра спеши ко мне с возвращением. Хочу их иметь, хочу иметь их непременно сейчас, хотя бы до могилы.

Горницкий начал объяснять, почему их не забрал с собой, но тот, погружённый в мысли, уже, казалось, его не слушает, и повторил:

– Завтра, привези мне их завтра.

Затем словно что-то себе припомнил:

– Белинский, – спросил он, – есть в Тыкоцынском замке?

– Ни на шаг не отходит от него, – ответствовал Горницкий. – Это человек, на которого можно положиться, милостивый пане.

– Поэтому я его над моей казной поставил, – слабеющим голосом добавил Август. – Это муж старой веры, старой праведности. Скажи ему, пусть никому ни отдаёт после меня имущество, кроме принцессы Анны… Она сестёр не обидит, а я хочу, чтобы она обиженной не осталась. Бедная Анна… На её сиротство упадёт корона! Кто знает? Вырвут у неё, может, и моё наследство и её… из Ягеллонок последней.

– Милостивый пане, не может этого быть, – прервал староста, – этих мыслей даже не допускайте; люди бывают неблагодарными, народ неблагодарностью запятнать себя не может.

Лицо Сигизмунда Августа сменило насмешливое выражение.

– Ты ошибаешься, староста, ошибаешься, – промолвил он, – наоборот, благодарных людей, может, что-то найдётся, народы всегда должны быть неблагодарны!

Напрасно хотел запротестовать староста тыкоцынский, король покачал головой.

Но в результате долгой уже беседы была видна усталость.

Среди неё Сигизмунд Август иногда казался спящим. Ему не хватало слов и заполняло их бормотание… Бормотания прерывали новые. Староста не смел без разрешения ни удалиться, ни дольше мучить короля, который, как только его видел, как бы побуждаемый к разговору, открывал уста, и вскоре, исчерпав себя, слабел.

В конце концов, думая, что аудиенция слишком затянулась, он сделал пару шагов от королевского ложа, но король услышал ходьбу и открыл глаза.

– Езжай, – сказал он, – езжай, скоро… прошу тебя… изображения, знаешь, два вместе, Элжбеты и Барбары, привезёшь мне их завтра.

– Я немедленно отправляюсь исполнять приказ, милостивый пане, – отозвался Горницкий, уходя.

Король, должно быть, уже не услышал ответа, потому что староста увидел его с открытыми устами, глубоко спящим, слышалось только тяжёлое дыхание и храп утомлённой груди.

Когда, осторожно подняв занавесь, староста тыкоцынский очутился в предыдущей спальной комнате, в которой у дверей стояли Княжник, Плат и чашник Якоб на каком-то тихом совещании, ему понадобился долгий отрезок времени, чтобы прийти в себя – так ещё в его памяти, в сердце звучало то, что слышал из уст умирающего.

Не подлежало для него сомнению, что король уже с этого ложа боли не встанет, что это были последние часы и слова последние.

Взволнованный до глубины души, Горницкий пытался овладеть собой, но рыданий сдержать не мог.

К стоящему недалеко от порога приблизился Фогельведер и взял его за руку.

– Всякая надежда потеряна? – спросил Горницкий. – Доктора, есть у вас ещё какая-нибудь надежда?

Фогельведер покачал головой.

Мгновение молчали. Доктор взял его за руку и вывел за собой в другую комнату, в которой, помимо референдария Чарнковского, временно находился маршалек Радзивилл, в стороне тихо расспрашивая Якоба Залеского о короле.

Увидев возвращающегося Горницкого, Чарнковский подошёл к нему.

– Ты говорил с ним? – спросил он.

– Да, – сказал староста, – и разговор был для больного, может быть, слишком долгим. Он утомил его, но отпустить меня не хотел.

– Дал тебе какие приказы?

– Приказал мне ехать в Тыкоцын, чтобы ему завтра привёзти два изображения, Элжбеты и Барбары, которые привык носить при себе.

– Завтра! – подхватил Чарнковский грустно. – Но кто же знает, будет ли оно… Бедный пан!

– Не вспоминал что о принцессе?

– Конечно, – отпарировал Горницкий. – Её судьба его очень интересует, имеет великое беспокойство о ней.

Референдарий замолчал.

– Оба доктора, – добавил он после приостановки, – никакой уже надежды не делают. Завтра король на смерть распоряжаться будет.

– Тем более я должен спешить в Тыкоцын, – заметил староста, – чтобы последнюю его волю исполнить и хоть малое привезти утешение.

Он вытер слёзы, они подали друг другу руки.

Уже была ночь, когда Горницкий оказался на дворе королевской усадьбы, который, хотя был тихим, тем не менее его наполняло множество людей.

Зная всех, староста мог, несмотря на темноту, распознать тех, что здесь суетились.

Крайчий и подчаший с Конарским, которому король всё доверял и отдавал ключ от денег, стояли при грузившихся возах. Было видно, что спешили, дабы с разделом ожидаемую уже смерть короля предупредить.

Запрягались кони, шептались люди; из сараев выносили сундуки и разные грузы.

Якоб, королевский чашник, известный своей жадностью и бесстыдством, также крутился около иных карет, с придворными: Платом, Конлфилским и Казановским.

Некоторые из них, казалось, вовсе старосту не замечают, другие смешались, видя его, медленно проходящего двор и рассматривающего то, что тут делалось.

Легко узнаваемая по своей полноте и дерзкой фигуре Сюзанна Орловская, одна из бывших любовниц короля, которая была сознательно в Книшине, ходила также, смотря за вещами, которые в суматохе этой ночи отправляли в свет, только бы из Книшина, боясь следующего дня, так как епископ Красинский, маршалек Радзивилл и референдарий Чарнковский могли задержать добычу.

Смущённый видом Горницкого, крайчий приблизился к нему, здороваясь.

– Я в неприятном положении, – сказал он, – король выдал приказы, чтобы некоторые вещи и раздаренные деньги выслать сейчас из Книшина. Я должен исполнить поручение, а кто знает, какая на меня позднее упасть может клевета. Никто не знает, что я тут ничем не распоряжаюсь, ничем.

– Да, – промолвил Горницкий, стараясь показаться равнодушным, хотя в нём бурлила кровь, потому что был быстрый и к возбуждению склонный, – хорошо было бы, пане крайчий, кроме подчашего, иметь другие свидетельства воли короля, потому что действительно легко предвидеть, что о растаскивании имущества люди позже вспомнят.

– Все знают, – ответил крайчий гордо, – что тут делается, свидетелей достаточно есть.

– То плохо, что те же свидетели будут обвинёнными, – начал Горницкий, – стало быть, их свидетельства не много пробудят веры.

Староста, спеша, хотел уже удалиться, и отошёл от Мнишка, когда с крыльца увидел догоняющего и дающего знаки референдария Чарнковского, который, взяв его под руку, не посмотревши даже на крайчего, стоящего на дороге, отвёл за ворота.

– Вы видели, что делается! – воскликнул он, ломая руки. – Когда король закроет глаза, не будет, что дать ему в гроб. Сегодняшней ночью разграбят остатки. Я знаю, что Конарский все деньги, что были, разослал во все стороны, так что из денег, заимствованных у гданьских купцов, гроша, по видимому, не осталось. Гижанка с Орловской и иными грабителями позабирали драгоценности, даже одного из многочисленных перстней и цепочек не осталось. Что было ткани, шкарлата, шёлка, меха – исчезло всё. Пустота, куда не глянь.

До утра, благодаря таким, как чашник Якоб, Княжник, Пуговский, который сегодня ещё себе привилей на Броновице приказал запечатать, не говорю о других и о вышестоящих, до утра не станет у нас ни одной серебряной миски.

– Я видел это, – отозвался староста, – но помочь не могу, ежели вы не сумеете, ежели ксендз-епископ Красинский, маршалек Радзивилл не в силах этому противостоять. Крайчий и подчаший ещё достаточно имеют обхождения и милости, чтобы нам всем уста позакрывали.

– И достаточно беззастенчивы, чтобы даже смерть их не воздержала от добычи! – прервал отчаявшийся Чарнковский.

– Счастьем, – добавил Горницкий, – король словно предвидел это ограбление, что имел более драгоценного и что хотел сохранить, выслал в Тыкоцын, где под хорошей стражей ротмистра Белинского никто не прикоснётся к скарбу. Король мне определённо поручил, дабы я повторил ротмистру никому не выдавать тыкоцынских вещей, за исключением принцессы Анны.

Чарнковский поднял вверх руку.

– Дай только Боже, – добавил он, – чтобы литовские и коронные паны силой не захватили что принадлежит ей по праву…

На следующий день, когда Горницкий вернулся с желаемыми изображениями, застал все окна открытыми, свечи, горящие около одра, а на нём тело последнего из Ягелонов, которому в гроб должны были положить кольца.

* * *

Ожидаемой, предвиденной была кончина короля, люди заранее готовились к размышлению о его преемнике, а каждый, быть может, больше выбирал его для себя, чем для Польши; говорили о близкой смерти и, однако, когда из Книшина жалобная весть: Король умер! разошлась по стране и во всех костёлах ударили в колокола, когда гонцы разбежались по всему королевству и Литве, извещая, что они не имели пана, неизмеримых страх охватил всех.

Сделались безоружными, отданными на добычу произвола дерзких и сильнейших – никто в жизни и имуществе не был уверен.

Не было короля, стало быть, не было судов и справедливости – отсутствовала всякая власть, текущая от трона.

Поначалу даже не знали, кому заменить, временно имело место доверительное превосходство, кто имел право приказывать, кого надлежало слушать.

Никогда на человеческой памяти, даже во времена войн и нападений, такая всеобщая тревога не охватывала всех; страна стояла открытой, безоружной, на милость неприятеля, а внутри – на самоволии заговорщиков и влиятельнейших.

Как если бы вторглись татары или Москва, укрепляли замки, приводили в порядок в усадьбах оружие, костёлы прятали свои драгоценности, по ночам ставили стражей.

Через несколько дней сосед начал бегать к своим ближайшим.

– Посоветуй мне! Что предпринять? Давайте съедемся. Никто о нас не думает.

Но кто должен был созывать съезд? Где нужно было собираться?

Кучки начали сбегать в городки, шумели, выкрикивали, качали головой, отчаивались.

Более смелые пробирались в гроды, в поветы. Каждая земля начала созываться отдельно.

Страна, что на протяжении долгих веков представляла собой единое целое, осиротением снова разбилась на кучки.

Малополяне совещались о себе, Великопольша у себя, Литва также закрылась в доме, Русь в границах, Мазовия в своих лесах.

Страх гнал и диктовал первые средства для обеспечения внутреннего мира и избежания смуты. С великой горячностью принимали драконовские законы против тех, которые решились бы воспользоваться бескоролевьем. Хотели за самые малые проступки карать смертью.

С недоверием поглядывали на сенаторов.

Там, наверху, известие о смерти короля, быть может, произвело наименьшее впечатление, только то, что горело под золой, начало гореть явно.

Сверху отзывались голоса, что скоро надлежит выбирать пана.

Этого пана каждый имел готового в запасе, но кто, как, мог его выбрать, кто мог о нём объявить – никто не знал. Светские сенаторы были рады действовать одни, наивысший сановник Церкви, будучи в то же время самым первым сенатором государства, главой и начальником, имел за собой неоспоримое первенство.

Шляхта не хотела право выбора уступить панам, паны не хотели полагаться на толпу шляхты, путаница в понятии этих прав царила очень большая. Традиция была потеряна или, скорее, не было её вовсе. Выборы царствующих всегда до сих пор связывались с правами крови и наследования – сейчас наследника не было.

О принцессе как наследнице трона в эту первую минуту неразберихи никто не подумал.

Можно смело поведать, что претенденты на трон больше поглядывали на принцессу Анну, чем местные сенаторы и духовенство.

Епископы и паны боялись только, чтобы Анна не была препятствием к выбору, не доведывалась о правах, не создала себе партии, не связала им рук.

И если подумывали о принцессе, то только, чтобы сделать её невольницей, отобрать у неё всякую возможность действовать, окружить её стражей, не дать ей двинуться и сделать шаг.

Анну боялись, эту осиротевшую и беззащитную, как если бы она в действительности была призраком Боны, угрозой и ужасом.

Принцесса в тревоге за жизнь брата проводила грустные дни в замке, не в состоянии даже иметь определённых известий из Книшина, когда гонец от референдария Чарнковского прибежал с письмом, объявляя жалобную новость:

– Король умер!

Анна, плача и молясь, бросилась на колени, она чувствовала, что в её жизни пришёл великий час, что она призвана заботиться здесь одна, она, слабая, обо всём достоинстве своей крови, что должна была вставать на защиту прав не ей одной, но служащих династии.

Но эта мысль промелькнула как вспышка в беспокойной голове, оплакать должна была сперва своего брата и единственного опекуна, жертву гнусных прислужников.

Прикрытая чёрной вуалью, она пошла, поддерживаемая своим слугой, сначала в замковый костёл на первую траурную службу. Тут она упала на колени, прося Бога о силе и вдохновении.

Среди этой молитвы она почувствовала, словно сверху на неё упал луч, словно какая-то сила сошла с небес, призывая её к действию.

– Ты последняя, все твои предки есть в тебе и живут, их славу и величие можешь либо похоронить навеки, либо спасти и дать им жизнь. Встань, иди, действуй!

Этот голос повторялся в её душе как призыв Божий, как приказ, принесённый ангелами.

Она защищалось от него своей слабостью и плакала, а неумолимый призыв по-прежнему продолжался: «Встань, иди и действуй! Ты плакала долго, бессильная, сейчас время слёз прошло и настало время труда и кровавого пота… Ты должна быть смелой и непобедимой; из могил деды наказывают тебе, не выпусти их скипетра из рук».

Когда после долгой молитвы, чувствуя себя разбитой, Анна встала, нашла себя, поражённая, более сильной, чем была. В неё вступил дух, и те, что видели её, идущую в костёл с опущенной на грудь головой, с неуверенной походкой, изумились, когда медленно возвращалась с холодным взглядом, прямая, с поднятой головой, в величии своего сиротства, словно вела за собой целый ряд умерших предков.

Слёзы иногда выглядывали ещё из-под век, но тут же высыхали.

Когда через минуту потом староста Вольский вошёл с поклоном и соболезнованием, посмотрев на принцессу, изумился. Она стояла перед ним величественная, уверенная в себе, важная, какой не видел её никто.

– Случилось, – сказала она ему, – страна и я – сироты, но я теперь чувствую себя ребёнком этого государства и отдаю себя с доверием под его опеку. Не оставляйте меня.

Вольский поклонился, заверяя, что все с великой любовью при своих панах стояли всегда и стоять будут.

Анна спросила его о подробностях смерти брата, о последнем часе, но никто не знал больше того, что он окончил жизнь в Книшине, что там царил большой беспорядок в момент смерти и что тело временно перевезли в Тыкоцын.

Переполох пановал ещё такой, что староста насчёт пребывания принцессы и её будущего содержания ничего не мог решить; никто не приказывал, не знали, кто должен был приказывать.

Анна в первый раз осмелилась объявить старосте о том, что касается её особы, то она чувствует себя свободной и вольной поступить так, как считает нужным. Вольский не прекословил.

Ожидали референдария Чарнковского, который должен был привезти и более определённые новости, и указания, как следовало поступать.

Следующий день принцесса провела в благочестии и размышлении, была молчаливой и погружённой в себя, как бы уже теперь хотела очертить будущий план.

Каждый день они вставали с надеждой, что Чарнковский примчится, ожидали его до вечера напрасно, а когда и письма не приходили, откладывали надежду до утра.

Следующие утро и вечер проходили также, а нетерпение росло, Чарнковского не было.

Наконец, однажды, когда всегда живой, подвижный, разговорчивый, откровенный, открытый, свободный, с лицом, которое каждую минуту выражало какое-то иное чувство, слишком ясное, чтобы могло быть правдивым, прибежал пан референдарий, весь в чёрном и траурном, и очень драматично упал перед принцессой на колени, со слезами целуя край её платья.

Кто же в этом порыве горя мог додуматься о поцелуе Иуды?

Референдарий громко декламировал:

– Моя пани! Королева! Я пришёл полностью отдать себя твоей службе, стать в твою охрану, быть твоим защитником.

Когда он встал и в свою очередь поцеловал руку, и сдержав этот запал, начал, остывший, говорить о смерти короля, о состоянии умов, уже вовсе не был тем человеком, каким вошёл минуту назад.

Принцесса была рада его слушать, так как имела в нём неизменную веру; её только удивило то, что когда она чувствовала себя призванной к действию, референдарий рекомендовал ей противоположное, чрезвычайную осторожность, дабы малейшим смелым движением не возбудила опасений и не потянула подозрений.

По его мнению, сенаторы боялись, чтобы она заранее не обеспечила себе прав, которые они сами должны были определить. Он советовал осторожность, умеренность, пассивность.

Принцесса слушала его, не смея отзываться, но сердце её билось – она ожидала чего-то иного.

– Ежели я совсем замолчу и ни о каких правах настаивать и напоминать им не буду, – отважилась она прервать, – они легко будут забыты и могут быть унижены.

– А! Нет, – прервал Чарнковский, – мы стоим на страже, мы не даём ни обидеть вас, ни забыть о вас, но панам сенаторам подставлять себя не стоит.

Анна замолкла; референдарий намекнул, что даже, по его мнению, принцессе следовало куда-нибудь удалиться, чтобы не находиться там, куда съедутся толпы, и где совещания шляхты и панов обещались. Не хотел, чтобы она осталась в Варшаве.

Он, должно быть, заметил на лице принцессы неприятное выражение, какое произвёл его совет, потому что ловко обратил разговор на иной предмет.

– Я стою в стороне и активен буду только на защите ваших дел, милостивая пани, в ваши намерения не мешаюсь, но уже со всех сторон слышу голоса и домыслы о выборе будущего пана.

Принцесса вопросительно взглянула.

– Наибольшая часть голосов, – добавил референдарий, – за императором, а скорее, за одним из его сыновей. Это работа кардинала, который сумел на свою сторону перетянуть даже таких непримиримых врагов, как Фирлей и Зебридовский, которые один против другого на зло могли идти, а пойдут вместе. Проезжая через города, вступая в гроды, – продолжал далее референдарий, – я имел возможность убедиться, что большинство голосов за спешный выбор и за австрийцев. Великий страх овладел умами, все боятся бескоролевья, рады бы в один час пана себе дать, чтобы какой-нибудь авантюрист не правил и не вихрил.

– Но это никоим образом быстро произойти не может, – отпарировала Анна.

– Так что все спешат со съездами, – добавил Чарнковский. – Чуть только разошёлся один, созывают другой, думают о третьем. Сбегались по поветам, сбегаются по землям, а далее хотят по провинциям, до тех пор, пока вместе где-нибудь не соберутся, с Литвой, конечно, также…

Принцесса слушала, Чарнковский говорил с запалом, а когда начинал о другом кандидате на корону, как бы невольно возвращался к императору.

Пришли на стол личные дела принцессы.

Имела она завещание брата и переданную значительную часть его казны, сложенную в Тыкоцыне под охраной верного Белинского, но коснуться этого было ещё невозможно. Между тем принцесса должна была жить, казна была пуста, даже было некому ассигновать из неё, хотя бы в ней что-нибудь находилось.

– Я не знаю, что делать, бедная сирота, отозвалась Анна, видясь с глазу на глаз с Чарнковским. – Денег мне никто тут не одолжит, остаток серебра заложила, не годится мне в такие минуты оказаться бедной и выклянчивать пропитание.

Мой референдарий, друг наш, пиши к Софии, которая тебе доверяет, вступись за меня. Неизбежная необходимость в том, чтобы прислала мне денег. Я должна уже ей, это правда, но Софии легче достать, нежели мне, а я, даст Бог, всё верну ей с процентами.

Чарнковский не смел отказывать.

– Пишите от себя, ваша милость, – я также поддерживать буду, но первый говорить не могу.

– Делай как считаешь нужным, – говорила Анна, – помни, чтобы задержкой меня позору не подверг. За остатками гонюсь. До тыкоцынской сокровищницы добраться не могу, пока завещание оглашено и принято не будет.

Она заломила руки.

– Сверх меры тяжкое моё положение, – прибавила она, – но утешаюсь тем, что продолжаться оно не может, что пане сенаторы, думая о стране, не забудут и обо мне.

Со следующих слов Чарковского было видно, что он хотел говорить о чём-то ином.

Он только заверил, что к княжне Брунсвицкой писать не замедлит.

Анна хотела послать нарочного, чтобы ехал и возвращался с деньгами, но для этого один Рыльский подходил, а не знала о том, возвратился ли он из Швеции.

Спустя мгновение Чарнковский снова как бы непреднамеренно начал говорить об императорской мощи и множестве друзей Максимилиана в Польше.

– Из того, что я тут могла слышать, – прервала Анна, – я конечно пришла к убеждению, что он очень много имел недружелюбных себе. Вы знаете, как поляки ревнивы за свои свободы, пугаются, как бы он их не сократил, как венграм и чехам, что бы ему тем легче далось, что наёмные войска всегда наготове имеет, и силой, что захочет, сделает.

Чарнковский смеялся над теми страхами.

– Милостивая пани, – сказал он, – кто это знает, не следовало бы сократить все свободы? Мы имеем их, быть может, до избытка, поэтому часто непорядок вкрадывается и частная гордость, когда пан на троне бессильный. Но те, что так заботятся о своих привилегиях, могут всё-таки проследить, чтобы в их сохранении торжественно поклялись.

Принцесса имела что-то сказать, когда потом Чарнковский верность императора Церкви начал восхвалять, что не менее ревностным сыном её был французский царствующий дом, но боялась выдавать свою слабость к этому Генриху, изображение которого, полное юношеского изящества, её очаровало.

Референдарий, до сих пор вовсе этого не предполагая, когда намекнул о Генрихе Анжуйском, начал смеяться над этим кандидатом на корону, которого целая Германия от Польши отделяла, и прежде чем он прибыл бы сюда, партия выбрала бы цесаревича, имела время привезти и короновать своего. Он назвал это несбыточной мечтой, невозможной и смешной.

Принцесса Анна зарумянилась, молчащая, и ничего не ответила.

– А! Кандидатов хоть отбавляй, не считая царя московского, которого вроде бы Литва хочет привести, но кардинал и там из головы Ходкевичей и Радзивиллов выбил дикую мысль отдать себя человеку, который ни людей и их жизни, ни прав уважать не привык.

Говорят также о трансильванском Стефане Батории, другие о саксонском герцоге Августе, но это маленькие князики, которых у нас никто не знает.

Прусского герцога особо некому поддержать, Юхана шведского также.

Слушала это всё принцесса, пока, воодушевлённый осторожным молчанием, Чарнковский не перешёл к Пястам, смеясь над теми, что желали себе выбрать кого-нибудь из своих и отказывались от новой силы, какую могли принести правящие иностранцы, богатые, имеющие союзы за собой и семью.

По его мнению, что легко было понять, один император имел наибольшую вероятность выбора.

Анна погрустнела тем больше, что референдарий, так воодушевившись и забыв о ней, о её интересах и правах совсем не вспоминал.

Только в конце, обуздав себя, добросил Чарнковский, что молодой Эрнест предлагал жениться… что на лице Анны вызвало румянец, но её вовсе не развеселило.

Она имела в уме и сердце Генриха, но это должно было остаться тайной, с которой совершенно никому довериться не могла. Ей казалось, что, несмотря ни на что, Бог, предназначивший его, сможет привести.

Разговор с референдарием, который начал его и закончил самыми торжественными заверениями своего посвящения Анне и семье, не оставил после себя впечатления такого успокаивающего, какого ожидала принцесса. Хотела ехать в Книшин, чтобы находиться при перенесении останков в Тыкоцын, Чарнковский ей сразу заявил, что, конечно, паны сенаторы будут против этого, а раздражать их не нужно. Опасались, как говорил, как бы принцесса слишком выдающегося не заняла положения и самовольно не потребовала следовать за собой.

Референдарий просил о терпении, об умеренности в первые дни, и ручался, что он не даст вреда причинить.

Из этих недоговорок нужно было догадаться, что вокруг принцессы сновали какие-то невидимые средства, чтобы за каждым движением её следить. Она немного испугалась и забеспокоилась.

Чарнковский, который всем прислуживал, кого мог использовать, либо какую выгоду вытянуть для себя, выйдя от принцессы, дал себя похитить давно близко знакомой Жалинской, которая его привела в свою комнату, по дороге уже жалуясь на пани, потому что к этому так уже привыкла, что сдержаться не могла.

– А, пане референдарий, – говорила она, поднимая руки и драматично выворачивая их, – а! смилуйся, пан, повлияй своей серьёзностью на принцессу, чтобы напрасно не грызла себя, не металась так, не жаловалась, а ждала спокойно, что паны сенаторы придумают и решат.

У меня с ней невыразимые хлопоты… срывается ехать к королевскому телу, на погребение, а тут эпидемия, а тут на поездку денег нет… Вокруг нас интриги и интриганы… Каждый ей что-то нашепчет, всех слушает, не зная, что у них по голове ходит, а мне, старой, верной, опытной опекунше не хочет верить и доверять.

Чарнковский качал головой.

– Многое принцессе следует простить, – сказал он, – измученная, бедная… и имеет перед собой ещё немало что пройти… Старайся, ваша милость, её успокоить и убедить, чтобы без совета старых друзей ничего не делала… пусть не хватается… Сенаторы и так боятся её.

Жалинская ломала руки.

Референдарий рекомендовал, как наилучшее, умеренность и терпение, а когда охмистрина начала жаловаться на недостаток, он поручился, что примас, дружелюбный к принцессе, он и другие обдумают для неё теперь соответствующие средства содержания.

В этом всём, что принёс Чарнковский, было немного правды, но не всё.

Принцесса не чувствовала ещё и не видела того, какими стражами её обставили, как каждый шаг её был внимательно изучаем. Паны сенаторы, будучи в то время в Варшаве, в первые минуты паники предвидели, что Анна захочет себе принять слишком важную роль, что может овладеть этими тыкоцынскими сокровищами, на которые Литва и Корона точили зубы, окружит себя партией, ухватит себе преимущество, будет управлять элекцией, навяжет им господина…

Боялись её энергии, хотя доказательств её не дала ещё.

Талвощ первый, который бегал, подслушивал, выведывал, шпионил, дошёл до того, что хотели Анну обязательно такой близкой окружить стражей и надзором, чтобы шагу самовольно сделать не могла.

Он так же первый прибежал, испуганный, донести ей о том.

– Милостивая пани, – сказал он живо, – с помощью референдария, ежели он действительно вам верен, нужно этому сопротивляться, а не дать сделать из себя невольницу.

Я, конечно, знаю, что вашу милость хотят из Варшавы выпроводить, к вашему боку добавить сенаторов, которые бы не выпускали из глаз; из Варшавы под видом эпидемии выслать в Плоцк или в Ломжу. Говорят, что даже посланцев и письма будут принимать, чтобы без ведома сенаторов ничто из тех не ушло ни в Стокгольм, ни в Брунсвик.

Принцесса побледнела, слушая, но так слишком запугать себя не дала. Минуту подумала.

– Попробуем-ка, – отозвалась она, – вольна я ещё или нет. Прикажи, ваша милость, колебки и мозайки приготовить, поеду в Блонь. Усадьба там в самом деле не слишком удобная, но я на том особенно не настаиваю. Посмотрим, покусится ли кто-нибудь задержать меня.

Талвощ побежал выдать приказы.

Немедленно дали о том знать референдарию и другим сенаторам, произошло некоторое движение, совещались, бегали, но решили не тревожить принцессу, ставя ей препятствия для отъезда.

На следующий день она поехала в Блонь.

Талвощ, который вился и крутился, чтобы что-то уловить и предостеречь, между тем узнал, что два француза, высланные королевой-матерью из Парижа, старались в тайне попасть к принцессе и у неё иметь аудиенцию.

Он колебался, объявить принцессе или нет, и в этой неопределённости, не зная, что решить, направился к Досе Заглобянке.

Никто, даже и она не знала твёрдо, кого себе желала Анна: цесаревича Эрнеста или французского Генриха, но проницательное око женщины угадало то, в чём принцесса не признавалась.

Таким образом, в Блони, когда Талвощ отдыхал, прежде чем снова пустился бы на разведку в Варшаву, Дося пошла к своей пани, так рассчитав, чтобы Жалинская её подслушать и навредить не могла.

– Принцесса моя, – сказала она, преклоняя перед ней колено и целуя ей руку, – Талвощ прибыл из Варшавы… но то, что с собой привёз, только вашей милости может быть известно. Послы из Франции от королевы-матери к вам, которым тайно с вашей милостью необходимо увидеться и поговорить.

Заглобянка взглянула на свою пани, заметила на её лице такое живое волнение, в котором непреднамеренно пробивалась радость, а вместе такой страх, что это подтвердило её домыслы.

– А! Ради Бога! – отозвалась, понижая голос и нагибаясь к Доси, принцесса. – Я об этом знать не должна. Боюсь их. Если бы даже я хотела и позволила, невозможно, чтобы смогли достать меня незамеченными. Ты знаешь, что мы окружены стражами.

Беспокойная Анна встала.

– Что тут предпринять? Что предпринять? – воскликнула она. – Я им ничем, ничем помочь не могу. Пусть Талвощ также стережётся, так как то, что он учинит, падёт на меня, я отвечаю за него. Без ведома панов сенаторов мне лично не разрешено видеть никого, не с кем прийти к соглашению! Ты знаешь, что даже к сёстрам письма переслать мне не дают, и если референдарий их не сдержит, даже к ним писать не могу. Но правда же, что есть эти послы?

– Талвощ даже знал их имена, – добавила Дося. – Очень осторожно старались сюда прокрасться, но, видно, что имели трудности, когда до сих пор о себе не сообщили.

Анна ломала руки и взвешивала, что ей делать. Говорила сама себе: «Нужно эту незмерную боязнь сенаторов успокоить, хоть с виду будучи поначалу послушной. Отказаться от поездки на погребение в Книшин, чтобы не страшились приобретения там сердец и сосредоточения верных около меня».

После раздумья принцесса велела передать литвину быть осторожным и ни во что не вмешиваться, а за всем следить.

Привели его в конце концов на минутку к принцессе, в момент, когда не боялись вторжения и подслушивания Жалинской.

– Мой Талвощ, – произнесла Анна, – пусть тебе Бог заплатит за твоё доброе сердце и верную службу; не оставляй ты меня, но не дай поймать себя ни на одной неприятной сенаторам импрезе. Мы должны их успокоить. Видишь, как бдят на до мной, как если бы я была врагом!

– Пусть ваша милость только, – сказал Талвощ, – чрезмерно им покорности и послушания не показывает. Наша пани должна иметь свою волю и своё достоинство сохранять. Сенаторы хорошо чувствуют, что значит сейчас наследница трона по крови и поэтому её опасаются. Ваша милость имеете великую мощь. Не нужно давать себя стеснять.

Принцесса слушала.

Талвощ, поцеловав ей руку, закрутился, и под видом неотложных дел, забытых в варшавском замке, скоро пустился из Блони в Варшаву.

Следующего дня прибыл Чарнковский, всегда как друг и самый верный слуга, хотя же судьба принцессы не столько его интересовала, сколько собственные расчёты на императора.

Был он искусным послом сенаторов, канцлера Дембинского, воеводы Фирлея и иных, хотя ворчал на их деспотизм и слишком суровый надзор над Анной.

Принцесса жаловалась ему сперва, что даже не было вольно отправить её письма к сестре, что за этим следили. Возмущённый Чарнковский принял посредничество, обещал их тайно высылать. Помимо этого, он заверил, что сенаторы обещали поддержку, деньги, людей, двор, соответствующий принцессе, но просили, чтобы из околиц Варшавы из-за эпидемии удалилась в Плоцк.

Он не признался в том, о чём хорошо знал, что хотели принцессу потому удалить, потому что думали о созыве сейма в Варшаве, а её присутствие на нём не было на руку панам. Боялись очарования воспоминаний, сосредоточение людей возле неё, преимущество, какое бы она могла получить.

Анна легко об этом догадывалась. Сами обстоятельства учили её, что нужно делать. Инстинкт указывал, чтобы как раз делала то, чего ей запрещали те, которых она считала за врагов.

Даже с Чарнковским, которому вполне доверяла, что наиболее имела на сердце, не говорила вообще.

О французских послах референдарий либо не знал, либо не хотел говорить. Предостерегал только принцессу, чтобы даже с посланцами императора без его ведома не сближалась и не связывалась ничем.

Референдарию было важно, чтобы император ему и никому иному был обязан успешному обороту своего дела.

Кратко и не слишком верно дав отчёт Анне о съезде в Ловиче, Чарнковский вернулся обратно в Варшаву, возвестив только, что настаивать будет на отъезде в Полоцк.

Положение этой осиротевшей дочки королей, которая никогда важнейших дел на протяжении довольно уже долгой жизни не касалась, а теперь сама себе должна была помогать, чувствуя, что безопасно опереться ни на кого не сможет, было в самом деле трудным.

Можно было, не зная того, сколько иногда сил замкнутая человеческая душа может набрать в себе, предусматривать, что даст сломать себя и совсем не справится.

Между тем во время трудностей, какие родились, препятствий, проблем, ум пробуждался, росла энергия, инстинкт добывался из глубины.

Анна, раньше плачущая, молчаливая, молящаяся, занятая своими воспитанниками, добрыми делами, садиком, подарками для сестёр, мелочами женской жизни, вдруг умела занять положение, из которого её всей силой толпы сенаторов выпихнуть не удалось.

Сумела молчать, а в минуты решительного выбора всегда пойти в направлении, которое будущему не препятствует.

Не вполне напрасными оказались страхи Фирлея и Дембинского, которые боялись в ней возрождённой Боны. Не начиная борьбы, не объявляя войны, видимо даже им уступая, Анна умела так своё достоинство и независимость сохранить, что они должны были постоянно с ней считаться.

Они также против неё явно выступать не могли – опоясались только железным кругом.

Через несколько дней Талвощ явился снова. Привёз новость, что французские послы крутились в околице, что трудно им было решиться попасть к принцессе, по той причине, что их уже выслеживали… что, может, даже не попадут к ней, но были в хорошем расположении духа и верили, что их принц приобретёт себе достаточно друзей, чтобы опередить и победить цесаревича.

Когда он это говорил, принцесса, притворяясь равнодушной, стояла с опущенными глазами – лёгкий румянец пробежал по её лицу. Талвощ предвидел, что сенаторы будут настаивать на выезде из Варшавы в Плоцк, и ему казалось, что их можно было послушать. Кто знает, не будет ли Анна в Плоцке более спокойной и свободной?

Принцесса не открыла то, что думала, однако, велела Талвощу, чтобы на всякий случай готовил двор к поездке.

И снова прибежал Чарнковский, на этот раз с дружеским и верного слуги советом, чтобы Анна послушала сенаторов и ехала в Плоцк.

Принцесса выразительно посмотрела ему в глаза.

– Не буду отпираться, – сказала она, – ежели хотят, поеду; я надеюсь там встретиться с моей дорогой крайчиной Лаской, а мне так же хорошо ждать какого-нибудь конца там, как тут.

– Эпидемия приближается к Варшаве! – прибавил референдарий.

Анна усмехнулась.

– Мой пане, – ответила она, – насколько я знаю, она одинаково угрожает и в Плоцке, но воля Божья и опека Его надо мной везде одна!

Она вздохнула.

– Стало быть, едем в Плоцк.

Чарнковский имел ещё что-то сообщить, с чем колебался, потому что неприятной новости хотел придать вид, словно была выгодной.

– Господа сенаторы, – промолвил он, – так рады бы присматривать за вашей милостью, так хотят обеспечить вам безопасность и всякие ваши требования удовлетворить, что, по всему вероятию, намереваются к вашей особе для величия и великолепия двора добавить двоих из своего окружения, достойного кс. епископа челминского Войцеха из Старожреб Собеюского и воеводу плоцкого Уханьского.

– А! – рассмеялась принцесса. – Стражей за тем ко мне приставят, чтобы я не сбежала.

Она пожала плечами. Чарнковский немного смешался.

– Но ваша милость будете свободны при этой страже, как если бы никакой не было, – сказал он живо, – а они, по крайней мере, должны следить, чтобы вам и двору всего хватало.

– Благодарю за эту заботу, – прибавила, вздыхая, Анна. – Пусть будет, как решат сенаторы. Видишь, дорогой референдарий, что более медлительной, чем я, быть невозможно? Не правда ли?

Чарковский поклонился, сразу пытаясь чем-нибудь другим стереть впечатление.

Он информировал принцессу, что постоянно ходили слухи о французских послах, тайно увивающихся, а другие также об императорских подобных посланцах к принцессе рассказывали.

– Но, ваша милость, – добавил референдарий живо и горячо, – вы не должны ни одним, ни вторым дать доступ к себе. С вашим достоинством это не согласуется, чтобы таинственным махинациям подавать руку!

– В этом вы полностью правы, – прервала Анна, – не нуждаюсь, не хочу ничего делать секретно. Одни только мои письма к сёстрам должны прокрасться этим способом через ваше посредничество, а где идёт речь об отношениях между сёстрами, там паны сенаторы почти не имеют права совать носа.

Чарнковский, скрестив на груди руки, поддакивал.

Он что-то слышал уже о посланце императора к Анне и боялся, как бы она напрямую не договорилась с Максимилианом, так как в этом случае он и его работа, за которую ему обещали значительные деньги, ни к чему бы не пригодилась. Анна его вполне успокоила.

* * *

Давно тому назад, во времена, когда жил ещё Сигизмунд Старый и правила королева Бона, появился на дворе парень, высокого происхождения, якобы известного рода, но захудалого, а звали его Альфонсом Гасталди.

На дворе Сигизмунда воспитывался ладный, живой, остроумный, не по возрасту умный и хитрый любимец старой королевы. Его учили, нежили и забавлялись им на дворе.

Наравне с итальянским языком Гасталди отлично выучил польский.

Казалось, что повзрослев, он удержится при дворе и, имея опеку и милость, сумеет подняться и занять любое положение.

Вдруг случилось что-то непонятное. Гасталди из великих фаворов попал в немилость, а вскоре потом с рекомендующими его письмами появился на императорском дворе.

Талантливый молодой человек, красивой внешности, хорошо зарекомендованный, получил здесь работу, сумел понравиться и стал императорским слугой.

Принцесса Анна хорошо его знала, достаточно любила его…

Теперь, когда в Польше нужны были люди, которые бы знали её и ведали, как тут нужно вращаться, рекомендовался Гасталди.

Он мог как наполовину поляк, имеющий, по-видимому, даже некоторое право гражданства, появиться здесь, не вызывая подозрений, и приобретать императору друзей. Характер, темперамент, природа делали его для этого очень способным.

Чарнковский, который обо всём, что касалось дел императора в Польше был отлично осведомлён, в Варшаве после отъезда принцессы в Плоцк получил тревожную новость, что сеньор Альфонсо Гасталди был уже в Польше, а что хуже, имел рекомендацию тайной встречи с принцессой и заключения условий её брака с Эрнестом.

Референдарий чрезвычайно испугался; это означало вырвать у него всю заслугу, что он привёл на трон австрийского пана.

Чарнковский знал, что не был одним в Польше, которому поручили дело элекции, но до сих пор ему казалось, что он был главным фактором. Он боялся, как бы его не обошёл Гасталди.

Сеньор Альфонсо был принцессе хорошо известен, хитрый и ловкий.

Анна уже выехала в Плоцк с довольно многочисленным двором верных своих слуг и добавленных ей верных слуг панов сенаторов. Она не могла пожаловаться теперь ни на отсутствие почтения, ни на маленькую заботу; кланялись ей, прислуживали, но окружали так тесно, так плотно, что даже ловкий Талвощ и хитрая Дося не могли ни свитка, ни приказа принести, не будучи сначала выслеженными.

Обеспечивали большие нужды, но бдительные стражи стояли видимые и незамеченные вокруг.

Пан воевода Арнольф Уханьский выехал навстречу принцессе, ждал её мягкий, улыбчивый епископ Войцех, в замке она нашла приготовленные для приёма комнаты, полные кладовые, но у ворот – стражей и неизвестных слуг, которые вмешивались во всё, чтобы ничего без них не делалось.

В первые минуты неприятное впечатление неволи стёрлось радостью встречи с крайчиной Лаской, подругой сердечной и живой, деятельной, неутомимой на услуги, искренно к принцессе привязанной.

Вместе с ней прибыла сиротка София Ласка, девушка скромная и мягкая, которую Анна сердечно приняла, и хотела, чтобы осталась при ней, видя в ней «большую сироту», как она выражалась, а сама также она была сиротой ещё большей.

Они должны были устраиваться в замке, ко всему присматриваться, а прежде всего Анна нуждалась в том, чтобы излить всё своё сердце перед подругой крайчиной.

Всё, прямо до одного тайного закутка, который был закрыт даже для неё, потому что его приоткрыть стыдилась. Того, что чувствовала к Генриху, своих надежд, возлагаемых на французского королевича, даже крайчине доверить не могла.

Люди подозревать её, догадываться, предчувствовать что-то могли, она признаться не хотела, чтобы не краснеть потом, если бы Богу было угодно затронуть её новым испытанием.

С небольшими изменениями тот же двор, те же люди, что в Варшаве, окружали её в Плоцке, но имела здесь крайчину как щит и защиту от несносной всегда Жалинской и её сына, сиротку Зосю, которой Дося Заглобянка стала подругой и опекуншей. Заботы о повседневном хлебе в Плоцке были не так докучливы.

Ежедневное общество умножилось прибытием епископа челминского, который был постоянным гостем, и также почти каждый день появлялся воевода Уханьский, на вид почтительно, в действительности, для изучения, не совершалось ли тут что-нибудь таинственное.

Через пару дней по прибытии в Плоцк деятельный Талвощ уже рассматривался, познакомился с людьми, некоторых приобрёл, и обращался так свободно, как в Варшаве, а через Досю, потому что ему это было всего милее, уведомлял принцессу, когда доставал информацию.

Хуже всех переселение повлияло на Жалинскую, которая меньше могла навязываться и не так невыносимо ворчать. Крайчина разными способами закрывала ей уста, а от пана Матиаша, навязывающегося на услуги, резко отделывалась.

Избавили принцессу от неприятных минут, хотя заботы всегда ей достаточно оставалось.

Через несколько дней Талвощ принёс ей вечером из города ведомость, что определённо в околице объявился пан Альфонс Гасталди, который мог использовать всякие средства, чтобы вкрасться в замок и достать до принцессы.

Казалось, это не подлежало сомнению, хотя вместе с этой ходящей вестью та, словно переодетый эрцгерцог Эрнест находился при нём, который лично хотел узнать и зарекомендоваться у принцессы, выглядела сказкой.

Дося сразу побежала объявить об этом своей пани, предполагая, что, может, доставит ей этим удовольствие, но пробудила только великий страх.

Принцесса Анна велела тут же позвать Талвоща.

– Что же это за слухи ты привёз из города! – отозвалась она, подходя к нему.

– О Гасталди не слух, – сказал литвин, – но самая верная правда. Не знаю, попадёт ли он сюда, но что по околице увивается – то старая правда, не имеет сомнения.

– Я его видеть не хочу, не нуждаюсь, – прервала Анна грустно. – Предпочла бы предотвратить это, чтобы он не попал ко мне.

Талвощ не умел на это ответить. Приносил, что слышал, но сам не имел способа ни проверить слухи, ни приблизиться к императорскому посланцу. Был он тут человеком новым, а Гасталди, согласно всякому вероятию, должен был, пожалуй, пользоваться своими бывшими связями на дворе.

Принцесса прошла пару раз по комнате хмурая.

– Мой Талвощ, – сказала она наконец, обращаясь к нему, – следите, я прошу, чтобы чужие и незнакомые люди не впихивались в замок. У меня и так достаточно хлопот с панами сенаторами, которые мне не доверяют, подозревают… Не хочу ничего делать тайно, ни с кем видеться, говорить, нет необходимости. Гасталди очень умелый и смелый, за ним нужен глаз да глаз.

С этим Анна вышла. В замке следили настолько, насколько было возможно, чтобы не впускать чужих. Но люди из города входили постоянно, привозили разные вещи, прибывали к замковым урядникам с отчётом незнакомцы, так что уследить было трудно. Принцесса закрылась, неспокойная, в своих комнатах с крайчиной и Зосей. Входила только к епископу и воеводе, ждала Чарнковского, который был чрезмерно деятелен.

Он действительно имел много в голове: должен был удержаться в милости и доверии принцессы, не пренебрегать княгиней Софией и не попасть под подозрение к сенаторам, а кроме того и прежде всего – служить императору, на которого больше всего надеялся.

Во всей стране возмущение и беспокойство не прекращались. Внешне самой сильной была императорская партия и император имел тут издавна преданных себе, а близость границ Польши облегчала ему приготовление к элекции. Через кардинала Коммендони была некоторая поддержка духовенства. Значит, всё, казалось, говорит за него. Но, несмотря на сближение друг с другом, какое с невероятной ловкостью Коммендони умел добиться от Фирлея и Зборовских, старая ссора и антагонизм горели под пеплом. Можно было прогнозировать, что когда Фирлей захватит явно сторону императора, противники пойдут за иным кандидатом.

В тот день, когда Талвощ сообщил принцессе о Гасталди, а она, ожидая Чарнковского, свою заботу даже крайчине доверить не желая, замолчала очень погрустневшая, вечером пришла обычная головная боль, которая часто её тревожила.

Поэтому, попрощавшись раньше, чем обычно, с обеими Софиями, она позвала Досю и пошла с ней в свою спальню на отдых.

Заглобянка несла свечи перед Анной, а то, что в её комнате была как у себя, всё своими руками приводила в порядок, её поразил на столе значительный свиток бумаг, который показала идущей за собой принцессе.

– Ваша милость, – сказала она, – оставьте сегодня в покое всякое чтение и не утомляйте глаза и ум.

– Но что же это может быть? – спросила Анна неспокойно.

– Я не знаю, – ответила Дося, – я думала, что ваша милость сами тут эти бумаги сложили.

– Никаких здесь сегодня не имела, – отпарировала принцесса, приближаясь к столику.

Сверху лежала бумага в полстраницы, неправильно сложенная, ещё хуже запечатанная, которую Анна беспокойно разорвала.

Внутри какой-то рукой, или неумелой, или неохотной было передано только несколько слов, быстро прочитав которые, принцесса огляделась, положила палец на уста, дала знак Доси, чтобы молчала, и быстро спрятала бумаги в стоящий у ложа столик. На её лице рисовалось великое беспокойство.

В молчании начала принцесса раздеваться, не разговаривая даже с Досей, так как боялась, чтобы Жалинская либо её сын из боковой коморы не подслушивали. Заглобянка рада была бы узнать, откуда тут взялись эти таинственные бумаги, но спрашивать не смела.

В эти минуты вошла Жалинская, бросила оком вокруг и подошла к Анне.

– Что это! Так рано в кровать? – спросила она.

– Голова, моя голова снова болит, – тихо и боязливо ответила Анна.

– Как не болеть! – почти издевательски начала старуха, подбочениваясь. – Кто весь день ворчит, визжит, жалуется, как вы, может в итоге выпросить беды. Не нужно так баловать себя.

– Моя Жалинская! – с оправданием ответила Анна. – Можешь ли ты меня в этом упрекать?

– Но потому что, действительно, моя принцессочка, – воскликнула, продолжая дальше, охмистрина, – сами уже не знаете, чего хотите.

– На этот раз, Жалинсу, хочу только отдохнуть, – отозвалась принцесса, – Дося посидит при мне. Доброй ночи.

Удалённая так охмистрина закусила губы.

– Я знаю, что мои услуги теперь уже немилы и непотребны, – продолжала она далее, – ни я, ни Матиаш не имеем милости.

– Ты несправедлива, – слабым голосом начала Анна, – будь уверена, что сердца к тебе не утратила, но… прошу тебя, в эти минуты дай мне отдохнуть… голова очень болит.

Жалинская разгневалась и, бормоча что-то непонятное, быстро выбежала, стуча дверями за собой, что принцесса терпеливо вынесла.

Таким способом освободившись от Жалинской, велев Доси запереть двери, Анна уже в постели начала рассматривать бумаги, которые нашла на столике.

Карточка, прикреплённая к ним, была написана рукой Гасталди, а письма были от императора Максимилиана, который непосредственно с принцессой хотел договориться о браке с ней Эрнеста и наследовании польского трона.

Читая их, её сердце неумолимо билось, глаза зашли слезами, её охватило какое-то странное чувство тревоги, грусть по потерянным надеждам. У неё было невыразимое отвращение к австрийскому претенденту и к этому дому, связи с которым никогда для Ягеллонов полезными не были, приносили с собой всегда проблемы и печали.

Спрятав под ключ эти опасные и неизвестно, каким способом подброшенные бумаги, Анна долго не могла произнести ни слова. Дося вдалеке в уголке ждала приказа.

– Ради Бога, моя Дося, – шепнула ей на ухо, – об этих бумагах никому ни слова! Но ежели сможешь узнать, узнай, выследи, кто их сюда положил, как попали ко мне на стол, буду тебе очень благодарна. Возвращайся ко мне, ежели чего узнаешь, я спать не буду… ложись тут, недалеко от меня. Я вся ещё дрожу.

Принцесса расплакалась. Заглобянка, несколькими словами успокоив её немного, тут же выбежала на разведку. Сама не знала, как исполнит приказание. Первой встретила Жалинскую, которая ради сына (хотя не любила Доси) должна была её пожалеть.

– Что же произошло с Анной? – начала охмистрина. – Снова голова! Снова нас будет мучить визгом и притворной болезнью.

– Я ни о чём не знаю, – притворяясь равнодушной и раздумывая, ответила Дося. – Принцесса, входя в спальню, заметила, что ей там кто-то книги и бумаги поразбросал. Это её разгневало. Вы не знаете, кто там в спальне хозяйничал?

Жалинская возмутилась.

– Кто? Где? В спальне? А это мне нравится! Никто не может попасть к ней без моего ведома… я не выходила никуда. Снится вам, совсем никто не прошёл. Пожалуй, это новая подопечная, воеводинка Зося, перевернула, ища.

– Но нет, – отрицала Заглобянка. – Кто-то чужой должен был вкрасться.

– Чужой! А я тут для чего? – гневно возмутилась Жалинская. – Кроме сторожа, который дрова для камина приносил, живой души не было.

Дося промолчала и, прерывая разговор, выбежала в сени. Искала глазами Талвоща, он стоял, как раз высматривая её, и увидев выходящую, догадался, что был нужен.

В нескольких словах рассказала Заглобянка, в чём было дело, литвин понял, дал знак, чтобы ждала его, и побежал на двор.

Доси не было особенно приятно стоять в прихожей, где её сразу окружили, по той причине, что не было между младшими придворными ни одного, который бы к ней не рекомендовался, хотя она всех высмеивала, но должна была.

Сколько их было, по очереди приходили навязываться на услуги и, отправленные, кисло удалялись. Одно то их могло утешить, что ни один из них не имел чем похвалиться.

Даже серьёзный Конецкий, хотя своё достоинство охмистра носил сейчас в Плоцке ещё величественней, чем в Варшаве, пришёл красивой Доси поклониться.

Талвоща долго не было, Заглобянка уже собиралась уйти, не дождавшись его, когда он, наконец, вернулся, но говорить перед Конецким не было возможным.

Дося ввела его за собой в приёмную.

– Ты нашёл сторожа?

– А как же, – произнёс Талвощ, – он не делает из того тайны, что за белый грош, который ему дал очень важный пан, уже не молодой, предложил бумаги, никому их не давая, положить в спальне принцессы.

Не узнали, кто это был? – спросила Заглобянка.

– Сторож клянётся, что его первый раз в жизни видел, – говорил Талвощ, – но так достойно выглядел, что он чувствовал себя обязанным послушать его, особенно, когда грошом подкрепил свой запрос. Потом я пошёл на разведку по замку, к воротным, не видели ли они кого чужого, входящего в замок; они сказали, что половину тех, что сюда теперь прибывают, не знают, и первый раз их видят. Узнать очень трудно. Я опасаюсь только, как бы этим поиском не возбудил излишнее внимание тех, что за нами тут на каждом шагу следят.

С небольшой добычей возвратилась Дося к принцессе, которую нашла с чётками в руке в кровати, неспокойно ожидающую новость. Было явно, что Гасталди, не в состоянии тут никому довериться, смело и неблагоразумно поручил бумаги человеку, который легко мог неловкостью предать. Почти чудом императорские письма попали в руки принцессы.

Что о них и об этом всём думала Анна, Дося только по заплаканным глазам, по вздоху и грусти в лице могла догадываться. Не принесли они утешения. Сердце и надежды принцессы были где-то в другом месте.

Утром приходящая крайчина нашла принцессу более бледной и грустной, чем обычно, но, расспрошенная, она не призналась в том, что стало причиной её тревоги.

Анна едва имела время одеться, когда Конецкий с официальной важностью пришёл объявить, что прибыл ксендз-епископ хелмский и срочно просил аудиенции.

Ксендз Войцех из Старожреб был мягким, вежливым, сладким старикашкой, к которому принцесса особенного доверия не имела. Стоял он тут на страже, как посланец панов сенаторов, которые при всех заверениях в верности и привязанности, всё больше угрожали принцессе неволей. Следовательно, был он врагом.

Анна была с ним вежлива, но осторожна.

Ксендз Войцех поздоровался с ней очень униженно и сердечно, спросил, как себя чувствовала, сел на указанный стул при столе и тяжко вздохнул.

– Пришёл к вашей милости с неприятным поручением, – сказал он, – но прошу верить, что всё, что тут делается – для будущего добра вашей милости. Мы, конечно, знаем, что Гасталди здесь, что старался попасть в замок и императорские письма, которые имел с собой, сумел переслать вашей милости.

Принцесса онемела от удивления. Побледнела, не зная, что ответить вначале. Не могла отрицать, потому что её бы это оскорбило, не знала, следовало ли признаться.

Ксендз Войцех, не получая ответа, сладко добавил:

– С великой для меня печалью я должен донести о том панам сенаторам и стражу около вашей милости удвоить. Не могут паны сенаторы согласиться на то, чтобы какие-либо соглашения без их ведома приходили к результату.

Во время, когда епископ это говорил, Анна имела время остыть и подумать.

– Отец мой, – ответила она, – делайте то, что вам поручили, и что почитаете за свою обязанность, ничего не имею против этого, но мне, королевской дочке, которая над собой не признаёт иной власти, чем власть Бога, вольно так же делать, что для себя почитаю лучшим. Невольницей не являюсь и не буду. Вы довольно уже ограничили мне свободу, не допуская даже к сёстрам писать, ни людей принимать, каких бы потребовала. Переношу это до времени, но, в конце концов, подниму голос и услышанным он будет; почувствую горе и найду друзей, что станут в мою защиту.

Она произнесла с таким достоинством, с таким волнением, что епископ был вынужден замолчать.

– Нельзя панам сенаторам принимать это за зло, – сказал он, помолчав. – Дело идёт о будущем королевства, над которым они должны бдить, ибо ответственны. Не могу позволить, чтобы без их ведома распоряжались.

– А кто же о том думает? – отпарировала высокомерно принцесса. – Я вовсе не порываюсь на это, но объявляю вам также, что над собой не допущу никому власти.

– Но вашей милости подбросили императорские письма? – спросил ксендз Войцех.

– Не вижу обязанности объяснять это вам, – спокойно отозвалась принцесса.

– Гасталди старается, чтобы увидеться и говорить с вашей милостью.

– Не видела его, не знаю об этом, – молвила принцесса холодно.

Епископ выдал свою тревогу, заломил руки.

– Говорят, что с ним вместе переодетым находится императорский сын Эрнест!

– А вы, отец мой, верите этому? – спросила принцесса. – И думаете, что я согласилась бы на тайное свидание с ним? Этим вы меня оскорбляете.

Никогда такой энергичной епископ не видел принцессу, изумился, но собственному, слишком острому выступлению начал это приписывать. Поэтому он смягчился.

– Ваша милость, простите мне, – добавил он тише, – я есть только посол… делаю, что мне поручили.

– А вы, отец, простите мне также, что стою в защите достоинства не моего только, но тех Ягелонов, из которых я тут последняя.

Епископ склонил молчащую голову, не ведал уже, что делать далее. В течении доброго промежутка времени продолжалась тишина. Анна первая её прервала.

– Я сбежала из Варшавы перед эпидемией, – проговорила она, – но несколько дней назад и сюда принесли весть, что она приближается к Плоцку. Не знаю, что там думают себе и говорят на это паны сенаторы, но как скоро будет угрожать опасность, уеду отсюда. Этого мне никто не запретит.

Ксендз Войцех посмотрел только на принцессу, на лице её он видел сильное решение.

– Но куда же отсюда? – спросил он, набожно складывая руки. – Выбор в самом деле будет трудным. Почти везде в городах и больших городах шляхта кучами съезжается для совещаний, а там, где какая-нибудь толпа, наибольшая опасность.

– Выберем спокойный угол, – промолвила Анна, – а в любом случае и это вам надлежит поведать заранее, а что паны сенаторы так бояться, дабы я без них о себе не решила, я также буду смотреть за тем, чтобы они мной не распоряжались без меня и моего ведома. Позволят или нет, туда, где мне будет нужно находиться, поеду. Никто не смеет королевскую дочку держать!

Говоря это, Анна встала, но, словно силы её исчерпались, упала на стул, платок приложила к глазам и сидела, заливаясь тихим плачем.

Ксендз-епископ хелмский, выступление которого привело к таким неблагоприятным последствиям, сидел также смущённый и неловкий.

С его уст срывались бессвязные и непонятные слова, он видел необходимость успокоить раздражённую принцессу, которая до сих пор довольно мягкой и медлительной его советам показывала себя. С другой стороны он боялся, как бы не уступить слишком много и не подвергнуть себя неприятностям.

Доходили уже до Плоцка угрозы шляхты, которая на тыкоцынское сокровище точила зубы и, несмотря на завещание короля, хотела его захватить, на нужды государства.

С другой стороны Литва также к этому сокровищу предъявляла равные себе права, а ещё громче отрицала законное распоряжение короля и самовольно уже добро Ягелонского дома, принадлежащее семье, приезжала и забирала.

Такие, по крайней мере, вести приносили из Литвы, где Ходкевич объявлял, что Унию разорвёт.

Так со всех сторон падали удары на последнюю из Ягелонов.

Но как раз, может, величина опасности, угроза этого положения, добывали из слабой до сих пор женщины силы, каких в ней никто не ожидал.

Она плакала ещё иногда, закрывшись в спальне, но когда так, как сегодня, было нужно выступить в защиту своих прав, находила в себе достаточно энергии, чтобы не поддаться давлению, не сдаться власти, которой не признавала.

Епископ хелмский, смягчив, как мог и умел принцессу, попрощался с ней, спеша на совещание к воеводе Уханьскому.

Принцесса, к которой сегодня почти с императорскими письмами дошли ошеломляющие угрозы литвинов, уже загребающих её собственность, колебалась ещё насчёт того, как поступить и кого туда послать, чтобы встал на её защиту. Талвощ, хотя деятельный и знакомый с людьми, был слишком нужен ей здесь. Он сам чувствовал себя слишком маленьким, чтобы взяться за дело такой важности, и боялся гордости и ярости Ходкевича. Таким образом, нужно было ждать.

Тем временем после того, как нагло подбросили императорские письма, хотя и епископ, и воевода плоцкий остерегались раздражать принцессу, боясь, как бы она от них из Плоцка не упорхнула, удвоили вокруг срочно стражу, замок сделали почти тюрьмой. За выходящими и возвращающимися слугами сновали добавленные им надсмотрщики. Талвощ видел всё, возмущало его это, потихоньку доносил Доси, но были он и она того мнения, что Анне о том говорить не следовало.

Литвин горько усмехнулся.

– Если бы было нужно, – бормотал он тихо, – мы сумели бы их всех вывести в поле, а вдобавок их собственными людьми воспользоваться… ну, необходимо быть терпеливым даже до конца.

Дося Заглобянка могла тут обращаться менее свободно, но внимательно присматривала за своей пани, а должна была также и за Жалинской иметь око, дабы не допустить издевательства над принцессой. Очень часто она сама падала жертвой, немного вводя в заблуждение влюблённого Матиаша, который имел над матерью преимущество, и, создавая ему надежды, которые сбыться не могли. Тогда Талвощ, который был ревнивый и от ока которого ничего не ушло, отчаянно смотрел на Заглобянку, а та от него издевательски избавлялась.

Для принцессы было единственным утешением, что имела свою любимую крайчину, вместе с которой по целым дням письма к княгине Брунсвицкой составляла, сообщая ей о самых маленьких происходящих тут событиях. Письма эти ждали референдария, который должен был их тайно пересылать.

Ксендз-епископ хелмский и воевода Уханьский знали, что обе пани много писали, догадывались, что это писание должно было куда-то отсюда отплывать, но на тропу напасть не могли.

Референдарий умел так ловко действовать, что за собой затирал следы.

О Гасталди пошли донесения от панов сенаторов, потому что епископ боялся ответственности, а принцессы Анны каждый день боялись больше, убеждаясь, что при видимой мягкости имела необычайную энергию и лишь бы чем ни отговорить, ни запугать себя не давала.

Ксендз Войцех, хотя по обязанности своей следил и доносил, не рад был подвергнуть себя опасности со стороны принцессы, с каждым разом пребывая, старался смягчать, утешать и доказывать свою доброту. Приятно ему также было, когда однажды утром прямо к нему прибыл шляхтич из околицы, некий Лешновский, простой собой, энергичный, румяный, загорелый, человек, одетый по стародавней сельской моде, совсем не выглядящий на придворного, кланяющийся до стоп, целующий руки, который ему объявил, что, будучи женатым на литвинке, имел великую любовь к семейству Ягелонов, которую разделяла и его жена, что оба они видели с состраданием осиротение последней из рода… пани, которой бы, согласно преимуществу, хотели чем-то послужить.

– Но, – добавил наивно Лешновский, – говорят, что в замок к принцессе не пускают без ведома панов… поэтому я извещаю, что телегу с дичью для нашей пани привёз на кухню.

Епископ рассмеялся.

– Ну, тогда мне с неё десятина будет принадлежать?

– Я об этом не забыл, – сказал, целуя его руку, шляхтич, – есть козёл и двенадцать куропаток для пастора.

– Стало быть, чего же хотите? – спросил епископ.

– А тогда бы я желал иметь то счастье самому упасть в ноги принцессе и сложить ей жертву – получить позволение.

Епископ пожал плечами.

– Что же, вы опять думаете, что мы принцессу в неволе держим, или что? – отозвался он. – Каждому к ней доступ свободен, а если смотрит и оглядывается, то потому, чтобы её не беспокоили интриганы, которые в мутной воде охотно рыбу ловят. Таким, как вы, никогда двери не закрыты.

Лешновский получил разрешение епископа, поехал в замок и чрезвычайно мудро объявил о себе Талвощу, которого отвёл в сторону.

– Ксендз-епископ хелмский позволил мне принцессе телегу с дичью подарить, – сказал он ему тихо, – но вашей милости я могу поведать то, что я не из-за дичи прибыл, послал меня сюда конфиденциально пан Ходкевич и нужно мне с принцессой увидеться в четыре глаза, но так, чтобы от этого разговора не было. Люди знают, что я телегу с набитыми у меня в лесу олениной и птицей для кухни доставил и только…

Они посмотрели друг другу с Талвощем в глаза, литвин был недоверчив.

– А если принцесса не захочет видеться с вами? – спросил он.

– Сделает плохо, – отозвался Лешновский, – потому речь о её деле. Литва без неё справляется, а она без Литвы… не знаю. Скажите, что я прислан от Ходкевича; она знает, что он значит и что может…

Пошёл тогда Талвощ, но так нелегко было устроить аудиенцию, чтобы ни крайчина Ласка и никто из двора не был в курсе дела и чтобы это не обращало глаз. Жалинская, Конецкий были завистливы и недовольны, когда их обходили.

Удалось, однако же, Талвощу упросить принцессу, чтобы Лешновского в в отдельную комору разрешила впустить, двери из которой в комнату аудиенций должны были быть открытыми, а тут только одна крайчина находилась.

Получив разрешение, Лешновский потянул на себе одежду, поправил ремень, погладил причёску и вбежал так смело и бойко, словно был совсем другим человеком, не тем, который перед епископом притворялся трусом.

Принцесса начала благодарить его за его достойный подарок, когда он, не теряя времени, из-за жупана достал письмо и, нагнувшись, подал его принцессе.

Жмудьский староста Ходкевич осведомлял в нём, что хотя говорит от него Лешновский, ему можно доверять.

– Что же вы мне принесли от пана старосты? – спросила, с любопытством приближаясь к нему, принцесса.

– Сперва низкий поклон, какой своей пани следует, – начал Лешковский. – Староста покорно просит вашу милость, чтобы вы не забывали, что происходите из литовской крови, которая веками правила этим краем. Они также о том хорошо помнят и просто предлагают, не обсуждая много и долго, вашу милость поднять на свой трон и провозгласить великой княгиней… и позволить, чтобы мужем себе выбрали, кого захотите.

Зарумянилась Анна, а шляхтич говорил дальше, понижая голос.

– Одно то себе староста высматривает, а с ним Литва, чтобы те её края, которые были оторваны к Короне, были восстановлены, и хочет быть такой независимой и самой собой, как была в давние времена, чтобы поляки ей прав не диктовали.

Когда Лешновский говорил, а Анна молчала и думала, Талвощ стоял на страже и охранял двери.

– Нехорошо понимаю пана старосту, – сказала не спеша принцесса. – Литва так соединилась, начиная от Хородла, даже до Любина, где Унию запечатали навеки, что уж тот узел, как бы брачный, никогда разорваться не сможет.

– Но это произошло с великим ущербом и унижением для Литвы, утверждает пан староста, – добавил Лешновский, – и теперь пора вернуть что потеряно. Поляки о вашей милости полностью забывают… Литва хочет открыть ей дорогу к трону.

– Может ли это быть, – отозвалась Анна, – когда тот же пан Ходкевич у меня родовые имущества забирает, отрицая на них права?

– Всё ваша милость вернёте и сделаете по своей воле, отдавая себя Литве, – но Унии он не хочет знать, Унию порвать нужно, а Литве волю свою дать.

По лицу принцессы распространилась бледность, она отступила на шаг, как бы испуганная, скрутила руки, в которых держала чётки.

Лешновский уже мог заключить, что предложение не будет принято.

– Боже сохрани, – произнесла слабым голосом Анна, – чтобы я могла к этому приложить руку. Его королевское величество, брат мой, большой работы и здоровья не жалел, чтобы эту Унию склеить, как же я могла бы её разорвать?

– Благодарите, ваша милость, от меня старосту, но скажите ему, что не сделаю этого[9].

Лешновский стоял молча, дожидаясь, чтобы она, может, иначе подумала, когда принцесса добавила:

– Любой, кто за мной стать может, пусть станет. Пану Богу поручаю сиротство своё и опеку Его[10].

Шляхтич заметил, что на этот раз больше не склонит, посмотрел вокруг, поклонился и шепнул, что в таком важном деле нужно иметь время для размышления, поэтому через несколько дней прибудет, чтобы услышать последнее слово.

Анна хотела ему ответить, что не изменит решения, но Лешновский живо развернулся, поклонился и ускользнул.

Когда, спустя мгновение принцесса вернулась к крайчиной и Зосе, сидящим в комнате аудиенций при ткацких станках, на которых шили антепедиум для алтаря, сразу поняли по её изменившемуся лицу, что взволнована была сверх меры. Вскочила беспокойная крайчина, спрашивая, но успокаивающий получила ответ, что шляхтич своим предложением и привязанностью так сердце её тронул и вспомнил сиротство. Не призналась, с каким великим и важным делом он прибыл, и что она ему ответила.

Трудно потом было Зосе щебетанием, крайчине – чувствительностью и нежностью, Жалинской – ворчанием, Досе – стараниями, какими её окружала, рассеять глубокую грусть Анны.

В течении нескольких дней она оставалась постоянно молчащей, больше, чем когда, погружённая в себя, тайно поплакивая, выдавая страдание, в котором признаться не хотела ни перед кем.

Она слишком уважала великое деяние, единственное завершённое главное дело правления её брата, чтобы могла его уничтожить ради своего личного интереса. Она слишком любила оба края. Ей казалось преступлением посягнуть на эту связь, для которой кровью и слезами около трёхсот лет работали.

Лешновский не останавливался.

Или потом виделся с паном старостой, или получил от него новые распоряжения, этого не объяснял, но через десять дней прибыл с новой телегой зверины, лося привёз для засолки челяди на зиму, другого для епископа; кроме того, достаточно зверины поменьше целую корзину рыбы.

Затем снова напросился в замок, нашёл Талвоща и требовал аудиенции. Принцесса с опаской и не очень охотно согласилась на неё.

Она без желания вышла. Лешновский принёс поклоны от пана старосты, но и что-то больше, чем они.

– Скорбит Литва, – что вашу милость тут в замке, в изгнании под стражей, будто невольницу, держат поляки. Это бесчестит ваше достоинство и ту кровь, из которой происходит ваша милость. Пан староста мне приказал объявить, что готов в пять тысяч коней прийти, силой вторгнуться в замок и вашу милость вызволить и с триумфом привезти в столицу.

Принцесса аж крикнула от возмущения и ужаса, услышав это.

– Упаси Бог, – воскликнула она, – чтобы я могла на это дать согласие! Пусть пан староста делать этого не решается, так как я предпочитаю отказаться от всех своих прав, чем предавать одних ради других и быть причиной смуты и войны, в то время, когда согласие и мир больше всего необходимы! Искушаете меня, как злой дух Господа Иисуса перед мученичеством Его… я слабая женщина, но с дороги моих обязанностей увести себя не дам. Скажите пану старосте, что я ему благодарна за добрую волю против меня, но что-то другое в сердце имею и готова на жертву, и не воспользовалась бы минутной смутой. От чего Бог меня убережёт.

Шляхтич заметил, что тут уже ничего поделать не мог и никакой надежды, чтобы велись тайные усилия. Он опустил голову и замолчал.

– А, прошу вас, – прибавила Анна, – чтобы больше на меня с подобными предложениями не нападали.

И, склонив голову, принцесса тут же вышла из коморы к крайчине, которая ждала её.

Вскоре затем принцесса решила, не желая особ, которые при ней находились, подвергать опасности, когда эпидемия, казалось, приближается к Плоцку, перенестись в Ломжу.

Непосредственно князю епископу хелмскому она о том донесла как о вещи, которая была необходимостью и на которую в позволении не нуждалась.

Ибо не хотела сдаться приказам и власти панов сенаторов.

– Надзор надо мной, – говорила она крайчине, – запретить и предотвратить его осуществление, противостоять не могу, но стеснять не позволю.

Она ожидала только Чарнковского, которому должна была поручить, чтобы на съездах шляхты, которые повсюду собирались на неспокойные совещания, её дела и должные права поддерживал.

Референдарий прибыл, как всегда, полный излияний, готовый в словах на всё, прежде всего взирая на то, чтобы императорские интересы и свои при этом обеспечить.

Принцесса вовсе не догадывалась о той великой любви его к Максимилиану и Эрнесту, которую не вполне открывал. В этот раз, однако, пробовал Чарнковский затронуть струну, желая прислушаться к её звуку. Заговорил об Эрнесте – принцесса осталась холодной и не позволила себя вразумить; слушала о том, не отвечая.

Референдарий, несмотря на всю свою ловкость, ничего больше не узнал, чем то, что была равнодушной и холодной. Свою симпатию к Генриху Анна также не выдавала. Была это одна из тех тайн, которые хранила в самом глубоком закутке сердца, как своё самое дорогое сокровище.

Что-то ей говорило, что надежды, ни на чём не основанные, почти смешные, несмотря на людей, несмотря на препятствия, несмотря на всё, должны были воплотиться.

Оставшись одна, она забавлялась образом своего придуманного счастья…

– Бог мне долго велел его ждать, но светлых минут меня не лишит!

И потихоньку молилась.

Для всех, на самом деле, эта мечта принцессы осталась тайной, за исключением Доси Заглобянки.

Долгим пребыванием при Анне наученная её отгадывать, проникать в её душу, Дося какой-то интуицией любви к своей пани прочитала в ней, что для всех было закрыто.

Она была почти уверена, что принцесса настолько себе желала Генриха, насколько Эрнеста боялась.

Следя за каждым шагом, движением, впечатлением Анны, Дося высмотрела, когда Крассовский привёз и оставил французские изображения, с каким интересом принцесса в них всматривалась, прятала, и, будучи одна, не могла насытиться разглядыванием миниатюры Генриха. Одна только Заглобянка знала о том, а однажды напав на тропу, позже по тысячам маленьким признакам утвердилась в своём убеждении.

Никогда не смела дать узнать Анне, что то, что она скрывала и таила так тщательно, сумела отгадать, но из-за своей привязанности к пани ломала себе голову, как бы могла помочь, услужить, предотвратить, дабы что-нибудь наоборот не сложилось.

Несмотря на всю свою смелость, хитрость, что же могла бедная девушка? Ничего или так же, как ничего.

Препятствовала только тому всему, что тут императору и Эрнесту послужить хотело, и с радостью убедилась, что Анна этому была рада.

Не знал никто о том, даже принцесса, что смелая Заглобянка, наткнувшись однажды в спальне принцессы на подброшенное кем-то, неведомой рукой, изображение Эр-Эрнеста, немедленно его уничтожила.

Она не могла предотвратить, чтобы Гасталди не всунул сюда императорских писем, но это были первые и последние. Дося клялась, что хотя бы подвергла себя опасности, всевозможные позже выследит и уничтожит.

Она также сдержала данное себе самой слово и сожгла найденные позже в спальне ведомости из империи…

Эта девушка была дивным существом, наполовину диким, не имеющим, что терять, живущая всей привязанностью к своей пани.

В её сердце рядом с этой любовью никакая другая пробудиться не могла. Молодая, красивая, окружённая поклонниками, которые сходили по ней с ума, смеялась над всеми, видела в них только пороки и слабости.

Один, может быть, Талвощ имел у неё, ежели не милость, то немного снисходительности, по той причине, что он также горячей других служил принцессе и был в этой службе наиловчайшим.

Но и он не мог похвалиться тем, что Дося дала ему самую маленькую надежду, что ласковей на него смотрит. Когда дело шло о службе, использовала его, искала, подвергала опасности; как только начинал говорить о своём сердце, высмеивала и отталкивала его без жалости.

Одним узлом, что соединял их, была эта привязанность к принцессе.

Талвощ не мог, как она, угадать, что делалось в сердце Анны, но знал то и догадывался, что цесаревича она себе не очень желала…

Дося ещё колебалась, доверить ли ему свою догадку, и могла ли она ему пригодиться, когда литвин однажды вечером, в разговоре с ней небольшое привязывая к этому значение, сказал, смеясь:

– Мне кажется, что принцесса уж лучше француза предпочла бы, нежели цесаревича.

Дося выразительно посмотрела ему в глаза, не говоря ничего больше.

– Откуда вы это взяли?

– Разве я знаю? – отозвался Талвощ. – Панна Дорота, вы должны всё-таки знать то, что, кого любят, того разгадывают. А что вы на это скажете?

– Я? – воскликнула Дося весело. – Я скажу, что могло бы это быть, но нашу принцессу разгадать трудно… Грусть на человеке – как песок на могиле, кого он засыпет, не легко откопать… а наша пани много на себе грусти несёт… Но если бы это случайно была правда, что французик лучше к её сердцу приходится… что в таком случае поделать? За императором все… а тот Чарнковский, которого принцесса любит, и верит ему… клянусь, что за него также стоит…

– Это верно! – подтвердил Талвощ. – Но Господь Бог сильнее пана Чарнковского, – добавил литвин, переделав старую пословицу. – Если бы то было правдой, что принцесса в ту стороны глаза поворачивает, не стоит ли лучше доведаться и прислушаться, что сюда из Франции веет?

– А это как? – спросила недоверчиво Дося.

– Не знаю, – отрезал Талвощ, – думаю только, если бы нужно было жизнь поставить, ехать, разведывать, приглядеться… хотя бы на край света, я первый готов!

Заглобянка чарующе ему улыбнулась.

– Кто же знает? – ответила она, задумчивая. – Может, ещё приму ваше слово.

Но не смела говорить больше, кивнула головкой и ушла.

конец первого тома

Книга вторая

Мечты

Ксендз-епископ хелмский взял привычку ежедневно прибывать с утра в замок, очень ревностно исполняя свои обязанности стража, хотя с того времени, как их на него возложили, значительно смягчился к принцессе. Крайчина находила, что добрый, вежливый, но немного боязливый ксендз Войцех всё больше привыкал и делал уступки Анне.

Он делал это бессознательно. Принцесса становилась всё более энергичной, епископ бороться с ней не мог. Он жаловался на это воеводе Уханьскому, но оба вместе чувствовали себя бессильными с Анной Ягелонкой, которая с хладнокровием, но с железной настойчивостью шла, куда сама намеревалась, не легко слушая кого-то.

Росла в их глазах эта пани, недавно ещё забытая, покинутая братом и заливающаяся слезами. Тогда она уступала больному королю, теперь сама чувствовала себя первой и не уступала никому.

В одно осеннее утро прибыл ксендз Старожебский, как обычно, в замок и сильно удивился, видя, что двор занимали вывезенные из сараев экипажи, ящики и сундуки, что тут же в импровизированной кузнице подковывали коней и множество людей крутилось, спеша, так, как если бы им было очень срочно.

Это походило на приготовление к путешествию. Епископ ни о каком не знал.

Талвощ, которого за недостатком иного титула, называли секретарём принцессы, стоял как раз, выдавая приказы; епископ, выйдя из каретки, подозвал его к себе.

– Что же вы такое приготавливаете? – спросил он. – Что у вас делается?

– Принцесса выдала приказы, чтобы готовились к отъезду, – ответил сухо Талвощ.

– Где? Куда? Зачем? – живо прервал епископ. – Но я ни о чём не знаю! Раны Господни! Я тут всё-таки страж!

Литвин равнодушно слушал ксендза-епископа и сказал также холодно:

– Я исполняю, что мне приказано, ко мне не относится более, чем это.

– Но куда же думаете ехать? – воскликнул епископ, взволнованный всё больше.

Талвощ пожал плечами.

– Принцесса объясниться передо мной не соизволила, – сказал он, – а спрашивать я не посмел. Знаю только, что едем.

Ксендз-епископ стоял с заломанными руками; его дружелюбное мягкое лицо изменилось, нахмурилось, погрустнело, было видно, что для него дорого стоило то, что был вынужден чинить принцессе упрёки.

Смутившийся, он не спешил в замок, с тем чтобы расспросить, потому что хотел остыть от первого впечатления, опасаясь подвергнуться слишком живым упрёкам принцессы, а был к этому обязан.

Паны сенаторы поставили его тут на страже; принцесса не должна была сделать шагу без их ведома и согласия; епископ не слышал ни о какой поездке, а здесь уже делали, не спрашивая, приготовления к ней.

Талвощ поклонился ему и ушёл.

Ксендз Войцех, постояв ещё минуту в недоумении, неторопливым шагом проскользнул в покои Анны.

В зале аудиенций, в котором его обычно принимали, было пусто. Только Дося наводила порядок на столиках и пришла поцеловать руку ксендза. Епископ не смел её спрашивать.

Затем из боковых дверей выглянула крайчина и исчезла, а спустя мгновение показалась принцесса Анна и вошла медленным шагом.

Епископ её молча приветствовал, изучая глазами; в лице не нашёл никакой перемены – была вполне спокойной и не казалась смущённой, когда ксендз Войцех был в чрезвычайном замешательстве.

– Вижу, в замке какие-то приготовления, – промолвил он несмело, – такие, как для путешествия. Или ваша милость получили какие-то ведомости от сенаторов?

– Никаких, – ответствовала Анна, – но эпидемия ежедневно приближается к Плоцку и я её тут ждать не думаю. Я должна искать более безопасный приют.

– Но это не может произойти без ведома панов сенаторов, – прервал епископ.

– Это ваше дело, отец мой, с ними о том договаривайтесь, – сказала спокойно Анна, – что до меня, мне нет необходимости ждать ничьих приказаний, я всё-таки свободная.

Пот каплями падал с лица епископа, он вытирал его лихорадочным движением обеих рук.

– Да, да, – поспешил он подтвердить, – но тем не менее без их ведома не следовало бы. Куда ваша милость хочешь ехать?

– Я думаю, что в Ломже буду наиболее безопасна, – холодно, после короткого размышления отозвалась принцесса.

Епископ ломал руки, пришло ему на память, что из Ломжи легче было с литвинами договориться, что оттуда также принцесса может иметь какие назначенные дороги и послов на съезды, которые ожидались.

– Стало быть, пожалуй, нужно тотчас об этой воле вашей милости дать знать архиепископу, пану маршалку и воеводам, – говорил ксендз хелмский и в устах его зашипело и голос его был всё более слабым.

– Ничего не имею против этого, – ответила Анна Ягелонка, – но слишком поздно будет об этом их уведомлять, коли я ждать ответа не могу. Поедем завтра или послезавтра.

– Это бесповоротное решение? – прервал ксендз Войцех мягко. – Я бы осмелился вашей милости напомнить, что панов сенаторов раздражать и обескураживать не следовало бы.

– Но также не поддаваться им и не унижаться, – ответила Анна, – ибо из меня куклу какую-то сделали, которой я не могу быть, зная права и достоинство моей крови. Я именно хочу показать, что не считаю себя невольницей и подчинённой чьим-либо приказам. Советы охотно слушаю, но больше ничего. Если они не согласуются с моим убеждением, я должна их отвергнуть.

Епископ поднял руки вверх.

– Но, ваша милость, пожалуй, не видите, что это объявление войны! Что это сопротивление есть против воли народа.

– Я её уважаю, но ей своей пожертвовать не могу, – изрекла принцесса. – Вы, дорогой отец, не убедите меня. Я долго думала, взывала к Святому Духу, а что решила, то сделаю, и будет, что Бог даст! Поеду в Ломжу.

Епископ молчал, принцесса мягко добавила:

– Вы со мной, не правда ли?

– Я должен, – сказал ксендз Войцех тише, – хотя взаправду против этого путешествия протестую.

– Не думаю, чтобы вы, дорогой отец, или пан воевода Уханьский намеревались задержать меня силой. Вы доносите, что я делаю, а я поступаю, как мне лучше.

– Эпидемия ещё далеко! В Плоцке о ней не слыхать! – произнёс епископ.

– Когда подойдёт, не будет времени выезжать, – сухо сказала Анна.

Ксендз хелмский не ответил, поискал в голове, что могло привести к внезапному решению отъезда; ему было трудно о чём-то догадаться, кроме более простой договорённости с Литвой, терялся в предположениях.

Императорских посланцев или, может быть, французских принцесса там безопасней думала принимать?

Анна прохаживалась по комнате, не показывая малейшего волнения. В эту минуту вошла одна из женщин, спрашивая о каком-то распоряжении к поездке, которое Анна выдала смелым голосом и без размышления, точно давно его имела приготовленным в голове.

Епископ хелмский пробовал ещё разными способами склонить принцессу, если не к перемене решения, то к задержке его исполнения, пока бы он не получил ответа, но должен был в итоге убедиться, что принцесса не даст себя отговорить, вздохнул, попрощался и пошёл как можно быстрей к пану воеводе, который, по счастью, находился в Плоцке.

Уханьский до сих пор ни о чём не ведал и, как епископ, очень изумился, но он также не смел даже осмелиться подумать о том, чтобы принцессу задержать в замке силой и не допустить отъезда.

– Принцесса имеет много друзей, – сказал он, – все жалеют её сиротство, упаси Боже от раздоров с ней, пойдёт по свету весть, что её притесняют и в неволю сажают сенаторы, шляхта будет волноваться. Последствия могут быть грустные. Литва только ждёт зацепки, готова заступиться за неё.

Передайте, ваше преподобие, донесение, но если ехать упрётся, пусть едет, нам власти не дано, чтобы её запирали, только дозор и бдение.

Они так ещё разговаривали, когда пришёл к воеводе с прощанием референдарий Чарнковский. Выезжал и он как посланец от принцессы вместе с ксендзем Яном Бораковским, лючицким пробощем[11], к примасу и на съезды, в деле тыкоцынских сокровищ и иных важных дел.

Епископ и воевода хорошо знали референдария, как преданного сердцем и душой не только Анне, но всем трём Ягелонкам, набросились, поэтому, на него сверху, требуя объяснения: что значило внезапное решение?

Чарнковский, который сидел безопасно на нескольких стульях, служа Анне, присягая в верности Софии, а, прежде всего, следя за императорским делом, с некоторого времени начинал, недоуменный, замечать, что тот, кто надеялся управлять принцессой, был вынужден ей поддаваться и исполнять, что ему поручала.

В его глазах та некогда плачущая и слабая женщина переменилась в смелую, не открывающую всю свою мысль, энергичную пани.

Чарнковский её не узнавал.

Вдобавок ко всему, он находил, что к императору и девятнадцатилетнему цесаревичу она вовсе не склонялась. Уделила даже внимание референдарию, сказав, что юноша ей не подходит.

К несчастью, французский кандидат на несколько лет был старше. Принцесса не говорила о нём ничего, но Чарнковский предчувствовал, что будто бы туда склонялось её сердце.

Это привело его в отчаяние!

Тогда все прекрасные обещания императора обратились бы в ничто.

Епископ и воевода напали на него, как на правую руку принцессы, Чарнковский пожал плечами, поднял вверх руки и воскликнул:

– Но я так хорошо, как ваши милости, до вчерашнего дня ни о чём не знал! Принцесса ни с кем не советуется, никого не слушает. Я её слуга, не наставник, так как в этих она не нуждается и не примет!

Уханьский и Старожебский посмотрели друг на друга.

– Но вы, пане референдарий, – сказал епископ, – вы должны принцессе представить, на что она себя подвергает. Вместо того, чтобы панов сенаторов получить, раздражает и врагами их делает!

– Верьте мне, преподобный отец, – ответил Чарнковский, – что принцессу Анну запугать нелегко. Hic mulier! Когда что раз скажет, не уступит, и речью с ней бороться нелегко. Всегда была из всех сестёр самой мудрой и энергии ей не занимать. Ежели выдала приказы к отъезду, не отступит от них хотя бы потому, чтобы люди не думали, что кем-то управляется. Не я, не вы, ксендз-епископ, ничем не поможем. Нужно готовиться в Ломжу и всем, а когда потом запросится из Ломжы в Варшаву, хотя бы во время созыва, хотя бы тогда, когда её там меньше всего желать будут, поедет, не спрашивая никого.

Вздохнул бедный епископ.

– Вся вина падёт на нас, – бормотал он.

Уханьский добавил с усмешкой:

– Мы, те, которые некогда видели принцессу, когда Мнишки ссорили её с братом, а она, глаза выплакивая, сносила всё, даже когда её Заячковскую из её покоев силой брали, мы сильно в ней ошибались. Уступала брату и королю, но никому больше не сдастся. Чувствует себя королевой.

– Так точно, несомненно, – подтвердил Чарнковский. – Я могу это удостоверить. Я когда-то думал, что будет нуждаться в моей помощи и идти за ней, а теперь я вынужден её слушать.

Кто там у неё имеет авторитет, кто преимущество, трудно узнать; очевидно, все должны перед ней покорно кланяться и делать, что прикажет.

Недолго тут побыв, епископ должен был поспешить тоже готовиться к неизбежной поездке и немедленно отправить гонцов к сенаторам с донесением.

Чарнковский с Бораковским ехали к примасу.

В замке всё шло однажды принцессой установленным порядком.

Именуемый охмистром Конецкий, который при маленькой голове хотел придать себе большой вес и значение, пытался также припомнить принцессе, которая отделалась от него несколькими словами и слушать не хотела.

Жалинская, ибо и этой из Плоцка не было удобно выдвигаться в Ломжу, вбежала с жалобами. Анна дала ей выговориться, но не изменила распоряжений, отправив мягким повторением приказов.

Этой мощи характера, быть может, больше всех радовался Талвощ, так как до некоторой степени приписывал себе убеждение принцессы, чтобы не оглядывалась на людей и смелей действовала.

Он и Дося находили, что принцесса только теперь могла быть уверенной, что обиженной не будет.

Во время, когда принцесса и весь её двор выбирались из Ломжи, Талвощ однажды вдруг с двумя слугами сел на коня и поехал в свет.

Был он таким деятельным и активным, что когда его не оказалось, все это сразу заметили. Некоторым, быть может, даже легче без него было, но каждый был любопытен, куда он так двинулся, не рассказывая никому.

Охмистр Конецкий, крутя усы, поведал, что, с позволения принцессы, Талвощ поехал навестить родственников в Литве.

– Не бойтесь, – бормотал он иронично, – он скоро вернётся, будем иметь его досыта.

Не любили честного Талвоща, по той причине, что имел милость у принцессы, а активностью и предприимчивостью в служении иных обходил.

Дося Заглобянка, которую также спрашивали о литвине, потому что он неустанно крутился около неё, говорила равнодушно, что куда-то на Литву поехал. Быть может, что и он сам всем так объяснил свою экспедицию, но она имела иную цель.

Для него и для Заглобянки не подлежало сомнению, что принцесса больше была расположена к Генриху Французскому, что мечтала о нём.

Талвощ, который хотел ей служить с умом, или с её разрешения, или proprio motu[12], выехал на разведку к послам, которые уже должны были находиться в Польше.

Дело выбора Генриха не стояло так плохо, как иногда казалось референдарию Чарнковскому. Фирлей того не скрывал, что привёл цесаревича, поэтому Зборовский, хотя Коммендони он также обещал быть за императора, на зло и наперекор хотел француза поддержать. Делал это тайно, но успешно.

Не могла также судьба лучше послужить Валуа, как, рекомендуя ему за первого защитника его дела в Польше, Монлюка, епископа Валанса.

Был он человек, созданный для дипломата этих времён, искусный, умный, быстрый, не выбирающий средств, гладкий и сладкий, в обществе вежливый, знающий людей и умеющий с ними обращаться. Те, что с ним прибыли из Франции и окружали его, отлично ему помогали. Монлюк у давнего своего знакомого, Станислава Высоцкого, каштеляна лудзкого, под Конином, найдя гостеприимный приём, сидя на деревне, как паук, разбросал вокруг невидимые сети, в которые попадались люди.

Монлюк получал, кого хотел, и кто ему навязывался, потому что обещал, что только кто мог желать. Ему это ничего не стоило, готов был бесчисленные обязательства подписывать, хотя гроша за душой не имел, и жил, видимо, залогами, постоянно ожидая денег из Франции.

Обхождение его с поляками было полностью другим, чем с послами и императорскими агентами. Мирил их сладостью, и даже иноверцев, хотя сам духовный и епископ, громко привлекал объявленной толерантностью. Он и Базен, бывший в то время при нём, не брезговали добычей самой маленькой мушки, находили расположение шляхты, примиряли людей мелких и малого значения, добивались популярности.

Императорские послы потихоньку и тайно хлопотали, они действовали открыто, говорили громко.

Прибывающим к каштеляну Высоцкому в гости показывали два прекрасных изображения герцога Анжуйского, мягко улыбающегося, нарядного, поглядывающего с многообещающей сердечностью, с выражением чарующей доброты.

Оттого, что в императоре боялись противника свобод, Монлюк ручался, что Генрих готов их ещё расширить и обязаться сохранить давние нетронутыми.

Иноверцам гарантировали свободу совести; всем самое счастливое, благое, обильное золотом правление, молоком и мёдом текущее.

Молодой пан любил развлекаться, не чуждо ему было также рыцарское дело и должен был быть храбрым солдатом, вождём разумным.

Для многих уже то за него говорило, что не был немцем; иные поднимали силу и значение Франции, которая в союзе с Польшей в шахе могла держать империю.

Каждый от Монлюка выезжал размечтавшимся, опьянённым, горячим сторонником француза.

Также потихоньку разглашали, что принцесса Анна, на которой Генрих должен был жениться, была за него и не желала себе слишком молодого цесаревича, потому что союз с австрийским домом всегда приводил на Ягелонов несчастье.

По стране ходили вести о тайных императорских посланцах, к которым принадлежал и Гасталди; это пробуждало страхи в панах сенаторах, когда со стороны французов, поступающих открыто, ничего бояться не было необходимости.

Также много можно было приписать и стараниям Зборовских, которые, не заслоняясь, иноверцев и весь собственный лагерь на сторону француза перебросили.

Талвощ, исчезнувший в последние дни пребывания в Плоцке, не нашёлся, даже когда принцесса жила уже в Ломже.

Он попал на чрезмерное бурление умов, беспокойство и тревогу.

Как предвидел ксендз-епископ хелмский, самовольный выезд из Плоцка отозвался у сенаторов неслыханным переполохом.

Они думали, в наилучшей вере, что принцессу держат под контролем, что управлять ею будут, что сделают из неё что захотят. Всё это вдруг оказывалось заблуждением, Анна не думала их слушать и шла своей дорогой, совсем не оглядываясь на сенаторов.

Таким образом, её подозревали, что она должна была тайно договариваться и торговаться короной, что могла отдать её императору, что готова была связаться с Литвой против Польши.

Самые ужасные призраки беспокоили испуганных панов, из рук которых выскальзывала власть.

Боялись главным образом императора и разветвлённой его деятельности. В Осеке на съезде поручили двум панам послам, Слупецкому и Сененьскому, ехать в Плоцк и следить, чтобы императорские посланцы к принцессе доступ не имели и по стране не крутились без надзора.

В Осеке вовсе не знали, что Анна уже выехала в Ломжу.

Слупецкий и Сененьский, не застав её здесь, погнали в Ломжу, давая знать в Варшаве на съезд, что произошло.

Это вызвало ещё больший переполох. Одновременно с тем, однако, испугались императора мазуры и послали, рекомендуя своим, чтобы уважали императорских.

Приехав в Ломжу, паны депутаты сперва направились к епископу хелмскому и охмистру Конецкому, составляя свои письма и требуя немедленно увидится с принцессой.

Епископ начал им объяснять, что выезд задержать не мог, а Конецкий ему поддакивал. Трудно было силой задерживать.

Анна немедленно сию минуту дала этим господам аудиенцию.

Вышла к ним с великой важностью и величием, как бы давно приготовленная, спокойная, и сама приступила к разговору.

– Благодарю ваших милостей панов, что меня от панов сенаторов соблаговолили посетить, ибо я давно желала о многих делах поговорить открыто, как мне и им пристало.

Слупецкий, довольно горячий человек, скоро хотел зацепить принцессу отъездом и дальнейшими стараниями панов сенаторов относительно Анны, но принцесса прервала его.

– Сегодня мы об этом говорить не будем, отдохните, господа, я также недавно с дороги, немного нуждаюсь в передышке. Близится вечер, времени нам бы сегодня не хватило на всё, что необходимо обсудить. Поэтому лучше, если мы отложим это до завтра.

Слупецкий и Сененьский, вместе с которыми прибыл епископ хелмский, были вынуждены сесть. Им подали вино и сладости, сколько можно было найти в необильных путевых запасах. Говорили о плохих дорогах, об эпидемии, распространяющейся по всем землям, о том и этом, не касаясь более важного.

Принцесса, таким способом получив время для размышления, задержала у себя епископа хелмского и сумела достичь того, чего ксендз Старожебский от себя не ожидал и не допускал. Ибо она убедила его, что сенаторы приставили его к ней не для надзора, а для помощи.

– Вы, отец мой, и теперь и всегда имеете моё сиротство на совести, должны защищать меня. Я верю, что завтра, когда дойдёт до разговора, могу на вас рассчитывать. Вступитесь за меня, прошу о том.

Епископ хелмский поначалу изумился, не понял, смолчал, но в итоге и задетый жалостью, и убеждённый простыми, но сердечными словами принцессы, из этого страшного Аргуса переменился в адвоката. Имел в глазах слёзы.

Перешёл, сам не зная как, в лагерь Анны.

Эта победа почти ничего ей не стоила.

На другой день утром епископ хелмский опередил послов, ждал их, и когда принцесса вышла, её имя произнёс с великой торжественностью, жалея, что она полностью покинута панами коронных рад, что в этом своём сиротском состоянии, даже от них ни одного доказательства заботы и сострадания до сих пор не получила.

Слупецкий и Сененьский, которые вчера иным видели епископа, слушали его удивлённые, когда принцесса сама в итоге добавила:

– У меня прадед, дед, дядя и брат были польскими королями, добрых дел которых ваши милости познали достаточно, а я сегодня после них сирота, не имею доказательства, чтобы вы это имели в благодарной памяти. Я в этом своём горе, покинутости и недоле, терпя во всём недостаток, сомневаюсь уже в сердцах людей.

Слупецкий, который был более смелым, едва начал придумывать оправдания, что паны то злым оком видели, что принцесса без их ведения сносилась с императором, когда она его прервала.

– Ради милосердного Бога! Может ли считаться злом, что император, родственник мне, слова утешения прислал мне через своих послов, и даже, что сёстры мне, а я сёстрам писала!

Однако же все эти письма, каковы бы они ни были, я давала читать пану референдарию и тайн в них никаких не скрывала. Ни в каких тайных практиках вы, ваши милости, не можете меня упрекнуть, ибо ксендз-епископ хелмский знает, что тут делается.

Слупецкий, который постоянно принимал на себя роль оратора, начал объяснять, что паны сенаторы вовсе о том не знали, что ксендз-архиепископ упустил после смерти короля торжественно поздравить принцессу.

Сложил тогда вину на примаса и немедленно, что было наиболее актуально, именем панов рады начал требовать, чтобы принцесса запретила к себе доступ всяким иностранным послам и людям, подозреваемым в сговоре, а из своего двора удалила тех, что ей помогают.

Послы имели ввиду Гасталди, подозревая, что он виделся с принцессой.

Слупецкий всё более раздражался, когда Анна ему закрыла уста.

– Его величество император хорошего мне желает, а за его добрую волю ко мне я не могу платить его послам оскорблением. На моём дворе не допущу его, можете, ваши милости, где-нибудь их искать и гоняться за ними.

Сбитый на мгновение с тропы Слупецкий, тотчас снова повернулся к Гасталди и начал из каких-то его писем цитировать отрывки, доказывая опасность практик.

Принцесса дала ему выговориться сполна, но в конечном итоге холодно и сурово с важностью замкнула.

– Я никаких практик не чинила и не чиню, мне свидетель – ксендз-епископ хелмский, поэтому и подозрению о них быть не допущу.

За советом ваших милостей готова идти – но в неволю запереть себя не дам.

Последние слова она добавила так ясно, что Слупецкий должен был замолкнуть.

Желая исправить, что он напортил, Сененьский мягко сказал, что Речь Посполитая, как всегда, кровь своих панов и особ, принадлежащих к семье, уважала и имела о них усердное старание, так и принцессу забыть не хочет и следить за ней не перестанет.

– Дай Боже, чтобы то, что говорите, сбылось, – ответила Анна, – а прежде всего прошу, чтобы панам сенаторам положение моё и что тут около меня делается, описали и дали верный отчёт.

Слупецкий также подбросил несколько более мягких слов.

– Не удивляйтесь, ваша милость, – прервала его принцесса, – что жалуюсь перед вами, потому что достоинству моему и этой крови оскорбительно, в каком я состоянии сегодня, я сирота и двор мой бедный. В поездке мне было стыдно за свои колебки и возниц. Что было слепых и хромых кляч, то выделили мне, хотя в Книшине король оставил несколько сотен коней. Покойный иначе этим хотел распорядиться.

Что за странность! Те же люди, которые при жизни короля старались, чтобы я была пострадавшая и забытая, после смерти также предпочли разорвать между собой, что осталось, чем мне, как должное, вернуть. Разделили эту добычу. В своё время я дам отчёт с того, что делалось, чтобы в явь вышло всё.

Утверждаю то о панах сенаторах, что и того, что со мной учинили, и насилие, какое было последней королевской волей, не похвалят.

Имела с собой принцесса уже приготовленные письма ксендза Красинского и воеводы Фирлея, которые положила перед послами, жалея, что без надлежащего уважения были написаны и требовали больше, чем подобает.

Слупецкий имел копии этих писем и, не испытывая нужды читать, сказал, что того же, что они содержали, им было велено требовать у принцессы.

Анна прервала его, жалуясь на то, что её в Книшин, к телу брата не допустили, когда его в Тыкоцын должны были привести.

Сененьский сложил это на эпидемию, на панику, какая в первое время после смерти Августа царила, и начался более доверительный разговор, в котором Анна всё, в чём однажды уже сенаторов упрекала, старалась подтвердить, особенно, что касается завещания брата.

А оттого, что имела верную копию того завещания, отданного ей братом в Варшаве, предложила, чтобы она была зачитана.

Сененьский и Слупецкий этому не сопротивлялись и ксендз-епископ хелмский сел для зачитывания завещания.

Однако, едва он его начал, когда капеллан-епископ Рушчик постучал в дверь, хотя рады никому не вольно было прерывать.

По лицу его, когда он вошёл, догадался значительно уже и без того подавленный ксендз Старожебский, что принёс он что-то недоброе.

Шептал ему что-то на ухо. Любопытные послы ждали, принцесса тоже, когда смешавшийся ксендз-епископ сказал:

– Гасталди прибыл сюда в Ломжу!

Таким образом, не было уже ни времени читать далее завещание, ни беседовать с принцессой. Слупецкий схватился за колпак и начал кричать, что его отсюда надо сию минуту убрать.

– Всё же не забывайте, – сказала ему Анна, – что он посол императора, которого раздражать не пристало. Падёт это на панов сенаторов, не на меня.

Епископ несмело выразил совет, чтобы принцесса немедленно дала Гасталди ответ на его письма и сама его выпроводила.

Послы на это согласились.

Принцесса их прервала.

– Гасталди является императорским послом, это правда, но скрывался на дворе отца моего и в некоторой степени поляком от этого считается, поэтому пребывание в стране ему запретить нельзя.

– Местным через это не стал, – ответил Слупецкий, – хотя бы на нашем дворе очень долго хлеб ел; а в такое время мы чужеземцев у себя терпеть не можем.

Начались тогда споры, как выпроводить Гасталди, о чём говорить с ним, как избавиться от него, в которые принцесса, почти не мешаясь, то только себе подмечала, чтобы от неё никакого оскорбления цезарскому послу не было.

– А что вы, господа, будете делать, – докончила она, прощаясь с ними, – то пусть падёт на вашу ответственность.

Затем Слупецкий и Сененьский немедленно двинулись искать Гасталди, забыв остальное.

Когда уже ксендз-епископ хелмский удалялся вместе с ними, так как хотели, чтобы он был при них, Анна шепнула ему, что желает знать, как закончится дело с Гасталди.

Двум панам послам, судя о принцессе, легко потом было объявить, что, хотя прибыли, чтобы Анне в её положении урезать свободу и сделать неприятность, в итоге сами не знали, что дальше предпринять, и, ничего не получив, думали о возвращении.

Видел это и ксендз-епископ хелмский, который теперь всё больше принимал сторону принцессы.

Затруднению панам послам их задачи способствовал также и Гасталди, который вовсе уступать и запугивать себя давать не думал. Он стоял перед ними как рачительный о собственной чести, человек рыцарский и посол императорский, с великим достоинством и готовностью хотя бы жизнь отдать, а честь защитить.

В итоге интенсивных переговоров, как рассказал епископ, Гасталди действительно положил руку на горло и сказал Слупецкому:

– Что я поведал, то должен выполнить, моя честь в этом и жизнь. Я скорее готов положить жизнь, чем уйти отсюда без ведомости императору.

И Сененьский, и Слупецкий, равно у принцессы, как у него, мало чего достигнув, решили вечером более не ждать и назавтра вернуться к сенаторам с донесением и письмом принцессы, которое вечером было приготовлено.

Так из большой тучи было мало дождя и Анна, что должна была утратить с прибытием послов, получила, удержавшись при своём, и приманив на свою сторону епископа хелмского.

Едва послы выступили из Ломжи, когда, предотвращая всё, что могло раздражать, Анна послала за Гасталди, прося его, дабы дольше не упираясь, с письмом, который она дала ему к императору, назад к нему возвращался.

Он должен был с этим тем легче согласиться, что иные цезарские послы находились здесь, уже явно сюда прибывшие, и временно задержались в Дзеканове под Варшавой.

После отъезда Слупецкого принцесса тем, что одержала над ним верх и не дала себя ни запугать, ни убедить, настаивая на своём, выгадала на энергии и твёрдо решила продолжать в том же духе, чтобы права её были уважаемы.

Иногда она, возвращаясь в спальню, по правде говоря, когда её никто, кроме Доси, не видел, молясь, плакала, но когда нужно было выйти к чужим и особенно к враждебным, силы ей никогда не изменяли на произношении и истинно мужском характере.

Почти можно было назвать чудом то, что с нею и в душе её делалось. В людских глазах она росла и набиралась сил.

Ксендз-епископ хелмский смотрел на неё с уважением и шептал, что это было Божьим делом.

* * *

Что потом происходило в Варшаве с возвращением послов и как сенаторы приняли отчёт и письмо принцессы, рассказать трудно.

Иначе как паникой назвать это было нельзя, но страх соединялся с великим гневом, с угрозами, с размышлением над тем, как эту бедную принцессу, пребывающую сиротою на милости народа, вынудить к послушанию и сдаче.

Тем временем был созван съезд шляхты в Каск, на который Анна выслала от себя письма, а в них сообщила, действительно требуя разрешения, но вместе постоянно опасаясь решения, прибыть на сейм в Варшаву!

Это переполнило меру! Сенаторы встревожились ещё сильней.

Прибытие на сейм означало занятие должного положения, приобретение людей, получение влияния на дело, которое страна сама хотела разрешить.

Поэтому принцессу нужно было встревожить, пригрозить ей, вынудить к послушанию.

Совещались над этим.

Дело Генриха и французов до сих пор менее громко, но, казалось, гораздо счастливей развивается, чем императорское. Монлюк с каждым днём приобретал сердца; Зборовские тайно распространяли пропаганду, которая шла тем лучше, что и католиков удовлетворяла, а потихоньку говорили, что его поддерживал папа.

Всё тогда, казалось, идёт для французов как можно счастливей, когда, как молния, прибежала весть о резне св. Варфоломея.

На отголосок о ней, сюда принесённый из Германии, все иноверцы сразу с возмущением отпали и Монлюк оказался покинутым. Дело казалось уже проигранным.

Принцесса получила об этом ведомость в Ломжу и пошла закрыться со своими слезами, чтобы не показать, как её жестоко задела.

Во всей стране повторяли одно, что никто не захочет палача, испачканного кровью, видеть на троне.

Обвиняли не только Карла IX, но королеву-мать и герцога Анжуйского. Император мог радоваться, ибо самый опасный из конкурентов казался уничтоженным.

На съездах шляхты, всюду, куда только дошли реляции о резне, а были и преувеличенные, и пристрастные, поклялись француза отталкивать и не дать с ним говорить даже его сторонникам.

Зборовские также поначалу умолкли, подавленные; но не напрасно епископ Валанса был выслан в Польшу, а один из самых ярких писателей того времени был добавлен ему в помощь.

Начал Монлюк с того, что нападающих на него просил о терпении, пока бы не получил из Франции надёжных новостей. Он с улыбкой уверял, что предчувствует клевету и злобу, что король и королева-мать сумеют очиститься от обвинений в убийстве собственных подданных.

Пибрац уже приготавливал своё письмо к Элвидусу; писали просьбы, имеющие вскоре прийти в Польшу, в которых было доказано, что король вовсе виновным себя не чувствовал. Скорее, он показал наибольшее милосердие к раненому адмиралу Колиньи, когда узнал, что он и гугеноты посягали на его жизнь и той же ночью должны были напасть на Лувр. Поэтому король должен был защищать себя и разрешил Гизам опередить заговорщиков. А потом – потом сам обезумевший народ, заступаясь за своего господина, доделал остальное.

Посему, виновными были сами гугеноты, которые посягали на жизнь королевской семьи.

Всё это было ясно, явно и доказано как на ладони.

Тысячами эти новые реляции о резне св. Варфоломея немедленно рассеяли по всей Польше. Печатали их в Германии и Кракове.

Монлюк показывал сладко улыбающиеся изображение Генриха, спрашивая, мог ли такой милый молодой человек, такой мягкий, быть обвинён даже в жестокости.

– Кроме того, эта резня, – добавлял епископ Валанса, – была в устах враждебных преувеличением, пали только виновные и изменники.

На более горячих протестантов письма Пибраца, повести Монлюка, подробности, которые приносили одни за другими посланцы, прибывающие из Франции, не производили сперва впечатления. Им не верили, кричали: Прочь с французом! Но тут, как всегда и везде, толпы дали тянуть себя предводителям, а Зборовский, будучи против Фирлея, готов был скорее своё иноверие подвергнуть опасности, чем уступить ему и признать себя побитым.

Он начал доказывать, что от всякого преследования протестанты смогут защитить себя, добиться клятвы, постановить право!

Яростное кипение начало понемногу смягчаться и остывать.

Принцесса, оплакав сначала погребение своих тайных надежд и грёз, нетерпеливо ждала вестей из Франции. Прислали и в Ломжу эти письма Пибраца и многие иные объяснения, которые в полностью новом свете показывали эту страшную резню св. Варфоломея. Король был вынужден её устроить для защиты собственной жизни, а народ – народ везде есть жестоким.

Склонная поверить всему, что могло оживить её надежды, принцесса с благодарностью Проведению приняла это утешительное сообщение. Ей казалось это правдивым, несомненным.

Мрачное чело прояснилось снова.

Она никогда не была привыкшей разглашать собственные взгляды; когда говорили об императорских и французских кандидатах, она молчала и слушала, но окружающие её могли понять, что она радовалась очистке от обвинений семьи, царствующей во Франции.

Талвощ и Дося, которые пытались прочесть с её лица, что-бы отгадать её мысли и поступать, согласно ей, утвердились во мнении, что принцесса благоприятствовала Генриху.

Литвин бегал, ища свитки и реляции, которые бы могли успокоить.

Анна, не имеющая до сих пор от панов рад ведомости о том, что они хотели решить насчёт неё, знала только от усердно разведывающего Талвоща, а немного от приобретённого епископа хелмского, что для неё готовилась гроза и буря.

Её предупреждали, что паны не только не хотят ей позволить прибыть в Варшаву, но думают назначить ей род тюрьмы где-нибудь далеко от границ, от столиц.

Поговаривали о Лечицы, о Краснымставе.

Когда ей о том намекнул ксендз Старожебский, не заметил ни малейшей перемены в лице; отвечала ему холодно, но твёрдо.

– Не поеду туда, перемещусь, когда захочу и куда захочу. Насилия мне учинить не могут, а я к рабскому послушания не обязана.

Столкновение с панами рад казалось неизбежным.

Сидели в Ломже, но Талвощ имел выданные приказы, чтобы к путешествию на всякий случай готовность была всегда.

Поскольку из Каск, где должны были что-то решить, доходили угрозы и ворчание на принцессу, чтобы знать, чему и как сопротивляться, Анна тайно отправила Талвоща, нуждаясь в информации.

Человек это был для всего, который исчезал и чудесным образом возвращался, совершал путешествие с неслыханной быстротой, достигал всюду, умел выведать тайны и никогда с пустыми руками не возвращался.

Принцесса, которой много удалось, имела к нему безграничное доверие, а когда Заглобянка предпринимала посредничества и приносила ему приказы, Анна могла быть уверенной, что он пойдёт в огонь и в воду.

Справился в этот раз Талвощ живо и не вернулся ни с чем; но плохие принёс новости, которых скрывать от Анны было нельзя. Он знал о том, что она хотела быть обо всё уведомлена, без умаливания душевной боли, чтобы заранее могла приготовиться к сопротивлению.

Талвощ с грустью должен был признать, что там весьма сердились и угрожали принцессе, что решили её выслать в Лечицы либо Краснымставу, а в Тыкоцын отправить кого-нибудь для захвата сокровищ, которые по завещанию принадлежали ей и сёстрам, о чём сенаторы слушать не хотели.

Все эти угрозы и обвинения, что принцесса имеет тайную договорённость с Гасталди и императором, что самовольно что-то предпринимала – когда Талвощ ей принёс – выслушала их очень терпеливо, словно приготовленная заранее, поблагодарила его за рвение и ушла, слова не сказав, но не показав, что этим обеспокоилась.

Талвощ не смел повторить Анне, что ему поведали ещё неопределённо, что сенаторы требовали выдачи ключей от тыкоцынских сокровищ и что для более тщательного надзора над особой принцессы в Краснымставе назначены были, кроме епископа хелмского, пан Анджей из Тучина, каштелян белзкий, а в Лечицы Анджей Дембовский, каштелян серадский.

Талвощ поведал Доси, что Анну немедленно хотели отправить из Ломжи.

Всё это вскоре выяснилось и однажды дали знать принцессе, уже ко всему приготовленной, что послы от панов сенаторов, епископ куявский Карнковский и воевода лечицкий Ян из Богуславец Сераковский пожаловали в Ломжу. Епископ хелмский побежал на их встречу.

Выбор этих послов показывал, что хотели их важностью больший акцент положить на требования и предотвратить всякое сопротивление со стороны принцессы. Разумом и достоинством отличался Карнковский, не уступал ему Сераковский, более искусный и живой, чем он.

Ведомость о приезде их не только что не испугала Анну, но казалась ей очень желанной.

Она тут же дала знать епископу хелмскому, что примет епископа и пана воеводу как только они захотят нанести ей визит.

Также через несколько часов Карнковский с воеводой пришли приветствовать Анну, которая приняла их с большим величием, но слишком холодно и равнодушно.

На вопрос, с чем бы они были к ней посланы, епископ куявский высказал только наперёд, что требовали, чтобы принцесса сию же минуту выехала из Ломжи в Краснымставу либо в Лечицы.

– Почему же вы это от меня требуете? – спросила она холодно.

– Скажу откровенно, – прервал Сераковский, – что, конечно, ошибочно, паны сенаторы бояться, чтобы Литва здесь не хлопотала и не старалась склонить вашу милость к действию на разрыв с Унией.

Анна иронично усмехнулась и пожала плечами.

– Подозрение это для меня оскорбительно, – сказала она, – но я должна простить. Что касается Краснымставы и Лечиц, – добавила она, – твёрдо должна вам объявить, что ни в одно, ни в другое назначенное мне место не по-е-ду. Да, не поеду, выберусь туда, где подобает находиться, так как сделать из себя невольницу не дам.

Воевода побледнел, епископ опустил голову, не сказали уже ни слова. Сам тон, каким были брошены эти слова Анной, не оставлял сомнения, что склонить себя к безусловному послушанию не даст.

Она вооружилась для борьбы с сенаторами.

Этого дня епископ Карнковский уже даже не начинал настаивать и, коротко побыв, попрощался с принцессой.

На следующий день он возвратился к ней с воеводой. Карнковский заново осведомил, что Анна из Ломжи должна удалиться, по той причине, что паны сенаторы имеют сведения о том, что Литва намеревается разорвать Унию и будет стараться склонить её к себе. Следовательно, принцесса для собственного спокойствия должна была избежать натисков, которым, быть может, противостоять не смогла бы.

Не призналась Анна, что Ходкевич уже соблазнял её выбором на Великое княжение, но ответила холодно, что неверно её подозревали, якобы без совета панов рады могла и хотела прийти с Литвой к какой-то договорённости.

Затем воевода, желая сразу избавиться от всего самого тяжёлого для него, добавил, что приказано им требовать ключи от тыкоцынских сокровищ, в сундуках которых также находились коронные привилегии.

Анна посмотрела на него свысока.

– Стало быть, поедем вместе в Тыкоцын, – сказала она, – и при мне отворим сундуки, чтобы искать привилегии, о которых я знаю только то, что их там нет!

Сераковский и Карнковский онемели, принцесса сидела напротив них величественно, гордо, по-королевски отделываясь от навязчивых.

Епископу сделалось сверх всяких слов неприятно, видел себя в необходимости вести войну со слабой женщиной, к которой приготовленным не был. Неприятно ему было представлять себя врагом этой последней ветви Ягелонского племени.

Поэтому он начал, после минуты молчания и раздумья, с горечью и жалостью объяснять, как много его услуг использовала Речь Посполитая, как справлял он их всегда охотно и счастливо, как и теперь с охотой и доброй волей ехал сюда к принцессе для соглашения без спора, для двустороннего блага.

Епископ за словом в карман не лез, а когда раз начал, не легко мог остановиться, говорил так долго, с чувством. Объяснял, почему требовали отъезда, потому что перехватили письма литвинов и знали об их интригах.

Легко было догадаться, что такой отчётливый отказ выдать ключи и привилегии встревожил ксендза Карнковского. С неуклонным запалом, в избыточном, может, воодушевлении, предполагая, что есть какие-то старания на насильственный захват трона с помощью и ведома Анны, воскликнул:

– Как сенатор и один из коронной рады я обязан вашей милости торжественно объявить, что иностранцы напрасно прибывают сюда в Польшу и делают разные старания; ни ваша княжеская светлость и никто на свете не совершит того, чтобы нам против нашей воли навязали пана.

Скорее тела и одежды наши омоются кровью, чем это допустим!

Епископ воодушевился ещё больше и неразумно добавил:

– Об этом подумайте, ваша княжеская светлость, и мы о том будем стараться, что есть с волей Божьей, общим согласием, но этого не достигнете ни практиками, не своей гордостью, и погибнете… говорю это с жалостью и плачем.

Принцесса слушала, бледная и серьёзная, а Карнковский, раз слишком далеко высунувшись, не знал теперь, как смягчить впечатление своих угроз; поэтому он всё ещё говорил, не в состоянии остановиться, о перехваченных скриптах, о тайных практиках, о тех, которых Анна использовала для помощи… и пришёл к выводу, что в Ломже дольше оставаться не могла.

– Слушай нас, ваша княжеская светлость, доверяй нам, – говорил он, – на славу Богу и себе, и нам на пользу. Место тут для жилья опасное, охраны не имеешь, никакой уверенности, людей около вашей милости немного. Прибегают иностранцы, втискиваются. Отсюда опасность, подозрения и злые речи. Князь Лигницикий проезжает по стране, прусский герцог помощь императору обещает.

Повторил, в конце концов, епископ требование отъезда и выдачи коронных привилегий из Тыкоцына.

Воеводе и ему казалось, что этой речью, убеждениями, угрозами сломили Анну, но оказалось, что она стоит нерушимо при своём.

Впустую ушло несколько часов и послы, ничего не добившись, должны были ретироваться. Досталось тогда ксендзу-епископу хелмскому, а потом охмистру Конецкому за то, что допускали к Анне людей, которые её побуждали, поддерживали в сопротивлении, так как не могли допустить, чтобы эту силу характера брала сама из себя.

Карнковский, которых был обязан духом Богу, проговорился перед охмистром, что Литва якобы хотела избавится от Анны, сажая её на княжество Бар в Италии, а Корона лучше о ней думала.

Несколько дней продолжалось настаивание и степенное сопротивление принцессы, которая снова объявила, что ни в Краснмыставу, ни в Лечици не думает и не поедет, хотя бы потому, что нужно было проезжать в путешествии явно заражённые околицы.

Она согласилась же на то, чтобы тем временем засесть поблизости от Варшавы в Пьясечне, хотя там соответствующего помещения ожидать не могла.

Епископ и воевода, которым в дороге казалось, что с одной осиротевшей женщиной легко, наконец, справятся, напрасно работали несколько дней и должны были признать себя побеждёнными.

Анна имела то особенное превосходство над красноречивым епископом, что говорила и отвечала спокойно, без вспыльчивости, без гнева, не воодушевляясь, но и не давая сломать себя.

Не принимала за зло Карнковскому его яростных выступлений, она говорила ему, как подобает с духовным, со смирением, мягко, но не уступая ни на волос то, что решила. Епископ и воевода согласились, рады не рады, на Пьясечно.

Это было единственное, что получили у принцессы. и, выезжая, должны были сказать себе, что возвращались как ни с чем. Ягелонка одержала победу, хотя чрезмерной радости по этому поводу не показывала.

У неё было много иных причин для забот и грусти. Та Литва, которую подозревали, что была с нею в заговоре, угрожала, что завещание короля признавать вообще не хочет и не думает, что его наследниками ни братья и сёстры, а страна должна быть.

Коронные паны, равно алчущие денег для опустевшей казны, готовы были вместе с литвинами приступить к делению.

Согласились поглядеть и проверить что и как там в Тыкоцыне находилось.

Мы уже знаем из рассказа о том, что король поручил охрану тыкоцынских сокровищ ротмистру Белинскому, верности которого доверял, и приказал ему сказать и просил клятву на то, что ни ключей никому не даст, ни доступа, за исключением принцессы Анны.

Когда в Ломжу дошла новость, что литвины и коронные паны выбирались в Тыкоцын, Талвощ от принцессы побежал сразу убедить ротмистра Белинского, чтобы доверия, на него возложенного, не уронил.

Это посольство совсем не было нужным. Когда Талвощ прибежал, уже после всех появился, а Белинского нашёл таким спокойным, точно ему ничего не угрожало. Старый вояка был одним из тех людей, которым ни воеводы, ни каштеляны, ни епископы важностью своей сенаторской импонировать не могли. Свою честь и рыцарское слово ставил так высоко, что за них готов был отдать жизнь.

С хладнокровием он сдал реляцию Талвощу, что, действительно, из Литвы назначенный староста жмудьский и Война, литовский писарь, вместе с воеводой сандомирским и каштеляном гнезненским приехали в Тыкоцын с намерением осмотреть эти сокровища. Этим Белинский сразу при вступлении без недомолвок объявил:

– Осмотрите, ваши милости, есть ли надлежащий порядок около королевского тела и около опечатанных склепов, но не требуйте от меня, чтобы я нарушил слово. Я человек почтенный и рыцарский, покойному королю присягал и скорее потеряю жизнь, чем нарушу мою присягу.

Господа тогда потребовали, чтобы он и все в замке в Тыкоцыне сложили новую присягу Короне и Литве. Белинский отпирался.

Произошёл конфликт и смятение по этой причине, ротмистр недвижимо стоял на своём.

Угрожали ему отозванием на съезд в Варшаву, не помогло и это. Силой выполнить не осмелились и склепы остались неповреждённые.

Талвощ привёз эту утешительную новость в минуту, когда уже выбирались в Пьясечно.

Таким образом принцесса счастливо удержалась при своём и должна была приблизиться к Варшаве, в которой хотела очутиться, хотя бы это панам сенаторам могло быть не очень милым.

В середине зимы, по очень плохим дорогам, с великими неудобствами пустилась принцесса в это путешествие, к которому, казалось бы, была принуждена, а в действительности оно отвечало её пожеланиям: она приближалась к городу, где должны были проводиться съезды, и она могла быть деятельной.

До сих пор всё получалось, хотя добывать положение, которое нужно было занять, она должна была силой. Со смерти короля эта бессильная сирота уже дошла до того, что стала страшной и могла иметь свою волю. Паны были вынуждены с ней считаться.

Что там делалось в её душе? Как сумела удержаться на завоёванном положении, не имея помощников, кроме малюсеньких верных слуг? Один Бог ведал.

Видя её так смело передвигающуюся всё далее, не дающую себя запугать, сбить с однажды назначенной дороги, паны не понимали, чтобы эту силу в себе самой черпала; им думалось, что она была в сговоре с императором и что им хотела навязать пана, не допуская элекции.

Поэтому присягали, заклинали, что не дозволят, чтобы правил ими тот, кого сами не выберут.

Оттого что ни глупого охмистра Конецкого невозможно было заподозрить в помощи принцессе в этих мнимых заговорах, ни епископа хелмского, ни Чарнковского, который за собой затирал тропы, обратили глаза на Талвоща, ему приписывали всё: сопротивление, тайные сговоры…

Потребовали от Анны, чтобы его удалила. Принцесса в минуту великого возмущения умов сама не знала, что предпринять, и тайно велела призвать литвина, который уже обо всём знал.

Это ему ничуть не омрачило лица, хотя со двора принцессы уйти не рад был из-за Доси.

– Что мне предпринять, мой Талвощ, – сказала ему Анна, вздыхая. – Глаза мне тобой выкалывают.

– Ежели ваша милость из-за меня, несчастного своего служки, страдать должны, – сказал Талвощ, кланяясь, – усиленно прошу: прикажите мне идти прочь, я не менее ревностно служить буду.

В глазах принцессы навернулась слеза.

– Нужно успокоить панов сенаторов, – добавила она, – но не отдаляйтесь из Варшавы. Даст Бог, я верную службу награжу.

Какая награда была для него самая милая, не поведал Талвощ, ушёл, готовый на всё.

Назавтра при епископе хелмском приказала его позвать и объявила, что для спокойствия и из-за настойчивости панов она желает, чтобы он её покинул.

– Будет по воле вашей милости, – отвечал, кланяясь, литвин, – благодарю за все милости, какие испытал, и ухожу, желая только, дабы друзья вашей милости служили верно, как я служил.

Тогда Талвощ официально был уволен.

Он весело, однако, пошёл к товарищу Боболе.

– А что, милый друг! – сказал он. – Мне приказали убираться. Вы счастливец, что паны сенаторы вас не заподозрили, и остаётесь.

Бобола не поверил ушам. Казалось не только ему, но даже Конецкому, даже Жалинской, которая его не любила, невозможным, чтобы на дворе без Талвоща могли обойтись.

Только теперь оказалось, какой он тут невзрачной, тихой и действенной был ко всему пружиной.

Никогда от этого не искал похвальбы, не выставлял себя, милостями не хвалился, влиянием не тщеславился, но везде его было полно, каждому добрый совет дал, голову охотно подставлял, а когда неясно в чём было, он высматривал лучшую дорогу.

Для принцессы был это служка неоценимый, но, отказываясь от него, она знала, что не потеряет.

С доброй миной в этот день пришёл Талвощ на прощание к доброму, мягкому ксендзу-епискому хелмскому, который его также любил и должен был скучать по нему.

– Я пришёл попрощаться с вашим преподобием, – сказал он, целуя его руку, – гонят меня отсюда, нет спасения. Когда уже Речь Посполитая в опасности от Талвоща, нужно её спасать! Значит, хотя бы голову в прорубь.

Епископ стоял погрустневший.

– Дорогой, – промолвил он, – верь мне, я в этом ничуть не повинен. Охмистру Конецкому ты был солью в глазу, этот на тебя всё сбросил.

Талвощ смеялся.

– Когда я пойду прочь, – сказал он, – от этого он здесь значить больше не будет.

Ксендз-епископ повторно вздохнул.

– Куда же ты? На Литву? – спросил он.

– Один Бог соблаговолит знать, – ответил Талвощ. – Иногда человек, возвратив свободу, не знает, что с ней делать, так и я. На деревне мне не хочется сидеть. Панов много, на дворы которых человек может податься, но не каждого с радостью потянет. Некоторое время, наверное, останусь в Варшаве.

Благословил его ксендз Войцех и так расстались.

Охмистр Конецкий, когда с ним пришлось прощаться, в свою очередь поклялся, что он вовсе не был причиной удаления, что злые языки могли это переложить на него, но он чувствовал себя невинным.

– Разве я обвиняю вашу милость? – отозвался Талвощ. – Боже упаси! Пришёл только с предупреждением, что то, что сегодня меня, завтра может встретить вашу милость. Не станет Талвоща, а сделается что-нибудь не по плану, свалят теперь на охмистра.

Конецкий помрачнел, но слишком доверял своей высокой должности, чтобы особо бояться. Держался с тем достоинством, будучи уверен, что даже злые языки не могли дотянуться до той высоты, на которой он находился.

Сварливая Жалинская тем более чувствительной хотела показаться для Талвоща, чем в душе больше радовалась над тем, что от него избавится. Она имела надежду, что её сын из этого выгадает и приблизится свободней к Заглобянке, которая смотреть на него не хотела.

Самым тяжёлым было прощание с Досей. Талвощ до сих пор не мог изучить девушку и попеременно то заблуждался более сладкими надеждами, то отчаивался. Ни он, никто на свете Доси понять не мог.

Гордая, холодная, насмешливая, обходилась она со всеми мужчинами так, словно ни одного из них достойным себе не признавала.

Встречало это Талвоща, как и иных. Иногда слушала его терпеливей, показывала дружелюбие, но едва он хотел этим воспользоваться, чтобы сблизиться, тут же облачалась гордостью и становилась неприступной.

О любви говорить не позволяла.

Талвощ, богатый после родителей шляхтич, прекрасного имени, был для неё желанным мужем, но о выходе замуж она слышать не хотела.

Пользуясь тем, что должен был с ней попрощаться, литвин решил ещё раз попробовать решительно поговорить с ней.

Дося, которая первая знала тут всё, так, что можно было сказать, что угадывала мысли принцессы, об увольнении Талвоща была осведомлена заранее. Она не удивилась, когда, высматривая её, он застал её в коморе принцессы одну, и объявил, что пришёл попрощаться.

Заглобянка, которая была занята возле каких-то ткацких станков, бросила их и подошла к нему.

– Панна Дорота, – отозвался Талвощ, – сердце моё разрывается. Мне не однажды было мало видеть вас один или два раза на дню, а теперь Бог знает, раз в неделю встретится ли мне это счастье.

А когда Дося молчала, добавил:

– Пусть хоть при этом расставании вольно мне будет ещё раз повторить, что я ваш верный слуга до гробовой доски, а себя и то, что я имею, складываю у ваших ног.

Заглобянка отступила, её личико побледнело и брови стянулись.

– Оставили бы это в покое, – ответила она. – Все вы, мужчины, когда личико нравится, то же самое объявляете и говорите… а на льду не строить.

– Тогда я не больше значу в ваших глазах, чем другие, панна Дорота? – спросил грустно Талвощ.

– Не меньше, чем другие но, по-видимому, и не больше, – повторила Заглобянка. – Знаете ли себя, ваша милость? Я то только знаю, что пока молодая и красы немного есть, она за всё платит, не станет её, начнётся воспоминание, что ни владений, ни имени не принесла, а я этому подвергнуться не хочу и замуж идти не думаю.

Талвощ покачал головой.

– Мне сдаётся, что где есть большая любовь, там ни владений, ни имени не нужно.

– Так это и вам сдаётся, – принуждённо рассмеялась Дося, – а не достаточно вас, семью имеете, отца, братьев, сестёр, родственников, те глаза сироте выкололи бы. Следовательно, прошу, не будем говорить об этом.

– Ежели другим также, как мне отвечать будете, – проговорил Талвощ, – я готов ждать, пока в верной любви моей не убедитесь.

Заглобянка свернула разговор.

– Значит, вас удалили, – сказала она, – но вы удаляться от принцессы не должны.

– И я так думаю, – отпарировал Талвощ. – Останусь в Варшаве. Из Пьясечна недалеко до меня будет, если бы я на что-нибудь пригодился. Впрочем, видится мне, что и принцесса скоро в Варшаву перенесётся. Если бы я на что-то понадобился, – добавил он в итоге, – прикажите искать в трактире «Под Белым конём», у Барвинка, за Краковскими воротами.

Оттого, что Заглобянка не отходила, Талвощ сделал вывод, что она хочет ему ещё что-то поведать; он с радостью ждал, что разговор продолжится.

Дося тихим голосом начала:

– Не правда ли? Мне кажется, что хотя паны сенаторы нашу пани подозревают в том, что она в тайном сговоре с императором и с ним плетёт заговор, очень ошибаются. Она больше способствует французу.

Талвощ головой дал подтверждающий знак.

– Наилучшим доказательством этого было, – добавила Дося, – когда на пришедшую новость о той жестокой резне она так огорчилась, что по целым дням слова от неё выпытать было невозможно. А потом, как начал епископ Валанса распространять письма, которые очищали короля и королеву, начитаться их не могла. Велела мне читать и разъяснять их себе по ночам раз и два.

Она взглянула на Талвоща.

– Я тоже догадался, что с цезарем наша пани потому только умышленно казалась на доброй стопе, чтобы нагнать на сенаторов страха и не допустить пренебрежения.

– Ну, тогда вы должны, ежели так думаете, – вставила Дося, – должны знать, что делать. Принцесса знака не даст, чтобы поддержали француза, потому что стыдится, но её друзья, угадав мысль, обязаны стараться действовать согласно этому.

– Ни слова, – отрезал Талвощ, – только такие друзья и слуги, как я, не много могут.

– Неправда, – прервала Дося горячо, – кто хочет, тот может много, а маленькие люди иногда слегка дела успешно поддерживают, только то, что потом их работа идёт на чужой счёт.

– А я также хвалиться и пользы для себя из него вытягивать не думаю, – ответил Талвощ. – Лишь бы послужить нашей пани, ни оплаты, ни похвалы с этого не ищу.

– Бог вам это наградит, – любезно прибавила Дося. – Стало быть, вы знаете, что делать… делайте.

– Не премину, – сказал, кланяясь, собирающийся уходить Талвощ. – Вы позволите, чтобы я, когда покажется необходимость, объявился к вам?

– Почему же нет, – тихо шепнула девушка, – но не нужно забывать о том, что люди за мной и вами будут шпионить. Вы должны быть осторожны. Бог с вами.

Талвощ ещё раз поклонился.

– А! Как вы, панна Дорота, безжалостны!

Красивая Заглобянка положила палец на уста, лицо её погрустнело.

– Ни слова!

И живо ушла.

* * *

Принцесса жила в Пьясечне. Из всех тех пустынных замков и усадеб, которые до сих пор со смерти брата она временно занимала, местный двор был самым бедным.

Принцесса была вынуждена занимать необустроенные комнаты, холодные, продувающие, в которых отсутствовали печи, лавки, столы и не везде утоптанную землю заменяли полы. Для неё и для нескольких особ из двора как-то так позатыкали стены и окна, но остальная служба страдала хуже, чем в лагере, а зима была суровой.

Ни один из этих панов сенаторов, которые её тут вынуждали сидеть, не выдержал бы в такой мерзкой дыре. Принцесса переносила не жалуясь, а когда Жалинская и Заглобянка или Конецкий начинали пищать, закрывала им уста. Имела в этом какую-то мысль. Собственно это бедное помещение могло ей наилучше послужить для объяснения переезда в Варшаву.

Не спрашивая разрешения, уже несколько раз она из Пьясечна ездила в город, задерживалась там на день и больше. С каждым разом её приезд пробуждал панику, но в итоге люди с этим освоились, а принцесса обращалась свободно.

Дося заметила, что она имела великую охоту переехать навсегда в замок, но ещё колебалась, как бы выжидая подходящей минуты.

Не доверяла своих планов никому.

Делами императорских послов и иными, в исполнении которых её подозревали, казалось, ничуть не занималась. Вся её забота и старание были обращены на мост через Вислу под Варшавой.

Было это великое, любимое дело Сигизмунда Августа, которое он начал с горячим желанием видеть его ещё при жизни оконченным. Оно лежало у него на сердце, расспрашивал о нём на смертном одре, давал на это деньги из своей шкатулки и, доверив завершение варшавскому старосте Вольскому, до последнего часа заботился о нём.

В это время было это дело трудное, дорогое, великое.

Этот мост, который был якобы воплощением идеи Унии двух народов, имеющий соединить две половины Речи Посполитой и облегчить обмен людьми и ресурсами, был начат ещё 25 июня 1568 года, когда под него вбили первый столб. Король выкупил двумя деревнями, Пжекорой и Доброй Волей, право перевоза от Ежовских, заплатил арендатору перевозок Эразму из Закрочима и ему доверил строительство постоянного моста, который должен был противостоять и наводнениям, и льду, постоянно соединять два берега.

Около двадцати огромных деревянных башен из древних, неизмеримой толщены возвышающихся балок должны были его защищать, разбивая льдины. Дерево спускали с королевских лесов из Короны и Литвы; неустанно над ним работало великое число плотников, и строительство, имеющее в длину 1150 шагов, уже было близко к окончанию. Староста Вольский горячо принял идею короля и ускорил завершение, а Анна так усердно им занималась, что при каждой поездке в Варшаву ездила на место, велела себе показывать, насколько продвинулись в работе, подогревала их, наконец, из своих очень щуплых запасов денег давала на оплату рабочим. Вольский, который как никто лучше знал, что у принцессы было трудно с деньгами, потому что из Тыкоцына ей до сих пор ничего не давали взять, кроме пары серебряных подсвечников, принимал их без радости, вынуждала всё же Анна, чтобы с завершением моста поспешить.

Было известно, что сюда для совещаний о грядущем выборе короля должны были съехаться Литва и Корона.

Варшавский староста также рад был тому, чтобы это памятное дело принесло результат, а принцесса ещё запала ему прибавляла. Со всеми башнями, теперь почти уже готовыми, мост, опёртый на неизмерной толщины столбы, сложенный из таких балок, каких сегодня наши леса уже не имеют, укреплённый многочисленными железными скобами, которые его скрепляли, представлял впечатляющий вид.

Принцесса, по причине памяти брата им гордая, радовалась и, смотря на него, плакала. Вольский также гордился, что ему было дано приложить последнюю руку к единственному в то время строительству в стране.

С каждой поездкой в Варшаву Анна ехала на берег в сопровождении старосты, приказывала всё себе показывать и торопила с окончанием.

Эти путешествия в зимнюю пору, на которую принцесса не обращала внимания, а скорее, видимо, пребывание в Пьясечне, где ночами в покоях замерзала вода, было влажно и неудобно, начинали уже влиять на здоровье. Анна страдала болью головы и глаз, часто у неё была горячка, но она вовсе не обращала на это внимание.

Наконец было время, несмотря на панов сенаторов, из Пьясечна перенестись в Варшаву, хотя легко предвидеть, какой это вызовет шум.

Паны сенаторы после долгих совещаний ещё не выехали из Варшавы, когда в пятницу перед окончанием праздников (23 января), вовсе не объявив им, не спрашивая позволения, принцесса со всем двором и табором белым днём приехала прямо в замок.

Можно себе вообразить, какое это произвело впечатление.

Был ещё в Варшаве примас Уханьский, много епископов, был коронный маршалек Фирлей и иные сенаторы-миряне.

Они надумали, что вместо того чтобы начинать борьбу, которая до сих пор не велась, надлежало принять принцессу по чести, ей полагающейся. Таким образом, поспешили Уханьский, оказывая великое уважение к королевской крови, Фирлей, епископы и светские паны на торжественное приветствие.

Принцесса вышла вовсе бесстрашная, с ясным лицом и всё прошло как можно торжественней, очень спокойно, без оправданий, без обид.

Приветствовал примас, говорил воевода краковский, благодарила сама Анна, отзывались иные со своей верностью и привязанностью к королевскому роду.

Никто не смел ни спросить Анны, как она решилась на такой самовольный шаг, ни упрекал её, что пренебрегла советом.

Принцесса в нескольких словах намекнула о том, как невозможно было пребывание в Пьясечне.

Поэтому она хорошо разгостилась в замке, видимо, уже не думая отсюда дать себя вытеснить.

Конецкий, который теперь сам приказывал в замке как охмистр, набрал ещё больше важности и уверенности в себе.

Это происходило в пятницу. Оттого что Уханьский и Фирлей уже собирались уезжать и поспешили с приветствием, они не могли объявить об этом всем и многие к ним не могли присоединиться.

Литвины, которые из-за отказа Анны от их жертв, стремящихся к разрыву Унии, показали себя к ней крайне враждебными, примирились с завещанием короля и правами Анны, не показались этого дня. Не пришёл также противник Фирлея Зборовский, может, потому, что с ним вместе не хотел здесь находиться.

До этих пор он также ставил себя довольно неприязненно в отношении принцессы.

В субботу потом она весьма удивилась, когда Конецкий пришёл её известить, что пан воевода сандомирский просил об аудиенции. Она не колебалась ни минуты с принятием того, который разглашал себя её врагом.

Большой и гордый пан, Зборовский, отличался от тех тогдашних действующих в Речи Посполитой магнатов, как Фирлей, которые свои мысли и намерения старались неловко скрывать, и думали, что обманут свет.

Зборовский, больший хитрец, чем они, громко говорил что думал, притворялся открытым и страстным, кричал и воодушевлялся, хотя при этом всём отлично помнил, с чем мог выдать себя и что должен был утаить.

С ним и дело, и разговор шли иначе, он не занимался политикой, как Уханьский, не кланялся, как Фирлей, нагло объяснялся, хотел, чтобы думали, что ничего для сокрытия не имел.

По правде говоря, рядом с великой хитростью, резкий темперамент не дозволял ему полностью сдерживать себя. Отпускал, поэтому, себе поводья, говорил много, обходился с людьми резко.

Принцесса Анна после вчерашнего приветствия примаса и воеводы не знала чего ожидать от Зборовского, который раньше не скрывал того, что был против неё.

Она вышла ему навстречу с малым двором, приказав привести епископа хелминского.

Изумление было великое, когда воевода, увидев её выходящую, очень вежливо, любезно и с надлежащим почтением начал приветствовать не только своим именем, но и иных панов, которые прибыть сюда не могли.

Более того, он предложил ей покорно свои услуги, припоминая, как его предки получали по милости Ягелонов много преимуществ. Не забыл и сожаления над тем, что принцесса при жизни и после смерти брата страдала, обещая в будущем помочь делом и опекой и т. п.

Речь Зборовского была такой неожиданной и такой утешительной, что произвела на принцессу впечатление какого-то чуда. Её лицо прояснилось. Приблизилась, благодаря воеводу, с таким проникновенным и нежным выражением, что Зборовский ещё больше смутился.

Обменялись несколькими любезными словами и Анна почувствовала себя порабощённой, стала просить пана воеводу, чтобы пришёл с ней отобедать. Зборовский охотно принял приглашение.

Какую мысль имела Анна, приказав к столу своему пригласить также явно враждебных ей литвинов, Остафья Воловича и Павла Пака, ксендзу-епископу было трудно угадать. Он и пан Сигизмунд Вольский должны были также находиться у стола.

Так эта преследуемая, гонимая с места на место королевская дочка, которая должна была сидеть под строгим надзором в Лечице или Краснмыставе, теперь, благодаря своей энергии и сильной воле, принимала в королевском замке врагов, которые ей низко кланялись и предлагали помощь и верную службу.

В Зборовском уже тогда можно было догадаться о принятой мысли использовать Анну для элекции Генриха. Ему что-то говорило, что она не была так предана императору, как разглашали. Быть может, что он уловил какой-то признак и не преминул этим воспользоваться.

Все спустились на обед в таком хорошем настроении, такие покорные и радостные, что за столом разговор принял шуточный и весёлый оборот.

Зборовский имел то в своей натуре, что говорил якобы открыто, что думал, смело, хотя никогда слишком себя не выдавал.

Принцесса, зная то, что люди при стаканах с радостью становятся открытыми, приказала наливать, а Конецкий приглашал к питью и уговаривал, в чём пан воевода, впрочем, не нуждался, потому что пил обычно много и его присутствие вовсе принцессе не мешало.

Уста его или видимо, или действительно широко развязались.

Дошло то того, что, смеясь, он признался Анне, что ходили слухи якобы она имела намерения приказать отравить ксендза Красинского, епископа краковского, Фирлея и его.

Он говорил это вроде бы шутливым образом, но повторял, что весть эта распространялась теми, которые в Анне хотели видеть вторую Бону.

– Мой воевода, – ответила она холодно и грустно, – ни к чему бы не пригодилось такими средствами стараться против вас, а Бог мне свидетель, что никому, даже неприятелям, зла не желаю. Людям на руку разделять нас, меня чернить, чтобы в мутной воде свою рыбу ловить.

Если бы вы лучше меня знали, смеялись бы над этой клеветой, а я её презираю.

Зборовский горячо подхватил, что он бы не решился повторять басни злобных, если бы к ним привязывал значение.

Тогда принцесса, хотя ей было тяжело говорить, прибавила:

– Верьте мне, пане воевода, что перед собственным моим интересом добро к этой стране в сердце главенствует. Не желаю для себя ничего, только то, что для Речи Посполитой есть пользой и славой. Не упоминаю о себе, только о том, что вы сами обязаны себе и вашему достоинству.

Обвинили меня в каких-то заговорах с императором, о которых не думала никогда, о желании навязать вам пана, когда я над собой самое тяжёлое давление чувствовала.

Литовские паны, которые предвидели, что принцесса может вернуться к разрыву Унии, не хотели этого допустить и прервали заверениями привязанности к своим панам. Зборовский уже хорошо пьяный, или также притворяющийся пьяным, чтобы этим казаться искренним, начал с рюмкой, став на одно колено перед принцессой, причём его с обеих сторон должны были поддерживать, клясться, что на будущее в согласии с ней будут действовать для общего блага.

Анна благодарила, все аплодировали. Зборовский выпивал рюмку за рюмкой, язык его заплетался, но сердца показывал всё больше, и так обед окончился при общей радости.

Епископ хелмский, старичок, плакал также. Литва также больше молчащая, вторила этим признаниям любви и привязанности к принцессе.

На коленях тогда поцеловав поданную руку принцессы, когда та вышла из покоев, потому что время было думать, как Зборовскому обеспечить отступление, Конецкий и Рыльский должны были взять его под руки, чтобы вести по ступенькам, потому что идти уже не мог.

А так как нечего было и думать, чтобы сесть на коня, кареты же воевода не имел подготовленной, должны были его отослать на лошадях принцессы.

Вернувшись в свою спальню, принцесса залилась слезами.

Всё действительно обращалось к лучшему – казалось бы, выходила победа, но это были только начинания, а будущее представлялось перед её глазами со всей своей грозной неопределённостью.

Воспоминания о яде, та клевета, которая делала её в глазах народа каким-то чудовищем, готовым избавиться от врагов всякими средствами, причиняли сильную боль.

Она должна была погрузиться в себя, не оправдывало ли её поведение этих домыслов и догадок? Стояла твёрдо на своих правах, но одновременно они были правами её сестёр и той крови, которую она одна тут представляла.

Не могла дать себя раздавить, удалить и заслонить – не для себя, но ради крови, которая текла в её жилах.

В эту минуту всякие мечты, какие вскармливала втайне в глубине души, развеились и рассеялись. Дело было уже не в себе и собственном счастье, но в памяти предков, их славе и чести.

Каждое слово и мысль Зборовского она продумывала и разбирала, изучая, что в них скрывалось.

Это опьянение и мнимое излияние пана воеводы вовсе её не обольщало, она чувствовала, что этот человек, хотя не держался на ногах, думал о вожде. Что значил этот его внезапный возврат, чувственность, излияния, обещания…

Она знала, что Фирлей тайно способствовал и вёл цесаревича. Коммендони ручался, что Зборовский согласно с ним также должен был вести Эрнеста.

На это слёзы вошла Заглобянка и преклонила колени перед своей пани. Она уже через Рыльского знала, что происходило на обеде, но больше также от других.

С утра Талвощ пришёл объявить ей, что с самыми ближайшими поверенными Зборовских он завязал тесные отношения и знал наверное, что воевода, для видимости рекомендуя цесаревича, усердно старался о помощи французам, что сам посылал во Францию, Монлюку помогал деньгами и даже впечатления резни св. Варфоломея старался стереть.

Прибыв с этой ведомостью, Дося шепнула её Анне, чтобы объяснить поведение Зборовского.

Не годилось ей показывать, что отгадывала тайные желания своей госпожи – говорила, поэтому, о том равнодушно, только как о новости, которую принёс Талвощ и ручался в правдивости.

Анна с интересом слушала. Это действительно объясняло поведение Зборовского, непонятное поначалу.

Когда примас Уханьский и Фирлей поспешили в пятницу любезно приветствовать принцессу, не мог Зборовский дать им забыть себя и остаться равнодушным на стороне.

Поэтому в субботу он поспешил к Анне. Он считал, что в принцессе была какая-то сила и право, которыми пренебрегать не следовало. Отсюда его привязанность, заявления и поруки опеки на будущее.

О выезде из Варшавы уже потом речи не было. Никто даже не смел упомянуть об этом.

Конецкий и недавно прибывший, привязанный к Ягелонкам достойный слуга их Рыльский с остатком двора начали размещаться в замке так, чтобы слишком долго испытываемые неудобства теперешнее пребывание вознаградило. В помощь им приходил Вольский, а в более мелких, охотных слугах недостатка не было.

Принцесса начала здесь то же самое житие, какое вела до сих пор.

Целые дни уходили на писание писем, особенно к Софии Бруньсвицкой, которую в помощь себе обязательно хотела привести.

Сёстры достаточно любили друг друга, особенно Анна была привязана к Софии и Катерине, они же, платя ей взаимностью, больше, однако, думали о себе, о приданом, об общих интересах, чем о деле бедной, осиротевшей и одинокой сироты.

На вид её положение улучшилось, все, не исключая наиприятнейшей Литвы, чувствовали, что она имела некоторое право и представляла силу, которой могли послужить; поэтому кланялись, но искренно, сердечно мало кто думал помогать.

Литва для себя, императорские сторонники для себя, Монлюк для Франции хотели ею воспользоваться.

Встала на подсвечник и не имела, бедная, чем светить! Денег постоянно не хватало, двор следовало умножить. Должностные лица прибывали, фрауцимер должен был для славы увеличиться, гостей нужно было принимать, не имея столового серебра, опечатанного в Тыкоцыне. Подскарбий не давал денег, потому что казна была исчерпана, заимствовать было трудно.

Принцесса потихоньку грызлась и беспокоилась, писала Софии, тщетно прося о пособии, сетовала перед ближайшими напрасно. Привязанные к ней бегали, старались и чаще всего возвращались с какой-то незначительной капелькой, которая впитывалась в самые необходимые потребности повседневной жизни.

Столько проблем и неопределённости в будущем, испытанные неудобства, помещение в Пьясечне влияли также на здоровье Анны так, что она начала болеть. Если бы не крайчина, не имела бы даже около себя сострадательного сердца, кроме Доси, потому что Жалинская в болезни становилась ещё более занудной.

То, что добыла себе силой характера Анна, было ещё малым по отношению к тому, что оставалось получить.

Приближался тот элекцийный сейм, который должен был решать судьбы страны; умы приготавливались к нему. Анне действительно не запрещали пребывание в Варшаве, убедившись, что она не даст себе приказывать, но паны сохраняли бдительный надзор над ней, требовали, чтобы без их ведома никого не принимала, ничего не делала.

По правде говоря, привязанный ими добрый и мягкий епископ хелмский не представлял такую уж помеху и легко его было обойти, но принцесса должна была быть на страже.

Каждый шаг, каждое слово нужно было взвешивать, рассчитывать, и даже с другом дома, с тем привязанным и заверяющим, что готов был на всякие жертвы, Чарнковским, принцесса была вынуждена много скрывать, лицемерить и таиться.

На месте референдария появился теперь как советник на дворе Соликовский, способный, честолюбивый, ловкий, умеющий приспосабливаться, угадывающий расположения, человек, который много обещал и для себя также ожидал много.

Соликовский, который с первого взгляда понравился принцессе тактом, серьёзностью, некоторым соответствием понятий, видел в Анне последнюю наследницу династии и, кажется, переоценивал даже влияние, какое она могла иметь в будущем.

Он предлагал свои услуги принцессе, которая, по той причине, что нуждалась в канцлере для себя, дала ему вскоре надежду, что место это он сможет занять.

В действительности она искала кого-то, кто бы заменил ей референдария, которого гораздо лучше изучила, чем он догадался. Она узнала, что телом и душой он был предан императору, а она имела отвращение ко всякой связи с австрийским домом.

Соликовский сразу в первые минуты открыл то, что благоприятствовал выбору Генриха.

Поэтому Анна, не выдавая свою склонность и мечты о нём, однажды дала приоритет Соликовскому, который стал постоянным жителем и желанным советником.

Ещё молодой, живого темперамента, желающий возвеличения, Соликовский даже не мог ставить себя в одну шеренгу с ксендзом епископом хелмским, добродушным, мягким, но коротко видящим.

Во время, когда в замке становился более близким и частым Соликовский, Чарнковский показывался тут меньше.

Он имел чрезвычайно много дел, вместе с другими готовя эту императорскую элекцию, к которой большинство шляхты имело отвращение. Поддерживали её магнаты, обманывались обещаниями, купленные или взятые лестью; как правило, боялись сокращения свобод.

Кандидатуры умножались, не считая главнейших, отдалённых и невозможных, как шведского короля и царя московского. Укоренилась мысль избрания какого-то Пяста, а им вроде бы должен был быть великого рода, богатый, связанный отлично родственными узами Розенберг, чех, не поляк. Рядом с ним ставили малоизвестные разные фигуры, аж до смешного Слупского Бандуры, одно имя которого побуждало к насмешке.

Одни говорили за Пяста, а тех было очень много, другие возмущались от мысли, что вчера равному себе должны были кланяться и в послушании клясться.

В провинциях расходилось самое разнообразное эхо столиц и городов.

В Великопольше и во многих других воеводствах хотели выбирать саму Анну, а мужу её потом дать корону, которую она бы ему принесла. Эта мысль имела много сторонников.

Император разглашал устами своих послов, что сын его женится на Анне, Монлюк и французы по этому щекотливому пункту молчали, ни обещая, ни отпираясь. Говорили неоднозначно, давали догадываться, не хотели брать на себя обязательства.

Епископ Валанса Пибрать и все французы, знающие развратного Генриха, влюбляющегося в красавиц, одевающегося как кукла, выбирающего себе и самых ладных мальчиков в друзья и самых красивых дам в любовницы, хорошо знали, что женить его на немолодой, серьёзной, грустной польской принцессе было бы чрезвычайно трудно.

Им казалось, что, обеспечивая положение Анне, доходы, уважение, ставя её рядом с троном, не обязательно Генриху было на ней жениться. Была это помеха, неприятное препятствие, но со временем дающая удалить себя и очистить.

По городам никогда, может, как этой зимой, не съезжались многолюдней и не совещались шумней. Польская шляхта в те времена не грешила чрезмерным знанием европейских отношений и даже стран, расположенных на границе.

Друзья императора разбалтывали странности о его мощи и средствах, какие мог он использовать для добычи Короны, об Эрнесте (Рдесте, говорила шляхта) ходили также разные басни, а что же говорить о Генрихе, о царе, о Юхане Шведском и малолетнем его сыне, о всех иных, даже до Слупецкого Бандуры!

Имперцы, хотя необильно, понемногу раздаваемыми тихо деньгами приобретали себе сторонников, французы больше обещаниями и письменными обязательствами, в которых ставили золотые горы.

Монлюк давал на бумаге, кто что хотел.

На всё воеводство часто нужно было только одного красноречивого и оживлённого шляхтича, чтобы за собой повёл толпу и распространял эффективную пропаганду. Такая речь на съезде, на престольном празднике, во время ярмарки часто кусок страны готовила к будущему голосованию.

Там, где сталкивались два влияния, редко император побеждал числом. Он имел за собой магнатов, те, что поменьше, его боялись и не доверяли.

Духовенство колебалось между Генрихом и Эрнестом. Протестанты шли за Зборовским, несмотря на резню св. Варфоломея, хотя более горячие от него отрекались и слушать не хотели о том.

Так разделено было состояние умов накануне созыва элекцийного сейма, последствий которого никто предвидеть не мог. Набожные рассчитывали на Провидение и Святой Дух, а в действительности там, где толпы должны были голосовать под влиянием страстей и минутных раздражений, ни один ум на свете угадать не мог, кто удержится.

Один неразумный, резкий выкрик мог всё нарушить или вызвать неожиданный результат.

Также не удивительно, что более серьёзные люди, которых интересовала судьба страны, ходили мрачные, с тревогой выжидая последнего часа.

* * *

В минуты созыва сейма, когда мазуры уже начали стягиваться к Варшаве, а за ними и из более далёких земель съезжалась шляхта и сенаторы, наш Талвощ давно был в позиции.

Он не жил в замке, дабы не подвергнуть себя неприятности от тех, что его отсюда выпроводили, а больше потому, чтобы не увеличивать забот принцессе; но не было дня, чтобы он тут не находился, не виделся с Досей и не получал информацию.

Анна знала о нём, может, иногда тайно допускала его к себе, но не вспоминала и обходилась без услуги.

Как секретарь заменял его иной, как временный канцлер был кн. Соликовский. Тем не менее литвин был неслыханно деятельным, а так как Дося и он были убеждены, что Анна желала себе выбрать Генриха, хотя говорить об этом не могла, Талвощ бегал, приобретая ему сторонников.

Поскольку первыми представлялись на плацу мазуры, Талвощ познакомился с ними и пустил между ними лозунг, что нужно было голосовать за француза, тихо прибавляя, что это было желание, скорее приказ принцессы.

Передавали это из уст в уста, как тайну, но все очень быстро ею поделились.

Мазуры чаще видели Анну, полюбили её, жалели, хотели помочь и пойти за её мыслью.

Везде, где собралась их кучка, Талвощ оказывался, конечно, среди них и не было разговора, который бы не кончался тем, что, согласно воле Анны, нужно голосовать за француза.

Не был также без влияния этот викарий от Св. Марии ксендз Ступек, которого мы уже видели, когда речь была о закладе серебра. Талвощ с лёгкостью его заполучил для осиротевшей пани, набожность, добродетель, простоту обычая и величие которой Ступек знал давно.

Видел её страдающей и униженной при жизни короля и этого хватило, чтобы горячее сострадание к ней пробудилось в викарии.

А притом Генрих, как знало духовенство, был верным сыном церкви. Слово кс. Ступка значило больше, потому что говорило к сердцам во имя Бога.

Едва начали сюда не спеша стягиваться мазуры, уже был дан девиз, а заново прибывающие принимали его с легкостью.

Рядом с Генрихом шептали имя Анны. Шли они вместе.

Наступающая весна, прекрасная, тёплая, для счастливых весёлая, в замке объявилась грустной. Принцесса лежала почти постоянно хворой, вынужденная не вставать с ложа из-за лихорадки, которая на протяжении дней её трясла и не давала себя победить. Имела столько силы, что не спеша от пароксизмов вставала, выходила, принимала, занималась неотложными делами, но с каждым днём исчерпывался запас жизни, а болезнь упрямо тянулась.

Ни лекари, ни прославленные лекарства старых баб, ни молитвы не помогали. Даже в близкий уже костёл набожная пани, которая привыкла вставать на заутреню и идти молиться, не могла уже ходить и слушать мессу.

Болезнь вроде бы не опасная, временами, однако, страшно изнуряла. Пожелтевшее лицо, впалые глаза свидетельствовали о страданиях.

Дося, Зося Ласка, крайчина и иные дамы менялись у ложа принцессы, служа ей, обещали друг другу постоянное улучшение, но оно не приходило.

В свободные дни, когда появился Чарнковский, когда пришёл князь Соликовский, когда объявили шляхту и панов, желающих поклониться своей пани, она должна была, ослабленная, вставать с кровати, одевать траур (потому что до сих пор двор и она ходили в кире) и принимать прибывающих и улыбаться, чтобы не стонать перед ними.

Кроме этого труда, принцесса имела несбыточные мечты и ежедневные старания о деньгах, заимствование ссуд, временное спасение всякими средствами от унижения и голода.

В этом помогал услужливый, достойный и неутомимый Рыльский, который готов был каждый день ехать на конец света, лишь бы это на что-то пригодилось, ссориться, бороться и добывать деньги для своей пани.

Он и староста Вольский, князь Соликовский, немного епископ хелмский помогали Анне всем сердцем, но её забот отвести не могли.

Принцесса, несмотря на болезнь и усталость, срочными делами пренебрегать не хотела. Вскакивала с горячкой, головной болью, чтобы потом ослабевшей, поддерживаемой Досей вернуться в кровать.

Единственным утешением для неё было то, что все, казалось, обращаются к ней и склоняются на её сторону.

Об этом свидетельствовал Талвощ.

Стоял он уже теперь в гостинице не «Под конём» у Барвинка, потому что там так было полно достойнейших, что он попасть туда не мог, но в городе у ремесленника, у которого нанимал комнату. На вид он не имел никакого занятия, был вполне свободным, но с утра бегал, крутился, подслушивал, исправлял, что где находил сломанным, а в вечерние часы протискивался в замок, где имел своих старых приятелей и почти каждый день виделся с Заглобянкой. Он никогда не приходил к ней с пустыми руками, что-то всегда имел для донесения или остережения. Внешне вся его свободная жизнь уходила на услугах принцессе.

Он первый, приняв сомнение в искренности Чарнковского, предостерёг о том Анну и сделал так, чтобы ему не доверяла.

Талвощ умел очень искусно разыгрывать разные роли, выступить как могущественный шляхтич и полупанек[13], потому что был им в действительности, или как скромный шарачек[14]. Бывал он у пана старосты Вольского, у некоторых сенаторов, а где бедные мазуры собирались при кувшине на беседе, когда чувствовал потребность, оказывался там также.

Вечером при лучине или сальной свече и часто до поздней ночи сидел он за столом в своей комнатке и переписывал важные, ходящие по рукам письма, прокламации, пасквили, которые позже раздавал среди людей, а они их разрывали, потому что каждый хотел чего-то узнать о Рдесте и о французе, о Розенберге и Бандуре.

Иногда он должен был предпринимать экспедиции, так как разные посольства начали приближаться и съезжаться.

Ревностным он был и неутомимым, хотя красивая Дося, расхваливая его принцессе, отдавая ему должную справедливость, сама его вознаградить за эти труды вовсе не думала.

Пока говорил ей о том, что делал, чего разузнал, слушала его с интересом, любезно ему улыбалась; как только начинал вздыхать и заговаривать о своей любви к ней, отворачивалась, нахмуренная, и закрывала ему уста.

Нужно было и человека такого терпеливого и любовь такую настойчивую, чтобы этим не разочароваться, не остыть и не отказаться от надежды.

– Панна Дорота в итоге убедится, – говорил он часто, когда его отправляли ни с чем, – что на такую честную привязанность, как моя, можно рассчитывать и полагаться, но панна не имеет ни милосердия, ни сердца.

Дося иногда поворачивалась со странной усмешкой и отвечала ему горько:

– Сердца я, может быть, не имею! Не знаю… или мне его Бог не дал, или с молодости высохло. Что же с этим поделать? Голова моя не идёт кругом.

– Но когда придёт пора, сердце откликнется, – говорил Талвощ, – только не для меня, может, а для какого-нибудь Жалинского или ему подобного юнца.

– Будьте спокойны, – отвечала Дося. – Не дам себя взять легко.

– А что же будет позже… позже?

– К старости? – прервала Заглобянка. – А что же будет? Поседею, буду моей пани служить, как сегодня.

– Но принцесса, Боже нам её сохрани, не вечна, – говорил Талвощ.

– Разве нет монастырей для таких, как я, что семьи не имеют? Господь Бог – отец их, монастырь, дом и убежище.

Так чаще всего кончалось неудачное ухаживание Талвоща, который вздыхал, но любить не переставал. Дося казалась ему всё более красивой, даже в том неблагодарном трауре, который, за исключением грубого кира, покрывал двор видом плаща из грубого серого холста, издавна принятым обычаем.

Эти холщовые одеяния, бесформенные, доводили до отчаяния женщин двора, весьма заботящихся о своём изяществе; но должны были одевать их каждый день, потому что и принцесса так приодевалась, особенно для гостей.

Литвин клялся, что Заглобянке даже и этот мешок, как он его называл, был чудесно к лицу.

Бедный увлечённый Талвощ, ища причины равнодушия к себе девушки, постоянно нападал на ту мысль, что она, возможно, любила кого-то иного. В том случае, если бы он в этом убедился, быть может, перестал бы ухаживать, но, с равной ловкостью шпионя за Досей, как за императорскими помощниками, не смог до сих пор найти даже видимости для подозрения её.

Заглобянка проводила целые дни на услугах принцессе, а если дел не имела, хватала книги, до которых была так жадна, что её от этого высмеивали.

Немногие тогда женщины были привыкшими забавляться чтением, а если какая-нибудь из них находила в этом удовольствие, погружалась в благочестивые книжки. Заглобянка же читала всё, что ей попадало в руки, не делала выбора и была более мудрой, чем они. Была ли этим счастлива? Вещь очень сомнительная.

Наука есть как напиток, который пробуждает всё большее желание и родит ненасытное беспокойство.

Для Доси была она единственным развлечением и отрывала её от мира и ставила, как сейчас, вполне одинокой, так как, за очень малым исключением, даже на дворе о том, что её занимало, не имела с кем говорить.

Духовные, когда кто-нибудь из них случайно какое-нибудь слово из неё вытягивал, заметив в ней беспокойство духа, жаловались только и достойное порицания любопытство упрекали.

Замыкалась, поэтому, в себе.

Не отзывалось ли когда-либо её сердце, а привязанность Талвоща в действительности не производила на неё никакого впечатления, трудно было угадать. Если имела к нему какие чувства, скрывала от него как можно старательней, не желая ему связывать мира.

Она чувствовала себя сиротой и имела чересчур гордости, чтобы, ничего не принося, кроме сердца, согласиться на жертву счастья и судьбы, которых, согласно своему убеждению, не имела чем оплатить.

Несомненно то, что когда Талвощ иногда в своих экспедициях задерживался с возвращением, когда вечером его не было в замке, когда его долго не видела, тосковала по нему живей, покрасневшая подавала ему немного дрожащую руку, здоровалась с ним взволнованным голосом, видимо, обрадованная.

* * *

В первые дни апреля Варшава уже была переполнена, почти каждый дом имел гостей. Там, где для панов не было удобных комнат, теснились многочисленные их слуги, а кареты и колебки, которые под сараями и во дворах поместиться не могли, кочевали под домами на улицах. Спала в них челядь, ибо и той не было, где укрыться.

Нигде не найти было свободного угла, а гул и движение ночью не переставали. За многочисленной толпой, дворами, панами со всех наиболее значительных городов Короны, из близкой Силезии, из соседней Германии тянулось неизмеримое множество купцов, мелких торговцев, разного люду, рассчитывающих на толпу, которые, не найдя места в городских магазинах, на фурах и под шалашами, наскоро построенными на рынках, торговали разным товаром.

Монастыри должны были также своим благодетелям отворить ворота гостиницы. В некоторых размещались епископы со своими дворами, в других – светские сенаторы, которые лучших гостиниц найти не могли.

Такие паны, как Фирлей, Зборовский, не только двор, тянули с собой и очень многочисленную челядь, и много вооружённых людей, некоторые даже, как на войну, пушки и мортиры привезли.

Картина, какую тогда представляли рынки и улицы города, предместья и околицы, была чрезвычайно живописна и оживлённа.

Каждая иностранная процессия была иначе наряжена и вооружёна. Некоторые по-бруньсвицки, иные по-итальянски, по-татарски, по-старопольски, по-русски были одеты и оснащены разным оружием. Почти каждое воеводство можно было различить, а что же говорить о Литве, Подоли, Волыни, Червонной Руси, Краковской и Сандомирской, или землях прусских.

В речи также было много разного, так как кашубы, мазуры, поющая литва, малополяне, каждый по-своему ругались и пели.

В гостиницах не могло хватить пива, мёда и разных напитков, которые под вывесками на улицах прямо бочками выкатывали толкающимся гостям. Так же еду в котлах во дворах готовили и тут же на столах, обставленных скамьями в простых мисках приносили голодным. Ложку за поясом тогда носил каждых и ножи у всех было в достатке. Там и сям полотна, развешанные на столбах, заменяли шатры, потому что неопределённая апрельская атмосфера не раз докучала инеем, дождём и градом.

Кое-где в шинках играли выпивающим неизысканную музыку кобзари, скрипачи, гусляры, сербы, песням которых вторили.

Но в городе стояли только большие паны и их дворы, вокруг элекцийного поля под самыми разнообразными шатрами, шалашами и будками размещалась шляхта разных земель, каждая из которых держалась отдельной группы.

Шатёр огромных размеров, так называемый королевский, который стоял посередине и был предназначен для сенаторов на главные торжественные совещания, мог в себя пять – шесть тысяч голов вместить. Вокруг него стояли четыре поменьше, словно башни, соединённые друг с другом деревянным загоном и опоясанные глубоким рвом.

Далее каждое воеводство имело для совещаний отдельный шатёр, при котором развевалась его хоругвь. Ещё далее несчётное множество палаток разного цвета лежало широкой равниной.

Там можно было насмотреться всего, начиная от самых дорогостоящих восточных шатров даже до избитых войлоков, сшитых из холста и сукна, латанных из грубой ткани и приукрашенных коврами.

Челядь, выкопав себе в земле ямы для костра, устроила кухни, иные сколачивали из щепок и досок, из драниц и брёвен здания и сараи.

Были и такие, что во общем аккуратные дома воздвигали, в которых даже были окна со стёклами, но таких тут находилось немного.

Как размещались бедные кони, грустно подумать, жаль было смотреть, потому что ни желобов, ни покрытия над собой большая часть их не имела, разве что плохими одеялами их заслоняли и ставили так, чтобы ветер им слишком не докучал.

Несмотря на все эти неудобства и прогнозы, что сейм и элекция должны были протянуться долго, столько людей вместе в куче, чувствуя себя среди своих громадой, весело и охотно забавлялись. Песенка и смех распространялись по лагерю, пожалуй, только ссорой и лязгом сабель прерываемые. Рубились не единожды и кровь капала часто, но когда рана покрывалась паутиной, хлебом и древесным грибом и завязывалась тканью, охота и согласие возвращались.

Посреди этой разноцветной шляхты, многочисленностью и убожеством, простой своей внешностью, невзрачной одеждой, безвкусными сабельками, которые у многих заменяли палки, отличалась мазовецкая шляхта. Зато её было тут, на собственном мусоре, гораздо больше, чем из иных воеводств.

Могли над ними смеяться другие земли, у которым высокомерней стояли воротники, но мазуры от этого не потеряли чувства своей силы и хозяйничали тут, как дома, и имели то в себе, что, как один, держались кучкой.

Зацепив самых бедных, сразу целый рой их слетался, чтобы заступиться за него, а десять палок приравнивались к нескольким саблям. Выкручивали ими храбрые млынки и наносили удары без милосердия.

Мазовша, можно сказать, была уже в то время гнездом шляхты, которая, разродившись по всем землям аж до границ, посылала колонистов и мало где не мела родственных отношений. Эти шарачки запанибрата потом с кармазинами в родственниках ходили, не много принимая к сердцу их алый цвет и свою бедность.

Зацепить также мазура было небезопасно, хотя казался маленьким.

В мазовецком лагере, за исключением нескольких более существенных шатров, не было избытка – кони и люди не бросались в глаза. Значительнейшая часть кочевала при возах и проводила ночь в них и под ними. Во время еды собирались к большим котелкам, к бочкам и кормились за счёт более богатых. Каждый из них чувствовал, что если бы имел больше, так же принимал бы своего брата и к миске своей приглашал, как теперь ел из неё.

С шапкой набекрень, перекрестившись, сели есть просяную кашу и лапшу. Великим праздником было, когда где-ни-будь баран на вертеле перед огнём вертелся, которого потом обгрызали до белых костей. Варшавские пивоварни не могли обеспечить пивом, поэтому его из Силезии и из других городов привозили в большом количестве.

Тут, между мазурами, знакомый нам Талвощ был как у себя. Знали, что он служил принцессе, что знал её мысли, и слушали его так, как бы она сама его устами присылала приказы.

Заранее тут Генрих Француз, именование которому Анжуйский, очень крутился, был единодушным девизом, но до времени каждый его за пазухой держал.

Этот огромный лагерь по обеим берегам Вислы соединял новый мост, великолепный, на котором принцесса должна была поставить пятьдесят вооружённой стражей для поддержания порядка, потому что днём и ночью трудно было протиснуться среди возов, всадников и пеших.

В этой толпе, фон которой представляли обыкновенные зеваки, всегда самые многочисленные, время от времени появлялись как бы напоказ отряды солдат, которые показывали друг на друга пальцами. Более богато наряженная молодёжь выезжала, словно, чтобы покрасоваться, на самых красивых конях, в самых богатых упряжах, с мечами в украшенных ножнах, с разрисованными щитами у сёдел, позолоченными луками, колчанами, шитыми богато.

И было на что смотреть, когда шёл такой панек с челядью, одетой по-чужеземски в один цвет, который часто и собак, особенно пёстрых, с собой вёл и соколов велел нести.

Каждый рад был похвалиться тем, что имел самого лучшего, а иным смотреть было мило на своих, что так выступали, не давая иностранцам в Камиш себя загнать. Толпы также сбегались посмотреть, когда разные послы в начале сейма начали стекаться.

Императорские послы соперничали с другими великолепием кортежа и многочисленностью двора. Кроме Розенберга, Пернстейна и сто двадцати дворян с ними, был с ними посол Филиппа Второго и депутаты имперских городов, но чем великолепней выглядело посольство, тем большую пробуждало тревогу.

Шляхта боялась австрийцев. Французские послы отличались кортежем поменьше, но большой изысканностью костюмов и благородством фигуры, на которых видна была вековая цивилизация, которая сделала людей более изнеженными и немного женственными, делая одновременно более красивыми и милыми, чем другие.

Монлюк, Пуа де Сешелль, два аббата, сопровождающие епископа Валанса, кавалеры, относящиеся к посольству, выглядели как нарядные куколки, на которых брала охота смотреть. И не было людей, чтобы ладней, ниже, любезней кланялись и слаще улыбались, и любили всех легче и сердечней. Очаровывали они каждого, кто к ним приближался.

Иные посольства при этих двух гораздо меньше обращали на себя глаза и равняться с ними не могли.

Было, однако же, на что смотреть, когда прибыл кардинал Коммендони в обществе торжественно сопровождающего его духовенства, послы шведские, прусские посланцы и т. п.

Несмотря на общее весёлое расположение, на лицах сенаторов, от которых, казалось, зависят судьбы Речи Посполитой, видна была задумчивость и беспокойство о будущем.

Одно красноречивое слово Яна Замойского, молодого тогда воспитанника итальянских гуманистов, рассказывало о способе выбора королей. Не доверили элекции выбору самых опытных и образованных панов, но полагались на крики толпы с той неизмеримой верой в Божье вдохновение, в Духа Святого, которые знаменовала глубокую набожность.

Вести эти толпы, управлять ими мог себе льстить только тот, пожалуй, который никогда с ними дела не имел.

На площади, в шуме, среди расстройства можно было только заметить, что элекция в действительности была сдана на Провидение, потому что никто на свете ни управлять ею, ни уверенным быть в её случайностях не мог.

Те, что как наш хитрый референдарий Чарнковский, хотели исследовать будущее, разглядеть последствия, уходили с площади, вынужденные говорить себе, что в этом кипятке ничего увидеть невозможно.

Одни мазуры только тихо сидели, заранее зная, что будут делать, о других не заботясь, когда в иных воеводствах и землях старшины ещё проповеди разглагольствовали и вдохновляли.

Талвощ очень срочно ежедневно объезжал огромный лагерь по обеим берегам реки, заглядывая то к мазурам, то к своей литве, то в иные углы.

Его долго беспокоило то, что староста Ходкевич изначально стоял против принцессы, потом на неё дулся, что не хотела разрывать Унию, но, умело ходя около этого дела, он сумел то, что пани старостина жмудьская, из Зборовского дома, прибыла в Варшаву, что принцесса Анна послала её приветствовать, чем подкупила на свою сторону Ходкевичей.

В замке она должна была благодарить принцессу, и тут завязались дружеские отношения и жена мужа потянула за собой.

Присоединились к этому, быть может, и Зборовские, которые были за Генриха, и предчувствовали к нему расположение Анны.

Литва теперь прижималась к принцессе.

Хворая пани имела достаточно дел, потому что ни одно посольство ни прибыть, ни отъехать не могло, не приветствовав её и не прощаясь.

Выступала сейчас бедная королевская сирота торжественно в своём простом трауре с двадцатью четырьмя паннами, с епископом хелмским, с охмистром, с Соликовским, с дамами-подругами, дабы слушать любезности и своими устами отвечать на них. Послы напрасно, всматриваясь в её лицо, изучали его выражение, старались отгадать чувства и мысли. Анна имела над собой столько силы, что никогда не открылась. С равной вежливостью она принимала императорских послов, Монлюка и французов, шведов и сколько там в замок притянулось.

Несмотря на это, референдарий Чарнковский, который теперь часто пребывал в замке, пытаясь немного остывшую принцессу снова себе приобрести, был неспокоен. Ему казалось, что Розенбергу она не достаточно оказывала любезности, а Монлюку чересчур много.

Кроме того, Монлюк приобрёл себе много панов чрезвычайной медлительностью в удовлетворении их запросов, в предупреждении желаний, готовый ехать, остаться, удалиться, ждать, где и как бы ему назначили, когда имперцы гордостью и мощью своего пана нагло ставили препятствия и запугивали недостойными интригами, которые каждую минуту раскрывались.

Три первые недели ушли на приготовления, разговоры с послами, на расположение умов, а всем сторонникам, по-видимому, казалось, что себе грунт готовили, когда в действительности остался он, чем был – замкнутой площадью, на котором какой-то новый Лешек должен был случайно своих конкурентов превзойти.

Собираясь на съезд, шляхта рассчитывала, что уж до Святок пана себе выберут и спокойно можно будет разъехаться по домам. Между тем проходило три недели, ничего так и не сделали. Жителям лагеря начинало делаться скучно. Фирлей, на которого давили, чтобы приступить к голосованию, откладывал со дня на день. Ему казалось, что для императора, которого он предпочитал, до сих пор сделали слишком мало. Отозвался кто-то за него, тут же его перекричали, всегда одним: что в кандалы закуёт и свободы отберёт.

Фирлей рассчитывал уже только на то, что, когда не согласятся выбрать иных, раздвоятся те, что одни француза, другие Пяста хотели привести. Император потом выиграет на зло одним и другим.

Поэтому, подчиняясь всеобщему требованию, Фирлей в воскресенье с трубами в городе и предместьях приказал объявить, что завтра начнётся голосование.

Радость была неизмеримая! Крики, выстрелы, трубы, бубны звучали вокруг.

Наконец добежали до желаемого конца.

Талвощ первый вбежал в замок с этой новостью, которая там, по-видимому, больше тревоги, чем радости, пробудила. Принцесса с крайчиной Лаской пошла молиться.

На следующий день, 3 мая, обозы на поле приняли иную, какую-то более торжественную форму. Все ощущали решительную минуту, в которой должны были решиться судьбы родины.

Талвощ, который с утра уже бегал между мазурами и литвой, попал под их шатрами на богослужение.

Все, как бы одной мыслью вдохновлённые, этот день начать хотели молитвой.

Было в этом что-то торжественное, великое, что платило за всякое легкомыслие этой толпы, которая падала на колени, будущность свою складывая в руки Божьи.

Талвощ опустился на колени вместе с мазурами, подкреплённый этим утешительным признаком.

Ксендзы читали молитвы, взывающие к Святому Духу, в другом месте пели Veni Creator Spiritus. Во время, когда каждый имел право поднять голос, все испугались его значимости.

Никогда поле не было более тихим, а люди более спокойными.

По окончании молитв долгое время ни одно воеводство начинать даже не хотело.

Оглядывались одно на другое.

Время проходило на таком прослушивании и рассматривании.

Чарнковский, который крутился около маршалка, получил от него информацию, что лучше было не спешить с императором, а оставить его под конец, когда все иные уйдут ни с чем.

Высланные на разведку от шатра к шатру люди, прислушивались напрасно. Везде шептались и потихоньку совещались.

В королевском шатре также только бесконечные речи говорились, выводов которых не в состоянии дождаться, шляхта одходила утомлённой.

– А что? – спросил Талвощ, стоящий с мазурами.

– Воду кипятят паны! – отпарировал возвращающийся шляхтич.

Затем, а было это уже под вечер, мазуры, пошептавшись между собой, собрались в кучку и довольно несмелыми голосами начали кричать: Генрих, Генрих!

На этот голос отовсюду сбегались любопытные, но никто не пошёл за ним, прозвучал безуспешно и шарачки, устыдившись, что так напрасно вырвались, замолчали.

В других землях и воеводствах в этот день не отозвались ещё в пользу кого-нибудь. Умы были беспокойные и неуверенные в том, что делать.

Мазурам, действительно, не удалось, но они вовсе этого к сердцу не принимали. Конечно, им было радостно, что опередили иных.

Один другому говорил:

– Завтра крикнем громче. Пусть другие, кого хотят провозглашают, мы при своём останемся.

В замке скоро узнали о событии этого дня. Принцесса вышла к Талвощу, который прибежал запыхавшийся, разгорячённый, с упадком сил, но весёлый; она выслушала реляции, но по бледному лицу её ничего нельзя было узнать – так над собой пановала. Не сказала ни слова, хотя пани крайчина и иные пани начали сразу расспрашивать, выкрикивать, утешаться и беспокоиться.

Видя литвина чрезмерно измождённым, вытирающим с лица пот и спешащим вернуться в лагерь, потому что и ночью он должен был работать на завтра, велела Доси ему подать кубок вина, поблагодарила за новость и, задумчивая, неспешным шагом ушла в спальню, потому что час пароксизма приближался.

Чуть только Талвощ исчез, оставляя после себя чрезвычайно взволнованные умы всего двора, потому что не все были посвящены в то, чего себе желала Анна, когда появился референдарий Чарнковский, хмурый как ночь, и, найдя крайчину в комнате одну, навязавшись, начал вымаливать, чтобы мог увидеться с Анной и говорить, прибавляя, что это ему было срочно необходимо.

– Но наша принцесса вроде бы уже в постели и эта несчастная лихорадка в любую минуту подойдёт.

Чарнковский начал доказывать, что был слугой дома и что принцесса будто бы лёжа принять его могла.

Побежала, поэтому, дать знать Анне Зося Ласка, поскольку крайчина не отступала от референдария, желая добыть из него что-то большее, чем от Талвоща.

Чарнковский был, видимо, огорчённый и грустный, так, что не всегда отвечал по делу.

Причиной его забот было то, что, крутясь этого дня по элекцийному полю, тут и там, среди мазуров, где-то подхватил слух, что по приказу принцессы они должны были давать голос за француза.

Также иные признаки начали ему теперь проясняться, что Анна к Эрнесту, которого он вёл, была не особенно доброжелательна. Хотел узнать, как было в действительности. Это имело для него тем большее значение, что могло ему доказать, что он, который себе льстил тем, что имел полное доверие принцессы, на самом деле его уже потерял.

Хитрый и ловкий человечек, он решил перед завтрашним днём знать, как обстоят дела, и согласно этому планировать дальнейшее своё поведение.

Он не думал ради принцессы пожертвовать Эрнестом, так как был предан императору, но думал изменить тактику и идти осторожней.

Зося Ласка, побежавшая в спальню за принцессой, нашла её ещё нераздетой и когда ей дала знать о Чарнковском, Анна, хоть не очень охотно, вернулась назад в комнату аудиенций, чтобы увидеться с референдарием.

Она нашла его рассеянным, утомлённым, жалующимся на тяжкий труд и неопределённость, но вместе с тем, рассыпающим нежности и залоги верных услуг и т. п.

Анна холодно поблагодарила.

Чарнковский сразу вставил о «слепых», как звал их презрительно, мазурах, что первыми вырывались; он жаловался на всех панов, что со шляхтой справиться не умели, давая перекричать, и окончил возвращением к Эрнесту, говоря о котором, имел глаза постоянно уставленные на принцессу.

Она слушала его терпеливо, но ничего больше; лицо не выдавало даже малейшего интереса.

Крайчина, Зося Ласка и другие пани, не желая быть помехой доверительному разговору, удалились в другую комнату, так что принцесса осталась с референдарием с глазу на глаз.

Всё более живым голосом и в тоне более резком огласил Чарнковский свой панегирик, но без малейшего результата.

Наконец, когда уже так четверть часа говорил, вложил руку за жупан и начал там чего-то искать.

– Не знаю, – прибавил он, – видела ли ваша милость, как австриец Эрнест выглядит. Красивый молодой человек, видна в его благородных чертах кровь, которая в жилах течёт. Такого красивого принца нет второго в Европе. Вот как раз прислали мне искусное изображение из Вены и, если бы ваша милость соизволили, мог бы его здесь вам оставить.

Услышав это, Анна попятилась как испуганная.

– Пане референдарий, – воскликнула она живо, – очень прошу, не показывайте его мне, не думайте, чтобы я была заинтересована и могла его удержать. Не пристало мне это и не сделаю этого.

Чарнковский, который уже доставал футляр с заключённой в нём миниатюркой, остановился и посмотрел. Анна имела сурово стиснутые уста.

– Но что же было бы в этом дурного, – продолжал он далее, – если бы ваша милость хотели лучше к нему присмотреться, я в этом не вижу ничего.

– Я не хотела иных изображений принимать и не была в них заинтересована, – отпарировала принцесса, – почему бы я Эрнеста сделала исключением.

Референдарий упорно держал в руке принесённое изображение и изучал лицо принцессы, которое облачилось великой серьёзностью. Мгновение молчали.

– Всё-таки, – добросил он, – вы меня знаете, ваше королевское высочество, я верный слуга. Осталось бы это между нами, а, в самом деле, не мешало бы лучше узнать и присмотреться, потому что, когда его выберут, он обещает жениться, когда француз о том молчит.

Анна зарумянилась.

– Не пора о том говорить, – ответила она тихо. – Прошу вас, не убеждайте меня в том, от чего должна защищаться.

А через минуту добросила:

– Вы, значит, думаете, что Эрнест имеет какие-нибудь виды? Что повезёт императорским?

По голосу референдарий не мог догадаться, был ли вопрос вдохновлён тревогой или надеждой, но что-то ему говорило теперь, что к его Эрнесту тут не особенно расположены. Поэтому для лучшего исследования принцессы он добросил:

– Я думаю, что, несомненно, имперцы возьмут верх над иными. Кучка мазуров, которая сегодня вырвалась, неподдержанная, не докажет одна ничего, а оттого, что была неопределённой, видя, что француз падает, обратится к цезарю.

Чарнковский говорил это без убеждения, потому что имел великую заботу. Он посмотрел на принцессу, которая холодно сказала:

– Так вы заключаете?

– И кажется мне, что не ошибусь, – добавил референдарий, – только, когда поле от мелких кандидатов очистится, имперцы возьмут верх. Утомлённая шляхта почти четыре недели стоит в поле и ничего не сделали. Расстройства сегодня в умах больше, чем было; в итоге возьмут хотя бы Бандуру, чтобы раз домой вернуться.

Принцесса как-то погрустнела.

Чарнковский ещё раз шутливо намекнул на изображение, что стоило бы его сохранить, хотя бы для насыщения любопытства фрауцимер, но принцесса говорить ему не дала. Поэтому, добросив ещё на прощание несколько слов, поклонился Чарнковский, недовольный от того, что выносил от принцессы, и ни с чем пошёл к маршалку Фирлею.

У него и у Зборовских чуть ли не всю ту ночь совещались и слушали при кубках то, что приносили высланные на разведку.

Никто из панов не был уверен, что приведёт своего электа, в каждом лице можно было читать заботу. Особенно Фирлей терял терпение и беспокоился, утверждая, что имперцы не умели действовать, а слишком верили в свою силу.

У Зборовского снова господа диссиденты, которые согласились на выбор француза, объявили великое беспокойство о том, как бы в Польше резня св. Варфоломея не повторилась. Воевода поклялся, что свяжет электа такими статьями, что ему оковы наложит и не допустит прикасаться к свободе совести.

На следующий день гораздо спокойней, чем первого дня, шляхта потянулась к своим шатрам, чувствовались выданные приказы, расчёты, какое-то выжидание, политика.

Мазуры только, как вчера, кричали за Генриха, так шумно, дружно, упрямо требовали его снова.

Плоцчане и равская шляхта присоединилась к первым. Тут единогласно голосовали за француза.

Чарнковский, который проскользнул к шатру, спрашивая, почему так спешно они вырываются перед другими, получил на ухо ответ, что это был лозунг, данный им из замка.

Одного только епископа плоцкого сумел склонить референдарий, надеясь, что это, быть может, повлияет на мазуров, чтобы громко и открыто говорил за Эрнеста и за него голосовал.

К долгой его речи шляхта поначалу терпеливо прислушивалась, потом некоторые невыспавшиеся начали громко зевать и кресты себе на устах писать, начался ропот и мало уже кто обращал на епископа внимание.

Поддержал ксендза только подкоморий варшавский Грибовский, но вдвоём не потянули за собой никого больше.

Равяне из бедности, ежели не Генриха, предпочитали уж шведа.

День этот окончился ничем.

Мало какое воеводство согласилось на одного, как мазуры, паны говорили каждый за иного кандидата и до голосования не доходило. Казалось, что время, вместо того чтобы сосредотачивать и объединять, всё сильней раздваивало и растраивало.

В некоторых воеводствах голоса так резко отзывались, что почти бой можно было ожидать. Шляхта оскорбляла друг друга и рвалась к саблям. Рдест, швед, Пяст Бандура, Пяст Розенберг, француз имели приверженцев тут и там; кто их имел наибольшее число, трудно было посчитать, а Чарнковский с болью видел, что дело императора в четверг стало хуже, чем в понедельник, когда Генрихово, казалось, улучшилось. Простодушные мазуры стояли при своём, призывали Генриха группой, голос их разлетался и имел какую-то привлекательную силу. Начинали и иные земли за француза давать голос.

Время было закончить выборы!

Чарнковский, видя, что светится, рассчитал, что нужно разжечь неразбериху; дал своим знак, чтобы голосовали за Пяста. Сам же он проголосовал за шведа.

В четверг затем на поле был, как выражались некоторые, настоящий ад. Рёв, крик, ропот, проклятия, группа против группы. Некоторые палки, иные – сабли, не доставая их, в ножнах поднимали вверх, толкались, нажимали. Проезжающих панов обступали толпы. Более злобные кричали, что сеяли несогласие специально, чтобы в мутной воде ловить и якобы силой навязать деспота. Вести ходили самые странные.

Некоторые принялись говорить, что император хотел вторгнуться с оружием и в доспехах; что имперцы хотят разогнать шляхту и. п. Великополяне для порядка, которого не было, велели переписать всех кандидатов, потому что их прибавилось великое множество, под именем Пястов. Начали зачитывать громко всех по очереди, над каждым злобно делая комментарии, которые, как из самопалов, выстреливались из групп окружающих. Когда, наконец, кто-то выкрикнул как кандидата слупского Бандуру, вырвался смех и заразительно пошёл по всему полю, так что потребовался час, чтобы его успокоить.

Достойный и благородный Войцех Слупский хоронил всех Пястов с собой.

Наконец пришла уже пятница, а короля ещё не было. Усталость и нетерпение рисовались особенно на лицах вождей. Фирлей кипел гневом, Зборовский немного издевательски усмехался, но, в целом, не тратил запала. Было срочно и ему, но стоял так, что должен был использовать императорские ошибки и на них строить.

В пятницу почти все паны сенаторы собрались под большим королевским шатром, который обступили высланные от воеводств депутаты.

Предвидели в этот день решительную борьбу, как те же речи начались заранее.

Каким образом честные Генриховы мазуры и их союзники в превышающем числе, потому что их насчитывали до трёх тысяч, незначительно осадили по кругу большой шатёр – это только бы, может, невидимые такие деятели, как Талвощ, могли объяснить. Мелкая шляхта, заранее хорошо накормленная, со всех сторон текла как бы случайно и вставала как-то неохотно, но в итоге железным обручем охватила панов сенаторов и стояла спокойно.

Но происходили особенные вещи. Когда кто-нибудь из панов сенаторов говорил за француза, была такая тишина, как мак сеял; начинал иной об Эрнесте, о шведе, начинался ропот, шум, суета, что слова никто услышать не мог.

Выходило это будто бы случайно, но бороться с судьбой невозможно.

Затем поднялся для голоса староста Ходкевич, которому император, как мы знаем, издавна доверял, и с ним всей Литве, так как главой её стал. Не сомневались Фирлей, Чарнковский и имперцы, что он отдаст голос за Эрнеста, когда – о чудо! – объявил себя пан староста за Генриха, добавляя:

– Генрих жениться на принцессе Анне, а так и кровь наша будет удовлетворена.

Ещё не закончил Ходкевич, когда начало кричать Подолье:

– Генрих с Анной! Генрих с Анной!

Первый раз так явно выступило желание народа, чтобы последняя молодая веточка напрасно не ушла. Говорили это к сердцам.

По правде говоря, Эрнест также мог и обещал жениться на Анне, но тот был немцем, а всё-таки в каждом немце видели старого врага.

Голос Ходкевича ударил как гром на имперских и перевесил весы.

Когда однажды большинство взялось голосовать за Генриха, Подолье и Брацлавщина сделали то же после Литвы, далее пошли за ними Ленчицкие, Белзкие, Прусские воеводства, значительная часть краковян, сандомирян, серадзян.

Одна Великопольша голосовала за Анну.

Ясным и очевидным было, что француз возьмёт верх.

Уже была ночь, когда все, уставшие, начали расплываться; Чарнковский терял голову, руками в воздухе рисовал линии в отчаянье и кричал, что французы подкупили Литву, что огромными обещанными панам суммами приобрели их себе.

В замке в этот день напрасно допоздна ожидали его и Талвоща; принцесса должна была ложиться в кровать, когда прибежал литвин с радостью на лице и приветствовал входящую напротив Досю рукой, поднятой вверх.

– Француза как будто уже выбрали!

Принцесса в течении дня получала уже новости о том, что происходило под большим шатром, но полностью никто отчёта не давал; только Талвощ принёс лучшую новость, а то, что Чарнковский в этот день не показывался, имело великое значение.

В молчании приняла это принцесса, и теперь ещё не выявляя радости, но окружающие её по живому возбуждению могли догадаться, что должна быть довольна.

Талвощ стоял при дверях.

– Когда же это закончится? – слабым голосом спросила Анна.

– Богу ведомо, потому что сопротивление сильное, – сказал литвин, – поэтому, когда навредить не могут, протянуть рады, а вдруг что-то с неба им упадёт. Но всё это напрасно, мудрые они, мы тоже не лишены разума.

У Фирлея почти всю ночь одни другим делали упрёки, кто был виноват, что Эрнесту не повезло, понять не могли. Один упрекал другого, но результат был тот, что француз взял верх. При великом утомление предвидеть было легко, что те, что колебались, присоединятся для более быстрого окончания.

Маршалек Фирлей бормотал, гневный, об использовании силы, о разгоне толпы, вырывались у него безрассудные слова; но он сам не верил наверное в то, чтобы насилием можно что-нибудь доказать.

Между тем, неосторожное слово, раз произнесённое, в мир полетело.

Шептали друг другу на ухо, что пойдут пушки и мортиры на шатёр, и готовятся вооружённые отряды.

В субботу перед Святками шатёр снова был осаждён, с утра произносили речи, одни за другими, но их как будто никто не слушал.

Примас потихоньку шептал, вздыхая:

– Vox populi, vox Dei[15].

Уже только пять воеводств и кусок Пруссии единодушно отпирались, остальные единогласно требовали Генриха.

Сенаторы, осаждённые в шатре, под вечер потребовали, чтобы шляхта разошлась и голосовала отдельно воеводствами; но это ничуть не помогло. Зборовский и все сторонники Генриха начали нажимать на примаса, дабы объявил короля, потому что было ясно, за кого стояло и кого хотело большинство народа.

Сторонникам императора оставалась единственная надежда в воскресенье, которое должно было прервать совещания празднеством, по той причине, что в Зелёные праздники никто не о чём, кроме благочестия, думать не мог.

Все шатры уже были в зелёных нарядах, в городе костёлы благоухали молодой берёзой, каждый дом украсился деревцами и ветвями.

Было это как бы пророчество счастливого конца, благих лет спокойствия и процветания!

С обеих сторон налегали на примаса, одни, чтобы провозгласил короля, другие, чтобы продержался до ночи, так как под шатром было уже темно.

Уханьский, не уверенный, что ему делать, склонился к отсрочке оглашения короля на после Святок.

На другой день, в понедельник, наконец должно было всё разрешиться. Как? Почти не было сомнения. Имперцы ходили погружённые в грусть, гневные, в отчаянье.

Не была помощи. Фирлей – кричали некоторые – должен был разогнать непокорные толпы!

Но легче было сказать, нежели решиться на это…

Ночь была весёлая! Каждый праздник ведёт у нас за собой временное прекращение всякой деятельности и даже всяких забот на колышке. Нужно славить Господа Бога и пребывать в хорошем настроении.

Мало кому, особенно из ближайших к Варшаве, жёны не пересылали из дома калачей, пирогов, мяса, колбасы, яиц и бутылок. Было, поэтому, чем подкрепиться и на что соседей просить. Оживало тело и дух укреплялся.

Костёлы были полны на протяжении всего дня. Молился каждый, а шляхта, встречаясь, потешалась тем, что короля как будто уже имела.

– Благодарение Богу! Домой человек поедет! Жену и детей обнимет! А! Пора!

С полудня в замке появился референдарий, но больная принцесса лежала и увидеться с ним не могла. Излил своё горе перед паней крайчиной.

– Была ограничена свобода, Зборовские силой привёли Генриха. Боялись императора протестанты, религия была под угрозой. Диссиденты теперь должны были взять верх, забрать костёлы, лишить надежды духовенство, погубить родину.

Ласка напрасно старалась его успокоить тем, что француз всё-таки был католическим паном и не мог допустить, чтобы святая вера была притесняема.

Референдарий не давал себя утешить. Был это конец света! Всё предвещало погибель!

С тем он вышел несчастный.

На завтрашнее утро стягивались все, уверенные в том, что уже будут слушать только оглашение короля, когда под шатром заново начались речи. Имперцы изливали все свои болести.

Когда это происходило под королевским шатром, Господь Бог знает, кто пустил весть.

– Воевода Фирлей с пушками, с вооружённой силой тянется на поле и всё хочет в ничто оборотить.

Что произошло вдруг в эти минуты, описать невозможно. Словно гром ударил в эту толпу, всё, что жило, с шумом задвигалось, давая девиз: к оружию! Испугались паны сенаторы, не умея себе объяснить, что произошло.

Между тем вокруг ужасно зашумело.

Сторонники Генриха разбежались за оружием и вскоре, вооружённые, начали окружать шатёр.

Вид был особенный, словно собирались на битву: на груди блестели доспехи, поднимались самопалы, аркебузы, тащили мортиры, доставали сабли, поднимали копья.

Не прошло часа, когда несколько тысяч коней построились на равнине, пехота – при них, становясь в оборону шатра, на который никто нападать не думал.

От отряда к отряду скакали всадники, разнося приказы, расставляя людей, выставляя одних вперёд, другим приказывая отойти.

Воевода Фирлей и его отряд приятелей даже этой демонстрацией силы не дал себя победить.

Некоторые, в отчаянье жалуясь, уехали в итоге прочь, другие остались, протестуя. Согласия не было. Чарнковский охрип, доказывая превосходство.

Приближался вечер. Зборовские начали нажимать на примаса, чтобы, снова неуверенности не давая ночью наступить, не тянул напрасно того, чего уже предотвратить было невозможно.

Смеркалось, когда примас, в итоге сломленный, несмотря на сопротивление Фирлея, несмотря на призывы Чарнковских, встал и громким голосом объявил Генриха, герцога Анжуйского, королём Польским и Великим князем Литвы.

Когда окружающие шатёр услышали это, в мгновение ока вся равнина отозвалась как бы одним великим голосом, который, пробежав её, втиснулся в город и долго звучал над столицей Мазовии.

На поле была неизмеримая радость, великая, не описать; но также отчаяние и гнев Фирлея и Чарнковских выразить невозможно. Референдарий стоял как онемелый, слушая возгласы примаса. Стиснул кулак, уста искривились.

– Не конец ещё, – бормотал он.

Что думал и с чем потом с поля шёл, направляясь в Варшаву, только он и кучка, его сопровождающая, знали.

Прежде чем Талвощ мог прибежать объявить принцессе счастливую новость, в замке о ней уже знали. Принёс её раньше тот возглас, который окружил замок, и даже в комнаты её просочился, потом многочисленные придворные, находящиеся в городе, начали вбегать, каждый думая, что был первым.

Принцесса проговаривала вечерние молитвы, когда прибежала крайчина, неся к её коленям весть о Генрихе. Сердце Анны почувствовало её раньше; но даже перед своей крайчиной не могла выдать, как оно билось и какая её радость, надежды, мечты о будущем переполняли.

– Благодарение Богу, – ответила Анна через минуту, – страна возродится в спокойствии и я вздохну, и прах короля наконец попадёт на место вечного успокоения, которого до сих пор ожидает.

Да будет благословенно Имя Господне!

* * *

Этот период в жизни Анны Ягелонки, которая никогда счастливой не была, может называться настоящей хроникой мученичества. Она должна была страдать за грехи отцов, за слабость сестёр своих, за семью, за страну и за себя.

Рядом с ней стоят только помощники доброго сердца и бессильные, и такие, как Чарнковский, торгующие совестью, которые себе, не ей, помогают, о себе, не о ней, думают.

Она одна помнит о своём великом достоинстве, крови, которая течёт в её жилах; она одна, когда речь идёт о разрыве Унии, скажет, что предпочитает умереть, чем испортить дело брата, и когда её хотят наделить наследством после умершего, сёстрам задерживая их доли, предпочитает терпеть бедность и недостаток, чем обидеть их ради себя.

Всё её знаковое поведение есть наивысшим благородством. Льёт слёзы, потому что женщина; но сносит унижение, давление, разочарования, не давая себе сломаться.

Вся страна показывала отвращение к австрийскому дому, который обещал ей освобождение и замужество; отклонила его, согласуясь с общими желаниями. Ум и сердце её привязались тогда к Генриху, как к избранному для неё Провидением избавителю.

Есть это одна, единственная слабость этой великой души, что мечтала какое-то время о счастье с Генрихом, не зная его, представляя его добрым, мягким, искренним, таким, каким его люди старались ей представить.

Это любящее сердце видело в нём семью, поддержку, хотя бы какую-то короткую вспышку счастья, которого она никогда не испытала.

Надежда, пробиваясь в эти минуты жизни, как солнце сквозь тучи, невольно выдаёт, но Анна старается удержать её в себе, замкнуть в глубине души.

Эта иллюзия продолжается едва мгновение ока и вскоре в одном из этих болезненных писем к сёстрам, которые свидетельствуют, что она выстрадала, выражается с пронизывающей горячностью.

«О, счастливые и благословенные мои сёстры, что не дождались того, до чего я, несчастная, дожила».

Момент, в который это восклицание должно было вырваться из её груди, не подошёл ещё. Анна обманывается Генрихом как будущим супругом, обещает себе вздохнуть, мечтает.

Всё, что ей приносят люди и письма об этом нареченном Провидением, она жадно хватает. Голоса согласные, похвальные. На том изображении испорченный и избалованный сын порочной матери выглядит таким мягким, милым, каким в действительности был хитрым и коварным. Между ним и ей есть сходство судеб, происхождений. Бона Сфорца напоминает Екатерину Медичи.

Иногда Анна должна была отбрасывать эти запоздалые мечты, считая свои года и его, сомнения и отчаяния её охватывают. Имела бы и эта последняя надежда разочарование?

Что тогда? Где схорониться? Какую подхватить надежду спасения? От потребности любви мысль её летит за море к колыбели сына сестры Сигизмунду.

Рада бы его принять как сына, ему бы хотела обеспечить трон.

Как? – Не знает.

Между Генрихом и этим дорогим Зысем постоянно колышется бедное сердце стареющей принцессы, которой Бог отказал в семье, материнстве, привязанности и дал ей так несчастливо увядать на стебле.

Женщина борется в ней теперь с принцессой.

Приходит решительная минута, Генрих выбран. Условие женитьбы было втиснуто, несмотря на сопротивление послов. Анна в неуверенности ждёт, как этот нареченный покажет себя относительно её. Отпихнёт её или примет? Поймёт сердце или оттолкнёт грустную женщину.

Со дня на день принцесса задерживала выезд за телом брата из Варшавы в Краков. Хотела обязательно его сопровождать, считала за долг стоять при его гробе, когда больше никого из семьи не было. Между тем слабость полгода держала её прикованной в варшавском замке.

Со дня на день откладывается выезд, аж до января 1574 года.

Этот траурный поход, за которым инфантка едет со всем своим двором, должен протянуться через значительную часть страны, поэтому должен быть торжественным, последним королевским походом.

С умершим королём должны были прощаться последний раз все, что его любили. Род Ягелонов сходит с ним в могилу. Она за гробом – это напоминание того, что страна была ей обязана.

На путешествие нужно было занимать деньги, принцессе постоянно их не хватало, паны дают неохотно, подскарбий не всегда может. Занимать нужно на мост, на поездку, на погребение, на повседневный хлеб.

В конце концов оттягивать дольше уже было невозможно; Генрих объявил, что прибывает, а изнеженный и суеверный, он не хотел начинать правления с похорон, выслал, поэтому своих заместителей, дабы избежать траура.

Принцесса с огромной процессией придворных, которые сбегались отовсюду, чтобы отдать пану последнюю услугу, выезжала из Варшавы.

За ней тянулись придворные, каморники, урядники с огромными отрядами, слуги короля с его хоругвиями, драбанты.

Останки везли на открытом траурном возе, за которым тянулись толпы бедного люда, одарённые дорогим скарбом милостыни и едой.

Все места остановок были определены наперёд; в каждом замке и усадьбе, в котором задерживались, ждала комната, обитая киром. Перед ней останавливался воз, тела не снимали. На гроб клали корону, скипетр, яблоко и меч, зажигали свечи и факелы, ставили стражу, составленную из двух каморников, восьми драбантов, двух придворных и двух наёмников, и священники целую ночь пели псалмы.

На следующий день после траурной мессы в костёле, на которую пошла Анна со своим двором, двинулись дальше к Кракову.

Дорога шла на Радов и Мехов и составила одиннадцать дней. Везде на встречу выходили целые процессии, били в колокола, придворные спешивались, надевали капюшоны – знаки траура, брали свечи и провожали останки через каждую деревню и город, идя при них пешими.

То же самое часто делала Анна со своим двором, ежели неприятная пора года позволяла.

Из Варшавы, что жило, всё присоединилось к своей пани, которая должна была в Кракове занять предназначенную ей комнату старой королевы Боны и быть принятой с надлежащей честью.

В ожидании погребения и коронации одна часть панов и шляхты уже заполнила старую столицу, иные готовились на границе государства приветствовать прибывающего монарха.

Предшествуемый многими своими послами, своими слугами, бесчисленными французами, которых потянула к себе новая страна, ехал Генрих через Германию, не смеющую перегородить ему проезд. С доброй или не доброй волей принимали его как короля.

Тем временем в Кракове и везде, где показались французы, к ним сбегались, пытаясь угадать пана из слуг. Находили их забавными, вежливыми, но вместе такими иногда непочтительными к местным жителям, такими не умеющими привыкнуть к их обычаям, такими гордыми, когда что-нибудь раздражило себялюбие, что у многих из шляхты родилась уже неприязнь.

Довольно видные из французов, казалось, дают понять полякам, что они должны были себя поздравлять, а Генриху быть благодарны, что соизволил принять корону.

Открытая, искренняя, весёлая польская развязность ярко выделялась рядом с хитрой, ироничной, презрительной галантностью французов, которые кланялись, издеваясь, и, казалось, смеются над всем.

Ни едой, ни напитком угодить им было невозможно, фыркали на всё, удивлялись самым простым вещам, а произношение их и даже латыни никто почти не понимал.

Бедным было тут холодно, голодно и грустно; на посиневших лицах рисовалось больше удивления, недоумения, нежели радости.

Во всех этих впечатлениях, какие производили прибывающие французы, не признались ещё откровенно перед принцессой.

Её двор, щадя бедную пани, приносил только то, что её могло порадовать.

На самом деле шляхта крутила усы и думала в духе, что лучше бы, может, был какой-нибудь такой Пяст или швед, наконец.

Но мощь Франции тоже что-то значила.

Запал Генриха, когда начали тереться о французов, значительно остыл.

Для принцессы Анны траурная поездка зимой, медленная, грустная, будущая почти непрерывным богослужением за душу брата, была мучением тем большим, что вела к месту, где должна была начаться какая-то новая, не дающая себя оценить, жизнь.

О немедленном браке, который бы предшествовал коронации, даже не было речи. Он оставался в тени и мраке какой-то неопределённости, отложенный до неопределённого срока.

Говорили о нём только изредка. Анна не знала сама, надеяться ли на него, или отказаться и всю любовь перенести на племянника, на того Зися (Сигизмунда), которого иногда мыслью искала за морями, желая стать ему матерью.

В Мехове, в костёле Гроба Господня положили останки, которые на следующий день сестра торжественно отвела на Прудник ко двору епископа, где весь день покоились.

В Кракове готовили большие великолепные похороны. От Генриха должен был находиться на них маршал де Рец, вместе с бывшим послом, господином Рамбуйе.

Несмотря на суровую пору года, церемония, согласно традиционным формам, состоялась с помпезностью и чрезвычайным великолепием.

В Клепарце, перед костёлом св. Флориана ждали траурную повозку послы: императорские, французские, венгерские, шведские, венецианские, феррарские, бранденбургские, бруньсвицкие, прусские и поморские.

Когда после богослужения, здесь совершённого, шествие тронулось, конца ему не было. Ему предшествовало духовенство, студенты разных школ, ордена, толпы бедных и народа. Дальше шли архиепископ и епископ, торжественно одетые, за ними шли тысячи людей в чёрных капах и капюшонах с зажжёнными свечами. Хорунжии всех земель и воеводств ехали с хоругвиями и отрядами.

Большую королевскую хоругвь нёс придворный хорунжий Мациевский.

Тридцать коней в чёрных шёлковых капах предшествовали тридцати одрам, покрытым шёлковыми одеялами, золотом шитыми.

За ними тот, которому Анна простила, а страна простить не могла последних минут короля, коронный крайчий, на красивом коне, в панских доспехах, имел счастье представлять Персону, то есть как бы призрак самого короля. Едущий за ним Ганиш был в одеянии короля, второе такое живое изображение умершей особы.

За ними пешком шли сенаторы, а за ними – знаки королевского величия. Зборовский, воевода сандомирский, нёс меч, Пётр Зборовский – яблоко, Фирлей, воевода краковский, – скипетр.

По обеим сторонам повозки, на которой покоились останки, шло по пятнадцать придворных со свечами, дальше следовали иностранные послы и ведомая императорским и французским послами инфантка Анна, а за ней – длинная шеренга девушек и женщин.

Этот день после сложения останков в костёле Святого Станислава в Вавеле был только как бы началом похоронного обряда.

На следующий день тем же самым порядком обходили другие костёлы.

Ничего более поэтичного, более величественного представить себе нельзя, чем те старинные королевские похороны, которые создали уважение к своим панам, любовь к ним и боль утраты.

Эти заполняющие костёл массы, этот катафалк, покрытый короной, при котором по очереди ломали всё, что служило умершему: меч, щит, шлем, копьё, печати, жезлы, наконец, конный рыцарь, представляющий короля, падающий на землю в ногах гроба, вызывали плач и стоны.

Нельзя было отчётливей, настойчивей показать ничтожность всех человеческих вещей, всякой силы, и неумолимую судьбу, обрекающую на смерть всё, что живёт.

Нужно сказать, сколько силы духа должна была иметь Анна, чтобы, прибыв с похоронами, дотянуть до этого последнего акта, когда призрак брата падает на землю на её глазах, а с ним всё прошлое.

Завтра стояло перед ней туманное, неопределённое, страшное, а хотя друзья и подруги добавляли ей духа, сердце должно было биться страхом и предчувствием.

Только достоинство инфантки в Кракове было уважаемо.

Назначили ей покои Боны и двор для многочисленных фрауцимер, при ней было шесть тысяч надворного войска, постарались о том, чтобы в замке серебра и вещей хватало.

Ласка и Свидницкая, старшие пани, улыбаясь, напомнили, что заранее нужно было начать изучать французский. Они не сомневались, что Генрих прибудет, чтобы жениться на Анне.

Значительная часть панов была того убеждения, что для утверждения на троне он был обязан это исполнить.

Из двора и фрауцимер с этим языком будущего короля одна только Дося была знакома. Почти болезненное её желание изучения постоянно чего-то нового, склонило её раньше к знакомству с речью, которая теперь чудесно оказалась полезной.

Анна имела в ней готового переводчика, на которого могла рассчитывать.

Действительно, сын итальянки, как она, Генрих с родной речью должен был быть освоен с колыбели; уверяли, что он знал итальянский, но один из послов неосторожно разболтал, что он не очень умело владел этой речью.

На дворе же его большая часть, даже самых образованных французов, кроме собственного, никакого другого языка не знала. В Польше, где латинский был тогда так распространён, что иностранцы находили возниц, с которыми по-латыни могли поговорить, это казалось таким же странным, как во Франции, что почти все польские послы несколькими языками владели.

Дося, бедный Талвощ это находил, менялась как-то на глазах. Всегда была гордой и неприступной; теперь, когда французскому посольству несколько раз послужила переводчиком, а с французами, заворожёнными её красотой, начинала всё чаще встречаться, красивая её головка шла кругом.

Чувствовала тут своё превосходство, силу, а хотя с тем не выдавалась, можно было заподозрить, что собиралась этим воспользоваться.

С первых французов Монлюка до последних маршала де Реца и господина Рамбуйе, Дося по очереди всех себе покорила и пленила. Говорили о ней, как о звезде двора инфантки; восхищались не только её обаянием, но разумом, знанием языка, превосходством над иными женщинами. При ней гасло даже величие принцессы.

Какую бы женщину воздаваемая ей честь не опьянила?

Французы, которые только знаками могли разговаривать с другими, осаждали это явление с запалом, с поклонением, свойственным их темпераменту.

Сбегались, чтобы её увидеть, кланялись до земли, опережали в услугах. Теряли головы.

Заглобянка вроде бы смеялась над этими знаками почтения, но такое кадило временами всегда должна была делать.

Талвощ первый заметил, что в обхождении с ним она приняла тот новый тон, с каким выступала с французами. Смотрела на него сверху.

Это его сильно задело, он почувствовал что-то наподобие жалости, первый раз узнав в этом божестве людские слабости, но молчал.

В Кракове Дося стала так нужна, что минуты обойтись без неё было нельзя. Звали её для перевода бумаг, писем, для общения с приехавшими французами.

Рядом с ним появился тут как посредник карлик Крассовский, который опередил короля и предложил свои услуги инфантке.

Посодействовав, как признавали все, в рекомендации Польше Генриха и его выбору, Крассовский был этим горд, а теперь всего себя хотел посвятить Анне. Почти ежедневно приходил в покои, почти всегда его допускали и слушали с заинтересованностью рассказывающего о Генрихе.

У него на сердце лежало равно зарекомендовать его Анне и полякам, как её и их представить в наилучшем свете.

Живой, горячий, остроумный, наполовину поляк, наполовину – долгим пребыванием во Франции и обычаем – француз, Крассовский лучше понимал, как много тут острых краёв нужно было округлить, чтобы без препятствий могли столкнуться.

Почти каждый день приводил новые трудности и задачи для него. Жаловались прибывшие французы, жаловались принимающие их поляки. Крассовский, как мог и умел, прививал понимание и согласие.

Ничем были эти мелочи рядом с тем, что послы, отправленные за королём в Париж, имели там до прибытия, прежде чем согласились на их статьи и требования советники Генриха. Об этом доходили только глухие вести, а окончательно знали, что король подписал, обещал, принял, чего требовали и, хотя с поездкой тянул, хотя ему было очень жаль покидать Франции, наконец приближался к границам Польши.

Огромный отряд всей самой могущественной шляхты, собирающийся выступить, с неслыханным великолепием и роскошью ожидал его в Междуречье.

Пятнадцать тысяч всадников, расставленных на окружающих пригорках, цвет и чело польского рыцарства, приветствовало молодого короля.

Генрих, которого сюда сопровождало аж три тысячи не слишком показных немцев, остановился почти поражённый зрелищем, которое представилось его глазам. Рядом с этими солдатами на тяжёлых конях, одетых чёрно и серо, не отличающихся ничем, польское рыцарство казалось какой-то идеальной картиной.

Богатое разнообразие доспехов, нарядов, цветов оружия, дорогие и самые прекрасные в мире кони, упряжь, светящаяся драгоценными камнями, попоны, шитые золотом, крылья у плеч всадников, их раскрашенные щиты, колчаны, дорогостоящие перья складывались в восхищающее цветами и великолепием целое.

То же самое разнообразие лиц, шапок, фигур, бород и усов, седые волосы рядом с юношескими кудрям, казалось, говорят, что вся страна выслала сюда на встречу что имела наилучшего.

Король, который почти всё путешествие провёл с и издевательской и скучающей усмешкой на устах, не скрывая перед Пибраком и иными любимцами, что всё это необыкновенно его утомляло, первый раз выкрикнул, искренне показывая удивление и восхищение.

Повторяли, что он выразился, несомненно, невольно:

– Первый раз в эти минуты я действительно почувствовал себя королём!

Не меньшее впечатление могло на него произвести посольство панов сенаторов, от которого говорил здесь серьёзный Карновский. Ответив на его латынь несколькими итальянскими словами, смешанный король сдал остальное на Пибрака.

В замке Междуречье потом через несколько дней был желанный приём в Познани, громкий, веселый и такой радостный и искренний по-польски, что французам почти показался слишком сердечным.

Так по-польски засыпали короля длинными речами, которых он ни оценить, ни ответить на них не мог.

Из Курника в Ченстохове, везде принимаемый одинаково сердечно и громко, король 14 февраля прибыл непосредственно в Балицу под Краковым.

В тот же день об этом знали в замке, и принцесса, к которой прибежала с объявлением крайчина, что завтра увидит Генриха в Кракове, была вынуждена опереться на стул, стоящий рядом, такой слабой почувствовала себя и встревоженной. Ей не хватало слов, приложила к губам платок, обняла Ласку и положила голову ей на плечи, скрыла глаза.

– А! Что нам будущее готовит! – шепнула она, рыдая.

А через некоторое мгновение добавила:

– Я завтра даже не смогу всё это видеть! Как ему покажется наша бедная Польша после Франции!

Крайчине много времени потребовалось на то, чтобы постепенно успокоить Анну, добавить ей отваги и влить в неё то убеждение, что Провидение не напрасно устроило чудесный выбор Генриха, который с собой в Польшу и ей принесёт счастье.

Анна временами, казалось, имела эту надежду, но вскоре испытанные разочарования, долгие страдания отбирали её, и она шептала крайчине:

– Может, Богу захотелось только потому дать мне теперь немного духа, чтобы я, теряя его, страдала больней.

Каждое мгновение кто-то теперь прибывал в замок или из Балиц, или тот, кто видел в дороге молодого пана, и описывал его двор, обхождение французов, их одежды и т. п.

Разумеется, что до принцессы не доходили те впечатления, которые заранее могли бы её расстроить. Не допускали их окружающие её дамы.

Этим вечером было множество гостей, рассказов и противоречивых слухов.

В городе царило неописуемое волнение, горячка показать себя, радость и одновременно беспокойство. На следующий день на приветствие короля выступило всё, что жило, с неслыханным великолепием.

Принцесса Анна несколько раз потихоньку выразила своё горе над тем, что не сможет ничего видеть, кроме последнего акта, прибытия в замок, на дворе которого, даже часть отрядов и вооружённых полков допущена быть не могла. Дося, которая была при раздевании принцессы, также над тем вздохнула.

– Если бы хоть я, с позволения вашей милости, это всё могла видеть, сумела бы описать лучше, – сказала она. – Пусть мне только ваша милость позволит.

Что мне тебе позволять? – спросила принцесса.

– Прошу освободить меня на завтрашний день, – добавила Заглобянка с улыбкой, – ничего больше. С остальным я сама справлюсь.

Заколебалась немного Анна, но любимица так настаивать, просить, руки целовать начала, что в итоге получила молчаливое согласие.

Час уже был поздний, когда, выбежав из спальни, девушка смело пошла за Талвощем, которого всегда знала, где искать.

Литвин, хотя тронутый тем, что Дося слишком французами занималась и позволяла им ухаживать, немедленно прибежал.

Прежде чем он имел время открыть уста, девушка приказывающим тоном сказала:

– Смотри, пан, чтобы до завтрашнего дня помог мне всё уладить. Я переоденусь в мужскую одежду и должна буду с утра всё увидеть, чтобы донести принцессе, как получилось.

– В мужскую одежду! – выкрикнул Талвощ. – Но приходит ночь, одежды нет, ничего приготовленного, а панна Дорота не думает, что её хотя бы по красивому лицу все узнают.

– Это моё дело! – ответила гордо Заглобянка. – Разве тебя касается, или хочешь, чтобы обратилась к кому-нибудь другому.

Талвощ бросился.

– Сделаю в течении ночи что будет возможно, – произнёс он, – но мало сказать: переоденусь в мужскую одежду. Вы должны себе одежду выбрать и определить…

Дося немного задумалась.

– Итальянский костюм мне приготовьте, – сказала она.

– А с волосами что будет?

– Не нужно ни перед кем снимать головного убора, берет или шляпа покроют волосы.

Каким образом на следующее утро Талвощ смог предоставить Доси целый костюм, которая на коне, по-мужски собиралась в нём ехать, этого не объяснить. Костюм был красивый, хотя не бьющий в глаза, а поверх его был плащик. Была приготовлена спокойная лошадь.

Послушный литвин обеспечил всем, но, несмотря на это, был очень неспокоен и от этой экспедиции отговаривал ещё, только с Досей разговаривать и убедить её, когда упёрлась, было трудно.

Через час после обеспечения её костюмом Заглобянка вышла переодетая, сияющая красотой, которую мужской наряд ещё поднимал, выглядящая так очаровательно, что должна была притягивать на себя глаза всех. Эта одежда, которую до сих пор никогда не носила, так хорошо ей подходила, она так умела подстроить под неё движения и фигуру, что Талвощ был поражён.

– Панна Дорота, – воскликнул он, – ещё раз позволь повторить тебе, что за этот твой шаг я не беру на себя ответственности. Я возражал и возражаю. Раскрой глаза… французы…

Не дала ему докончить. Беззастенчивой храбростью пылало её лицо.

– На коня! – воскликнула она. – Довольно болтать!

Что делалось с бедным литвином, он один знал. Он жестоко страдал, потому что и страх за девушку, и ревность его мучили, а произошло то, что предвидел, что Заглобянка, которая вовсе не укрывалась, обращала на себя любопытные глаза.

Догадались ли в ней или нет о переодетой женщине – не известно, но благородная фигура, чрезвычайная красота черт лица, казалось, предполагали в ней какую-то необычную особу.

Заглобянка упёрлась искать себе такое место, с которого могла видеть всё и всех. Талвощ должен был часто силой прокладывать ей дорогу, защищать позицию, аж хватаясь за меч.

Панские группы, которые вытянулись для приветствия Генриха, имели каждый, по крайней мере, по триста человек, а было их более тридцати, одни представительней других.

Также как когда-то на приветствие Элжбеты Австрийской сенаторы налегали на великолепие и утончённость, на пересаживание одной фантазии на другую, которую только их расположение и могущество ограничивали.

Некоторые группы были наряжены на французский, итальянский, брунсвицкий, венгерский, русский манер.

На французов большее впечатление, казалось, производят венгерские отряды в шлемах, в кольчугах, с длинными щитами, так покрывающими людей, что из-за них только торчали их головы, с огромными изукрашенными и позолоченными копьями, покрытиями для лошади из шкур медведя и леопарда, на которых были прицеплены колокольчики и крылья в позолоченных оправах. Они стояли, уставя глаза на эти фигуры, которые им казались какими-то видениями.

Казацкие и русские костюмы были также для них новыми, равно как и татарские. Действительно, польская фантазия даже живых медведей в намордниках посадила на коней для рисования. Короля, ехавшего перед отрядами, они приветствовали выстрелами из органок, стоящих на возах, которые вращали и нацеливали, куда им было нужно.

Слышались трубы и литавры, перевозимые на конях, гул выстрелов, крики в честь прибывающего.

Первый из отрядов, который приветствовал Генриха, был архиепископа гнезненского, наряженного по-венгерски в чёрный бархат с золотом. Примас ехал в алой колебке, которую тянули шесть лошадей, по обеим сторонам были епископы познаньский и плоцкий. За ними тянулся архиепископ львовский, каменицкий, краковский, с людьми, одетыми по-итальянски, в дорогих мехах; далее – другие епископы и сенаторы.

Во главе их ехал краковский пан с отрядом татар и венгров в блестящих доспехах. Ни один из этих отрядов не был похож на другой; краски, шитьё, золото, серебро, меха, доспехи, крылья всё более разнообразным привлекали шитьём, были всё дивней подобраны.

Среди этой ослепляющей роскоши выделялся Альберт Лаский со своими татарами, кони которых, обмундирование поражали глаза.

За Польшей тянулась Литва с Радзивиллом на челе и его людьми в наряде алого цвета, Ходкевич и большая дружина, не дающая затмить себя ни богатством, ни численностью.

Кто же сосчитает идущие за ними группы сенаторов: Ваповского, Тарновских, Опалинских, Замойских, Рейов, сокровищницы, вечные сундуки которых на этот день торжественно опустошились?

Когда эти шеренги выстроились на равнине под самым городом, было зрелище, от которого сердце Генриха могло забиться по второму разу, также как в то время, когда его на границе приветствовали.

В триумфальных воротах епископ плоцкий выступил с речью, на которую снова отвечал только Пибрак.

Люди, естественно, допытывались о нём, кто такой был и как звали, а, передавая фамилию друг другу из уст в уста, перевернули его в Псибрат и оно ему осталось.

Поглядывали на короля, всем он показался худым, маленьким, каким-то нежным, а худые ножки в обтягивающем наряде шляхте напоминали аиста.

Она предпочла бы широкие плечи, сильную грудь, сложенного от секиры солдата и вождя – судьба ей давала изнеженного ребёнка, куколку стройную как для вертепа. Некоторые более любопытные усматривали привешенные к ушам серьги и даже говорить о том не смели – таким это чудовищным казалось и невероятным.

Была уже ночь, когда Генрих въехал в освещённый город. Здесь, на узких улицах, те, что шли ближе, могли к нему лучше приглядеться.

Дося, дерзости которой странно везло, выбежала вперёд, чтобы занять такое место, с которого бы долго и внимательно могла наблюдать за Генрихом.

Наконец он ей показался; под балдахином из золотоглавы, несомым панами Рады столицы, окружённый швейцарскими алебардщиками и гасконскими аркебузирами, на красивом белом коне, с великолепной уздечкой, полностью чёрной, в собольей шубе, в токе на голове, опоясанной лентой с изумрудами, с огромной бриллиантовой брошкой над челом.

Дося так стояла, что с ним око в око могла встретиться.

Он ехал бледный и усталый, с лицом, на котором невольно выступала скука, только, когда глаза его, странствую по толпе, наткнулись на красивое личико Заглобянки, которая уставила на него дерзкий взор, он вздрогнул и, пока только мог, преследовал её глазами, не спускал их с этого облика, который, видимо, притягивал его женской красотой к себе.

Ни один из промокших миньонов, сопровождающих Генриха, с этим таинственным юношей равняться не мог.

Что сказали друг другу глазами гордая девушка и женоподобный француз, Талвош не мог отгадать, видел только, что на лице Доси выплыл кровавый румянец.

Заглобянка, уже едва бросив взгляд на герцогов Невера и Майенна, на остатки кортежа, везущего воевод и каштелян, не дожидаясь, пока медленный кортеж проедет через все ворота, которыми дорога до замка была испещрена, дала знак Талвощу, что хочет опередить Генриха в замке.

Таким образом, он должен был снова пробиваться с ней сквозь плотные толпы, и с немалым трудом сумел привести её в Вавель.

Целый день пробыв на морозе и на коне, Заглобянка, совсем не показывая утомления, дала себя снять с седла и, не поблагодарив даже литвина, убежала переодеваться, чтобы предоставить принцессе отчёт обо всём.

Вскоре потом костёльные колокола ознаменовали, что король находился в соборе, из которого слышался благодарственный Te Deum.

Из окон своих покоев Анна могла видеть, как его, наконец, уже ночью привели в замок, где короля и панов, иностранных послов и достойнейших гостей внизу ожидал пир.

Так окончился это день, утомительный для всех, а, может, самый трудный для Анны, которая с всё увеличивающейся тревогой ожидала свидания с человеком, известным ей до сих пор по изображениям и похвалам, равно как они, приукрашивающим.

В окне промелькнул перед ней только щуплый, мелкий, выглядящий ребёнком какой-то хлопчик.

Оставила его в мыслях при себе и загрустила. Её пажом… был бы очень милым – на спутника жизни серьёзной Ягелонки казался не доросшим ещё.

Вздохнула.

Заявившуюся Досю, лицо которой пылало от холода и испытанных впечатлений, принцесса и дамы обступили с неизмерным любопытством.

Она видела всё, разглядывала короля, могла лучше, чем другие описать его, отгадать.

Однако напрасные надежды, Заглобянка вошла смешанная, а усталость, может, только теперь давшая себя чувствовать, не позволяла ей рассказать о том, что видела.

Король… король показался ей красивым как изображение, которое показывал карлик Крассовский, но Дося находила, что мужского в нём было немного, хотя обаяние имел в себе великое и мощную силу во взгляде.

Случайно упомянула, что встретила этот взгляд и на себе его испытала. Только когда это вырвалось из её уст, пыталась объяснить тем, что слышала от людей.

Заглобянка говорила ещё, когда прибежал Крассовский, который внизу идущего к столу короля имел время поймать и перекинуться с ним несколькими словами.

Карлик, скрестив руки на груди, ручался, что Генрих был всем восхищён, что Польша превзошла его ожидания, а великолепие приёма французов ввело в удивление.

– Не новость для них, – говорил он, спеша, как всегда, и сыпля словами, как бы боялся, чтобы у него их не отняли, – не новость для французов – роскошь, золото и серебро, но такой чудесной фантазии, такой выдумки и разнообразия, такого мастерства в варварской Польше никогда не ожидали.

Крассовский не говорил, может, всего, что слышал, но предсказывал лучшее будущее.

Орёл, который был на воротах на рынке, весело приветствуя нового пана, размахивал крыльями.

Среди тысячи людей ни одного не помяли, никто не жаловался, никто не погиб.

Анна слушала немного грустная и задумчивая.

В этот день о ней вовсе речи не было, как будто её не существовало.

Когда прибывший будет её приветствовать? Не смела даже спрашивать.

* * *

На следующий день с равной роскошью, согласно старому обряду, должна была пройти коронация, но ночь, которая ей предшествовала, казалось, готовит бурю. Те, которые были противниками выбора Генриха, подшепнули диссидентам, что при сложении присяги должна быть упомянута свобода вероисповеданий и совести.

Не было их в старых формулах, потому что вере ни одна реформа не угрожала, теперь дополнительно обеспечивали себе в Париже строгое сохранение прав вероисповеданий, отличающихся от католических.

Эта статья стояла в выданных королём гарантиях и пактах, но католическое духовенство хотело обойти её молчанием.

Кто подшепнул Фирлею, что это могло произойти и угрожало? Кто пустил эту весть с вечера среди вождей диссидентов и возмутил ею умы?

Уже вечером в замке на пиршестве протестанты этому радовались.

Непримиримые враги Фирлей и Зборовский, который короля на трон привёл, были согласны в том, что Генрих должен был поклясться в свободе диссидентам.

Католическое духовенство, казалось, совсем о том заранее не было осведомлённым. Архиепископ находил естественным держаться давней формы присяги, которая могла пройти незамеченной.

На будущее Генрих имел свободные руки, совесть, не связанную ничем.

Вокруг стола уже шептались, готовясь к завтрашнему дню, когда король, французы и духовенство не имели ни малейшего предчувствия того, что готовилась последняя наиболее торжественная минута.

Костёл был переполнен с утра, а те, которым было важно выступить голосом и протестом, заранее обеспечили себе места.

Король, торжественно приведённый в собор, сел на приготовленный трон, принцесса Анна со своим двором заняла ложу, ей предназначенную, из которой первый раз лучше могла присмотреться к тому, который до сих пор казался ей предназначенным мужем.

Она со страхом направила на него взор, долго смотрела, бледнела и, упав на колени с закрытым руками лицом, начала молиться.

Медленно, торжественно, прерываемый песнями и молитвами, начался обряд коронации. В костёле царила тишина, принцесса непрерывно молилась, а крайчина, стоя за ней на коленях, догадалась о слезах на её глазах.

Вдруг песни прервались. Примас стоял перед большим алтарём и проговаривал молитву, король стоял на коленях, ожидая присяги, которую должен был принести.

Ещё мгновение и всё прошло бы спокойно. Затем, среди момента гробового молчания возвысил голос Фирлей и призвал короля, чтобы в присяге заверил мир диссидентам.

Духовенство с архиепископом стояло молча. На лице епископов был виден ужас, один примас остался на вид равнодушным. Некоторые из пасторов, договорившись глазами, начали шептаться и всё громче говорить, что должна быть сохранена старая форма. За ними голос поднял Ходкевич.

Костёл, о, ужас! изменился как бы в зале были заседания горячих.

Из середины толпы вырывались всё более крикливые:

– Pacem inter dissidentes!

За Фирлеем теперь встал Николай Радзивилл и даже воевода сандомирский Зборовский.

Коленопреклонённая принцесса в ложе, испуганная, ослабевшая, отодвинулась от окна, не желая ни видеть, ни слышать, что делалось.

Доходило до неё как бы глухое рычание из глубины толпы, которая наполняла костёл. Настойчивые выкрики, спор, ссоры отбивались от костёльных сводов.

Любопытная толпа тиснулась к большому алтарю и колыхалась как волна, поднятая бурей. Над ней видны были руки, поднятые вверх.

В воздухе рычали угрозы.

– Он должен поклясться!

Французы, чуждые этому, вовсе не приготовленные к этой сцене, не в состоянии предвидеть конца, потрясённые взрывом, стояли испуганные, спрашивая; некоторые из них, видя в том заговор и засаду, схватились уже за шпаги.

Картина была редкая в истории. Пожилой архиепископ, стоящий на коленях в ожидании короля, духовенство, возмущённое неуважением костёла, диссиденты, тем более дерзкие, что чувствовали себя меньшинством, встревоженные набожные, боязливо предвидящие загрязнение священного места; всё это смешенное вместе, в стиснутой толпе сопротивления на горячие слова, оживление в толпе, давящей слабых, могло устрашить наиболее смелых зрителей.

Дважды епископ хотел подойти к королю со старой формой присяги, а горячие крики не допустили его.

Громко протестовали.

– Не присягнёшь миру, не дадим короны.

Около большого алтаря был самый очаг этого боя. Глаза пылали, руки дрожали, шептались, совещались. Генрих поднял умоляющие глаза к архиепископу, обращал их к Зборовским, но Зборовские также требовали клятву о мире.

Сопротивление было таким яростным, что ему оставалось подчиниться необходимости.

Генрих шептал стоящим рядом, что готов на всё. Невозможно было прервать таким возмутительным образом начатого обряда.

Архиепископ подчинился его воле. Ещё в глубине костёла продолжались горячие стычки между католиками и диссидентами, не успокоилась толпа, когда король громко сказал это требование:

– Pacem inter dissidentes de religione tuebor et manutenedo.

Фирлей, который стоял ближе всех, поднялся на ступень алтаря и воскликнул громким голосом:

– Сенаторы и послы! Король сложил требуемую присягу, хотите, чтоб был коронован?

– Поклялся на мир диссидентам! – начала кричать неспокойно шляхта.

Поклялся, – отпарировал Фирлей.

– Пусть будет коронован! Vivat rex! Vivat!

Архиепископ надел ему на голову корону Храброго, а в костёле долго ещё шум полностью не умолкал.

Ослабевшую принцессу Анну отвели из ложа в замок.

Победа осталась за протестантами, к великой горечи и унижению католиков.

На какое-то время была предотвращена опасность, возвращён видимый мир, но минуты такой горячки всегда оставляют за собой незаживаемые шрамы.

Те, что столкнулись в костёле, стали врагами; заключённое временное перемирие объявляло долгую войну, а первая одержанная победа вовсе не отвечала за окончательные последствия в будущем.

В костёле все остались с возбуждёнными умами, с воспламенённой кровью, с взаимными упрёками в наполовину стиснутых устах, которые где-нибудь в другом месте должны были высыпаться. Никто не был удовлетворён, а духовенство кипело возмущением против нарушителей покоя, хотя они принадлежали к наивысшим сановникам страны.

Когда, после того, как посидел на троне и получил присяги от сенаторов, король в своём обрядовом наряде сел с ними вместе к столу, на его лице и французов уже видна была нескрываемая неприязнь к полякам и неумолимое отвращение, которое смешивалось со страхом.

Эта минута решила дальнейшие отношения между иностранным паном с горсткой его двора и страной, в которую прибыл править.

Генрих отлично умел показывать любезность, прощение, благодарность, но в сердце его было отвращение к этим неспокойным подданными, которым совсем уже не доверял. Окружающие его французы шли ещё дальше, молчали с сжатыми устами, но непримиримая ненависть в них родилась. Ожидали тут покорности, находили непреклонное сопротивление. Считая себя намного выше поляков, не могли простить им этих требований.

Окружающие короля поляки старались в этот день ещё стереть грустное впечатление сцены коронации. Католики сложили всю вину на бесстыдную дерзость диссидентов. Зборовские старались убедить короля, что хотели его и их одурачить.

Среди этих торжеств, которые мало оставляли королю времени для сближения с инфанткой, обратили, наконец, его внимание, что должен был её приветствовать. Время и час были назначены.

С бьющимся сердцем Анна готовилась к этой встрече. Она и двор её должны были выступить с роскошью и изысканностью, от которых они давно отвыкли.

Генрих, который как раз в это время писал кровью письма в Париж к любовницам, с женщинами всегда был неслыханно вежлив. Природа и воспитание делали его кокетливым, хотел нравиться и добывать даже те сердца, о которых вовсе не заботился.

Убранный как куколка, покрытый драгоценностями, благоухающий, нарядный, ловкий, несмотря на преждевременную изношенность, привлекательный изяществом молодости появился он перед серьёзной принцессой, стараясь, видимо, расположить её в свою пользу.

Как-то восхитил её и очаровал не только сладкими словами, какими её приветствовал, но самим звуком голоса, улыбкой и обхождением, полным какой-то сердечности, которая захватила Анну.

Всю эту комедию кокетства она приняла за искреннюю правду. Генрих показался ей чрезвычайно красивым, несказанно мягким и милым. Её лицо говорило ему как благодарно и сердечно его принимала. Разговор вёлся по-итальянски, так как Анна отлично говорила на этом языке, француз едва сносно, но так ловко умел спасаться улыбками и жестами, что мало выдавал незнание итальянского.

Во время этого первого свидания, которое из-за слишком занятых часов продолжалось едва четверть часа, король, который разговаривал с принцессой больше глазами, чем устами, имел слишком много времени пробежать ими фрауцимер, которые её сопровождали, и, найдя среди них то самое личико, чудесно сияющее красотой, которое его в мужском костюме во время въезда сильно поразило, дал понять Доси, какое великое произвела на него впечатление.

После выхода французов и Анна, и Ласка, и иные пани вспыхнули похвалами к нему, восхищаясь той галантностью, невиданной в Польше, вежливостью, сладостью, обхождением, которые опьянили всех дам. Принцесса не скрывала, что разделяла это мнение о короле, и на мгновение также размечталсь, дала соблазнить себя надеждой.

Ей казалось, что и она должна была произвести на него то же самое впечатление, а подруги подтверждали это, и радость этого дня была всеобщей.

На следующий день свидание, такое же короткое, на протяжении которого король с ещё большей доверительностью, шутливо, весело старался развлекать Анну рассказами о том, как его восхитили новые для него люди, обычаи, костюмы, подтвердило и ещё возвысило произведённое впечатление первого дня.

Анна молилась, благодаря, Богу и прося Его только, чтобы это счастливое начало не привёл к грустному разочарованию.

До сих пор она не имела к Генриху упрёков, он был так неслыханно занят, измучен, разрываем, что больше времени посвятить ей не мог.

О женитьбе, которая должна была быть вложена в пакт и гарантии, как-то до сих пор совсем не говорили, не показывалась она даже на весьма обширном горизонте. Все молчали, но почести, отдаваемые инфантке, посещения короля, казалось, поручаются за неё.

Очевидно, что никто до сих пор ни словом о том не смел намекнуть Генриху, а он очень умело любезностью старался подсластить промедление.

Анна за себя упомянуть не могла. Её ближайшие, казалось, уверены в счастливом конце. Епископ Хелмский, пани Ласка, Ходкевичева и иные, допущенные к принцессе, постоянно вынуждали её краснеть, создавая иллюзии брака и догадываясь, что Анна была очень симпатична будущему пану.

Было это общепризнанным и принятым; по всему двору ходили слухи, что принцесса была весьма расположена к Генриху, что он ей нравился, что была им восхищена.

О нём вовсе не говорили.

Между тем, праздники, турниры следовали один за другим. Король должен был присутствовать везде. Анна также охотно там показывалась. Поклоны и улыбки взаимно возвращались.

Когда издалека встречались друг с другом и Генрих видел принцессу, публично с ней здоровался с наибольшим уважением и любезностью. Анна румянилась как молодая девушка.

Он явно интересовал её всё живей, это трудно было скрыть – очарованный двор горячо ей вторил.

Из самой малюсенькой мелочи вытягивали выводы, объясняли слова, придавали значение взглядам, движениям и старались в принцессе оживить рождающееся чувство.

В последний вторник Анна вместе с королём должна была находиться на свадьбе у Зборовских, которые, задержав въезд, теперь со всей панской роскошью своего дома выступали одни.

Ко двору Генриха несколько дней назад присоединился итальянец, который остроумием, масками, разыгрываемыми маленькими сценами, разными шутками забавлял короля и панов. Об этом сеньоре Паоло Магнифико, которого доверительно звали Маго, мнения были различные.

Одни считали его за простого шута и клоуна, который гонится за заработком, другие не без причины подозревали, что он был шпионом итальянских (тосканских) князей, которые рады были знать, какой оборот на польской дворе должны были придать обстоятельства отношениям Генриха с инфанткой.

Все единогласно славили итальянца как неслыханно ловкого, смелого остроумца, который отлично пел, шутил, подражал разным голосам, играл на цитре, танцевал, вводил в разговор импровизированные маски и сам с ними разыгрывал забавные сцены так, что самых грустных мог принудить к весёлости.

Смеялись над ним даже те, что его не понимали, так много и отлично говорило его лицо.

Это был мужчина с красивым лицом, гибкий, ловкий, имеющий талант мимики, легко приходящий к итальянцам, развитый до высшей степени, а особенно удивляющий смелостью и меткостью слова.

Полушут Маго, пользуясь своей ролью, также себе много позволял.

Подавали к столу, принцесса, окружённая своими дамами, вошла только что в покои, когда ей объявили итальянца Маго, как посла от короля, а затем за пажом вбежал сеньор Паоло с поклонами до земли, со смехом, с потоком слов, который всё общество настроил на праздничное веселье.

– Милостивая принцесса, – воскликнул он с порога, – я посол не только короля, но веселья! За мной следом идут смех и легкомыслие! Это те дни, в которых костёл разрешает строить фигли, прежде чем головы пеплом посыпем, а наияснейший польский король рад бы ни одного хмурого лица во всём своём королевстве не видеть. Приношу поздравление от тоскующего пана, которого утомляют сенаторы, аж его уши от речей болят. Сам не смог прибыть, к сожалению.

Принцесса приняла его с любезной улыбкой.

– Как же вам показалась Польша после Италии? – спросила она.

– Чудесно, – сказал Маго, – но больше в ней золота, чем солнца, и меха, чем жары. Народ рыцарский, а смеётся очень хорошо. Сегодня короля, – добавил он, – на рынке город принимает, если бы натопить хоть приказали. Правда, что тут в золотых кувшинах обильно льётся жидкий огонь.

Миски уже на стол начали подавать, и дамы стояли при своих стульях, а принцесса, разговаривая и слушая его остроумие, не думала садиться.

Думала, может, что его скоро сумеет отправить. Итальянец хотел остаться дольше и рассчитывал, очевидно, на допуск к столу.

– Милостивая пани, – сказал он тише, – полевка стынет, а вы не спешите к ней? Может ли быть поводом этому задумчивость от того, что вчера король коснулся вашей руки?

Анна неизмерно зарумянилась, услышав это смелое восклицание, но, быть может, ей не было неприятным, что усматривали между ней и Генрихом более близкие отношения.

Она велела накрыть столик для итальянца при себе, который не переставал преследовать её Генрихом, давая понять, что он заинтересован инфанткой.

От шута это было нужно принять без гнева. Маго одновременно ел, пил за здоровье короля и осмелился просить Анну, чтобы и она вместе выпила за здоровье, чему она вовсе не сопротивлялась.

Потом он вынудил всех дам, чтобы и они за благополучие такого красивого, молодого и такого дивно доброго короля высушили кубки.

Напротив него в конце стола сидела Дося, за которой итальянец так как-то вопрошающе гонялся глазами, точно к ней тоже имел отдельно посольство. Это не препятствовало ему развлекать инфантку, забрасывая остроумием, играть одновременно роль старых, молодых, детей и дам, голосам которых по очереди подражал.

Из всех сидящих у стола только принцесса, две пани кое-как и Заглобянка хорошо понимали по-итальянски. Несколько раз также она вмешалась очень ловко в разговор, что ещё больше оживило итальянца.

Он бросил ей через стол пару комплиментов, которые та отплатила смелым взглядом.

Под конец обеда, достаточно нагостившись при принцессе, всё что-то новое выдумывая для забавы, Маго начал бегать возле стола и с мимикой представлять одновременно двух юношей, спорящих о прекрасной даме. Он так изменял лицо, поведение и голоса, что действительно издалека могло показаться, что не он один, но двое иных было людей. В этой путешествии около стола, окончив отлично сыгранную сцену, за которую принцесса велела принести подарок, стоящий несколько десятков скудо, Маго нашёл способ разговориться с красивой девушкой, так, что никто этого не заметил.

– Signorina! – сказал он живо. – Клянусь вашими прекрасными очами, что у меня для вас поручение, может быть, более важное, чем то, которое я принёс принцессе.

– Для меня? От кого? – прервала гордо Дося.

– А! Не хмурьте так грозно брови. Честь вам это приносит, – воскликнул Маго. – Сам король в вас влюблён.

– Это праздничная шутка? – отпарировала Заглобянка.

– Нет! Самая надёжная правда! Когда я уходил, он шепнул мне, чтобы при возможной ловкости я принёс вам от него вздохи.

– А вас выбрал послом, вас, что смех, не вздохи носить привыкли?

– Как если бы вздох в радость и счастье перемениться не могли? – сказал Маго спешно. – Мне поручили только отнести, что вы божественно красивы, так же ли жестоки?

– Вы догадливы, – рассмеялась Дося, – ни одному мужчине не верю.

– И королю?

– Меньше, чем другим! Потому что для них люди – развлечение.

Итальянец больше говорить не мог.

После обеда продолжалась ещё с час очень оживлённая беседа, а принцесса, довольно молчаливая поначалу, как-то так постепенно дала себя итальянцу оживить, что с её губ не сходила улыбка.

Маго, который, может, не без причины приписывал это частому упоминанию Генриха и ловкому преследованию принцессы, не переставал говорить о нём, превознося доброту, любезность и щедрость под небеса.

Неизвестно, как долго бы Маго оставался тут, восхищённый цепью, которую ему принесла Ласка, если бы двое королевских посланцев не прибежали к нему. Подходило время, когда Генрих прямо с рынка, на котором принимал оммаж города Кракова, собирался направиться на свадьбу к Зборовским.

Принцесса также должна была там быть.

– Скорее всего, ваше королевское высочество, – отозвался, прощаясь, итальянец, – и знаю, что буду хорошо принят, когда принесу радостную новость, что король вас там увидит.

Помолодевшая, оживлённая Анна пошла наряжаться и, что никогда не бывало, немного позаботилась о своей одежде, спрашивая Ласку, как причёсаны волосы, что одеть на голову и какое платье лучше подойдёт ей там, где как принцесса должны была как-то отличаться.

Из скупо оставленных дочкам Боной драгоценностей, которая при отъезде неохотно им выделила, должна была достать самые красивые, самые дорогие, потому что Генрих всегда был убран очень изысканно, с женской элегантностью, а его серьги с большими жемчугами в одних удивление, в других смех пробуждали.

Эта свадьба панов Зборовских, на которой король и принцесса должны были присутствовать, была не лишь бы какая. Семья, которая гордилась тем, что она польский трон дала Генриху, всегда за кровь и дух была гордой и никому над собой главенствовать не давала. Успех, какой она узнала во время элекции, победив императорских сторонников и императора, толкал её в тем большую гордость.

Панам Зборовским казалось, что они теперь в этом королевстве рядом с Тарновскими, Тенчинскими, Мелштынскими и самыми старшими родами должны были занять место. Ястжебец не казался им хуже Топора и Леливы.

До сих пор бывший мало на виду род панов Зборовских и в богатство вырос, и в гордость от него и силу свою неизмерную. Рядом с ними имели Зборовские то, что их удваивает: смелость, отвагу, скажу, огромную дерзость. Все рыцарские люди, сильные, отважные, неустрашимые имели темперамент бунтовщиков, которые, когда не могут биться и сражаться, им скучно, и готовы искать повода, чтобы достать сабли и взяться за топорик.

Там, где несколько Зборовских подняли голос, никого уже больше слышно не было, так, даже, будучи спокойными, выкрикивали.

Все любили посверкать, порисоваться, идти впереди, никому перед собой не дать ступить шагу. Говорили, что на королевский въезд они опоздали не из-за того, что плохо рассчитали, но специально, чтобы теперь, выступая с придворным рыцарством, покрытым стальными кольчугами, блестящими, как серебро, могли порисоваться.

На эту свадьбу, которую король и самые первые в королевстве должны были почтить своим присутствием, не жалели ничего. Не только гостей, но городскую толпу, которая осаждала каменицу, кормили и поили за счёт жениха. Ставили ей бочки за бочками, чтобы виваты под окнами выкрикивала.

Двор и служба в бархате с серебром и золотом могла поспорить с королевской. Эту свадьбу Краков должен был помнить долго, потому что подобной ему издавно не видели.

Прямо с рынка, где его величество восседал, Генрих пошёл в каменицу Зборовских, праздничный костюм чуть сменив на немного более лёгкий. Его сопровождали все его французы, Пибрак, который был с ним неотступно, потому что почти всегда за короля говорил, князья и господа, с восхищением, но не слишком скрываемой иронией присматривавшиеся к польским обычаям, кажущиеся им немного странными.

Их поразила яркая роскошь польских панов, сердечная открытость, свобода и бесцеремонность слова, эта великая искренность, с какой тут выражалась любовь и ненависть, ни на что не оглядываясь.

Они умели отлично умиляться, ненавидя, улыбаться, когда хотели грызться, лгать устами, глазами, словом и фигурой, когда здесь всё лежало, как на ладони. Не нападали тайно и потихоньку, не забивались по углам, но ежедневно на улицах и в домах хватались за шпаги, а потом часто люди падали друг другу в объятия и клялись в дружбе.

Французам это казалось смешным и слишком простодушным.

Сцена во время коронации в костёле оставила после себя поначалу возмущения и страхи, которые постепенно начинали стираться и смягчаться. Французы, однако, остались недоверчивы, подозрительны и недоброжелательны.

По королю, который лучше других умел играть комедию, трудно было определить, что творилось в его душе. Перед поляками он ручался, что забывал об испытанной великой неприятности, к которой повода не дал. Двор его вежливо молчал и избегал упоминания о том. На лицах, когда французы что-нибудь вспоминали, видны были беспокойство и страх.

Многие из тех, которые тут обещали остаться при короле, начинали под различными предлогами выбираться во Францию.

Отношения с ней, несмотря на достаточно трудную дорогу через Германию, были неизмерно оживлённые.

Говорили, что король все свободные минуты проводил за составлением писем матери и любовницам. Ежедневно прибегали посланцы, ежедневно отсюда отправляли едва отдохнувших.

Чувствовалось, что Генрих всей душой и сердцем был у берегов Сены, и что во сто крат его больше волновало то, что там, чем то, что происходило в Польше и Кракове.

Когда привозили письма, где бы король не находился, ему тут же их должны были приносить, а когда в какой день их не было, тосковал и беспокоился.

Паны сенаторы хорошо видели, что Генрих с польскими делами совсем не ознакомился и не принимал их к сердцу, но обещали себе, что это со временем должно было измениться.

Его развлекали, отвлекали, каждый делал что мог, дабы король не скучал и не тосковал по Парижу.

К Зборовским, кроме многочисленного польского двора, собрались все приглашённые в большом количестве французы.

Казалось, что с коронации дали себе слово ни на минуту не оставлять своего пана и бдить над ним, словно опасались поляков.

Насколько сам король был вежлив и любезен со всеми, сопровождающие герцоги и его дворня высокомерием и пренебрежением одаряла поляков. А так как с ними трудно было договориться, потому что языка не понимали и не все латынь знали, постоянно отсюда возникали недоразумения.

Когда короля ввели в покои, а молодые паны и семьи их окружили его, начали обносить вино и сладости, раздалась музыка, молодёжь собралась на танцы, но король объявил, что желает немного отдохнуть. Посадили его, поэтому, на приготовленном троне в глубине залы и около него начали собираться первейшие особы.

Генрих прикидывался оживлённым, весёлым, всё непомерно восхваляя.

Немного поздней показалась со своими избранными фрауцимер, с Зосей Лаской, с Досей Заглобянка, с крайчиной и несколькими главными дамами, серьёзная принцесса Анна.

Она вошла в покои, введённая хозяином, немного смущённая, а король с предупреждающей любезностью тут же приблизился, с тем чтобы её приветствовать.

Стоящие сбоку из его физиономии могли заключить, что он очень желал привлечь к себе инфантку, а на её лице также видна была радость от этого и сияние.

Несмотря на это доброе согласие двоих, как думали повсеместно, будущих супругов, один взгляд на них давал заметить огромную разницу их возраста.

Ещё свежая, но только остатками молодости цветущая Ягелонка, рядом с Генрихом казалась старше, он при ней – едва подростком. Обтягивающая одежда, элегантная, но сшитая по-женски, ленты, кружева, драгоценности, укладка волос его ещё омолаживали.

Его ироничная улыбка походила на сердечность и доброту, Анна ею заблуждалась, но старшие люди, глядя издалека, качали головами.

Разговор с инфанткой среди толпы, с любопытством к ней присматривающейся, потому что подслушивать из-за музыки и шума было трудно, казалось, рассчитан не только на её привлечение на свою сторону, но и на показ всем, что Генрих думал об исполнении своих обязательств – о женитьбе.

В мыслях Генриха и французов было это только трюком, нужным для приобретения времени. Они из какого-то опыта знали, что в Польше всё принимали за добрую монету.

Отправив Анну на место, предназначенное для неё и дам, Генрих с французами вмешался в толпу, с видимым удовольствием присматриваясь к красивым личикам девушек и польских дам, любопытные глаза которых были направлены к нему.

Из всех, однако, Дося больше всех привлекла Генриха, может, тем, что её сначала видел в мужском костюме. Придворные уже для него проведали о её сиротстве, характере, необычайном образовании, знании языков, и Вилекье, любимец господина, особенно занятый делами сердца и романами короля, повторял, что это была судьбой назначенная для него любовница.

Французов совсем, казалось, не обескураживает, когда им ручались, что панна была горда и неприступна.

Среди танцев начали прибывать маски, предназначенные для развлечения гостей, и, мешаясь с толпой, разными способами устраивать шалости, дразнить остроумными словами.

Среди этих масок угадывали Мага и его товарищей, о которых король знал, и желал, чтобы они находились тут для развлечения общества, но, кроме итальянцев, численность которых была известна, вскоре масок нашлось гораздо больше.

Пибрак, Бильевр (посол французский), Вилекье, Суврей и иные присматривали за паном, дабы не каждому позволить до него достать, но не могли защититься от наступающих масок.

Особенно одна, кажущаяся молодым человеком, ловкая, гибкая, протискивалась через очень тесные группки, проскальзывала межу близко стоящими и, долго так лавируя, сумела, в конце концов, достать до Генриха.

Эта ловкая фигурка уже сразу должна была обратить на себя его внимание и показаться ему нестрашной, потому что приближающийся зацепился. Король был вынужден тут пользоваться итальянским языком, который понимало гораздо больше особ, чем французский.

На брошенный вопрос, за кем гонялся и кого искал, он ответил по-французски:

– Тебя, пресветлейший пане.

Звук речи был такой чистый, словно выходил не из уст чужеземца.

– Что-нибудь имеешь ко мне? – спросил король.

– Очень много, если бы тому время и место было! – воскликнул замаскированный.

Генрих внимательно посмотрел, маска, весело подпрыгивая, говорила дальше:

– Жаль мне тебя, пресветлейший пане!

– Меня?

– А! Да! Угрожает тебе здесь больше опасностей, чем твои предвидят, чем ты сам можешь догадаться.

Генрих стал серьёзнее.

– Хочешь меня запугать, – проговорил он, – но знай, что это нелегко.

– Я знаю, что ты храбр, – говорила маска, – но отваги недостаточно, нужна осторожность.

Видишь эту женщину, которую тебе, как в насмешку, предназначают в жёны, когда она могла бы быть тебе матерью. Ты знаешь, какой была её мать и что она после неё взяла в наследство? Бона воевала ядом и колдовством, а это типичная её дочка.

Всему свету известно, что она отравила брата, чтобы после него сокровища наследовать; все знают, что она ведьма, что очаровывает непонятными способами.

Генрих побледнел, обратил глаза на маску, но ничего не ответил:

– Остерегайся её, не приближайся! Поймает тебя, овладеет.

В первый раз до ушей Генриха доходила эта клевета, и не удивительно, что произвела на него глубокое впечатление, так что ответить не мог и не нашёл слова, маска шибко выскользнула, смешалась с толпой, исчезла.

Неподалёку стоял Вилекье, Генрих шепнул ему, чтобы постарался задержать уходящего и узнать, кто был, но прежде чем французу удалось за ним протиснуться, маски уже и следа не было, а все вопросы о ней сводились к тому, что была им неизвестна.

Генрих, может быть, не принял очень серьёзно этих предостережений и не поверил им, хотя причины и цели такой клеветы трудно ему было узнать, навсегда, однако, эта смелая клевета врезалась ему в память. Он бросил взор на серьёзную Анну, и та мысль, что она может быть колдуньей и отравительницей, иначе ему теперь объяснила выражение её лица.

Ничего в то время так не боялись, как чар и колдовства, тех таинственных средств избавления от людей, притягивания их к себе, владения ими, которые были известны адептам чёрного ремесла.

Однако король, которого вскоре окружили паны, должен был снова принять весёлое лицо и не давать узнать по себе, что было тревожно на сердце.

Не приближался он уже к Анне, зато Вилекье усмотрел минуту и Досю Заглобянку повёл на танец, заменив себя Генрихом так, чтобы он мог завязать с ней разговор.

Никого он не должен был удивлять, потому что знали, что Дося почти одна из женщин знала французский, а этого хватало, чтобы могла привлечь к себе короля.

Заглобянка видела, что к ней приближался Генрих, сделала вид, однако, что об этом не догадывается, а когда Генрих заговорил с ней о том, что во время въезда видел её в мужском одеянии, ответила, зарумянившись:

– Известно свету, что женщины очень любопытны.

– Радуюсь этому, – ответил король, – потому что имел возможность видеть самую красивую из женщин, в лучше всего ей служащем костюме.

Дося опустила глаза.

– Я не должна бы соглашаться в совершённом проступке, – проговорила она, – но имею надежду, что ваше королевское величество ни наказывать меня, ни высмеивать не захочет.

– Я? – воскликнул король. – Напротив, я всё бы вам позволил, лишь бы вашу милость приобрести.

– Милость? – рассмеялась Дося, закрывая личико веером и искоса поглядывая на короля.

– Верьте мне, – поспешно, пользуясь временем, добавил Генрих, – что мне это очень важно. Вы тут единственная, на которую бы целыми днями хотелось смотреть.

Говоря это, король, которому Вилекье давал знаки, чтобы разговора не продолжал, нагнулся ещё к Досе, что-то быстро стал ей шептать, и живо удалился, потому что на них уже обращались глаза.

Всё-таки никого особо не удивило, что король сказал пару слов красивой девушке, особенно, что, совершая это, он обратился с вежливыми словами к нескольким другим дамам, чтобы данный приоритет одной не поражал.

За танцующими стоял несчастный Талвощ. Иначе его теперь назвать было нельзя, был поистине несчастен.

Он любил Досю всей силой сердца, а дело даже было не в том, чтобы её заполучить, – тревожился, чтобы она не упала в его глазах и была сравнима с теми, над которыми он так высоко её превозносил.

Он чувствовал и предвидел, что её головка могла закружиться, а Заглобянке слова сказать было нельзя, так уверенно шла, не обращая ни на что внимания.

Напрасно хотел объяснить себе Талвощ её послушание с королём тем, что ради Анны намеревалась быть полезной королю. В её глазах, в выражении лица он читал какое-то начинающееся безумие, какой-то предвестник забвения и бросок в пропасть.

От французов легко было узнать, какая жизнь и обычаи господствовали во Франции, они сами это выдавали. Талвощ знал, что женщины были непостоянные, а мужчины в отношениях с ними дерзкими.

Он дрожал от страха за Досю.

Как только смог позже приблизиться к ней, не сдержал того, что переполняло его сердце.

– Панна Дорота, – сказал он, – поздравлять вас или страдать за вас, не знаю, но король явно за вами гонится. Я ему не удивляюсь, но для вас…

Она обернулась, гневная.

– Что же для меня? – отпарировала она насмешливо. – Думаете, что мне навредить это может, когда кто-нибудь посмотрит на меня?

– Есть такой взор, что убивает, говорит, – отозвался Талвощ, – это взор василиска, но есть и такой, что пятнает.

Возмущённая девушка нахмурилась.

– Вступай, пан, в монастырь, чтобы иметь право на праздниках читать проповеди! – сказала она, смеясь, но гневно. – Навязываешься мне опекуном, не в состоянии быть чем-то другим.

– Другом был и буду, хотя бы вы в меня камнем бросали, – сказал, кланяясь, литвин, – от вас приму всё, когда-нибудь узнаете меня лучше.

Заглобянка смерила его презрительным взглядом. Талвощ промолчал и отошёл.

Чрезвычайно желанное веселье становилась всё больше оживлённым, но король под видом усталости дольше веселиться тут не хотел. Пошёл попрощаться с принцессой, хотя уже не приблизился к ней и только почтил любезным поклоном. Сразу потом в сопровождении своих французов и молодого Тенчинского, провожаемый Зборовскими, он вышел для ожидания кареты.

Паны Зборовские уже знали, что этот Тенчинский королём был прикреплён к своей особе и назначен маршалком или подкоморием, что в них пробуждало зависть.

Этот старый род, снова занимающий самое близкое положение к королю, был солью в глазу Зборовских, которые первыми себе утвердили права на окружение Генриха и обладание им.

Самуэль, который, отведя короля до кареты, остался на минуту с братьями у двери, ужасно нахмурился.

– Посмотрите-ка на них! Мы едва пару дней проспали, уже втиснуться, подольститься, опередить нас сумели! Но, Бог мой, они ошибаются, думая, что они нас затолкнуть сумеют за себя. Мы знаем, что нам надлежит, а не захочет король делать, что должен, для нас, мы дадим ему лучшие знаки, чем на коронации. Мы дали ему корону и забрать её также сумеем.

Кипел пан Самуэль, старались его сдерживать, потому что много людей слушало, но это он учитывать не хотел.

– Всё это дела католиков, – прервал кто-то из диссидентов, – речь не о панах Зборовских, но о подчинении наших совестей и введения инквизиции или о такой резне, как в Париже устроили! Король поклялся, но его от клятвы папа развяжет, лишь бы избавиться от ненавистных.

Не время и не место было для подобного разговора, который заглушала весёлая музыка, доходящая из открытых дверей. Таким образом, пан Самуэль не отвечал, но на его лице было видно пылкое волнение.

Он вошёл с братьями обратно в комнаты, переполненные ещё весёлыми гостями, которые, казалось, не обращают внимание на то, что приближалась полночь, а с ней начинался великий пост. С некоторым хвастовством они хотели танцам протестовать против сохранения сурового католического воздержания.

На следующий день в замке вместо иных забав утром был объявлен турнир, а король сам обещал принять в нём участие, бегая за кольцом и желая в том показать свою ловкость.

Самуэль Зборовский ожидал найти противника, достойного себе и помериться с ним силой в турнире.

* * *

Пепельная ночь, которая завершала весёлые краковские празднества, мало кому позволила заснуть и отдохнуть. Одним хотелось поговорить о прошлом и оценить то, что пережили, другим – обдумать, что делать завтра.

С первых дней обратили внимание на то, что молодой король и его товарищи французы всегда с нетерпением выжидали минуты, когда могли остаться наедине с собой.

Ежели хотя бы один поляк, даже такой милый королю и доверенный, как Ян из Тенчина, был с ними, французы сдерживались, не договаривали слова, смотрели друг на друга и осторожно замыкались в себе. Хвалили всё.

Только когда оставались одни, когда Генрих имел только около себя свою верную службу, привезённую из Парижа, стража охраняла двери, и в королевских покоях начинались оживлённые заседания, смех, своеволие, а иногда шумные разговоры, в которых подслушивающий под дверью мог узнать о красивых и любопытных вещах.

Правда, о французах он наслушался бы не лучших вещей там, где были одни поляки, а обычай их и дело пришлось бы осудить.

Король, который после той бурной коронации ручался, что забыл обо всём и простил, что испытал, на самом деле сохранил на дне сердца негодование и желание реванша. Эта минута привила ему к народу, над которым должен был царствовать, неприязнь и отвращение, для него непобедимые.

Придворные не только ему вторили, но шли гораздо дальше него. Среди них не было ни одного, который бы старался примирить, смягчить, объяснить, все обвиняли. Они и Генрих чувствовали, что долго тут выдержать не смогут.

Тоска по Франции росла вместе с получаемыми новостями, которые доносили о плохом состоянии здоровья Карла IX, и не было сомнения, что королева-мать в случае катастрофы будет стараться, хоть отдалённого, посадить на трон Генриха.

Блеск этой, хотя ещё отдалённой надежды, делал Польшу и корону чем-то таким малозначащим и временным, что тут на будущее совсем работать не хотелось. Речь шла о том, чтобы прожить как-то так, а придворные короля старались ему это время покаяния сделать сносным.

Из французов, кто только мог и нашёл малейший предлог, выскальзывал назад во Францию, не забывая забрать с собой подарки, коими его в Польше обсыпали. Отъезжающему завидовали остающиеся.

Короля потихоньку называли мучеником. Генрих тосковал по оставленным любовницам, к которым кровью из порезанного пальца писал письма, вздыхал по брошенным на Сене фаворитам, содрогался от польского пива, которое иногда пил, дабы понравиться панам и шляхте, и был самым несчастным.

О женитьбе на Анне и речи быть не могло.

Если бы ему даже не нашептали, что она была ведьмой и что отравила брата, сам вид немолодой, грустной, серьёзной женщины для непостоянного господина был отвратителен.

Но именно потому, что жениться вовсе не думал, должен был быть с ней неизмерно любезным, решил навязываться, хотел её этим усыпить.

Позже надеялся с этой горсткой панов, которая брак видела также неполитичным, потому что хотела женитьбы, которая могла бы обеспечить династию, избавить себя от уз обещания, а Анне обеспечить свободное существование.

В первые минуты так же неожиданно выступить не годилось, поэтому Генрих должен был так расчетливо обходиться с инфанткой, словно в действительности думал на ней жениться.

Ничего удивительного, что этим не только принцесса обманывалась, но её двор дал вполне ввести себя в заблуждение. Все дамы пророчили женитьбу и великое счастье.

Анна молча улыбалась.

Иногда её остерегало то, что пережила, что заблуждаться не должна была, но грёза была слишком сладкой, чтобы ей не поддаться.

Ей тщательно доносили обо всём, что могло доказать, что Генрих ей интересовался, крайчина не сомневалась, что он должен жениться. Много панов сенаторов было в этом сильно убеждены. Стояло всё-таки где-то то условие в подписанных обязательствах.

После свадьбы у Зборовских король, вернувшись в замок, под предлогом сильного утомления тут же отправил польских панов, даже Тенчинского, французы с ним остались одни; был это момент для них, в котором только распоясаться и смело открыть уста могли.

На обряде присяги на рынке не много удалось поговорить; он был праздничный и утомительный; зато свадьба, такая отличная от французской, гораздо более непристойная, одновременно удивила и рассмешила.

Наряды постаревших дам, согласно национальной моде, некоторые чёлка, появившиеся ещё в XV века, дорогостоящие платья старого кроя, всё даже до форм танца и музыки французам казалось странным и смешным.

Блистательная роскошь Зборовских, рисование богатством, их дерзкие речи и обхождение, крикливая речь были подвергнуты критике.

Вилекье не мог надивиться неизмерному количеству пива, какое поляки вливали в себя, и приправам блюд, которых из-за жгучих соусов со специями в рот взять не мог.

– А! – воскликнул король, которому уже не было необходимости между своими скрывать мнение и всё хвалить, – вы должны сказать себе, господа, что мы в краю медведей, и ничему уже не удивляться. Во время въезда вы всё-таки видели среди слуг, не знаю какого воеводы, медведя на коне с щитом в лапах, был это образ края и его самых верных жителей.

– Ба! – прервал немолодой, уже седеющий, но живой и подвижный королевский врач Мирон. – Всё-таки это интересная страна. Среди панов мало кто не знает и иностранных государств, и чужих языков, все много видели и учились и ни одного из них это не изменило. Пожалуй, климат их делает такими.

Король стоял задумчивый.

– Прекрасных женщин много! – сказал он тихо.

– А! – прервал Вилекье. – Что же из того, всё это холодные, неотёсанные, наивные даже до смешного, а галантность, – сладкие слова, для них потерянные. Парижская мещанка имеет больше остроумия, чем те дамы самых лучших имён.

– Вы должны сделать исключение, – отозвался король, – для той девушки из фрауцимер Анны, которая парижанкой и герцогиней быть сумела бы, не только красотой, но и остроумием.

– Да, – забормотал Вилекье, – но дерзость и отвагу имеет чисто польскую, а женского мало.

– Она показалась дивно красивой, – отпарировал Генрих, – когда во время въезда была убрана по-мужски.

Суврей, один из любимцев короля, рассмеялся.

– Я очень страшусь эту красоту, – сказал он, – хотя защищает её то, что к инфантке принадлежит.

В эти минуты в покой короля вошёл молодой Журден, который числился в горстке наимилейших королю товарищей.

– Вроде бы назавтра готовится драматический турнир, – сказал он злобно. – Самуэль Зборовский воткнул на площади своё копьё и поставил щит, предлагая в честь короля с равным себе вступить в бой.

– Это будет мелочь, – проговорил Генрих. – Наверное, сговорятся с кем-нибудь, чтобы друг другу слишком вреда не причиняли.

– Не знаю, – прибавил Журден, – но мне сдаётся, что если была договорённость, то не удалось. Вечером простой слуга графа из Тенчина, какой-то хорват, схватил, по-видимому, копьё и унёс его, вызывая Зборовского. Говорят, что пан Самуэль, узнав о том, разъярённый, угрожал Тенчинскому, утверждая, что уговорённый слуга это оскорбление ему учинил. Естественно, он с подлым хорватом биться не будет.

– Имел ли в действительности Тенчинский это злобное намерение? – спросил король. – Не надеюсь. Вас и так достаточно.

– Не знаю, – говорил Журден, – о том разное думают, но есть люди, которые утверждают, что между Зборовскими и Тенчинскими старая ненависть и что её заново разбудили.

– Невозможно, – прервал король, – чтобы мне тут хотели празднества замутить и трудности приумножить; нужно об этом поговорить с Тенчинским, это человек мягкий и спокойный.

– Но с однажды раздражённым Зборовским трудней будет, – сказал Вилекье, – все они, сколько их есть, кажется, созданы, чтобы никому покоя не дали и сами его никогда не имели. Борьба есть их стихией.

– Могут её отложить на потом, – отпарировал король. – Прошу вас, старайтесь, чтобы ни до какого взрыва не дошло.

– Зборовским король больше обязан, эта вещь неоспоримая, – вставил Пибрак, который до сих пор в разговор не вмешивался, – что только можно, нужно сделать, чтобы обиженными не были.

– Но и Тенчинский мне приятен, – сказал король, оборачиваясь к нему. – Это благородный характер, человек рыцарский и гораздо более мне симпатичен, чем эти крикливые Зборовские.

– Везде говорят, – добавил Пибрак, кривясь, – что их дом – это сущее осиное гнездо. Нет там никогда покоя. Солдаты хорошие, отвага в них неустрашимая, но гордость неслыханная и характеры невыносимые.

– Пибрак, прошу тебя, – добросил Генрих, – ты, что столько раз беспокойные умы умел утихомирить и столько их лжи был вынужден проглотить без возмущения, возьми это на себя.

– Ваше величество, – сказал хитрый француз, – если только не слишком поздно.

Беседа снова обратилась на свадьбу, на праздник, на бесконечные разговоры, которыми угощали короля, а Пибрак должен был на всё отвечать.

– Они со страшной лёгкостью говорят по-латыни, – отозвался Пибрак, – имеют в десять раз столько слов, сколькими в действительности могли бы ограничиться. Это народ Ливиев.

Вилекье начал описывать дам, их несмелые взгляды и своеобразные поклоны, и смех. Утверждал, что по углам сердечно целовались.

Король, может, просветлел бы и дал втянуть себя в более своевольный разговор, если бы предостережение маски не застряло в его памяти.

Не хотел поначалу говорить об этом никому, отошёл потом с Пибраком в сторону и признался ему в том, что слышал от маски.

– Ничего нового для меня, – отпарировал Пибрак, – наслушался и я подобных басен об инфантке, но им не верю. Она непривлекательна, также немолода, при строгом расчёте, хоть, может, не выглядит больше, чем на сорок лет, приближается к пятидесяти. Люди помнят, что тут вытворяла её мать, которая в действительности была страшной женщиной, хотят в ней видеть характер Боны. Те, что знают её ближе, говорят, как о набожной, достойной, измученной несчастливой жизни, быть может, гордой, но женщины благородного характера. Это не жена для вашего королевского величества, – добавил Пибрак, – Pardieu! Я надеюсь, что нам её не навяжут, но яда бояться не следует.

– Откуда же то, что отравила брата? – спросил Генрих.

– Отскочило от моих ушей, что перед смертью поссорилась с ним из-за какой-то девушки, которую для него с её двора выкрали. Померились потом и он всё на неё переписал.

– Я знаю, – ответил, смеясь, Генрих, – переписал ей всё, а господа сенаторы ничего давать не хотят.

– Да, и, по-видимому, так скупо на нужды своей инфантке выделяют, что постоянно одолженными деньгами жить должна.

Разговор в покоях короля, даже когда он уже разделся и лёг в кровать, которую фавориты обступили, протянулся очень долго.

Не менее живо по возвращении со свадьбы у принцессы разбирали всё, что произошло этим вечером. Особенно пани крайчина видела в молодом короле каждую минуту выдающую себя симпатию к Анне, когда он не мог к ней приблизиться, гонялся за ней глазами. Прогнозировали как можно лучшее на будущее, но король теперь так неслыханно был занят, часы его так старательно рассчитаны, что больше доказательств чувства требовать было невозможно.

– Коронационные праздники, – говорила она, – всё-таки когда-нибудь должны закончиться. Тогда, несомненно, король захочет ближе познакомиться с Анной, лишь бы эти сеймовые совещания также однажды дошли до конца.

Знали и у принцессы о завтрашнем турнире, на который Анна из окон своей комнаты должна была смотреть и обещала себе видеть, хотя бы потому, что вместе и короля могла бы увидеть, который должен был сесть в своей ложе, а потом бегать сам за кольцом.

Дамы знали, что Генрих, который был бесподобным танцором и должен был превосходить в вольте, в соревнованиях ловкости, в рыцарских состязаниях не уступал никому.

Ко всем этим похвалам, какие ему тут давали, Анна жадно прислушивалась, была голодна к ним, но редко что к ним добрасывала от себя. Был виден её стыд от того, что имела в сердце.

Ей также Генрих казался стократ более красивым, чем все, а его фигура и выражение лица полными благородства и изящества.

Она размышляла о том, что ей принёс итальянец Маго, который был только эхом того, что должно было повсеместно быть принятым. Во время свадьбы у Зборовских и он, и много иных из польских панов приносили ей постоянно что-то о Генрихе.

Его короткий разговор с Досей прошёл почти незамеченным и никто на него не обратил внимания. Все, однако, старшие подруги Анны считали, что Дося со дня коронации была изменившейся, задумчивой, отвлечённой, что она одна избегала всякого разговора о короле.

Ей это считали за зло, вовсе не догадываясь, что и она боялась себя выдать.

Девушка, до сих пор неприступная, гордая, дикая, немного опьянена была фимиамом, который к ней тёк от короля.

Из того, что читала о Франции, а хватала жадно, что оттуда приходило, она убеждалась, что королевские любовницы могли высоко поднять голову.

Это сиротство, которое раньше не позволяло ей навязываться Талвощу, теперь при новом обороте чувств и мыслей казалось ей залогом свободы. Она не имела семьи и имени, перед которыми нужно было бы давать отчёт о жизни.

Родилось в ней святое желание, наслаждение жизнью, забавы, которые наполняли её беспокойством. Сурово воспиталась сама, не допуская к себе грёз, теперь они кучно, резко набросились на неё и отпихнуть их не имела силы.

Когда это делалось в замке, а у панов Зборовских веселились до белого дня, пан Самуэль не ложился даже в кровать, так ему было срочно расквитаться с Тенчинским за обиды, которые приписывал ему.

Янаш Хорват, простой слуга, по его мнению, никогда бы не осмелился вырвать копья, при котором стоял щит Зборовских, если бы ему это приказано не было.

С Тенчинскими они издавна были недругами, старые Топоры считали себя гораздо лучше Ястжебцов, потому что раньше немного сидели около трона. Как раз хотели теперь перед королём унизить Зборовских. Так он предполагал.

Правдой же было, что хорват, храбрый фехтовальщик, по-видимому, пьяным возвращался из города в замок, когда ему пришлось плац для турниров проезжать, и из-за какой-то рассеянности схватил копьё и забрал его с собой, о чём пан Тенчинский, слугой которого он был, вовсе не знал.

Зборовские видели в этом заговор. Гнев на Тенчинского умножало то, что его считали уже будущим урядником двора короля, а Зборовские думали, что самые первые имели право окружить того, которого посадили на трон.

Приписывали это друг другу.

Король не отказывал, был с ними милостив, хотя в сердце за коронационное выступление имел к ним предубеждение. В костёле они присоединились к диссидентам и громко настаивали на присяге.

Кроме того, в сердце Генриха ненависть к французским гугенотам перелилась на протестантов. Деятельный во время резни святого Варфоломея, пролитой кровью он был ещё тесно связан с делом католиков. Зборовские представлялись ему противниками.

Едва начинался день, когда пан Самуэль доспехи, коня и всё своё снаряжение на турнир, хотя бы на жестокий, уже готовил и собирал себе кучку товарищей, которые бы тем же запалом, что и он, были оживлены.

Он хорошо знал, что в турнире мало кто с ним мог меряться. Он имел силу, ловкость, но, прежде всего, ту ярость борьбы, которая противнику вздохнуть и опомниться не даёт.

Принцесса Анна пошла со своим двором на пепел в костёл, а, возвращаясь после мессы, застала тут давнюю свою подругу и хорошую знакомую, которую помнила ещё Катериной Мацеёвской и которая сегодня носила имя Ваповской.

Она пришла прямо с мессы поклониться Анне и привела ей своего сыночка. Двух таких имела.

Красивое и дивно спокойное лицо отличало пани Ваповскую. Она так слыла девицей из набожности, что подозревали её в намерениях вступить в монастырь. Позже выданная за Анджея Ваповского, который был её достоин, счастливая с ним, не забывала о Боге. Она и сейчас была известна великим религиозным рвением, примером, какой давала исполнением обязанностей.

Мило смотрели на эту пани на дворе Анны, и принцесса приветствовала её сердечным окриком, потому что они давно друг с другом не виделись.

Ваповские из своих Радохониц только что на коронацию прибыли.

Ваповская перед принцессой хотела похвастаться сыночком. Был он как раз того возраста, что и сын Екатерины, королевы шведской, Сигизмунд, которого Анна очень любила – он напоминал ей шведского королевича.

Принцесса нагнулась к нему, целуя и благословляя, а невольное воспоминание Зысия сильно её разволновало.

Часто, часто уже приходило ей на ум, что, умирая бездетной, этого ребёнка сестры она приберёт себе за собственного и ему после себя оставит наследство.

Непостоянные теперешние надежды, самой себе навязанные, стёрли немного Зыгмуся, а вот судьба как бы принесла ей предостережение и указку, куда нужно было обратить своё сердце, чтобы не испытать разочарования.

Нагнувшись над головкой маленького Ваповского, сама не знала почему, как оросила её слезами.

Пани Ваповская тем временем говорила о своём счастье, о муже, о детях, о жизни, какую спокойно вела в деревне.

– Я должна была, – говорила она инфантке, – сопровождать мужа, потому что ему надлежит послушание, а он хотел взять меня с собой, но как же меня этот шум и говор людей, и эти чужие лица почти пугают. С радостью возвращусь в Радохоницы.

– А я, – сказала грустно принцесса, – видишь, моя Кася, среди этого шума и говора должна жить.

– Брат мой Бернард говорил, – отозвалась Ваповская, – что Бог каждому состоянию даёт особенную милость. Вы, милостивая моя принцесса (Анна зарумянилась) предназначены жить в этом огне и Бог даст вам выносливость саламандры.

– Моя Кася, – вздохнула Анна, – верь мне, и я не чувствую себя созданной для этой жизни. Тяготит она меня.

– Пока счастливо не увенчается браком и короной, – прервала пани Ваповская. – Все видят, что это иначе закончиться не должно и не может.

Анна опустила глаза, губы её задрожали, не отвечала ничего.

Пани Ваповская только издали видела короля, но начала хвалить его, на что, несомненно, повлияла дружба мужа с Тенчинскими, которые на дворе были довольно видны, что Зборовских так гневало.

После посещения пани каштеляновой последовали иные, пришёл епископ хелмский, появился Соликовский, а потом верный слуга Рыльский. Каждый из гостей приносил какую-то новость о короле, объявляя, что сделал, где был и какая программа в этот день была составлена.

В замке в этот день из-за срочных дел было совещание панов сенаторов, немым и уставшим свидетелем которого должен был быть Генрих. Эта обязанность для легкомысленного юноши принадлежала к самым тяжёлым.

Не все сенаторы могли и хотели говорить по-латыни, а в этом языке Генрих не был особенно силён; слушания всегда проходили по-польски, а их содержание кто-то по-итальянски или по-французски должен был ему шептать.

Несмотря на усилия показать, что это его очень занимало, король сидел задумчивый, изнурённый, почти дремлющий и, очевидно, такой кислый и хмурый, что даже скрыть этого не старался, потому что это было выше его сил.

Поглядывали на трон, а менее хорошо расположенные к французу улыбались той пытке, которая была одновременно и грустной, и забавной. Всё-таки король должен, однако, сидеть и выдержать до конца.

В сенаторской комнате тем временем, среди наиболее важных совещаний над состоянием страны и более мелких дел, не давало скрыться какое-то движение, которое не имело никакой связи с ними.

Причиной его был неугомонный пан Самуэль Зборовский, который не хотел ждать конца заседаний и резко вызывал Тенчинского, дабы вышел с ним на поединок.

Уведомлённый об этом пан из Тенчина тут же выбежал из комнаты, окружённый приятелями, которые боялись нападения со стороны Зборовского.

Тот уже весь вооружённый, готовый к сражению, кипящий гневом, не сдерживаясь, бежал по коридору, вызывая Тенчинского и обливая его оскорбительными словами, что скрывался перед ним, как трус.

Тенчинский выбежал прямо из комнаты сенаторов к нему в товариществе Ваповского и нескольких других приятелей.

Чуть его увидев, бросился Самуэль, крича:

– Ты меня оскорбил, подсылая своего слугу Янашка, чтобы моё копьё вырвал, я тебе этого не могу простить.

– Все свидетели, что со вчерашнего дня со мной, – ответил спокойно пан Ян из Тенчина, – что не думал вызывать, не хотел оскорблять. Глупый слуга учинил это по собственной наглости.

– Люди видели! Человек твой! Этого достаточно! – кричал Зборовский, не сдерживаясь. – Твоей кровью я должен смыть оскорбление.

– Пане Самуэль, – прервал Ваповский, – не забывайте, что мы в замке, под боком короля, и что тут не место для сражения и ссоры.

– Я ждать не могу! Я откладывать не хочу! Ни на время, ни на место обращать внимания не думаю. Должно быть удовлетворение, – восклицал, всё больше распаляясь, Зборовский.

Другие его напрасно хотели сдержать, он безумствовал.

– Коли так, – спокойно сказал Тенчинский, – хочешь биться со мной, я согласен! Никому не отказывал и тебе не уступлю. Дай мне доспехи надеть и друга для боя поискать. Мне нужно столько времени, чтобы попасть на Подвал домой доспехи на себя надеть. Ты в доспехах, а я нет.

Зборовский постоянно рвался и несколько раз хватался за меч, обнажение которого в замке во время пребывания короля закон карал смертью. Едва его приятели могли сдержать.

– Дай мне вооружиться! Стою! – воскликнул Тенчинский, которому заступили двери.

Едва с трудом вынудили Зборовского, чтобы, неохотно подав Тенчинскому руку, отпустил его домой.

– Спеши, потому что меня гнев и злость спалит! – крикнул за уходящим.

Казалось, вещь совсем решённая и поставленная на хорошую дорогу, дело было только в том, чтобы Зборовского задержать, успокоить до времени и не дать ему кричать, потому что его крик даже до сенаторской комнаты доходил.

Чуть только его усаживали, он вскакивал, ругался, метался в ярости; на скамье усидеть не мог, бегал по помещению, в котором его держали, пока бы Тенчинский из довольно отдалённого дома на Подвале вернулся.

Каждая уплывающая на ожидании минута всё больше его растравляла. Ему казалось, что Тенчинский ускользнул, чтобы избежать схватки, что не думал и не хотел вернуться.

Напрасно его старались к разуму привести.

Наконец приятели, чтобы время не казалось ему таким долгим, уговорили Мошинского, слугу Зборовских, который должен был встретиться с тем несчастным Янашом Хорватом, отправиться на поединок с ним и хоть этим боем желание мести пана Самуэля удовлетворить.

Дали знать, что Мошинский и Хорват были готовы к бою – ждали, когда им дадут знак.

Порядок требовал, чтобы король дал знак к турниру, а тот сидел ещё в сенате.

Зборовский уже и на него не хотел обращать внимание, так ему было неотложно, когда на лестнице показался Генрих и подбежавшему к нему одному из придворных равнодушно ответил, что противники могут сразиться друг с другом.

Пан Самуэль побежал с этим сам и сел также на коня, а с ним те, что его сопровождали. Приблизился к Мошинскому, который как раз брал копьё, и крикнул ему:

– А помни, чтобы его разуму научил, потому что тебе не прощу.

Мошинский только покачал головой.

Поглядев на них обоих, хоть тот поляк, слуга Зборовских, казался крепким и ловким, можно было сказать, что перед Хорватом, огромным, как дуб, чрезвычайной силы и опытному в подобных битвах, не устоит.

Сам Мошинский, по-видимому, только на плацу увидев противника, которого не знал раньше, немного заколебался, но отступать устыдился. Слишком много глаз смотрело, сам король остановился, спустившись по лестнице. Дворы вокруг, валы, галереи, окна были наполнены толпами любопытных.

Мошинский, веря в необычайную силу, так взял копьё, чтобы разбить щит Хорвата, потому что он показался ему лёгким.

С великой стремительностью ударились и сцепились кони. Действительно, копьё Мошинского навылет прошло через щит, но Хорват, желая выбить противника из седла, вдруг нагнул своё копьё и, разодрав седло, ранил его в поясницу, и, не теряя времени, уже из-под колена достав шпагу, намеревался жестоко проткнуть Мошинского, и покалечил бы его, если бы громкий крик стоящих тут же венгров, повторённый толпой, не смешал его и не остановил.

Некоторые бросились к Хорвату, который, послушный, отдал меч и уехал целым, когда раненого Мушинского должны были снимать с седла.

Зборовский проклинал и ругался во весь голос и сам хотел бежать на Хорвата, рвался так, что его должны были сдерживать силой. Схватив чекан, он уже целился им в его голову, высвободившись из рук друзей, когда прибежали другие и оттащили его прочь.

Тут шум ещё продолжался, когда от встревоженного этим смятением и криками короля прибежал маршалок с приказом, чтобы немедленно все покинули замок.

Зборовский или не слышал приказа, или, разъярённый, не хотел обращать на него внимания, гонялся за Хорватом, пока его маршалок замковым людям не приказал схватить и увести.

Сообщили, чтобы все очистили дворы и выходили; толпа медленно начала расходиться, а замковая стража прогоняла оставшихся, но к Зборовскому, который от гнева обезумел, подступить никто не смел.

Хотел пойти к королю, но двери были закрыты, кричал, что должен ждать Тенчинского – не уступал.

Так почти до вечера напрасно его смягчали, уговаривали, приходили послы одни за другим – не уступал.

Вынудили его отойти немного к воротам, когда, едва это сталось, какая-то новая вспышка вернула его на плац для ристалищ к замку.

Он постоянно поносил Тенчинского, обзывая его трусливым и наглым, ругал Хорвата, проклинал Мошинского, досталось, в конце концов, и королю, которого звал куклой и бабой.

Когда уже смеркалось, а пан Самуэль был почти под воротами, едва-едва послышался стук копыт.

Галопом прискакал вооружённый Ян из Тенчина и влетел на эту самую ярость противника, который, не давая себя обуздать, прямо без всякого приготовления схватил меч, оскорбляя и понося Тенчинского и его товарищей.

Начали с обеих сторон громкими голосами кричать: «На плац! На плац!»

Закипела в Тенчинском кровь, Самуэль был как бессознательный.

Прежде чем прибыли на назначенное место, Зборовский хотел броситься на Яна. Затем сбоку стоящий Ваповский, также вооружённый и в леопардовой шкуре, накинутой на плечи, видя, что они достали мечи, испугался и кинулся между ними.

Никакая уже сила не могла удержать Зборовского, он не слышал ничего, ничего не видел, а, быть может, увидев Ваповского, врагом которого был, ещё больше ожесточился, поднял чекан и с силой два раза ударил им его по голове, так что кровь сразу же облила ему лицо.

Все тогда утратили память, те, что были с Тенчинским, и те, что сопровождали Зборовского, схватили, кто что имел под рукой, крик, замешательство и гвалт поднялись ужасные.

Пехота, которую привёл с собой Тенчинский, дала огня из нескольких ружей. Всё смешалось, сбилось в одну кучу.

Только теперь приятелям Самуэля удалось обезумевшего человека, которому пуля пробила ногу, подхватить и с ним вместе протолкнуться к воротам, которые штурмовала толпа, прибежавшая из города.

Но были даны приказы, чтобы никого не впускать в замок.

Король Генрих, а ещё больше французы, будущие с ним, так испугались этой суматохи и выстрелов, что всю ситуацию приняли за заговор против них.

Когда во дворе отыгрывалась эта кровавая сцена, все живущие в замке французы собирались, вооружались и, в неизмерной тревоге проклиная Польшу, готовились к отчаянной обороне. Действительно, Пибрак и несколько более рассудительных всё это сложили на сварливость и высокомерие поляков, но у страха глаза велики.

Генрих, бледный, закрытый в самой дальней комнате, окружённый приведённой гвардией, ждал последствий случившегося, а каждый шум и крик испуганных его людей бросал к дверям на оборону против мнимого нападения.

Можно себе также представить, что делалось у инфантки, которая, пока не стемнело, из окон своей комнаты всё могла видеть, не зная, что было причиной переполоха в замке.

Женщины вставали на колени и молились; служба бежала за новостями и не возвращалась.

После выхода Зборовского за ворота, оставшийся Тенчинский занялся раненым приятелем, который, по правде говоря, сознания не потерял, но шатался на ногах, и как можно быстрей нужно было его спасать.

Каштелян Войницкий, чувствуя, что и на него падёт вина этого боя, которого не начинал, но должен был защищаться от нападения и меч достать там, где обнажать его было не разрешено, обязательно хотел Ваповского с разбитой головой представить королю. Он также сам требовал это.

Потянулись все, ведя с собой каштеляна, шкура леопарда которого была вся скользкой, к замковым дверям.

Они все были закрыты. Должны были бить и колотить, а этот шум укрепил французов в убеждении, что хотели на них напасть.

Таким образом, ушло много времени и Ваповский значительно ослаб, прежде чем наконец французы осмелились отворить нудному парламентёру, Тенчинскому.

Ввели раненого в залы, а тут снова король, бледный и смешанный, окружённый всем своим двором, показался нескоро, не в состоянии произнести ни слова.

Тенчинский подбежал к нему, требуя правосудия, наказания, мести скандалисту, который ничего не уважал, даже королевского величия.

Сам Ваповский мог ещё говорить, жалуясь, что Самуэль, как убийца, поразил безоружного.

Генрих тихим голосом пообещал правосудие, бросая мутный взгляд по кругу. Пибрак побежал к Мирону, королевскому лекарю, чтоб рану тем временем осмотрел и перевязал.

Все вместе с французом начали рассказывать, как и что произошло. Только теперь они немного остыли от испуга.

Мирон, посадив каштеляна на лавку, чуть обмыл рану и перевязал голову, не сказал ничего – только что лучшая перевязка требовалась дома.

На вопрос короля он шепнул:

– Череп печально треснул… мозг открыт… жизнь сохранить будет трудно.

Из замка уже на носилках к несчастной жене должны были нести каштеляна, который пал жертвой своей приязни к Тенчинским и ненависти Зборовского.

Едва это случилось в замке, а из ворот потом вынесли Ваповского и по городу разошлась ведомость об этой битве, всё закипело и заволновалось невыразимым образом.

Вина Самуэля Зборовского была такой явной и великой, что его даже приятели не могли защитить, старались только уменьшить её тем, что Хорват его оскорбил. Но те, что были свидетелями столкновения, безумия Самуэля ничем на свете оправдать не позволяли.

Впрочем, знали весь этот род, несдержанный в страстях и не могущий никогда выдержать в мире. Этого рода Самуэль был самым старшим из детей, и сами братья боялись, так в гневе терял разум.

Когда его ещё мечущегося и рвущегося отвели в каменицу, в которой вчера праздновали свадьбу, все напали на него с упрёками, что он себе и семье несчастье притягивал и должен будет отдать жизнь.

Но что для такого горячего человека означало в тот час страстного порыва потерять жизнь и других привести к смерти. Рвал бы, кусал и рубил, не глядя ни на кого, и сам дал бы изрубить себя на кусочки, лишь бы пылкость удовлетворить.

Кровь, которая его запятнала, казалось, ещё ненасыщённое желание мести увеличивает. Он весь дрожал и дико смеялся.

Старшие из Зборовских хотели тут же бежать к королю, но не было ни малейшей надежды, чтобы их туда впустили.

Дивным оборотом в этом случае было, что в городе его вину складывали уже на короля. Во всём были виноваты французы. Как? Этого никто не умел объяснить; но, как в замке в ту ночь жаловались на поляков и большая часть испугавшихся французов признавала пребывание тут невозможным, так в городе короля обзывали бездарным, женоподобным, слабаком.

Взаимная неприязнь родилась так, почти без повода, потому что в начале уже была приготовлена великой разницей обычаев и характеров.

Не в таком, несомненно, короле нуждалась в эти минуты Польша.

По улицам, по пивнушкам и кабакам пробегали из замка и окрестностей люди, якобы лучше осведомлённые, рассказывая бессмыслицы, объясняя этот инцидент тем, что король Зборовским потакал и всё позволял, потому что те ему в борьбе за корону помогали.

Если бы кто-нибудь иной запятнал кровью королевский замок, обезглавили бы его под Дороткой, а ему ничего не будет.

Неприязнь к Зборовским, предубеждение к ним были повсеместные.

Ежели с таких вещей начинали правление и должны были уйти безнаказанно, чего же было ожидать в будущем.

Между послами и сенаторами тоже было огромное беспокойство… и ночь прошла на бурных совещаниях.

Зборовские и их приятели легко могли убедиться, что против них было большинство. Требовали наказание смертью для нарушителя мира под боком короля.

Принцесса Анна молилась и плакала.

Какое-то предчувствие указывало ей, что будущее, так грозно объявляющее о себе, счастливым быть не могло.

Судьба Генриха тянула за собой её несчастливую долю.

Когда первый переполох пробежал по замку, а из женщин, будущих при принцессе, ни одна не осмелилась выглянуть за дверь для получения информации, одна Заглобянка не колебалась пойти прямо к придворным короля, но застала их в такой тревоге, таких рассеянных и испуганных, что едва им добавила отваги.

Кричали одно, что против них и короля, должно быть, составлен заговор, и они отчаянно бегали, стягивая оружие, которым бы даже воспользоваться в эти минуты не сумели.

Заглобянке даже где-то внизу удалось найти Талвоща, от него она обо всём узнала и первая принесла принцессе грустную правду. Казалось, однако, что бедный Ваповский, который ещё перед королём мог говорить сознательно, был только тяжело ранен, а его жизни не угрожала никакая опасность.

Оплакивали и человека повсеместно уважаемого, и судьбы семьи Зборовских, которая за Самуэля должна была пострадать. Анна, по правде говоря, не любила их особенно, но, будучи им обязанной в выборе Генриха, что старались постоянно напоминать, поражение Зборовских склонна была считать поражением короля, в лагере которого они числились.

Днём Дося выслала своего подчинённого к пани Ваповской, чтобы узнать о здоровье каштеляна. Талвощ, который едва мог туда проникнуть, грустно объявил, что раненый был на самом деле жив, но лекари, которые осматривали голову и потрескавшиеся от чекана кости, отчаивались в его спасении.

Этим днём вся жизнь была как бы заторможена возмущением умов, которое пробудил вчерашний случай. Собирались группками, советовались… Сенаторы шли в замок, послы собирались, где могли, на совещания. Неспокойные Зборовские посылали за своими.

Наткнулись сперва на Пибрака.

Они были с ним лучше всех и ближе, имели и иных приятелей у бока короля. Генрих молчал, с другой стороны Тенчинский и за ним огромное большинство призывало к примерной каре и справедливости.

Король показал себя неуверенным, колеблющимся и прибитым аж до полного онемения. Давал говорить одним и другим, осуждающим и защитникам, поддакивал одним и другим. Ни он, ни умный и находчивый Пибрк не знали, к которой стороне склониться.

Уже было явно, однако, с первого дня, что преступление совсем безнаказанно пройти не может.

Много зависело от того, выживет ли Ваповский или умрёт.

О том никто пророчить не мог, начиная от Мирона и кончая самыми учёными лекарями Кракова.

Одни надеялись его спасти, другие видели невозможным сохранить ему жизнь. Ваповский потерял сознание. Силы исчерпывались.

У ложа стояла на коленях, молясь, заплаканная жена с двумя детьми; по всем костёлам совершались торжественные богослужения.

На улице стояла толпа, смотря на занавешенные окна, подслушивая под стенами, хватая выходящих, которые молча отделывались от вопросов.

В замке также та неуверенность, будет ли жить Ваповский, держала дело в неопределённости. На шестой день, в конце концов, надежда была утрачена, началось медленное умирание.

С мужеством, которое только такая глубокая вера, какую имела Ваповская, может дать, она произносила молитвы за умирающих у ложа мужа, веки которого уже почти не поднимались. Он давно потерял сознание; слова, которые вырывались с его уст, были либо обрывками молитв, либо каким-то бредом и снами о небесах.

Он всех простил, но храбрая женщина, которая стояла при нём на коленях, говорила в душе, что будет искать мести за невинно пролитую кровь… Убийца пусть отдаст голову!

На седьмой день открыли окно. Ваповский лежал на катафалке, окружённый свечами, с обнажённой раненой головой, на жёлтой коже которой застыла чёрная кровь. Ваповкая в чёрном в ногах с детьми плакала на полу.

Когда во всех костёлах ударили в траурные колокола, в Кракове знали, кто окончил жизнь, а уличная толпа под домом Зборовских восклицала:

– На смерть Сумуэля звонят!

Зборовский стоял у окна и бормотал:

– Не дождётесь!

– Смерть ему, который короля на трон посадил.

* * *

На другой день из усадьбы Ваповских потянулась траурная процессия. В чёрной одежде, в кирах сотни людей, паны и служба, чёрные кареты, кони в попонах, монахи с факелами, впереди – священники, поющие псалмы. За гробом, в чёрном платье и вуали, со старшим сыночком при себе, бледная Ваповская, с сухими глазами, привидение, требующее крови за кровь.

При ней Мациёвские, Ваповские Тенчинские, родные, приятели, родственники, все враги Зборовских.

Процессия не идёт ни в костёл, ни на кладбище – в замок, в Вавель, к королю, требовать справедливости рядом с останками убитого.

У кого взялась эта дерзкая и пугающая мысль? Кто её подал? Никто. Ваповская встала у гроба и смелым голосом указала:

– В замок, к королю с его прахом, мы не уедем, пока нам правосудие не будет отмерено.

Приказ объял всех дрожью, но огонь заполыхал потом в сердцах друзей.

– В замок с останками! В замок!

Глаза блестели от слёз и от огня… поглядывали друг на друга.

Кортеж при медленном пении псалмов тянулся нога за ногой, чтобы народ видел убитого, чтобы труп пробудил месть, а вдова жалость.

И сбежались толпы, и шли, как кто стал, за шествием аж до замковых ворот, а кто мог протиснуться, на двор.

Король как молнией был поражён, видя эту длинную шеренгу людей в чёрном, торжественно тянущуюся под галерею, с этой вдовой и сиротой.

Генрих побледнел, испуганные французы смешались,

Тенчинский вёл вдову к королю, служба взяла гроб на плечи, желая его внести в залу, когда сделался ропот и король поспешил выйти, ещё весь дрожащий, с непокрытой головой, грустный и в душе гневный.

Делали его при народе виновным. Этот труп объявлял о некомпетенции, о задержке меры справедливости. Зборовский до сих пор ходил свободный и насмехался этим над своей жертвой.

Выступил перед останками Станислав Мацеёвский с мучительной, жалобной, волнующей речью. Послышались стон и плач.

Вдова нашла голос, припадая к ногам пана и умоляя о мести за эту невинную жертву. Потом говорил Тенчинский.

Смешанный король клал руку на сердце, лепетал что-то непонятное, обещал. Лицо его то бледнело, то краснело, ноги под ним дрожали. Вид этого жёлтого трупа пронимал его ужасом, он не смел на него взглянуть.

Едва король умыкнул, каштелянова с ребёнком пошла к Анне. Принцесса уже вышла ей навстречу и, положив руки на плечи вдовы, задыхалась от рыданий.

Сердце ей говорило, что, может, именно с Ваповским она должна была похоронить и надежды на собственное счастье.

Они стояли так долго, молча и рыдая, пока Тенчинский с Мацеёвским не взяли ослабевшую под руки и не проводили назад к каретам, семь штук которых сопровождало вдову в замок.

Спустя какое-то время шествие и труп вернулись назад к галереям.

Тенчинский хотел направить кондукт в костёл, в котором ждал останков приготовленный катафалк.

– Нет, – отозвалась Ваповская, – домой. Пусть останки лежат непогребённые, пока король правосудие не проявит.

Страдающей женщине никто не смел сопротивляться. Дали приказы, шествие улицами вернулось назад на двор Ваповских, и гроб стоял на марах в нижней зале, а духовенство начало заново петь псалмы над останками.

В замке у короля был огромный испуг, совещались, не в состоянии решить. К Генриху, который не знал, что делать, к Пибраку, который не смел поведать, что думал, по очереди прибегали Зборовские, почти в наглую требуя выплаты долга за элекцию, а, стало быть, безнаказанности, и Тенчинские и Ваповские, требующие справедливости.

– Тенчинский также достал в замке меч, – кричали Зборовские, – поэтому пусть и он будет наказан.

Король молчал – дни проходили.

Узнал каштелян войницкий, что его обвиняли.

– Стало быть, и я отдам жизнь, я готов! – воскликнул он, подойдя к королю, – но пусть со мной убийца будет наказан. Сам пойду в тюрьму, положу голову на плаху!

Король был холоден – ни Тенчинских потерять, ни Зборовских поставить против себя не хотел, молчал.

Вокруг него вились, как нити невидимой паутины, интриги, пытающиеся его тянуть в одну и другую сторону.

Шляхта тем временем грозно рычала, собиралась в группы, кричала сенаторам:

– Исполняйте ваш долг!

Послали референдария Чарнковского в сенат с требованием склонить короля к приговору.

Приговор откладывался.

Прошло два дня, в городе ходили самые грозные вести, само промедление доказывало, что Зборовские имели на дворе защитников… возмущение возрастало.

Ваповская, которая дни и ночи стояла на коленях, молясь, у останков мужа, встала.

Не говорила ничего, голос застыл в её устах, указала рукой. Траурная процессия потянулась в замок второй раз.

– В замок?

– Да, к королю.

Но тут уж её опередила весть о втором выступлении. Пибрак был объят гневом, Генрих стиснул бледные уста. Хотели закрыть ворота.

Король, однако, передумал.

Когда Ваповская приближалась к галереям, он вышел с покрытой головой, но на его лице в этот раз больше было нетерпения и гнева, чем сострадания и страха.

Пошептался и быстро удалился.

Вдова, как первый раз, пошла с сиротой к принцессе.

Упала ей в ноги, складывая руки, и воскликнула только:

– Правосудия!

Анна плакала с ней. Забылась на минуту, проникнутая этим трауром и отчаянием.

– Справедливости! – сказала она надломленным голосом. – Кася моя, но где же есть справедливость на этом свете! Тебе её оттягивают, я её для себя допроситься не могу. Справедливость сюда!

И она подняла руку к небу.

Второй раз потянулись останки обратно от замка. Думали, что теперь уже наступят похороны.

Ваповская проводила их до двора и сложила на катафалке, при котором стала на колени.

В городе росло возмущение.

Зборовские ходили поражённые и яростные; этот странствующий и требующий мести им труп даже храбрых и дерзких пронимал тревогой.

Вместе с трупом весь народ начинал нажимать на короля и торопить с примерным наказанием.

А пан Самуэль намеренно выходил из каменицы на рынок и становился, как бы вызывая, со своим дерзким лицом, насмешливым, говоря наперекор толпе:

– Вот я! Вы не посмеете мне ничего учинить!

Два дня совещались в замке и приговор король задерживал. Не хотел ни с кем портить отношения, а обоих сторон удовлетворить не мог.

Большинство французов голосовало за Зборовских. Их защищал Пибрак, король в сердце готов был простить. Чем же его интересовал убитый Ваповский? Тенчинского за это он хотел сделать своим подкоморием и привязать к своей особе.

Непобедимая в своём горе Ваповская в третий раз пришла в замок с останками.

Король уже не показался. Она шла к принцессе со слезами и с тем всегда одним возгласом:

– Правосудия!

Потом плакали обе и кондукт ещё раз потянул в усадьбу, останки положили на катафалке, а молитвы и песни звучали снова днём и ночью.

Король не смел огласить приговор.

Сталкивались постоянно влияния, и утром одни, вечером другие брали верх. Пибрак доказывал, что Зборовские, отвергнутые, наказанные в особе Самуэля, полстраны отберут у короля. Сенаторы были на стороне сурового и безусловного суда. Фирлеи и неприятели Зборовских кричали о каре смертью.

Тенчинский для мести Самуэлю предложил свою голову.

Так правление, начатое дерзким выкриком Фирлея: «S i non jurabis, non regnabis!» должно было открыться кровавым приговором и топором палача; первым словом короля должно было быть: Смерть тому, кто меня до трона возвысил.

Четвёртый раз ещё напрасно Ваповская пришла с останками мужа к воротам замка. Не впущенная к королю, приволоклась к Анне с сетованием.

Плакали вместе.

Наконец эти останки, которые не могли дождаться покоя, пробудили жалость в бедной жене. Муж снился ей, требуя, чтобы его похоронили.

– Бог за меня правосудие совершит, – говорил он жене во сне, – убийца погибнет от руки палача!

На следующий день после этого сна, облитого новыми слезами, Ваповская закрытый гроб отвела в костёл.

Её сопровождали бесчисленные толпы, тысячи окружали святыню, наполняли кладбище. Повсюду слышались плач и рыдания, а когда красноречивый доминиканец говорил с кафедры вдохновенное слово, не было сухих глаз и груди, которую бы не волновало страшное горе.

И с кафедры снова отозвался тот самый голос, то слово, которое повторяли уста Ваповской: «Правосудия!» Но проповедник в Боге указал великого Судию над судьями, коий карает даже то, что людские суды признают безнаказанным.

На следующий день после похорон ожидали приговора, но в замке, сенате, везде, аж до королевской спальни, до сих пор спорили, не в состоянии ничего решить.

Король на наказание смертью прямо не хотел согласиться, сказал это отчётливо.

Зборовским этого было мало, они требовали полного очищения, в их убеждении виноват был только Тенчинский, потому что его хорват, вырвав копьё Зборовского, оскорбил гордого пана.

Полное оправдание Самуэля, однако же, даже их приятелю, Пибраку, казалось невозможным. Голос народа что-то значил, а тот требовал кары.

Спорили, а тем временем возмущение на короля и его советников росло.

Между французами и поляками эта кровь Ваповского как бы пропасть какую вырезала. Вместо того чтобы сблизиться и объединиться, встали против друг друга в боевом порядке. Поляки – открыто, французы – со своей горсткой молчащих, униженные и тем более яростные, что чувствовали себя слабыми.

Из более испуганных, кто только мог, выпрашивался гонцом в Париж, забирая с собой подарки, которыми обсыпали короля, а те шли сразу, отправленные, к Сене. Так, по крайней мере, утверждали в городе, где неприязнь к королю, к Пибраку, ко всем этим ухоженным куклам с тонкими ножками росла с каждым часом.

Французы уже одни с трудом могли показаться в городе, редко сходили с Вавеля, а когда хотели отдохнуть и развлечься где-нибудь на рынке, должны были выскальзывать ночью и искать отдельного угла, где бы на них не тыкали пальцам и не высмеивали.

Не весело было у принцессы Анны. Тут казалось, словно вечер в каменице Зборовских, проведённый вместе с Генрихом, был последним блеском надежды и началом разочарования.

Анна видела ещё того, которого считала наречённым, улыбающегося ей любезно и сладко, обращающегося весело среди людей, которые показывали ему любовь и уважение.

На следующий день вместе с пеплом на лица упала грусть, неприязнь, раздоры и размолвки, которым не было конца. Уставший Генрих едва показывался принцессе. Она осталась в стороне пренебрежённой, забытой.

Дело о наследстве брата лежало под паром, никто его поднять не хотел, никто защищать не смел. Анна была вынуждена занимать деньги на содержание себя и двора, а её призыв через Чарнковского, через Рыльского разбивался и тонул в шуме дела Зборовских.

Два раза ненадолго король приходил приветствовать принцессу, которая сама ему о себе и своём положении говорить не смела. Обменялись несколькими холодными, церемониальными словами. Генрих жаловался, что не имел времени, и убегал, едва поклонившись. Даже взгляд его казался остывшим, боязливым, неуверенным, без выражения.

Анна уже не могла заблуждаться, но всё замыкала в себе.

На что же сдалось жаловаться?

Ласка и иные пани всегда видели ещё большую надежду, были уверены, что это должно окончиться свадьбой. Втайне полученные девушками принцессы рисунки французских гербов и лилии вышивали на платьях, предназначенных, по их мнению, на выход принцессы.

Между тем со свадьбой было глухо и ни один живой человек на дворе о ней не думал. Французы смеялись между собой, когда кто-нибудь из них о том, как о чудовищной угрозе намекал.

Не удивительно, что всегда склонная к грусти и слезам принцесса, не споря с Лаской, когда та ей всегда одни свои повторяла мечты, слушала их отвлечённо, не отвечая ни слова.

Снова теперь чаще получала принцесса письма своей сестры, шведской королевы, и читала в них новости о маленьком Сигизмунде, который хорошо говорил по-польски, при ксендзе Варшевицком молился на этом языке и был очень набожным.

Сердце бедной Анны обращалось к нему, приготавливая его к себе.

К другим великим разочарованиям, которые встречали принцессу, нужно добавить и перемену, какую нашла в своей любимой Заглобянке.

Служила она любимой пани внешне с равным рвением, имела для неё взрывы нежности и по-прежнему припадала к ногам, целуя их и иногда обливая слезами; но не была она уже прежней Досей, живущая только своей госпожой.

Талвощ пожелтел и побледнел, выслеживая её шаги, не смея делать выводов, не веря глазам своим, каждый день сильней убеждённый, что кто-то из французов вскружил голову бедной девушке.

Очень ловкая, не дающая поймать себя на деле, а пойманная на чём-то двусмысленном, умеющая всегда оправдаться, Дося часто выскальзывала, исчезала с глаз Талвоща и Жалинской, возвращалась покрасневшая, смущённая.

Жалинская, которой она нужна была для сына, потому что тот всегда сходил с ума по ней, узнала, что какие-то драгоценные подарки находились среди вещей Заглобянки. Откуда они могли появиться?

Талвощ не имел права о них спрашивать и упрекать. Иногда, как бы говоря в целом о французах, он рисовал их непостоянство и испорченность и обращал внимание на то, как мало им можно было доверять. Тогда Заглобянка с великим запалом защищала их и доказывала ему, что он вовсе не знал тех, о которых судил.

Она знала в них всё хорошее, а к королю имела невыразимое поклонение. Из разных свидетельств Талощ должен был догадаться, что Дося предостерегала французов о многих вещах и доносила им о том, что делалось и говорилось на дворе Анны.

Раньше Заглобянка с неизмерной резкостью, ей свойственной, доказывала, что Генрих должен был и обязательно жениться на принцессе.

Теперь Талвощ специально возобновил об этом разговор с Досей. Она на него быстро поглядела и долго, прикусив губу, молчала.

– Всё-таки, – сказала она наконец, – он собирался жениться и обещал, это верно, но кто любит нашу принцессу, не знаю, должен ли этого для неё желать.

Панна Дорота, вы, пожалуй, теперь иначе смотрите! сказал насмешливо Талвощ.

– Не думаю от этого отпираться, – отпарировала гордая девушка. – Только глупые люди не хотят видеть и, когда ошиблись, в ошибке признаться не могут. Принцессе в два раза больше лет, чем ему. Через несколько лет она будет совсем старая, а он едва возмужает.

Значит, лучше, чтобы не женился? – спросил Талвощ.

– Разве меня это касается? – сухо прервала девушка. – Почему вы спрашиваете об этом? Мне кажется, что сама наша пани этого не захочет, когда поразмыслит.

Литвин начал качать головой, девушка сильно зарумянилась и разгневалась.

– Кто королевну любит, как я, – прибавила она горячо, – кто ей добра хочет, тот не должен желать, чтобы этот брак склеился.

– Несомненно, – вставил насмешливо Талвощ, – ежели, как теперь, девочек себе привозит.

Дося отчаянно вспылила:

– Кто это вам сказал? – воскликнула она. – Это ложь!

– А для кого же привезли ту панну, которую у карла Сидерина на Рынке, в Старой Мельнице держат, – уверенно отозвался Талвош, – и к кому она вечерами оттуда в замок прибывает?

Личико Заглобянки горело.

– Ложь! Обман! – начала она кричать. – Мало французов в замке при короле, чтобы это складывать на его счёт? Всё-таки достаточно их здесь, что с ни одной из наших женщин поговорить не могут, потому что ни одна из них французского не знает.

– Кроме панны Дороты! – злобно добросил Талвощ.

Смешанная Дося на миг замолкла, но вскоре резко подошла с вызывающим, гневным взглядом к Талвощу.

– Я уже с некоторого времени вижу то, – выкрикнула она, – что ты себе позволяешь выслеживать все мои шаги. Ты не имеешь на это права и очень прошу, чтобы перестал меня опекать.

Так побитый литвин грустно опустил голову, возвысил голос, уже не возмущённый и гневный, но полный жалости.

– А! Панна Дорота, – сказал он, – если бы вы знали, каким добрым и братским сердцем я это делаю, за что так гневаетесь на меня! Верьте мне, не для себя, не от иллюзии, что вы могли бы меня полюбить и моей честной любовью не гнушаться, но от искренней приязни к вам, правда… выслеживаю ваши шаги и грущу.

Дося опустила глаза; выражение, с каким он это говорил, задело её, она почувствовала себя взволнованной.

– Довольно этого, – сказала она тише и не смея глядеть ему в глаза, – я тебе благодарна, но (тут она подняла заплаканные глаза), но, что кому предназначено, того не избежать никогда. Я в колыбели, может, для погибели была посвящена. Не хотел меня никто, вытеснили меня свои.

– А принцесса? – прервал Талвощ.

– Не думай, чтобы я была неблагодарна, – проговорила Заглобянка. – Видит Бог, я готова бы жизнь отдать для неё, но если бы даже её дала, то ей не посодействую в том, что для неё так же… не предназначено, чего она иметь не будет.

– Чего? – спросил Талвощ.

– Такого человека, что сумел бы её полюбить и оценить, как она стоит, не найдёт. Напрасно! – вздохнула Дося. – Напрасно!

И вдруг перестала говорить. Талвощ дал ей мгновение помолчать, погружённой в себя.

– Поговорим лучше о панне Дороте, – добавил он, пользуясь тем, что она казалась смягчившейся. – Правда, что я вас выслеживаю, потому что боюсь… Вы верите французам, а эти люди без чести и веры, когда речь идёт о женщине. Они себе с их слёз ничего не делают.

– Где же ты так их узнал? – насмешливо прервала Заглобянка.

– Достаточно было смотреть с того времени, как они здесь, – сказал Талвощ.

Девушка посмотрела на него свысока.

– Ты ни их языка не понимаешь, ни обычая, – сказала она, – не знаешь, как они любить умеют. У вас всё от секиры, даже любовь.

– Да, панна Дорота, – сказал Талвощ, – но из секиры вытесанная, она продолжается всю жизнь, а их перья ветер сдувает!

Заглобянка ничего не отвечала.

Этот разговор и несколько подобных совсем не влияли на образ её поведения. Казалось, она пренебрегает шпионажем Талвоща, будучи уверена, что он её не выдаст. Она умела даже его использовать, когда было нужно, а несчастная эта жертва шла послушная, хоть сердце разрывалось.

Жалинская взяла на себя шепнуть о том Анне, что боится, как бы кто-нибудь из французов не вскружил Досе голову.

Принцесса сильно возмутилась на это допущение.

– Но что у тебя в голове, моя Жалинская, – воскликнула она. – Дося! Она! Этого не может быть! Я с ней поговорю, когда мне понадобится что-нибудь от французов узнать, но это девушка степенная и голову ей так легко не закружишь! Достаточно молодых людей около неё крутилось, не хотела ни одного.

– Но она ужасно часто бегает к ним, по углам шепчется и имеет постоянные свидания, – прибавила Жалинская.

– Я это знаю, – отвечала принцесса. – Может быть, напрасно её подвергаю, буду следить за этим.

– Как бы не было слишком поздно, – шепнула Жалинская.

На том кончилось, потому что, когда Анна вечером что-то о том шепнула Доси, та упала к её ногам, начала обнимать её колени, объясняться, плакать, и на следующий день бегала также, как прежде.

Только заподозрив в донесении Жалинскую, та гневно её отправляла, когда та приближалась к ней, а пана Матиаша ещё хуже.

Несмотря на всю свою ловкость в мастерстве подсматривания и подслушивания, в которых Талвощ издавна был мастером, не удалось ему выследить, с кем именно из двора Генриха была она в более близких отношениях. Знали её тут все, кланялись и приветствовали, кладя руку на сердце, развлекали её шутками, охотно ухаживали, но она, казалось, никому не даёт приоритета и от всех гордо отделывается.

конец второго тома

Книга третья

Разочарования

Где же они, необъятные золотые горы?

Где гасконцы и нарядно одетые войска?

На что пошли труды и наши турниры?

Пронзённые ветром, лопнули надежды.

Ян Кохановский.

Весь город знал Карла (Кароля) Седерина, который держал на рынке каменицу, называемую Старой Мельницей. Купец был зажиточный, что называется, поскольку, кроме этой собственности и нескольких особнячков и дворечков поменьше, имел деревню Зеленки под Краковым.

Он назывался купцом и в действительности купечил, но каким товаром, нелегко было сказать, скорее сказать, чем не торговал. Никогда не имел ни одного магазина, хотя у себя дома продавал разные вещи, а сараи и склады были полны всякой всячины. Продавал медь, железо, олово, разные руды, вывозил мех, имел полные погреба вина; на складе держал сукно и разные ткани, которых по локтю не давал, пожалуй, только приятелям, но продавал их скопом.

Где показалась или необходимость в чём-то, или надежда на прибыль, там пан Седерин был первым и превосходил других. Для него совсем не значило, водой или сушей везти товар, а более дальняя дорога его не пугала. Он сам, когда это было нужно, хорошо вооружённый и с верными людьми пускался в путь, а имел, кроме того, опытных помощников, которых рассылал на все стороны.

Люди ему в то время предсказывали, что он дойдёт до такого значения и богатства, как Вежини и Бонери – но судьба позже устроила иначе.

Седерин также не старался никогда о том, чтобы иметь значение при дворе и ни к каким должностям не проталкивался. Имел без того много дел.

Деньги у него значили всё, об остальном не заботился, и состоянием, как это другие умеют, не рисовался и не хвалился.

Когда с утра в кожухе, длинных ботинках и простой бараньей шапке по складам ходил, за людьми наблюдал, проверял привезённый товар, никто бы его за богатого купца не принял, так невзрачно и скромно выглядел.

Имел также ту природу, что вместо того чтобы хвалиться богатством, пищал и рад был делать себя бедным, хотя над этим смеялись.

Люди рассказывали, что ради обмана, он брал деньги в долг, хоть в них не нуждался, чтобы думали, что большого достатка не имеет. Тем временем, осведомлённые утверждали, что он держал в подземелье железные сундуки, полные денег.

Уже издавна Седерин привозил разный товар с запада, из Италии и из Франции и имел там много связей. Бывая там по делам, он выучил языки и хорошо говорил по-итальянски и по-французски.

Когда Генрих начал стараться о польской короне, Седерин, неизвестно сперва через кого, был использован для информирования о многих вещах в Париже, потом для улучшения отношений с Францией, передачи писем и денег. В конце концов так сложилось, что французы, прибывшие в Краков, почти основали себе у него гостиницу.

Был их слугой.

Он должен был на этом неплохо выйти, потому что усердно и сердечно принимал каждое их дело.

Теперь практически весь дом, Старая Мельница, стояла открытой для французов. Тут они собирались, советовались, устраивали свидания и забавы, которые в замке обращали бы слишком взгляды.

Внизу некий Беральди открыл в это время винную лавку «Под золотой лозой», в которую преимущественно зачастили придворные Генриха и иностранцы. Хозяин был родом откуда-то из южной Франции, тучный, закопчённый, чёрный и горячий, подвижный человек, крикун и нахал. Он готовил для своих соотечественников еду, к которой они привыкли, поил их винами, какие они любили, и обеспечивал их всем, чего бы кто-нибудь из них не потребовал.

Когда мещанин или шляхтич случайно заблуждал под эту золотую лозу на рюмку вина, скоро убеждался, что это было место не для него; принимали его тут холодно, угощали, словно хотели избавиться. Французы, кроме доступной комнаты для всех, оставшиеся имели только для себя, в которых закрывались.

Старая Мельница, на самом деле, была одной из самых старых кирпичных камениц и, несмотря на обновления, видно этого по ней не было. Она имела огромные толстые стены, узкие окна, сводчатые комнаты, низкие, а, так как не сразу её строили, лепили и переделывали, проходов, коридоров, лестниц, ниш, каморок было в ней без меры. Чужой человек в белый день тут бы не справился в этом лабиринте. За исключением части с рынка, два больших двора были вокруг обставлены строениями разных размеров.

Над первым возносился второй этаж, а над ним в части каменицы и третий. От старого здания во дворе стояла круглая башня, которая возвышалась над крышами всех домов.

На втором этаже сам Северин занимал достаточно комнат для себя, службы и под склады, но и пустых было много на всякий случай, которые теперь чаще всего населяли французы, и даже француженки, потому что и их что-то привело в Краков.

Прибывал ли кто из Парижа, или уезжал туда назад, без Седерина не обходился и с ним должен был контактировать. О каждом он знал, доставлял коней, экипажи, проводников, письма. У него собирались те, кто не мог поместиться в замке, у него брали то, что оттуда занимать не хотели.

Начиная от Пибрака, от французского посла, сеньора де Бельевр, даже до самого маленького королевского слуги и челяди, не было такого, кто бы его не знал и кого бы он не мог назвать. Все шли к нему, как домой.

Карл Седерин был человек немолодой, поседевший в трудах, но румяный и крепкий. Его круглое лицо, пухлое, маленькие глаза не говорили ничего; он казался заурядным человеком, а речь также не выдавала в нём никаких особенных даров, иногда даже заикался и, однако, был это самый практичный из людей, с быстрыми глазами, ловкий, угадывающий и чудесно умеющий молчать.

Речь есть неопровержимо очень великий дар, но разумное молчание, ещё более редкое, есть настоящее сокровище. Человек, который умеет молчать и не перестаёт думать, иногда может больше, чем самый мощный оратор.

Доказательством этого был Седерин, который переговорить себя давал каждому, но что сделал молча, то больше стоило, чем самая красивая речь.

Непосредственно в Старой Мельнице, в которой было ведомо, что собирались французы, а иногда, хоть закрывали ставни и завешивали окна, по целым ночам там светилось и слышался шум, находилась одна из самых известных тогдашних пивоварен и шинок пива у Гроцика.

Тут уж, точно никто из французов никогда лекарства не находил, но зато мещан, более богатых ремесленников, даже шляхты из околицы всегда бывало полно.

У Гроцика, кто хотел доведаться, что делалось в городе, откуда дует ветер, какие ходили новости, кого вешали, секли, а кому фимиам жгли очень быстро находил информацию.

Приходили сюда и немцы, но гостиница была польская и они тут пытались, как могли, говорить польским языком. Пиво было отличное, март наилучший, а перекусить также находилось чем; услуги же выполнял сам Гроцик.

Французы из Старой Мельницы могли удобно смотреть на польскую пивнушку, а от Гроцика на каменицу Седерина также мог поглядывать, кто хотел.

Иногда поначалу сюда притаскивался какой-нибудь француз, взявшись под руку с поляком, пробовали пиво, при нём завязывалось братство, но с убийства Ваповского и начала поста, как ножом отрезало. Ни один француз уже на улице с поляком не показывался и королевский двор стал как бы исключением, обособленным. Начали искоса смотреть друг на друга, взаимно делать гримасы и с каждым днём это становилось более заметным.

В замке потихоньку говорили, что порой, когда король закрывался со своими фаворитами, даже самых высоких урядников к нему не допускали, а обходились с ними так дерзко, что коронный канцлер Дембинский, когда ему какой-то французина что-то буркнул, ударил его кулаком и немного зубов выбил, чтобы помнил, с кем имел дело.

Великое братство и сердечная приязнь двух народов, к которым вроде бы шло, сменились, как плохое вино в кислый уксус.

Избегали одни других, чтобы ссоры не множить – обходили по улицам. А не было, несмотря на это, дня, чтобы какое-нибудь столкновение в замке или в городе не нуждалось в удовлетворении.

Французы, которых была горсть поменьше, хоть имели за собой короля, тихо исполняли обязанности и старались не вызывать соперничество, но иногда кто-нибудь не сдерживался. Что касается польской шляхты, та не привыкла себя укрощать, а, всегда имея на языке то, что было в сердце, громко выкрикивала, в открытую издевалась, почти вызывала.

На улицах начали показываться специально переодетые на французский манер ради смеха какие-то шуты, в облегающих брюках, как у королевского двора, за которыми бегал сброд, насмехаясь и рыча.

На стенах тут и там рисовали куколок на длинных тонких ногах и подписывали их непристойными словами.

В сенате ещё продолжался процесс Зборовского, которого одни обвиняли, другие защищали, когда начали показываться эти симптомы взаимной вражды и раздражения.

Правда, что на улице, хоть французы не давали поводов к ссоре и даже не показывались днём, зато в замке, то, что встретило канцлера Дембинского, ежедневно случалось с другими.

Король самым тщательным образом, как мог, запирался, уединялся со своими и целыми ночами с ними развлекался при запертых дверях. Даже подкоморий должен был уходить, и только после этого начинались песни, смех, ужин, банкет и игра в карты.

На следующее утро выигранные кони, вещи, серебро приносились Седерину.

Просидев так ночь, король днём засыпал. Сенаторы стояли, напрасно его ожидая, а когда он показывался, как с креста снятый, бледный, невыспавшийся, уставший, зевающий, скучающий, или быстро от них отделывался, или спал во время совещания.

Все дела откладывались, а самое срочное, Зборовских, волочилось без конца.

Пани Ваповская ожидала декрета, не выдвигаясь из Кракова. Ходила к принцессе, плакали с ней вместе. Король практически не показывался у Анны и её просьбы об окончании дела о наследстве короля и обеспечении принцессы также не приходили к результату, как плач и настояние каштеляновой.

Принцесса Анна, которая долго защищала Генриха, наконец сама убедилась, что на него вовсе нельзя было рассчитывать. Обещал, забыл – ничего его не интересовало.

Наконец уже настойчивость стала такой резкой, что королевский декрет можно было ожидать в любой день.

Самуэль Зборовский, видно, не боясь, что его могло встретить, и уверенный в безнаказанности, ходил открыто и не хотел скрываться.

Из этого делали уже выводы.

Вечером к концу поста у Седерина наверху очень поздно собралась группка французов. Седерин, казалось, ждал этих гостей. Внизу уже было достаточно самой последней челяди, а к нему приходили только самые значительные.

Он несколько раз посылал туда проведать, но Вилекье и Журден, которых он ожидал, не приходили. Поздно ночью наконец дверь отворилась и дремлющий у стола Седерин поспешил на их приветствие.

Вилекье шёл быстро к нему.

– Что? – спросил Седерин.

– Декрет подписан, – сказал француз.

Посмотрели друг на друга, он продолжал далее:

– Король не мог иначе, должен был осудить его на изгнание, но будет смотреть сквозь пальцы, хотя бы границу пересёк, а после некоторого времени помилует.

Седерин потёр лоб и что-то пробормотал.

– Будут ужасно кричать, – сказал он, искривляя уста.

– Пусть кричат, – рассмеялся Вилекье. – Король должен был одних и других сохранить, никого не ставя против себя. Дайте знать пану Самуэлю.

– Пусть ему, кто хочет, о том объявит, – ответил купец, – я этим не займусь. Вы меня знаете, я давно сижу в Польше, местным считаюсь, но поляком не являюсь. Я знаю их натуру, все безумцы, пан Зборовский не лучше.

Он махнул рукой.

Вилекье вернулся к стоящему Журдену, который очень молодцевато покручивал усики.

– Иди ты к Зборовскому. Седерин даст тебе проводника. Король пожелал, чтобы ему о том объявили.

Журден также не показывал великой охоты к этому посольству.

Они немного постояли молчащие. Хозяин, пользуясь минутой, наливал кубки, которые были приготовлены.

– Слишком поздно к Зборовскому, – отозвался наконец Журден, – а, по моему мнению, ничего срочного нет.

Вилекье не настаивал – сели.

Седерин вздыхал.

– Плохо, плохо, господа мои, – начал он говорить, наклоняя голову с плеча на плечо. – Что там у вас в замке… у нас в городе! Страх! Умы возмущены… что поют на улицах, что прилепляют! Что говорят на рынках и шинках, уши вянут!

Журден, который сразу высушил кубок, ударил им по столу.

– А! Несчастный это был час и самой фатальной идея Генриха отправить на это жестокое изгнание! Тут жить невозможно.

– Да, – прервал Вилекье, – но кто же мог предвидеть, когда первое посольство прибыло в Париж, такое большое, такое блестящее, люди такие красноречивые, лица такие мягкие, умы такие внешне простодушные, что тут, в Польше, наткнёмся на ежа и осу. Там казались созданными для целования, а тут к ним приступить нельзя. Мы думали, что нас на руках будут носить, а…

– А… мы дали вам оболгать себя, – вырвался Журден. – Все, что к нам приезжали, хоть было к ране приложить, хвалили их.

Седерин молчал.

– Сегодня уже слишком поздно жаловаться на то, что случилось, – сказал он потихоньку.

– Король обескуражен, недоволен, – прибавил Вилекье, – боюсь за его здоровье. Мирон говорит, что он не выживет ни в этом климате, в этой атмосфере, ни среди этих людей. Никакой власти нет. Сенаторы возмущаются, не уважают его.

– Знаешь, сударь, – сказал Седерин холодно, – что есть французская пословица: вино утекает, нужно его выпить.

Французы, улыбаясь, посмотрели друг на друга.

– Я сомневаюсь, что мы бы его высушили до конца, мы предпочитаем остатки оставить, – сказал Вилекье. – Для вас, господин Седерин, – прибавил он, – не буду делать из этого тайны. Мы тут не выдержим.

– Вдобавок, – прервал Журден, – некоторые сенаторы ещё хотят сделать приятней жизнь короля, давая ему старую бабу в жёны. Но… ба! Этого уж слишком много.

Оба смеялись, Седерин поглядел искоса.

– А зачем он обязался? – спросил он.

– Что значит такое обязательство? – резко воскликнул Вилекье. – Это просто вещь чудовищная, невозможная.

– Как же это кончится? – шепнул немного неспокойный купец.

– Ради Бога! Не знаю, – вырвался Великье, – но думаю, что, пожалуй, грустно и трагично. Разочаровали короля и нас, обещали нам совсем иное состояние вещей. Гратиани, с которым виделся наш пан по дороге, заверил его, что монаршую власть он полностью получит, а оказалось, что никакой.

– Можно бы её получить, – сказал, оглядываясь, Седерин, – но…

Он положил на уста палец.

Вилекье ходил по комнате, голову то поднимая к сводам, то опуская её на грудь.

– А притом, – начал он, – это жизнь! Это скука! Это общество! Этот язык! Прямо ад. Единственные лучшие часы, когда господа поляки расходятся, мы закрываем на замок дверь и остаёмся сами с собой. Тогда хоть мыслями и воспоминаниями мы переносимся на берега Сены, вспоминаем лучшие времена.

Седерин показывал беспокойство.

– Господа, – прервал он, – всё это может быть правдой, но последнее, что я сказал об утекающем вино, то повторю. Генрих король по Божьей милости сел на трон, захватил власть, следует её ему облегчить. Хотя бы должен был жениться на старой принцессе, никто ему иметь молодых не запрещает. Польские паны научатся от вас вежливости, а вы…

– Не требуйте же от нас, чтобы мы от них чему-нибудь учились, – вставил Журден. – Это животные, не люди!

Седерин прошипел.

– Смилуйтесь, – воскликнул он, – что, если кто-нибудь подслушает! Уж и так мой дом очень подозрителен.

Французы огляделись и замолкли. Вилекье налил себе вина, а хозяин поспешил наполнить кубок Журдена.

– А! Этот проклятый карлик! – вскричал Вилекье. – Он в этом всём виноват. И бесстыдный до такой степени, что постоянно под нашими ногами путается, словно хочет хвалится своим делом. Король его уже вынести не может.

Французы вздохнули, попивая.

– Мы попали в жестокую ловушку, – начал в свою очередь Журден. – Что до меня, я надеюсь при первой возможности упросить господина, чтобы меня выслал, хотя бы с письмами, во Францию. Лягу там в кровать и больше не вернусь.

– А! Это было бы очень красиво! – отпарировал Вилекье. – Того же, что вам, захотелось мне и другим, но должны ли мы оставить бедного короля одного в жертву?

Затем за дверью послышались шаги и голоса. Седерин поспешил к ней, именно когда она отворялась и две причёсанные головы осторожно в ней показались.

Были это двое королевских юношей снизу, которые, несомненно, догадываясь о лучшем обществе наверху, вбежали с весёлыми смешками, доказывающими, что время в кабаке не тратили.

– Смотрите! Вилекье! Журден! Кто же остался при короле! – воскликнул один.

– А! Их там достаточно, – отпарировал Журден. – Мы сидим в замке, как в тюрьме, хоть ночью вырваться нужно.

Седерин любезно угощал пришлых гостей, достав два новых кубка.

Были это два любимца короля, благоухающие какими-то запахами, наряженные в атласы, как девушки, с белыми ручками, делающие кокетливые минки и принимающие дивные женские движения.

– Что же делает король? – спросил один из них.

– Играет в карты, – сказал Вилекье, – мы оставили его с Пибраком, Суврэ и господином Бельевре, которому сегодня чрезвычайно удача служит.

– Всем, кроме короля, – прервал один из юношей. – Если только то справедливо, что у кого нет счастья в картах, тому за это платит любовь!

– А! – прервал Журден с серьёзной миной. – Принцесса Анна безумно в него влюблена. Это известно.

Эту шуточку приветствовали громким смехом.

Начали о чём-то шептаться между собой, а Седерин из вежливости отступил на несколько шагов.

– Если бы, наконец, кончился этот сейм, – громко отозвался Вилекье, – мы могли бы отсюда выехать куда-нибудь немного в сторону, где бы так на глазах не были. Здесь от всех скрываться и закрываться нужно.

Один из младших вдруг спросил:

– А! Где же Нанета?

Седерин, к которому частью и был обращён вопрос, сказал очень тихо:

– Давно в замке.

– Как же она прокралась, чтобы её не видели в городе? – сказал другой юноша. – Потому что я знаю, что любопытные подглядывают.

– Как обычно, одетая по-мужски, – прибавил хозяин. – Никто бы её среди вас не отличил от них.

Ему отвечал приглушённый смех.

Ребята, выпив вино, зевая уселись на лавки.

Затем Вилекье из кармана плащика, который имел на плечах, достал карты. Все жадно бросились к нему и на них.

Седерину не оставалось уже ничего другого, только приблизить свет и издали наблюдать за игрой.

Когда так у него развлекались, напротив в кабаке также было шумно и полно, но в большой комнате развлекалась обычная чернь, а honoratiores имели отдельные комнаты, в которые Гроцик только своих избранных, желая их почтить, допускал.

В первой, как гильдия, огромной, можно было узнать, что думала и говорила улица и рынок, в другой – что в ратуше и в высших кругах мещанства думали и предпринимали. Из замка приходили сюда также бесчисленные слуги и придворные польского короля, принося, что им удалось подхватить.

Должны были, однако, навёрстывать домыслами, потому что французы всё больше обособлялись, скрывались и не допускали к себе никого. Поляками с радостью пользовались, где могли, перекладывали на них работу, не входя в более близкие отношения.

Взаимно друг другу не доверяли, а, так как французы при короле чувствовали себя более смелыми, не очень скрывали это недоверие и неприязнь.

Исключение представляла прекрасная Дося, которая, как женщина, не считалась слишком опасной, а, свой красотою привлекая легкомысленных юношей, обращалась тут свободно. Должно быть, имела высокую протекцию, потому что её слушали все.

Талвощ только до порогов королевских комнат мог её преследовать, дальше ему втискиваться было не разрешено. Он также ненавидел французов всё больше.

Несколько раз уже доходило до стычек – только осторожный литвин не хотел допустить ни одной вспышки, потому что с этой чужой чернью не хотел связываться. Поссориться со шляхтичем и скрестить шпаги было повседневным хлебом, с чужеземцем, который мог быть плебеем, никто этого не хотел.

В первом часу у Гроцика из-за позднего времени начинало редеть. Несколько более упорных маленькими кучками по углам допивали марку, тише между собой разговаривая. Зато в боковой каморке было шумней, потому что не боялись подслушивания.

Два радных пана, один член суда, двое купцов живо друг другу рассказывали, что с ними случилось в течении дня.

Интересовало и мещан дело Зборовских, а многих – интерес короля.

Город и купечество нуждались в спокойствии, беспорядки не были выгодны для торговли, бескоролевье не было хорошим.

Вздыхали, чтобы пришли лучшие времена.

– Как оно было, то было, – говорил Качер Смолику, – при покойном короле, а жизнь текла, как река, выбитым руслом, и каждый знал, как по ней плыть, а теперь человек не угадает, куда повернуться.

– И сомневаюсь, – прервал Смолик, – чтобы с этим паном когда-нибудь нам будет лучше… каждый день хуже. Французы отдельно держаться, поляки отдельно. Сколько бы раз не сталкивались друг с другом, – верная ссора и шишки. Король молодой и о правлении не думает. Только игры всё более новые и забавы изобретают, девушек ему ищут, а что имеет, и чего не имеет, фаворитам раздаривает. Бросает деньги, как шелуху.

– Я, – сказал член суда, – не верю в то, чтобы он нами правил, пока не женится на принцессе.

– В замке говорят, что у него не это в голове, – отпарировал Качер. – Он распутник, а эта немолодая и некрасивая.

На так начатый разговор вошёл, медленно шагая, Талвощ, который иногда приходил сюда для получения информации. Двое старших знали его и, вежливо здороваясь, сразу приблизились, потому что их жгло любопытство, не принёс ли какой новости.

– А что же, милостивый пане, – сказал Качер, – будет когда-нибудь конец этого дела Зборовских?

Талвощ огляделся по кругу.

– Сдаётся, – отвечал он, – что оно в любую минуту решится.

– На чью сторону? – вставил Смолик. – Это интересно.

Талвощ пожал плечами и грустно улыбнулся.

– Легко это отгадать, – сказал он, – король захочет, чтобы и волк был сыт и коза цела… а не удовлетворит ни одних, ни других. Головы Зборовскому не снимут.

Паны мещане посмотрели друг на друга.

– Правда, – отозвался один, – что французы Зборовскому многим обязаны.

Талвощ молчал и, попросив пива, сел за стол. Все обернулись к нему.

– Завтра, – сказал он, в этот раз неспрошенный, – по всей видимости, должны огласить декрет.

Слушали в молчании.

– Королю он друзей не приобретёт, – продолжал далее литвин.

– Сам виноват, – прервал Смолик, – а больше, чем он, эти его французы, которые, прибыв к нам в гости, хотели нами на собственных наших отбросах предводительствовать. Городская стража должна за ним ходить и следить, потому что чернь французов не терпит. Счастьем, что они языка не понимают, потому что на стенах на них такое пишут и рисуют, это страх. У меня на каменице сегодня утром я должен был приказать соскоблить короля, так отвратительно мне его кто-то с утра нацарапал на стене. И чтобы никто не ошибся, дописал ему Гавенского (Анжуйского) и огромную корону с ослиными ушами надел на голову.

– Мои люди, – прервал Качер, – едва вырвали из рук челяди выходящего от Седерина пьяного француза, потому что преследовала его и хотела побить дубинками. Каждый день это встречается на улицах.

– Седерину не завидую, – добавил иной мещанин. – Всё же это господство французов когда-нибудь кончится, и не будет долгим, видится мне, между тем, он весь им отдался.

– Для милого гроша, – прибавил Качер. – Он заботится только о заработке; мне кажется, что родного отца бы продал, когда на нём мог бы заработать.

Талвощ минуту слушал.

– Значит, декрет завтра услышим, – сказал член суда, – мне любопытно! Пани Ваповская имеет много приятелей. Так долго представляла останки, что и равнодушные люди жалость в себе почувствовали, будет larum[16] немаленький, ежели примерной кары не определит.

– Он должен быть наказан смертью, – отпарировал Качер, – убил невинного человека. Где? В замке, а закон карает смертью за обнажение меча при короле.

– Достал же его и пан Тенчинский, – отозвался другой.

– Но для обороны жизни, вынужденный, – говорил Качер. – Это всё что-то иное, а говорят, что он готов также жизнь отдать, лишь бы Зборовскому не простили.

– Мы с Тенчинскими, – вставил Смолик, – издавно в несогласии. Дали они нам признаки, но Ян неповинен.

– Всё Зборовские нарушители и убийцы! Это известно, – отозвался член суда, – если бы одного обезглавили…

– Ха! Другие за него отомстили бы, – вставил Смолик.

– Нет, – докончил член суда, – должны были бы сидеть тихо. Самуэль, если останется в живых, будет ждать спокойной минуты и снова станет нам надоедать.

Ещё какое-то время продолжался этот разговор у Гроцика, и собравшиеся начали расходиться, когда, несмотря на позднюю пору, задыхающийся, вошёл, как бы спеша, испуганный юноша, длинный и худой, как жердь, одетый в чёрное, не помощник священника, не слуга, жалкий и худой. Посмотрел на собравшихся, ища кого-то глазами, заметил Качера, приблизился и что-то ему, комкая в руке бумагу, доверчиво начал рассказывать.

На лице мещанина было видно смешение, он боязливо огляделся. Прибывший, какой-то судебный писарь, отошёл сразу в сторону. Качер подошёл к лампочке и, склонившись над ней, с трудом по бумаге что-то начал читать. На его лице видны были удивление и страх. Все с любопытством ожидали, что ему писарь мог принести, когда Качер, ещё раз оглядев собравшихся, сказал сдавленным голосом:

– Вот как в городе про короля и французов поют! А это только начало. Когда один такой голос отзываётся, то как в болоте лягушка, сразу за ним тысячи квакать начнут.

Собрались все вокруг держащего в руке бумагу мещанина.

– Пусть Франек прочитает, – отозвался член суда, – он принёс, значит её также хорошо должен был вызубрить. Тут все свои, читайте.

Талвощ встал и, приблизившись, добавил:

– Читайте, что это?

– Страшный пасквиль! – отпарировал Качер.

Франек, этот худой пьяница, которому ткнули в руки письмо, подошёл к лампе и, не слишком повышая голос, начал:

Эффективный совет

Прежде чем портному дашь сукно, а кожу скорняку,

Смотри, знает ли ремесленник то, о чём тебе говорит,

Потому что козлиная шкура и сукно напрасно пропадёт,

Когда его лишь бы какой портной неуклюже раскроит.

И для поляков такая нужна наука,

Что дали себя оклеветать предателем Мамлюком[17],

Гавенскому[18] княжичу надевая корону.

А тот не знает, в какую сторону обернуться,

Кукла на тонких палках, ни с пера, ни с мяса,

Танцует и играет в карты, разума ни капли…

Вот бы пропали такие хозяева,

Генрих с Мамлюком и Псубратом[19] в паре.

Французское правосудие! Повинен пан из Зборова,

А голова Ваповского за это несёт покаяние.

Вирш, хотя Франек его проговорил неловко, произвёл на всех большое впечатление. Стояли молчащие, только движениями показывая, что вещь была грустная и значительная.

Уничтожить бы это, – сказал член суда.

– Дайте мне, – сказал, протягивая руку, Талвощ, – а завтра, наверное, по городу этого будет достаточно.

Обернулись к Франку, спрашивая, откуда достал. Писарь ручался, что он читал наклеенные на многих каменицах, на воротах, и сам на улице св. Анны списал это около костёла.

– А ну, – добавил он, – есть и другие.

Покивали головами, мещане стали браться за шапки, Талвощ также, допив пива и воткнув под одежду бумагу, готовился возвратиться в замок. Лица всех помрачнели.

– Плохо дело, – заключил Качер, – когда в городе стреляют, то вскоре кончится, но как бумаги пойдут среди людей, соберётся буря надолго.

* * *

На следующий день, действительно, после долгого колебания должен был быть оглашён приговор. Объявили о том заранее; многочисленные сенаторы и послы почти с утра начали стягиваться.

Вдова Ваповская имела достаточно приятелей и ей также дали знать об этом. Она решила сразу же на следующий день появиться сама с сыночком при оглашении декрета. Поэтому раньше наступления дня, чтобы её это не миновало, была уже в костёле Св. Станислава, где, выслушав святую мессу, оттого, что зала была ещё пуста, пошла к принцессе, чтобы у неё подождать, пока ей не дадут знать, что все собрались.

Одетая в траур, в грубый кир, ребёнка также одев в чёрное и в костюм с капюшоном, хотя уже первую свою боль превозмогла и выплакала, производила впечатление мученицы, которая заглушает в себе отчаяние и сверх силы терпит.

Когда она шла, люди с уважением уступали дорогу, такое величие боли имела на красивом, бледном лице.

В замке с утра царило огромное движение, тиснулись, кто куда мог, а кого не пускали, стоял во дворе, дожидаясь, чтобы быстрее узнать о приговоре.

Только поздно днём объявили Ваповской, что могла быть впущена в залу. Шла тогда одна, только с ребёнком, а когда показалась, хотя толкучка в зале была великая, все перед ней расступились и освободили место.

Сенаторы брали голос, только для формы, потому что декрет был уже приготовлен, о чём знали.

Возникла страшная тишина, когда по приказу короля начали читать приговор.

Он был заключён в немногих словах.

Король своим могуществом, видя разделившиеся мнения, когда одни на более старые, другие на более новые законы опирались, убийство осудив случайностью, Самуэля Зборовского наказывал на изгнание из королевства и земель, ему подвластных, без потери чести и славы.

Долгою тишиной приняли приговор, только на некоторых лицах видно было возмущение, которое даже и на других, сначала менее выразительных, начало рисоваться.

Ваповская стояла, как окаменелая, слушая. Подняла голову, глаза всех обратились на неё.

Схватила сыночка за руку и, не спеша отдаляясь от трона, с лицом и взором, к нему поднятыми, отозвалась громко:

– Ежели такое твоё правосудие для убийц, пуст этот твой первый приговор будет последним.

А через минуту, рыдая, добавила:

– Вот бы Бог тебе также предназначил пасть жертвой убийцы.

Этих пророческих слов никто, кроме ближайших, не слышал. Взяли под руки заплаканную и вывели из залы, а король, как бы устыдился своего приговора, видя, чем его приняли, тут же покинул залу.

Только теперь возмущение большинства объявилось со всей яростью.

Громко возмущались, а примас объявил своё удивление, что криминальное дело простым гражданским сделали.

Было и других насмешек и недовольств достаточно, которых французы уже не слышали, потому что вместе с Генрихом тут же вышли.

Ваповская в слезах шла на верх к принцессе, которая, уже уведомлённая о декрете, плакала также, хоть вовсе жестокой со Зборовскими быть не хотела. Однако, согласно тогдашним понятиям, зуб за зуб, кровь за кровь, были только точным измерением правосудия.

Прямо из залы приятели Самуэля бежали в город, где достойный удивления Самуэль, напиваясь и ругаясь, ждал, о чём его известят.

Он вовсе не ожидал, что его осудят на смерть, однако коней братья держали наготове, чтобы немедленно мог сбежать, если бы опасность угрожала.

Братья Самуэля имели в замке определённый знак, который французы им должны были дать на большой королевской хоругви, вывешенной на башне, белым или чёрным платком.

Поэтому заранее знали, что декрет сохранял жизнь. Прибежали с этим к нему.

– Белый платок развевается.

Самуэль не радовался, не сказал ничего, ждал посла. Надеялся выйти совсем безнаказанно.

Затем вбежал его каморник, неся бумагу, которую ему всучили в зале, а стоял на нём декрет.

Со стянутыми бровями, Зборовский его прочитал и с проклятием бросил на стол.

Братья стояли смешанные, но показывая радость, потому что им изгнание вечным не казалось.

Самуэль сразу вспыхнул.

– Такова королевская благодарность! Я ему королевство дал, а он меня родины лишает. Глупым я был и по праву наказан!

Ударил кулаком о стол, аж всё на нём задрожало; голова его упала на грудь и он задумался.

Приблизились к нему родственники, утешая его, которых он отпихнул, не желая слушать.

– Узнают меня, – воскликнул он, – что изгнанный я, может, более опасен для них, чем тут. Схоронится найдётся где. Примут меня с распростёртыми объятиями.

И, повернувшись к замку, угрожая кулаком, зарычал:

– Стереги себя хорошо, тонконогий, чтобы со стульчика своего не слетел.

Пить потом начал снова и пел, а нахмуренные брови свидетельствовали, что размышлял о том, что делать.

Более хладнокровные выступали с советами.

Согласно им, легко можно было найти достойный приём у немецких князей, в Саксонии, у тех, кто исповедовал протестантизм.

Самуэль покачал головой.

– Слишком далеко это для меня, – прервал он, – я им под боком сяду, чтобы каждую минуту чувствовали и дрожали.

Вдруг, словно ему пришла счастливая мысль, встал и крикнул:

– В Низ! В Низ! К казакам! Буду у них гетманом!

И оставшись при этой своей мысли, тут же начал созывать своих, кто его хотел сопровождать.

По городу повеяло тем духом, каким пахнуло из сенаторской комнаты. Был один голос, что король ублажил убийц у.

Приятели Зборовских кричали против Генриха, потому что хотели, чтобы он остался безнаказанным, и всю вину хотели видеть сложенной на Хорвата и Тенчинского; ещё больше его упрекали сторонники Ваповского и Тенчинского, доказывая, что Зборовский первый достал меч и пролил кровь.

Французы быстро заметили, когда Пибрак вскоре потом вышел за информацией, что приговор никого не удовлетворил. Ему чинили резкие упрёки, предсказывая, что отголосок пойдёт по всей Польше, который у короля отнимет храбрость.

Генриху, как кажется, не много уже шла речь, будут ли его тут любить или нет, духом и мыслью был где-то в другом месте.

Почти ежедневно прибегали гонцы от королевы-матери, а когда из Франции приносили письма, никакая сила удержать Генриха не могла, хотя бы был окружён сенаторами, хотя бы решались очень важные дела, бросал всё, закрывался, читал и отписывал.

Франция его интересовала в сто раз больше, чем Польша, равнодушие и антипатию к которой не скрывал.

С принцессой, к которой всегда ещё показывал некоторое уважение, обхождение было странное и неравное. Иногда сам о ней припоминал и, словно хотел успокоить, шёл к ней. Не пребывал там никогда долго, редко сидел, но улыбался, благодарил, обещал без меры, чего только желала – и на несколько дней кормил её надеждой.

Когда потом Анна высылала Соликовского или упрошенного Чарнковского, чтобы упомянул о том, что было обещано, ничего не могли выпросить, отправляли их ни с чем, откладывали.

Анна, попеременно вводимая в иллюзии и разочаровывающаяся, в итоге хотела уже отказаться от всяких надежд.

Но женщины, её окружающие, не допускали. Пани Ласка и все, сколько их было, настаивали на том, что Генрих был обязан и должен был жениться.

А оттого, что легко поверить тому, что желает сердце, бедная принцесса, когда уже, разочарованная, приготовилась к отступлению, снова возвращалась к напрасным и неопределённым надеждам.

Так один день тут не был похож на другой. Приходили одни с преувеличенными видами счастливого будущего, а сразу после них другие, чёрные, грустные и облитые слезами.

Ласка, пани и панны упорно шили французские лилии на платьях, которые делала принцесса, крайчина постоянно говорила о свадьбе.

Чарнковский торжествовал, хоть был осторожным, потому что ещё не видел достаточно ясно будущее.

Всё сильнее, однако, он убеждался, что правление француза может быть непродолжительным, а в таком случае его кандидат Эрнест на этот раз, как надеялся, должен был всех за собой потянуть.

Будучи один на один с принцессой, повторял он ей:

– Я от него никогда ничего хорошего не ожидал. Легкомысленный и испорченный, а о нас не заботится. Ежели не ошибаюсь, королева-мать, у которой он самый любимый, трон для него французский готовит. Карл IX детей не имеет и, по-видимому, иметь их не будет, а французы то выдают, что он постоянно болеет и долго не проживёт.

Принцесса слушала, что ей приносил пан референдарий, но остерегалась чего-либо выдавать Чарнковскому.

Никто в то время не мог предвидеть скорой смерти короля Франции.

Анна, как только могла, держалась за последнюю надежду какого-то счастья, которое не казалось ей невозможным.

Сама она не могла, ибо женская скромность ей не позволяла ни упомянуть о выполнении обещаний Генриха, ни побудить сенаторов, чтобы они ему припомнили, но крайчина, иные дамы и ксендз-епископ хелмский время от времени пробовали дружественных принцессе господ склонить вступиться за неё.

Некоторые из них обещали это сделать, пробовали, может, но это напоминание сенаторы принимали так холодно, так им пренебрегали, что невозможно было дела на стол вынести.

Даже самые ревностные откладывали его – были только более срочные для решения.

Чрезвычайно ловко поступал Генрих, избегая решения, присягая и одновременно показывая себя очень вежливым с принцессой.

Только упорные её требования о регулировании наследства её и сестёр после брата шло также медленно.

Анна, лишённая доходов, забытая, когда требовала у Штатов назначения средств для поддержания соответствующего состояния, чаще всего вызывала тем досаду и унижение.

Нужно было слезами обливать опеку сенаторов, которые посылали комиссара для рассмотрения расходов, а те даже кухню принцессы не пропускали, хлеб, мясо, приправы высчитывая и выбрасывая отходы.

Так, рядом с заботами о будущем, бедная пани должна была каждый кусочек хлеба насущного обливать слезами.

Вбегала Жалинская с нареканием, приходил охмистр Конецкий, жалуясь, что ему скупо назначили средства. Соликовский, высланный с епископом хелмским, шёл с жалобами, и дня спокойного не было.

Постепенно наступала весна, а положение не прояснялось, не улучшалось. Король или не показывался, или, вежливо проскользнув, закрывался и забывал, что обещал.

Жизнь его, поначалу умеющая прикрывать себя видами некоторой порядочности, под одной крышей с принцессой, вскоре для большей части её двора не имела тайн.

Знали о ночных гулянках, о танцах при закрытых дверях, о безумной игре в карты, которая избавляла короля от всего.

Невозможно было скрыть того, что французы присваивали себе коней, серебро, портьеры, королевские шубы и тут же высылали их во Францию.

Эта щедрость Генриха переходила всякую меру, особенно же оскорбляла тех, что ей не пользовались.

Талвощ принадлежал к тем, которые наиболее резко показывали себя против короля и французов. Не мог он им простить своей Доси, которая из очень честной девушки стала каким-то безумным существом… Выследить её было невозможно, а для литвина стало явным, что или король, или кто-то из его подопечных занял её сердце и вскружил голову.

Даже любовь к принцессе много от этого страдала, а приязнь к Талвощу переменилась в ненависть.

Сколько бы раз они не встречались, был неизбежный спор; один вид литвина, как упрёк совести, покрывал румянцем её лицо и побуждал к гневу.

Талвощ терпеливо выносил, но из сострадания не спускал с неё глаз.

– Это плохо кончится, – говорил он в духе, – тогда напрасно будет искать друга и защитника. Очередь придёт ко мне, когда все отступят. Французы первые предадут.

Когда из Франции привезли ту красивую Нанету, которая скрывалась у Седерина, а вечерами, одетая по-мужски, вкрадывалась в замок, Дося в течении какого-то времени казалась возмущённой и обескураженной. Ходила с заплаканными глазами, но когда убеждалась, что ей та на дороге не стояла, всё снова возвратилось к прежнему порядку. Днём и вечерами Дося часто исчезала, а когда её допрашивали, что делала, гордо парировала, что имела достаточно дел принцессы в голове и по этим неустанно должна была бегать.

Талвощ улыбался и качал головой, а эти его улыбки удваивали гнев девушки.

Сейм тем временем совещался напрасно, а французы не скрывали того, что с нетерпением ждали его конца. Затем двор на какое-то время должен был удалиться в Неполомиц и только там свободно отдыхать.

Делали даже постепенно приготовления к этому путешествию и размещению короля в замке под видом охоты.

Седерин уже несколько раз был вызываем для этой цели. Сейм тем временем продолжался дальше, не без разных эпизодов, которые касались и инфантки, болезненно напоминая, что претерпела.

Та славная Бася Гижанка, пребывание которой в варшавском замке, под одной крышей с Анной, также столько выдавило слёз принцессы, хорошо наделённая приданым для доченьки, которую называли королевски ребёнком, сразу после смерти Августа вышла за Воронецкого, который был выбран депутатом на сейм.

Шляхта знала о том и также, как Костелецких из семьи брата исключили за брак с Телничанкой, Воронецкого из депутатской комнаты позорно устранили за Гижанку.

Это было громкое дело.

Анна простила Мнишкам и забыли их навязчивость к королю, но ни Гижанке не простили, ни мужу её.

Также Анна Заячковская после смерти короля вышла скоро за Криштофа Дунина и, прибыв в Краков с мужем, хотела просить прощения у принцессы, но Анна отвергла всякое сближение.

– Я прощаю её, велела она сказать Жалинской, которая посредничала, – но пусть мне не показывается на глаза. Рана ещё не зажила.

Как раз когда Заячковская приехала в Краков, случилось что-то, что могло припомнить её, ежели не принцессе, то подозрительному Талвощу.

Неизвестно откуда, явился какой-то шляхтич Заглоба, который признавал себя дядей Доси, по тому деревянному крестику её якобы племянницей называл и хотел принцессу просить, чтобы её ему отдала, потому что детей собственных не имел.

Поначалу эта весть глухо разошлась и не верили ей.

Талвощ очень забеспокоился. Не мог удержаться, чтобы саму панну Дороту, застав её врасплох, (что теперь редко случалось, потому что она его избегала) не спросить:

– Люди болтают, – сказал он, заступая ей дорогу, – что ваш дядя, панна Дорота, за вас просит. Откуда он взялся через столько лет, о вас забыв?

Панна стояла сильно зарумянившаяся.

– Что же в этом удивительного? – спросила она. – Разве я дядю не могу иметь?

Но так долго не отзывался! – сказал Талвощ.

– Разве человека совесть затронуть не может? – хмуро ответила Дося. – Пока имел собственных детей, не заботился о племяннице, теперь, когда у него Господь Бог их отобрал…

Литвин покачал головой.

– И вы захотите покинуть принцессу, – сказал он с каплей иронии, – а кроме того, мне кажется, что и Кракова вам было бы жаль, когда становится весёлым. Французы без панны Дороты не справятся.

– Вы меня мучаете этим преследованием французами! – крикнула девушка. – Раз и навсегда говорю вам: не опекайте меня.

– Значит, и спрашивать нельзя? – прервал Талвощ. – Я в того дядю верить не хотел, а панна Дорота не создана для того, чтобы где-то на границах в плохой усадьбе с девушками кудель пряла.

Заглобянка нахмурилась.

– Предпочитаю там кудель прясть, чем здесь быть выставленной на клевету и подозрение, – воскликнула она.

Так они разошлись, но Талвощ не успокоился. Поскольку каждый день вечерами ходил к принцессе, которой доносил о том, что слышал, и приказы от неё получал, первого дня сразу спросил о Дороте.

Принцесса Анна насупилась.

– Это правда, что какой-то дядя о ней вспомнил, а что хуже, она сама того не отвергает, чтобы с ним ехать, но мне она так нужна.

Принцесса прошлась по комнате и тихо добавила:

– С того времени, как меня так недостойно обманули с той Ханной Заячковской, никому уже не верю. Не знаю, почему она мне приходит в голову, но Дося была очень степенной.

– Панна Дорота, – отважился шепнуть Талвощ, – с прибытия французов очень как-то изменилась.

Анна обернулась к нему.

– Не думаю, – сказала она живо, – я вынуждена её часто использовать, чтобы знать, что там делается. Ежели кто виноват, то я, что её подставляю, но к той французишне некого послать послушать, а она с ними отлично справляется. Она смелая. Я верю, что ей это ни голову закружить, ни испортить не может.

– Дал бы Бог, – вздохнул литвин. – В эти минуты тем более было бы жаль отдавать её дяде на границу, когда тут нужна вашей милости.

Задумчивая принцесса прошлась пару раз по комнате и сказала Талвощу:

– Мой Талвощ, а узнай ты мне об этом Заглобе, откуда он тут взялся! Кто он? Может, его кто знает! Я не хотела бы отдать Досю неизвестно кому, на потерянное имя, на конец света.

Только это было нужно Талвощу, который сразу на следующий день пустился на разведку.

Мы знаем, что он имел в этом необычайное умение, и выслеживать, что скрывалось, умел и любил. Тут, однако, разбился, как о стену, об этого Заглобу. Живая душа не знала этого человека, а тот, выслеживаемый издалека, казалось, слишком хорошо знаком с Краковом и местными отношениями, как для человека, который только что прибыл с границы.

Не давая ему узнать себя, пришёл к нему Талвощ, спрашивая его о Подоле, об Украине, о границе, о татарских нападениях, потому что шляхтич должен был лучше всех знать, когда прибыл из тех сторон.

Между тем Заглоба, словно ему рот замазали, о границах ничего говорить не умел; из дальнейшего же разговора он скорее выдался придворным подласком, чем подоляком. Таскаясь за ним и подсматривая, Талвощ узнал, что ночью Заглоба заглядывал к Седерину.

Всё это наталкивало на размышления, но на простые подозрения литвин не мог опираться; решил следить дальше, пока его на чём-нибудь не поймает, а тут, как бы предостережённый, старый шляхтич совсем исчез с его глаз.

Отнёс литвин принцессе не много – не скрывая того, что без некоторой поруки Доси ему жертвовать собой не годилось.

– Она сама разум имеет, – отпарировала принцесса, – а я ей снова ради моего удобства счастья и судьбы связывать не думаю. Дядя ей две деревни, по-видимому, обещает в приданое, может её хорошо выдать замуж.

– Всё-таки святые слова были у вашей милости, – отозвался Талвощ, – когда Заячковскую припомнили. Сейчас такие времена, что никому верить нельзя.

– Но Дорота недоверчива, – заключила принцесса.

Литвин немало испугался, когда потом Жалинская и Конецкий оба с великой горечью поведали ему, что Заглобянка, не обращая ни на что внимания, готова была ехать с дядей и принцессу, благодетельницу свою, покинуть.

Он встречал её взволнованной, с заплаканными глазами, какой-то не своей и молчащей. Принцесса, когда он спросил, что будет с панной Доротой, сказала ему:

– Ты видишь сам, как я бедна, крупу мне паны сенаторы отмеряют, чтобы их слишком не съела. Обеспечить Заглобянку приданым не могу; ежели попадётся семья, которая её примет и захочет снабдить приданым, как свет закрывать?

– Я бы только осмелился сказать, чтобы отложить конец, пока шляхтич выведет, что имеет и кем есть, – сказал Талвощ. – Панне Дороте с мужем трудно не будет.

Анна улыбнулась, потому что давно знала, что Талвощ влюбился в неё и старался о ней. Дося, должно быть, догадалась или знала, что её литвин был у принцессы, и при первой встрече яростно на него напала. Безжалостно его обругала.

– Панна Дорота, – сказал обиженный Талвощ, – прошу мне верить, что я о себе не думаю, когда вас спасаю. Я знаю, что вы не хотите меня, а, не имея сердца, я руки бы не добивался. Мне вас жаль.

Через немного времени казалось словно эта речь производила на неё какое-то впечатление – стояла немая, опустив глаза, потом быстро, гордо подняла их и отрезала:

– Бог заплатит – но я не ребёнок.

– Вольно вам, панна Дорота, делать что вам нравится, – проговорил Талвощ, – но чего же спешить. Вы более десяти лет ждали дядю, пусть дядя хоть год вас подождёт. Будет время доведаться, кто он такой. На границах полно разных людей, это известно, хотя бы Заглобой и дядей был, может быть не таким, каким вы желаете его видеть. Принцессе нужны сейчас утешения и услуги.

Дося посмотрела на литвина.

– Считаешь меня неблагодарной, – воскликнула она живей. – Всё-таки ты видел, что я себя для неё не жалела, а в итоге для каждого приходит такая минута, что должен о себе подумать.

В её глазах навёртывались слёзы.

Литвин, мягкого сердца, особенно, когда имел дело со слезами, не смел уже ей сопротивляться.

– Дозвольте, панна Дорота, хотя бы, чтобы этого шляхтича я проверил и старался о нём доведаться.

Заглобянка бросилась как ошпаренная.

– Ежели ты мне когда-нибудь желал добра и моё слово у тебе что-то значит, заклинаю и прошу, ни расспрашивай, не следи, не изучай. Я знаю, почему этого требую.

Она сильно начала настаивать. Талвощ недоумевал, и язык во рту забыл.

– Но чем же это панне Дороте может навредить? – спросил он.

– Не хочу этого, и всё, – отозвалась она, – смертельно разгневаюсь.

Кто-то им помешал, потому что разговор вёлся в коридоре, Дося должна была уйти, Талвощ также ушёл, но больше раздражённый и сражённый.

Вместо того чтобы отпустить Заглобу и забыть о нём, он не только сам, но и своих помощников также отправил за ним следить.

Шляхтич на такого пограничного человека, который долгие годы пробыл среди людей иного обычая и языка, не имел в себе ничего, что бы его отличало от сандомирской или подляской мелкой шляхты, а как на наследника двух деревень в плодородной земле, с великими областями, худо выглядел.

Неизвестно как даже он мог забрать племянницу, когда никакой кареты не имел, только двух из челяди, плохих и худых коней.

Всё это были загадки, которые беспокоили Талвоща и покоя ему не давали. Бегая так, удручённый, он подхватил где-то инфекцию и заболел. Поначалу эта немощь казалась чем-то маленьким и лечил он её тёплым вином с кореньями, но пришла горячка и десять дней он лежал бессознательный, так что Анна должна была послать ему своего доктора.

Когда потом он начал приходить в себя, первой вещью, о которой спросил, было:

– Что же делается с Заглобянкой?

– А что с ней должно делаться? – отвечал мальчик, который ему прислуживал. – Принцесса как могла её наделила приданым, а дядя её забрал и вывез куда-то на границу.

Талвощ заломил руки. Проклинал теперь свою болезнь вдвое больше, потому что был убеждён, что здоровый он не допустил бы такой поспешности.

Как только бедный смог дотащиться и появиться на дворе, пошёл к принцессе; но прежде чем он её увидел, заступила ему дорогу Жалинская в отчаянии, что Заглобянку для сына не могла получить.

Баба была злая, подозрительная, сварливая. Нагнулась к уху литвина.

– Помяни моё слово, – воскликнула она в отчаянии, – это другая Заглобянка. Дядя фальшивый, всё это комедия неправедная. Злоупотребили доброй верой нашей пани. Это французское дело.

Талвощ сразу возмутился.

– Но каким же образом? Этого не может быть.

– Или её для короля завербовали, или для того герцога, что при нём (Невер), или для Пибрака. Для кого, не знаю, но клянусь, что дала себя свести с ума.

Литвин стоял, такой погружённый в себя и прибитый этой новостью, которая казалась ему такой чудовищной, что говорить не мог.

– Вы знаете, пани Жалинская, – сказал он наконец, – как она была горда и неприступна. Никогда не допускала ни малейшего непостоянства.

– Короли не такие чудеса выполняли, – отпарировала, злобно смеясь, Жалинская. – Ты думаешь, что Заячковская другой была? Кубок в кубок… и к ней было не приступить, а всё-таки её для короля получили.

– Но Дося! С этим умом! – сказал Талвощ.

– Глупый это был ум! – закончила Жалинская.

– Откуда у вас это подозрение? – спросил Талвощ.

– У меня свои дороги, свои люди, – ответила Жалинская. – Позже узнаем, где то Подолье, в которое увезли Досю. Я очень боюсь, как бы оно дальше Неполомиц не было.

Король как раз выбирался в Неполомицы. Талвощ, никому ничего не говоря, как только кое-как вернулся к силам, сел на коня и один двинулся, куда ему указали.

Три дня его в замке не было, а когда вернулся и показался снова, или от болезни, или от усталости, или от великой боли таким был измученным, постаревшим, что жалость брала, глядя на него.

Принцесса велела его к себе позвать; но в разговоре с ней о Досе никакого упоминания не было. Он не вспомнил о ней, Анна тоже или умысленно, или занятая другими делами, не говорила вовсе о потерянной служанке.

Выходящего от принцессы, его зацепила Жалинская.

– Где ты был?

– Я ездил на деревню, думая, что мне иной воздух поможет, – сказал он.

Не сказал даже, что был в Неполомицах.

Никогда он от лучшего рассмотрения французов не был их приятелем, но с этой минуты стал их самым яростным врагом.

Где только на них вешали собак и угрожали, Талвощ там определённо был и никогда не приходил с пустыми руками. Он лучше всех знал о суровом разврате в замке, о ночных забавах короля, о его служках, итальянцах и французах, о любовницах, которых из Парижа сюда присылали.

Знал больше всех, потому что утверждал, что король французский долго не проживёт, потому что ему в соусе к щуке подложили такой яд, который его постепенно должен был сжить со света.

Не прошло недели, когда Талвощ в замке, поссорившись с Журденом, вызвал его на дуэль, но тут биться было нельзя. Поэтому выехали за город. Литвин после болезни ещё не много имел сил, но он был в ярости, и французу, прежде чем договорились, отвратительно полоснул по голове.

Подставился другой, мстя за него, и тому досталось – оставили в покое.

Потом он не мог показываться в замке, потому что другие угрожали, но в городе встречался с ними и его уже там не зацепляли.

* * *

Нет, по-видимому, более страшной пытки для сердца, чем тогда, когда оно брошено между надеждой на счастье и сомнением; как лодка, бросаемая в глубину и поднимаемая волнами вверх, оно попеременно обманывается и отчаиваются.

Так жила теперь бедная принцесса Анна, которая поначалу дала себя сладкими словами, слишком любезным обхождением, предупредительным, схватить за сердце; и с каждым днём должна была остывать и приходить к убеждению, что с ней, как с иными, сыграли только комедию.

Крайчина Ласка и иные девушки до сих пор были ослеплены, не допускали даже, чтобы король мог нарушить слово, данное стране; поэтому держались этой мысли и привили её принцессе, что должен был жениться. Делали даже приготовления к этому.

Анна слушала, не смея противоречить, едва иногда бросая очень холодное, равнодушное слово, но Ласка и подруги её тут же громко, горячо протестовали.

Действительно, король не был частым гостем у этой мнимой своей нареченной, что объяснялось сеймовой занятостью, заботами управления, но сколько бы раз он не появлялся, мог, по правде говоря, держать в заблуждении, так силился показать неизмерную нежность к принцессе.

Улыбался, остроумничал, как кокетливая девушка старался понравиться, вырывались у него многозначительные слова, выходил потом с радостью за себя и никто, кроме его миньонов, не знал, что он сам насмехался над этими ухаживаниями, что потом грустное лицо и физиономию Анны передразнивал, речь её и вздохи имитировал, что придворных повергало в смех.

После таких посещений принцесса какое-то время жила ими, повеселевшая, объясняла сама себе страхи как пустые, то, что говорили о Генрихе, как злостную клевету.

С одной стороны Ласка и женщины её заступались за нареченного, с другой – Чарнковский и епископ Хелмский не жалели его.

Род жизни, какой вёл король, хоть старались его прикрыть, хоть даже лучше других расположенный к Генриху подкоморий Ясько из Тенчина не был ни допущен, ни введён в тайну ночной забавы, не мог остаться тайной.

Замковая чернь умела подсматривать, угадывать, понимать.

Знали, что Нанета, переодетая по-мужски, приходила от Седерина в замок и развлекалась тут до белого дня. Кроме нее, были иные.

Ни молодость, ни порывистость не могли объяснить явной деморализации, какую король показывал. Духовенство, привыкшее много прощать в последние годы правления Августа, в этой жизни видело ещё что-то более чудовищное.

Кричали на Содом и Гоморру!

Когда кому-нибудь из французов, особенно Пибраку, давали деликатные предостережения, он возмущался против клеветы, не давал говорить, обвинял поляков в дикости и варварстве.

Король и так достаточно был измучен, одинок, чтобы ему даже развлечься с молодёжью своей не позволяли.

Напрасно епископы, особенно Пибраку, рассказывали, какое в стране царило страшное возмущение против короля, какие ходили пасквили.

Действительно, наверное, никогда в Польше такого не бывало распоясывания слова и угроз.

Шляхта на съездах открыто кричала, что элекция совсем ничего не стоила, что это был король слепых мазуров, которого они себе выбрали.

Говорили, что от него прочь нужно избавиться. Дело Зборовских было образцом; действительно, под этим движением скрывались интриги друзей императора и партизанов Эрнеста.

Прислуживались всем. Инфантка, которую сенаторы сами хотели сначала лишить власти и удалить в сторону, теперь в глазах неприятелей короля росла со своими правами.

Они упрекали его, что на ней не женился, и казалось это как нарушение пактов.

Благодаря этому Анна становилась всё живей во время, когда Генрих падал.

Французы в городе почти показываться не могли: над ними насмехались, их поносили, зацепляли, преследовали.

На воротах и стенах они встречались с чудовищными изображениями короля и оскорбительными надписями.

Знал ли о том король или нет? Но его вовсе это, казалось, не волнует. Свои обязанности он выполнял принуждённо, неохотно, вырывался как только мог с совета, закрывался в своих покоях и достучаться уже до него было невозможно.

Из тех плотно закрытых и охраняемых гасконцами комнат доходил смех, музыка, крики, звон посуды, а поляки только издалека могли прислушиваться этой к весёлой мысли.

Король имел для них только одну хорошую сторону – разбрасывал, что имел, с неслыханной расточительностью.

Известна была та ягелонская щедрость, присущая Владиславу, Александру Ольбрехту, но француз давал так, как бы ни к чему не привязывал малейшей цены.

Вообще того, что тут с ним и около него делалось, он не принимал всерьёз.

Притом крупнейший на свете беспорядок царил на этом дворе, словно на ночлеге в постоялом дворе.

Принимали послов так, что они выходили поражённые этим монархом, который им казался каким-то пажом, так не по-королевски выступал.

Дворцовые урядники должны были заменять короля, когда надлежало чествовать послов, потому что на королевском столе часто и посуды, и блюд не хватало.

Тенчинский, сделанный подкоморием, терял голову.

Что было приготовлено на завтрашний день, съедали ночью, утром никто вовремя не выдавал приказов – и на обед есть было нечего.

Герцог Невер, Пибрак правили, кто хотел, командовал первый лучший, приказы пересекались – а сенаторы перед иностранцами должны были стыдиться.

После аудиенции у короля русский посол на обеде у одного из панов без обиняков поведал, что жаль было народа для такого короля, который вовсе на сильных монархов похожим не был.

Серьги в королевских ушах, облегающие брюки, белые ручки, причёсанные волосы поражали и смешили.

Старшие паны беспокоились, потешаясь над тем, что со временем всё должно было измениться, король с языком и обычаями освоится, французы постепенно вернуться домой, окружат его поляки и переделают в лучшего.

Французы в самом деле убывали.

Били их, побуждали, и так им было в итоге неудобно, что один за другим отпрашивались. Некоторые попросту убегали.

Из тех, что стояли ближе к Генриху, Ян из Тенчина, именуемый подкоморием, допущенной к большей близости, дал захватить себя и горячо защищал короля.

Видел и он его недостатки, но приписывал их молодости, хвалил доброе сердце и мягкость. Генрих, умеющий понравиться, когда хотел, приобрёл его себе.

Также много из сенаторов было за то, чтобы, не принуждая короля к браку, пункт этих пактов покрыть молчанием и забыть об условии, которое могло оттолкнуть молодого пана. Зборовские, Тенчинские, Опалинские, Горковы, Костка, много других было за это.

Епископы куявский и плоцкий поддерживали это мнение. Не рассуждали о том громко, но само молчание и промедление много говорило о браке.

Как раз потому, что жениться вовсе не думал, а он и двор принцессу «старой ведьмой» между собой называли, Генрих, сколько бы раз с ней не встретился, старался её усыпить любезностью, обмануть чрезвычайной вежливостью.

Это был единственный талант молодого пана, что никто ловчее, чем он, любезности придумать не умел, когда в душе не любил никого.

В то время уже с определённостью приходило на ум то, что он позже напрасно старался выполнить: хотел вернуться во Францию, где его ждала корона после брата, а Польшу, по примеру Людвика Венгерского, сдать великорядцам. Впрочем, он с лёгкостью пренебрегал этой короной.

Когда сейм наконец кончился, а весна приближалась, думали только о путешествиях, забавах, турнирах, о развлечениях для очень уставшего пана, а польская молодёжь, воодушевлённая Яном из Тенчина, готовилась к турнирам, к танцам, к пирам, в которых убегающих французов должна была заменить.

Выезжая уже в Неполомицы, Генрих, который давно не был у Анны, объявился к ней попрощаться. Она была такой слабой, что снова с радостью приняла это доказательство памяти о себе. Оделась старательней и ждала объявленного.

Генрих, чрезвычайно элегантный, благоухающий, прибыл с одним только своим grand prevot, Villequierem, и секретарём Beaulieu. На пороге он надел чрезвычайно весёлую масочку, увидев стоящую и ожидающую его Анну, которая была грустная и бледная.

– Не правда ли, – сказал он, беря её за руку, которую на минуту удержал, – что не считаете мне за зло такой долгой забывчивости? Но это слово неправильное. Я помнил, грустил, собирался и не допускали меня к вам. Польские паны сенаторы есть настоящие тираны и не я над ними, но они надо мной царствуют! Держали меня часто голодным до ночи.

Генрих смеялся.

– Но, наконец-то, этот сейм однажды закончился и все, они и я, вздохнём свободней. Еду в тот замчик в лесах, который и вашему королевскому высочеству должен быть знаком, потому что мне говорят, что там отец ваш обычно охотился.

– И я была там много раз, – ответила, постепенно оживляясь, Анна. – Не надейтесь, однако же, ваше величество, найти там много удовольствия и удобств. Место уединённое и дикое.

– Тем свободней там вздохну, – сказал король, – чтобы потом вернуться в Краков освежённым и отдохнувшим. А ваше королевское высочество что решили?

– Я? – спросила немного удивлённая Анна. – Я? Как вашему величеству должно быть известно, я совсем до сих пор своей воли не имею. Паны сенаторы гораздо деспотичнее пануют надо мной. До сих пор я от них ничего не могла дождаться, ни урегулирования дела моего и сестёр наследства после брата, ни обеспечения меня на будущее. Много основных вещей у меня забрали.

Анна уже пару раз раньше намекала о том королю. Подняла на него глаза. Генрих зарумянился, совсем забыл о том, что ей обещал.

– А! Прошу верить, – прервал он, кладя на грудь руку, – не моя вина. Всегда панов сенаторов. Что до меня, я готов по мысли и, согласно вашему желанию, решить, подписать.

– Сделайте это, ваше величество, – отпарировала Анна, – потому что неопределённость – неприятна, а, кроме того, я чувствую себя ответственной перед сёстрами за задержку. Я тут одна защищаю дела королевы шведской и княгини Брунсвицкой.

Король слушал уже одним только ухом, желал как можно быстрей выскользнуть, но Анна добавила ещё:

– Очень прошу ваше королевское величество о решении. Мои требования не много значат, слушать меня не хотят, ваше королевское величество имеете право.

Король кланялся и прижмуривал глаза, а губы кокетливо кривил.

– Но вы, ваша милость, можете быть уверенными, что касается меня, – сказал он, – я с закрытыми глазами подпишу всё, что может обеспечить ваш покой. Даже охотно учинил бы жертву.

– Я никакой не приняла бы, я не нуждаюсь в требовании, – отозвалась Анна, – я требую только справедливости. До сих пор не обдумали для меня ничего, а даже к собственности своей прийти не могу.

– А! – прервал вдруг Генрих. – Это несчастное дело того бедного каштеляна со Зборовским! Сколько оно у нас времени забрало, как закрутило всем! Благодарение Богу, оно наконец закончено, хотя я имел то несчастье, что, желая всех удовлетворить, не понравился никому. Зборовский считает меня чрезвычайно жестоким, пани Ваповская – слишком снисходительным.

Из этого тона и звука речи не видно было, чтобы это всё очень интересовало короля. Легко выражался, а двузначная, саркастическая улыбка, к которой был привыкшим, не переставала блуждать по его устам. Иногда, отвлечённый, поглядывая на девушек фрауцимер принцессы, стоящих за ней, один глаз прищуривал.

Принцесса благодарила за обещания, добавила, что положится на них и будет ждать исполнения.

– Хотя я еду в Неполомицы, – прибавил король, – не дадут мне и там покоя и буду помнить, чтобы ничего не залежалось, а дело вашей милости будет для меня самым срочным.

Вскоре потом король, словно этим хотел понравиться Анне, начал расхваливать польскую весну.

– Обещают мне прекрасную охоту, леса, должно быть, превосходны.

– И раньше были полны зверя, – прервала Анна, – а так как там никто не имел права охотиться, сейчас также должно быть изобилие всего.

Принцесса ещё спросила о новостях из Франции и здоровье королевы-матери, на что погрустневший Генрих отвечал, что три дня не имел писем, что его весьма беспокоило.

– О здоровье своей матери я менее беспокойный, – прибавил он, – больше забочусь о возлюбленном брате, который уже давно страдает, а своего доктора Амбруаза Паре слушать не хочет, слишком много охотится и срывает грудь, учась играть на охотничьей трубке.

Принцесса шепнула, что слышала, якобы он также стихи писал, на что Генрих улыбнулся.

– Так говорят, – сказал он насмешливо, – но имеет при этом столько здравого смысла, что этим не хвалится. Короли имеют слишком много дел, чтобы поэзией заниматься. А потом, что же Ронсар?

Королю казалось, что, сверх обычного размера удлинив разговор с принцессой, должен был её уже осчастливить и на долго накормить; закрутился, вежливо кланяясь, кокетливо и весело улыбнулся, гибким шагом танцора пошёл к дверям.

Все девушки смотрели за ним, восторженные, таким был искусным, гибким и молоденьким казался.

Ласку радовало это из-за Анны.

– Такого красивого будет иметь мужа! Нет сомнения, что будет его иметь.

Принцесса после ухода Генриха тут же удалилась в спальню, чтобы там минуту помечтать.

Как ученик, выпущенный из школы, молодой король спешил в свои апартаменты. Тут его ждала великая радость.

Д'Антраге, которого он очень любил, ровесник, приятель, прибыл с письмами из Франции.

На самом деле давно ждали короля Опалинский, Зебжидовский, недавно назначенный воеводой, и епископ плоцкий, но д'Антраге привёз такие желанные новости из Франции – ничего не могло уравновеситься с ними.

Пибрак побежал извиняться, оправдываясь письмами от матери, и паны сенаторы ещё раз должны были уйти ни с чем.

Д'Антраге не имел даже времени снять ботинки, в которых поспешно отбывал путешествие на коне, ввели его в кабинет, дверь которого была заперта на задвижку.

Когда они оказались одни, Генрих, сбрасывая с плеч плащик и шляпу с головы, глубоко вздохнул.

– А! Друг! – воскликнул он, ломая руки. – Когда же я из этого вавилонского плена освобожусь? Ты не знаешь, на твоё счастье, что такое сидеть тут на тяжком покаянии в стране медведей, пива и кривых сабель, где люди по целым дням ссорятся, мирятся, убивают друг друга, а ссоры и мир запивают бочками этого народного напитка.

Он содрогнулся.

– Д'Антраге, что ты мне привёз? Мать? Король? Д'Алансон? Что у вас делается?

Д'Антраге доставал письма.

– Вы узнаете немного из того, что пишет королева, хотя она поручила мне, чтобы это дополнил тем, что доверила мне устно… король всё хуже.

Генрих быстро поглядел.

– Что говорит Паре?

– Молчит, это хуже всего, – ответил спрошенный. – Король совсем жалеть себя не хочет, а кровати не терпит. Болезнь явно усиливается.

– Грозная? – шепнул Генрих.

– По крайней мере ей кажется, – говорил д'Антраге, – нам всем и королеве-матери, которая заранее должна принять меры, чтобы в случае несчастья д'Алансон, король Наварры, а с ними Конде, Туренн и их приятели не подхватили регентства.

Брови Генриха стянулись, письма, которые держал в руке, сжал судорожным движением.

– Мне кажется, – сказал он глухим голосом, в котором чувствовалось пылкое волнение, – мне кажется, что королева имеет достаточно средств, чтобы сделать их безвредными и не спускать с них глаз. Регентство принадлежит ей одной; что бы было, если бы его подхватил д'Алансон. Это нужно предотвратить.

– Я думаю, что предотвратили, – ответил живо д'Антраге, – королева имеет на сердце дело ваше величества, как своё собственное.

– Потому что она также наша союзница, – прервал Генрих. – Нужно иметь глаз не только на моего брата и на этого хитрого короля Наварры, который так хорошо умеет, когда ему нужно, добродушным притворяться. Конде, Монморанси, де Коссе, Тюренн и Тор – опасны.

Д'Антраге усмехнулся.

– Все они так хороши, когда в наших руках, – сказал он, – об этом, ваше величество, можете быть спокойны. Сомневаюсь, чтобы имели время к побегу, а малейшее подозрительное движение свободы их лишит.

– В Бастилии, – пробормотал Генрих.

– Трудней будет с д'Алансоном и королём Наваррским, – продолжал далее прибывший, – но те ни на один шаг без помощников не решаться.

Генрих поднял руки вверх.

– И нужно было, чтобы меня несчастная судьба занесла сюда, на другой конец света, и связала, чтобы только издалека должен был беспокоиться и тревожится.

– Можете быть вполне спокойны, ваше величество, – прибавил д'Антраге. – Королева бдит, ничего упущенного нет.

– Скажи мне ещё о Карле, – прервал Генрих. – Он действительно так плох?

– Делая вывод из лица, – шепнул прибывший, – сдаётся, что болезнь с каждым днём становится более угрожающей. Несмотря на старания врачей, он страшно исхудал, горячка его травит. Паре говорит тем, кому доверяет, что в том возрасте, в каком есть король, болезнь более угрожающая, чем в старости.

– Изменил жизнь? – спросил Генрих.

– Ничуть.

– А молодая королева? – тут он быстро взглянул в глаза приятелю, который его понимал.

– Нет о том страха, – шепнул д'Антраге, – единственным потомком останется ребёнок Мари Туше.

Генрих улыбнулся.

– Тогда никому препятствовать не будет, – сказал он, бросаясь в кресло. – Должно быть, ты ужасно устал, д'Антраге? – прибавил он. – Но я тебя даже для снятия этих ботинок отпустить не могу, пока мне не расскажешь всего. Так жаден я до новостей из Парижа, так соскучился по вам! А! Что за страна! Что за люди! И наконец, как Дамоклов меч, висит надо мной страшная необходимость жениться на женщине, которая могла бы быть моей матерью, а говорят о ней, что она ведьма, что отравила собственного брата и унаследовала от матери все качества, которые тут память о ней делают отвратительной.

Д'Антраге поглядел на него.

– Этот брак… – начал он.

– А! Этот брак, – не давая говорить, добросил король, – этот брак был бы смертью для меня! Чем-то ещё хуже смерти, пыткой…

– Не торопят, ваше величество?

– Я выворачиваюсь, как могу, – начал Генрих живо. – Обманываю, откладываю, не даю им говорить о том даже. Часть сенаторов за меня, я надеюсь через них остальных приобрести.

Опираясь на руку, говорил он с опущенными глазами, и поднял вдруг голову.

– Ты мог бы остаться навсегда прикованным к этим льдам? – воскликнул он. – Д'Антраге, вы на это не согласитесь! Я не выдержу!

Он встал с кресла.

– До каких пор моя судьба останется нерешённой? – воскликнул он.

– Это не должно долго продолжаться, – сказал д'Антраге. – Я знаю, что и королева-мать так думает. Поэтому делает всяческие приготовления, чтобы катастрофа не застала её врасплох.

– Она неизбежна? – тихо, как бы сам боялся того, что имел сказать, шепнул Генрих.

– Так кажется, – подтвердил д'Антраге.

Последовало множество вопросов о подробностях, о пребывании Алансона и короля Генриха, о Конде, о тех, которых король считал более опасными. Посол королевы-матери уверял, что помнили обо всех, что никто не мог ничего предпринять, чего бы внимательная королева заранее не предотвратила.

Наконец д'Антраге был выпущен из кабинета, а Генрих начал читать привезённые им письма.

Весь вечер потом осаждали прибывшего из Парижа, потому что каждый должен был спросить о ком-то, но д'Антраге, открытый с королём, перед другими был скупым на слова. Отделывался неосведомлённостью.

Прибытие этого посла не препятствовало запланированной экспедиции в Неполомицы, куда давно были отправлены кухня, служба, ловчии, приборы. Забрали француза с собой.

Тут, в стороне, король чувствовал себя гораздо более свободным, не столько глаз на него смотрело. Прибывающих панов поили так, чтобы видели не всё, что тут делалось. Генрих мог забыть о пасквилях и недружелюбном к себе расположении, потому что здесь ему о них не доносили.

В Кракове, меж тем, даже этого пребывания не простили, рассказывая о нём страшные вещи. Знали, сколько французы с собой подружек забрали, что Нанету, переодетую в мужскую одежду, Седерин отправил в собственной карете. Уменьшилась численность французов, но ненависть к ним росла.

В постоялом дворе у Гроцика кружились чудовищные слухи о ночных забавах в замке. Замок, хоть закрытый, не имел тайн, выдавала их челядь, а для самой маленькой вещи хватало злого языка, чтобы из неё страшную клевету склеили.

Впрочем, краковская чернь в этом своём возмущении была выражением того чувства, которое отзывалось в высших кругах.

Хотели иметь короля, который бы своё величие учинил великим блеском добродетели; последние лета жизни Августа принесли достаточно уже огорчений и горечи. За это легкомысленные слуги вели за собой позор и унижение.

Нужно было стыдиться за них перед иностранными послами, перед народом, перед светом. Люди вывозили из Кракова только повести о распутстве и беспорядке.

Не один раз уже обыватели разглашали, что такого короля терпеть не годиться; но брак короля со страной казался таким неразрывным, как пастуха с овчарней, как мужа с товарищеской жизнью. Развод был невозможен.

Поэтому выдумывали разные средства, какими бы молодого пана вывести на другую дорогу, а женитьба, соответственно, выдавалась многим одним из наиболее эффективных.

Диссиденты хотели немецкую принцессу, католики вроде бы австрийскую. Анна должна была быть наделена приданым и приговорена на вечное одиночество.

Выздоровевший Талвощ, который долго ходил как заблудившийся, прислушиваясь к тому, что говорили, бунтуя против французов, подхваченный каким-то беспокойством, после отъезда короля начал также куда-то собираться.

Он никому не доверял, путешествие то решал, то откладывал, неуверенный, что предпримет.

Однажды, наконец, искали его у Гроцика, где часто бывал, прислушиваясь к разговорам и слухам, а на вопрос о нём кто-то ответил, что его с утра видели едущим за город.

Талвощ действительно двинулся в Неполомицы. Никому он ни в чём не признался, казалось, однако, что история Заглобы и выезд с ним Дороты были ему подозрительны.

Подозревал красивую Досю, что где-то для кого-то, должно быть, скрывается.

Как напал на мысль, что она могла быть в Неполомицах? Кто же это отгадает?

Городок он застал таким полным, что поставить коня и обеспечить ночлег себе было трудно. Съезд был великий. При короле находились некоторые сенаторы, незаметные урядники, все любимые французы и много примыкалось просящих, которые рассчитывали на щедрость Генриха.

Литвин нашёл себе неприглядную усадебку мещанина, в которой его приняли. Поставив коня, на следующий день, одетый так, чтобы не обращать на себя внимания, пошёл с иными кружить около замка и смотреть на то, что там делалось.

Жизнь была очень шумная. Тут же около замка отведённая площадь служила местом рисования бегающих за кольцом, которым и король иногда забавлялся, или для турнира, хотя они горько ещё несчастную историю Ваповского припоминали.

За гостями тянулось в Неполомицы множество торговцев, надеющихся на них выгодать.

Поэтому безопасно в этой разнородной толпе мог обращаться Талвощ, не будучи выслеженным и узнанным. Он обращал бдительный взгляд на всех входящих и выходящих, на службу, на тех, что занимал замок. Имел даже удовольствие в этот день видеть славную Нанету, которую ему так хорошо описали, что узнал её сразу.

У Талвоща от той мысли, что в подобном товариществе был вынужден искать свою Заглобянку, сердце разрывалось, кровь заливала лицо.

– А! Нет, – говорил он сам себе, – это бред, этого быть не может.

Какое-то смешное, болезненное любопытство продержало его тут аж до позднего вечера, когда все окна загорелись светом и король по возвращении с охоты собирался садиться за стол. В сумраке весь его двор начал двигаться свободнее.

Талвощ уже хотел покинуть замок, когда фигура какого-то молодого мужчины несмелыми движениями обратила его взгляд. Сам не знал почему, при виде её его сердце начало биться. Он стоял так, что идущий должен был пройти тут же.

Чем ближе приближался, тем большая бледность покрывала грустное и изнурённое лицо несчастного Талвоща.

В этом ловком, но боязливо идущем парне он узнал Досю Заглобянку. В первые минуты такая боль его проняла, таким почувствовал себя несчастным, что, онемевший, остался на месте. Она миновала его, идя к воротам. Но в тот же момент литвин, придя в себя, бежал уже за ней и смело в тёмных воротах схватил за руку.

Не в состоянии разглядеть его лица, Заглобянка сильно отпихнула смелого нападающего, который воскликнул:

– Панна Дорота! Это я! Бог мой! Могу ли я верить своим глазам! Вы! В этой одежде! В этом месте! А! Да…

Заглобянка стояла немая, не пыталась даже убежать.

– Да, – отозвалась она дерзко, – это я; чего хочешь от меня? Какое имеешь право?

Её голос замер на устах.

– Право! – крикнул Талвощ, идя за ней, потому что она начала отходить от ворот, словно хотела выйти на внешний двор. – Я имею такое право, как человек, который спасает тонущего.

Дорота, выйдя на двор, остановилась, сложила гордо руки на груди.

– Согласно вам, я уже труп, – сказала она насмешливо, – стало быть, не имеете уже обязанности меня вытягивать.

– Вы! Вы! Вы могли пасть так ужасно, так низко? – начал Талвощ порывисто.

– Видишь, – отозвалась девушка холодно. – Ты пришёл слишком поздно.

Она невесело рассмеялась. Талвощ, несмотря на возмущение, хотел плакать.

– И это, – воскликнул он, – конец всех ваших наук, плод книжек и чтения, мудрости, до которой вы были так жадны!

Заглобянка, ничего не отвечая, пожала плечами.

– Нет, это не конец, – ответила она после паузы, – а каким он будет, я не знаю. Верно то, что не вернусь туда, откуда пришла, но пойду дальше.

– На погибель! – воскликнул Талвощ.

– Может, – холодно снова шепнула Дорота, – но для чего это всё сдалось, что гоняешься за мной, шпионишь и навязываешь мне свою науку и опеку. Видишь, я сделала, что хотела. Развернуться не могу, не думаю. Хочешь отомстить и преследовать меня за это?

Талвощ возмутился.

– Панна Дорота, – воскликнул он, – ты так меня знаешь, что можешь в мести и преследовании подозревать? Вижу тебя погибающей, плакать мне хочется. Ты ошибаешься, думая, что нельзя свернуть. Никогда не поздно.

– Нет, – отпарировала Дорота, которая казалась значительно остывшей, – нет, слишком поздно уже.

Поскольку около ворот крутилось много людей, которые могли подслушивать, Заглобянка медленно пошла дальше, ведя за собой Талвоща.

Остановились среди площади, отделяющей от городка. Заглобянка задержалась. Шла до сих пор с опущенной головой, задумчивая, подняла её, поглядывая на литвина, который тащился за ней, весь проникнутый и дрожащий.

– Талвощ, – сказала она, немного приблизившись к нему, – у меня к тебе просьба.

Не было ответа, погружённый в мысли, подавленный, литвин молчал.

– Утверждай обо мне что хочешь, – сказала она, – но не выдавай перед принцессой и теми, которые раньше меня знали.

– Стыдишься, значит, сама? – прервал Талвощ.

– Стыжусь, грызу себя, я несчастна, – сказала Дося. – Не знаю, как дошло до того, что стало со мной. Я виновата, я виновна в свой судьбе, предназначение… но что стало, повторяю, вернуться к прежнему не может. Сжалься, ругай, но не черни меня перед людьми. Ты когда-нибудь, может, простишь или проклянёшь меня…

Не могла докончить. Талвощ слушал с состраданием.

– Я не должен никому ничего, – ответил он, – к чему бы это пригодилось. Французов итак все ненавидят, но как же ты, ты с вашим разумом могла дать увести себя так подло, так пасть?

– Человек не всегда разум имеет, – сказала она через минуту. – Не спрашивай.

– Какое же будущее? – спросил литвин.

Дося пожала плечами.

– Никакого, я не думаю уже о нём.

Замолчали; литвин ни бросить её не мог, ни так кончить разговор.

– Всё это для меня загадка и тайна, – добавил он потихоньку. – Пусть я хоть узнаю, для кого ты всё так пожертвовала.

Дося подняла глаза и долго на него смотрела.

– На что тебе это сдалось знать, – ответила она. – Стоит или не стоит, было время, что считала его достойным этого. Может, сегодня думаю иначе, – она вздохнула, – но сегодня…

Она повторила почти в отчаянье:

– Слишком поздно! Слишком поздно!

Талвощ не уходил ещё.

– Панна Дорота, – сказал он, – словцо, французы у нас не осядут, о самом короле даже не знаю, сумеем ли мы выжить с ним, а он с нами. Придёт, может, час, когда вам помощь будет нужна. Вы знаете, где меня искать.

Дорота подала ему руку и грустно шепнула:

– Бог заплатит.

А затем, изменяя разговор, добавила:

– Что делает принцесса?

– Иногда плачет, иногда заблуждается, – отвечал Талвощ. – Крайчина и её подруги утверждают и живут надеждой, что король на ней жениться.

Заглобянка рассмеялась.

– А! – прервала она. – Кто ей добра желает, тот подобные мысли должен выбить из головы. Король содрогается от одного воспоминания о ней. Не женится никогда ни на ней, может, ни на какой другой. Люди ему обрисовали принцессу, как опасную отравительницу и ведьму. Знает, что ей около пятидесяти лет, а он…

Махнула рукой в воздухе.

– Заранее её приготовьте к тому, чтобы не заблуждалась, – прибавила Дося. – Снабдят приданым её и отправят куда-нибудь в Мазовию. Никто не обделит её. Бедная сирота, сестра, брат, страна, опекуны, все её оставляют.

– Поговорим о вас, не о ней, – прервал Талвощ, который предвидел, что должен будет расстаться с Досей. – Двор навсегда в Неполомицах остаться не может, вернётся в конце концов в Краков, вы там показаться не можете, что сделаете с собой?

Заглобянка равнодушно передёрнула плечами.

– Как если бы в этом большом Кракове, – сказала она, – или в предместьях не было для меня угла? Скроюсь куда-нибудь от людских глаз.

– А что же это будет за жизнь? – спросил литвин.

– Спроси, как она сейчас? – прервала его Дося, речь которой, слова, звук голоса поведали, что счастливой вовсе не была.

Взглянула на ночное небо, на котором светились ясные звёзды. Холодная, спокойная весенняя ночь какой-то неполной тишиной убаюкивала мир ко сну. Вдалеке слышалось кваканье жаб, какой-то таинственный шелест леса, какой-то шёпот ветра и приглушённое щебетание птиц.

Дося объяла глазами горизонт, подала руку Талвощу.

– Будь здоров! – шепнула она невыразительным голосом. – Не думай обо мне.

И побежала назад к замку.

* * *

В Кракове очень хорошо знали, что делалось в Неполомицах, почти каждый день кто-нибудь туда ехал или оттуда прибывал, но до принцессы Анны доходили только те новости, которые заботливый о ней двор допускал.

Никто из тех, что, как Соликовский или епископ хелмский, ясней видели положение, не смел разочаровывать Анну и приносить ей вести, которые бы её опечалили.

Все видели, что этот брак, которым ещё заблуждались, если бы даже был возможен, был бы очень несчастливым.

Узнавали всё больше этого герцога Анжуйского, который издалека казался рыцарским панычем, а вблизи был испорченным мальчиком, который шутил над всем, а сам нуждался только в забавах и развлечениях. Этими тут трудно было его обеспечить.

Французы убывали, когда пребывание в Польше представлялось для них всё более трудным, забывая о пане, убегали, когда только могли; с поляками ни поговорить, ни понять, ни к их обычаям привыкнуть не мог Генрих.

Тенчинский, ближайший к королю, самый милый ему, может, был слишком благородным, слишком достойным юношей, чтобы мог с ним быть на стопе полного доверия.

С ослеплением и какой-то почти детской простотой подкоморий короля представлял его себе и делал совершенно иным и лучше, чем был в действительности.

Сколько бы раз король с чем-нибудь непутёвым невольно не выдавал себя, Тенчинский не принимал этого всерьёз, а, делаясь серьёзным, вынуждал Генриха к возвращению.

С этим своим подкоморием король был, как со всеми поляками, не доверяющим и осторожным. Лгал попросту, чтобы от него избавиться и выдавать ему себя иным, чем был.

Поэтому также Тенчинский, всякий раз, когда речь была о короле, горячо его брал в защиту, превозносил его качества, объяснял его, ручался за него.

Вечерами обычно подкоморий провожал аж до постели, король при нём раздевался, ложился спать.

Тенчинский сидел, пока тот не засыпал, задвигал занавески королевского ложа и уходил спокойный.

После его ухода, когда не было опасения, что он вернётся, Генрих вставал, заново одевался, прибегали французы, зажигали свет, приносили карты, собирались фавориты, запирали дверь и начинались ночные оргии, банкеты, забавы, о которых один подкоморий не знал.

Кто-то открыл это Тенчинскому, но тот не хотел верить, чтобы король принимал участие в ночных развлечениях – перекладывал это на легкомысленную молодёжь. А так как никакой власти над ней не имел, совсем с этим справиться не мог.

Это происходило в замке почти под боком принцессы, которая также была неосведомлённой родом жизни, какой вёл нареченный.

Она знала только, что он очень любил мать, что писал ей часто, и имел от неё новости, что для этой корреспонденции закрывался, что скучал немного по Франции.

Частым гостем равно у короля, как у принцессы бывал тот карлик Крассовский, которому приписывали, что он первый Екатерине Медичи подал мысль стараться о польском троне для сына.

Крассовский был горд этим и остался в Польше, дабы это своё дело довести до конца. Мечтал он о женитьбе Генриха, находя, что это могло укрепить его на троне.

Рассудительный, живой, остроумный Крассовский, которому хватало товарищеских качеств, не видел ничего ясно, лгал сам себе.

То, чего желал, выдавалось ему возможным, заблуждался, и наконец, ему казалось, что он тут ещё деятельным должен быть и, может, докончить, что начал.

Таким образом, почти беспрестанно кружил между королём и Анной, донося ему, что делалось у неё, ей – что видел на дворе Генриха. Достаточно ловкий король, чтобы оценить карла и суметь этим воспользоваться, прислуживался Крассовским и попросту лгал перед ним.

Когда ему было нужно что-нибудь занести Анне, ему это поверял; когда хотелось о чём-то узнать, из него добывал. Крассовский в доброй вере, думая, что служит своей идее, был инструментом в руке Генриха.

Он представлялся ему очень полезным, потому что в доброй вере, что только услышал, доносил и указывал королю, как и от чего он должен был защищаться.

Частый гость у принцессы, Крассовский там очень старался удержать её и дам-подружек в том заблуждении, что брак должен совершиться.

А так как почти всё было разрешено, часто настаивал, чтобы король думал о женитьбе.

Генрих не хотел его выводить из заблуждения, не говорил прямо, отделывался двусмысленностями.

– А ты невыносимый зануда! – говорил он карлу. – Разве не видишь, что мы тут ещё вздохнуть не имели времени и вовсе о приготовлениях к свадьбе думать не могли? Всё приходит впору тем, что умеют ждать! – кончил он, усмехаясь.

Крассовский потом бежал к Анне, заседал с дамами, которые его нежили и развлекались им, как куклой, и рассказывал им, как с Генрихом, которого знал ребёнком, открыто говорил о женитьбе, и что король жаловался только, что ему на это времени не дали.

Слова карла повторяли принцессе, а был он и казался серьёзным, на слова эти можно было положиться. Приносили они и укрепляли надежду.

Вовсе иная была роль у референдария Чарнковского, который был слишком быстрый и осторожный, чтобы дать себя обмануть лишь бы чем. Он постепенно старался приготовить Анну к какому-то повороту, перемене, которых ожидал.

Он и многие другие с ним не чувствовали, чтобы француз имел твёрдую почву под ногами. В воздухе была какая-то катастрофа.

Епископ хемлский, который молчал, дабы не беспокоить, был проникнут ужасом по поводу непостоянной жизни короля.

Что же от него можно было ожидать? Католики знали, что в страшной ночи св. Варфоломея Генрих был деятельным, хоть не очень явно, – это пробуждало в них надежду, что с главным неприятелем, диссидентами, справится и постепенно укоротит им поводья – это одно радовало… обычаи ужасали.

На дворе с трудом можно было что скрыть, а сам Генрих, хотя порой хотел казаться более суровым, выдавал себя каждый день рассеянностью и неловкостью. Французы его – во сто крат больше и хуже.

Принцесса среди этих всех течений и людей поставленная так, что много вещей видеть не могла и многое не понимала, – дела не представляла себе ясно со своего положения.

Ясные дни надежды перемежались с серыми днями сомнения.

Полностью не могла никому довериться, стыдилась открыть состояние души даже перед крайчиной, которую больше всех любила. В письмах к сёстрам, хоть болезненное слово вырывалось, не говорила всего.

Такая неопределённость будущего даже в более юных летах есть очень тяжёлым бременем – Анна сгибалась под ним.

Крайчина читала это в исхудавшем и грустном лице, стареющем на глазах, а так как ей было очень важно, чтобы Анна могла нравиться, лезла из кожи, бдила, ласкала её, чтобы оживилась и помолодела.

Карлик выехал было поначалу с королём в Неполомицы, хотел там рассмотреться, чтобы описать жизнь Генриха принцессе. В этом шуме, однако, где все позволяли себе гораздо больше, чем в Кракове, среди шумных развлечений, принимающих всё более мужской характер – гонок, стрельбы, непомерного пира, Крассовский вскоре почувствовал себя уставшим, недовольным, и решил вернуться в Краков.

Ловкий придворный, однако же, в дороге себе поведал, что молодости нужно многое простить, и что не всё, что видел, следовало описывать принцессе.

Итак, он прибыл с картинкой, так составленной, чтобы произвести приятное впечатление.

Вёз или нет поклоны от короля, Крассовский сложил их у стоп пани, ручался ей, что Генрих скучает, что скоро, несомненно, вернётся в Краков, что о ней часто вспоминает. Крайчина не подозревала его вовсе во лжи, а считала потом за зло епископу хелмскому, который, слушая об этих больших надеждах, о мечтах о браке, молчал, вздыхал, никогда их ничем не поддерживая.

Правда ни с какой стороны не могла дойти до принцессы.

Генрих, чем более грозные вести приходили из Франции, которые могли его позвать к матери, казалось, всё сильней хочет приобрести любовь и доверие поляков.

Все прибывающие из Неполомиц рассказывали, что при возвращении в Краков Генрих, чтобы лучше познакомиться с людьми, обращается к панам и шляхте со всего края, что желает поручить им себя, приобрести сердца, язык выучить и т. п.

Принцесса, которая давно не могла допроситься, чтобы Генрих признал её наследницей брата, дождалась, наконец, декрета, могла захватить, что осталось от Тикоцинских сокровищ, почувствовала себя более богатой и свободной.

Доброе её сердце тут же подумало о том, чтобы поделиться этим с сёстрами. Минута радости и надежды немного прояснила горизонт.

– Моя королева! – воскликнула обрадованная Ласка. – Видите! Король заботится о вас, помнит, бдит, думает. Сенаторы ещё бы тянули, он разрешил наконец.

После этой первой радостной новости Ясько из Тенчина, королевский подкоморий, которого из Неполомиц, как неудобного свидетеля хотели убрать, прибежал в Краков и на следующий день был у Анны.

Тот также видел всё в самом лучшем свете.

– Я прибыл, чтобы тут всё приготовить в замке к королевскому возвращению, – говорил он принцессе, – у меня приказы короля. Мы будем иметь удовольствие и с великой помпой принимать. Милостивый пан хочет себе сердца приобрести, а он достоин того, чтобы его любили! Благородный, любезный, добрый, без желчи в сердце, желает добра всем; будущее обещается под его правлением счастливое. Все соглашаются с тем, что ни более щедрого, ни более достойного не имели монарха, чем он. До сих пор он нас мало, мы его совсем не знали, но это всё переменится, прекратятся неприязни, ненависть должна быть побеждена.

Тенчинский так долго говорил с воодушевлением, а принцесса в молчании слушала его с сердцебиением.

– Не должны люди его упрекать, – продолжал дальше подкоморий, – что легкомысленно забавляется. Делает он это не для себя, желает узнать и приобрести тех, что его окружают. Эту цель будут иметь забавы, пиры, турниры, гонки, которые я в Кракове и в саду под Зверинцем должен приготовить. Не будем жаловаться на это.

Этим преждевременно тешился Тенчинский.

– Ваше королевское высочество, – прибавил он, обращаясь к Анне, – с дамами своего двора вы должны также быть приготовленными к участию в забавах. Король мне отчётливо поручил просить вас о том. Дам нам нужно как можно больше, красивых и могущих ему служить в танцах. Король любит изящные костюмы.

Крайчина и все девушки, услышав это из уст подкомория, сразу после его ухода засуетились с неизмерной поспешностью, готовя платья, одежду, всё что с как можно большей роскошью и элегантностью выступить им помогало.

Принцесса, никогда особенно не заботящаяся о наряде, хоть меньше тем занималась, дала себя втянуть, поддалась уговорам, бросала порой какое-то слово.

Пару раз припомнила красивую Досю.

– А! – говорила она крайчиной. – Что за неприятность, как нам на этом празднике этой девочки не хватает, могла быть украшением фрауцимер, а таким хорошим была переводчиком. Отобрали у нас её, сама хотела, не могла я противиться. Что хуже, оттянула от меня Талвоща, который мне уже, как раньше, не служит. Стал очень равнодушным.

Действительно, больной, отчаявшийся литвин после последнего свидания с Заглобянкой порой думал о возвращении к матери, в Литву. Там бы ему легче было забыть, создать себе какую-то новую жизнь. Тут ему её всё жестоко напоминало.

Но король должен был вернуться! Она, наверное, также со двором должна была прибыть. Талвощ говорил себе, что мог быть ей нужным.

Странно упрямой в его сердце была эта любовь без надежды, к которой присоединялось милосердие. Не обещал себе в отношении её ничего хорошего, а ведь всегда в несчастье мог пригодиться, потому что знал, что она также могла на него рассчитывать.

Король был виновником этого несчастья бедной девушки, Талвощ до сих пор ни узнать не мог, ни догадаться.

Должен это, однако, быть или сам король или кто-то из тех достойнейших господ, что его окружали. Заглобянка была слишком гордой, чтобы лишь бы кому дать себя захватить.

Литвин обещал себе, что когда двор переедет снова в замок, легче ему будет что-нибудь выследить тут, у Седерина или среди французов.

Во время пребывания в Неполомицах оживлённые отношения с Францией постоянно продолжались, как перед тем. Практически не было дня, чтобы кто-нибудь не приехал в Краков и не был сразу отправлен к королю. Иногда двое послов вместе, для уверенности, прибывали через Германию по разным тракта один за другим.

Новости, должно быть, были очень важные, ибо Генрих ожидал их с лихорадочным нетерпением.

Но тайной было для всех, что принесли из Франции; король не выдал, когда его спрашивали, двор его молчал.

Только по всё большей любезности короля, более весёлому лицу, всё большему оживлению паны сенаторы заключали, что он, должно быть, получил хорошие новости.

Происходило совсем противоположное, но Генрих наперёд уже всё рассчитал и готовился к тому, что решил сделать.

Здоровье Карла IX было всё хуже; всё меньше надежд, что он будет жить; мать писала Генриху, чтобы он был тут же готов, когда позовут, вернуться во Францию.

Польские паны, с которыми король пробовал очень осторожно говорить о том, что, возможно, он будет вынужден поехать на короткое время во Францию, так единогласно запротестовали против этого, что, раз коснувшись этой возможности, король уже никогда не смел о том упомянуть.

– Наияснейший пане, – воскликнул епископ плоцкий, – мы не пустим вас и вы нас оставить не можете. Во Франции вас будет кому заменить, вы нам обязательно нужны. Эта минута, когда между вами и страной заключился брак, и связь, которая вас связывает – навеки. Впечатление было бы ужасное. Даже допустить такого несчастья не можем.

Генрих не только допускал его, но имел уже заранее принятое решение покинуть Польшу. Звала его Франция… там было его сердце… всё. Мать в каждом письме напоминала ему, что ей был обязан. Велела быть готовым.

Врачи уже не имели ни малейшей надежды, чтобы Карл IX мог восстановить здоровье и долго жить.

Болезнь усиливалась и принимала угрожающий характер.

Днём больной развлекался как мог, но ночи были страшные. Приходила горячка, а с ней кровавые картины резни, убийств… как бы воспоминание той ночи, которую века не могли забыть.

Призраки всех погибших в этом неравном бою во главе с адмиралом Колиньи, теснились к ложу, осаждали его, угрожали ему, требовали мести.

Говорили, что Карл тогда потел, а ложе его обагрялось этим кровавым потом. Пролитая кровь врагов мстила за себя на страдающем.

Днём это казалось ему как бы сном, который уже не должен был вернуться, а темнота ночи несла с собой снова те же мучения и тех же призраков.

С каждым днём Карл становился всё более слабым, грудь мучила одышка. Её разрывал кашель. Мать с жалостью и состраданием приходила к ложу сына, который в её глазах читал не любовь к себе, но словно нетерпение конца.

Стерегли д'Алансона… к больному никто, кроме избранных, приблизиться не имел права. Ждали уже только того часа, который мог в любой день ударить и быть последним.

Это пугающее донесение своих приятелей, оставшихся в Париже, король читал с сияющим лицом, с дикой жадностью, без малейшего волнения, которое бы велело догадываться о любви. Были это для него новости утешительные, счастливые. Трон Франции, покрытый саваном, ждал его.

Тем большую любовь нужно было показать к Польше, привязывая её к себе, чтобы её обмануть и не потерять её.

Хотя в действительности он не много заботился об этой стране медведей, как её его молодые дворяне называли, на всякий случай, если бы две короны удалось удержать вместе, – и той бы не побрезговал.

И по крайней мере спокойно расстаться и без трагедии в последнем акте.

В Неполомицах уже начались приобретения сердец и людей, те кокетливые улыбки, та клятва короля, что чувствовал тут себя самым счастливым, что решил сердцем и душой отдаться полякам.

Хотя в охотничьем замке было достаточно свободно и весело, остаться тут навсегда король не мог, не хватало многих вещей, чувствовалась теснота. Кухмистр, пан Францишек Алемани, итальянец, потому что тогда кулинарное мастерство выше других было в Италии, хмурился, что тут не имел всего, что ему было нужно для банкетов, достойных короля.

Конюшни были тесными для коней. Прибывшие с королём женщины как-то здесь слишком ярко выдавались, когда в Кракове их видно не было.

И так в один из последних дней мая было решено возвращаться в Краков. Королю предшествовали кухонные возы, конюшни, доспехи, часть двора. Крайчина прибежала к принцессе с той доброй новостью, что соскучившийся по ней король возвращается.

Почти одновременно с тем послом из Швеции приехал временно ксендз Варшевицкий. Привёз он принцессе письма, не слишком нежные, но во стократ было милее, что рассказал о маленьком Зигмусе, которого принцесса Анна издавна выбрала себе, присвоила, хотела иметь как собственного ребёнка, переливая на него всю любовь, какую хранила в сердце.

Ксендз Варшевицкий с волнением рассказывал, как мальчик красиво молился по-польски, как хорошо говорил на этом родном языке, каким был набожным, богобоязненным не по возрасту и многообещающим.

Анна, слушая эти рассказы о Зигмусе, забывала свои мечты о Генрихе, тогда почти их стыдилась. Говорила, что лучше было любить племянника и ему полностью посвятить себя, чем мечтать о невозможном замужестве, которое ей навязывали.

После этих повествований о Зигмусе (принцесса его в письмах Зысем называла), Анна была спокойной, счастливой, когда надежды на Генриха будили в ней беспокойство, раздражение, отвращение, какую-то боль.

Боялась плохого, предчувствовала его.

Одним вечером прибыл король и пустынный замок тут же неизмерно ожил. Французы, которые, только чувствуя за собой короля, были смелыми, а во время его отсутствия тихо сидели, двигались теперь шумно и суетливо.

С ними вместе приходили вести и заверения, что король решил развлекаться один и других забавлять.

Вилекье и Тенчинскому были выданы приказы. В замке, в саду на Зверинце вечерами собирались играть музыку и устраивать танцы – король очень мило танцевал!

Тенчинский старался заранее уговорить принцессу, чтобы и она раз или два просила Генриха к себе, чему он, наверно, будет рад.

Анна как-то неуверенно молчала, но крайчина тут же закричала, что обязательно из-за одного достоинства принцессе следовало также у себя принимать.

Отданное на хранение в сокровищницу серебро хотели взять для великолепного выступления.

Когда король прибыл, принцесса должна была немного снова о своём возлюбленном Зигмуси забыть, хотя после рассказа ксендза Варшевицкого он ей так снился, как его позже изобразили на гравюре, набожно стоящий на коленях с чётками в руке и глазами, обращёнными к небу.

Сразу после своего возвращения на Вавель, Генрих с приветствием представился принцессе в товариществе почтенного епископа куявского Карнковского и Яна из Тенчина.

Никогда Анна его ещё не видела таким чрезвычайно оживлённым, весёлым, раболепным и милым.

Для неё он, может, всегда был чересчур женственно и изнеженно выступающим юношей, которому не хватало серьёзности, но обаяние и очарование имел великие. Так отлично играл чувственность, к которой принцесса была непривыкшей, что ею хватал за сердце.

Она казалась искренней. Могла ли допустить женщина доброй веры, чтобы кто-нибудь так умело, так предательски умел лгать и святотатственно выражать чувства, которых в сердце не имел.

Весёлость короля, похвалы, которыми осыпал всё и всех, Анну также привели в хорошее настроение.

Заявила о готовности разделить забавы и помочь в них.

– Это для меня весьма необходимо, – сказал Генрих, – потому что без дам, без женщин ни одно на свете развлечение не может быть весёлым, всегда ему чего-то будет не хватать. Общество вашего королевского высочества нам желанно!

С этого дня начались приготовления. Обещали целый ряд пиршеств, вечерних забав при фонарях в саду, гонок, игр и т. п. Тенчинский, оживлённый, бегал, желая показать королю, что Польша не была такой варварской, как считали её французы, и что тут тоже отлично умели развлекаться.

Среди этих дел время бежало чрезвычайно быстро; принцесса давала себя унести этому течению и о заботах своих пыталась забыть.

Затем одного утра, когда Анна в своём спальном покое спокойно разговаривала с Зосей Лаской, советуя ей как одеться на будущий вечер и показывая ей драгоценности, в которые хотела нарядиться, – вбежала Жалинская с изменившимся лицом, как бы испуганная, видимо, неся какую-то страшную новость. Но так как она известна была своей сварливостью и напрасным постоянным недовольством, не произвело это на принцессу слишком большого впечатления. Жалинская, заметив Зосю, уже открытые уста закрыла и хотела уйти, когда, на данный знак Анны, Ласка быстро выбежала в другую комнату.

– Жалинсу, – начала принцесса. – Вижу, что ты пришла с какой-то жалобой! Что же случилось?

Руки старой охмистрины упали, заломанные, на глазах появилась слеза.

В минуту, когда она собиралась говорить, отвага ей изменила.

Анна встала со стула, немного взволнованная, потому что эта несмелость Жалинской доказывала, что произошло что-то чрезвычайно важное. Не привыкла она отступать перед чем-либо.

– Жалинсу моя, говори! Что там такое?

Охмистрина только покачала головой.

– А! Несчастная ты моя сирота, – воскликнула Жалинская, – в предназначении которой кормить предательство и неблагодарных принимать на собственный срам и погибель.

– Говори же, заклинаю тебя, – прервала уже действительно обеспокоенная принцесса.

Жалинская огляделась вокруг, вздохнула и, приблизившись к Анне, вполголоса бросила ей в ухо:

– Как меня живой видите, как хочу моего спасения… так… вот часом ранее, тут, в Кракове, я видела переодетой в мужчину ту недостойную Досю, о которой мы думали, что она у дяди на Подоле… Её французы сбаломутили и выкрали, также, как перед тем Заячковскую.

Принцесса возмутилась.

– Жалинская! Снится тебе! Этого быть не может! Дося! Заглобянка! Она! Она! Боже милосердный!

– Да, она. Эта добродетельная, это гордая Дося, которая ни моего сына не хотела, – говорила Жалинская, – ни того безумного Талвоща… никого…

– Глаза тебя подвели, – прервала принцесса, – в мужской одежде! Она…

Жалинская старалась успокоить.

– Они вовсе меня не подвели, а лучшим доказательством этого, – добавила Жалинская, – что, заметив меня, она тут же убежала.

– Где же это было? – спросила Анна.

– Я вышла сегодня утром в город, – говорила охмистрина, – мне было нужно купить разных вещей, так как их теперь без меры нужно. Я зашла по дороге к Доминиканцам… Она стояла на коленях у алтаря.

Анна молчала.

– Это загадка какая-то, ежели не ошибка, – ответила она, остывая. – Всегда предпочитаю думать, что ошибка, чем верить, что эта достойная девушка…

Уста Жалинской развязались.

– Но я этого давно боялась, – воскликнула она. – Вы ей слишком верили, слишком ей прислуживались. По целым дням была в разговорах и контактах с французами. Летали за ней и она за ними. Кто-то из них ей голову вскружил.

Охмистрина всё больше начала распаляться.

– Несчастный это день и час, когда эти французы к нами прибыли, лжецы, распутники, шуты. Я всегда предчувствовала, что они нам с собой ничего хорошего не принесут.

– Смилуйся, король, король такой благородный, добрый, – начала Анна.

Жалинская отступила на шаг и взмахнула руками.

– Не гневайтесь, принцесса, – сказала она, – я старая служанка. Он столько же стоит, как они все… убедитесь в том.

Анна отвернулась, ничего не отвечая.

– Если это подтвердится, – сказала она, – понесу жалобу прямо королю. Увидишь, что он совершит правосудие. – Тем временем, – прибавила она, успокаиваясь, Жалинской, – хотя я рада бы верить, что глаза твои не ошиблись, моя Жалинская, позволь проверить то, что ты мне принесла.

– Как? – прервала охмистрина с обычной своей смелостью. – Это любопытно!

Принцесса немного подумала.

– Я вспомнила этого достойного Талвоща, – сказала она. – Ведь как он был влюблён в неё. Если бы нас всех обманула, его бы не смогла. Его надобно спросить, поведать ему, он один может узнать правду.

Жалинская покачала головой.

– Мне кажется, принцесса, что такая любовь, как его, слепа… но… А где сейчас искать Талвоща, который редко когда показывается и отболел тяжко от того, что у него Досю забрали.

– Прикажите узнать о нём, – сказала со вздохом принцесса. – Не хочу напрасно тем короля мучить, но, если бы оказалось, что, действительно, обманом у меня её взяли, он должен будет примерно наказать виновников.

Жалинская постояла минуту молчащая и шепнула, уходя:

– Ворон ворону глаза не выколет.

– Прошу тебя, моя Жалинская, – добросила грустно принцесса, – об этом всём ни слова. Мне было бы стыдно, а что если твои глаза тебя подвели?

Жалинская пожала плечами и покачала головой.

Крайчина и подруги узнали по принцессе, что её мучает какое-то беспокойство, но они знали, если сама его не поверяет, расспрашивать и вынуждать признаний не должны были. Они не могли догадаться о причинах этой грусти, потому что всё, в их убеждении, складывалось как можно удачней.

Поиски Талвоща не были безрезультатными, сын Жалинской нашёл его в городе и поведал ему, что принцесса хотела с ним говорить. На следующее утро литвин появился, бледный, исхудавший и как с креста снятый. Принцесса, которая хотела ему открыто сказать всё, видя его таким страдающим, заколебалась. Жаль ей было его. Поэтому начала расспрашивать о здоровье, о занятии, а, так как каштелян Талвощ, дяде его, приехал в Краков, также о нём и о Литве.

Приблизилась наконец и, понижая голос, сказала:

– Что-то моей честной Жалинской привиделось! Представь себе, что вбежала тут ко мне с новостью, что переодетую в мужчину Заглобянку видела вчера у Доминиканцев в костёле. Но это быть не может!

Принцесса поглядела на Талвоща и ещё большую жалость почувствовала к нему. Литвин стоял бледный, как труп, уста его дёргались, безумные глаза летали, отвечать не мог.

– Это не может быть, – повторила Анна, – правда, Талвощ мой? Дося! Она! Нет! Жалинская француза какого-то, не знаю, кого, приняла за неё.

Талвощ молчал, не собрал мыслей и не знал, что ответить. Выдать её? Или спасти? Дал слово, что её не обвинит, но если однажды это было открыто, должен ли был он лгать? Поэтому он колебался с ответом. Признаться в том, что и он знал о том, видел её и не донёс принцессе – не мог.

– Милостивая принцесса, – сказал он после очень долгого раздумья, – милостивая принцесса, поистине не знаю, что о том утверждать. Жалинской часто небывалые вещи представляются, но глаза имеет хорошие. Люди – злые, эта французская чернь, к которой он пристала…

Он не докончил, Анна поглядела на него.

– Значит, допускаешь, что меня обманули второй раз, также как с Зайчковской? – спросила она.

– Я сказал уже, – повторил Талвощ, – что не знаю, что о том думать, но кто же это разрешит?

– Ты знал Досю, она! – прибавила Анна.

– Милостивая пани, – выдавил литвин с болью. – Я знал её, правда, но с прибытия французов она странно изменилась. Пребывала постоянно с ними. Ежели что случилось, не меня, их следует обвинять. Для них нет ничего святого, а с женщинами обходятся, точно ни матерей, ни сестёр не имели.

Принцесса вздрогнула.

– Так о них думаешь? – прервала она. – Но король? Король благородный, добрый, все ему это признают.

Талвощ, подтверждающего ответа которого принцесса долго ждала, стоял немой.

– Ежели тебе кажется, что Жалинская выдумала, – начала Анна, – мой Талвощ, постарайся выследить правду. Не могу отпустить той, которую воспитала с ребёнка, а если она на дороге потерь, я обязана её спасать. Окажется это правдой, чему я верить не могу и не хочу, направлюсь с жалобой к королю. Он отмерит правосудие и накажет виновного.

Талвощ подумал: «Как убийцу Ваповского».

Но громко сказать этого не смел. Поднял глаза, не сказал ничего.

Принцесса, подумав, прибавила:

– Разве она была такой наглой, такой нерассудительной, чтобы тут явно в белый день показываться, где её знает столько особ? Если бы даже можно было допустить самое плохое, думаю, что стыд и срам хоть немного сохранила бы. Я надеюсь, мой Талвощ, что ты сумеешь узнать, есть ли в этом что-нибудь от правды.

Литвин стоял задумчивый.

– Милостивая пани, – сказал он. – Если бы оказалось, что недостойные люди воспользовались слабостью её и легковерием, я не знаю, можно ли сегодня чем-нибудь помочь. Отнести жалобу королю – значит, покрыть её позором.

– Того, что её увёл, мы вынудим на ней жениться, – прибавила принцесса.

Талвощ поклонился и хотел уходить. Анна подала ему для поцелуя руку.

– Мы – бедные, которые не хотим верить в нечестивость человеческого сердца, пока они нам не дадут это почувствовать.

* * *

В первые дни июня вечером король приглашал на развлечение с танцами в сад при Зверинце.

Уже давно говорили об этом празднике, на который и принцесса со своим двором, и много девушек, жён сенаторов и более достойных в Кракове гостей было вызвано.

Сад был великолепно освещён лампами, музыка играла в зелёных, специально для неё построенных шалашах. Для дам и старших стояли шеренгами приготовленные лавки, покрытые коврами. Столы среди старых лип и вязов гнулись от серебра. Алемани два дня работал на кухне, готовя банкет достойный королевских уст.

Во всём городе не говорили ни о чём другом, только об этом королевском вечере, а так как и принцесса должна была на нём присутствовать, придавали ему также значение предваряющего свадьбу.

Не иначе его себе объясняли подруги принцессы.

Доступ в сад не для всех был свободен, потому что и заборы, и стража защищали от натиска толпы; несмотря на это, из города кучами текли любопытные, с радостью хоть посмотреть на проезжающих в карете и издали увидеть иллюминацию сада.

Вечер обещал быть прекрасным, и хотя июньский день был довольно жарким, к заходу солнца, обещая похолодание, лёгкий ветерок повеял с востока.

Лето было во всём своём блеске, со всей благодарностью, какое имеют в странах, продвинутых к северу. Деревья, травы, цветы, всё спешило воспользоваться теплом, бурно развиваясь, разливая вокруг благоухание. Бесчисленные соловьи в кустах наполняли своими песнями воздух, который в этот час прорезали пересекающиеся стаи птиц, группы весёлых ласточек, вереницы тянущихся на ночлег уток и отдельные птицы, вылетевшие из гнёзд на вечернюю трапезу.

Напротив солнца, как золотая сетка, крутились сбитые в столбы однодневные мушки, наслаждающиеся счастьем, которое завтра должны были потерять.

В городе звонили на вечернюю молитву, но даже голос колоколов в этой летней атмосфере расплывался с какой-то блаженной тоской, которая в себе имела утешение и надежду.

Чистое небо, с одной стороны казалось всё золотым, с другой темнело и переходило в голубой цвет. На нём не было туч, а несколько белых облачков, чудесно уменьшаясь на глазах, исчезли и растворились в этом огне.

Из города по большей части пешком спешили любопытные, настроенные так весело, как подобало в этот день. Приветствовали друг друга восклицанием, пожеланием здоровья, а когда посередине тракта, ведущего к Зверинцу, показывались всадники или карета, все обращали глаза на королевских гостей. Они медленно стягивались, как кто хотел, потому что назначенный час не подошёл ещё и те, что лучше хотели разместиться, опережали других. Ожидали давки.

Толпе, среди которой было много богатейших мещан, было на что посмотреть.

Не любили французов, охотно их высмеивали, устраивали с ними стычки, но с любопытством на них глядели, потому что и костюмами, и обычаями не были похожи даже на итальянцев, к которым в Кракове давно привыкли.

Двор Генриха весь отличался чрезвычайной элегантностью, а характер её был не мужской и костюмы, казалось, скорее для женщин, чем для мужчин придуманы. Шёлковые кафтаны из ткани, переплетённой золотом, шитые и стёганные так, что были похожи на платья и женские корсеты, костюмы были полны молний (creves), из которых выглядывали ленты разных цветов, облегающие брюки и чулки, волосы неизменно искусно причесанные, бельё и кружева, драгоценности и перья рыцарей вовсе не знаменовали.

Особенно самые младшие из любимцев короля, у которых грудь была наполовину прикрыта и обнажена, которые подражали движением девушкам, пробуждали у людей смех и выкрики угрозы.

Всё в них, вплоть до тонких брюк и ножиков у ремня, казалось эксцентричным полякам странным и смешным.

Показывали на этих кукол пальцами и давали им обидные прозвища. Но французы были в этот день в таком весёлом настроении, такие гордые собой, что или о том не догадывались, или о том не заботились.

Когда после этих дамочек показывался потом кто-нибудь из польской молодёжи, по-польски или по-венгерски одетый, здоровый, сильный, плечистый, в отличной одежде и покрывающей его так, что красивая фигура казалась значительной, окрикивали весело своих.

Поляки также показывались в самых разнообразных одеждах, а изысканности было хоть отбавляй. Начиная от коней, до панов и челяди, ничего не приходилось стыдиться.

Кареты дам со своей бархатной обивкой выглядели также великолепно, с позолоченными столбиками, с золотой упряжью, чубами и изрисованными гривами и хвостами. Сопровождающая челядь была достойна панов. А всё это румяное, энергичное, здоровое, когда французы при них выглядели промокшими, бледными и слабыми.

Французских женщин, хоть о них знали в городе, тут для показа и сравнения не было вовсе, поэтому лицезреющие не могли сравнить их со своими, но собственным радовались, потому что и матроны, и девушки светились важностью и красой, а их одежду, пожалуй, в излишней роскоши можно было упрекнуть.

Покрылись другоценностями, которые поколения поколениям оставили в наследство, а ткань костюмов светилась золотом, серебром или нашивкой из жемчуга.

Короля из замка ещё не было.

Он всегда опаздывал, сегодня же прибывший к Седерину посланец из Парижа со срочными письмами, должно быть, его задержал.

Между тем, опережая его, ехала со своими фрауцимер принцесса Анна, а люди находили её всё ещё красивой и крепкой, не такой старой, как её лета говорили. Ехала в золотоглаве и драгоценностях, с веночком на головке, но такая грустная какая-то, словно не на танцы, но на похороны сивые кони её тянули.

При ней стройные пажи, её личная стража, урядники, целый венец девушек и целый отряд важных матрон.

Народ приветствовал последнюю из Ягелонок, а она ему отвечала поклонами.

Наконец ропот вдалеке известил о подъезжающем короле. Толпа с ещё большим, может, любопытством, чем всю инфанту, побежала его рассматривать, но с совсем различным расположением. Смеялись, показывали пальцами, передразнивали физиономии и мины французов, их вынужденные движения. Выходки были смелые, никакого уважения.

Генрих не много на это обращал внимания, ехал наряженный, в шляпе дивной формы, обведённой верёвкой жемчуга, улыбаясь своим товарищам, перебирая руками и показывая такое отменное настроение, как бы всё, что происходило вокруг него, его не заботило. Не мог с уверенностью не знать, что обычный люд насмехался над ним, потому что товарищи чувствовали это хорошо и некоторые из них злобно сжимали уста и поднимали кулаки.

Вся эта кавалькада шибко промелькнула и исчезла, въезжая в сад, у ворот которого остановились кареты, кони и челядь от карет с ними.

Внутри музыка уже играла быстрые танцы, которым их научили по большей части итальянцы, поэтому известные в Польше со времён Боны.

Сад по мере того как на дворе темнело, набирал какое-то торжественное очарование, которое ему придавали фантастично разбросанные лампы и тени, живописные группы мужчин в самых разнообразных костюмах, женщин, мерцающих от драгоценностей и лёгкой ткани.

Все должны были признать французам то, что умели устраивать прекрасные для глаз забавы и не жаловались ни на что. Покрывала, ковры, все виды дорогого сукна устилали землю, где было нужно, отделяли шёлковыми стенами, привязанными к веткам деревьев, одни, предназначенные для танца, другие – для турнира.

Не было также недостатка в масках и приготовленных фигурах, принаряженных в какое-нибудь мифологическое существо.

Король, сразу войдя и узнав, что принцесса его опередила, поспешил её приветствовать, как всегда, с подобострастным почтением и уважением. Провёл её потом по саду, показывая иллюминацию, которую как раз поспешно кончили зажигать.

От одних деревьев до других верёвки с лампочками блестели разноцветными сияниями; были это как бы венки каких-то цветов, формы которых принимали.

Музыка раздавалась среди зелёных веток расцвётшей черёмухи.

На одном красивейшем лугу среди сада, окружённом старыми деревьями, поднимались заставленные серебром серванты, все переливающиеся, а несколько огромных столов ждали тут гостей. Итальянская collazione была готова.

Король сначала пригласил на неё принцессу и её девушек, а другие французы пошли остальных приглашённых гостей собирать. За исключением духовных, которые не прибыли на эту вечернюю забаву, сенаторы, находящиеся в Кракове в небольшой численности, два пана Зборовских среди них, много богатой шляхты и урядников, все явились на королевское приглашение.

Во время ужина король был в таком чрезвычайно весёлом настроении, такой оживлённый, как никогда. Казался счастливым, а был только лихорадочно беспокойным. Новости, полученные из Франции, опьянили его, он двигался, смеялся, безумствовал, чтобы не выдать того, что носил в себе.

После ужина начались танцы.

Французским обычаем, открыть их должен был важный, церемониальный Pavanne, который был известен и принцессе Анне. Могла его, не нарушая своей серьёзности, протанцевать с королём, а за ними пошли другие пары.

Ведя медленно Анну, Генрих ей признался, что очень любил танец, но более быстрый и живой. На что она ему ответила, что давно уже по причине траура и одиночества не танцевала, забыла эти танцы и не могла в них участвовать.

– Буду приглядываться, – добавила принцесса, – а это мне доставит великое удовольствие. Поэтому прошу ваше королевское величество развлекаться, согласно вашему желанию, вовсе не обращая на меня внимания.

Король, казалось, только и ждал это распоряжение, и после «Пованна», проводив Анну на место, которое она заняла среди старших пан, сам очень живо начал с французиками готовить следующие танцы.

Все ими интересовались, потому что то те, что видели рисующегося короля с его приятелями в более доверительных обществах, много рассказывали о ловкости, гибкости и изяществе, с какими ни один из его двора не мог сравниться.

После «Пованна» уже можно было сделать точное представление об этом из итальянского танца Corrent, известного под этим названием на польском дворе, который французы называли по-своему, Courante, а испанцы Segidylla. Французам не хватало только женщин, которые бы имели равный опыт в этих прыжках.

Генрих, казалось, всей душой отдаётся этому развлечению, что на панов сенаторов почти неприятное производило впечатление. Было в этом что-то ущемляющее королевское величие.

Танцующие в свободные минуты подбегали к сервантам, на которых стояли постоянно полные кубки венецианского стекла, и обильно их выпивали. Король также много пил. Лицо его зарумянилось, глаза начали блестеть.

После «Куранта», на котором польские девушки показали себя чересчур скромно и серьёзно, не давая французам слишком растанцеваться, король пожелал что-то большего, более безумного, а так как испуганные панны объявили, что чужих танцев не знают, наступили совещания, шёпоты, смешки, бегание за кусты, призывы, и заместо женщин прибежали молодые пажи Генриха, но одетые так, что неизвестно, за что их следовало принимать: за женщин в мужских костюмах, или в мужчин, наполовину одетых в женщину.

У юношей были длинные волосы, причёсанные, в кудрях, опущенных на плечи, грудь наполовину обнажена, а их кафтанчики и брюки были необычного кроя.

Они должны были восполнить отсутствие танцовщиц. Несколько более серьёзных нахмурили лица, но была это фантазия королевская. Почему бы ему не поразвлечься?

Музыканты заиграли популярную «Фирандолу», танец, родом из южной Франции. Имел он все признаки жаркого края, из которого происходил; движения и фигуры, иногда чересчур свободные, поражали, но это ещё было терпимо.

Король ужасно проказничал в «Фирандоле», подскакивал, выгибался, топал, помогал руками и мимикой. Смеялся и как ребёнок этим забавлялся.

Принцесса Анна смотрела, удивлённая и грустная. Той весёлости, непреднамеренно, разделить не могла, беспокоила она её. Иногда она, пристыженная, опускала глаза и вздыхала, но вскоре любопытство поднимало веки. Объясняла себе свою чрезмерную боязливость долгим одиночеством.

Ведя наполовину монастырскую жизнь, не удивительно, что к таким свободным развлечениям она была не привыкшей.

Дамы её двора отворачивали глаза, не смея говорить.

«Фирандола», набирая всё большего огня, всё более безумная к концу, наконец закончилась.

Уже подошла ночь и на её чёрном фоне сверкали звёзды. Во всём саду было чрезвычайно весело, старшие пили и пели, молодёжь, разделённая на группы, танцевала.

Музыканты, игравшие вдалеке, очень потешно соперничали друг с другом. Едва минуту отдыха позволили себе после утомительной «Фирандолы», а король торопил, чтобы времени не тратить.

Танцевали уже более спокойную «Сарабанду» для отдыха, но оживлённые голоса французов требовали Branles, танец, о котором говорили, что был весьма произвольным и требовал большой ловкости и силы.

Догадались о чём-то безумном, и принцесса шептала крайчине, что они могли бы встать и пройтись по улицам.

В действительности её поразила эта беззастенчивость короля, его легкомыслие и движения, которые казались не слишком приличными… Она предпочитала на это не смотреть.

Но вместо того страшного Branles начали играть и танцевать сносный и довольно спокойный Gawot, а король с некоторой предвзятой важностью был в нём очень забавный.

Достойная пани Ласка вздохнула и шепнула.

– Но кто бы догадался, что это король!

И он сам, и те, что с ним скакали, реально, казалось, об этом забыли.

После «Гавота» Анна, которая с сожалением лицезрела танцы, повторно шепнула подруге, что охотно бы прошлась, что слишком долго уже сидели.

И в момент, когда складывался следующий танец, принцесса с подругой и неотступным охмистром Конецким потихоньку встала, незаметно выскальзывая за шёлковые стены того салона, в котором остался король.

Долго ничего не могли говорить и, не зная куда, пустой улочкой пошли дальше, туда, где отзывалась другая музыка.

У обеих, без сомнения, были одни мысли, но было грустно ими делиться.

– Милый вечер, – отозвалась Ласка, – и праздник тоже, можно сказать, устроен с королевским великолепием.

– Только, – вздохнула Анна тихо, – король слишком добрый и чересчур даёт с собой смело вести. Трудно ему потом будет своё величие сохранить.

Ласка подумала немного, должна была его защитить.

– Он молод, – сказала она, – ну и не всегда может развлечься. Что удивительного! Он быстро станет серьёзным.

Шли они так дальше. Среди второго круга деревьев часть французов, которым музыканты похуже играли «Куранту» охотно резвилась, кучка любопытных людей присматривалась к развлекающимся.

Принцесса с Лаской, тихо подойдя, остановились немного поодаль в тени, оттуда скачущие пары хорошо были видны.

Вдруг вскоре из груди Анны вырвался сдавленный крик, она легко ударила, точно испуганная, крайчину и, ничего не говоря, дрожащей рукой указало ей направо.

Глаза пани Ласки, следуя в этом направлении, задержались на юноше, стоящем неподалёку, который, укутанный плащом, в берете с пером на голове, надетом кое-как, также присматривался к танцующим.

Крайчина, увидев его, чуть также не вскрикнула.

Не хотела верить своим глазам.

Если бы не мужская одежда, сказала бы, что перед её глазами была Дося Заглобянка. Принцесса, поколебавшись только мгновение, уже с крайчиной хотела к этому явлению приблизиться, когда Заглобянка (ибо это была она), обернулась, узнала Анну, бросилась в заросли и исчезла.

Принцесса долго стояла, не в состоянии двинуться с места.

– Ты видела её? – спросила она спутницу.

– Я видела кого-то чрезвычайно похожего на Досю, – воскликнула Ласка.

– Но это она сама, – произнесла, заламывая руки, принцесса. – Нет сомнения! Я подозревала бедную Жалинскую, что ей это привиделось. Увы! Боже мой… эта бедная девочка.

И Анна закрыла глаза.

– Моя принцесса, – прервала Ласка, – быть это может!

– На свете, на свете, – отвечала принцесса грустно, – всё, что плохое, может быть. Пойдём отсюда.

Крайчина, видя очень переживающую госпожу, ни утешать её уже не хотела, ни продолжать о том разговор.

Обе вернулись назад той же самой дорогой к месту, с которого вышли, и, почти молча, приблизились к нему. Но Анна не думала уже занять своё место и остановилась немного поодаль, откуда могла видеть танцующего короля.

Музыканты играли Volta, итальянский танец, который во Франции как-то иначе, гораздо смелей и менее пристойно выполняли.

Король, который уже раньше позволял себе очень своевольные движения, видя, что принцесса ушла и, может, думая, что видеть его не будет, и пренебрегая оставшимися старшими дамами и господами, не знал уже вовсе меры и забыл всякие приличия.

Анна стояла ошарашенная тем, на что упали её глаза.

Генрих танцевал в паре с молодым человеком, заменяющим девушку, и разыгрывал с ним сцену любви так бесстыдно, так дерзко, так поражающе, что некоторые из женщин вскочили с лавок, закрывая глаза и разбегаясь во все стороны. Коль скоро двинулась одна из них, на данный пример всполошились другие, начали переворачивать лавки, послышались крики, убегал кто мог.

Ни короля, ни его танцора это вовсе не остановило, скорее, как бы наперекор, с каким-то диким безумием подпевая, начали обниматься, целоваться, и танец перешёл в не поддающуюся описанию сцену, от которой принцесса также как можно живей начала убегать, и не успокоилась даже на боковой улице, на которой нашлось много дам из сопровождения, напуганных этой сценой.

Сердце её билось, лицо обливал стыд и чувствовалась непередаваемая боль.

– Моя Ласи, – отозвалась она дрожащим голосом, – я прошу тебя, где Конецкий? Мне плохо, чувствую себя нехорошо, вернёмся в замок.

Конецкий был в нескольких шагах.

– Жалинская с паннами, если хотят, могут остаться дольше, я вернусь, голова болит; не знаю, что со мной. Мы можем боковыми улицами попасть к каретам.

С помощью Конецкого и двух придворных, которые счастливо нашлись, принцесса, избегая тех мест, в которых звучала музыка, проскользнула, незамеченная, к воротам.

Сюда, кроме неё, устремилось также много старших дам, уставших и удручённых, больше не в состоянии смотреть на эти танцы.

Только молодёжь осталась.

Вид Доси, потом это безумство короля, которое так болезненно кольнуло принцессу, проняли её и неизмерно беспокоили. Поплакав в молчании, вместе с вздыхающей крайчиной они попали в замок.

Но королевской забавы этот побег большей части дам не прервал.

Освобождённые французы только после отъезда принцессы начали резвиться, вовсе уже не заботясь, что подумают и скажут люди.

Генрих до белого дня их удерживал, и только усиленные просьбы Тенчинского, который ходил, очень обеспокоенный, склонили его удалиться на отдых, когда уже было ясно и вставало солнце.

О том вечере принцесса говорить не могла и не хотела, но из её мрачного молчания было видно, что его сильно приняла к сердцу.

Около полудня, вспомнив Досю, велела позвать Талвоща.

Литвин на вечерней забаве не был, потому что всяких таких многолюдных и шумных развлечений избегал.

– Тебе уже незачем трудиться, – сказала она, когда он пришёл, – я вчера своими глазами, сама видела переодетую в мужскую одежду Досю. Жалинская не ошибалась.

– Где? – воскликнул испуганный Талвощ.

– А! На том вечере в королевском саду, – отвечала принцесса. – Она, конечно, не ожидала, чтобы я там прохаживалась. Я встретилась с ней вблизи.

– Если так, – сказал литвин после короткого раздумья, – и мне уже нечего от вашего королевского высочества скрывать. Я видел её также, а, что больше, говорил с ней.

– А! – крикнула Анна, с любопытством приближаясь. – Говорил с ней, повтори же мне… что тебе сказала?

– Ничего от неё не добился, – начал Талвощ, – думаю только, что вовсе не счастлива. Сама признаётся, что погубила себя, не хочет себя оправдывать, но спасать себя не даёт. Плакать мне хотелось после того разговора в Неполомицах.

– Но кто же виновник? Кто? – прервала живо Анна. – Если бы я знала, направилась бы к королю для правосудия.

Говоря это, принцесса припомнила вчерашний вечер, го короля, на правосудие которого возлагала надежду, – зарумянилась и замолчала.

– Я не мог от неё ни о ком узнать, – ответил Талвощ, – знаю только то, что она жила в Неполомицах в замке, значит, кто-то из слуг короля должен был её туда поместить.

Анна не продолжала этого разговора. Талвощ ушёл.

Быстрое исчезновение из сада принцессы должно было поразить короля – знал или нет, что на танец его смотрела? – но назавтра выслал за ней Тенчинского с приветствием, а может, для расспроса.

Принцесса после раздумья нашла подходящим поступить так, как если бы не была свидетелем проделок.

Крайчина уже с утра пыталась почти оправдать Генриха тем, что принцессы не видел, что, может, немного выпил. Молодому нужно было что-то простить.

Анна должна была закрыть в себе, что чувствовала, и молчать.

Тенчинский спрашивал принцессу о здоровье, о котором заботился король, и припомнил от его имени, что Анна обещала устроить для них по крайней мере одно развлечение у себя в покоях.

Это требование смешало Анну, которая долго думала.

– Скажи наияснейшему пану, – проговорила она, – что рада бы его принять у себя, но не знаю, будет ли у меня так охотно развлекаться, как вчера. Рассчитываю время, – прибавила она, – и вижу, что раньше четырнадцатого этого месяца трудно мне будет приготовиться. Поэтому буду просить на четырнадцатое.

Пан подкоморий хотел уже с этим удалиться, когда принцесса, немного подумав, задержала его.

– У меня к вам просьба, граф, – сказала она, опуская глаза, – но это такая чувствительное и неприятное обстоятельство, что мне даже тяжко поведать и признаться в нём. Вы, наверное, слышали, как при жизни моего брата недостойные воспользовались моим добродушием и отобрали у меня Хандзу Заячковкую. Это повторилось, увы, с небольшой разницей. При мне была воспитанница, к которой всем сердцем была привязана, Дося Заглобянка. Красивая была, как расцвётшая полевая розочка, и на удивление умная и степенная. Кто бы это мог предвидеть? Этого ребёнка кто-то из французов сбаламутил и самым нечестным образом обманули меня, украли её. Она тут. Скрывается, и так неловко, что и мои слуги, и я, наконец, сама видела её, переодетую в мужскую одежду.

Тенчинский слушал, показывая всё большее беспокойство.

– Я должна просить короля о справедливости, – прибавила Анна. – Что сталось, невозможно изменить, но пусть виновник женится, такого огорчения нельзя пустить безнаказанно.

Подкоморий, согнувшийся, задумчивый, казалось, размышляет над ответом.

– Неизвестно, кто это допустил? – спросил он.

– Я не знаю, – сказала принцесса, – но король с лёгкостью сумеет узнать о том.

– Я опасаюсь, – ответил сухо Тенчинский, – как бы виновник не был слишком высокого положения. Король многих из своих французов щадить должен, не над всеми имеет власть. Это дело требует большой осторожности, но могу ручаться вашему королевскому высочеству, что буду стараться его прояснить.

В речи пана подкомория чувствовалось, что рад был бы выкрутиться из того, что ему поручили.

Анна начала ещё жаловаться, он выслушал её терпеливо, и ушёл, обновляя заверение, что сделает, что только будет в его силе.

Принцесса знала, что исполнила свою обязанность.

После отъезда Тенчинского тут же нужно был сообщить Конецкому, Жалинской, всем силам двора о приготовлении вечера, назначенного на четырнадцатое. Времени оставалось сравнительно немного, а Анна была так мало привыкшей к приёму многочисленных гостей, к великолепным выступлениям, должна была сюда столько особ пригласить, столько сделать приготовлений, что в голове её закружилось.

Она чрезвычайно заботилась о сохранении своей важности и достоинства, хотела изысканностью приёма не выделяться и не стыдиться перед людьми. А она сама, её двор так давно привыкли к очень простой жизни, к экономии и скромности.

Поэтому снова из казны нужно было достать серебро, навешать портьер, стянуть ковры, которые из экономии также спрятали. Службы также хватало, а кухмистра должна была занять у короля, потому что не имела такого, который бы испорченным ртам изнеженных французов мог угодить.

Принцесса захлопоталась почти до слёз.

Тем временем крайчина, которая до сих пор не хотела отказаться от надежды поженить Генриха и Анну, была обрадована этим новым признаком его… нежности. Так она это называла. Приближался, старался, видимо, о милости, оживлял ту мысль, которая, впрочем, принадлежала к обязанностям.

Ласка и другие дамы, идущие по её примеру, так упорно продолжали в это верить, что порой даже сама принцесса давала ей себя соблазнить.

Спрашивала только часто саму себя: был бы этот брак добрым? Мог бы быть счастливым?

Чаще всего на это отвечали слёзы и большая неуверенность. Такой молодой, такой легкомысленный – можно ли было от него ожидать привязанности? Чем она лучше его узнавала, тем больше сомневалась в том.

В конце концов с разновидностью отречения она отрекалась от собственной воли, говорила в духе: «Будет, что Бог даст, что предназначил! Я не властна над собой, принадлежу стране, прикажут мне иди с ним к алтарю, пойду. А потом… Да будет воля Твоя».

Редко более весёлая мысль проясняла эти тёмные облака тревожных предчувствий; а утешением чаще всего было воспоминание о Зигмусе, который казался ей приёмным ребёнком, как бы её собственным. Почему не думала принять себе свою тёзку Анну, сестру его? Почему она её гораздо меньше интересовала? Не знала сама.

Вдалеке, за туманами снился ей иногда польский трон для племянника. Ради него она охотно отреклась бы от своих прав. Он бы ягелонскую кровь снова сюда привёл на долгие века.

Во вторник четырнадцатого июня с утра в замке бегали, приготавливая этот обещанный вечер у принцессы.

Весь фрауцимер причёсывал волосы и готовил наряды, служба была на ногах, Жалинская и Конецкий оба охрипли, а Анна сидела в спальне грустная, потому что её сердце ничего уже себе не обещало в будущем.

Крайчина должна была для неё сама обдумать наряд и напрасно спрашивала мнение, принцесса равнодушно улыбалась.

– Это всё одно, – отвечала она подруге, – как бы не оделась, не буду ни моложе, ни красивее. Не беспокойся так обо мне, а помоги лучше, чтобы мы не сделали стыда моим родителям, королевскому имени. Французы привыкли к великолепию и расточительности, наш обычай всегда был более простой, боюсь, как бы нас не высмеяли.

Обижалась Ласка на одно это допущение – ей казалось всё очень красивым и со вкусом.

Анна настаивала, чтобы ничего не жалели, и готова была, несмотря на большие расходы, выложить последний грош ради чести своего дома.

Также покои принцессы, которая позвала и друзей, и тех, что были ей явно враждебны, сверкали под вечер всей роскошью остатков после Боны и Сигизмунда Августа.

Королева-мать, хотя очень много вывезла с собой, уходя из Польши, оставила, однако, много предметов, которые забрать было невозможно. Сигизмунд Август любил красивые вещи, таким образом, ткани, ковров, серебра хватало, а великолепные комнаты предоставлялись для украшения ими.

Было достаточно также и красивых лиц у девушек-фрауциммер принцессы, и когда вечером собралась вся группа гостей, было ничего стыдиться. Анна могла с гордостью смотреть на свой двор и группу самых наидостойнейших людей, которая её окружала.

Король подошёл довольно поздно, с тем же очаровательным и весёлым личиком, которое всегда сюда приносил, стараясь понравиться принцессе.

Почему именно этого дня лживая улыбка и любезность не произвели на неё приятного впечатления и ни на минуту не ввели в заблуждение? Анна не знала сама. С того вечера, как видела Генриха безумствующем в танце, какое-то отвращение чувствовала к нему и опаску.

Казался ей таким фальшивым и порочным, как был в действительности. Упрекала в этом себя, а сдержаться не могла.

Танцы, от которых Анна хотела совсем отказаться, такие неприятные они пробуждали в ней воспоминания, должна была начать Паваном с Генрихом, который, кажется, специально старался держаться очень серьёзным. Только в его глазах порой какие-то блёстки иронии пролетали, как бледные огоньки.

От дальнейших танцев решительно отказавшись, принцесса занялась своими хозяйскими обязанностями, сев среди старших дам.

Король, очень оживлённый, не переставал скакать, взял Зосю Ласку, пригласил других девушек на известные им Куранту и Гавот, но до сих пор был сдержан и слишком приличен.

В этот день ни в чём его упрекнуть было невозможно, а грация, с какой выступал в танце, обращала головы, потому что нельзя было отказать ему в учтивости, ловкости движений и искусстве понравиться.

До поздней ночи, при отголосках музыки, танцевали в одних залах, пировали и забавлялись беседой в других.

Только утром король удалился, уводя с собой французов, и все гости начали разъезжаться.

Инфантка благодарила Господа Бога, уходя последней в спальную комнату.

– Моя Ласи, – говорила она подруге, – скажи мне, правда?… Всё нам удалось? Всего хватало? Не постыдились? Не правда ли?

– А! Принцесса моя, – отпарировала крайчина, – ни один праздник так, как этот, не удавался. Люди подобного не помнят.

– Король завтра во дворе под нашими окнами, – добавила она, усмехаясь, – за кольцом будет бегать. Не забудьте же, моя принцесса, выйти на галерею в ложе, чтобы поглядеть на его ловкость и похлопать, потому что это он для вас делает.

Анна пожала плечами и ответила:

– Начнём вечерние молитвы.

* * *

Пятнадцатого, действительно, Генрих и другие французы запланировали бегание за кольцом, упражнение, в котором преуспели.

Оно учило меткому владению копьём, но в Польше эту забаву менее ценили и, как говорил старый Белинский, предпочитали сильную, чем изнеженную и ловкую руку у рыцаря.

Король, как правило, надолго проспал, и не вышел в покои аж до десяти.

Тенчинский, который едва вздремнул, был уже давно готов к приказу.

Из всех поляков пан подкоморий был наиболее приятен королю, и он также любил короля; а привязался к нему с таким ослеплением, что в нём одно хорошее видел.

При графе Яне короля ни в чём упрекнуть было нельзя, так горячо вставал в его защиту, и готов был в малейшем оскорблении чести Генриха проливать кровь. На протяжении всех дней Тенчинский от него не отступал, стараясь предвидеть и предупредить великие желания короля.

Несколькими днями раньше подкоморий имел удовольствие одарить его очень красивым конём восточной крови, который понравился Генриху. Как с тем конём, так поступал он с каждой иной королевской прихотью, стараясь её удовлетворить, хотя бы наибольшей ценой.

За эту милость король, правда, платил ему великой любезностью, привязал его к своей особе, давал явное первенство, но вовсе в свои тайны, в то, что делалось в глубине сердца, не допускал. Лгал подкоморию также как иным полякам, а на свои забавы с французами не приглашал его, скрывался с ними. Бледный и измученный король, выйдя из своей спальни, приветствовал Тенчинского вопросом, не прибыл ли кто из Франции.

Последние, полученные двумя днями ранее, новости из Парижа, велели каждую минуты ожидать катастрофы.

Генрих знал, что Карл лежал в кровавом поту, догорая, мучимый видениями убийств и резни, и что мать не спускала глаз с герцога Алансонского и Генриха, короля Наварры, а Монморанси и Коссе уже были отправлены в Бастилию, Турень и Тор сбежали, Моле и Коконнас под судом.

– Из Франции ни о ком не знаю, – ответил Тенчинский, – но посол императора Максимиллиана просит об аудиенции и ждёт.

Был им Андрей Дубич, и его немедленно ввели. Король, который имел быстрый взгляд, пытался по его лицу отгадать, с чем пришёл. Дубич не показывал по себе, что нёс что-то важное.

Объявил только, что имеет от цезаря собственноручное письмо к королю, с поручением отдать в его собственные руки.

Действительно, в маленьком свитке бумаги, оснащённом печатью с перстня императора, Генрих узнал письмо Максимиллиана, догадался, что письмо должно было содержать что-то важное, и, не распечатывая, поблагодарил Дубича. Ушёл с ним в свой кабинет.

Подкоморий остался с Дубичем один и после короткого разговора проводил к его карете.

Закрывшись в кабинете, король долго не возвращался в покои.

Письмо императора в нескольких словах содержало то, что в Венсенском замке 30 мая умер Карл IX, регентство оставляя матери.

Всё лицо Генриха запылало огнём, но это продолжалось мгновение ока, он побледнел, спрятал письмо и, после короткого размышления, пошёл к зеркальцу, чтобы с его помощью такое сделать лицо, которое бы ничего узнать не давало, ни радости, ни беспокойства. Он должен был до времени скрывать тайну. Впрочем, эта новость, присланная императором, не была официальной. Король не мог сомневаться в её правдивости, но она нуждалась в подтверждении.

Он достаточно знал свою мать и её привязанность к себе, чтобы не сомневаться, что тут же вышлет к нему гонцов.

Он размышлял ещё взаперти, когда один из пажей постучал в боковую дверь.

– Гонец из Франции!

Генрих бросился ему на встречу.

Был это придворный королевы-матери, молодой Шемеран, который, не отряхнувшись от дорожной пыли, спешил к Генриху, а когда дверь закрыли, встал перед ним на колени, достал из одежды письмо и тихо воскликнул:

– Vive le roi!

Король положил на уста палец. Шемеран встал.

– Я знаю уже! Сохраняй тайну! Никому ни слова, пока тебе уст не развяжу. Никто знать об этом не должен.

Гонец, который гнал сломя голову, стараясь, чтобы его не опередили, непомерно удивился, когда из уст короля услышал, что кто-то прибыл сюда спешней него.

– Кто же мог прибыть сюда передо мной! – воскликнул он грустно.

Генрих ударил его по плечу.

– Опередил тебя император Максимиллиан, – сказал он шутливо и, сказав это, снял с пальца драгоценный перстень, который отдал послу.

– Шемеран, – прибавил он, – иди, отдохни, никому ни слова! Понимаешь… Не хочу даже, чтобы ты стоял в гостинице в городе, пусть тебе дадут комнату в замке.

Говоря это, король с письмом матери пошёл, неспокойный, к окну. Шемеран сразу ушёл.

На лице Генриха, не могущая уже укрыться и замаскироваться, излучалась радость. Значит, он был королём Франции! У цели желаний; исполнилось то, что обещала ему мать и чего так горячо желала, был господином этой прекрасной страны, в которой должен был так предивно развлекаться! Смерть брата ни на одну секунду не нахмурила его грустью… Была желанной!

Рассказывали, что по чьему-то наущению волшебник Руджиери слепил куклу Карла IX и на ней таинственным образом совершил убийство, которое живого лишило жизни.

Аж до обеда король сидел взаперти у себя. Один раздумывал, что делать с Польшей, в которой был королём, но вместе невольником.

Прежде чем придёт официальная новость, хотел что-то решить. Кому довериться? Кого позвать на помощь?

В час обеда он вышел, но мрачный и удручённый, а на заботливый вопрос Тенчинского, хорошими ли были новости из Франции, покачал только многозначительно головой. Тот больше расспрашивать его не смел.

Обед прошёл в молчании.

Всё было готово к играм. Достаточно людей собралось вокруг плаца. Пришёл ему о том объявить Тенчинский.

– Граф, – сказал, поднимая к нему глаза, Генрих, – видишь сам, как я устал. Не могу бегать, нужен отдых. Хочу даже сегодня лечь пораньше. Пусть кто хочет забавляется.

Тенчинский немедленно пошёл исполнять приказы. Ни он и никто в замке не догадались ещё ни о чём.

Приближался вечер, когда Генрих способом, к которому французы были привыкшими, дал знать ближайшим своим, что ему нужно посовещаться с ними один на один. Вилекье, Пибрак, Суврей и французский посол, Бельевр, были таким образом созваны.

В замке все так привыкли к частым посланцам из Франции, что никого не удивил ещё один, прибывший под вечер, де Нефи. Вёз он с собой те же самые письма, какие с утра отдал Шемеран, но, кроме этого, он должен был многое поведать устно о последних часах короля и мучениях, к которым Генрих показал себя равнодушным. Гораздо больше расспрашивал его о средствах, какие предприняла королева-мать, чтобы обеспечить себе регентство, пока он не прибудет.

Наказав тайну другому послу, Генрих призвал подкомория и сразу после ужина, жалуясь ему на головную боль, объявил, что идёт в кровать.

С обычной церемонией проводил его Тенчинский, двоих пажей посадил на страже у кровати, зажгли свечи, двери закрыли.

Подкоморий едва имел время удалиться из замка в свою усадьбу под валами, довольно отдалённо расположенную, когда король живо встал, отправил пажей и велел впустить своих вызванных советников.

Они появились все, не один уже раз так на ночные совещания приглашаемые, не предвидя, что их тут ждало.

Вилекье и Бельевр вошли первыми и застали Генриха в длинном чёрном плаще, стоящего в кабинете.

Эта необычная одежда имела уже значение.

– Брат мой умер, – проговорил он чуть сдавленным голосом и доставая письма дрожащей рукой, которые бросил на стол. – Королева вызывает меня, чтобы прибыл как можно скорее.

Суврей и Пибрак подходили, когда он это говорил. Все они приветствовали его как короля, а Вилекье опустился на колени, чтобы поцеловать его руку.

Новость, хотя ожидаемая, произвела такое большое впечатление, что в течение какого-то времени ни один из них говорить не мог.

Бельевр первый заметил, что посольство его здесь было тем самым окончено, и что немедленно должен вернуться во Францию.

Вещь была такого маленького значения, что никто даже на неё не обратил ни малейшего внимания.

– Королева торопит, требует, чтобы я прибыл незамедлительно, – начал говорить Генрих. – Не подлежит сомнению, что, чем быстрей я достигну Парижа, тем для меня и для Франции это будет лучше. Предотвратили всякие покушения, д'Алансон и Генрих охраняемы, но…

– Но, – прервал Пибрак, – тем не менее следует спешить.

– Думаете, – сказал Генрих, – что господа сенаторы так легко меня отсюда отпустят?

Все поглядели друг на друга.

– Ба! – воскликнул Пибрак. – Между Польшей и Францией выбор несомненный. С первой будет… что пожелаете, а вашему королевскому величеству нужно бежать в Париж, не теряя минуты.

– Вы думаете, Пибрак, что их тут лучше всех знаете, что мне Карнковский, Опалинский, Тенчинский устроят скорый выезд? Не будут стараться задержать меня здесь?

Все переглянулись.

Пибрак из них лучше всех знал Польшу, так себе, по крайней мере, льстил, имел тут и сердечных приятелей и жестоких врагов. На него обращались глаза всех.

– Сенаторов в Кракове не много, – ответил Пибрак, – не знаю, захотят ли они взять на себя ответственность и сами разрешить. Могут, что самое правдоподобное, сейм созвать. Я об этой возможности говорил уже с епископом куявским. Он полагает, что без сейма не обойдётся.

– А прежде чем соберётся сейм, – топая ногой, воскликнул король, который крутился на ней нетерпеливо, – прежде чем соберётся и прежде чем наболтаются, пройдут месяцы.

– По меньшей мере несколько, – подтвердил Пибрак.

– Что тут делать? – выкрикнул король, колотя бумагами по рукам.

– Ба! – прервал Вилекье. – Вещь очень простая: не спрашивать о разрешении никого и ехать, когда нужно.

– Силой? – спросил Пибрак. – Не имеем тут войска, к несчастью!

– Но у нас отличные кони, – рассмеялся Вилекье, – и ворота, когда будет нужно, сумеем себе отворить.

– Бежать? – спросил Пибрак.

Король посмотрел на него.

– Мой Ги, – прервал он, – можно это назвать иначе, а признаюсь тебе, что даже побег из этого края, по крайней мере в ваших глазах, должен быть оправдан. Видите, как я тут живу, что терплю… наконец (он содрогнулся) мне угрожают браком.

Суврей громко рассмеялся.

– Ваше величество, – сказал он, – они сами не верят в него.

– Но принцесса постоянно мне угрожает, как Дамоклов меч, – живо начал король. – Вы видели её вчера, это серьёзная матрона, надев ей чепец, она кажется старше моей матери, а скучная, печальная молчаливая и такая кислая, что даже для монашки выдаётся слишком грустной… что же для жены… для… для…

Пибрак прервал.

– А! Этот брак мы легко бы могли так откладывать, чтобы в конце концов сам бы сорвался.

– Кроме того, – воскликнул король с иронией, – мой Ги, ты не находишь, что есть тысячи других обстоятельств, отравляющих мою жизнь, из-за которых я тут остаться не могу? Помогите мне отсюда вырваться; как самая тяжёлая неволя тяготит меня это моё королевство.

Бельевр, слушая, стоял немного в стороне, три советника приблизились к королю, опережая друг друга с заверениями, что готовы на всё, что прикажет.

– Ваше величество, – воскликнул Вилекье. – Из того, что нам говорил Пибрак, можно заключить, что ждать разрешения было бы абсурдом.

– Нужно о нём просить, дабы приобрести время и усыпить их бдительность, но мы должны готовиться к… назовите его как хотите, хотя бы побегом. Я и Суврей берём это на себя. Нет свободного времени.

По выражению лица Генриха было видно, что это уведомление он принимал с благодарностью.

– Это неплохая мысль, – сказал он, – Пибрак пусть ревностно работает над выработкой мне у панов сенаторов милостивого позволения на распоряжение моей особой, а мы тем временем постараемся обойтись без позволения.

Пибрак стоял задумчивый.

– Одно мне важно, – отпарировал он, подумав. – Побег всегда немного опасен. Что за нами пустятся в погоню, не подлежит сомнению. А что если короля на польской земле догонят?

Вилекье возмутился.

– Догнать нас не могут, – воскликнул он. – Всё дело должно так уложиться, чтобы не заметили, прежде чем мы не перескачем границу. Обдумаем до неё самую короткую дорогу… можем расставить коней.

Генрих усмехнулся.

– Не имею ни малейшего опасения, – отозвался он, – ежели Вилекье и Суврей возьмут это на себя. – Много на это нужно времени, чтобы всё приготовить? – добавил он, оборачиваясь к первому.

– Двух или трёх дней хватит, – сказал Вилекье смело. – Я и Суврей не потратим ни часу. Ещё сегодня ночью поедем к Седерину.

– Смотрите, чтобы заранее не забили тревогу, – воскликнул Пибрак.

– Седерин – человек верный, – сказал Вилекье, – можно на него положиться.

А на его ловкость? – спросил король.

– Также, – рассмеялся Суврей. – Глядя на него, никто бы в хитрости и разуме этого тучного мясника не заподозрил, и однако…

Бельевр, который до сих пор слушал молча, приблизился медленными шагами.

– А ты что скажешь на это? – спросил король.

– Ничего, кроме того, что для меня особа вашего величества очень дорога, чтобы за неё не бояться. Поэтому желаю всё хорошо рассмотреть и взвесить более или менее. Я знаю поляков.

– Я льщу себе, что и я их по крайней мере так же хорошо знаю, как вы, – отозвался Пибрак. – Они импульсивные, боялся бы их и я, если бы не были так добродушны, так легковерны, что их всегда на слова ловко взять можно. Спросите епископа Валенции, что им обещал и на что уговаривал. Такие по-детски доверчивые, что верят во всё, кто что им скажет.

– Но обманутые и возмущённые, – прибавил Бельевр, – не знают меры вспыльчивости. Сейчас это Зборовские.

Остальные французы молчали, эта оценка польского характера, в грубых чертах, была довольно точной, никто не мог его ни в чём упрекнуть.

– Побег короля, без сомнения, – прибавил Бельевр, – приведёт их в отчаяние. Будем говорить правду, король имеет уже много неприятелей, умножит он их число. Польшу надобно считать потерянной.

Пибрак покачал головой.

– Может, нет, – сказал он коротко.

– А если бы даже так было, – отозвался Вилекье, – лучше ли рисковать утратой французской короны?

– Той ничего не грозит, – прервал Бельевр, – королева-мать хоть бы год была регентшей, сумеет удержать на поводу тех, которых бы можно опасаться. Советую осторожность, – докончил посол, – из моей любви к пану.

Он низко склонился.

– Не говорю о польской короне, – прибавил он, – но с этой резкостью поляков, которые очень стоят за свою честь, осторожно нужно действовать. Особы короля не уважают, когда чувствуют себя обиженными, а не подлежит сомнению, что за обиду примут презрение их страны, короны и присяги, им принесённой.

Генрих слушал эти выводы Бельевра с очевидным омрачением и недовольством. Посол заметил это, наконец, и умолк.

– Не знаю, – отозвался кисло король, – что решат сенаторы, но мне это всё одно. Я должен ехать, ехать хочу и поеду. Прошу вас только, господа, чтобы об этом моём решении никто не знал. Суврей, Вилекье помогут мне.

Затем король, точно что-то себе припомнил, живо вставил, обращаясь к Вилекье:

– Поговорите о том с командиром моей гвардии, с капитаном Лархант.

Вилекье поклонился.

– А прежде всего я должен ещё сегодня увидеться с Седерином, – прибавил он. – Без него мы ничего не сделаем, ни я, ни Лархант, ни Суврей.

После короткого молчания король, взглядом обойдя собравшихся, сказал ещё:

– Стало быть, мой отъезд постановлен. Это решено. Согласно моему мнению, чем скорее он наступит, тем лучше. При наибольшем старании о сохранении тайны, не удержится она, когда протянется.

Совещание казалось оконченным, и однако никто уходить не смел.

Король бегал по покою, насупленный.

– Нужно всё предвидеть, – сказал он тихо. – Поляки будут гневаться на меня… а в гневе сдержанности не имеют. Готовы даже то, что я имею и оставлю, забрать; драгоценности, кои я привёз с собой, были бы потеряны. Многие из них имеют для меня ценность памяток.

– Надобно уже сейчас отослать их во Францию, – сказал Вилекье.

– Ardier des Issoires, – воскликнул Суврей, – он давно собирался в Париж, можно ему его доверить.

Король, подтверждая, склонил голову.

Бельевр попрощался, желая уходить.

– Господа, – сказал король, обращаясь к ним, – помните о сохранении тайны. Я рассчитываю на это.

Вилекье после короткой, тихой беседы с Сувреем, который остался у короля, незамедлительно выбежал.

Не вступая даже в комнату, не меняя одежды, он сбежал сразу с лестницы, чтобы направиться в город.

Вечерами замковые ворота, хотя были всегда запираемы, постоянно для выходящих и возвращающихся французов почти на протяжении всей ночи должны были отворяться стражею.

Ни для кого не было тайной, что даже сам король часто ночью отправлялся в город и только ближе к утру возвращался, что французы приводили с собой сюда разнообразных особ… и что ночная темнота покрывала своеволие.

Вина этих выходок падала на молодёжь, которая сопровождала короля, хотя она ему только подражала.

Не было трудно господину Вилекье выйти из замка, а так как дело шло о поспешности, сел на первого лучшего коня, какого нашёл в конюшнях осёдланным.

В Старой Мельнице у Седерина ещё горел свет, а из-за избыточного тепла окна были открыты. Развлекались, ожидая, что недавно прибывшие из Франции посланцы заглянут сюда и что-то из Парижа принесут. Между тем ни Шемеран, ни Нефи не показались в гостинице.

Оба они, опережая друг друга, чтобы быть первыми у короля, сломленные дорогой, отдыхали, проклиная императора Максимиллиана, который опередил их обоих с этой новостью.

Вилекье побежал прямо на верх, но вместо того чтобы искать Седерина в комнате, в которой слышался гомон собравшихся французов, вызвал его из неё через слуг.

Седерин вышел своим размеренным шагом, не догадываясь не о чём слишком важном.

Поскольку Вилекье был в великих милостях у короля, владелец Старой Мельницы очень почитал его и низко ему кланялся. Увидев его и заметив на лице выражение какого-то нетерпения, отворил, не спросив его, дверь отдельной каморки, в которой обычно устраивал совещания, требующие свидания наедине.

Комната была – настоящий копернаум, полная шкатулок, шкафов, сундуков, ящиков, оружия и разнообразного хлама, отданного на хранение Седерину.

Вошли в неё, прежде чем принесли свет, задевая расставленные предметы… но тут же и слуга вбежал со свечами. Вилекье бросил на стол шляпу.

Седерин стоял, заложив за спину руки, предвидя, что речь шла о чём-то важном, прежде чем Вилекье пораздумал и сказал:

– Господин Седерин, – сказал он наконец, приблизившись к нему, очень сдавленным голосом, – или счастье можешь нам обеспечить (votre fortune est faite), или можешь нас и себя погубить. Пришёл я к тебе от короля с очень, очень важным делом.

Седерин склонился. Привыкший к преувеличению в словах французов, которые всё увеличивали, не привязывал чрезвычайного значения к этому объявлению Вилекье.

– Я для приказов, – сказал он холодно. – Вы знаете, я всегда готов служить.

Вилекье положил на уста палец.

– А сначала – молчание! Под страхом смерти!

Седерин до сих пор отвечал только головой.

Вилекье раздумывал, морщился и подбирал слова.

– Король, вероятно, в эти дни, как можно скорее, допускаем не далее, чем через несколько дней, должен выехать из Франции. Король, брат его, умер. Французская корона перепадает на него. Он должен отсюда прочь. Поляки его, наверное, выпустить не захотят, он ждать их позволения не может. Следует обдумать средства побега… я обратился с этим к вам. Капитан Лархант вам поможет.

С напряжённым вниманием слушал поначалу Седерин, но, поняв, в чём дело, побледнел как труп, поднял руки, схватился за голову, долго молчал.

Вилекье испугался этого молчания.

– Господин Седерин, – воскликнул он, – говори, нет свободного времени. Король рассчитывал на вас.

Седерин начал заикаться – потел и вытирал лицо.

– Господин граф, – сказал он сдавленным голосом, – господин граф, я полностью предан королю, но… я знаю поляков и Польшу. Рисковать нужно не только моим имуществом, всем, что имею, но в то же время жизнью. Если король тайно сбежит, те, что ему помогут, будут очень сурово осуждены.

На господина Вилекье это не делало впечатления.

– Естественная вещь, – сказал он равнодушно, – что ты должен спасать свою жизнь, это твоё дело! Что касается имущества, потери тебе французский король сумеет наградить и заплатит за польского короля.

Несмотря на это успокаивающее заверение, Седерин не переставал вытирать пот и тяжко вздыхать. Уставился в пол.

– Так быстро, – воскликнул он, – устроить такую трудную вещь!

И он широко вытянул руки.

– Или быстро, пока никто ни о чём не догадался, или позже совсем не будет возможно, – добавил Вилекье.

Он поглядел на Седерина, который ещё не мог прийти в себя.

Потом приблизился и положил руку на его плечо.

– Королю очень важно то, чтобы как можно скорей попал во Францию, – сказал он, – ты должен это понять. Пусть стоит, что хочет, благодарность будет безгранична. Поговорим, как и что начнём.

Седерин ещё не совсем пришёл в себя.

– Не удивляйтесь, – отозвался он после долгой паузы, – что мне нелегко собрать мысли. Дом, торговлю, имущество, себя, жизнь, всё ставить должен. Ставка велика.

– Но определённо выигрышная и во сто раз её превышающая, – прервал Вилекье.

Седерин, точно нуждался в подкреплении или во времени на раздумье, выскользнул, обещая тут же вернуться, и вернулся, действительно неся кубки и вино. Один из них сам высушил.

Задумчивый, он ещё постоял немного.

Вилекье всё больше его будил.

– Значит, что же? Значит, что же?

Седерин с глазами, уставленными на стол, по которому перебирал пальцами, не отвечал. Наконец, остыв от первого впечатления, открыл рот.

– За королём, несомненно, погоня пуститься, – сказал он. – Нужно себя обезопасить, чтобы как можно позже опомнились, а дорогу так обозначить, чтобы как можно скорее достигнуть границы. Ежели короля догонят на польской земле, не пустят его дальше.

Вилекье подтверждал.

– Кто же это мог предвидеть, – добавил Седерин мрачно, – что дойдёт до тайного бегства? Никто не готовился к этому… а тут спешность нужна.

– Наибольшая, – подтвердил Вилекье.

– Мы должны выслать вперёд коней, потому что одних не хватит, – говорил Седерин. – Сколько особ будет при короле?

– Кучка не большая, думаю, – ответил Вилекье, – но ничего ещё не обозначили. Конями, может быть, нас Лархант обеспечит.

Стали говорить о подробностях, которых столько навязывалось, что Седерин каждую минуту ломал руки. Вилекье от имени короля настаивал на поспешности и тайне. Не давал на приготовление больше, чем три дня. Знал короля и его нетерпеливый темперамент.

В итоге Седерин уставшим голосом спросил:

– А что же с Польшей будет?

Не получил на это скоро ответа.

– Не знаю, – сказал в конце француз равнодушно, – это зависит от панов поляков. Ежели согласятся на условия короля Франции, могут остаться под его властью. Я думаю, это для них было бы довольно почётно… ежели возмущаться и бунтовать будут…

Он показал рукой, что о том не заботится, естественно, король и он.

Седерин погрустнел.

– Вы не знаете поляков, – ответил он. – Они себя вовсе, хотя бы в отношении и сравнении с Францией, отсталыми не чувствуют. Ежели король пренебрежением их обидит, сбросят его… сбросят. Тем легче придёт детронизация, что до сих пор некоторые земли не хотят его знать и признавать. Польша потеряна! – заключил Седерин.

– Я по ней плакать не буду, – отозвался Вилекье, – а думаю, что и король скоро утешится.

– В первые минуты негодования и испытанного позора, – добавил Седерин, – на тех, которых поляки будут иметь в руках, жестоко отомстят. Помните об этом. Не говорю о себе, хоть я первым буду погублен, но и о тех, которых король тут должен оставить, потому что всех не заберёт, нужно думать.

– Мы имеем всё же и много приятелей здесь, – прервал француз. – Епископ куявский, подкоморий Тенчинский…

– Те все против вас обратятся, – говорил Седерин, – должны будут защищать себя, потому что короля оборонить не найдут способа. Он клялся полякам.

Вилекье сильно нахмурился.

– Вместо того чтобы быть им помощью, потревожишь его трудностями, – воскликнул он гневно. – Я не за этим сюда пришёл.

Седерин прошёл пару шагов, взял его за руку и поцеловал её.

– Успокойтесь, – сказал он, – нужно предвидеть всё.

– Но не так черно видеть, – сопротивлялся француз. – Поляки погневаются, это верно, но мне кажется, что оценить также должны ту честь и пользу, какие приобретут, когда король Франции будет в то же время и их королём.

Седерин покачал головой.

– Вы не знаете людей, – повторил он.

– Более или менее, готовьте коней до императорской границы, – закончил он. – Раз её пересечём, мы в безопасности. Император первый дал сегодня знать королю о смерти брата и, несомненно, облегчит ему дальнейшее путешествие.

– Не сомневаюсь и я в том, – сказал, улыбаясь, Седерин, – императору это будет на руку, потому что старался о Польском троне, и предвидит уже, что останется опустевшим. Обеспечит конями и людьми!

Вилекье нахмурился.

Раздумывали ещё, когда дверь отворилась и вошёл Лархан, которого прислал Суврей.

Лархант, мужчина средних лет, солдат с детства, отважный, забывчивый, полный тщеславия, великий самохвал, выглядел молодцом, который должен был рисоваться в опасностях. Спешил он сюда, потому что авантюра была для него желанной, а надежда выехать из Польши, где ему не везло и уже несколько раз случались неприятные стычки с рубаками, весьма улыбалась. Лархант пришёл сияющий.

Видя его таким охочим до дела, когда Седерин ходил обеспокоенный и прибитый, Вилекье показал на него хозяину.

– Возьми его, капитан, и отряхнись от плохих мыслей! – подхватил, смеясь, Лархант. – Прошу представить этих дорогих моих поляков на следующее утро, когда хватятся короля! А! Что бы я дал, чтобы на это посмотреть и порадоваться возмездию. Достаточно нам надоели своей невыносимой гордостью. К несчастью, я этого не увижу, по той причине, что должен сопровождать короля, и иначе его не отпущу. Кони нужны добрые, это не подлежит сомнению, – докончил он, наливая себе вина, – но и несколько сильных рук не помешают.

Он поднял крепкий кулак вверх.

Седерин по-прежнему стоял хмурый.

– Господин Седерин, a nous deux! – начал Лархант. – Мы обдумываем, посчитаем, и живо! Живо!

– Да, – забормотал Седерин, – вам бы хотелось как можно скорей отсюда вырваться, я понимаю, но я также должен думать о том, что могу остаться и попасть в руки жадным до мести.

Лархант подмигнул Вилекье и сильно хлопнул по плечу хозяина.

– Отваги! Ничего с вами не станет, – воскликнул он. – Не выдаст вас всё-таки король, и никто знать не будет, кто нам помогал.

Седерин недоверчиво покачал головой, но уже Лархант, не теряя времени, начал выяснять и расспрашивать о численности коней и способе их сбора. Требовал иметь запасных иноходцев, хотел самых выносливых и быстрых.

Рассуждали потом, где и в каких местах поставить коней, кто мог проводить ночью короля, какая дорога была более безопасная.

– В том будьте уверены, – сказал Седерин после раздумья, – что, когда узнают о побеге короля, когда поднимут тревогу, не кто-то один, но целые толпы побегут на все дороги ловить и хватать, что тем французам и приятелям короля, которые останутся в руках поляков, будет неудобно и они должны будут пережить тяжёлую минуту.

Седерин не мог успокоиться.

Уже светало и Вилекье собирался возвращаться в замок, потому что предвидел, что король также спать не будет и позовёт его утром, а Лархант ещё мучил несчастного Седерина, пытаясь прибавить ему храбрости.

Это не прошло ему легко. Капитан гвардии рад был, что возвращался в свою Францию из края пива и медведей, как его называл, а Седерин предвидел, что Польшу, в которой накопил имущество, состояние, дом, всё должен будет бросить, вдобавок рискуя головой.

Редко случалось, чтобы король сам созывал панов сенаторов на совещание, чаще всего они сами должны были просить об аудиенции и решении срочных дел. Не много их находилось тогда в Кракове, и все во вторник утром, получив приглашение в замок, сильно этому удивились.

Мягкий и добродушный ксендз-епископ хелмский порадовался этому успешному синдрому.

– Благодарение Богу, – сказал он, одеваясь, чтобы поспешить в замок. – Добрый знак, начинает заботиться о своих королевских обязанностях, которыми пренебрегал немного. Божья милость!

Встречающиеся уже во дворах Зборовский, краковский воевода, Тенчинский, Пстроконьский, приветствовали их вопросами.

– Не знаете, зачем нас вызывает король?

Особенно обращались к пану подкоморию, о котором все знали, что имел милость и доверие короля.

Тенчинский ни о чём не знал.

– Я видел короля вчера вечером, – ответил он, – он был уставший и грустный, но ни о каком таком срочном деле не вспоминал.

– Утомили его забавы, – прервал немного издевательски каштелян Черский, Пстроконьский, – хочет развлечься, слушая польские речи, которые понимать не будет.

– Ручаюсь вам, – стал в оборону Тенчинский, который всегда старался заслонить короля, – что он рад бы нашей речи научиться.

– Нет для этого лучшего способа, – добавил Пстроконьский, когда уже входили в залу, – как на польке жениться. Пусть ускорит свадьбу с инфанткой. Probatum est.

Сенаторская зала, довольно обширная, украшенная, казалась грустной и пустой. Пыль лежала на лавках и, несмотря на открытые окна, запах нежилой пустоши, пыли и забвения пронизывал воздух.

Медленно стягивались господа сенаторы, предвидя, что численность будет небольшой. Тихо вошёл маршалок Фирлей и, едва поздоровавшись с теми, которых застал, занял место на стороне первой лавки. Вошёл потом Остафий Волович, каштелян Троцкий, приветствуя Зборовского, который разговаривал ещё с Тенчинским, за ним явился Жалинский, каштелян Гданьский, достаточно покорный и скромный.

Немногих дольше можно было ожидать. Напрасно спрашивали о нескольких, узнав, что их в городе не было.

Важнейших совещаний никто не ждал, а весна вызывала всех на деревню.

Король обычно довольно долго заставлял себя ждать, и в этот раз не ожидали его скоро, собравшись в маленькие кучки, когда Тенчинский, выйдя на минуту, вернулся, объявляя короля.

Отворились широко двери. Генрих шёл, ведя за собой Пибрака, как переводчика, для помощи.

Взгляд на него указывал, что он прибыл с чем-то важным, лицо имел мрачное и торжественное.

Вдобавок необычная одежда обращала взгляды. Весь одетый в чёрное, даже без цепочки на шее, король на спине имел какой-то чёрный тяжёлый плащ, волочащийся за ним, какого никогда не носил.

Едва господа сенаторы заняли места, когда Генрих вынужденным голосом, понурым, начал говорить.

– Я пришёл, господа сенаторы, поделиться с вами своей болью. Дошла до меня от королевы-матери грустная новость, что любимейший брат мой, король Франции, окончил жизнь. Не сомневаюсь, что вы отдадите ему надлежащую честь, потому что Польшу он любил также, как Францию и был ей самым доброжелательным.

Едва задержавшись на минуту, Генрих дал знак Пибраку, чтобы прибыл ему на помощь. Сенаторы поглядывали друг на друга, сидя в молчании, всех их охватила какая-то тревога и беспокойство.

Но Пибрак уже, достав письма из Франции, начал их читать.

Предчувствовали, что король будет, наверное, требовать позволения отъехать для захвата власти, и сенаторы изучали друг друга глазами, пытаясь понять, что делать и как должны отвечать, когда король сам за Пибраком возвысил голос:

Привлекло чрезвычайное, почти неестественное спокойствие и резигнация, с какой начал говорить.

– Я буду вынужден, – сказал он, – направиться во Францию, – это несомненно; между тем, регентство в руках моей матери, в стране царит спокойствие, ничего не угрожает. Поэтому у меня есть время подождать, но обдумайте мой отъезд и решите.

Прежде всего, – добавил он, поворачиваясь к тем, которых особенно желал привлечь на свою сторону, – прежде всего нужно дела этого королевства так устроить, чтобы ему спокойствие и хорошее правление было обеспечено. Это моя обязанность и мы должны срочно этим заняться.

Всё, что он говорил, было таким красивым, рассудительным, таким льстивым, что никто из сенаторов не нашёлся что ответить. Молчали под впечатлением известия, которое их встретило совершенно врасплох, а они были в таком маленьком количестве, что боялись что-либо решать.

Король вздохнул.

– У нас есть время, – повторил он, – ничего туда не гонит, – сказал он после маленькой паузы, – однако же ничего предвидеть невозможно. Для дел моего французского королевства могу стать нужным, поэтому я просил бы вас, чтобы вы ускорили созыв сеймиков и сеймов.

После речи короля царило молчание, шептались, советуясь, кто ответит. Выпало на Зборовского, который начал со слов скорби и сочувствия к королю.

– Милостивый пане, – добавил он, – позволишь, чтобы мы, так неожиданно застигнутые, могли посовещаться. Дело великой важности, нас маленькая кучка, а ответственность лежит важная.

Услышав это, король, как бы рад был освободить себя от дальнейших разбирательств, живо встал и объявил через Пибрака, что оставляет панов сенаторов для дальнейшего обсуждения, что им делать дальше, а сам собрался к выходу.

Собравшиеся паны, в молчании попрощавшись с Генрихом, остались на своих местах, и после его ухода сидели встревоженные, неуверенные, что предпринять, словно молния упала между ними.

На лицах видно было замешательство. Особенно Карнковский, епископ куявский, дрожащий, казался доведённым до отчаяния этой новостью.

Он принадлежал к тем, кто с Тенчинским поддерживали короля и складывали на него самые большие надежды. Сама мысль, что Генрих мог бы уехать, и, пренебрегая польскими делами, посвятить себя Франции, устрашала епископа.

Вскоре после выхода короля приготовились к пылкому диспуту в зале сенаторов, и три часа продолжались разные голоса, нарекания, страхи, прогнозирования, которые тем окончились, с чего начинались; нужно было как можно скорей созывать панов, разослать письма шляхте, собрать народ, чтобы решить, можно ли допустить своему новоизбранному королю выехать во Францию, где мог подвергаться гражданской войне и опасности.

В минуты, когда покрытый траурным плащом король шагал в залу объявить о смерти брата созванному совету, до сих пор сохраняемая тайна о пришедших из Франции новостях дольше уже сохраниться не могла.

Сами французы её выдали.

Охмистр Конецкий, который как раз шёл к инфантке, встретил в коридоре Тенчинского. Бледный и смешанный подкоморий остановил его и шепнул грустную новость.

Конецкий, человек слабый и беспокойный, спросил, поднимая вверх руки:

– Пане граф, а что же будет с инфанткой? С королём? Со свадьбой?

Тенчинский пожал плечами.

– Король во Францию хочет ехать! – ответил он, спешно уходя.

Не в состоянии ни от кого ничего больше узнать, охмистр поспешил наверх к своей госпоже.

Там не знали, не догадывались ещё ни о чём. Доносили только Анне, что вчера несколько послов прибежало из Франции.

Крайчина с Зосей стояли, ожидая принцессу, когда вбежал Конецкий, ломая руки.

– Король французский умер! – воскликнул он. – Новость пришла из Парижа. Наш Генрих, вынужденный или по доброй воле, собирается во Францию.

Он кончил эти слова, когда вошла медленным шагом Анна, побледнела, услышав, что он принёс, и Ласка должна была её поддерживать, потому что боялась, как бы не ослабла.

Принцесса, всегда набожная, едва остыв, с резигнацией встала на колени у кресла, ближе стоящего, и начала молитву за душу умершего. По её примеру пошли все.

Она желала узнать подробности, потому что Конецкий ничего не принёс, кроме известия о смерти. Было некого послать, к кому обратиться за подробностями. Король, слишком занятый собой, об инфантке забыл.

Только теперь охмистр вспомнил, что видел во дворе карету епископа хелмского и догадался, что он, должно быть, находился в сенате; пошёл к нему.

Вскоре вернулся вместе с ним.

Епископ, как и другие сенаторы, был ещё под впечатлением тревоги, какую пробудило в них желание короля. Епископ куявский как раз начал диспуты с того, что следовало как можно скорее созвать сейм и насколько возможно стараться задержать короля.

Тенчинский и другие, казалось, бояться, как бы король, выведенный из себя проволочкой, не поступил своевольно.

Нужно ему было обеспечить путешествие.

Епископ куявский этому противился, имел предчувствие, хоть его не показывал, что, раз выехав из Польши, король в неё не вернётся.

От епископа хелмского не много могла узнать принцесса, он говорил, что, хоть казалось, что король хочет терпеливо ждать позволения отъезда, видно было, что в нём срочно нуждался.

В душу Анны вместе с первой вестью о смерти короля вступило убеждение, что мечты о Генрихе, о браке, о будущем были окончены! Не оставалось ей уже ничего, кроме сердца, болезненно стиснутого последним разочарованием в жизни.

На веки навернулись слёзы, которых не хотела показывать перед людьми, стыдясь своей слабости.

Из замка отголосок о смерти французского короля, одновременно уже с желанием отъезда Генриха, с быстротой молнии перешёл в город.

Невозможно описать впечатление, какое учинил.

Враждебность к французам была и так уже возбуждена, теперь она яростно взорвалась, потому что затем начали, опережая малейший признак вероятности, кричать, что король наверняка оставит Польшу.

Одни почти этому радовались, другие хотели силой задержать Генриха!

В одну минуту на рынке, на улицах, в Сукенницах, в ратуше люди начали собираться, сбегаться, обсуждать, принимая такие грозные физиономии, как если бы уже что-то произошло, или тут же угрожало.

Оживление, которое царило среди французов, а этого они не могли скрыть, как-то оправдывало беспокойство в городе.

Кроме того, из замка, из дворов сенаторов около полудня начали отправлять гонцов, письма, посланцев на все стороны.

Седерин, заметив, что делается, как можно быстрей отправился в замок, заклиная Генриха, чтобы делал, что только было в его власти для усыпления подозрений, для успокоения людей, которые догадались о его побеге.

Что касается своей особы, Генрих, чрезвычайно умело панующий над собой, был уверен, что не выдаст себя; чем был более нетерпеливым, тем прикидывался более спокойным, но Пибрак и иные не умели, хоть о том старались, скрыть горячку, какая их сжигала.

Король должен был немедленно позвать Ларханта и поручить ему, чтобы в течении двух дней ни малейших приготовлений, ни малейшей возни и движения не было в замке.

Карлик Крассовский, который в то время жил в каменице Зборовских и там узнал о смерти короля, одевшись в траур, поспешил с соболезнованием к королю; из нескольких разных уст узнал, будто бы очень точно, что Генрих едет во Францию, а если ему в разрешении откажут, готов бежать.

Крассовскому, который лучше, чем другие, знал Генриха, это показалось вероятным, но возмутило его.

Он, также как епископ куявский, как Тенчинский, как все приятели короля, был очень подвержен опасности, почти ответственен, если бы тот, пренебрегая Польшей, её покинул.

Крассовский первого, что ему поведал, обругал, но, прежде чем попал в замок, пять или шесть повстречавшихся особ по дороге повторило ему что Генрих несомненно должен бежать.

Один из панов (был им молодой Радзивилл Сиротка) шепнул на ухо карлу, что даже некоторые приготовления заметили в замке и у Седерина.

Крассовский как можно быстрей погнал в замок, но король как раз после совещания сенаторов слушал доклад епископа куявского, подступить к нему не было возможности.

Карнковский заклинал Генриха иметь терпение, не делать ничего без согласия сенаторов.

С улыбкой, как успокаивающим ответом, Генрих, предвидя уже необходимость этого, показал епископу недавно приготовленный Пибраком акт, которым королеве-матери давал полномочия в регентстве.

– Видишь, отец мой, – сказал он, – что если бы я не хотел остаться и терпеливо ждать, что вы решите, не нуждался бы в высылке матери этого акт, который Бельевр сегодня с собой забирает. Поэтому, прошу вас, покажите это сенаторам, успокойте их, заверьте, что не учиню ни одного шага без вашего ведома.

Карнковский вышел, благодаря Бога, что король оказался таким послушным, когда почти силой ворвался в покой карлик и упал Генриху в ноги.

Он начал с оплакивания Карла, к которому король слёз не имел уже… только грустно нахмурился.

– Наияснейший пане, – прибавил тут же карлик, подскакивая, чтобы лучше дать себя услышать. – Ради Бога в Троице единого, по всему городу кружат слухи, что хотите уехать, люди говорят, бежать! Смилуйтесь над собой и над нами!

Он ломал в отчаянии руки.

Генрих прыснул отлично деланным смехом.

– Ты обезумел, petit Jehan! – воскликнул он. – Обезумел! Как же можешь ты, что знаешь меня давно, заподозрить в чём-то подобном? Я? Убежать? Годится, чтобы ты это повторял! На что мне убегать, когда мне бесспорно позволят ехать, а сейм уже сегодня созовут.

Король говорил с таким убеждением, с такой горячностью, вместе такой возмущённый, что Крассовский, хотя знал его умение обманывать людей, потому что не раз пал его жертвой, поверил ему и стал целовать его белые руки.

– А! Король мой! Пане мой! – сказал он с запалом. – Я не верил этому, но целый месяц недостойные о том трубят, народ горячится, неприятели поджигают.

– Ничего удивительного, что глупый сброд такие нелепости выдумывает, – воскликнул король, – но petit Jehan не должен их повторять. Мой дорогой, короли не убегают, а я не имею никакого повода так сломя голову спешить во Францию. Королева-мать меня заменит, д'Алансон так хорошо под стражей, иные в Бастилии уже или в бегах. Не боюсь никого, могу подождать.

Крассовский успокоился.

– А! Да! – воскликнул он с запалом. – Жди, мой король, прекраснейший кортеж поляков будет тебя сопровождать, ты приобрёл их любовь, не делай им позора.

Генрих снова начал смеяться.

– Пожалуйста, – прервал он, – как я, смейся над этим… нет в том смысла, что люди плетут!

От короля разгорячённый карлик бежал прямо к принцессе. Он опасался, как бы до неё не дошла та новость о задуманном побеге, спешил успокоить Анну.

Он был тут очень желанным гостем, потому что у принцессы все жаждали новостей, а никто не приходил, она чувствовала себя покинутой. Кто жил, около короля и его двора искал лучшего знакомства с положением.

Все дамы и сама Анны вышли к Крассовскому, который едва дышал от усталости.

– Прямо пришёл от короля, – начал он живо. – Негодные люди распустили уже весть, якобы король задумал уйти, не дожидаясь разрешения на путешествие от панов сенаторов. Но мой Генрих смеётся над этим и не думает отсюда двинуться. Это клевета.

Принцесса спросила, сильно ли он грустит по смерти брата, от боли, которую должна была испытать мать, тронутая этой смертью!

На этот наивный вопрос карлик не мог ответить, чем доказывал незнание отношений великой семьи. Объяснить же принцессе, что мать не любила сына, что сама устраивала заговоры против него, что брат не терпел брата и что радоваться мог его смерти… Крассовский не смел. Опустил глаза и молчал.

Когда это происходило у принцессы, внизу у короля в городе, постоянно менялись прибывающие и отъезжающие. Один француз за другим покидали Краков.

Среди них царила как бы какая-то паника, которая способствовала, что одни перед другими просились, требовали, умоляли, чтобы их отпустили во Францию.

Бельевр первый попрощался с королём, забрал письма и явно, в белый день, двинулся с великой поспешностью, но это объяснилось нуждой высылки через него уполномочивающих писем.

В действительности же ему было поручено приготовить для короля коней на дороге.

На Седерина и Ларханта нельзя было полностью положиться, так как король торопил, не давая им времени для приготовления замены упряжи.

Бельевр должен был ждать Генриха у границы. Об этом никто не догадался.

Вскоре за ним таинственно завязанные узелочки и коробочки, драгоценности, жемчуг, цепочки, что Генрих имел самого дорогого, – опасаясь, чтобы это не задержали, отправил, доверив надёжному Ardier des Issoires, который для безопасности должен был направиться другим трактом.

Наконец под вечер де Нефи был отправлен прямо в Вену, к императору, объявляя ему о скором прибытии короля.

В тот самый день, когда панов сенаторов обманывал заверениями, что вовсе не нужно спешить, что ждать будет терпеливо, пока сейм решит о выезде, король уже бесповоротно решился на побег.

Все приготовления к нему были сделаны.

По чрезвычайному движению и беспокойству на дворе можно было, на самом дел, догадаться о чём-то, и люди подозревали Генриха, но Тенчинский, епископ Карнковский, Зборовский громили тех, что смели даже допустить, чтобы хотел так позорно их обмануть.

Подкоморий был готов клясться за короля, жизнь давать за него; ругал и сопротивлялся, когда ему напоминали о том, что за королём надлежало следить.

Многие действительно были этого мнения.

Тенчинский, который сам никогда не лгал, рыцарское слово которого не было никогда нарушено, рвался к оружию за королевскую честь.

Также Крассовский, приобретённый и убеждённый, защищал Генриха.

По лицу французов можно было читать кто что хотел. Одни из них ходили мрачные как ночь, что, казалось, доказывает, что не ожидают скоро увидеть Парижа, другие бегали, спеша, теряя терпение, казалось, готовятся к дороге. Но некоторые из них могли быть высланы без короля, по правде говоря, многие из них с позволения, а несколько, возможно, без объявления, самовольно выскользнули.

У Седерина теперь было постоянно полно народа, а между Старой Мельницей и Вавелем как бы текло постоянное течение.

Только сам хозяин, казалось, специально показывался в воротах любопытным глазам, чтобы доказать, что ничего не делал и так особенно занят не был.

В течении дня Вилекье и Суврей несколько раз приезжали от него.

Французам, несмотря на это, казалось, что отличные приготовления были в тайне и никто ничего не догадался.

У принцессы в течении всей среды ожидали или посещение короля, или известия от него. Конецкий, однако, объяснял, что он так был занят с панами сенаторами, с французами, отъезжающими в Париж, занят составлением писем, совещаниями, отправкой, что ни минуты свободной не имел.

Поздним вечером, когда уже дамы собирались расходиться, а Анну крайчина отправить на отдых, объявили Талвоща.

Ждал он принцессу, бледный и грустный, как всегда. Она вышла к нему одна.

– Что ты мне принёс? – сказала она, приближаясь. – Наверное, ничего хорошего, и сомневаюсь, чтобы что-то новое. В замке тут сегодня судный день.

– О! И в городе не лучше, – отпарировал литвин, – пожалуй, хуже, потому что тут никто бы не решился говорить, что на рынке громко кричат.

Принцесса с любопытством приблизилась, Талвощ понизил голос.

– Нет сомнения, – сказал он, – что король скоро нас бросит.

– А! Басни это, – прервала Анна. – Был у меня Крассовский, король над этим смеётся и не думает спешить.

– Всё это на наше ослепление говорит и делает, – отозвался Талвощ спокойно. – Вольно вашему королевскому высочеству верить мне или нет, но я знаю о том наверняка, что Седерин королю и его товарищам коней готовит и что, ежели не сегодня, то завтра, ночью выскользнет.

Принцесса Анна сильно возмутилась.

– Мой Талвощ, – воскликнула она, – уж его таким заблуждением и клеветой не годится чернить без доказательства. Этого он не допустит! Этого не может быть!

– Это точно произойдёт, – сказал Талвощ, – я знаю о том лучше, а один способ, чтобы это предотвратить, короля избавить от позора и нас также избавить от боли и стыда – это заранее дать знать панам сенаторам. Я человек маленький, чтобы решаться на это, но не хочу иметь на совести, что, зная, хоть ваше королевское высочество о том не уведомил. Король сбежит…

Анна повторно встрепенулась.

– Не говори мне таких вещей, – сказала она Талвощу, – я давно заметила, что ты сердца к нему не имеешь, значит, легко веришь плохому. Люди плетут…

Литвин усмехнулся.

– А если подтвердится? – спросил он.

Какое-то время Анна стояла задумчивая.

– Если бы это подтвердилось, это взаправду было бы для нас великим несчастьем, но Бог знает, что делает, Ему доверимся. Я уже ничего слушать не хочу, – добавила она, давая рукой ему знак прощания.

– Будь здоров, мой Талвощ.

Литвин поклонился и ушёл.

Несмотря на это согласие с волей Божьей, когда принцесса вернулась к крайчине, горящий на её лице румянец и блестящие глаза, как бы испугом и беспокойством, выдавали, что душа была сильно взволнована.

Крайчина не узнала от неё ничего, потому что та сразу опустилась на колени на молитву.

В четверг в замке после отъезда нескольких французов было спокойней, а ни один новый посол не прибыл.

Предупреждённый король в течении всего этого дня прикидывался бездеятельным и равнодушным, движение около него прекратилось, французы сидели спокойно, некоторые из них спали, на запас, может, чтобы позже могли лучше выдержать бессонницу.

В городе, несмотря на это, раз брошенная весть, что король хочет сбежать, упорно держалась.

Около дома Седерина кружили любопытные, другие заглядывали в замок, искали предлоги, чтобы сюда попасть, подслушать и что-нибудь подсмотреть.

Капитан стражи Лархант, насколько мог и умел, не допускал тут разговора.

В течении всего этого дня Тенчинский почти не отступал от короля. Он как-то тревожился, предчувствовал или его беспокоило, но показывал себя постоянно таким бдительным, недоверчивым, что король под вечер начал ему делать выговоры:

– Мой граф, – сказал он ему, – недоверие по отношению ко мне иным может быть прощено, но не вам. Я дал вам столько доказательств моей дружбы, что вы должны мне немного верить. Откуда это беспокойство? Подозреваете меня?

– Наияснейший пане, – воскликнул Тенчинский, – я имею к вам неограниченное доверие, ваше слово для меня свято… но невольно поддаюсь тому, что меня оружает. В городе царит непередаваемая тревога, сенаторы ей поддались. Шлют ко мне, проведывают, беспокоятся.

Король, который смехом, – потому что ему легко было его показать, – чаще всего отделывался, громко рассмеялся.

– Что за чудачество! – воскликнул он.

Но затем разговор повернулся дивно.

Тенчинский недавно перед этим подарил королю прекрасного коня.

– Очень жалею, что ещё не успел его испробовать, – сказал Генрих, – но на этих дня не имел ни часа свободного. Он выносливый?

– Как все наши и восточные, – воскликнул Тенчинский, – не требуют они избыточных усилий, а часто почти одной водой могут жить, вы должны иметь также под собой кобылу такую выносливую, как они.

Прежде времени король начал зевать, жаловался на усталость, и Тенчинский проводил его в спальню. Тут же его ждала служба. Генрих лёг в кровать. Подкоморий так был ещё неспокоен и встревожен, что в этот день не поехал домой и приказал постелить себе какую-нибудь постель в замке внизу.

До поздней ночи он не мог заснуть, вскакивал потом во сне несколько раз и спозаранку был на ногах.

Но вся эта тревога оказалась напрасной. Король встал в обычный час – ничего не извещало, чтобы подозрения были правдивые.

Тенчинский значительно успокоился.

Другие паны продолжали подозревать и опасаться.

Епископ Карнковский чуть свет прислал в замок к подкоморию, требуя ведомости о короле.

Генрих встал в этот день с ясным лицом, более весёлый, и внешне пытался обмануть на счёт распространённых слухов.

Вилекье пришёл утром грустный.

– Всё приготовлено, – сказал он королю, – но, несмотря на наши старания, чтобы не дать по себе узнать, что готовим побег, кто-то должен был предать нас. Седерин говорит, что сенаторы выпрашивают на ночь стражу в замке при всех дверях. Тенчинскому покоя не дают, делая его ответственным за всё. Я боюсь…

– Будь что будет, – прервал король нетерпеливо, – что решено, нужно исполнить. Сегодня ночью мы должны уйти, один день дольше и всё откроется. Мы совершили ошибку, что той ночью я не ушёл. Иди, готовься, это моё последнее слово. Сегодня.

И король уже не хотел слушать своего любимца, который ушёл смешанный. После Вилекье Суврей прибыл с тем же донесением и получил ту же самую отправку.

Гневный Генрих кусал уста.

Подошла обеденная пора, король ел один, пажи прислуживали.

Погружённый в мысли, сидел он, не много в состоянии взять в рот, когда услышал кашель со стороны порога.

В дверях в белом фартуке, с лицом, немного от него цветом отличающимся, стоял кухмистр, которого король наследовал от Ягелонов, господин Францишек Аллемани.

Это явление незваного пред королевский облик могло действительно удивить. Поэтому он должен был вторгнуться силой, несмотря на слуг.

Король поднял на него любопытные глаза. Думал, что пришёл с какой-то жалобой на французов, потому что те встречались часто.

– Что ты тут делаешь? – спросил король, немного хмурясь. – Хочешь, чтобы я тебя за обед поблагодарил, которого не ел?

Аллемани сделал странное лицо, боязливо оглядываясь вокруг.

– Наисянейший пане, – сказал он, подходя ближе, – наияснейший пане, прошу простить меня, думаю, что обязанность моя – предостеречь.

– О чём?

– Не говорю о том, что в городе, но в кухне и в замке все говорят, что ваше королевское величество хотите сегодня ночью уйти из Кракова!

Король поначалу содрогнулся и гневно вскочил, но тут же пришёл в себя, поглядел остро на кухмистра и начал смеяться.

– Благодарю тебя за предостережение, – ответил он, притворяясь равнодушным. – Между тем прошу, однако, чтобы обед назавтра приготовил как обычно.

Аллемани, успокоенный или нет, собирался уходить, когда, хоть это не его был час, вбежал Тенчинский.

– Наияснейшмй пане, – воскликнул он с порога, – в городе переполох и ужасное горе. Все твердят, что ты хочешь нас покинуть и тайно уехать. Неизмеримая тревога.

Король встал от стола мрачный и с упрёком приблизился к подкоморию.

– Мой граф, – отозвался он серьёзно, – рассудительные люди, как вы, не могут этому верить. Вы знаете, что постановил совет сенаторов. Что касается глупой толпы черни, которая не знает, что плетёт, оставьте её в покое. Не забочусь о слухах, а речь идёт о моём добром имени.

Тенчинский казался успокоенным и поблагодарил короля.

– Всё-таки, – сказал он, – поскольку слухи ширятся, а умы кипят, я должен идти заверить и обезопасить пугливых.

– Иди, мой граф, – сказал король, – скажи, что виделся со мной, и что слышал от меня.

После выхода графа подошли Вилекье и Суврей, оба довольно неспокойные, подтверждая то, что говорил граф.

Через минуту потом присоединился к ним Лархант с объявлением, что около ворот и брам расставили везде стражу.

Король посмотрел на него.

– По крайней мере, – сказал он решительно, – что постановил, должен исполнить.

Лархант склонил голову в молчании.

– Будем искать средства, – сказал он и вышел.

Наступал вечер. Беспокойный король пробегал комнаты, то одного, то другого из своих придворных призывая и отправляя с тихими приказами.

Смеркалось, когда снова вернулся Тенчинский, делая вид вполне спокойного, но не в состоянии отрицать то, что другие сенаторы и город по-прежнему пребывали в страхе.

– Чтобы раз вас всех заверить, что вовсе не думаю уходить, – отозвался король, зевая, – мне кажется, сделаю лучше, когда при вас пойду в кровать. Можете остаться на страже, пока не засну, а надеюсь вскоре заснуть, потому что я этим всем утомлён и измучен.

Вскоре потом внесли свет. Генрих велел приготовить кровать и в спальне поставить обычную службу пажей. Тем временем он довольно спокойно разговаривал со своим подкоморием. Час для сна был ещё слишком ранним, когда по знаку короля открыли дверь спальни.

– Пойдём со мной, – сказал он Тенчинскому.

У королевской кровати, шторки которой были раздвинуты, стояли пажи, кои ночью должны были здесь бдить. Король с лихорадочным нетерпением, подшучивая над боязливыми сенаторами и Тенчинским, начал раздеваться. Потом бросился в кровать.

– Садись при мне, – сказал он графу.

Говорили ещё мгновение о нейтральных вещах. Затем среди разговора, достаточно уже остывая, увидел Тенчинский, что король начал дремать.

Разыгрывал комедию с большим искусством. Что-то невыразительно бормотал, его слова замирали на устах; веки склеивались и поднимались, наконец упали, уста, как бы невольно отворились, послышался лёгкий храп.

Не подлежало ни малейшему сомнению: король спал.

Совсем уже обманутый и спокойный подкоморий тихо поднялся, как можно меньше издавая шелеста, медленно задвинул занавески, велел в обычном месте поставить свечу, двух пажей посадил на страже, а сам на цыпочках выскользнул из спальни, из замка, и направился в город.

* * *

В замке царило самое глубокое молчание, свет погас; служба собиралась ложиться.

Один пан Францишек Аллемани, который, отправленный шуткой короля, ушёл не вполне убеждённый, а по природе был подозрительным, не ушёл на отдых. Ходило по его голове то, что в течении дня видел и слышал.

Поразило его, что Вилекье, Суврей, Лархант, Мирон и некий дю Халле просили ужин раньше времени, велели его себе подать отдельно, ели и пили, постоянно что-то шепча и совещаясь, а сразу же по окончании его начали поспешно расходиться в разные стороны.

Любопытный Аллемани поглядывал и очень беспокоился.

– Что-то светится, – повторял он в духе, – этому французику доверять нельзя. Все они, начиная с него, лгут очень умело. Что-то готовится.

Пошёл поглядеть около ворот и брамы, везде стояла стража, но в то же время узнал, что Вилекье, Мирон и все, за исключением Суврея, вышли в город.

Поставленный им рассудительный парень ручался Аллемани, что те паны не должны были выбираться в дорогу, так как вышли без ботинок и без шпор.

– Как будто ботинки и шпоры нельзя спрятать под плащами! – забормотал Аллемани, который всё ещё не мог убедить себя, что король убегать не думает.

Какое-то предчувствие держало его на ногах.

Припомнил не слишком заметную и мало значимую калитку, которая выходила на Казьмеж. Пошёл проверить, но там не нашёл стражи. Обитая дверь была заперта на задвижку и укреплена крепким замком.

Он знал, что у бургграфа были ключи. В его окне ещё горело. Аллемани вошёл с приветствием. Не хотел выдать себя со своим шпионажем, а желал что-нибудь узнать.

Бургграф проговаривал молитвы, стоя в одной рубашке.

Пан Францишек поздоровался, они были друг с другом в дружеских отношениях.

– Если бы вы были так любезны дать мне ключ от дверки на Казьмеж, у меня дело в городе, – сказал, кланяясь, кухмистр.

Бургграф как раз перекрестился, кончая молитву.

– Но ба! Если бы имел ключ, дал бы его вам охотно, – сказал он, – лихо дало, что у меня этот распутник Сувра, или как его там зовут, который при короле, только что его выпросил. Говорит, что его какая-то мещанка на ужин с глазу на глаз пригласила! О! Эти французы!

У Аллемани пошли по спине мурашки.

– Вот те на! – воскликнул он. – Сувра! Наверное, для короля.

Бургграф ещё оправдывался ему и объяснял, когда кухмистр уже, беспокойный о дверке, попрощался с ним, вышел как можно быстрей и поспешил встать на стражу.

Железная задвижка доказывала, что Суврей не пользовался ещё ключом. Аллемани решил укрыться в тёмном коридоре, из которого хорошо было видно дверку и дорогу, через двор ведущую к ней.

Сердце его живо билось.

Не любил короля, а привязался к Польше и двору. Убегать отсюда казалось ему непростительным преступлением.

В замке царила тишина, которую едва прерывали далёкие шаги стражи. От города долетали звуки бьющих часов. Аллемани уже потерял много времени.

Ночь была очень тёмной.

Он стоял уже достаточно долго и начинал задумываться, не напрасно ли тревожился, когда услышал тихую поступь нескольких особ. Кто-то шёл от замка к дверке. Аллемани встал так, чтобы мог видеть как можно лучше. Он был уверен, что подходил Суврей и что он был не один.

Вдалеке как три тени невыразительно показались три силуэта.

В одном из них легко можно было узнать плечистого и сильного Суврея, другого Аллемани не мог назвать, но был уверен, что королём быть не мог, третьего…

Несмотря на плащ, несмотря на необычное покрытие головы, рост, движения, всё так чрезвычайно было похоже на Генриха, что Аллемани заломил руки. Когда, идя очень осторожно, оглядываясь вокруг, подошли ближе, кухмистр не только узнал уже короля, но мог расслышать его приглушённый голос. Это был он! Не подлежало сомнению!

Три тени с большой осторожностью проскользнули к дверке, два плечистых француза сняли задвижку и внимательно, дабы не учинить ни малейшего шума, положили её на землю.

Суврей достал из кармана ключ, не спеша покрутил им в замке, дверь отворилась. Король первый легко и поспешно перескочил порог. Аллемани слышал закрывающуюся дверку, ходящий в замке ключ. Всё было окончено.

В течении минуты Аллемани так был возмущён, что хотел крикнуть и броситься на уходящих, что, несомненно, заплатил бы жизнью, но на ум ему также пришло, что не обязательно ночной выход из замка мог означать побег.

Все знали, что король имел в городе любовниц, что ни один раз к ним выскальзывал. Сделать напрасную тревогу, короля подставить, было неразумным.

Что теперь предпринять?

Пот каплями падал с его лба.

Задумался.

Он ещё был одет, как стоял, вернулся назад к бургграфу, который уже собирался ложиться.

– А, вы тут ещё, сеньор Аллемани? – забормотал старик довольно кисло.

– Как видите, возвращаюсь к вам, – ответил кухмистр. – Всё-таки мне нужно в город, отворите мне какую-нибудь дверку, дайте ключ, какой хотите. Срочное дело, королевская служба.

Бургграф среди множества разбросанных на столе ключей стал поспешно искать и наконец подал Аллемани огромный ключ, который должен был ему отворить другую боковую калитку.

– Но ради Бога, – добавил он, провожая его до порога, – закрывайте за собой и не впускайте и не выпускайте никого.

Едва что-то ответив, кухмистр спешным шагом направился к указанной калитке. Он с лёгкостью отворил её, но, когда переступил порог, двое человек выскочило с обеих сторон из-за пристенков и закрыло ему дорогу.

У одного из них был даже фонарь и огромная алебарда в руке.

– А вы тут что делаете? – спросил кухмистр.

– Нас поставили на стражу!

– Но мне выйти не можете запретить, – воскликнул кухмистр, – иду по срочной необходимости.

Люди знали его, потому что принадлежали к замковой службе, не отвечали ничего.

– Жаль, что вас поставили не у дверок Казимира, – пробормотал Аллемани, – там бы, может, на что-нибудь пригодились.

Спустившись шибко в город, только на дороге догадался беспокойный кухмистр, что не знал, где искать Тенчинского. До дома его на Подвале был приличный кусок дороги для старых ног. Не было, однако, иного способа попасть туда, как пешком и довольно медленно.

У подкомория всё спало, он едва мог достучаться. Наделал, однако, такого шума, что Тенчинский, услышав его, в рубашке подскочил к окну, крича:

– Кто там? Чего?

Он лёг спать неспокойный и, едва начал лихорадочно дремать, когда Аллемани его разбудил. Предчувствовал уже что-то плохое.

– Аллемани, к вашей милости!

– Дело срочное, вставайте!

Без раздумья подкоморий прервал его сильным криком:

– Король!

– Король сбежал! – ответил кухмистр.

Не отвечая ему, Тенчинский сбежал вниз, отворили двери, вся служба вскочила.

– Коней! Коне! – кричал подкоморий, который почти обезумел.

Выбежал в рубашке к итальянцу.

– Может ли это быть? – воскликнул он с отчаянием.

– Я видел своими глазами короля, выходящего через дверку на Казьмеж с Сувреем и другим французом, – сказал Аллемани.

– Но он ли был?

– Он самый.

Тенчинский одевался уже, разрывая на себе одежду, давал спутанные приказы, бессознательный, своим людям приказал сесть на коней и идти за ним вооружёнными. Он сам схватил оружие, но ему ещё верить ужасной вести не хотелось.

Для Аллемани запрягли возок, чтобы отвезти его в замок, потому что старик едва дышал.

Подкоморий галопом полетел на Вавель. Там всё спало в самой торжественной тишине и покое.

Тенчинский как безумный добежал до крыльца, разбудил службу, велел подать свет, и с некоторой опаской приблизился к дверям спальни короля. Постучал.

Никакого ответа.

Король мог спать. Аллемани могло привидеться, будить его после такой торжественной гарантии не мог Тенчинский. Верил королевскому слову.

Вместо того чтобы долбить в спальню, он повернул к знакомой ему комнате Вилекье.

Застал её пустой. Никого! А что больше, много вещей исчезло Он подумал, что Вилекье мог выскользнуть в город. Повернул к Суврею. Его также не было. Всё более нес– покойный бежал он уже к Мирону, не застал и его.

Дверь от комнаты капитана Ларханта была открыта, заглянул туда; и его не было в замке.

Тенчинский, убеждённый, что Аллемани говорил правду, не нуждался уже, чтобы щадить кого-нибудь и на кого-то смотреть. Он забил тревогу, призывая службу, а сам побежал в спальню. Двери её были заперты изнутри.

Не желая терять времени, он приказал выбить окно, выходящее в коридор, и вбежал, наконец, в королевскую комнату.

Тут нашёл всё так же, как было, двое бледных пажей сидело на своих местах у кровати на стражи, горели свечи.

Он раздвинул занавески. Кровать была пуста.

Пажи бросились ему в ноги, потому что он был таким разъярённым, что они испугались за его жизнь. Объяснялись приказом короля. Запретили им отворять, пока не наступит день.

В одну минуту весь замок роился разбуженными людьми.

Что осталось в нём французов, из страха, как бы в первые минуты безумия не напали на них, забаррикадировались в своих комнатах.

Толпа придворных и польской челяди наполняла лестницы, сени, покои, дворы.

Тенчинский, бессильный, отчаявшийся, упал на стул, едва имея столько хладнокровия, чтобы немедленно разослать гонцов к Зборовским, маршалку и воеводе, к литовскому маршалку, к епископу куявскому, ко всем, находящимся в городе.

Ночь была тёмная, разосланные всадники схватили факелы и, неся их зажжёнными, пустились в город.

Встречающимся людям, спрашивающим с испуганными глазами жителям они кричали:

– Король ушёл! Король сбежал!

Что тогда произошло в городе, какая тревога вдруг задвигала его волнением и гневом, этого описать невозможно. Всё способствовало увеличению впечатления, какое вызвала эта новость. Враждебное расположение мещан, страхи, распространяющиеся уже несколько дней, ночной час, шум, который доходил из замка, пролетающие по улицам зловещие факелы, всё множило замешательство.

Множество людей, не зная, ни как, ни куда должны бежать за королём, срывались идти в погоню на все стороны, схватить беглеца и как узника назад привести.

В нескольких костёлах, думая о пожаре, не зная причины тревоги и шума, ударили в набат.

Из панов сенаторов, кто мог только, наполовину одетый прибывал в замок. Не хотели верить новости… отчаяние тех, которые застали замок пустым, было ужасным.

Все те, которые до сей поры защищали короля и сопротивлялись принятию средств осторожности, каялись теперь за чрезмерное своё доверие.

Другие напали на епископа куявского, на Тенчинского, упрекая их в медлительности и даже в предательстве.

Тенчинский не мог объясниться, не хотел оправдывать себя – люди ждали во дворе, он немедленно пустился в погоню за королём.

Легко было догадаться, что Генрих самой короткой дорогой доберётся до границы империи.

Хотели задержать Пибрака, которого не без причины считали соучастником, но Ги уже также уехал. Из французов остались только те, которые были под приказами, а никогда никаких не выдавали. Все любимцы короля исчезли.

Тенчинский прямо из замка пустился в город и гнал уже к предместьям, когда узрел какую-то фигуру, как ему казалось, женскую, с криком преграждающую дорогу. Она выбежала из каменицы и дерзко бросилась на его коня, так что подкоморий, хоть кипящий гневом и нетерпением, должен был остановиться.

Действительно, перед ним стояла женщина с распущенными на плечи волосами, в белом плаще, так, как с ложа вскочила.

– Король! Король! Где король? Что стало с королём? – кричала она отчаянно, хватая Тенчинского и держа его.

– Король сбежал! – ответил Тенчинский. – Отпусти меня! Отпусти!

– Пане! Ради Бога! – испуганным голосом начала женщина. – Возьми меня с собой… Я сяду на коня! Дай мне коня! Я за ним должна! Я с ним должна!

Подкоморий отпихнул её с презрением и гневом.

– Прочь! Прочь! Потопчу тебя конём. Уступи!

В минуту, когда женщина упала на землю, собой ему закрывая дорогу, конь Тенчинского пустился вскачь… послышался только крик. Татары, которые были с ним, погнали с ним вместе. Бессознательная женщина осталась на улице.

Принцесса Анна, которая и в этот день ещё напрасно ожидала посещения короля, проговорив молитву с крайчиной, после грустного с ней разговора удалилась на отдых.

Беспокойство, которое со дня получения известия о смерти короля Франции охватило умы, передалось также и Анне. Надежды её постепенно рассеивались, уползали, исчезали.

Напрасно подруги старались её в них удержать; не противоречила, но их почти уже не слушала.

В первом сне принцесса как раз увидела перед собой сестру Катерину, ведущую за руку сыночка Сигизмунда, который ей улыбался, когда какой-то шум в замке её разбудил.

В тёмных окнах пролетали какие-то полосы света, как бы во дворах бегали люди с огнём.

Жалинская спала крепким сном рядом в другой комнате. Анна, внезапно разбуженная, услышав шум, испугалась пожара. Она помнила, что замок несколько раз горел при отце.

Она вскрикнула, испуганная.

С двух сторон вбежали со свечами охмистрина и крайчина, которая была ещё одетая, потому что тревога застала её над письмом княгини Бруньсвицкой. Она имела уже время выбежать в коридор и узнать о слухе, что король убежал.

Однако это казалось крайчине такой невозможной и страшной вещью, что не смела повторить Анне, о чём её уведомили.

Начала только успокаивать.

– Принцесса моя, – сказала она, – уже два дня плетут враждебные люди, королевские неприятели, что он имел намерение сбежать. Известно, что ему это не снилось, но сделали ночью тревогу, вбежали сенаторы… Всё это выяснится и через минуту успокоится.

Крайчина, действительно, поверить правде не хотела.

Анна с чётками в руке, дрожащая, вернулась к Жалинской.

– Иди, прошу тебя, пусть я узнаю правду. Среди ночи, в самый сон, чтобы решились в королевском замке в такую тревогу ударится!.. Неслыханная вещь, серьёзность величия оскорбляющая.

Жалинская также в себя прийти не могла.

Поспешила одеться.

Крайчина не отступала уже от Анны, которую беспокойство пронимало всё большее. Хотела встать, но Ласка ей не позволила. Настаивала в неверии.

Долгими выдались эти несколько минут, в которые должны были ожидать возвращение Жалинской. Она спустилась аж вниз и вбежала там в такую сутолоку и шум, что поначалу ничего узнать не могла.

К счастью появился подбегающий уже Конецкий, которому было всё известно.

Не было сомнения. Охмистр видел пустую спальню, слышал, что рассказывали о побеге. Аллемани сам ему подтвердил, что поведали.

Поэтому пошли назад к принцессе, которая наскоро оделась и, окружённая всем двором, стояла как столб, не в состоянии ещё собрать мысли.

Одни женщины плакали, другие старались её утешить, но ни одних, ни других она не слушала.

Крайчина громче других повторяла:

– Но что же снова такого чрезвычайного? Не хотели короля выпустить, поехал и вернётся. Так короны, которой присягал, не бросит и не откажется от неё.

Она поглядела в глаза Анны, которая не смотрела на неё.

Тем временем снизу прибегал то тот, то этот с известием о сенаторах, которые собирались, о погоне, которая должна была выехать за королём.

Знали уже, что Тенчинский немедленно собирался гнаться за убегающим.

Никто уже той ночью не думал возвращаться в кровать, и вскоре начало светать, а день нашёл город в состоянии такого кипения, как если бы ему угрожал неприятель.

Чернь всё более жестоко распалялась против короля, против французов.

Первым результатом этого возмущения было то, что кучка ремесленной челяди, приведённой, как казалось, несколькими замковыми придворными, напала на дом Седерина, ожидая там найти французов. Но ворота нашли запертыми и со стороны двора сильно укреплёнными, а окна обеспечены были изнутри железными ставнями.

Не помогло это. Начали сбегаться с железными штырями, чтобы ворота поднять, а хотя бы и стену разбить.

Наконец, как легко было ожидать, ворота не выдержали и простонародье вломилось в Старую Мельницу.

Французы, какие тут были, имели время убежать с тыла и схорониться в замке, а Седерин, также не чувствуя себя в безопасности, исчез.

Чернь рассыпалась по комнатам и подвалам, грабя, уничтожая, ломая и разбивая, на что напала.

Из людей, кроме местной службы, не нашли никого, на ком бы могли удовлетворить свою месть.

Имущества французов, по-видимому, тут уже не было, и запасы Седерина поплатились за его любовь к французам.

Кое-где, кроме того, в городе о французах слышали, где-то о них догадывались, везде на дома нападали. Никакая человеческая сила этого одичавшего от скорби и гнева простонародья задержать не могла.

Достаточно сказать, что едущий на коне как можно быстрей в замок Карнковский, референдарий, едва живым ушёл, потому что, зная его приятелем Пибрака, народ его камнями забросал и коня ранили.

Епископ даже в закрытой карете не мог показаться в городе.

Толпы обложили дома Зборовских и других особ, известных отношениями с французами.

Те почти все, предчувствуя, что их ждёт, заранее одни в замке, другие у Липомана, венецианского посла, у Дудича и других иностранцев должны были схорониться, ища у них опеки.

Нельзя было предвидеть, чтобы это скоро успокоилось, потому что, как всегда, когда народ волнуется, нашлись поджигатели, которые его раздражали и побуждали к насилию.

Долго скрываемая неприязнь к французам теперь свободно распоясалась.

В кучках, собравшихся на рынке, слышно было выкрикивающих ораторов, которые, взобравшись на пустую бочку или на столик торговок, сочиняли про короля и сенаторов.

Напротив Панны Марии стоял один, который срывал горло, доказывая, что от этого КОРОЛЯ НОЧИ ничего никогда хорошего быть не могло.

– Слепые мазуры его королём ночи прозвали, потому что ночью его короновали и ночью также убежал. Летучая мышь это – не король. Пяста нам нужно было, а не такого приблуду из-за моря, лепечущего на незнакомом языке. Почему его сразу не женили паны сенаторы, которые дали себя купить деньгами и кровь ягелонскую ему продали? Когда бы на принцессе женился, она бы его смогла удержать. Её нужно было выбрать королевой, а хотел бы иметь корону, пусть бы её взял.

Ближе к ратуше было хуже…

Там на столе, который поставили на чаны, мясницкая челядь сделала себе театр.

Выступал на нём вроде бы король, с тонкими, как палочки, ножками, в смешном костюме из каких-то оборванных кусков сукна. Передразнивающая Генриха карикатура.

Юноша, копирующий его, выворачивался, кланялся, брался за бока, а речь была смелая до смеха.

Эта кукла так понравилась, что к ней сразу несколько других присоединилось. Другой изображал Псубрата (Пибрака), иной Суврея. Нашёлся, наконец, играющий роль французской девушки, без которой, естественно, обойтись не могло.

Но это было только игрушкой, хуже на прилегающих улицах делалось, где штурмовали дома, догадываясь в них о схоронении французов. Не схватили людей, потому что те, устрашённые, спасали свою жизнь побегом в замок, в монастыри и усадьбы послов, но имущество, уже как для выезда упакованного, много расхватали.

Среди этой разрухи, которой ни паны, ни бурмистр и старшина не могли успокоить, принуждая толпы разойтись, оказался Талвощ, раньше проснувшийся.

Он равно с иными имел к королю и французам великую неприязнь, побег наполнил его гневом, но не знал, к чему могли бы привести бунты и уличные крики.

Поэтому он пытался, обращаясь к наиболее разъярённым, склонить их к успокоению. Никто не слушал.

Бродил по улицам, присматриваясь, где что делалось, вместе с несколькими давними товарищами и знакомыми, принадлежащими к королевской службе, когда Тенчинский вылетел как молния из замка со своими татарами и службой. Они остановили, чтобы узнать, куда и зачем он так спешил, когда в двадцати шагах от Талвоща та женщина бросилась, желая задержать подкомория.

Услышав её голос, Талвощ вздрогнул. Побежал сразу, распихивая толпу, к этому месту, на котором остановился Тенчинский, когда она упала на землю, и весь отряд, ехавший за паном, полетел за ним, топча лежащую на земле или объезжая её, этого не мог увидеть литвин.

Задетый состраданием, когда уже на улице при лежащей женщине никого не было, он подбежал, желая ей помочь.

Хотя была очень тёмная ночь, склонившись над бессознательной, Талвощ чуть не крикнул, узнав в ней Досю Заглобянку.

Лежала бледная, мёртвая, так, как будто без жизни… но крови и ран не мог заметить.

Двери дома, из которого она выбежала, заступая дорогу Тенчинскому, были ещё открыты, когда все другие были закрыты, потому что все хозяева камениц опасались возмущения населения.

С помощью двух товарищей, которые подошли, Талвощ поднял с земли не подающую признаков жизни девушку и велел искать в открытом доме жилья для неё и света.

Выбежали также сразу хозяева с фонарём, и, поднимая совсем онемелую и мёртвую Заглобянку втроём, по лестнице занесли в комнату, которую она занимала на втором этаже.

Хозяйка, напрасно обливая её водой, хотела привести в себя. Казалось, что жизнь с последним криком отчаяния из неё убежала.

Талвощ, однако, упирался спасать и одного из товарищей послал за лекарем, а сам, что только мог, пытался выдумать для возвращения её в сознание.

Долго все эти усилия были напрасными, а отправленный за доктором так долго не возвращался, что литвин должен был выслать за ним другого приятеля, сам оставшись один с Досей.

Он и отчаявшаяся и заплаканная старая хозяйка так хорошо работали около бессознательной, что в итоге жизнь её начала возвращаться.

Кони, к счастью, не задавили лежащей среди улицы, чего Талвощ боялся, обморок был следствием волнения, какое испытала.

Едва открыв глаза и придя в себя, Заглобянка, когда припомнила всё, что её так испугало, сорвалась с криком с ложа и упала на него, бессильная.

Талвощ начал её, как умел, утешать и успокаивать. Разлилась вся в слезах и стонах.

Он говорил ещё ей, когда она вскочила.

– Король? Король? Что стало с королём? Это неправда! Он не мог уйти!

Она заломила руки.

Литвин не знал, что ответить.

Прибежала к нему со сжатыми руками, умоляя:

– Король? Скажи мне, что стало с ним? Эти злые люди, эти его враги, они готовы…

– С королём ничего случиться не могло, – отпарировал Талвощ, – потому что ушёл с вечера и его уже ни Тенчинский и никто не догонит.

Дося слушала, глядя ошеломлёнными глазами.

– Король, король ушёл? – прервала она. – Может ли это быть?

– Весь замок перерыли, нет сомнения, и не нашли его нигде.

Заглобянка уставила глаза в пол. Губы повторяли, шепча: король… король ушёл…

Ни слова… ни признака жизни… Навсегда.

Для литвина, у которого разрывалось сердце, не подлежало сомнению, что из всех французов только один король её интересовал. Он обуздал себя, чтобы не делать ей напрасных упрёков.

Через какое-то время она вернулась, шатаясь, на кровать и, скрывая лицо в подушках, начала плакать.

Поскольку высланные за лекарем не возвращались и Талвощ мало мог надеяться на их возвращение, поручив девушку хозяйке, ему казалось, что лучше сделает, оставив её одну.

Он потихоньку выскользнул из избы и вышёл снова на улицу, думая направиться в замок и посмотреть, что делалось у принцессы.

Ему казалось, что Дося, однажды победив первые впечатления, придёт в себя и сможет успокоиться.

Через рынок и теперь ещё пробиться было нелегко, спокойствие в город не возвращалось, кучки людей кружили по нему с криками, угрожая французам. По дороге в замок он постоянно встречал такие разъярённые группы, которые останавливали кареты сенаторов и никаким добрым словом не давали сдержать себя.

В воротах замка должны были поставить сильную стражу, чтобы теснящихся туда не пустить.

Сдерживали толпу тем, что принцесса была в замке и её следовало уважать.

Теперь одно это имя могло кое-как разоружить. Те, что не могли попасть в замок, осаждали его снаружи, не желая и не давая себя рассеять.

Талвощ, знакомый всем, один смог попасть в замок.

Принцессу с двором он застал наверху молящуюся. Конецкий успокоил тем, что Анна новость о побеге приняла, не показывая большого горя, а заботилась только о том, чтобы французам кривды не делали.

Охмистр, человек не слишком быстрого ума, догадался из этого, что принцесса, может, заранее вовлечённая в тайну, знала о побеге.

Литвину, поэтому, тут нечего было делать, и он сошёл вниз, когда Конрад, один из тех двух, которых он послал за лекарем для Дороты, прибежал, запыхавшийся, и схватил его за руку.

– Доктора я нигде не допросился, – крикнул он Талвощу, – но, пожалуй, его уже не будет нужно. Я был там, чтобы вам объявить, что ни одного не нашёл, а попал на то, когда твоя девка, как раз схватив чью-то шпагу и воткнув её при стене, сама ей себя пробила. Лежит, облитая кровью, и уже не знаю, жива ли.

Едва дослушав, Талвощ выбежал, ища коня, сам не знал, у кого его из рук в воротах выхватил и, вскочив в седло, помчался галопом, чтобы убедиться, нельзя ли ещё будет спасти несчастную.

Наверху он застал толпу людей и плачущих женщин, пол, весь запятнанный кровью, а Дороту на постели и при ней доктора, которого случайно с улицы притянули.

Грудь под рёбрами была глубоко пробита, рана страшная, потеря крови огромная, но девушка ещё жила, а лекарь, несмотря на её сопротивление, потому что руки женщины должны были держать её, так она вырывалась, останавливал уже кровь и завязывал рану.

Талвощ в молчании стоял над ложем. Поглядел вопрошающе на лекаря, который ответил ему сомнительным знаком.

Поскольку человек был молодой и неизвестный, а по одежде литвин узнал в нём немца, достал, что имел, денег, и втиснул ему их, заверяя его, что будет хорошо вознаграждён, лишь бы не оставлял несчастной.

– Принцесса Анна, служанкой которой она была, – шепнул он доктору, – наверное, займётся её судьбой. Я возвращаюсь в замок, дабы постараться о том, вы тем временем делайте, что можно, чтобы спасти ей жизнь.

С помощью хозяйки разогнав потом любопытных, Талвош вернулся к коню и погнал в замок.

У принцессы он застал плачущего епископа хелмского. Достойный старичок, когда сильней был взволнован, всегда должен был облегчать себя горючими слезами.

Старый слуга дал знак принцессе, что хотел говорить с ней; она вышла сразу к нему.

– Я нашёл Заглобянку, – сказал он живо, – пришёл просить об опеке для неё и милосердии. Бедная девушка, узнав о побеге французов, убить себя хотела… опасно ранила себя. Некому посидеть с ней.

Он поглядел, принцесса Анна сложенные руки держала при устах, слушая его.

– Где она?

– Нельзя ли её в замок перенести? Я боюсь, как бы, предоставленная самой себе, она снова не попробовала отнять у себя жизнь.

– Где она? – повторила Анна.

Принцесса позвала крайчину.

– Делайте, что можно, нужно спасти бедняжку! – воскликнула она, указывая ей Талвоща.

Пани Ласка разделяла чувства принцессы и с великой горячностью взялась за исполнение её приказов. Запрягли карету, выбрались сразу с литвином к Досе, но перед ночью нельзя было через забитые толпами улицы перевезти её в замок.

Малейшая вещь раздражала чернь, а раненая женщина, в которой догадались бы о жертве французов, могла вызвать новую бурю.

Поэтому только тёмной ночью, маленькими улочками могла крайчина незамеченная с больной попасть в замок.

Доктор ручался, что жизнь её сможет спасти, если новым каким порывом не покусится на себя. Но в каморке при комнате принцессы, в которой положили Дороту, Анна приказала держать у ложа бдительную стражу.

* * *

После отъезда Тенчинского долго никакой верной новости о короле не было.

Почти каждый час кто-то иную и противоречивую привозил. Эта неуверенность держала город и панов сенаторов в горячке, которую ничто успокоить не могло.

Из самых разнообразных источников прибегали вести, которые казались правдивыми, пока не подходили новые и совсем разные.

С утра рассказывали, что Тенчинский смог короля поймать, упросить или вынудить его вернуться, что король был, точно пленником подкомория, и с ним вместе приближался к Кракову.

Через несколько часов потом самые верные послы прибежали с новостью, что король сбежал, и Пибрака только по дороге схватили.

Также нескольких французов, которые от страха разбежались в разные стороны в первые минуты переполоха, оборванных, пеших привели по одному в Краков, запыхавшихся, голодных и яростных.

Мстительное расположение по отношению к Генриху и французам вызвало сначала тот эффект, что все обратили глаза на принцессу Анну.

Публично признавали ту ошибку, что её, как Ядвигу, не выбрали королевой, обязуя электа жениться на ней.

Не видели теперь иного спасения, кроме инфантки, в ней была надежда спасения.

Говорили о том громко, так громко, что постоянно наверх до Анны доходили эти запоздавшие жалобы, которые она принимала грустной, отречённой улыбкой, холодной и равнодушной.

Не имела уже никаких надежд, не хотела их иметь, чтобы потом не оплакивать, а, повторяя с нежностью крайчиной эти желания сенаторов и шляхты, отвечала, качая в молчании головой.

Она думала о племяннике Сигизмунде.

Для себя она перестала мечтать о чём-либо… для своей крови только трон желала удержать.

Зигмусь, Зигмусь, молящийся по-польски, стоял перед её глазами. Готова была отречься от всего ради него.

Среди сенаторов мнения и прогнозы были очень разные.

Одни ещё ожидали договорённости с Генрихом и возвращения, другие тут же готовы были объявить трон вакантным и созвать новые выборы.

Некоторые боялись, что легкомысленный француз, претендующий в праве на корону, хотя сам её так позорно бросил, захочет торговаться ею с императором или иным каким князем.

Воздерживались, однако, с тем прогнозом о том, что надлежало делать, пока Тенчинский не вернётся.

* * *

Королю Генриху после его побега Казимировской дверкой не очень везло, чему удивляться нельзя, потому что дерзко и не очень старательно бы обдуман побег.

Вилекье, Пибрак и другие французы, сопровождающие короля, выскользнули вперёд него и должны были ждать его на дороге. Выходя, с ним был только Суврей, Мирон, Лархант и ду Халлея.

Ни один из них, хотя тут уже пребывали несколько месяцев, не знал так хорошо города и околицы, чтобы среди очень тёмной ночи, при поспешности и страхе, был уверенным, что не заблудится.

Король бежал неизмерно живо и торопил.

Едва они ушли на несколько десятков шагов, когда тут же за собой услышали кого-то бегущего, готовые защищаться; думали, что за ними уже поляки гонятся. Они как раз сели на коней. Только теперь среди темноты в подбегающем к ним они узнали француза д'Эрменвиля, который, хотя не выбранный в кортеж короля, прибежал, заклиная и прося, чтобы взял его с собой.

Генрих как раз хотел взобраться на коня, который так был горяч, крутился и отходил, что он несколько раз напрасно хотел достать до седла.

– Ты испугал нас, – воскликнул он подходящему, – садись на коня, и скорей. Нет времени.

Королевский конь тем временем так шалил, что Суврей должен был отдать ему клячу, недавно подаренную Тенчинским!

Судьба так хотела, чтобы на ней сбежал Генрих и предал того, который ему её подарил.

Вилекье, Пибрак и несколько других, с проводниками, которых должен был дать Седерин, обещали ожидать при фигуре у дороги, у разрушенной часовенки с образом Божьей Матери.

Но ни Вилекье, ни Пибрака, а что хуже, проводников, также не оказалось на месте.

Ждать? Не было возможности, время уходило, король первый предложил ехать вслепую по направлению к границе, надеясь, что его они или настигнут, или где-нибудь с ними встретится.

Хмурая и тёмная ночь с трудом даже протоптанную дорогу позволяла найти.

Едва пробежав несколько десятков шагов, король и его товарищи увязли в грязи, из которой едва сумели выбраться.

Д'Эрменвиль побежал искать тракт и ему удалось его найти. Пустились галопом, погоняя коней без милосердия, эта безумная езда, в молчании, среди темноты, продолжалась около двух часов.

Перед ними стоял чёрный лес, а в нём пересекалось несколько дорог. В неуверенности, которую выбрать, Суврей указал наиболее незаметную, но та вела к вырубке, с которой вывозили дерево для строительства. Внезапно около двадцати поваленных огромных сосен, стволов, пней и веток преградили дальнейшую дорогу.

Король, измученный, раздражённый, соскочил с коня.

Суврей и Лархант также пешком стали блуждать, стараясь выискать какую-нибудь новую тропинку.

Счастьем, они наткнулись на хижину угольщика; но когда они довольно шумно и побрякивая оружием к ней приблизились, встревоженный бедняга вскочил на чердак, скрылся на нём и лестницу утянул за собой. Чтобы до него достать, Лархант должен был штурмом брать хижину.

Схваченного беднягу проводили к королю, который обещал ему значительную награду, лишь бы показал им дальнейшую дорогу.

Д'Эрменвиль влез на коня угольщика, выехал вперёд… помчались снова галопом.

Начало светать, когда, благодаря проводнику, попали в Затор.

Волнение, быстрая ночная езда, непрестанный страх погони, неуверенность, что предпринять дальше, нехватка проводников, исчезновение Пибрака короля Генриха, изнеженного и не привыкшего к таким усилиям, так утомили и отняли у него силы что, хотя поспешность была необходима, спутники сомневались, справятся ли дальше.

Сломленный конной ездой, хотя наполовину бессознательный, он велел натереть себе виски вином, выпил его немного и должен был садиться, чтобы гнать снова, потому что каждая минута увеличивала опасность.

Дорога до Освенцима днём и большим трактом была уже относительно легче.

Там тогда нашлись потерянные Вилекье, Пибрак, Кайлус, Бовэ и Нангис, представляющие остальную часть группы. Они были вынуждены там отдохнуть, потому что ночью также пережили много приключений и треволнений. Король, не задерживаясь для них, с Сувреем, Лархантом и дю Халле погнал немедленно дальше.

Все эти проволочки забрали столько времени, что король, хотя на три часа опередил Тенчинского, погоня приближалась и угрожала. Слышали её уже приближающуюся. Вилекье и Пибрак едва имели время вскочить на коня и укрыться в ближайшем лесу; другие двинулись догонять короля, чтобы ему помочь.

Мирон, мчащийся впереди, кричал во всё горло:

– Скорей! Скорей!

Запыхавшийся, он был не в состоянии ничего больше выговорить.

Суврей, который за королём ехал последним, задержался, услышав крик, и спросил Мирона, что случилось.

Испуганный доктор, не задерживаясь, крикнул:

– Вся Польша гонится за королём… подъезжают… мчатся. Вилекье и Пибрак взяты в неволю.

Между тем встревоженный король, не задерживаясь, по-прежнему мчался с Лархантом и дю Халле.

На дороге тут же за Освенцимом мост на речке Суврей приказал разрушить, чтобы задержать преследователей.

Тем временем Тенчинский, который из многочисленного кортежа по дороге потерял большую часть, всё приближался, много коней пало, иные остановились от утомления. Только подкоморий с несколькими, одетыми по-татарски и вооружёнными людьми, мчался, каждую минуту приближаясь и сокращая расстояние до короля.

Он как раз добежал до Освенцима, когда они выезжали из местечка. В Освенциме Тенчинский поднял тревогу, велел позвать старосту и потребовал свежих коней, поскольку те, которых имел, уже дальше идти не могли.

Подстароста, узнав, что уезжающим был король, тут же пустился наискосок без дороги, и вскоре добежал до снесённого моста.

Тут же за ним были видны убегающие французы. Думая, что среди них находится король, он пустился вплавь по реке, крича по-латыни:

– Наияснейший пане! Чего убегаешь? (Serenissima Majestas, cur fugis?)

Король, видя издалека барахтавшегося в воде с латынью шляхтича, несмотря на тревогу и утомление, не мог удержаться от смеха, но, не думая останавливаться, бежал дальше.

Граница была уже недалеко, там он чувствовал бы себя в безопасности. Перед ними видна была Пшчина.

Тенчинский, рискуя сломать себе шею, гнался за Генрихом, во что бы то ни стало желая его догнать; при нём были уже только четыре татарина с луками и стрелами.

Заметив его всё ближе приближающегося, Бельевр, который имел пару пистолетов в кобуре, один из них дал Ларханту, другой Суврею.

– Защищайтесь, господа, – воскликнул он, – мне шпаги хватит.

Затем француз узнал хорошо знакомого ему подкомория.

– Как друг или как враг прибыл? – крикнул он ему.

– Как верный слуга короля! – отпарировал Тенчинский.

– Прикажи татарам опустить луки, а то в нас метят! – воскликнул Бельевр.

Подкоморий крикнул своим татарам, но должен был повторить им приказ, прежде чем его поняли и услышали.

– Суврей! – начал подкоморий, обращаясь к нему. – Ради Бога! Я должен поговорить с королём!

Генрих остановился, узнав Тенчинского. Тот хотел спешиться, но король велел ему остаться, как был, и приблизиться.

Подкоморий, несмотря на всё уважение, какое имел к королю, был так взволнован и приведён в отчаяние бегством, что не очень мог и умел решиться на слово.

Старался не вспылить, но невольно вырвались у него слова, которые только могли объяснить чрезвычайное положение и отчаяние.

Любовь, какая у нег была к королю, возложенное на него доверие, ответственность за побег, какая на нём лежала, привели Тенчинского почти в безумие.

– Наияснейший пане, – начал он дрожащим голосом, – паны сенаторы выслали меня за вашим величеством, охваченные отчаянием, потому что не заслужили того, чтобы ты покинул край, который тебя паном выбрал. Наша честь и ваше королевское величие требуют того, чтобы ты нас не оставлял, чтобы вернулся. Выставишь нас на опасность, на посмешище. Помни о данной нам присяге, которая тебя связывает. Ежели нас покинешь, да и того, за чем гонишься, не достигнешь… король… будешь презираем людьми, гнушаться тобой будут… как собакой.

Тенчинский говорил с пылкостью, и сам, может, не знал, как из его уст вырвалось это презрительное слово. Король страшно побледнел, но молчал, только возмущённый Бельевр прервал:

– Господин граф, король тебя всегда любил, а ты его за это собакой зовёшь (te rex amavit plurimum, et tu illum canem vocas!)

– Бог мне свидетель, – крикнул Тенчинский разгорячённый, – не к королю это применялось, но к поступку.

В его глазах стояли слёзы и рыдание прервало речь.

– Наияснейший пане, – воскликнул он, – я, как подкоморий, как страж твоей особы, за тебя отвечаю. Люди меня сделают предателем… а я в том только провинился, что тебе доверял и верил слову твоему.

Король, заклинаю, умоляю, вернись к нам, найдёшь в этой стране послушнейших и вернейших людей, чем в той, для которой хочешь нас бросить.

Генрих без гнева выслушал спутанную и полную горечи речь Тенчинского, который бросался, двигался, кричал, почти бессознательный.

Теперь он сохранял, будучи в уверенности, что Тенчинский задержать его не сможет, всё хладнокровие человека, который не заботится ни о чём, кроме того, чтобы довершить намерение.

– Граф, друг мой, – начал он, – я еду захватить то, что падает на меня, как наследство, но не отказываюсь от страны, которая меня выбрала. Бог милостив, позволит, что сумею сохранить обе короны; но Франция первая имеет право на меня, кровь моя связывает меня с ней и вынуждает помогать. Там первый долг. Я должен был сделать то, что сделал. Конде с восемью тысячами рейтеров от Фальцграфа направляется во Францию. Мать мне пишет, что двенадцать тысяч кальвинистов ждут в Меце. Брат мой д'Алансон и король Наварры устраивают заговоры.

Генрих сбивался, объясняя и спеша закончить разговор, потому что Бельевр и Суврей давали ему знаки, опасаясь измены. Думали, что Тенчинский специально продлевает разговор, чтобы дать подъехать другим и короля взять в неволю.

Расчувствовавшемуся, страдающему Тенчинскому было трудно перестать говорить.

Он начал снова умолять короля.

– Граф, друг, – ответил Генрих, – я ручаюсь и обещаю как можно торжественней, что не далее, чем через три месяца вернусь к вам.

– Паны сенаторы, – прервал подкоморий, – встревожены тем, чтобы ты не появился в Вене на искушение императора, который старался об этой короне и не преминет торговаться, чтобы её получить.

С хорошо разыгранным возмущением король дальше говорить ему не дал.

– Эта корона мне также дорога, как наследство, – воскликнул он, – не думаю от неё отделаться, а чувствую силу обе поднять.

Тенчинский ещё раз, складывая руки, начал умолять:

– Наияснейший пане, смилуйся! Вернись! Сенаторы согласятся на выезд, тебя достойный, мы будем тебя сопровождать.

Затем Генрих, в нетерпении, наконец прервал, возвышая голос:

– Господин граф, я уже слишком далеко, чтобы вернуться. Если бы все ваши польские силы стояли тут, не отступлю, а первому, кто бы смел меня к этому склонять, я меч бы погрузил в груди! Прошу вас об одном, заберите ваших людей и езжайте назад, и постарайтесь о тех моих слугах, которые остались в Кракове.

Началась тогда сцена прощания, со стороны подкомория искренняя и слёзная, которую король как можно скорей хотел окончить. Приблизился Тенчинский, плача, к Генриху и, достав из-под пояса нож, ударил им в руку, аж кровь брызнула, которую высосал, клянясь на ней, что останется верным королю.

Король, который к порезам руки был привыкшим, потому что кровью писал письма к любовницам, отплатил Тенчинскому так же взаимностью.

Граф на память подарил ему браслет из резных камней, прося о какой-нибудь маленькой памятке.

Суврей как можно скорей хотел это закончить, воскликнул, что не лишь бы что, а дражайшую памятку следует дать подкоморию.

Король снял с пальца дорогой (1200 талеров) перстень с бриллиантом и подал его Тенчинскому, который, по-прежнему рыдая и плача, целуя его руку, наконец расстался.

– От меня, господин граф, – прибавил Суврей, – примите мои доспехи, которые я оставил в моей комнате краковского замка.

Генрих кивнул своим и тут же двинулся дальше к моравской границе, где ждали поставленные Бельевром кони и карета.

Тенчинскому не было нужды спешить с возвращением, везя только грустную отправку, какую ему дали.

Все те, что выехали также за Тенчинским, желая нагнать короля: два маршалка, коронный и литовский, староста краковский, каштеляны, черский и гданьский, много шляхты добровольцев, одновременно несколько тысяч коней, убедившись, что Генриха не смогут догнать, от Затора и Освенцима вернулись.

Подкоморий ехал назад, зная, что его ждут в Кракове. Он, епископ куявский, Зборовский должны были много вынести, им приписывали всё зло.

Едва воротившись в Краков, подкоморий должен был направиться в замок, чтобы дать отчёт принцессе с его разговора с королём, с его торжественных обещаний, которым теперь никто верить не хотел. Сам Тенчинский, хотя старался Генриха защищать и оправдать, в своей душе мало имел надежды, чтобы можно было на него рассчитывать.

Теперь, когда короля не стало, а дела его, режим жизни и поведение в Кракове начали выходить на свет, также характер Генриха открывался со всем своим коварством, легкомысленностью и испорченностью.

Тенчинский, однако, должен был молчать и, хоть для собственного достоинства, становиться в его защиту.

Анна с любопытством, которого не скрывала, ожидала подкомория. Назавтра после возвращения он появился у неё.

Анна, пани крайчина, несколько старших дам вышли ему навстречу. Многочисленный фрауцимер, не в состоянии втиснуться в залу, остался за дверями. На лице, обычно спокойном и весёлом, видно было утомление дорогой и испытанным разочарованием.

– Напрасно я пустился за королём, – сказал он грустно, – только что ещё раз его видел, но ни мольбами, ни просьбами, ни угрозой подействовать на него не сумел, чтобы вернулся. Обещал, правда, самое большее через три месяца приехать в Польшу, но…

Тенчинский опустил голову и не докончил; не хотел признаться, что ни обещаниям, ни клятвам не верил…

Начал потом описывать подробности своей погони, в которой из нескольких десятков товарищей, едва четверо у него осталось, когда догнал Генриха.

Повторил потом свой разговор, слова короля, и вспомнил о том, что в конце намекнул ему о письмах, которые оставил к панам сенаторам.

Говоря это, Тенчинский зарумянился, потому что не смел поведать правды, что письма эти напрасно искали во всех покоях, и что их случайно открыли в маленьком тайнике, скрытом в глубине печи.

Принцесса, думая, что и для неё он должен был оставить письмо, сильно зарумянилась. Не смела сама спросить о том. Подкоморий догадался об этом вопросе и легко ответил на него.

– Я думал, – сказал он, – что среди писем, которые хорошо укрытые мы не без труда нашли, будет и какое письмо к вашему королевскому высочеству, никакого не было.

Принцесса прервала дрожащим голосом:

– Я никакого не ожидала, а Генрих теперь слишком занят своей французской короной, чтобы о польской мог помнить. Бог теперь знает будущее, мне кажется, что вы не много можете на него рассчитывать, и что вскоре на нового короля должны будете смотреть.

– Уж мы его почти единогласно выбрали, – отозвался подкоморий, – наученные совершённой ошибкой, мы должны были выбрать себе ваше королевское высочество, тогда бы всё, при благословении Божьем, пошло лучше.

Румянец снова выплыл на лице бледной Анны.

– Обо мне не думайте, – сказала она с достоинством, – но о той осиротевшей Речи Посполитой, которая сегодня также, как вдова, потому что имеет короля и осталась без него. Я вам с собой ничего принести не могу, а скорей бы вы должны бы обратить ваши глаза на того, которого я считаю собственным ребёнком, на маленького Сигизмунда, сыночка сестры моей. Он также ягелонской, хоть по кудели, потомок крови, а с ним бы так бы пришла к вам Швеция, как некогда с нами Литва.

– Он маленький ещё и несовершеннолетний, – ответил Тенчинский, – нам срочно, хотя бы для войны с Москвой, нужно храброго рыцаря и вождя, иначе то, что уже у нас забрали, пропадёт, и дальнейших захватов не избежим.

Говорили снова о Генрихе, а принцесса от доброго сердца вспоминала о французах, которые в великом страхе едва могли сопротивляться нападкам огорчённого люда, прося, чтобы их пощадили.

– Король мне их также поручил, – сказал Тенчинский, – позабочусь о них, хоть толпе удивляться не могу, потому что и в нашей груди горе и боль думать нам мешают.

Всё рассказав, подкоморий ушёл, а когда за ним закрылась дверь, принцесса долго сидела, опершись на стол, задумчивая, не говоря ни слова.

Она распрощалась со своими мечтами, удивляясь теперь, что когда-то могла их себе навязать и так долго их лелеять. С той же силой, с какой поначалу привязалась к Генриху, отдала всё сердце своё племяннику.

Хотела быть приёмной матерью, опекуншей, и всё пожертвовать, чтобы его и никого другого на трон возвести.

Из залы аудиенций медленный шагом она удалилась в спальню, пала на клечник, сложила руки, и, расплакавшись, в душе начала повторять:

– Сигизмунд! Сигизмунд!

Жертва было исполнена.

* * *

Каждый день теперь, точно на искушение принцессы, отзывались громче желания всех, чтобы выбрали ни кого иного, только Анну королевой, а будущему пану поставили условие жениться на ей.

Анне льстило это позднее признание прав, но после тяжкого испытания, какое пережила, почти равнодушно принимала эти доказательства привязанности к династии.

В голове у неё был теперь Сигизмунд.

Мало кто заблуждался возвращением Генриха, а австрийская партия, получив новые надежды, уже деятельно суетилась, почти уверенная в том, что за собой будет иметь большинство.

Даже император так был спокоен об этом, так обезопасился, что избыточных усилий делать не думал. Опасались, чтобы Генрих прямо не продал своих прав на корону герцогу Феррары, о чём вскоре потом пошли слухи, либо их не уступил брату Алансону, от которого рад был отделаться. Но в Польше о такой торговле слышать не хотели.

Партия принцессы становилась сильней и росла, хотя она сама ни в коем случае об этом не старалась.

Спустя несколько месяцев после побега Генриха двор и Анна выбирались в Варшаву. Делали приготовления к путешествию.

Одного дня Талвощ появился, как в прошлые времена, на пороге принцессы.

Она поглядела на него с сочувствием. Он принёс ей с собой воспоминания грустных и тяжёлых минут, безвозвратно ушедших.

– Что ты мне скажешь? – сказала она, подходя к нему. – Мне говорили, что у тебя была охота вернуться в Литву?

– Сам не знаю, – тихим голосом произнёс Талвощ и вздохнул. – У меня есть просьба к вашей королевской светлости.

– Я рада бы тебе её, не слушая даже, исполнить, – отозвалась Анна.

Литвин немного подумал, точно ему тяжело было объясняться.

– Вашему королевскому высочеству известно, – сказал он после раздумья, – как давно и верно я люблю Заглобянку. Не посчастливилось мне с ней! Такая была воля Божья! Благодаря опеке вашего королевского высочества, к панне Дороте возвращается здоровье. Хоть я её не вижу, потому что знаю, что вид мой удовольствия бы ей не доставил, я знаю от других, что чувствует себя лучше.

Анна пожала плечами.

– А! Мой Талвощ, – сказала она, – жизнь действительно сохранилась, но что с ней бедной стало! Как изменилась в лице и в душе, какая униженная и измученная, этого людской язык не выговорит.

– Всё же, – начал литвин, – я по-прежнему привязан к ней и как раз милости и посредничества пришёл просить у вашего королевского высочества, потому что хочу жениться на ней. Мы поедем в Литву, там её никто не знает, никто не знает, что произошло, и ей этого прошлого помнить не будут.

Талвощ поклонился.

– Вступитесь за меня, – сказал он принцессе, которая стала задумчивой.

– Сделаю это охотно, – отозвалась Анна, – хотя заранее предвижу, что ни к чему не пригодится.

– Пусть мне позволит минуту поговорить с ней, – добавил он.

– Приди завтра за ответом.

Назавтра крайчина пришедшему литвину дала знать, что может увидеться с Доротой.

В течении этих нескольких месяцев Талвощ доведывался только о ней, но её вовсе не видел. Он вошёл в сумрачную комнату с бьющимся сердцем.

Заглобянка стояла перед ним в тёмном платье, как бы монашеского кроя, бледная и изменившаяся до неузнаваемости, точно она постарела вдруг на десять лет.

Лицо её было пугающим выражением какого-то трупного отчуждения, остывшим, омертвевшим.

– Вы хотели со мной увидеться, – начала она первая, – а я также за спасение жизни хотела поблагодарить. Вы мой благодетель, потому что дали мне время для покаяния.

– Панна Дорота, – голосом, пронизанным чувством, отозвался Талвощ, – не будем говорить о прошлом. Я пришёл просить вас, чтобы подали мне руку у алтаря.

Дося посмотрела на него долгим взглядом и начала крутить головой.

– Думаешь, что прошлое можно стереть и забыть? Думаешь, что достаточно сказать ему: прочь, чтобы ушло навсегда? А! Нет… нет… приятель! Всё-таки оно во всём нашем существе и пронизывает до костей. Я счастливой никогда быть не могу, и тебе бы счастья не принесла. Нет… нет…

– Панна Дорота, если признаёте, что я вам верно и честно служил, – добавил Талвощ, – следует мне заплатить, будьте моей! Прошу вас, умоляю! Поедем в Литву, к моей матери! Мы сядем в тихом закутке; верьте мне, никогда словом, ничем эти несчастно прожитые времена не вспомнятся.

Он встал перед ней на колени. Дося, вытянув обе руки, заставила его подняться.

– Не могу, – сказала она, – не могу. Сердце моё высохло. Не верю ни во что, никому, не хочу ни на что надеяться.

Из её глаз пустились слёзы.

– Почему вам о том не сказали, – отозвалась она, вытирая слёзы, – я давно решила поступить в монастырь, и когда принцесса в Варшаву, я в Новый Сонч поеду. Я дала в душе слово Богу и не нарушу его.

Верь мне, Талвощ, так лучше, то был один конец, который сердце успокоить может… могила!

Напрасно литвин всякими способами старался её сам и через принцессу склонить сменить решение. Дорота осталась неколебимая при своей клятве.

Спустя несколько дней потом крайчина и Жалинская сопровождали её в Новый Сонч, где принцесса своей воспитаннице обеспечила приём.

Талвощ сразу же потом двинулся в Литву и там осел на деревне.

Анну Ягелонку ждали ещё в дивно складывающейся жизни новые надежды и разочарования. Избранная королевой, став женой Стефана Батория, во время его правления жила в тишине, в стороне, среди маленького круга, какой себе создала.

Смерть мужа, внезапная, преждевременная, пробудила, оживила надежды привести на трон племянника, к которому, не зная его, всё сильней привязывалась.

Нет сомнения, что её стараниям и усилиям Сигизмунд III был обязан своим выбором. Приняла его, прибывшего, как собственного ребёнка, он любил её и уважал как мать.

В этой иллюзии материнства она дожила до конца, и сердце её наконец нашло кого-то, кому может целиком отдаться.

Дрезден 1884

Конец

Примечания

1

Всеобщее ополчение.

2

Вступление (лат.)

3

Связка чего-либо, венок, традиционно вешался на крышу дома при его строительстве.

4

Будущий король Польши и Швеции Сигизмунд III (1587–1632)

5

Управляющий двора.

6

Елизавета Габсбург (1526–1545) – первая жена Сигизмунда Августа.

7

Барбара Радзивилл (1520–1551) – вторая жена Сигизмунда Августа.

8

Имеется ввиду Иван Грозный.

9

исторически достоверные фразы.

10

исторически достоверные фразы.

11

Приходской священник

12

По собственному желанию (лат.)

13

Шляхтич среднего достатка, строящий из себя большого пана.

14

Бедный шляхтич.

15

Глас народа – глас Божий (лат.)

16

Крик (лат.)

17

То есть имеется ввиду Монлюк

18

Польское произношение титула Анжуйский

19

Пибрак.

Content

Юзеф Игнаций Крашевский
Инфанта
(Анна Ягеллонка)
Исторический роман

Книга первая Надежды

Книга вторая Мечты

Книга третья Разочарования

Примечания