Юзеф Игнаций Крашевский

Во времена Саксонцев

Времена Августа II

Том I

От автора

В нескольких романах, изданных несколькими годами ранее, мы набросали картины нашего общества и нашего двора при Августе II и Августе III («Графиня Козель», «Брюль», «Из Семилетней войны», «Указ Флеминга», «Варшавский староста» и т. д.), мы не хотели и не нуждаемся в повторении, заново рисуя те же самые события и людей.

Только в двух этих добавочных эпизодах мы дополним изображения той грустной эпохи; читатель легко найдёт в более ранних то, чего ему не хватает.

I

Семнадцатый век был на изломе.

После смерти Яна III после долгих усилий Польша должна была выбрать, вероятно, следующего героя, навязанного ей Францией, кандидата на корону…

Эти попытки были почти непрерывными с прибытия в Польшу Марии-Людвики.

Франция много себе обещала от этого союза против Австрии, когда неожиданно после Яна Ежи IV, умершего без наследников, как претендент выступил Фридрих Август, курфюрст Саксонский и союзник австрийской династии. Тихие, но ловкие усилия, поддержанные золотом, умелое использование вялости и отдаления Франции, наконец, обращение курфюрста в католицизм, обещающее апостольской столице в будущем возвращение Саксонии, решили судьбу Речи Посполитой. Фридрих Август, выбранный меньшинством, но подвижным и деятельным, собирался короноваться в Кракове.

В Саксонии и столице её, Дрездене, только вполголоса, тихо, с некоторой тревогой и грустью говорили об этом событии, которое одним, казалось, обещает рост могущества и процветание страны, для других было угрозой религиозного преследования. Мнения и чувства были очень разные.

Религиозная реформа имела время укорениться там глубоко; привязанность к ней была продвинута аж до фанатизма, поражало как гром, что глава этой новой церкви, правящий, сменил веру, провозгласил себя католиком и, надевая себе на голову польскую корону, отказался от колыбели, которая его вырастила. Протестантское духовенство было взволновано угрозой и тревогой, готовясь к борьбе и вставая в оборону свободы совести.

Со двора, по правде говоря, текли успокаивающие заверения, ручались, что Август должен был торжественным актом обеспечить своим подданным сохранение их веры, опеку над ней; более совестливые люди не могли понять ни легкомыслия, с каким Фридрих Август сменил веру, ни равнодушия, какое показывал новой. Эта открытая политическая торговля совестью приводила их в ошеломление.

Более ревностные протестанты встречались на улицах, спрашивая друг друга глазами, громко, однако, ни о чём говорить не смели, потому что в Саксонии на обсуждение (resonieren) смотрели плохо и сурово запрещали. Тут воля царствующего была единственным законом. Двор и господа, окружающие курфюрста, показывали радость и радовались победе. Саксонские дворяне предвидели перемену отношений, неизбежные жертвы, наконец пожертвование их интересам обширного нового королевства.

Какая-то глухая, зловещая, понурая, тяжёлая тишина угнетала Саксонию и её столицу, а на лицах курфюрста и его любимцев светилась радость от одержанной победы.

Кто по сегодняшнему Дрездену и даже по тому, чем он был полвека назад, хотел бы сделать вывод о состоянии той столицы в первых годах правления Августа Сильного, очень бы обманулся. Сегодняшний Дрезден на тот, чем он был при его правлении, вовсе не похож. Того, что позднее должно было представлять главное его украшение, ещё не существовало.

Сегодняшний Старый Город тогда ещё назывался Новым, и хотя около его замка сосредотачивалась жизнь, этот Новый Город достаточно тесно был обнесён стеной.

Только предместья вокруг него растягивались довольно широко.

Значительная часть их, особенно у Эльбы, ещё заселена была вендами, первыми коренными народами и основателями Дрездена.

В щуплых двориках, построенных сербским способом, с подсенями и резными столбиками, жили тут рыбаки, плотники и фермеры, обрабатывающие не слишком плодородную почву. Замок, перестроенный и увеличенный, достаточно обширный, имел не слишком подкупающую внешность, только отдельные его части, недавно украшенные, выглядели изящней, а вкус в строительстве и щедрость обещали, что вскоре подражатель Людовика XIV создаст тут себе соответствующую своему отменному вкусу резиденцию.

Идя от замка к рынку, называемому Старым, улица, называемая Замковой, хотя в данное время была довольно видной, потому что её украшали более старые, более изящные, с фасада украшенные резьбой каменицы, на самом деле была тесной, тёмной, невзрачной.

Ближе к замку и воротам, носящим имя Георгия, значительнейшая часть зданий принадлежала курфюрсту и вмещала в себя особ, принадлежащих ко двору и его услугам.

Немного далее, к рынку, каменицы были собственностью местных мещан, владениями, издавна остающимися в их руках. В значительнейшей части первый этаж их занимали магазины, конторы купцов, устроенные по тогдашнему способу, скромно и без всякой претензии на элегантность.

Почти каждый из этих домов носил у входа какой-то знак, характеризущий их, по которому их можно было различить.

Чаще всего эти эмблемы одновременно служили знаком вида торговой деятельности, которая там с давних лет размещалась. Были это корабли, колоколы, весы, ножницы для стрижки овец, подковы кузнецов и многочисленные животные.

Не доходя до рынка, по левую сторону от замка стоял довольно приличный дом Витков, над воротами которого веками вырезаны были две рыбы, хотя сегодня уже тут рыболовством никто не занимался, и, кроме сельди, другой рыбы тут найти было нельзя.

Внизу было довольно обширное помещение, его занимал магазин всяких товаров, очень разнообразных, потому что в нём находились поделки из железа, бронзы, олова, стекла и изысканнейшие заморские разнообразные приправы для кухни и вино.

Помимо этих забытых рыб на фронтоне, на железной ветке висела позолоченная некогда гроздь винограда, значительно уже закопчённая и почерневшая.

Старый Витке происходил из немцев, но по какой-то случайности облюбовав себе очень красивую, бедную девушку в Будишине, из сербов, женился на ней и ввёл в дом славянскую кровь, которая тут невзначай впиталась.

Общеизвестно, что славянское население Саксонии каким-то чудом Провидения смогло сохранить отличительные черты своей народности на протяжении веков. Сначала угнетаемое и преследуемое, с течением времени только презираемое и высмеянное, оно продержалось до сего дня, почти скрываясь друг от друга и стыдясь происхождения. Постепенно, однако, ежегодно славян становилось всё меньше, потому что многие из них полностью германизировались. Существовали ещё законы, хоть пренебрегаемые, ограничивающие свободу тех несчастных элотов, обходили их, принимая внешне немецкий характер, усваивая язык, отказываясь от обычаев.

Мученичество, результатом которого были эти отступничества, тихие, апатичные, молчаливые, даже тем, кто смотрел на него вблизи, казалось малозаметным. Что осталось старославянского, скрывалось и заслонялось из страха, как бы более сильная огласка не пробудила нового преследования, о которых сохранились традиции и воспоминания.

Вплоть до начала девятнадцатого века дрезденское население в предместьях, у Эльбы, было преимущественно славянским. Наплыв немцев позже быстро его заглушил, так, что богослужения в костёлах с проповедями и сербскими песнями остались сегодня единственной памяткой прошлого.

Ходили глухие вести, что и Витки происходили некогда из Вендов, этому даже некоторые приписывали, что старик искал себе жену в Будишине.

Но, однажды прибыв в Дрезден, молодая сербка (её имя было Марта) должна была, подстраиваясь к воле мужа и для отношений с его семьёй, забыть свои старые народные песни, отказаться от одежды и обычаев.

Она и раньше знала немецкий язык, а теперь, вынужденная ежедневно пользоваться этим языком, усвоила его так, что только по маленькому акценту можно было узнать будишинскую мещанку.

Уважение к мужу сделало то, что её происхождение не упрекали, даже узнать нельзя было, что кто-то о нём догадывался.

Тихая, спокойная, работящая, скромная, всегда мягко улыбающаяся и любезная, госпожа Виткова легко приобрела себе сердца всех. Муж, который в обхождении с ней при людях рад был показать своё мужское превосходство, в доме, когда оставались одни, был почти ей послушным и во всём на совет её вызывал. Этим супругам Бог дал одного сына, которого мать любила, нежила, бдила над ним с неутомимой заботой.

Жила только им и для него.

А оттого, что и отец его любил, хотя выдавать свою нежность не хотел, сохраняя отцовскую серьёзность, молодой Витке (при крещении названный Захарием) был воспитан с большим тщанием и затратами, чем обычно мещанские дети. Природа его также наделила способностями и необычайной энергией, и родители имели право радоваться единственным ребёнком.

Отец, естественно, назначил его своим преемником, который должен унаследовать после него торговлю, уже им увеличенную, а в будущем обещающую ещё разрастись. Полностью домашнее образование началось и окончилось без школы. Всякого рода учителей хватало молодому Захарию.

Наука давалась ему легко, хотя особенного расположения к ней не имел. По наследству ли крови, или влиянием впечатлений молодости, мальчик наиболее живо, наиболее охотно занимался практичными вещами, своей жизнью и повседневными делами.

Из здесь и там брошенных слов мать догадывалась, что у него большие амбиции, не ограничивающиеся тем сословием, в котором был рождён и предназначен, но достигающие гораздо более высокие сферы.

Небольшое отдаление от замка, купеческие связи с двором курфюрста, которого Витке часто обеспечивал разными товарами, заранее познакомили мальчика с жизнью и придворным обычаем, он был любопытен до всех этих историй, которые объясняли возвышение одних, падение других. Он знал также очень хорошо, что на саксонском, как на других дворах, люди самого скромного происхождения добивались наивысших ступеней.

Отец, хотя с детства его допускал к тайне и приучал к своей профессии, давал ему при том достаточно свободы, а так как мать её не ограничивала, Захарек имел достаточно времени, чтобы подготовиться к деятельной жизни, освоиться с ней.

Высокого роста, красивой фигуры, блондин, с выразительными голубыми глазами, одарённый врождённым очарованием лица и движений, Захарек, так же как мать, легко себе приобретал все сердца. Его повсеместно любили.

В жизни, какую он вёл при жизни отца, у него было столько занятий, что не мог называться бездельником, но вовсе не был так связан избытком работы.

Мать жалела его, отец пользовался им только в важнейших делах, желая его с ними ознакомить. Впрочем, работы в магазине и дома было достаточно, а мальчику было кем заменить себя, когда хотел освободиться. Таким образом, молодость проходила у него очень счастливо и свободно, а весёлое его настроение свидетельствовало, что ему на свете хорошо жилось. Не слишком избалованный, он имел, однако, всё, чего мог пожелать.

Его мысли, желания, действительно, стремились выше, но об этом, кроме матери, никто не догадывался. Отец в перспективе указывал ему только рост дома, расширение торговли и оптовые спекуляции на высшей шкале. Он не желал ничего; мальчику, может, этого не хватало, он улыбался, слушая.

Старый Витке намеревался открыть второй магазин в Старом Городе за Эльбой, мечтал также о торговле поменьше в провинции, что всё постепенно, без усилий, должно было прийти, но ничего больше.

Тем временем торговля на Замковой улице шла отлично. Знали старого Витке как очень добросовестного в мере и весе, для менее зажиточных толерантного, поэтому теснились в магазин бедные, а более богатые хвалили качество товара и любезность в обслуживании. В Городском совете и в своей гильдии он имел также голос значительный и серьёзный.

Захарию было уже более двадцати лет, когда вдруг это благоприятное состояние дел было поколеблено неожиданной смертью отца.

Здоровому и сильному старому Витке однажды вечером ударила кровь в голову, он потерял речь, мучился несколько дней и, несмотря на старания придворного королевского лекаря, вскоре окончил жизнь.

Для вдовы и сына это был удар, страшный, как удар молнии, но он оставил семью с обеспеченным будущим. Всё после его смерти оказалось в таком порядке, с прогнозированием всяких случаев, что не оставалось сыну и вдове ничего, только подстраиваться под его указания.

Ведение дальнейших дел он оставил сыну вместе с матерью, дальнего же родственника, купца, торгующего сукном на Старом рынке, Баура, назначили скорее советником, нежели опекуном. Баур, того же возраста, что и покойный, был человеком мягкого характера, послушным и всеобще уважаемым, мог помочь, а навредить никоим образом был не способен. Он сразу появился в помощь семье, но после разговора с пани Мартой и её сыном понял, что в его помощи мало нуждались, так хорошо были приучены покойным к ведению торговли. Мать, впрочем, следила за сыном, а Захарий был парень степенный. Средств же для торговли хватало. Поэтому Захарий совместно с матерью завладел магазином, а так как и раньше привык часто заменять отца, трудности не знал ни в чём. Всё осталось в прежнем порядке, сердцам недоставало только честного старого отца, тень и воспоминание о котором, казалось, летают над семьёй.

Мать молилась и плакала, а Захарий, вынужденный теперь входить в детали, просматривать остатки, бумаги, реестры и заметки, постепенно начал создавать планы и намеревался открыть себе более широкое поле деятельности. Он имел много амбиций, которые поначалу сдерживал в себе, теперь, получив полную свободу, дал им взять над собой верх.

Мать, как легко понять, не сопротивлялась ему ни в чём. Советовала осторожность, напоминала о покойном, но соглашалась на всё, чего любимый сын мог пожелать.

Размечтавшемуся Захарку становилось всё тесней на Замковой улице.

Вечерами, когда после закрытия магазина приходил он наверх к матери, садясь с ней и старшим помощником за ужин, вырывались у него различные смелые идеи; но только когда оставался один на один с Мартой, поверял ей открыто то, что сновало по его голове.

Были это как бы мечты, над которыми она смеялась, не придавая им большого значения.

Ещё перед элекцией курфюрста королём польским, когда попытки получить корону затмевались, к Флемингу начали прибывать поляки, светские сенаторы и духовенство, пан Пребендовский, шурин его, и те, которых он для саксонского кандидата сумел приобрести.

Первый, может, раз увидели густо передвигающиеся наряды, напоминающие восток, кривые сабли, побритые головы, пышные сарматские усы.

Люди на улицах останавливались, с любопытством к ним присматриваясь, а так как мало кто из пришельцев мог говорить по-немецки, добавлять им должны были проводников и толмачей… иные привозили с собой израильтян в длинных чёрных жупанах и бархатных шапочках на голове, которые им прислуживали ломаным немецким языком.

Чем сильнее утверждалась новость о том, что Фридрих Август также будет царствовать в Польше, а две эти страны под одним скипетром будут соединены, тем Польша больше занимала умы всех.

Молодой Витке, услышав на улице говорящих друг с другом по-польски придворных Пребендовского, с помощью сербской родной речи немного их понял… Это его сильно разволновало, мысли странно забегали по голове…

Как все, кто имел в себе славянскую кровь, он скрывал то, что почувствовал себя их братом… Обязан был этим матери, которая в очень большой тайне перед отцом научила его языку своих дедов и прадедов. Считала это своей обязанностью, которая в её понимании равнялась религиозной. Как Бога предков, так и речь отрицать не годилось в её убеждении… Бедной матери казалось, что ребёнок не был бы её ребёнком, если бы она с ним на этом языке не могла шептаться о чём-нибудь, хоть потихоньку. Поэтому боролась. Нелегко ей давалось утаить это от мужа, научить ребёнка хранить тайну, но исполнила то, что от неё требовала совесть. Захарек говорил по-сербски…

Привыкший, однако, считать себя немцем, он не любил своих соотечественников, прикидывался немцем чистой крови, стыдился бедного происхождения от покорённого и невольничьего племени. Только уважение к матери, желание понравиться ей склонили его к сербскому языку.

Никто также, кроме матери и её родственников, не слышал его никогда говорящим на этом языке, и даже при людях мать спрашивал по-немецки. Вечерами он приходил к ней на эти беседы; она сидела около веретена, он – опершись о стол, с кружкой пива, и разговаривали. Старой женщине это приносило непередаваемое удовольствие, которое светилось на её лице.

В тот день, когда он услышал польскую речь на улице, вечером с необычно мрачным лицом он вбежал к матери, которая его ожидала с послеобеденным чаем.

Разговор, по сложившейся традиции, начался с доклада о ежедневных занятиях и важнейших делах, но Захарек был рассеянным, задумывался, что-то взвешивал, погрузился в какие-то расчёты.

Мать, хорошо его зная, наконец спросила:

– Что у тебя в голове, бедняга?

Мальчик беспокойно потёр чело.

– А! Милая матушка, – отозвался он, – есть кое-что у меня в этой глупой голове, но то, что сегодня мне померещилось, не знаю, может, о том и говорить не стоит.

Старуха подошла к нему.

– А! А! – сказала она. – Тебе ничего померещиться не может, у тебя достаточно ума, и не случайно, наверное, ходишь такой задумчивый.

Захарий усмехнулся.

– Действительно, я хотел тебе кое-что поверить, – сказал он потихоньку, садясь при матери на разрисованный старый ящик для приданого, который стоял под окном. Был это один из тех, которые некогда представляли скромное приданое старушки.

Пани мать уставила в него с любопытством глаза.

– Ты знаешь, матушка, – начал он, – что та польская речь, которую я сегодня слышал, так похожа на твою (не выразился – нашу), что я её почти всю могу понять. Вот, мне приходит в голову, что этим можно бы воспользоваться. Откроется Польша для нашей торговли, на каждом шагу посредники будут нужны, чтобы саксонцы поляков и поляки саксонцев понимали. И в Варшаве, и в Дрездене двуязычных людей не хватит. Если бы я хорошо выучил польский, что у меня с лёгкостью получится, я мог бы легко быть поляком в Варшаве, немцем в Дрездене, или согласно необходимости, попеременно! Что ты на это скажешь?

Его глаза смеялись этим счастливым идеям, и, помолчав мгновение, когда мать его не прерывала, продолжал дальше:

– Даже сам его величество король-курфюрст наш без доверенных посредников не обойдётся. Наша торговля на этом много приобретёт, и я…

Он заколебался докончить и исповедать полностью свою мысль, встал, чтобы пройтись по комнате. Глаза матери беспокойно пошли за ним.

– Видишь, Захарек, – сказала Марта, – как хорошо вышло, что я тебя научила нашей речи. Я не знала, что она похожа на польскую…

Витке приложил пальцы к губам и шепнул:

– Не нужно выдавать этого, чтобы и другие не пошли той же дорогой.

Мать поцеловала его в голову. Захарек задумался снова.

– Я очень хочу, – добавил он, – лучше это рассмотреть… ну и, может, потом какого-нибудь поляка уговорить, чтобы от него быстро научиться отлично говорить по-польски. Мне языки даются легко, только не из грамматики, а из разговора. Когда выучу польский, это даст мне некоторое преимущество над другими немцами. Кто знает? Может, этим способом и до двора достану.

Лицо матери нахмурилось какой-то заботой, она медленно сложила руки.

– А! Дитя моё, – шепнула она со страхом, – мне не хотелось бы лезть на двор. Лучше стоять подальше от него… Там, действительно, можно много приобрести, но и всё потерять.

Захарек с выражением отваги покачал головой.

– А! – воскликнул он. – Кто не рискует, тот ничего не имеет!

– А чего мы добиваться? – прервала мать. – Разве недостаточно работы нам оставил отец?

Сын молча посмотрел на неё.

– У нас всего вдоволь, – отозвался он, – это правда. Состояние увеличивается и растёт, но почему бы не воспользоваться этим и не стараться о ещё большем. Богатство даёт возможность делать больше добра, мне оно не надобно, но хочется мне выше! Выше!

Мать вздохнула.

– Я хорошо знаю, – начала она говорить, – что собственность нас, мещан покорных, освобождает и поднимает. Не одного богатого сделали дворянином, не один получил при дворе должность, но, дитя моё… сосчитай-ка тех, что, поднявшись, с вершины падали. Разве нам недостаточно того, что есть.

Захарек только махнул рукой и замолчал, но по игре его физиономии видно было, что пылкие мысли, кои его осаждали, не отпустили.

В этот день они не говорили уже больше о смелых мечтах, однако у матери несколько смелых слов сына крепко укоренились в памяти и сердце. Она знала настойчивую натуру Захарка, который с трудом за что-нибудь брался, но, раз что-то начав, охотно не бросал.

В течение всего следующего дня Марта ходила по своему хозяйству, как обычно; но голова её была забита тем, в чём ей сын признался вчера. Её охватывал великий страх за будущее. Тогда почти никто в Саксонии не знал Польшу ближе, её состояния и обычая: одни провозглашали эту страну неизмеримо большом и богатой, другие – наполовину варварской.

Благодаря языку, похожему на сербский, влекло госпожу Марту к полякам; она чувствовала в них братьев, но гордая и дерзкая внешность её отталкивала.

Впрочем, старуха предпочитала для сына спокойно торговать в собственном доме, чем бросаться на смелые предприятия, результат которых было трудно предвидеть.

На следующий вечер они сошлись снова, Захарек поздоровался с матерью ещё более оживлённый и весёлый, его молодое лицо смеялось.

Действительно, раз появившаяся мысль всё дальше в нём росла. Он утверждался в убеждении, что курфюрст в отношениях с новой страной будет нуждаться в людях; чувствовал себя расположенным к этим услугам; нетерпеливый, он постарался уже о старой книжечке, изданной во Вроцлаве для силезцев, что для торговли с Польшей хотели изучить её язык. Опасности, о которых вчера намекнула мать, его вовсе не поразили. За ужином Марта сама заговорила об этом снова, расспрашивая, что решил, и надумал ли что нового.

– Ты с кем-нибудь виделся? – спросила она.

– О! Я! – сказал, смеясь, купец. – Когда у меня что на сердце, я времени не теряю, упорствую в том, дорогая мамочка, чтобы что-то начать, и не откладывая, потому что могут убежать. Я ходил в дом Флеминга возобновить там знакомство и вступить в контакт с поляками, которые прибыли с его сестрой, или родственницей. Так есть, как предвидел, поляки ходят как заблудившиеся, нуждаются в пристанище и посредниках. Мы тоже не знаем, как к ним приступить… Они нашего Дрездена, мы их Варшавы не знаем, ни Кракова. Первый, что завяжет близкие отношения и осмотрится в Польше, может у курфюрста приобрести популярность и влияние.

Зачем пользоваться одним только Hofjuden? (евреи двора). (Так звали тогда банкиров-евреев, которые обеспечивали курфюрста деньгами).

– А! – прервала мать. – Тебе ли им завидовать? Зачем нам лезть на двор? Я уважаю и почитаю нашего пана курфюрста, но, мне кажется, что нам, людям купеческого сословия, переться в замок, к панам, опасная вещь. Больше там потеряется, чем приобретётся. Мы для этого не созданы.

Отец твой, дитя моё, следил за своей торговлей, присматривал за мерами и весами, старался о свежем товаре, но на двор не тиснулся, даже с радостью его избегал. Зачем ты хочешь новых дорог искать?

Старушка замолчала, мгновение всматриваясь в сына, который, задумчивый, ничего ей не отвечал; а потом продолжала дальше:

– Я опасаюсь курфюрста; не потому, что подковы ломает, как сухарики, серебряные кубки гнёт, как бумагу в горсть, и лошадям одним махом головы срезает, но то, что люди для него являются только инструментами, которых тот не пожалеет. Разрешено ему, наверное, больше, чем иным, мы в его дела вдаваться не имеем права, но молодость из него ещё не выкипела… Ты должен был слышать, что болтают на ярмарках в Лейпциге, на водах, в Карловых Варах, сколько за собой любовниц возит, как сыплет деньгами, роскошь и избыток любит, какими людьми окружает себя, как с ними обходится, когда ему противоречат или надоедают. Из тех, что недавно развлекались с ним в замке, не один сегодня в Кёнигштейне. Зачем самодостаточному, спокойному, как ты, человеку, подвергать себя, когда выгода неопределённая, и потеря жизни и свободы не стоит?

Госпожа Марта вздохнула. Сын поцеловал её в плечо.

– Послушай же меня, – произнёс он, – потому что я тоже, хоть не сам, но через людей знаю курфюрста лучше, чем ты из годоских сплетен. Правда, что он легкомысленный, кровь в нём горячая и ни в чём себе не отказывает, но, служа усердно именно такому господину, когда ему чего захочется, в добрый час можно больше заработать.

– А зачем же тебе служить, – прервала мать, – когда можешь быть сам себе господином, никому не кланяясь?

– На что? – подхватил, смеясь, Захарек. – Из-за того, что великие амбиции имею! Желаю не только приобрести, но выбраться из этого нашего мещанского сословия, в котором мы не больше простого холопа значим.

Мать погрустнела.

– Всё-таки твой отец, дед и прадед были только мещанами и купцами, и не хуже им с этим жилось, – начала она мягко. – С огнём играть опасно. Где много заработать можно, там также потерять можно, даже жизнь. И ты, наверное, слышал, что говорят о курфюрсте, что, когда у него кто-нибудь в малейшем деле провинится, не простит ему и, хоть сегодня улыбается, завтра готов запереть или убить. Молодой, горячий, кровь в нём играет. Он страшный… а! Страшный!

Захарек слушал, и, вовсе не устрашённый, улыбался.

– Я всё это знаю, – сказал он, – но умный человек подставляется более сильному, чем он, служит ему… как раз около такого пана, у которого горячие фантазии, проще чего-то добиться. Впрочем, – добавил он, – будь, матушка, спокойна… не испробовав хорошо грунт, ни одного шага не сделаю. Между тем это верная вещь и ничем не грозящая, что между нами и поляками нужен какой-нибудь связной, посредник… Я обязательно хочу на такого приготовиться.

Я найду, надеюсь, поляка, который научит меня языку, хотя бы разговором и чтением. Поеду потом посмотреть на Варшаву и Краков, подумаю, не следует ли где-нибудь там открыть магазин; а из магазина сделать такую пристань, к которой бы с обеих сторон приплывали для обмена…

Говорил это Захарек весело, энергично, и так был уверен в себе, что доверяющую ему мать не только успокоил, но почти приманил её на свою сторону.

– А! – сказала в итоге женщина с покорной резигнацией. – Ты мужчина! Лучше знаешь, что подобает делать. Чувствуешь в себе силу, я тебе, конечно, не сопротивляюсь. Прошу только, будь осторожным, не действуй слишком смело.

Помолчав немного, она говорила дальше, понизив голос:

– Ты знаешь о том, что мои родители были католиками. Твой отец также позволил мне остаться при моей вере… потому что я от неё ради него отречься не могла. Он только хотел, чтобы ты исповедовал его религию и я на это должна была согласиться. Ты знаешь, что я потихоньку хожу в нашу часовенку, когда при закрытых дверях священник совершает нам мессу, ты молишься в кирхе Креста (Kreuz-Kirche). He будем даже говорить о том никогда…

Курфюрст, став католиком, потому что все говорят, что он уже им стал, перешёл в мою веру, правда, и я должна бы этому радоваться… но я скажу тебе, что мне это кажется непостоянством, потому что религии, так, как одежду, менять не годится.

Захарек только нахмурился.

– Э! Э! – прервал он кисло. – Это его дело! Мы не должны его судить.

– Я его также не осуждаю, – докончила старуха, – только предостерегаю тебя, что тот, кто так легко ведёт себя с Богом, возможно, так же будет вести с людьми, когда ему кто-нибудь помешает?

– А зачем ему мешать? – отпарировал Захарек. – Как раз в этом вся штука, чтобы не помехой быть, а помощью, без которой обойтись трудно.

Старушка молчала. Через минуту только бросила вопрос:

– Но! Откуда у тебя эти желания? Откуда пришли эти мысли?

– Откуда! – отпарировал весело Захарек. – От тебя, мама! Если бы ты меня сербскому не учила, а я польского языка не понял, услышав его, никогда бы, наверное, не мечтал о том. Следовательно, это твоё дело… Знание твоего языка очень облегчит мне изучение польского, а когда им овладею, без меня не обойдутся. Хо! Хо!

С некоторым страхом, но вместе восхищением сыном, мать слушала, пожирая его глазами.

Захарек приблизился и поцеловал её в плечо.

– Матушка, – закончил он, – будь спокойна, а об этом никому ни слова. Не обдумав, я шага не сделаю, за это ручаюсь.

Спустя пару дней между матерью и сыном почти уже о том речи не было.

Госпожа Марта заметила, что Захарек постоянно был очень деятельным, несколько раз в течение дня выходил из магазина в город, оставляя его старшему помощнику, и дольше там был, чем обычно.

Наконец одного вечера в каморку при магазине, в которой Захарек обычно отдыхал и приглашал своих близких гостей на кубок вина, он привёл с собой невиданного там ещё человека, внешность и костюм которого выдавали поляка.

Старой Марте, часто очень удачливой в определении и оценке людей, перед глазами которой промелькул этот гость, прибывший вовсе не понравился.

Очень высокого роста, худой и костистый, с огромными руками и стопами, несмотря на молодые годы, сутулый, с жёлтым и длинным лицом, с конусообразной головой, покрытой тёмно-коричневыми, коротко подстриженными волосами, одетый в чёрный костюм, без сабли сбоку, гость имел какое-то пугающее выражение лица. Его небольшие глазки украдкой бегали вокруг, стараясь, чтобы их не поймали; на губах скрывалась странная улыбка или, скорее, кривляние, выражение которого трудно было отгадать. Также легко могло оно перемениться во вспышку гнева или насмешки. Хотя ему казалось не более тридцати лет, незнакомец имел морщинистый лоб, щёки покрывали грубые морщины. От молодости у него не много уже осталось.

Он так несмело и осторожно шёл за ведущим его в магазин, а потом в каморку Захарком, как если бы боялся быть замеченным, или чувствовал, что не должен тут находиться.

Его привёл Витке, очень оживлённый и весёлый.

Посадив его в каморке на свой стул за столом, Захарий вернулся в магазин, чтобы приказать подать вина, и немедленно, выдав приказы, вернулся, садясь на лавку рядом с гостем.

Прибывший, не теряя времени, с неизмеримым любопытством рассматривал углы, точно хотел проникнуть в самые тайные их глубины, самый мелкий предмет не ускользнул от его внимания. Разговор не начинался, пока магазинный слуга в фартучке не принёс на деревянном подносе бутылку с вином и кубки. Хозяин сразу налил их и начал с рукопожатия.

– Ваше здоровье и всех панов поляков, милых наших приятелей и союзников, – сказал он весело. – Ну, как же вам у нас нравится?

Захарий заговорил по-немецки, прибывший слушал с напряжённым вниманием, как бы не очень легко было понять, а когда дошло до ответа, сначала замялся, тревожным взором обежав каморку.

– Как же могло не понравиться? – произнёс он сразу особенной немецкой речью, каждое слово которой, казалось, ищет с усилием и неприятным трудом. – Двор нашего будущего короля и вашего курфюрста по-настоящему королевский, в городе виден достаток… везде весело, постоянные забавы. Как же могло не понравиться? – повторил он ещё раз. – Тут только жить.

– А у вас там как? – спросил Захарий.

– У нас, – говорил поляк, – неизвестно ещё как будет, потому что с каждым королём иначе бывает… Тем временем после шумного бескоролевья мы имеем аж двух королей.

Он криво усмехнулся.

– Но из француза не будет ничего, – добавил он после раздумья.

Витке осторожно обратил разговор на торговлю.

– Определённо, – отозвался он, – что теперь, если курфюрст удержится, между нашей и вашей столицей отношения и торговля оживятся, чего до сих пор не бывало. Мы вам Силезию заменим. Из наших господ многие, первый, наверняка, Флеминг будет сопровождать курфюрста в Краков и Варшаву… Ему будет нуждно то, к чему дома привык, не всё, может, найдётся… Поэтому мы, купцы, должны думать заранее, как этому помочь, а притом и заработать на этом, потому что за всякую работу заработок следует.

Гость головой подтвердил эту аргументацию, потягивая из кубка вино, которое было явно ему по вкусу.

– Без языка, – говорил далее купец, – человек как без руки, а прислуживаться переводчиками не очень удобно и не всегда безопасно.

Гость, по-прежнему соглашаясь, помурлыкивал и глазами бегал вокруг, а когда слуга, о чём-то спрашивая пана, отворил дверь, взгляд последовал прямо вглубь магазина.

– Я, – сказал Захарий, – я бы первый рад выучить ваш язык, для этого у меня есть некоторая помощь; потому что, имея сербских слуг, из Лужиц, немного привык к подобному языку.

Слушающий казался сильно удивлённым, как если бы в первый раз узнал о той сербской речи в Саксонии.

– Похожа на польскую, – прервал он живо, с интересом, – смилуйтесь, скажите мне несколько слов.

Витке, как если бы не хотел выдать того, что отлично знал сербский, будто бы что-то начал припоминать, и произнёс несколько слов вместе с их немецким значением.

Гость показал великое недоумение.

– Что же это, – ответил он, – на чешскую речь смахивает, но, действительно, очень похожа на нашу. Если вы хотите освоиться с этим языком, наверное, вы легче, чем другие немцы, сможете выучить польский.

– Я этого очень хочу, – добавил Витке, – но без учителя обойтись трудно.

Он посмотрел тому в глаза. Их взгляды встретились, у гостя в глазах блеснуло, он почти выдал, что ему доставляло радость желание купца, о котором догадался.

– Долго тут думаете остаться? – спросил Захарий.

– Я? – потягиваясь, выцедил поляк, который, казалось, размышляет, как должен солгать. – Я? По правде говоря, не знаю. Пани Пребендовская взяла меня сюда с собой для писем и для надзора над своим двором, кто знает, как она долго тут пробудет. Я, впрочем, не связан, и отказался бы, если бы мне выпало что-нибудь получше.

Витке подумал.

– Вы, должно быть, имеете хорошее положение у пани Пребендовской, – сказал он холодно.

Гость снова задумался с ответом, рот ещё дивней искривился.

– Место моё неплохое, – сказал он, – сказал он, – но оно больше в будущем обещает, чем мне сейчас даёт. Пребендовские теперь пойдут далеко.

Он резко прервался, опустил глаза и замолчал.

– Если бы вы тут дольше остались, – вставил осмелевший Захарий, – вы могли бы, может, найти для меня несколько часов в день и быть моим учителем. Хочу научиться польскому языку, для торговли, и быстро… Естественно, я не хочу требовать этой услуги задаром, а заплатить могу даже хорошо, потому что мне возвратится.

Гость охотно кивнул головой… Витке наливал ему уже третий кубок.

– Я только вас попрошу, – продолжал дальше купец, – чтобы люди не знали о том, что я учу польский.

– Для меня также важно, чтобы Пребендовская не проведала, что я кому-то служу больше, чем ей, – пробормотал, выпивая, гость.

– А! – рассмеялся Витке. – Попав в немилость к Пребендовским, вы сразу легко найдёте себе место, зная немецкий, а Пребендовские известны, подобно Флемингу, тем, что скупы.

Поляк утвердительно кивнул, но, осторожный, говорил он не много, возможно, потому, что чувствовал в себе вино, которое кружило ему голову.

– Я, я, – заикался он, когда купец замолк, – не думаю, что всегда буду держать дверные ручки Пребендовским. Человек должен помнить о себе, потому что другие о нём не подумают. Я сирота, сам себе господин и слуга. Как бедный шляхтич, я не имел для себя иной дороги, только одеть духовное платье.

Говоря это, он потряс полой своего длинного чёрного одеяния, точно оно его обременяло.

– Но двери ещё за мной не закрылись, могу, когда захочу, вернуться в мир. Я по выбору могу направиться туда, куда мне кажется удобным, ищу, размышляю, пробую. Пребендовским временно понадобился секретарь… я пристал к ним, чтобы что-то делать… я не связан, нет…

По говору Витке заметил, что старое испытанное вино подействовало.

– Платят вам всё же? – спросил он, меряя его глазами.

Гость рассмеялся и пожал плечами.

– Платят, платят, – начал он, насмешливо бормоча. – Всё-таки что-то платят! Получу подарок на Новый Год, справят мне одежду, иногда под хорошее настроение от скупого пана что-нибудь неожиданно обломится… Есть время рассмотреть… есть оказия прислушаться.

Он сплюнул и, осушив рюмку, отодвинул её, показывая, что с него уже достаточно. Лоб покрылся испариной.

Витке смотрел и слушал.

– Я вас, – сказал он, подумав, – отговаривать от Пребендовских не намерен. Они вас в действительности могут протолкнуть, но служба тут у них – это неволя, и ничем, кроме надежд, не оплачивается… Осмотритесь…

– Я так и делаю, – потирая огромные руки, сказал гость, – до сих пор не было вариантов лучше.

Оба замолчали. Захарий хотел ему долить ещё, тот решительно отпирался; он собирался уже уходить, когда купец, опёршись на стол, потихоньку с ним начал обговаривать условия учёбы.

Пан Лукаш Пшебор, потому что так звали секретаря пани Пребендовской, вышел оттуда через полчаса, хорошо захмелевший, улыбаясь себе и мерзко искривляя губы.

– Этому немцу не терпится, – говорил он про себя, – жадный до денег, как они все. Пошёл наш язык в цену! Кто бы надеялся, пан Лукаш на этом выгадает.

II

Было раннее утро. Вчерашним вечером во время обычной игры при рюмках курфюрст, против своего обыкновения, был очень задумчив, не показывал весёлости, и ни остроумием товарищей, ни вином из задумчивости себя не давал вывести. Наконец он удалился со своим любимцем полковником Флемингом и бароном фон Роз.

На следующий день раньше, чем обычно, Флеминг находился уже в кабинете, прилегающем к спальне курфюрста.

Как всё, что окружало любящего роскошь и броскость Фридриха Августа, этот кабинет также отличался великолепием вещей, обивки и украшений, бросающихся в глаза. Золото светилось на креслах, блестело на обоях, на карнизах, и даже ковры, которыми частью был выстелен пол, были пронизаны золотыми нитями. На удобном, широком стуле, наполовину одетый, сидел, опёршись рукой на стол, недавно избранный польский король, и странно это отличалось от окружающей роскоши и элегантности, курил короткую трубку, пуская густые клубы дыма.

Это фигура была такой поразительно панской и красивой, что везде обращала на себя внимание. Среднего роста, чрезвычайно правильно сложенный, с тёмными волосами и глазами, будто бы изящно улыбающимися, Август, может, в Саксонии, где красивых мужчин хватало, был самым красивым из всех. Прежде чем судьба одарила его короной, все соглашались с тем, что имел королевскую внешность.

Уже тогда его сравнивали с Людовиком XIV, хотя величественная эта внешность, важность и красота, которая их смягчала, имели свойственный ему характер. Те, которые дольше и ближе с ним общались, знали, что они были в значительной части плодом великого самообладания над собой, потому что этот курфюрст в кружке своих приятелей, после обильно наполненных чарок, в которых мало кто мог с ним соперничать, совсем менялся и становился до безумия весёлым и свободным сотрапезником. И тогда, однако, кто бы с ним чересчур себе позволил, нашёл бы грозного льва, стянутые брови которого выражали тревогу.

Обычно, однако, Август любил веселье, окружал себя им, шутливые беседы задавали тон и им счастливо заслонял свои более серьёзные мысли.

Сияющее, прекрасное и милое, почти кокетливо улыбающееся лицо его было маской, старательно прикрывающей выражение, какое должно было принять, отражая свои настоящие впечатления, скрываемые перед светом.

Те, что его знали, были в курсе, что и любезность, и весёлость чаще всего были обманчивыми симптомами. Показываемая порой чувственность наполняла страхом, объявляя подходящую бурю, а громкий смех заменял вспышку гнева. Те, что смолоду были при нём, шептали, что более лживого человека, чем он, и более холодного сердца, чем у него, не знали, несмотря на сладость, с какой Август всех приветствовал, и заверений в милости, которыми щедро одаривал.

Сильный как лев, как тот король пустыни, он был опасен, а когда, что не много раз в его жизни случалось, отпускал поводья страсти, доходил до забвения без границ.

Однако глядя на него в обычные часы жизни, никто бы не мог не отгадать под полным сладости выражением лица ледяное равнодушие и ужасающий эгоизм… Тёмные глаза, изящно прикрытые веками, придавали ему таинственное выражение. Всё в нём было поддельное и искусственное, но комедия так уже стала натурой, что только посвященные в неё были осведомлены о закрытой на семь печатей душе.

Стоящий перед курфюрстом в эти минуты полковник Флеминг принадлежал именно к ним. С недавнего времени с прусской службы пересажанный на двор Августа, поморский дворянин, племянник фельдмаршала, среди доверенных, среди приятелей он занимал самое первое место. Ему все завидовали, никто этого объяснить не мог.

Маленького роста, но гордой, энергичной физиономии и фигуры, он поражал одним только дерзким выражением, надменностью, резкими движениями и презрительным пренебрежением, какое всем (разумеется, кроме господина) показывал. По отношению к нему он был порой даже смелым и несдержанно колким. В одежде только тем отличался, что повсеместно тогда используемые парики носить не хотел, и собственные волосы, небрежно связанные на затылке, находил более удобными, не заботясь о моде. Это его не смущало, потому что лицо, хоть им гримасничал, имело черты деликатные и достаточно красивые…

После короткого приветствия курфюрст всмотрелся в приятеля и, помолчав, сказал:

– Итак, элекция свершилась, миллионы высыпаны, начало сделано, курфюрст будет называться королём, но что дальше? Не думаю, чтобы ты видел в этом metam laborum и конечную цель.

Флеминг резко передёрнул плечами.

– Я надеюсь, ваше королевское величество, не подозреваете меня, – резким голосом произнёс полковник, ставя ударение на титуле королевского величества.

– Оставь же в покое титулы, слышишь, – прервал Август, – хочу, чтобы ты по-старому был моим приятелем и братом.

Флеминг живо поклонился и выпрямился.

– Думаешь, что мы удержимся против Франции и контистов? – спросил курфюрст.

– О том нечего говорить, – забормотал полковник. – Мы сделали шаг, отступать не время… французская пословица говорит: вино утекает, его нужно выпить.

Август рассмеялся.

– Этого вина хватит нам надолго, мой Генрих, – произнёс он с нежностью и сердечным доверием, – поговорим об этом с тобой одним открыто, совсем искренно могу говорить… Добиться польской короны… деньгами, при твоих связях было не слишком трудно, но не это цель для меня. Королевский титул? Безделица… Польза от этого приобретения… сомнительная, речь о том, чтобы курфюрст саксонский… доделал то, чего приятели его, Габсбурги, работая несколько веков, не могли осуществить… Им хотелось, как Венгрию и Чехию, поглотить Речь Посполитую… ещё сегодня их глаза устремлены на неё… ну, Флеминг, а мы?..

– Мы? Мы будем счастливы, я надеюсь, потому что уже держим в руках поводья, – сказал полковник, – вскочить на седло будет легко…

– И удержаться на нём и этого скакуна или наровистого иноходца привести в нашу конюшню, – смеясь, говорил курфюрст. – Ну ты меня понимаешь!

– Отгадываю и понимаю, – вставил полковник. – Это задача, достойная вас…

У курфюрста заблестели глаза.

– Ты знаешь, что я уважаю Габсбургов, люблю их и благоприятствую им, – говорил он далее, – что императорский дом у меня в большом почтении, но трудно уступить ему этот счастливый случай, когда он сам навязывается. Имели время, пробовали… не сумели ничего… моя очередь… Речь Посполитую с её нелепыми вольностями нужно однажды от основания переделать в наследственную монархию, и навести порядок… Там господствует такой беспорядок, какого я мог себе желать… Думаю, что пробил час, и что он мне предназначен.

Флеминг молчал, слушая. Затем курфюрст вставил:

– Что ты на это скажешь?

– Против этого ничего не имею, – медленно ответил приятель, – но нужно себе заранее сказать, что император, который нам по-приятельски обещает быть помощью, что курфюрст Бранденбургский, не считая других… помогать в этом явно не будут.

– О, нет, – воскликнул Август, – потому что сами на этот кусок зубы точили, но…

Поглядели друг другу в глаза и оба рассмеялись. Август вытянул руку…

– Ты меня понимаешь, поэтому поговорим об этом, поговорим… мне нужен кто-то, с кем бы я обо всё этом мог обсудить. Ты знаешь Польшу?

Лицо Флеминга, который к постепенному рассуждению не был привычным, гораздо больше чувствовал себя созданным для дела, чем для слов, и обычно коротко и решительно только случаем делился своими мыслями, немного омрачилось. Август требовал от него как раз то, что ему давалось трудней всего. Живой темперамент, расположение, привычка делали для него долгое рассуждение трудным. Он живо понимал и тут же привык запечатывать безапелляционным заключением, мастерски брошенным. Август это знал, но именно в этот раз свои мысли хотел на ком-то испробовать, а почти никому, кроме Флеминга, не доверял. Никому на свете, кроме него, доверить их и даже в них признаться не решился бы. Были это его великие тайны, которые бы в глаза выдавать преждевременно не годилось. На вопрос: «Ты знаешь Польшу?» Флеминг отвечал нетерпеливым покачиванием головы.

– Мы её все знаем, – выпалил он вдруг, – и никто её не знает. Нужно в ней родиться и жить, чтобы понять.

Флеминг пожал плечами.

– Через мои семейные связи, – сказал он, – и через мою кузину каштелянову я немного научился понимать поляков. Мне сдаётся, что с ними всё можно сделать, но уметь нужно…

Курфюрст молча указал на лежащие на столе деньги, давая понять, что эффективней всего было бы начинать с них.

– Это обычное средство, – ответил полковник, – но не всех в Польше можно взять деньгами. Везде там есть продажные люди… но там, кроме золота, нужны ум и ловкость. Играть как в шахматы с этими панами и с их свободами, о которых такие ревнивые…

Август с издевкой усмехнулся на упоминание о свободах, Флеминг также презрительно скривился.

– Высыпать миллионы, – сказал король тихо, – чтобы носить выборную корону, которую после себя нельзя сохранить… игра не стоит свеч. Ты знаешь, что я намерен на востоке Европы построить новое, сильное государство, присоединяя к моей наследственной Саксонии новую наследственную Польшу.

На столе лежала наполовину развёрнутая карта Европы, энергичным движением руки Август широко её разложил и пальцем указал Флемингу восточные её границы, а потом западную часть, Силезию и Саксонию. Смотря на огромные пространства, занятые этими странами, он улыбнулся.

Флеминг приблизился к столу.

– В любом случае целым не сможете завладеть, – шепнул он. – Нужно будет Бранденбурга купить…

– Королевским титулом, – вставил Август.

– О! О! Он им не удовлетворится! – говорил тихо, отрывистыми словами полковник. – Территориальные уступки будут необходимы…

– Пусть бы! – сказал король. – Есть из чего хотя бы два королевства скроить.

– А царь тоже желает урегулировать границы, – прибавил Флеминг.

– Я на это рассчитываю, – подтвердил король, – смотря что останется…

– Думаете, что император при той возможности не попробует также что-нибудь приобрести? – отозвался полковник.

– Император? – сказал Август. – Не может требовать ничего, мы с ним в хороших отношениях, он ко мне расположен, и знает, что, помогая, приобретёт союзника против Франции, который его людьми и волонтёрами может подкрепить…

– На этом ещё не конец, – говорил Флеминг, – у Турции нужно забрать Каменец, оторвать Молдавию и Валахию…

– На сегодня достаточно! – смеясь, вставил живо король, бросая карту, которая свернулась в трубку и скатилась на пол.

Флеминг поспешил её поднять.

– Если бы я верил в предсказания, – шепнул король, – был бы это плохой omen[1].

Оба пожали плечами.

Флемингу очевидно не нравились долгие разговоры, поднял глаза к своему господину, который стоял задумчивый.

– Всё это, – добавил он, – не может завоеваться одним махом. Нужно пошагово, медленно, сначала заполучить Польшу внутри и тут начать действия. У нас есть войско, будем иметь деньги.

– Чёрное братство, – шепнул король, – пожертвует нам их… в залог драгоценностей… на его помощь мы должны также рассчитывать…

Казалось, полковник уже не хотел слушать, покачал головой.

– Всё это я так же хорошо знаю, как вы, – прервал он живо, – тем временем, нужно уладить, что ближе, что срочнее. Ввести наши войска в границы Речи Посполитой, не обращая внимания ни на какие крики, шум и протестацию… Совершить коронацию.

– Конти, наверно, прибудет, – отозвался король, – прогнать его стоит также в программе… Примаса приобрести… От Собеских избавиться… Варшаву занять…

Говоря это всё тише, Август глубоко задумался, его голос замер на устах… Флеминг изучающе смотрел на него.

– Запиши себе и то, – сказал он, доверчиво наклоняясь к нему, – чтобы никто в эти планы вовлечён не был… Достаточно дать огласку, и даже только дать понять, чтобы они сошли на нет. Я боюсь стен, как бы не подслушали и не предали. Когда однажды разнесётся по Польше, что новый король стремится к absolutum dominium, мы не будем иметь покоя… Подозревали о том всех…

Наступило молчание, было полное согласие, нечего было поверять друг другу. Август подал руку приятелю и коротко закончил:

– Мы двое, никто больше!

Полковник вставил живо:

– Прибыл епископ Куявский incognito для соглашения.

– Привёз что-то новое?

– Ничего, только свою готовность к услугам, – сказал Флеминг. – Тем временем ему будет достаточно оплатить должностью примаса, которую он присвоил.

– Я очень ему рад, – отозвался король, – но этого недостаточно, он имеет влияние, для себя и для меня, должен стараться увеличивать кружок наших сторонников в Польше.

– Сдаётся, что несколько у него в кармане! – сказал Флеминг.

– Естественно, не даром, – отпарировал Август, – я соглашаюсь на всякие условия, но нужно стараться о деньгах. Священники нам так скоро не обещают, тем временем должна обеспечивать Саксония… контрибуции… акциза… понимаешь…

– Акциза! Да! Идея хорошая, – сказал Флеминг.

– Нужно только найти человека, который бы её, будь что будет, не обращая ни на что внимания, ввёл в обращение, – добавил король. – В Саксонии мне нет надобности спрашивать дворянство, прикажу что хочу… Так со временем и в Польше мы должны устроить… Если будет недовольно саксонское дворянство, нужно его в правительстве заменить иностранцами. Эта наилучшая система. Иностранцам на моей службе нет необходимости ни на что смотреть. Страна их не интересует… не зависят от неё и ничего ей не должны, обеспечивает их всем…

За дверями кабинета послышались размашистые шаги, и король вдруг умолк, прикладывая к губам палец. Флеминг отошёл немного в глубь… дверь отворилась и выглядящий очень аристократично, пански и гордо мужчина средних лет на пороге низким поклоном приветствовал курфюрста и, оглядевшись, лёгким кивком приветствовал полковника.

Этот новоприбывший, которому Август любезно, но с некоторым принуждением улыбнулся, уже по внешности был похож на высокого сановника. Был это действительно не так давно привезённый сюда из Вены наместник, князь Эгон Фюрстенберг. Красивый мужчина, очень тщательно одетый, имел он загадочное выражение лица, больше старался показать уверенность в себе, чем главенствующую силу. Какое-то беспокойство выдавалось в движениях и выражении лица. Король поспешил его тут же спросить о каком-то текущем деле, касающемся города… а Флеминг, договорившись с господином взглядом, поклонился и выскользнул.

Прямо из замка полковник, не садясь в карету, которая его ждала, направился к Замковой улице. Дом, в который он вошёл, относился к строениям, соединённым с дворцом курфюрста; его занимал один из приближённых любимцев и придворных курфюрста… но стоящая коляска, грязная, наполовину разгруженная, позволяла догадываться о недавно прибывшем сюда госте.

На первом этаже Флеминг встретил слуг в польских одеждах… Миновав приёмную, полную челяди, в зале, которую отворил, он чуть ли не на пороге встретил уже идущего навстречу мужчину.

Тёмный костюм, по крою католических духовных лиц, так странно был перекроен и одет, что нельзя было с уверенностью сказать, к какому сословию принадлежал его обладатель: к светскому или духовному. Маленького роста, кругловатый, пухлый, с гладко выбритым и полным лицом, с чёрными живыми глазами, с выпуклыми губами и широко, тупо подстриженной бородой, из-под которой уже выглядывал подбородок, с постриженной головой, на которую довольно неумело был скорее наброшен, чем надет, парик, незнакомец приветствующий Флеминга безвкусным французским языком, казалось, очень ему рад.

Флеминг пытался ему улыбнуться… Поздоровавшись с некоторой спешкой, особенно со стороны пухлого господина, они отошли от двери к окну, шепчась и взаимно любезничая.

Прибывший, который постоянно неспокойно поправлял на себе одежду, живостью не уступал Флемингу.

– Значит, буду иметь удовольствие видеть его величество? – спросил он наконец.

– Как только отделается от текущих дел, епископ, – ответил Флеминг. – Не хотите, чтобы тут знали о вас?

– Излишне! Не годится, чтобы о том говорили, – живо воскликнул епископ.

Был это тот главный помощник нового короля в Польше, Денбский, епископ Куявский, о котором некоторое время назад вспоминал Флеминг.

– Я прибыл сюда только за тем, – продолжал тот поспешно, – чтобы договориться о коронации, удостовериться, что мы согласны, касательно людей и оборота нашего дела. Я не мог никому довериться и никого послать, хотел сам говорить с королём, выбежал поэтому из Кракова так, что не знают, где я… моё время ограничено, я должен возвращаться.

– Мы вас не задержим, – ответил полковник, – а король очень рад вам… Что слышно о Конти?

Денбский надул губы и поднял брови.

– Сомневаюсь, что он прибудет, а точно, что опоздает. Тем временем будем стараться заполучить его соратников. Курфюрст через австрийский двор и шурина должен обеспечить себе, что Собеские ему мешать не будут.

– Конти нам гораздо страшнее, – добавил полковник.

– Я не знаю, – вставил Денбский, – если бы Собеские были в согласии, были бы более опасными соперниками. Наличных денег имеют предостаточно и много старых приятелей.

– Но враждебных к нему ещё больше, – сказал Флеминг, – если Пребендовские меня не обманывают.

– Прежде всего, достаточно заполучить упёртого Великопольского, – начал Денбский, – потому что он запрёт замок перед нашим носом, не даст подойти к сокровищнице, в которой сложены коронационные регалии, а силу тут использовать не подобает.

– А ключи от сокровищницы? – спросил Флеминг.

За весь ответ епископ улыбнулся. Начали снова очень оживлённо шептаться. Разговор, должно быть, задел что-то щекотливое, потому что Флеминг горячо произнёс:

– Нужно хоть видимость законности во всём сохранить. К сожалению, во многих вещах мы будем вынуждены ограничиться ею. Шляхта недоверчивая, закричит, что мы угрожаем их свободам, а курфюрст очень усиленно желает избежать даже подозрения. В замок, в сокровищницу мы должны получить доступ, – говорил он далее, – хотя бы нам пришлось довольствоваться другой короной. Мне говорят, что, согласно старым формам и обычаям, для коронационной церемонии нужно захоронение умершего короля. Собеские нам останков не дадут! Что же мы сделаем?

– А! Мы об этом думали и советовались! – ответил Денбский. – Пустой гроб будет символизировать покойника… гораздо труднее будет нам открыть замок, а коронация не может проходить в другом месте, только в Вавеле.

Флеминг молча показал, как бы считает деньги, а епископ сделал многозначительную мину.

– Мы уже столько их потратили, что скупиться не можем, – сказал полковник.

На протяжении этого разговора немец давал знаки нетерпения, хотел живо исчерпать всё, что было для совещания с Денбским, но епископ, хоть одинаково живого темперамента, привык больше рассуждать о каждом предмете.

Флеминг как раз говорил о деньгах, когда медленным шагом из глубины покоев, занятых епископом, вышел старец, согнувшийся, с весьма значительными чертами, с полным мысли лицом, в чёрной одежде, перепоясанный таким же поясом, с плащиком на плечах.

Был это некогда любимец Яна III, знаменитый учёный о. Вота, из Общества иезуитов. В своём ордене он имел необычное значение и, несмотря на очень уже преклонный возраст, ордену и Риму в деле католицизма и возведения на трон саксонского курфюрста им пришлось пользоваться. Флеминг издалека с ним поздоровался, вежливей, чем можно было от него ожидать, а епископ, несмотря на то, что тот был простым монахом, поспешно уступил ему место, показывая великое уважение. О. Вота казался уже гостем на земле. Некогда энергичный и неутомимый в работе, сегодня холодный, выжитый, застывший, исполнял уже только долг, горячо занимаясь повседневными делами.

– Вы пришли очень вовремя, – начал Флеминг, приближаясь. – Речь была о деньгах, саксонскую казну мы уже значительно исчерпали; прежде чем акциза даст нам что-то снова, орден нам в Польше у себя кредит обеспечил. Мы безмерно в нём нуждаемся.

Вота слушал холодно.

– Что мы обещали и что отец генерал в Риме обеспечил барону фон Роз, мы это свято исполним. Но, наидостойнейший господин, – прибавил он, – эти деньги не наши, они принадлежат ордену, а скорее всему христианству, костёлу, нашей миссии.

Поэтому мы не можем дать их без некоторых гарантий и надёжности.

– Мы пожертвовали драгоценности, – отпарировал Флеминг, – это дело мы обсудили.

– Наши провинциалы будут иметь соответствующие приказы, заверьте в этом короля.

И, помолчав минуту, отец Вота говорил тише, не глядя на Флеминга:

– Элекция и коронация курфюрста лежит у нас всех на сердце. Мне нет нужды повторять, что в Польше мы всякими силами будем поддерживать короля. В свою очередь мы также ожидаем от вас, что сдержите обещания. До сих пор католическое богослужение в Лейпциге и Дрездене проходит тайно при закрытых дверях, мы должны требовать открыть часовни.

– Только не колоколов, потому что между тем вам дать их не можем, – вставил полковник. – Король особенно велел, чтобы католики получили всевозможные свободы, мы также должны глядеть на наших евангелистов, в которых кипят страсти. У нас фанатики… нужно читать, что пишут, слушать, что с кафедры разглашают.

– Первая минута во всём горячкой отличается, – шепнул отец Вота.

Флеминг искал уже только причину для окончания разговора и хотел выйти. Пошептались о чём-то с епископом и, попрощавшись с обеими духовными, сопровождаемый до двери Денбским, он исчез.

Отец Вота остался с ним наедине.

– Что же вы скажете об этом всём? – воскликнул епископ, обращаясь к нему. – Я посвятил себя делам церкви и принял участие в опасной игре. На этом действительно приобретёт церковь… свет… Апостольская столица.

Монах задумался.

– Не имею, – сказал он, – пророческого духа. Сказать правду, курфюрст не вызывает во мне никакого доверия. В обращение не верю. Жена точно вероисповедание не изменит. Сына нам обещали воспитать как католика, но мать-протестантка будет его первой учительницей веры, а потом… потом Бог делу своему поможет. В Саксонии, где ересь укоренилась сильней всего, с трудом её придётся искоренять.

– Пример монарха, – шепнул немного смешавшийся Денбский. – Молодой, горячей крови, этот господин поначалу рвения не покажет, но со временем… влияние, всё окружение, мы все…

Отец Вота усмехнулся.

– Дай Боже, – сказал он, – потому что жертвы, чтобы его заполучит, велики.

– Сына воспитаем мы, не мать, – сказал Денбский, – Рим о нём помнит. Мы должны его вырвать, вывезем его за границу. Ваш орден обеспечит учителей.

Монах слушал довольно равнодушно. Было видно, что не много верил во все эти обещания. Для Денбского речь шла о том, чтобы отцу Воте короля иначе обрисовать… начинал говорить всё горячей.

– Первый шаг сделан, он отказался от ереси… это главное, он в наших руках, теперь мы должны действовать.

– Он должен изменить жизнь, – шепнул Вота. – Плохой пример… а в Польше такой грех сердец ему не приобретёт.

– Отец мой, – начал Денбский, – взгляните, что творится на дворе Людовика, на глазах католического духовенства, с архихристианским королём. Этот Соломонов обычай оттуда, с Сены, пришёл на Эльбу. Для нас это наука, что во многих случаях нужно быть потакающим, дабы избежать худшего зла.

– Дай Боже, дай Боже, – шепнул Вота, – я только боюсь, как бы, вместо того чтобы брать пример с вас, ваши паны не захотели подражать ему.

Денбский покачал головой.

– Наши женщины стоят на страже домашних очагов, не бойтесь, отец…

Вота потихоньку мягко повторил своё: «Дай Боже, дай Боже!»

Разговор на мгновение прекратился, епископ, как если бы что-то вспомнил, приблизился к Воту и начал шептать:

– Ni fallor[2], отец мой, это господин, какой вам был нужен. Принимая нас в Тарновских горах, он раздавил в руке серебряный кубок… У него есть сила, и не только в руке, я думаю, она и в характере найдётся. Укротит распущенность, подавит шляхетские выступления, не допустит мятежей, пресечёт излишнюю свободу, это видно в его глазах. Наконец, он привык к absolutum dominium[3], потому что у себя не знает никакого ограничения власти.

Вота ещё раз шепнул:

– Дай Боже, дай Боже! Utinam!

III

Как великими переворотами в природе пользуются маленькие существа и появляются, ведомые инстинктом, на руинах, на посевах, одинаково на запах цветущих полей, как на запах пепелища, то же самое в мире людей; историческими событиями великой важности пользуются мелкие и маленькие, невидимые эфемериды, находящиеся везде, где что-либо возносится или падает.

В то время, когда Саксония, остолбенелая и удивлённая, беспокоилась за выбор своего курфюрста, видя угрозу религии, когда проницательные умы Польши в Августе боялись приятеля, ученика и союзника Габсбургов, пытающихся урезать свободы людям, подчинённых их скипетру, везде, где установили контроль, в Дрездене на Замковой улице Захарий Витке и придворный Пребендовской, Лукаш Пшебор, думая только о себе, рассчитывали, как сумеют выгодно воспользоваться этой элекцией и новым господином. Амбиции Витке толкали его на скользкую дорогу, пробуждающую в матери не без причины сильную тревогу. Лукаш, с которым мы познакомились в магазине при кубке, в посеревшей одежде клирика, также не меньше размышлял над своим будущим, строя его на том, что случайно встал одной ногой недалеко от двора короля.

Сирота, бедняк, каким образом, вместо того чтобы попросту записаться где-нибудь в реестр челяди и двор какого-нибудь Любомирского или Яблоновского, без всяких средств, собственными силами он решился добиваться карьеры, это мог только объяснить его характер и темперамент… Обстоятельства также складывались, что ничего другого до сих пор ему не попалось. Бедный, предоставленный самому себе, он спасался инстинктом, каким… случайно нашёл азбуку, заинтересовался предметом, почти один научился писать и читать; силой потом влез в костёльную школу, с сухим хлебом питаясь жадно латынью… Чистил ботинки и подметал избу ксендза, который направил его учиться на клирика и выхлопотал доступ в семинарию.

Среди этого послушничества постепенно в голове его, по которой мысли маячили чрезвычайно хаотично, становилось ясней.

Было какое-то Провидение над сиротой, невидимая рука, которая его толкала и укрепляла.

Он угадывал, догадывался, имел инстинкт провидца, хотя никому не доверял и ни советовался ни с кем, в этом пережёвывании мысли приобрёл хитрость и дар угадывания. Невзрачный, в посеревшей епанче, клеха шёл на борьбу с жизнью с тем убеждением, что справится. А желал всего без меры. Но разве он не читал об этих архиепископах, что, как бедняки, ходили по Кракову с мешками и горшком? Шаг за шагом так продвигаясь, он стяпал всё из самого себя. Замкнутый, молчаливый, он продвигался вперёд осторожно, а каждое новое завоевание придавало ему смелости для новых мечтаний и надежд.

Получив в семинарии столько знаний, сколько их требовало тогдашнее течение жизни от тех, что особенной профессии не выбирали, Пшебор всё больше начинал колебаться, не время ли сбросить это облачение, которое его тяготило, или сохранить его и посвятить себя так называемой службе Божьей… Он действительно мог добиться высших ступеней, но все клятвы и отказы, какие были необходимы послушнику, не были ему по вкусу, потому что любил жизнь со всей её насыщенностью.

Поэтому до поры до времени он остался клириком, чтобы иметь обеспеченную жизнь, но смотрел только, нельзя ли ему для чего-нибудь или для кого-нибудь избавиться от сутаны. Тем временем выпал ему случай при дворе каштеляновой, которая, направляясь в Дрезден с польской службой, нуждалась для неё в надзоре и переводчике, ей был нужен секретарь и копиист, умеющим хранить тайны; Лукаш ей показался довольно ограниченным… так что не колебалась давать ему переписывать важные документы. Пшебор этим воспользовался, с жадным любопытством ознакомился со всем, подслушивал, подглядывал и посвящал себя в политические тайны. Никто бы лучше не мог и не умел воспользоваться положением. Малейшая вещь не уходила от его внимания. Ловил слова, комбинировал, из людей, из лиц, из малейшего признака делал выводы. Чем дольше это продолжалось, тем больше был уверен, что пребывание на дворе пани каштеляновой будет для него основанием новой жизни.

Уже молниеносно пробежала у него мысль, что мог бы то свои знания продать Конти… Совесть ему этого не запрещала, не хватало только ловкости.

Разговоры с Витке, хотя тот не высказывался открыто, показывали Пшебору, что подошла минута, когда, выступая посредником между поляками и саксонцами, можно было с обеих сторон получить пользу. Почему бы ему не попробовать дотянуться до двора, хотя бы до короля. В его убеждении Витке хотел только заработать как купец, он же намеревался торговать как человек пера… и политик.

У обоих, у купца и клирика, горело в голове. Витке, получив учителя, который так был ему нужен, следующего дня взялся за польский язык не только с пылом, но с безумной яростью. Память имел отличную, сербский язык замечательно ему служил, дело шло только о схватывании языка и форм той речи, главный этимологический материал которой весь имел в голове. Также при первых лекциях оказалось, что Захарий имел дар к языкам, а лёгкость в их изучении есть настоящим даром и не все его имеют в равной степени. Сам не лишённый способностей, Пшебор каждую минуту удивлялся непонятной для него быстроте ума своего ученика. Витке после первых попыток так был доволен, что, приказав подать вина, накормил и напоил профессора. Ничто его сильнее подкупить не могло, потому что, хоть у Пребендовской ему неплохо жилось, был жаден и алчен, как каждый бедняк, что долго голодал. Чего не мог съесть, прятал в карман. Витке приобрёл его этой кашкой, так что тот, захмелев, показывал ему дружеское расположение и, хоть кусал себя за язык, немного выдал себя… если не фактами, то темпераментом и характером. Купец насквозь его разглядел, присматриваясь, расспрашивая, нельзя ли будет позже пользоваться им.

– При первой возможности он предаст меня, как пить дать, – говорил он в душе, – ежели ему это посулит какую-либо выгоду, но в том и суть, чтобы его не посвящать в тайны, только приспособить к служению.

Очень может быть, что и Пшебор думал подобное о купце. Лекции по практическому применению языка проходили в беседе. Касались разных предметов. Витке начал осваиваться не только с этой речью, но с бытом и обычаем Польши, которые показались ему совсем другими, как небо и земля, отличными от саксонских.

Купец, хоть имел в торговле в ту пору очень важные дела, ни одним днём не пренебрегал. Часть их сдавал матери, менее значительные доверял помощникам, сам со всей горячностью опьянённого человека посвятил себя тому, что было более срочным.

Ещё в XVI веке были во Вроцлаве издаваемые для немцев разговорники по изучению польского языка, этими воспользовался Пшебор, чтобы облегчить обучение.

Клирик смеялся и удивлялся, потому что передохнуть не давали друг другу.

– Не понимаю, – буркнул он, – зачем так мучитесь. В Кракове найдёте множество немцев, веками там осевших, да и в Варшаве их немало.

– Почему я мучусь? – отпарировал Витке. – Потому что никем прислуживаться не люблю. В моей природе есть то, что сам всё хочу сделать, ни на кого не полагаюсь.

Через несколько дней учитель и ученик пришли к некоторой доверительности. Пшебору равно как и Захарию, казалось, что знал товарища насквозь, хотя купец и немец столько друг другу показывали, сколько хотели, а вовсе не доверяли друг другу. Из них двоих тот гораздо больше умел использовать знакомство.

Удивляла его эта Польша, которую первый раз узнал. Привилегии, свободы шляхты, которых саксонское дворянство вовсе не знало, немцу показались почти чудовищными. Не говорил того, но думал, что Август Сильный с помощью войск, которые должен был ввести в Польшу, не захочет поддаться неволе, какую на него накладывали старые уставы Речи Посполитой. В его голове не умещалось, чтобы король со всей своей властью мог быть бессильным против сеймов и недовольств. Когда Пшебор рассказывал ему о дерзости и гордости шляхты, о своеволии могущественных, которые отравили жизнь Яну III, он не мог понять этого короля, вынужденного быть слугой и безвластной куклой.

– Это не может удержаться, – думал он в духе, угадывая своего пана, – Август договорится с царём московским, с курфюрстом Бранденбургским и эти нелепые права и привилегии должны будут пойти к чёрту. Ежели этого не сделает, действительно не стоит короны.

– У нас, – говорил он Пшебору, когда тот ему о шляхетстве рассказывал, – дворяне тоже свободны от всевозможных выплат, кроме той, что обеспечивает коней, обязывает идти на защиту страны, но прав не диктует… Если бы на созванном собрании саксонский барон смел что-нибудь буркнуть курфюрсту, не выбрался бы из Кёнигштейна.

– У нас есть против этого наши neminem captivabimus nisi jure victum[4], – сказал Лукаш, – не дали бы себя! Хо! Хо!

Итак, в каменице «Под рыбами» всё шло отлично, но ещё не так быстро, как желал Витке. Поэтому он обещал клирику, что, помимо обещанной награды, получит красивый подарок, лишь бы приготовил Витке к коронации.

– Ты этого без труда добьёшься, – сказал, смеясь, Лукаш, – у нас достаточно разных диалектов, в Силезии говорят иначе, иначе в Мазурии, иначе кашубы, ты скажешь, что из другой провинции, и достаточно.

– Верно, – отпарировал купец, – но я хочу для себя хорошо язык выучить.

– Гораздо трудней, – сказал Пшебор, – понять нашу жизнь и обычай, чем язык. Этому быстро не научишься.

– Я не отчаиваюсь из-за этого, – шепнул Витке, – всему можно научиться. Имеете доказательства, я не очень тупой.

Ежедневно вечером Марта ожидала сына, любопытствуя узнать, как у него шло с учёбой.

Одновременно радовалась и боялась. Знала, что на этой дороге, на которую он ступил, уже его удержать не сможет. Исповедовался перед ней каждый день и, хотя всей правды не говорил, она чувствовала, что надеждами он достигал далеко. Но, видя, что она встревожена, успокаивал.

– Не думайте, матушка, что у меня есть амбиции добиваться должностей, положений, титулов. Это не наша вещь. Хочу стать нужным и, как Лехман и Мейер, заработать денег. С набитой мошной дойду потом куда пожелаю. Из магазина больших вещей вытянуть нельзя, а кто имеет разум и деньги, должен их использовать.

Мать вздохнула, обняла сына и повторяла ему постоянно одно:

– Будь осторожен, дитя моё, будь осторожен. На дворе, как на мельнице, кого колесо зацепит, тому кости переломает.

Захарек смеялся, не имел ни малейшего опасения.

Клирик, рассмотревшись дольше, и увидев притом, что Пребендовская выше вовсе его продвигать не думает, решил для себя, что охотно принял бы для начала какое-нибудь место. Начал с того, что на свою пани жаловался вполслова, заявлял, что готов бы её бросить, но купец молча принял это признание, а насчёт помощи для получения какой-либо должности отговорился тем, что не имеет связей.

– У нас найти место нелегко, – сказал он, – а вы у себя в Польше легче что-нибудь найдёте.

– Легче? – рассмеялся клирик. – Видно, что вы не знаете латинской пословицы: пето propheta in patria[5].

– Не всегда она оправдывается, – сказал купец, – надоела вам пани Пребендовская, хотели бы её покинуть, хотя, потерпев, легко могли бы добиться чего-нибудь. Допустим, что я бы вас послушал и поискал вам занятие, иного не нашёл бы, пожалуй, только в торговле, а вы сами мне говорили, что шляхтичу ни локтя, ни весов коснуться не годится.

Клирик вздохнул и замолчал.

Действительно, со всей своей хитростью и находчивостью он сам не знал что делать, ему не хватало терпения, неосторожно бросался. Немец имел над ним великое превосходство, не считая того, что клирик, когда выпил, хоть был осмотрителен, то и это не раз излишне высказывал.

Знал от него Захарий, что из переписываемых для каштеляновой бумаг, между Дрезденом и Краковом, выявлялись разнообразные неосуществлённые ещё переговоры, которые должны были предшествовать коронации.

Уже достаточно освоившись с языком, не говоря ничего Пшебору, Витке состряпал потихоньку план поведения. Хотел как можно скорей попасть в Краков, заранее там осмотреться и заручиться поддержкой кого-нибудь под боком короля. Для предлога он имел торговые интересы. Со дня на день, однако, откладывая своё путешествие, которое преждевременно не доверил учителю, он огляделся и подумал, не мог ли на дворе получить какие-нибудь поручения в Краков, чтобы с них начать новую профессию, которой мать так противилась.

Состав двора курфюрста и отношения его любимцев были хорошо известны Витке. Он знал, что для маленьких на вид и важных работ, которые должны были быть скрыты, начиная с уговоров французских и итальянских актрис для курфюрста вплоть до заключения договора на кредит с торговцами драгоценностей, лучше всех ему служил и пользовался наибольшим доверием итальянец из Вероны, обычно называемый Мазотином, уже ставший дворянином, Анджело Константини. Был это попросту камердинер Августа, но ему хитрый Пфлуг, великий подкоморий и даже Фюрстенберг кланялись и улыбались. Была это невидимая, почти никогда не показывающаяся сила. Мазотина легко было узнать из тысячи как итальянца, не только по чёрным, курчавым, буйным волосам, глазам, как угли, сросшимся и пышным бровям, но по неспокойным движениям, постоянным жестикуляциям, по чрезвычайной гибкости и ловкости, с какой везде втискивался. Бороться с ним на дворе никто не смел, даже товарищ его, также находящийся в великих милостях, Хоффман, с которым самым лучшим образом сотрудничали. Хоффман имел такое же доверие курфюрста и его использовали для тех же услуг, что и Мазотин, но он не имел его смелости и хитрости. Верончика все боялись и каждый желал его заполучить. Вовлечённый во все любовные капризы ненасытного курфюрста, который постоянно хотел чего-то нового, Мазотин умел per fas nefas[6] всегда удовлетворить его фантазии. Неприятные последствия безумных иногда выходок брал потом на себя и выкручивался из них без вреда.

Константини, хотя такой крепкой, такой славной головы, как у подкомория Пфлуга, который десять бутылок вина мог выпить, не переставая быть трезвым, не имел, хорошее вино любил, особенно испанское и итальянское. Витке уже раньше, когда ещё никаких соображений по завоеванию себе будущего не имел, для приобретения протекции Мазотина принёс и подарил ему Lacrima Christi и несколько изысканных сортов южных вин. Отсюда завязалось знакомство между ними, но Константини был слишком занятым, замешанным во все придворные интриги, чтобы у него было время больше общаться с купцом и с ним часто встречаться. Возобновить теперь эти запущенные связи казалось Витке необходимостью.

С элекции курфюрста на дворе царили вдвойне волнение и переполох. Нехватка денег, срочная их необходимость, поиск средств для их сбора, приобретение драгоценностей, большой численности которых требовали подарки для польских дам и господ, вынуждали не только занимать у Лехмана и Мейера, так называемых хофьюден, банкиров двора, но у многих других. Мазотин тоже был очень деятелен и теперь трудно было до него дотянуться, утром и вечером должен был стоять в готовности к служению с рапортами в кабинете, днём бегал, шпионил и старался чем-то послужить.

Мазотин был самым подвижным шпионом и под своими приказами имел целую банду людей самых разных профессий, доносящих ему обо всём и разносящих то, что он хотел разгласить.

Эта маленькая, незаметная пружина двигала огромными силами. Ставшему дворянином итальянцу уже в то время пророчили, что из камердинера он перейдёт в тайную канцелярию и продвинется на более высокие ступени, в чём он сам не сомневался.

Однажды вечером Витке с фанариком один шёл в свои погреба. Были у него там в отгороженном уголке старые дорогущие вина, ключи от которых никому, кроме матери, не доверял. Он вытащил оттуда полдюжины fiasconow, украшенных пылью и паутиной, уложил их осторожно в корзину и укрыл сукном, потом велел нести за собой к замку.

Мазотин недалеко от спальни курфюрста занимал там комнатку, в которой редко когда его можно было застать. Говорили, усмехаясь, что чаще всего тут даже не ночевал, а где обращался, было тайной.

В этот раз, почти чудом, король находился на охоте, а Константини остался в Дрездене, и Витке, который у слуги сам взял в руки корзину, постучав, был впущен. Мазотин как раз был занят разглядыванием каких-то коробочек, полных разнообразных драгоценностей, но, узнав стоящего на пороге купца, который всегда был ему симпатичен, заметив, может, корзину в его руке, улыбнулся и по-итальянски его пальцами к губам приветствовал. К счастью для Захария, они были одни.

Витке очень низко поклонился и сделал весёлое лицо.

– Вижу, – сказал он, сразу приступая к делу, – что вы, пан подкоморий (он дал ему этот титул будто бы ошибочно, но не без умысла) должно быть, сейчас очень утомлены работой, я принёс сюда кое-что, дабы подкрепить ваши силы.

Говоря это, он поставил в стороне закрытую корзину, показав только горлышко бутылки.

– Хе! Хе! Хе! – рассмеялся итальянец. – Ты помнил обо мне, Витке. Сердечно благодарю, но вино в это время скорее мне силы отнимет, чем их добавит.

– О! О! – отпарировал купец. – Такое вино, как то, которое принёс, знает, куда идти, и никогда в голову не ударит, но в желудок, чтобы добавило ему сил.

Уставший Мазотин был как-то исключительно склонен к разговору, тем охотней, что Витке выучил итальянский и совсем неплохо мог с ним разговаривать.

– Ну, дорогой Захарий, – сказал камердинер, живо двигаясь, – что там слышно? Что делаешь?

– Я? – сказал быстро Витке. – Как обычно в магазине сижу, и не много имею дел, но готов бы более деятельным быть, если только найдётся занятие.

Константини немного подумал.

– Какое? – спросил он.

– Я очень хочу служить и пригодиться на что-нибудь; сейчас, когда его величество в стольких и таких разнообразных услугах нуждается, – отозвался Витке, – что я готов был бы на любые поручения, если бы мне их только доверили.

– О! О! – прервал Мазотин, приступая к нему. – Ты серьёзно это говоришь? Нам действительно нужны доверенные люди, особенно в Польше.

Витке поднял голову.

– А как это хорошо складывается, – отвечал он с улыбкой, – потому что случайно я даже неплохо польскому научился.

– Каким образом? – воскликнул явно заинтересованный Мазотин.

– Нечего было делать, – сказал купец. – Выдался человек, а я любопытен до каждого языка.

Константини задумался. Положил руку на плечо купца.

– Хм! – сказал он. – Ты действительно и нам тоже можешь пригодиться. Нам нужны верные люди, которым иногда и деньги, и драгоценности можно доверить. Ты – человек богатый и честный, ума и ловкости тебе не занимать.

Витке склонился, благодаря.

– Прошу мной распоряжаться, – отозвался он быстро, – в Краков, а хотя бы и в Варшаву охотно поеду. Я очень хочу расширить мою торговлю. Каждому хочется подработать.

– Естественно, – ответил Константини, – ты молод, есть силы, почему бы не воспользоваться обстоятельствами. Знаешь польский, а это сейчас весьма много значит, – добавил он, – только должен поразмыслить, хочешь ли там служить, или скрывать своё знание, потому что и то и другое в данных обстоятельствах может пригодиться.

Витке положил руку на грудь.

– Верьте мне, ваше сиятельство, – сказал он, – что могу служить со всем рвением, какое сейчас нужно. Осторожности научила меня торговля и смолоду общение с людьми.

– Я тебя знаю, не нужно мне говорить о том, – вставил поспешно Мазотин, подавая ему руку.

Закрутился потом, проходя по покою, точно ему трудно было выдержать на одном месте, и живо повернулся к Витке.

– Значит, я могу на вас рассчитывать, – начал он живо, – если бы мне кто-нибудь в Польше понадобился и дело бы осталось между нами в самой большой тайне?

– А это разумеется, – воскликнул Витке.

– Наш курфюрст, если ты ему послужишь, сумеет это отблагодарить, – добавил Константини.

– Я и сам себе намеревался торговлю расширить в Польше и открыть магазин, – сказал Витке. – Поэтому никто на меня там обращать внимания не будет, а купцу везде доступ лёгкий и никто его подозревать не может.

Когда Мазотин слушал, у него прояснилось лицо…

– Только помни, – шепнул он, – чтобы к тому, что может между нами сложиться, никто не был допущен… Пока наш пан не овладеет новой короной, нам нужно быть очень осмотрительными…

Обрадованный Витке все условия принимал охотно. Он знал, как нужно было поступать с итальянцем, чтобы его себе вполне приобрести; закончил поэтому признанием:

– Я не скрываю того, что ищу заработка и хотел бы воспользоваться обстоятельствами; поможете мне, ваше сиятельство, само собой, что обязан вам буду благодарностью. Выгоды от этого соглашения будут для обоих, а в моём и вашем интересе важно, чтобы оно осталось тайной.

Мазотин в свою очередь принял это заверение с признаками великого удовольствия. Разговор потихоньку начался уже доверительный, о положении дела короля и его связях в Польше, о Кракове, где сначала должно было начаться царствование, о Варшаве, в которую купцу уже теперь попасть было легко, хоть её занимали сторонники примаса и Конти.

– Я готов ехать в Варшаву, – сказал Витке, – но, не зная Польши, я предпочёл бы начать с Кракова, чтобы с ней познакомиться… В Варшаве тем временем курфюрсту некие Пребендовские послужат.

При упоминании этого имени губы Мазотина немного скривились.

– Да, – сказал он, – сам пан каштелян теперь уже полностью наш, но я не забываю о том, что он уже служил другим, но и его, и жены его нам не всегда хватает, и не во всём послужить могут. На них я не буду глядеть. Каштелян же сегодня уже повсеместно известен как преданный курфюрсту, от одного этого он не везде может быть использован.

С полчаса ещё новые союзники шептались, потихоньку советуясь. И Витке попрощался с Мазотином, договорившись с ним, что, когда он захочет его увидеть, пусть чего-нибудь требует в магазине. Тогда Витке тут же прибежит к нему.

Он не ожидал такого счастливого оборота, а прежде всего такого быстрого достижения цели. Захарий в самом весёлом расположении вернулся домой…

Мать, которая как раз находилась внизу, когда он вошёл, по лицу его прочитала некую удачу, и порадовалась бы ему, если бы не то, что теперь всё для неё переходило в страх. Знала, догадывалась, к чему стремился сын.

После полудня этого дня подошёл кислый Пшебор… Ему как-то не везло. Витке, провожая его в комнатку, в которой они обычно просиживали, начал с объявления, что, подумав, решил как можно скорей предпринять поездку в Краков.

Пану Лукашу вовсе это на руку не было.

– Ну, – прервал он хмуро, – а со мной тогда что станет?

– Простая вещь, – отпарировал Витке, – я сдержу всё, что обещал… это не подвергнет вас никаким тратам.

– И расстанемся так? – буркнул, качая головой, Пшебор. – Не используете меня на что-нибудь?

Витке пожал плечами.

– Для чего бы я мог вас использовать? – отпарировал он. – Вы связаны с Пребендовскими, а я, кроме торговых, иных интересов не имею. Для тех вы мне полезным быть не можете. Кто знает, – добавил после раздумья купец, – позже, может, если бы встретились.

Пан Лукаш, который от беспокойства уже неожиданно приличный бокал вина выпил и, опустевший, так поставил, что купец ему тут же должен был наполнить другой, собирался горько жаловаться.

– С Пребендовской, – начал он, – я ничего не добьюсь. Прислуживается мной как тряпкой, которую потом бросают в угол. Мне видится, что меня принимают за совсем глупого человека, который ни до чего лучшего не пригодился, только для переписывания. Не доверяют мне никогда ничего, а обходятся презрительно… Я на самом деле приобретаю на том, потому что верит мне и ничего не скрывает, но какая с этого выгода для меня?

– Вам не хватает терпения и выдержки, – прервал купец.

– Потому что чувствую в себе силу показать себя способным на чуть большие дела, чем для этой жалкой роли писаря, – вздохнул Пшебор.

– Я от всей души рад бы вам помочь, – прибавил Витке. – Но как? Не вижу способа.

Пшебор ударил кулаком по столу.

– Будь что будет, – пробормотал он, – выбиться наверх нужно.

– И я вам этого желаю как можно сильней, – сказал Захарий, – но в то же время хладнокровия и выдержки, потому что без этого ничего… Теперь, – добавил он, доставая из кармана хорошо нагруженный кошелёк, – я приношу вам самую искреннюю благодарность за учёбу, которой постараюсь воспользоваться. Вот это мой долг, согласно уговору, а это приятельский подарок за оказанную мне доброту.

Глаза Пшебора заулыбались от талеров, разложенных на столе, которых не ожидал получить так много… и никогда в жизни их столько вместе не видел. Начал пожимать купцу руку и в плечо целовать…

– Как же мне не жаловаться на этих скупердяев, – воскликнул он, – разве они мне когда-нибудь за посвящение им всего моего времени хоть половину этого дали! Едва к столу меня допускают, когда нет гостей, и то в сером конце. Гроша у них не допроситься, а прислуживаются почти как стражем.

В его голове немного закружилось, начал спешно прятать деньги, не привыкший к ним; ему их надолго должно было хватить. Они сердечно попрощались, и вдвойне опьянённый Лукаш вернулся во дворец Флеминга, часть которого занимала Пребендовская, с почти уже твёрдым решением порвать с работодателями, дабы искать себе что-нибудь более выгодное.

Талеры, которые он старательно спрятал в сундук, отразились в его обхождении и выражении лица. Пани Пребендовская, которая вскоре потом для диктовки письма велела его позвать, удивилась, увидев, что он входит с какой-то гордостью, которой никогда в нём не видела.

Она не знала, чему её приписать; не спрашивая о причине, она села за корреспонденцию. Лукаш занял место и приготовился к работе.

Прежде чем она началась, пани каштелянова случайно с гордостью и панской флегмой сделала замечание, чтобы старался писать отчётливо и читаемо.

– Гм! – ответил Пшебор. – Разве я ещё плохо пишу?

Каштелянова строго поглядела.

– Иногда довольно нестарательно, – сказала она, – я знаю, что это вас не развлекает, но обязанности нужно выполнять добросовестно.

– А я выполняю их недобросовестно?

Пан Лукаш забормотал, бросая перо, и ужасно зарумянился. Пребендовская, которая знала его терпеливым, посмотрела большими глазами.

– Что с вами случилось? – спросила она.

– Ничего, – сказал, вставая, пан Лукаш, – но, поскольку я плохо пишу и свои обязанности выполняю недобросовестно, благодарю за место. Прошу дать мне расчёт, и конец.

Пребендовская ушам своим верить не хотела, не зная, смеяться, или гневаться. В конце концов брови её стянулись.

– Вы с ума сошли! – сказала она гордо. – Вы думаете, что я разрешу вам меня покинуть, кода мне некем вас заменить? Не заблуждайтесь, ваша милость. Задерживать вас не буду, когда вернёмся домой, но тут вас не отпущу. Мы в Саксонии, вы мой смотритель, достаточно слова моему брату, чтобы взяли под стражу и отвели на Новый Рынок. Поэтому имейте разум и не бунтуйте, потому что это может плохо кончится.

Пшебору сделалось холодно, жарко, он сел, не говоря ни слова уже, и, не отзываясь, приготовился писать под диктовку пани, которая, отнюдь не взволнованная, тут же приступила к чтению письма.

Привыкшая к пассивному послушанию, каштелянова эту выходку писаря приписала действию алкоголя. Дело ей казалось улаженным. Окончив стилизовать письмо, она велела подать ей, прочитала и, ничего не говоря, положила на стол.

Пшебор какое-то время стоял и ждал, а, видя, что пани Пребендовская не думает диктовать дальше, неловко поклонился и вышел.

Всё казалось оконченным, но на завтрашнее утро каштелянова узнала, что ночью Пшебор выехал из дворца Флеминга и исчез без вести.

Сразу же выдали приказы искать беглеца, искали его по всему городу, но тщетно.

Суровая пани жалела, может, о своей несвоевременной поспешности, но не чувствовала себя виноватой.

В её глазах было непростительной дерзостью, что такой бедняк мог ей показать свою шляхетскую гордость и требовать хотя бы лучших условий.

Досталось за него всей Польше и всей шляхте!

IV

Одного осеннего вечера, когда уже магазин был закрыт, а неспокойная пани Марта ждала сына, весело напевая, Захарий вошёл в комнату, в которой всегда ужинали, и, целуя матери руку, увидев слёзы на её глазах, сказал с упрёком и нежностью:

– Дорогая матушка, я вижу, ты не уверена в своём ребёнке? Или как Захарек не потерял бы того, что его отец заработал, а ты не впала в бедность?

Госпожа Марта резко прервала его:

– А! Ты неблагодарный! Разве для меня речь идёт о богатстве, в котором я меньше всего нуждаюсь? Речь о тебе, единственное моё сокровище! Я в любой день, если бы мы всё потеряли, с радостью бы вернулась в мой Будзишин, лишь бы ты поехал со мной. Разве не понимаешь того, что мне ничего не надо, речь только о твоей безопасности?

– А, милая матушка, – ещё раз целуя ей руки, отпарировал Витке, – подумай, прошу, что мне может угрожать?

– Не знаю, – сказала мать, вздыхая, – но боюсь. Ты едешь в Краков?

– Еду, да, – воскликнул Витке, – следует заранее осмотреться. Курфюрст тоже должен туда вскоре прибыть.

Мать быстро посмотрела ему в глаза.

– Ты не говоришь мне всего откровенно, – прибавила она, – а я вынуждена отгадывать, больше, может, тем тревожась, чем следовало бы. Мазотин пару раз прибегал к тебе, а кто знает, как он занят и какую роль играет при курфюрсте, тот должно быть догадывается, что ты едешь в Краков не вино продавать.

Захарий усмехнулся.

– А! Матушка, – сказал он, – наши господа: Флеминг, Пфлуг и другие, которых Август забирает с собой, нуждаются в немцах. Не будут знать в первую минуту, где и как ступить… одно не мешает другому, я и своё дело сделаю, и курфюрсту могу послужить.

Грустно покачивая головой, мать начала говорить.

– Видишь, Захарек, – произнесла она, – как раз этого я и боюсь, той связи с Мазотинами, Гоффманом и двором, когда ты ни в ком не нуждаешься. Раз им послужив, попадёшь в неволю. Не выпустят тебя. В любом случае ты можешь запустить свою торговлю ради этой службы, но я всего боюсь, что имеет отношение ко двору и господину. Дружба со львами и тиграми небезопасна.

Захарек смеялся.

– Успокойся же, матушка, успокойся, – сказал он, становясь серьёзным, – я ничем не связан и никогда не буду, не навязываюсь никому, но есть вещи неизбежные. Отказать своему господину не годится и так же небезопасно, как ему рекомендоваться. Прошу, поэтому, будь, матушка, спокойна.

Говоря это, Захарий сел за ужин чрезвычайно оживлённый и обратил разговор на то, что оставлял дома. Вино нужно было убрать, другое очищать, получить транспорт, который должен был подойти, сделать выплаты за разный период, что всё мать брала на себя.

– Дитя моё, – ответила она, выслушав его, – а когда ты вернёшься?

– Ха! Ха! – засмеялся резко Захарек. – Это только Господь Бог может знать, но, верно, что скучать буду по тебе, и поспешу, насколько смогу.

– А! – добавила заботливая мать, вздыхая снова. – Не одной тревогой меня наполняют эта твоя суета и стремления, мой Захарек. Ты сам мне поведал о поляках, что они люди дерзкие, до ссоры и рубки очень скорые.

– Те, моя дорогая матушка, – ответил живо Захарек, – которые сабли сбоку носят, я же купец, спокойный человек и тростью или локтем подпираюсь.

Желая свернуть с этого раздражительного предмета, Витке упомянул Пшебора, о котором рассказал матери.

– Мне интересно, что с ним стало? Кто же знает? Может, придётся встретиться в Кракове, потому что один Бог знает, где он обращается. Вырвался отсюда неожиданно с моей помощью, а если бы я знал, что на следующий день его Флеминг по всему городу будет искать, я не был таким скорым для облегчения его бегства. Но это маленькая вещь и, должно быть, пани Пребендовская имела от него немного утешение.

– О! Я вовсе не хочу, чтобы ты с ним встретился, – добавила Марта, – у этого человека зло из глаз смотрит.

– Но это бедняга, который никакого значения не имеет, – прервал купец.

– И этим более опасен, – отпарировала Марта, – потому что жадный; чтобы приобрести, готов на самую большую подлость.

Захарий подтвердил это движением головы.

– Я также не думаю с ним знаться, – сказал он коротко.

На следующее утро ещё не совсем рассвело, когда Захарий был уже в удобной карете, с двумя челядниками, и, попрощавшись с матерью, которая слегка благословила его святым крестом, пустился в дорогу отважно и весело.

На том тракте, который вёл из Дрездена в старую столицу, хотя не было ещё ни саксонских отрядов, которые должны были туда направляться, ни двора и экипажей короля, предшествующих ему, уже царило большее оживление, чем обычно. В гостиницах встречал купец и из Дрездена и в Дрезден направляющихся господ, дворян, духовенство и военных. Многих из них Витке знал в лицо, но им не был знаком. Ни с кем, однако, не вступая в отношений, как можно спешней наш купец мчался в Краков, потому что нуждался во времени, чтобы там с кем-нибудь познакомиться, а указаний имел мало. Только Баур дал ему письмо к торгующему так же, как он, тканями краковскому мещанину, Халлеру человеку богатому, который, хотя за несколько поколений стал поляком, своего немецкого происхождения не отрицал и языка не забыл.

Захарий, деятельный и внимательный, даже в дороге не преминул вытянуть из неё пользу, разглядывая встречаемых людей и прислушиваясь к разговорам.

Из них он только одно мог извлечь: что, хотя Август был выбран и готовился уже прибыть и короноваться, в Польше не имел ещё уверенной поддержки. Ему даже казалось, что курфюрст стал слабее, чем представляли в Дрездене. Он слышал рассказы, что в самом Кракове было много сторонников Конти, а дворец в Лобзове, который намеревались занять, прежде чем мог состояться торжественный съезд в Кракове, занимал Францишек Любомирский, староста Олштинский, с отрядом войска. По правде говоря, эту его горстку саксонцы легко могли оттуда выпроводить, но напрашиваться на борьбу перед коронацией было совсем не политичным.

Наконец, очень торопливо, Захарий, обогнув Лобзов, остановился на Старом рынке в Кракове, где, когда ему пришлось искать гостиницу, оказалось так трудно получить её, что рад не рад с письмом Баура должен был пойти на Сукенницы искать Халлера. Легко ему было его найти. Средних лет, серьёзный, красивой внешности краковский купец, получив письмо дрезденского приятеля, деятельно и горячо занялся порученным ему Захарием.

– Гостиницы искать вовсе не нужно, – сказал он любезно, – мой дом открыт для вас. По правде говоря, значительную его часть я должен был уступить одному из наших панов, но комнату для вас найду всегда, а конюшни и каретные сараи поместят вашу карету с конями и людьми.

Не хотел уже Халлер слышать о том, чтобы это иначе могло сложиться. Видимо, рад был гостю и потому, что от него мог что-нибудь ещё узнать о курфюрсте, о котором ходили очень разнородные слухи. Одни его там представляли как очень опасного человека для вольности, другие как желаемого для наведения порядка пана.

Халлер, что легко можно было понять из разговора с ним, был очень умеренным, выжидающим и осторожным, а так как на своём положении советника города не много мог и не хотел стремиться высоко, удовлетворился осведомлённостью тех дел, которые его ближе всего интересовали.

С первых произнесённых слов гость взаимно понравился хозяину. Захарий тут почти мог сделать первую попытку воспользоваться выученным польским языком. В дороге ему несколько раз с этим удачно повезло; с Халлером также, объясняя заранее, что языком владеет без опыта, а рад бы приобрести лёгкость в произношении, повёл разговор на польском. Он шёл у него даже лучше, чем ожидал, потому что Халлер на германизмы не обращал внимания. Письму Баура прибывший должен был радоваться, потому что попасть лучше, чем на старого Халлера, было трудно. Опытный, спокойный краковский мещанин, хоть немногословный, на все вопросы отлично отвечал, потому что никто лучше него о текущих делах информирован не был.

На то, что поведал Халлер, смело можно было положиться.

Семья купца состояла из жены-польки, женщины очень милой и темпераментом походившей на мужа, из подрастающего уже сына и двух дочек подростков. Торговлю, как легко мог убедиться Захарий, вели Хеллеры на большой шкале, имели второй магазин в Варшаве и ощущался достаток дома.

Как причину прибытия в Краков Витке подал желание осмотреться в торговых целях и приобрести связи, которые должны были сблизить друг с другом два государства, объединённые под одним скипетром. Когда после обеда они остались одни, Халлер первый начал с любопытством расспрашивать гостя о курфюрсте, причём Захарий узнал, как тут обстояло его дело. Халлер не предсказывал будущего.

– Нет сомнений, – сказал он, – что большинство и законность при элекции имел Конти, но у вашего саксонского курфюрста при его меньшинстве много преимущества и возможности, каких не хватает французу. Его войско стоит на границе, горстка людей, что его выбрала, подвижная, смелая и деятельная. Дай Боже, чтобы примас Конти до конца сохранял верность, а когда и как он прибудет… вещь сомнительная… Когда выбранный королём Август поспешит, коронация сразу свершится. Трудно с ним будет бороться французу.

– Но как же дела обстоят тут в Кракове? – спросил Захарий. – Лобзов, слышал, занимают Любомирские, враждебные курфюрсту. Он сам держит замок Велопольский и отворять его нам явно не желает.

– Всё это правда, – шепнул Халлер, – но это может перемениться… Мы уже во время элекции и при правлении последнего короля или, скорее, королевы, потому что она распоряжалась и хозяйничала, к торговле и торгашам привыкли. Вы всё-таки должны знать, что сам пан каштелян Пребендовский, прежде чем договорился с курфюрстом, другого кандидата на трон поддерживал. То же самое может случиться с другими, которых возможно приобрести деньгами и интересами… Войско неоплаченное… также жаждущее денег, пойдёт с тем, кто ему хоть часть задолженности перечислит.

Халлер замолчал.

– Значит, дело нашего господина обстоит неплохо, – сказал Витке, – я рад этому… Он, наверное, не замедлит этим воспользоваться.

С неприязнью спросил краковянин о королеве.

– Она будет сопровождать мужа? Говорят, что в пактах обещали, что и она примет католическую веру, и, сложив с себя прежнее вероисповедание, должна быть коронована.

– О тех пактах я так хорошо не осведомлён, – отозвался Витке, – но уверен в том, что от своего евангелического вероисповедания жена курфюрста не отречётся, хотя бы из-за него корону потеряла.

– Поэтому я не знаю, как паны с этим справятся, – добавил Халлер. – Нам, однако же без королевы можно обойтись, а трон не является наследственным.

Захарий спросил об особе примаса, о котором очень разное говорили, а Халлер как-то несмело и колеблясь дал двусмысленный ответ.

– Он благоприятствовал Собеским, – сказал он, – теперь поддерживает француза… настаивает на нём, потому что его окружает партия Конти, но ни за что нельзя поручиться… Влияние на него оказывает семья, пан и пани Товианские… и другие. К деньгам он также, говорят, неравнодушен.

Результатом этого первого дня было то, что Захарий вовсе духа и надежды не потерял, что тут справится. Дело шло только об очень ловком установлении отношений… В последующие дни возможности к этому начали проявляться. По Кракову, который теперь от долгого запустения стал почти маленьким городком, каждый слух расходился очень быстро. Никто не появлялся на местной брусчатке, о ком бы сразу не рассказали. Поэтому прибытие Витке не прошло незамеченным… Все были чрезвычайно любопытны узнать что-нибудь больше о будущем короле. Двери у Халлеров не закрывались.

Захарию было это на руку, потому что имел возможность собрать мнения о курфюрсте, и из того, что слышал, сделать вывод, что его здесь ждало.

Первым выводом, которого он опровергнуть не мог, было то, что своевольный в своём государстве курфюрст, непривыкший уважать законы, которые сам диктовал, будет тут иметь много трудностей со шляхтой, ревностной за свои привилегии.

Спустя несколько дней по прибытии саксонца появился старый знакомый Халлера, старый уже стольник Горский, который по старой привычке стоял в гостинице у Халлера. Горский был для Витке очень интересной фигурой, из которой мог делать вывод о других. Он воплощал в себе все качества польской шляхты и панов, потому что стоял между одними и другими. Настолько богатый, что со многими магнатами мог мериться достатком, пан стольник не желал, не пробовал влезать между ними, хоть род и обширные владения эти колебания оправдали бы. Он остался шляхтичем, не добиваясь должностей, не окружая себя многочисленным двором. Принимали его в кругу сенаторов с уважением, среди шляхты, как пана брата, которым она могла гордиться.

Дом и обычай Горских не много имел нового, стоял при старых традициях и отличался простотой, и даже некоторой умысленной республиканской суровостью. Стольник был мужем незапятнанной репутации и ни в какие сделки с совестью не вдавался. Его суждение о делах Речи Посполитой было неумолимо строгим, правдоречивым и открытым без оглядки на людей.

Те, что в совести не чувствовали себя чистыми, а таких в то время немало уже было, к сожалению, избегали Горского, потому что он их без обиняков упрекал в ошибках и провинностях. Но этому не помочь, обходили пана стольника, кланялись ему, но неохотно завязывали разговор.

Было известно, что Горский при жизни Собеского был ему верным приятелем, но недругом королеве, а когда дошло до явного конфликта между матерью и сыновьями, он отступил от Собеских и на элекцийном поле с большинством голосовал за Конти.

Его прибытие в Малопольшу и Краков имело целью убедиться там, как обстояла саксонская элекция и какие надежды мог иметь французский кандидат.

Совсем новым для пана Захария выдался этот польский шляхтич, трезвый, спокойный, в убеждениях твёрдый, неамбициозный и на вид очень холодный…

– Не берите с него примера, – сказал ему спрошенный Халлер. – Подобных пану Горскому у нас насчитывается мало.

На следующий вечер за ужином Витке оказался с ним вместе у гостеприимного стола хозяина. Горский с ним познакомился и с большим любопытством стал спрашивать о курфюрсте. Витке явно хвалил его и превозносил, а стольник терпеливо слушал.

– Вы прославляете его великую силу, – сказал он потом, – а мы ей радоваться бы должны, потому что нам господин нужен, который бы много эсцессов мог укротить, но тут препятствие. Редко кто использованию силы умеет положить границы и закон захочет уважать, когда его безнаказанно нарушить может. У нас же, что стоим на страже не только прав, но привыкли к нашему обычаю, несколько сот лет продолжается невозможное своеволие. Начиная с Батория, все наши паны пытались прибавить себе власть, а нам свободы сократить, а увеличили только беспорядки и бунты. Может, излишние вольности у нас действительно следовало забрать, но кто их вкусил, нелегко отказывается. Кто покусится на absolutum dominium, услышит будто бы pereat mundus, vivat iibertas![7]

– А, пан стольник, – вставил Халлер, – ты хвалишь эти идолопоклоннические вольности?

– Я? – ответил Горский с улыбкой. – Не хвалю, не осуждаю, говорю, что вижу. Желаю добра Речи Посполитой, не могу уважение законов порицать, потому что закон законом и его следует не нарушать, но поправлять, если есть злом. Это нужно внушить курфюрсту, чтобы его в небезопасную коллизию не втянуло, он не знает нас. Те, что собираются его познакомить с Речью Посполитой, вроде бы не все добросовестные.

Спустя минуту молчания Горский повернулся к Витке.

– Si fabuia vera, – сказал он, – потому что на высоко стоящих клевета легко сливается, говорят, что курфюрст слишком вспыльчивый, и хотя имеет жену, любовниц не скрывает, и постоянно их меняет. У нас ему это ни сердец, ни уважения не приобретёт.

Витке сильно зарумянился.

– Он молодым был, но сейчас подходит возраст, когда должен сдерживаться. Он много путешествовал, насмотрелся примеров того легкомыслия на королевском дворе в Париже. Заразу подхватить легко.

– Это так, – прибавил стольник, – чем с большей высоты течёт, тем опаснее. Прибывая в Польшу, он должен отказаться от этого, потому что там, благодарение Богу, и женщин не найдётся, которые бы захотели позора.

Не желая дольше о том говорить, Захарий перевёл разговор на богатства курфюрста, его щедрость и славу двора, наконец, на рыцарские качества.

– Мы слышали, – сказал Горский, – якобы на войне с турками он вовсе успеха не имел.

Наученный Витке назвал это завистью и предательством, а Горский, покачав головой, умолк.

– Не отталкивая вашего курфюрста, – отозвался он, – за которого я не голосовал, опять должен заметить то, что для нас более безопасным есть пан, который прибывает издалека, чем тот, который на границе имеет наследственные земли. Легко ему с саксонцами нами предводительствовать и постоянным своим войском наши свободы притеснять.

Так взаимно Витке и стольник изучали друг друга в течение вечера, причём саксонец узнал много вещей, о которых понятия не имел. Всё более удивительной казалась ему эта Польша… её шляхта, свободы и обычаи… Было, о чём подумать. Он уже делал вывод, что курфюрст вовсе эти вольности уважать не думал, но ловко смолчал и без огласки, что постепенно обратит их в ничто. Выдал это, говоря с ним, Мазотин, навели на заключение и другие указания. Что из этого могло получиться? Отгадать было трудно.

Горский, который в действительности не имел в Кракове никакого дела, объявил, что хочет тут остаться на более длительное время, чтобы быть ближе к текущим делам.

Поскольку каждый день к нему наплывало множество особ, а Халлер знал о том, что делалось у стольника, Витке также много этим воспользовался.

Мазотину он обещал давать отчёт со всего, что здесь увидит и услышит, представляющее интерес для курфюрста; поэтому через пару дней он должен был сеть за письмо, хотя к письму имел великое отвращение, и как купец значение документа знал хорошо и боялся его. Из Кракова до Дрездена регулярных почты не было, саксонцы, уже присланные сюда на разведку, почти каждый день высылали рапорты, поэтому с пересылкой писем было нетрудно… Той же самой дорогой Витке должен был их получить.

Вечером практически ежедневно стольник Горский, который вращался в разнообразных кругах, приходил из города, возвращаясь к Халлеру где находился и Витке… На руку это было немцу, потому что от него легче всего он мог узнать, о чём в городе и в замке прибывающие господа советовались и диспутировали, и как обстояло дело курфюрста. Горский интриг, тайных работ вовсе не понимал, считал их нечестными, не скрывал, поэтому, о чём слышал, и что думал. Захарий от него легче всего мог узнать, как тут складывались приготовления к коронации, и что привозили с собой в Варшаву из Ловича приезжающие господа.

Стольник говорил открыто, что, хотя Конти был законно избранным королём и имел за собой много могущественных людей, с трудом сможет удержаться против Августа, потому что горстка его сторонников с Пребендовскими и епископом Денбским во главе была непомерно подвижной и дерзкой, скрупулёзного уважения закона знать не хотела и шла силой… Конти тем временем тянул и денег не посылал, когда саксонец покупал всё новых приятелей, которые отступали от француза.

Примас был главной силой, на которую рассчитывали сторонники Конти, а, говоря о нём, стольник только из уважения к архиепископскому и кардинальскому сану воздерживался от суждения о характере прелата.

Ревностный католик, человек очень набожный, Горский, который каждый день начинал со святой мессы у Панны Марии, а заканчивал стоя вместе с челядью на коленях и молясь перед дорожным своим алтариком, хотя выбирал Конти, сам начинал колебаться, что должен был делать. Не то чтобы он поддался уговорам или дал себя, как иные, переманить на другую сторону, потому что для этого был слишком совестливым, но известное ему поведение апостольской столицы, её желания, усилия нунция Дави, сына церкви, остужали к французу.

Было очевидным, чего духовенство не скрывало, что Рим отдавал польскую корону Саксонцу и помогал в её получении с помощью отцов иезуитов, чтобы этой ценой обеспечить обращение Саксонии и династию Веттинов, которая в распространении и утверждении протестантизма принимала некогда такое деятельное участие, приманить на сторону костёла.

Горский, верный сын костёла, хотя Август вовсе ему симпатичным не был, допускал уже, что будет вынужден перейти в его лагерь. Молчал, грустный. Одно только весьма часто высказывал, что ложью и подземными дорогами не подобает монарху идти к короне, а на коварных и нечистых предприятиях он каждый день ловил саксонскую партию.

Витке, как мог и умел, защищал своего пана, возлагая интриги на людей, а рыцарский характер курфюрста превознося. Но чем больше его прославлял, согласно своему убеждению, тем он Горскому менее был по вкусу.

– Он неженка, любит роскошь, – говорил он открыто, – покрывается золотом, драгоценностями блестит, а нам этого не надо, а возвращения к кожуху и великой простоте обычая. Нам говорят, что эти элегантность и роскошь означают рост и воспитанность населения, но я вижу, что где они укоренились, там старая добродетель пошла прочь. Что мне от роскоши, когда в нём честности нет, а для блеска торгует совестью?

Об этих голосах Витке не уведомил Мазотина, поскольку знал, что стольник сам почти один стоял при этом убеждении. Называли его чудаком. Когда Горский говорил внимательно слушающему, как проповедник, никто этого не принимал близко к сердцу и шёл потом каждый раньше выбранной дорогой.

Склоняли голову перед правильным и чистым старцем, а подражать ему никто не думал.

В городе многое ещё перед коронацией нужно было преодолеть. Во-первых, попасть в замок без использования силы могли саксонцы только с помощью Велопольского, а тот отпирался и отказывал в ключах. Во-вторых, из восьми или десяти ключей от коронной казны шесть было в руках сторонников Конти, а те их не думали выпускать. Лобзов занимал Любомирский… В Варшаве хозяйничали сторонники французов, примас не хотел знать Саксонца.

Те восемь тысяч войска, которое стояло в готовности на границе, действительно было преобладающей силой против горстки коронных полков, но проливать кровь, прежде чем достали бы до ступеней трона, казалось угрожающим. Август, по крайней мере вначале, от столкновения воздерживался. Зато и он, и его партия на строгое уважение закона обращать внимания вовсе не думали.

По Кракову уже расходилась весть о том, что жена курфюрста, за которую муж ручался, что вместе с ним примет римско-католическое вероисповедание, поддержанная матерью, не думала вовсе дать себя обратить и позволить сыну, чтобы перешёл в руки католических учителей.

– Стоит как вол в пактах это условие, – говорили контисты иронично, – чтобы королева вместе с мужем стала католичкой.

Со стороны саксонцев вполголоса шептали, что подписанный оригинал этих пактов где-то потерялся и нигде его отыскать было невозможно. Только копии ходили.

Настаивали на этом с одной, пренебрегали этим с другой стороны.

Витке списывал, что слышал. Мазотин не отвечал ему на письма, не давал инструкций, велел его только осведомить через своих посланцев, что был ему рад, и хвалил ловкое поведение.

Витке, прибыв сюда под предлогом торговых отношений, и из того, что ему говорил Халлер, и из того, на что глядел, убедился, что не много мог предпринять. Всё, в чём нуждался город, было в достаточном изобилии, Захарий мог только то ввезти с выгодой в Польшу, к чему саксонцы были привыкшими, а найти тут не могли. Таких же немецких товаров для немцев насчитывалось очень немного.

Согласно заверению Халлера, в Варшаве дела с торговлей обстояли так же. Для Витке речь была не о торговых делах, но нуждался в них для прикрытия настоящей цели. Следовательно, выкручивался.

Постепенно делались знакомства, но, не раскрываясь им, Захарий пользовался ими, чтобы познакомиться со страной. Поскольку нововыбранный король только в первые дни сентября мог остановиться под Краковом, потому что должен был привести из Вены много предметов, необходимых для освящения коронации, Витке оставалось достаточно времени, чтобы предпринять экспедицию в Варшаву.

Халлер, который взялся доставить для города тёмно-красную ткань, чтобы выстелить на рынке специально одгороженное место, на котором Краков, согласно обычаю, должен был складывать почести новому пану, нуждался ещё в большом количестве ткани и намеревался её привезти от своих партнёров из Варшавы, потому что у него за неё во Вроцлаве слишком дорого требовали.

Он почти один бросил Витке ту мысль, что готов его взять с собой в новую столицу, из которой вскоре должны были вернуться. Таким образом, одного дня, с великой поспешностью, попрощавшись с паном стольником, оставшимся в Кракове, оба выехали, и с помощью знакомств, какие имел Халлер по дороге, добрались до Варшавы быстрее, чем рассчитывали.

Там краковский купец пошёл по своим делам, а Витке, освобождённый от всякой опеки и надзора, пустился в город.

После Дрездена новая столица не произвела на него выгодного впечатления, нашёл её маленькой, в очень запущенном состоянии, грязной, а что хуже, так занятой контистами, что там о Саксонце говорить было нельзя. Сразу на следующий день по прибытии с рынка Старого Города, где стояли у родственного Халлеру купца, Витке с утра отправился осматривать замок и ближайшие улицы. В этом паломничестве, в котором к великой своей радости он отлично пользовался польским языком, прошло время почти до полудня и, воротившись назад к Краковским воротам и замку, Захарий на одном доме неподалёку от замка заметил виноградную гроздь и зелёную вьеху. Ему захотелось пить. Шинчек не много обещал, но имел французскую надпись и имя владельца-чужеземца объявляло: Jean Renard, marchand des Vins francais.

Едва он переступил порог, на него повеяла пропитанная ароматом напитков душная атмосфера помещения; прежде чем бросил взгляд на комнату, услышал крик удивления и своё имя.

За столом возле бутылки сидел, о диво! пан Лукаш Пшебор, но узнать его было трудно, так похорошел.

Во-первых, ничего в нём уже не осталось от клирика, подкрутил усы, а одежда на нём была сшита распространённым тогдашним польским кроем, как с иголочки, безвкусно подобранная, но яркая и бьющая в глаза.

Этот костюм делал его неприятней, чем был, нося старый костюм, но по лицу было видно, что или он, или счастливые обстоятельства добавили Пшебору отваги и свободы в обхождении с людьми. Он сидел в собрании шляхты, довольно крикливо разговаривающей, которой, казалось, предводительствовал. Увидев Витке, не обращая внимания на товарищей, пан Лукаш очень живо встал и подбежал к нему.

Саксонцу эта встреча вовсе не была приятна. Он не хотел, чтобы на него тыкали пальцами как на сторонника Августа. К счастью, Пшебор, должно быть, догадался об этом, и с кривой усмешкой и показом великой радости поздоровался с ним, как с силезцем.

Шляхта, сидящая у стола, которой пан Лукаш что-то шепнул, видно, уже долго тут пирующая, потому что имела горящие лица и перед ней стояло достаточно пустых рюмок, встала из-за стола и начала расходиться.

Пшебор остался. Витке, заняв место у освободившегося столика, велел подать бутылку вина и две рюмки, потому что знал, что Пшебор, хоть уже не жаждущий, не откажется от приглашения.

Чрезвычайно возбуждённый интерес струился из его глаз.

– Ради живого Бога! – воскликнул он. – Что вы тут делаете? Скорей бы ожидал сегодня увидеть, не знаю кого, нежели вас!

Витке имел время подумать над ответом.

– Простая вещь, – сказал он, – я купец, я говорил вам, что думаю основать здесь торговлю, я прибыл оглядеться.

Пшебор глубоко уставил в него глаза.

– Ну и что же? – спросил он.

– Ничего ещё не знаю, – довольно равнодушно ответил Витке. – Я был в Кракове, но это будто умерший город, который, может, только на короткое время оживёт, а Варшаву надо лучше узнать.

И добавил с умысленным акцентом:

– Чего вы имеете вдоволь – это грязи.

Пан Лукаш рассмеялся.

– Осенью? Что удивительного! – сказал он немного обиженно. – Впрочем, иное дело – немецкий город и польский, мы к мелочам значения не привязываем.

Он махнул рукой.

– Что же у вас слышно? – продолжал он дальше. – После моего бегства пани Пребендовская надела по крайней мере траур?

Он очень громко рассмеялся, аж по избе разошлось.

– Что касается меня, – добавил он, – как видите, сутану я выбросил за забор и вернулся к свободе, сабельку, как подобает, припоясав.

Он покрутил не слишком выросшие усики.

– Но и от злости на Пребендовских, – сказал он, – перекинулся к контистам, которым служу…

Он бросил на Витке взгляд, но тот, ни удивления, ни жалости не показывая, шепнул только:

– И как успехи?

– У меня самые лучшие надежды… я узнал уже много особ, обещают мне достаточно, наш Конти не так безопасен, как может показаться, и только что-то его не видно в Гданьске, где должен высадиться с огромным флотом и значительной силой, а там также его уже немалые отряды ожидают. Мы имеем за собой примаса, а тот один за десять региментов будет значить.

Сказав это, Пшебор немного подождал, не услышит ли какого ответа, но Витке налил ему опустевшую рюмку и только пожал плечами.

Только после короткого молчания саксонец отозвался:

– Как хорошо, что я вас встретил и информацию получил, поскольку оказывается, что я тут буду не у дел и нет необходимости вино продавать, когда французы уже заранее своих имеют.

И рукой показал на помещение, в котором находились.

– Да! – рассмеялся Пшебор. – Хозяин тут Ренар… и вроде бы не с сегодняшнего дня. Не знаю, отец его или дед при королеве Марии Людвики здесь осел. Торговля у него идёт хорошо, человек степенный… жена ещё совсем красивая, а была очень красивой. Доченька же…

Говоря это, он задел локтем Витке и указал на дверь.

В ней как раз стояла та, о которой говорил.

Был это ещё ребёнок, но такой предивной красоты и великого обаяния, такой восхитительный, что глаз от него оторвать было нельзя. Когда показалась маленькая Генриетка, все гости обернулись к ней, глядя как на чудесную картину…

Смелая девушка, потому что с детства привыкла к чужим, с кокетством не по возрасту улыбалась своим поклонникам. По ней было видно, что родители её любили и нежили, потому что одета была весьма элегантно, и даже с утра на ней были драгоценности; выставляла напоказ их и себя.

Такого красивого ребёнка, потому что Генриетке было не многим больше десяти лет, трудно было найти не только в ординарной пивнушке, но и в панских дворцах. Витке, который любил детей и красивыми личиками в целом не гнушался, созерцал её явно восхищённый.

Девочка с тёмными волосами, с локонами, опущенными на плечи, в коротком бело-розовом платьице, в ботиночках на красных каблучках, со своим личиком красивого овала и деликатных черт была будто для рисования!

Знакомый уже Пшебор улыбнулся ей, очарованный.

– А что будет, когда этот чудесный цветок расцветёт полностью, это панский кусочек, но в такой пивнушке, где всякой молодёжи всегда бывает полно…

Он вздохнул и недокончил.

В ту же минуту вышла так же одетая мать Генриетки, почти такая же прекрасная, как она, но дама уже второй молодости, энергичная и полная; нагнулась к ребёнку и немного сопротивляющегося убрала с любопытных глаз, уводя с собой.

Пан Лукаш, который уже и раньше был под хмельком, а крепкое вино Витке ещё больше вскружило ему голову, нагнулся через стол к купцу и начал болтать, что ему слюна к устам принесла.

– Я так же хорошо, как на службе у примаса, – говорил он открыто, – воспользовался тем, что при той Пребендовской висел. По многим делам я мог их объяснить, а чем меня ваш Саксонец интересует? Увидим, как вещи обернутся, уж не может быть, чтобы французы имели меньше денег, чем один курфюрст саксонский, но что-то до сих пор их не видать, а саксонские талеры курсируют густо. Примас жалуется, что они у него каждый день людей оттягивают. Хе! Хе! Я бы и за него самого не ручался.

Витке улыбнулся.

– Вы так думаете? – спросил он на вид равнодушно.

– Сам кардинал, – сказал Лукаш, – наверное, продать себя посрамился бы и за слишком мало его купить нельзя; но около него баб достаточно.

– Как это – баб? Возле архиепископа? – спросил с интересом Витке.

– Не подумайте ничего плохого, – отпарировал Пшебор, – упаси Боже, но он племянницу очень любит, Товианьскую, а та драгоценности любит, а близкая также родственница, княгиня Любомирская… – он покрутил головой, попил и продолжал далее: – Примас имеет слабость к Товианьским.

Пан Лукаш не заметил, когда, не очень даже побуждаемый к этому, во всём исповедался. В свою очередь начал расспрашивать так же купца, но тот говорил только, что хотел, и что ему было нужно. Разболтал, якобы случайно, что Флеминг вёз на коронацию целые бочки золота для оплаты войску, целые сундуки драгоценностей на подарки друзьям.

Пшебор многозначительно качал головой.

Наконец купец узнал от него, что Радзиёвский должен был отправить письмо к саксонскому электу в красивых и мягких выражениях предупреждая его, чтобы спокойствие Речи Посполитой не нарушал раздвоением, когда его незаконный выбор никоим образом удержаться не мог.

Так же пан Лукаш знал о том, что если в Кракове соберётся коронационный сейм, примас созовёт другой в Варшаве и объявит мятеж.

Долго так просидев, Витке, когда наконец собрался уходить, прощаясь с Лукашем, не мог от него избавиться, потому что сопровождал его аж до гостиницы.

V

Десятого сентября удивительные вещи уже рассказывали в Кракове о той неслыханной роскоши, с какой Август ехал в сожжённый добровольно Любомирскими Лобзов.

Из столицы вереницей текли люди туда и обратно к стенам дворца, чтобы поглядеть на чудеса, о каких разглашали.

Действительно, Август не жалел на показ, которым мог дать полякам лучшее представление о своих богатствах. Эта роскошь была дана курфюрсту на веру венскими купцами или неслыханными притеснениями собрана у его саксонских подданных. Полный переворот повлёк этот выбор курфюрста, особенно в многочисленных урядниках страны, которые все сразу были понижены, и кто оплатить не имел чем, чтобы удержаться в должности, должен был уступить более состоятельным. Кроме того, установили акцизу, набросили на дворянство контрибуции, и бедная Саксония заранее проклинала Польшу.

Но зато нужно было видеть, как Август по-королевски расположился в Лобзове. Одних позолоченных и серебряных господских карет насчитывали сто двадцать пять, несколько сотен коней, а некоторые из них поднимали на себе неслыханной роскоши сёдла и попоны. Пажей, лакеев, гайдуков в новом цвете, обшитых галунами, нельзя было сосчитать. Трабанцы, шаейцары, гвардия, пушки огромной величины, запасы ядер и пороха, сорок верблюдов, обвешанных пурпуром и золотом, сопровождали подражателя Людовика XIV.

Шептали, что один маршальский жезл, который несли перед королём, весь усеянный бриллиантами, был оценён в тысячу дукатов.

Видел уже и помнил старый Краков не один раз въезжающие сюда господские кортежи, равно дорогие и великолепные, но на них вся страна сбрасывалась, особенно паны и рыцари, теперь же очень уменьшенную численность панских отрядов должна была заменить одна роскошь курфюрста.

Несколькими днями ранее наш знакомый Витке, в котором уже трудно было угадать купца, одетый по французкой моде, в парике, крутился около замка.

Казалось, он имеет тут добрых знакомых и связи. Прибывшего вечером, его ожидал важный пожилой урядник двора, командующий замком, и с уважением проводил его через пустые коридоры в комнаты, которые занимала сама пани.

Его тут явно ожидали. Матрона средних лет и выглядящая по-пански, изысканно убранная, покрытая драгоценностями, приняла прибывшего, которого только что впустил проводник, и не без некоторого смущения указала ему место за столом.

Витке, как если бы никогда в жизни ничего другого не делал, с великой ловкостью отчитался в каком-то посольстве и после короткого вступления достал из одежды коробочку, принесённую с собой. Отворил её, поднося к глазам пани, которая, хотя зарумянившаяся, с великой заботой начала к ней приглядываться. Румянец обливал её лицо, руки дрожали, взгляд бегал по пустой комнате, как если бы она боялась быть пойманной на этой сходке, таинственную цель которой, казалось, заслоняют огнём стреляющие во мраке бриллианты. Брала её, приглядывалась и бросала, придвигала и отталкивала лежащие на столе драгоценности, казалось, борется с искушением. Витке в молчании с уважением ждал какого-нибудь решительного ответа. Многократно дрожали губы, как если бы хотела говорить, и закрывались, потому что учащённое дыхание говорить не давало. Камни были дорогостоящие, а важная пани, может быть, первый раз в жизни была подвергнута этому искушению.

Витке смотрел на неё такой холодный и на вид равнодушный, как если бы в этого рода торговле, к которой вовсе не был привыкшим, имел уже опыт и привычку.

Важная пани ещё думала, размышляя, когда купец сказал вполголоса:

– Всё-таки захват замка каким-либо образом осуществится. Ксендз епископ Денбский, пан воевода Яблоновский, маршалок Любомирский заверили в том электора, поэтому со спокойным умом, пани, можете принять этот подарок.

Губы слушающей с ударением повторили это слово.

Витке слегка подвинул драгоценности, взял шляпу в руки и, словно ему было срочно завершить дело, поклонился на прощание.

Смущённая пани встала, хотела что-то говорить и упала на стул.

Витке на цыпочках, тихо, покинул замковую комнату, победная улыбка блуждала на его губах.

Двадцатого сентября, несмотря на то, что солнце не очень хотело освещать торжества, с утра наплывали уже толпы в город, а кто туда втиснуться не мог, боялся или не хотел, останавливался на дороге, ведущей в Лобзов, по которой должен был проехать поезд Августа.

Старцам припоминались былые времена и рассказы отцов и дедов о тех прекрасных выездах, свадьбах, праздниках, которых Краков был свидетелем.

Роскошь и в этот день обещали удивительную, ослепительную, королевскую, но очень она разнилась от той, какая некогда свидетельствовала о богатствах страны и привязанности её к своим панам.

Выступала слишком малая часть магнатов, сопровождая избранного пана; всё, что тут должно было сегодня блестеть, было саксонское и принадлежало курфюрсту. Эти отряды воевод, епископов, каштелянов, высоких урядников двора и Речи Посполитой, которые не раз насчитывали по несколько сотен коней, совсем не ожидались. Зато собственный кортеж будущего короля должен был быть неизмеримо многочисленным и сверх всяких слов великолепным и элегантным. Те, которым удавалось втиснуться в лобзовский двор и поглядеть там на открытые кареты из золота и бархата, на коней, украшенных попонами, покрытыми гербами, на людей в самых разнообразных цветах, одетых по иностранной моде, верблюдов с вьюками, повязанными восточными коврами, восхищались богатству и щедрости Августа.

Говорили, что уже миллионы рассыпал, чтобы элекцию свою утвердить, а другие столько же вёз с собой, дабы разделить между верными сторонниками.

Расположение толп, которые разогревали невидимые прислужники Августа, полностью обращалось к нему. Воспевали его мужество, силу и ловкость, ум и в то же время любезность и мягкость. Те, что его уже видели, восхищались красотой фигуры, сравнивая по очереди с Аполлоном, Гераклом, Самсоном и Марсом. Особенно любопытство женщин было до наивысшей степени взволновано.

На рынке Кракова пана Рады уже наверняка знали, что ворота замка, которые Велопольский ещё несколькими днями ранее отворять не хотел, должны были быть беспрепятственно открыты настежь въезжающему. В замке суетились с приготовлением давно оставленных и запущенных комнат, вчера вечером видели немецкие кареты, уже сюда подъезжающие и впущенные.

Мещанство, также заранее приодетое, выступало всё с цехами, знаками, эмблемами, вооружением и хоругвями, и въезду должны были прибавить, если не величия, то важности и число участников.

Когда из Лобзова дали сигнал, шли тогда впереди цеховые хоругви, каждая со старшинами и своими эмблемами, вооружённые и нарядные; за ними польская гвардия и войско, представляющее гарнизон, после них два красивых регимента драгунов, а за ними следом двадцать четыре саксонских пажа, одетых по-чужеземному.

Двадцать четыре личные лошади Августа в локонах и чубах все были одинаково покрыты чепраками из кармазинового бархата, богато вышитыми серебром гербами Саксонии и Велтинов, с инициалами короля. За ними сорок мулов имели на себе саксонские цвета, жёлтые покрытия. Они предшествовали двадцати двум каретам, так построенным, что более великолепные и богатые следовали одна за другой до конца. Но собственная карета Августа затмевала их всех. Двенадцать коней серебристой масти, необычайной красоты, так отлично подобранных, точно их одна мать родила, тянули позолоченную карету, возле которой пешими шли двенадцать драбантов, в жёлтом цвете швейцарского кроя.

В шеренге карет тянулись парадные кареты императорского посла и его собственная карета.

Обученные кони, которых вели впереди конюшие, поражали красотой и изяществом, но ничем они были рядом с четырьмя осёдлаными иноходцами, которых вели за каретами. Вся упряжь на них, сёдла, чубы, нагрудники светились дорогими камнями и золотом. За теми шли музыканты с трубами и бубнами. Даже палки, которыми били в котлы, блестели серебром. Они объявляли два отряда саксонских войск, которыми командовал на коне министр, граф Эцк. Иностранный авторамент, обмундирование и вооружение в Польше уже новостью не были, но король Август, выставляя напоказ свои полки, нарядил их с особенной и броской элегантностью.

Гостеприимство требовало, чтобы саксонцев пустили вперёд, а панцирные полки, шагающие за ними, сравнения вовсе не боялись.

На каждого из панов товарищей, составляющих их, стоило посмотреть отдельно, потому что, хоть все они были одеты и вооружены более или менее одинаковым образом, каждый старался фантазией и элегантностью брони, шкурой пантеры, крыльями, золочёнными копьями, сёдлами и упряжью перещеголять других, каждый отличался чем-то особенным.

Некоторые простые рядовые шеренги поднимали на себе тысячи, а с лица и фигуры скорее были похожи на командиров, чем на солдат. Самые большие имена, самая лучшая кровь Речи Посполитой шла гордо в этих шеренгах.

С ними и за ними по большей части на конях ехали сенаторы, воеводы, каштеляны, высшие урядники, каждый вёл с собой отряд побольше или поменьше. Денбский, епископ Куявский, тот, делом которого была, можно сказать, элекция, ехал с епископом Сандомирским, предшествуя коронному маршалку Любомирскому, который нёс в руке тот маршальский жезл, весь напичканный бриллиантами, уже заранее объявленный как драгоценность, приготовленный на королевские деньги.

Следом за Любомирским ехал элект и на него обращались глаза всех, изучая в нём будущее, которого он был тут представителем.

Август в этот день, по совету епископа, для завоевания себе сердец оделся по-польски. Под ним шёл конь снежной белизны, великой крови, норовистость которого укрощала сильная рука короля. Саксонский курфюрст был ещё во всём блеске юношеской красоты. Его покрывало облачение из парчи, подбитое горностаями, наброшенное на голубой жупан, который светился огромными бриллиантовыми пуговицами. Ими также были увешаны и обшиты шляпа, сабля, ремень, седло, удила и упряжь коня, на которой бриллианты блестели попеременно с большими рубинами. Над ним балдахин из алого бархата несли шесть советников города, а стражу вокруг представляли трабанты в жёлтых швейцарских цветах.

За королём ехал епископ Пашевский и многочисленное польское духовенство, капитулы, каноники прелаты, далее урядник двора курфюрста, неотступный Пфлюг, генерал граф Траутмансдорф, конюший В. фон Телау, полковник трабантов и личная королевская гвардия, королевские кирасиры и т. п.

Саксонская пехота, расставленная с обеих сторон дороги, несла охрану вплоть до замка. Не оставили навьюченных верблюдов в Лобзове, потому что их вьюки, должно быть, содержали таинственные, сказочные сокровища, которые Август обещал рассыпать в Польше.

Всё это вместе взятое, хоть старались, чтобы занимало много места и тянулось длинным хвостом, могло ослепить роскошью, но тех, что помнили старые времена, поражало скупое участие родины… отсутствие многих семей и многих главных сановников. Те, которые до сих пор облика короля не видели, всматривались в него, желая из него пророчить будущее.

Могло оно показаться лучезарным, так как этот день был днём триумфа, а его послушное лицо сохраняло веру в себя, спокойную, важную, величественную. Мягкая улыбка, как бы полная доброты, нисходила с губ и притягивала сердца.

Многие помнили великолепную фигуру Собеского и невольно навязывалось сравнение. Более молодой Август не имел на себе величия героя Вены, но элегантностью и кокетливым обаянием его обгонял.

Эта чарующая мягкая улыбка, которая в нём подкупала, никому не выдалась тем, чем была в действительности, – надетым украшением на этот день, манящая, под которой было напрасно искать сердца. В простоте своей всегда склонные к принятию с доброй верой того, что говорило их сердцу, поляки шептали: «Добрым будет… щедрый… мягость из его глаз смотрит, а при великой силе может ли быть более желанным?»

Таким образом, все радовались…

На рынке с горстью великополян стоял вовсе ничем не выделяющийся стольник Горский. И он прибыл сюда, чтобы что-нибудь предсказать из аспекта електа, как выражался… Выбрали ему такое место, чтобы удобно и свободно мог лицезреть Августа. Уставил также на него глаза с такой силой, что на себя обратил королевский взгляд… Этот взгляд, должно быть, поразил проезжающего электа, смело и упорно он влезал как бы в глубины его души.

Горский, отталкиваемый острым взглядом Августа, не отступил перед ним. Два этих изучающих взгляда боролись друг с другом, и гневные глаза короля с некоторым нетерпением отвернулись в сторону.

«Он плут и комедиант!» – отозвалось в душе стольника, который отпихнул эту навязчивую мысль.

Незаметно, словно нагрешил этим, он ударил себя в грудь и шепнул: «Прости меня, Господи! Грешно, может, осуждаю то, чего не знаю. Parce domine».

– Ну что, пане стольник? – раздался сбоку голос сопровождающего его Моравского.

Горский обернулся к нему с грустным выражением лица. Казалось, Моравский требовал приговора для этого короля, которого первый раз видел.

– Ну что, пане стольник, король? – повторил Дзиержикрай Моравский.

– А вам, пане староста, как кажется? – ответил вопросом на вопрос Горский.

– Красивый, хоть рисовать! – воскликнул староста.

Наступила короткая пауза, Горский задумался и с конём приблизился к Моравскому.

– Учили вас отцы иезуиты в школах истории животных? – спросил он после раздумья.

Моравский рассмеялся.

– Мало что… – сказал он.

– Ну, тогда жизнь даёт вам то наблюдение, – сказал стольник холодно, – что самый злой и самый опасный зверь одевается в самую красивую одежду. Нет более прекрасных цветов радуги, чем шкура змеи, меняется и золотится хамелеон, красивые тигр и леопард…

Моравский слушал в недоумении.

– Значит?.. – вставил он.

– Я никаких выводов из этого не делаю, – закончил Горский. – Не знаю, откуда это мне в голову пришло, может, от тех леопардовых шкур, которые наши панцирные имели на плечах.

Моравский не спрашивал больше.

– Хочешь, пане староста, зайти ко мне на бигос? – вставил, отступая с конём назад, стольник. – Очень прошу. В замке, по правде говоря, нас ждут тефтели, но я туда не поеду.

– Я же не из-за тефтелей, упаси Боже, – рассмеялся староста, – но чтобы ближе узнать нашего будущего пана, должен ехать в замок.

– А как же вы с ним поговорите? – спросил с ударением Горский. – По-польски же он не знает ни слова, по-латыни, как я слышал, не много знает, а как у вас обстоит дело с немецкой и французской речью?

– Кое-как, – рассмеялся Моравский, – что не мешает присмотреться к нему издалека.

Горской поклонился и отъехал к Халлеровской каменице.

В её воротах стоял Витке, жадно ловя слова и выражение лиц, он сам весело был расположен.

Более долгое пребывание в Кракове уже ему полностью развязало уста, понимал и говорил на сносном польском языке, выдавая себя за силезца. С большим почтением он приветствовал стольника, потому что научился его уважать, видя, как перед ним преклоняются люди.

– Ну что? – спросил Витке, приступая к нему. – Я надеюсь, что курфюрст ни себя, ни корону не опозорил?

– Если бы людей было больше, хотя бы дорогих каменьев меньше, я бы это предпочёл, может, – сказал с ударением Горский и пошёл в своё жилище.

Витке пожал плечами.

Первый раз на протяжении более длительного времени находясь среди чужаков, купец всё отчётливей чувствовал, как могут существовать человеческие общества различной природы, каким разным понятиям они подчиняются и питаются. Человек честный в повседневных делах, аж до мелочей следящий за честностью слов, тут, в Польше, он неустанно сталкивался с непонятными доказательствами легкомыслия в тех же людях, которые безразличным для Витке вещам придавали чрезвычайно большое значение.

Трудно ему было их понять.

Он встречал наивысшую толерантность, соединённую с самой горячей набожностью, неразумное разбрасывание деньгами рядом со спартанской экономией, и наконец в маленьких и незначительных людях, которые никаких сил и влияния не имели, такую горячую заинтересованность общими делами Речи Посполитой, какую где-нибудь в другом месте в самых высших сферах не встречал. Эти противоречия, которые временами вводили купца в ступор, он находил на каждом шагу. Он натыкался на людей, дающих себя подкупить, не делающих тайны из этого, но те же самые люди за некоторой границей, которую себе начертили, становились несломимыми и ничем себя задобрить не давали.

Витке тут должен был изучать нового человека, которого не знал в Германии, понял уже из короткого опыта, что нынешняя Польша распалась на два больших лагеря. Где только с образованием и презрением к старому обычаю втиснулась западная цивилизация, там мораль была поколеблена и ослаблена; где господствовало суровое старое право, люди с железным стоицизмом сопротивлялись испорченности… Наконец и то должен был себе записать Захарий, что внешняя неотёсанность, грубая оболочка тех, которых он считал варварами, покрывала собой не темноту и неосведомлённость, но совсем иную, какую-то другую, выработанную собственными силами цивилизацию, отличную от западной.

В короткой прогулке по стране с Халлером Витке удивлялся одетым в грубую и грязную сермягу холопам, которые в самых трудных ситуациях могли справиться руками и головой там, где он, образованный, казался бессильным.

Такие люди, как стольник Горский, муж прошлого типа, были довольно густо разбросаны, хотя не все показывали равные ему признаки ума. Рядом с ними Витке насчитывал и видел тех, которых курфюрст легко мог восхитить и увести за собой.

Но и даже те в случаях, когда дело шло о старом праве, об обычае, который было нужно нарушить, были готовы скорей обойти его, чем уничтожить. Это уважение закона при постоянном обходе его последствий, удивляло немца и принадлежало к самым интересным особенностям польского народа.

В интересах элекции, которая не могла называться законной, никто тут не подумал нарушить силой и обойти извечные привилегии. Старались объяснить себе, перекрутить закон, не смея его вывернуть. На мгновение только отошли от его последствия, но извечную нетронутую стену оставляли будущим векам…

Вечером того же дня в замке наш купец уже сошёлся с очень уставшим Мазотином, Хофманом и Спиглем, королевскими камердинерами.

Все они, увидев прибывшего купца, непомерно обрадовались, знали, что он тут уже жил дольше, поэтому обложили его вопросами.

Мало и только поверхностно узнав поляков, эти господа находили их такими лёгкими, любезными, податливыми, что себе и королю пророчили самое прекрасное будущее, думая, что им удасться провести, что только захотят.

Мазотин особенно смело смотрел на будущее.

– Страшили нас напрасно, – говорил он, смеясь. – Никто тут сопротивляться не думает, люди льнут к нам, даже с противоположного французского лагеря, каждый день кто-нибудь в наш перебрасывается. Пусть ближе узнают нашего господина и попробуют, только тогда он будет им по вкусу.

Хофман с саркастической улыбкой шепнул очень тихо:

– Но не показывайте им Кёнигштейн и Плассенбург, потому что этого они не любят.

Мазотин, который после тяжёлых дней отдыхал в своей комнате в замке, ради товарищей и гостей поставил вино, которое было достойно королевского стола, потому что также от него было принесено. Тем непринуждённей могла позволить себе служба, потому что Август также, отправив церемониальных гостей: нунция, духовных и высших урядников, в более тесном кругу начал обычные вечерние возлияния, часто заканчивающиеся только утром.

Флеминг, Пфлуг и другие фавориты удерживали ему плац. Но в этот день нельзя было слишком долго растягивать пиршество, потому что следующий день должны были занять похороны предшественника, согласно древнему обычаю.

Поскольку останки Собеского семья и контисты выдать не хотели и стерегли их в Варшаве, думали, что даже весь коронационный обряд разобьётся о то, что нельзя будет выполнить погребальную церемонию.

Положение было очень затруднительным, потому что пренебречь старым обычаем и обойти его никто не решался советовать.

Сам недавно избранный король шепнул ксендзу Денбскому что брать точно останки покойного короля было не нужно. Народ и массы не знали, где они находились, для других будет достаточно пустого гроба и панихиды, согласно той форме, которую требовала церемония.

Мысль эту подхватили. Поэтому всё на этот день было приготовлено ложью и видимостью. Должны были прятать пустой гроб, нарушать знаки наследования, уничтожить поддельные печати. Но закона и обычая было достаточно. Никто против этого не протестовал, Август смеялся и пожимал плечами, шепча на ухо Флемингу:

– Слушай, Генрих, подумай, как тут нужно поступать. Видимость мы должны во всём уважать и сохранять, в этом суть. Лишь бы она покрывала то, что будет делаться, всё пройдёт.

Элект был тоже в лучшем настроении, а перед поляками с преувеличенной заботой доказывал самое скрупулёзное уважение закона.

Говорил о нём постоянно и покорно склонял голову. Один, может, епископ Денбский знал, что демонстрация законности была одним из средств приобретения доверия в народе.

Тринадцатого сентября уже стоял на кафедре в Вавеле великолепно поднятый и приукрашенный Castrum doloris, из тёмно-красной материи, светящийся золотыми украшениями гроб, а в толпе, которая заполняла костёл, очень многие были убеждены, что хоронили настоящие останки Собеского.

Ломание хоругви, копья, меча рыцаря, который въезжал на коне, чтобы упасть у катафалка… всё в этот день видели, как на старинных похоронах королей. Никто против этой комедии, так хорошо разыгранной, не протестовал.

Вечером после большого приёма в замке и пира, Август с приятелями пил снова и потихоньку насмехался над похоронами, которые так отлично подстроил.

В субботу потом король торжественно ехал на Скалку, в соответствии с обычаем, отбывая покаяние за убийство св. Станислава своим предшественником.

Нам нет нужды говорить, что сосредоточенность духа и набожность, с какими он целовал поданные реликвии мученика, были всецело оценены и превознесены. Духовенство гневалось на тех, которые подозревали Саксонца в религиозном безразличии, и радовалось его обращению.

Епископ Денбский очень умело доказывал:

– Хотя для короны он сменил веру, разными дорогами Бог ведёт к себе. Сердце его затронулось, милосердие снизошло, победит вера и он будет ревностным католиком.

А отец Вота шептал: «Utinam».

Через неделю наконец должна была свершиться с нетерпением ожидаемая коронация.

Не все знали, каким образом без ключей от коронной сокровищницы и не выламывая дверей, не разбивая замков, курфюрст пришёл к обладанию короны Храброго, старых регалий, без которых обряд не мог считаться законным.

Король, чтобы вести дальше фикцию, начатую похоронами, приказал сделать имитацию короны, меча Щербеца, державы и скипетра. Этому воспротивился даже Денбский. Двери ломать никто не советовал, речи быть о том не могло.

Кто-то шепнул; эта мысль, может, снова принадлежала королю, что, не затрагивая обитых железом двойных дверей, легко было пробить стену и через пролом добраться до сокровищницы.

Этот разбойничий поступок не всем пришёлся по вкусу, сразу закричали, протестовали, но не было другого средства, а коронации новыми регалиями было не достаточно.

Поэтому должны были ночью, втихаря, выпиливать отверстие, посланные урядники вошли через него в сокровищницу и вынесли дорогие памятки, после чего поставили стражу, потом снова замуровали стену.

Так складывалось всё к тому, чтобы из этой поспешной коронации сделать акт неслыханной насмешки над законом.

Суровые сенаторы, зайдя однажды дальше, чем хотели, отступить уже не могли, но на их лицах видно было, как их мучило, что ввязались в авантюру, не предвидя, до чего доведёт их выбор короля.

Контисты, которых, не вмешивающихся ни во что, достаточно было в зрителях, упрекали, смеялись и возмущались, что вовсе ни короля, ни ближайших его сторонников не сдерживало.

Август надеялся ослепить роскошью этого дня, потому что бриллианты, которые собирался надеть на себя, оценивали на миллион талеров, сумму в то время гигантскую, хотя сегодня она такой не кажется.

Сам наряд был чрезвычайнейшей мешаниной, выдуманной, как для театральных подмосток, римский, немецко-польский. Август хотел короноваться в доспехах и, доверяя гигантской силе, надел очень тяжёлую позолоченную кирасу, а на голове шляпу, украшенную белыми перьями. Плащ на доспехах был из голубого бархата, обшитый золотыми цветами, подбитый горностаями. Добавив к этому старинные сандалии, римский меч и другие более мелкие принадлежности, это складывалось на что-то невиданное, странное, но от этого пробуждающее удивление и восхищение.

Стольник Горский, увидев его входящего в этом наряде, при отголоске труб и музыки, выученным шагом, с театральной физиономией, сложил руки и простонал:

– Комедиант! Дай Бог, чтобы мы трагедии от него не видели, хорошо оплатив наши места.

Чрезмерно веривший в себя король своей неосторожностью вызвал первый зловещий знак. Усталость, тяжесть доспехов и одежды сломили даже такого человека, одарённого геркулесовой силой.

Перед большим алтарём пели kirye elejson и епископ Денбский должен был начать Символ веры, который за ним должен был повторять Август, когда он нагнулся, бледнея, и потерял сознание.

Стоящие ближе не дали ему упасть, а тут же подбегающая служба поспешила расстегнуть доспехи и снять их с него. Человеку, который привык хвалиться своей силой и подражал атлету, перед лицом толпы в такой торжественный час потерять сознание было неслыханно болезненным ударом. Августа кольнуло стыдом и возмущением, впрочем, как ни во что не верил, так и предвидению никакого значения не придавал, но среди набожных и богобоязненных поляков обморок во время Символа веры… имел значение как бы угрозы и предостережения с небес.

В душе короля испытанный позор вызвал страшный гнев, который он должен был сдерживать в себе; вся надежда его была на то, что в толпе только ближайшие могли заметить эту минутную слабость… хотя молнией о ней разошлась весть по костёлу, из костёла в город.

Но вскоре потом, когда на помазанную голову надели корону и начали громче восклицать: «Vivat Rex!», а на валах загремели пушки, сопровождая торжественное Те Deum, забыли о впечатлении, а иные даже слухам верить не хотели.

Август, который никакому болезненному и неприятному впечатлению никогда над собой долго царить не давал, вместе с лазурным плащом, который переменил на багровый, и настроение сумел прояснить.

Замок переполняли толпы, хотя выглядели они совсем иначе, чем века назад в равно торжественные дни помазания и присяги. Кортежей сенаторов и магнатов не хватало, более значительная половина коронных земель и Литвы здесь вовсе представлена не была.

Но те, что тут предводительствовали, вовсе не обращали на это внимания, знали они, какое значение для набожного народа имел торжественный, религиозный обряд, в котором сам Бог через своих капелланов принимал участие. Было это как брак, которому, хоть кортежа не хватало, тем не менее он связывал присягой молодожёнов… На это уважение помазания рассчитывали и епископ Денбский, и много сторонников Августа, а в противоположном лагере новость о коронации должна была произвести удручающее впечатление.

Бегали, однако, анекдоты об этой элекции без примаса, похоронах без тела, открытии сокровищницы без ключа и коронации без Pactow Conventow, о которых говорили уже потихоньку, что исчезли!

Это была стратегия, чтобы, составляя новые, постараться устранить из них неудобные пункты, а среди них условия, касающиеся королевы, которая предпочитала отказаться от короны, чем от веры.

Последним днём, завершающим коронационные торжества, был обычно день присяги города на краковском рынке. Король, который много рассчитывал на внешность, выступил снова иначе одетый в великолепный голубой плащ, подбитый золотом, в костюме с серебром, усеянном бриллиантами, в польской шапке с бриллиантовым пером и странной булавой в руке.

Для народа жарили волов и устроили винный фонтан…

Август любил есть, кормить и поить.

VI

В каменице Яблоновских сидел, опершись на руку, погружённый в мысли, сам воевода Волынский, сын гетмана… Сбежал он от замкового шума и королевского развлечения, которое его не забавляло… У молодого, в полном расцвете сил, воеводы, на красивом лице польского типа, благородных черт, было отпечатано его происхождение, панская кровь и преждевременная зрелость.

По-пански убранный покой, в котором он находился, свидетельствовал о любимых занятиях думающего и работящего гетманского сына. Достаточно большой стол весь был забросан книгами разнообразных форматов и внешности. Лежали на нём и в деревянных обложках, отделанных свиной шкурой, старые фолианты и красивые с позолоченными краями французские издания, и невзрачные в голубой промокашке домашние новости, бумаги, чернила, перья стояли в готовности для письма.

Воевода, однако не читал, не писал, отдыхал и думал, ему было необходимо выдохнуть пустую весёлость, привезённую из замка.

Под красивым высоким лбом временами стягивались брови и уста сжимались от какой-то внутренней боли. Рука бессмысленно хватала одну из книг, лежащих перед ним, его отвлечённые глаза ненадолго задерживались на её раскрытых страницах, и воевода прочь откладывал схваченную книгу. Беспокойство и внутренняя борьба тем очевидней в нём запечтлелись, что он находился один, не было нужды бояться, что за ним подсмотрят.

Поэтому каждого должно было бы удивить это расположение Яблоновского как раз в тот момент, когда казалось, что свершившиеся факты должны были его удовлетворить.

Гетман и он после сурового разговора, видя, что Собеские по собственной вине удержаться не смогут, что Конти несвоевременно и слабо будет поддержан Францией, они перешли на сторону курфюрста и сильно его своим влиянием поддержали. Случилось то, чего пожелали: Август был коронован, показывал отцу и сыну блгодарность, они могли обещать себе влияние и значение при его правлении.

Чего ещё они могли теперь желать? В обряде раздачи доля их не обошла, если не их самих, то тех, судьбой которых они занимались. Несмотря на это счастливое стечение обстоятельств, лицо воеводы выражало беспокойство и печаль. Кто знал домашние дела Яблоновских, тот огорчения также не мог им приписывать.

Таким образом, вина тоски падали на дела публичные, хотя те казались удачными. Также один его преждевременный уход из общества недавно коронованного короля, когда тот как раз отдыхал и по-дружески веселился с приятелями, имел немалое значение. Никто, однако, даже из ближайших воеводе, объяснить этого не мог. Пару раз заглянув в «Басни Эзопа», Яблоновский открыл Боккаччо, в котором, казалось, меньше всего нуждался, прочитал одну страницу и отодвинул его. Опёрся на локоть и задумался.

Затем дверь слегка приоткрылась и в ней показалось знакомое и милое воеводе светлое лицо Дзедушицкого, а входящий гость, не смея мешать отдыху воеводе, остановился молча, как бы ждал позволения войти.

Воевода встал и приблизился к порогу, подавая ему руку и пытаясь прояснить лицо.

– Позволите? – спросил староста.

– Прошу вас, – сказал Яблоновский. – Видите, вы не в чём меня не прервали, кроме грустных мыслей!

– Грустных! Среди настоящего веселья? – отпарировал Дзедушицкий, медленно входя и занимая место за столом, у которого Яблоновский также сел на своём кресле.

– Да, – сказал воевода, – грустных среди веселья, а может, этим весельем как раз вызванных. Такова есть людская природа, что легко перебрасывается в противоположность.

– Не думаю, – говорил далее староста, – чтобы вы могли чем-либо оправдать грусть, даже я уже тем утешаюсь, что мы счастливо пережили эти дни тяжёлой официальной радости, праздничных выступлений, виватов, презентации, речей и процессии. Всё это пустое, а утомляющее без меры…

– А! Да, да! – подтвердил воевода. – Любоваться этим могут только люди легкомысленные, но чего требует обычай, что традиция навязывает, должно исполниться. Коронация со всеми её принадлежностями совершена, но только теперь наступает сейм… твёрдый орех для зубов.

Оба замолчали, Дзедушицкий покачал головой.

– Хуже всего то, – сказал он, – что его трудно сделать законным, потому что им не является, не вся Речь Посполитая будет на нём представлена.

– А вопросы придут, – добавил воевода, – которые и самому лучшему собранию разрешить было бы нелегко.

После короткого молчания Яблоновский добавил:

– Вы знаете, что оригинал пактов конвентов исчез.

Дзедушицкий пожал плечами, а воевода с некоторым ударением тише докончил:

– Довольно необычно, что вовремя исчезло то, что могло помешать, а что должно помогать, самым неожиданным образом отыскивается. Эта великая удача короля, откровенно говоря… не нравится мне.

Немного удивлённый пан староста поглядел на говорящего. Несколько раз хозяин в молчании измерил небольшой покой, и, развернувшись, остановился перед своим гостем.

– Да, да, много мне вещей не нравится и поэтому вы видите меня грустным. Могу вам признаться в этом, – говорил он далее, – сам наш новый регент, чем его ближе узнаю, тем меньше приходится по сердцу.

Дзедушицкий широко открыл удивлённые глаза. Воевода вздохнул.

– Гладкий, милый, любезный, – продолжал далее воевода, – но слишком легкомысленный, когда идёт речь о развязывании таких узлов, которые для добросовестного человека бывают проблемой и препятствием. Всё обходит или компенсирует, смеётся над всем. Понимаешь теперь, что он мог легко сменить веру, потому что не придаёт ей никакого значения. Должны ли мы доверять тому, который Бога в сердце не имеет?

– Пане воевода, – прервал с болью Дзедушицкий, – слишком поздно это приходит! Увы! Защёлка упала!

Яблоновский ничего не отвечал, как если бы не считал защёлки безвозвратно запертой. Сделав искреннее и неприятное признание, ему было необходимо оправдаться в нём, и, опёршись на стол и опустив голову, он сказал:

– Меа culpa! Меня этот человек ввёл в заблуждение, потому что я думал о нём по тому, как он показывал себя первоначально. Казался открытым, искренним до избытка, полным доброты, между тем…

Староста прервал:

– Сомневаетесь?

– Всё фальш! Комедия всё! – кончил, разогреваясь, Яблоновский. – Теперь, когда меньше нужно скрываться перед нами, с каждым днём он кажется мне более страшным. То, что о нём из Саксонии доходит, пугает. Если бы нам был нужен пан для пира и забавы, конечно, лучше него выбрать бы не могли, мы же как раз о сильном, суровом, но справедливом, должны были Бога просить. Здание Речи Посполитой следовало бы не поддерживать, но заново перестраивать, не разрушая. Забросанные мусором и грязью наши старые грехи очистить. Мы думали, что возьмём человека, который эту задачу поймёт и будет иметь силу её разрешить. Между тем вся его сила в руке, в голове – легкомыслие и тщеславие, в сердце – холод и эгоизм.

– Ради Бога! – выкрикнул Дзедушицкий. – Не смотрите на будущее с таким сомнением в нём, а позвольте вам сказать, что, как вы однажды ошибались в нём, так и в суждении, без меры суровом, можете быть несправедливыми.

Яблоновский воздел сложенные руки.

– Возможно, вы были пророком, а я лжецом, – воскликнул он, – но, увы, увы, боюсь, как бы в этот раз я не видел слишком ясно. Присмотритесь ко всему его поведению, всё есть фальшью, подделкой и лицемерием.

– Не знаю только, – прервал Дзедушицкий, – всё ли это его вина. Вы видите его окружённым советчиками, а в делах Речи Посполитой не столько решает он, сколько Денбский и Пребендовский. Сложите часть вины на этих советчиков.

– Вы правы, – сказал воевода, – но в таком случае согласие и присвоение себе этих средств фальши есть соучастием в ней. Вы знаете то, что, кто помогает в совершении подкупа, а не сопротивляется ему, тот невиновным называться не может. Начиная от элекции, мы идём по беззакониям, Денбский узурпирует место примаса, горсть избирателей именует себя большинством… мы все бунтари… но мы обойдём это. Для коронации мы крадём регалии, в замок попадаем подкупом, хороним Собеского, когда останки его в Варшаве, и так далее. Если бы вы видели, как он весело смеётся над всем этим! Что же мы от него можем ожидать? Что его связывает? Наши уставы и права легко ему будет обойти или вывернуть, а личная жизнь… ужас!!

– Молодость! – ответил староста.

– Пылкость, горячность, – говорил далее Яблоновский – всё это принимаю, но нет, когда славы ищет от греха и упрекает то, что есть законом Божьим и людским. Научили нас римские императоры, что для них законов и границ не было, что могли себе позволить коней назначать консулами, себя – Богами, а освобождённых своих – женщинами, но после них пришёл Христос, свет разлился по земле, кондиция человека изменилась, пришли новые обязанности, от которых он избавиться не может.

Воевода вздохнул и потом наступила долгая минута молчания. Нахмурился и Дзедушицкий, видевший светлее, но первый потом открыл рот:

– Пане воевода, всё-таки нам уже не сетовать нужно, но думать о том, как предотвратить зло.

Яблоновский опустил руки, как бы бессильные.

– Вы правы. Я только открыл перед вами страдающее сердце, – прибавил он, – а верьте мне, что я никому больше в него не дал заглянуть. Вы правы, что мы совершаем ошибку, признаваясь в ней, если не попытаемся исправить, ни к чему рыдания.

Мы, что думали, что этому пану будем только обязаны помогать, увы, возможно, с ним вскоре на борьбу встать должны будем.

– Не дрогнем перед ней, – ответил мужественно староста, – для этого мы, к сожалению, рождены и привыкли.

– Но тут легко разбиться о трудность, – прибавил воевода, – на которую мы в течение долгих лет постоянно натыкались… Борьба за права переходила в пылкие бунты и заговоры. Покушались на жизнь Батория, отравили жизнь его преемнику, бунтовали при двух его сыновьях, извели Вишневецкого, замучили Собеского, и тоже самое повторилось бы снова?

Дзедушицкий поднялся со стула.

– Думаю, – отозвался он веселей, – что, даст Бог, не дойдёт до этого. Только заранее ему следует дать почувствовать, что мы желаем улучшения Речи Посполитой, но переворачивать её не допустим.

И спустя минуту староста добавил:

– Стоит ли нам бояться восьми тысяч саксонцев, которых впустим в нашу страну?

– Войска? – рассмеялся грустно Яблоновский. – Я войска вовсе не боюсь, боюсь чего-то иного… тех людей, ради самолюбия готовых на всё, которые так будут служить королю в будущем, как ему теперь прислуживали.

– Большинство всё-таки честных, – прибавил Дзедушицкий.

– Да, но честные – это спокойные люди, которые не хотят кричать и поднимать шум, и стёкла в окнах выбивать. Кипящее меньшинство везде преобладает.

Говоря это и как бы чувствуя себя сытым собственными грустными пророчествами и предчувствиями, воевода приблизился к столику, взял в руки какую-то книжку, бросил на неё взгляд и, обращаясь к старосте, спросил:

– Не знаете что-нибудь новое из Ловича?

– От примаса, – подхватил староста, – знаю о том, что и для вас новостью не будет: что Радзиёвский, хоть до сих пор придерживается упрямо Конти, дескать, для того это делает, чтобы дороже продать себя.

Воевода дал подтверждающий знак.

– А о Конти что слышно?

– Плывёт к нам, это верно, – говорил староста, – но значительной силы с собой не ведёт, а тут её собранной на приём не найдёт. Ni fallor рассчитывает на то, что достаточно ему показаться, чтобы за ним пошли вооружённые толпы, а мы, мы очень сомневаемся в этом.

– Хуже, потому что мы уверены, что горсть, может, найдётся тех, что свои ворота на поле под Волей готовы поддержать оружием. Гражданская война… самая страшная катастрофа, какая может коснуться страны… бунты.

Поэтому мы должны стоять не только при Августе, но ему приобретать новых приятелей… это в действительности задача текущего часа, а завтра Deus scit et Deus providebit!

На этом окончился разговор de publicis, и Яблоновскому сбросившему с сердца груз, сделалось как-то легче. Недолго, однако, он оставался весёлым, его брови взъерошились и лицо погрустнело.

– Вы знаете о том, – сказал он, – что этот элект, следующий на коронацию, не мог без того обойтись, чтобы не притащить с собой какой-то немки, пани Дуфеки, которая явно живёт в Лобзове и выглядит, как большая пани, а зовут графиней? Его негодная служба уже тут по Кракову летает, охотясь за личиками и любовницами для пана, которому всегда что-то свежее нужно.

– Proh pudor, – сказал, хмурясь, староста, – но не вымыслы ли это и клевета?

– Нет, – произнёс воевода, – это позорное начало того, что нас ждёт. Потом мы не дадим ему сломать наши уставы, но чем же это поможет, когда нашу родину заразит распутством, а из святых наших женщин сделает себе наложниц. Возмутит домашний очаг… что нам останется?

Староста молчал, опустил голову и вздыхал, только после долгого размышления у него вырвалось:

– Не может этого быть, не может! Зараза эта нас не тронет. Не верю, не допускаю, не боюсь! Наша женщина слишком чистая и святая. Матери наши слишком набожные.

И сильным кулаком он ударил по столу; видя это возмущение, воевода, обхватил его руками и сердечно обнял. У обоих на веках появились слёзы. Яблоновский развеселился снова, а так как подходило время ужина, он хлопнул слуге, чтобы его подавали, пригласив Дзедушицкого.

– В замок сегодня не пойду, завтра должен буду объясниться болезнью, – сказал он, – но пьянку, какая там вчера была и сегодня повторится, не вынесу, и даже смотреть на неё мне отвратительно.

За ужином, хотя воевода рад был отклонить разговор от того, что занимало его ум, у него и у старосты получалось это с одинаковым трудом, и невольно малейшее словечко тянуло его обратно к королю и текущим делам.

Для Яблоновского был он беспокоящей загадкой, которой показывались всё более новые стороны. Рядом с легкомысленным, распоясанным человеком выдавался политик дерзких планов, который пробуждал опасения. Воевода заметил, что Август несколько раз всегда один на один и в отсутствие польских панов проводил совещания с послом бранденбургским, Овербеком, явно пытаясь заполучить его на свою сторону.

Из слов, подхваченных в разных источниках, делался вывод, что король уже сблизился с царём Петром и рассчитывал на его дружбу и альянс.

Всё это действительно объяснялось необходимостью обезопаситься от шведа, у которого хотел отобрать Лифляндию.

В Пактах, которые исчезли, стояло восстановление awulsow (оторванных участков), а к тем принадлежала так же Лифляндия, как Каменец, Подолье и оторванные части Украины.

В стране особенно чувствовалась потеря Каменца и на эту твердыню обращались глаза всех, между тем на саксонском дворе говорили больше о Лифляндии и не подлежало сомнению, что король сперва думал о её возвращении. Саксонские войска, которые собирались вводить в Польшу, были предназначены для Лифляндии.

Знали уже, что молодой Карл XII был очень рыцарского духа, суровых привычек и мужского, железного характера, но и в Августе надеялись найти силу, могущую с ним помериться. Немецкие генералы, несмотря на воспоминания двух кампаний против турок, которыми нельзя было похвастаться, восхваляли рыцарское мужество Августа и хорошее военное образование.

В нём ожидали будущего героя, который мог бы достойно стоять рядом с великой фигурой победителя под Веной.

Первые неудачи повсеместно приписывали зависти и интригам австрийских командиров.

– Тайные сговоры с Бранденбургским и его послом мне не нравятся, – говорил потихоньку Яблоновский, – да, да и чересчур сердечное братание с царём Петром.

– Чего нам опасаться? – успокаивал Дзедушицкий. – Нужно допустить даже предательство этой стране, верности которой присягали, чтобы вашу тревогу разделить.

– Utinam sim falsus vates! – вздохнул воевода. – Но я опасаюсь худших вещей. Бог может не допустить их свершения, но однако…

Звук голоса в прихожей вдруг вынудил прервать разговор.

Хозяин встал, не в состоянии понять, кто пришёл, когда вбежал придворный, объявляя посланца от его величества короля.

Был им знакомый нам Захарий Витке, хотя не король его прислал, но Константини, который сам не хотел утруждать себя поездкой в город, и позволил выслать этого своего подручного, под предлогом, что с воеводой он сможет договориться по-польски.

Витке также и для собственных целей уже переоделся здесь в польскую одежду, называл себя, смеясь, Витковским и в целом неплохо подражал поляку. Воевода принял объявленного королевского посла не вставая. Удивился, увидев вроде бы польскую фигуру, хотя король ещё не имел польского двора. Витковский имел внешность слишком подкупающую.

– Я пришёл, – сказал он, поклонившись, – по поручению короля к пану воеводе, потому что его величество был бы рад увидеть его в замке, где он отдыхает в весёлом обществе, и его приглашает.

Загрустил немного Яблоновский, и, приказав налить посланцу кубок вина, сказал любезно:

– Я скверно себя чувствовал, просил коронного пана маршалка, чтобы меня оправдал за то, что должен сегодня отказаться от счастья лицезреть облик его королевского величества. Не понимаю, каким образом Любомирский мог забыть моё оправдание.

– Он мог объявить королю, – ответил Витковский, – но король, видно, соскучился по пану воеводе.

– Соизвольте же объявить, что хотя я не слишком расположен, тут же прибуду по крайней мере поблагодарить короля.

Новообращённый Мазотином придворный поклонился и ушёл. Отделавшись от него, воевода велел немедленно подать одежду и запрягать карету.

– Я вынужден ехать, – сказал он, прощаясь с Дзедушицким, – может, также это послужит на что-нибудь, получше присмотрюсь к нему в этом состоянии опьянения, в каком уже, небось, находится. In vino Veritas, но мне случалось бывать в конце такой пьянки, когда саксонцы его вдвоём под руку вели в спальню, ещё такого сознательного, что ни одним словом не выдал себя.

Яблоновский нашёл Августа в издавна тихом краковском замке, в отдалённых комнатах, окружённого немцами и поляками, в чрезвычайно воодушевлённом настроении, смеющегося, остроумного, высмеющего своих приверженцев, но совсем не пьяного.

Поляки и саксонцы в самых лучших дружеских отношениях обнимались и братались. С детской злобой король настраивал одних против других и делал себе из этого игрушку.

Увидев воеводу, он подошёл к нему с чрезвычайной любезностью и назвал его дезертиром, по которому скучал…

Но одновременно проникновенными глазами он изучал его, как бы о чём-то догадывался и боялся. Воевода, немного хмурый и не могущий пересилить себя, достаточно покорно поблагодарил, но не сумел притвориться весёлым.

Вынудили его выпить за здоровье короля токай в одной из многочисленных приготовленных рюмок разного калибра, которые стояли упорядоченно.

Август подкупал сердца поляков своим непрактикованным в правителе доверием. Никогда не сбрасывая с себя величия, умел он, однако, сделать себя таким мягким и доступным, что простодушные были восхищены. Яблоновский, уже однажды напав на тропу характера, видел в том только весьма ловко разыгранную комедию, в искренность которой не верил.

Разговор, из которого было удалено более важное содержимое, шёл о мелочах. Флеминг и Пребендовский расспрашивали короля, какое впечатление на него произвело краковское население, а особенно женщины, среди которых и польских девушек много примешалось из любопытства. Флеминг наполовину серьёзно утверждал, что теперь, когда Август стал одновременно королём польским и курфюрстом саксонским, справедливость требовала, чтобы, в течение полугода пребывая в Саксонии, имел там любовницу немку, а в Польше должен был выбрать себе польку.

Король усмехался, Пребендовский что-то бормотал.

В то время было это уже не первое правление метрессы, которая начинала Августу надоедать. После Кессель, не считая мимолётных романов, которых даже Мазотин сосчитать не мог, за красивой Кессель последовала Аврора, графиня Кенигсмарк, родом из Швеции; и хотя король не порвал с ней полностью, её уже заменила графиня Ламберт, австрийка, выданная за графа Эстер.

Денбский предостерёг электа, чтобы по крайней мере на коронацию не вёз с собой скандала, который мог бы оттолкнуть поляков. Поэтому Эстер должна была остаться в Дрездене, но она упёрлась сопровождать, утверждая, что никто о ней знать не будет, и первые дни сидела в Лобзове, а потом выскользнула в Краков. Делали вид, что не знали об этом.

Кроме неё, с ведома и позволения Августа, будто охмистрина и жена одного из урядников двора, прибыла сюда госпожа Кленгель, и та открыто заехала на Вавель.

Каким показался тот старый, важный, грустный, покинутый замок, который никогда не глядел на подобных людей и обычаи, всей этой службе, Спиглям, Хоффманам, Константини, банкиру Лехману Флемингам и Пфлюгам, наконец самому господину, – изложить трудно. Август чувствовал себя в нём чужим, гостем, и было ему в замке так же неловко, как в католическом костёле, как в католической Польше. Он сам понимал то, что входил внутрь Речи Посполитой как неприятель, покрытый шкурой барана. Всё его тут поражало, с основания желал также всё это перевернуть и сокрушить.

Между тем именно эта задача требовала улыбки и радости над тем, что было для него отвратительным и смешным. Эту внутреннюю борьбу в короле Августе Яблоновский уловил и угадал какой-то интуицией. Не была она здесь в правителях новостью, потому что с подобными чувствами вступали на трон Генрих Валуа, который сбежал от него, Баторий и Сигизмунд III, в начале желающий избавиться от короны уступкой австрийскому Эрнесту. Ни Владислав, ни Ян Казимир поляками называться не могли.

Но в этих всех была добрая воля примирения и соединения с Польшей, когда у Августа коронации предшествовали недружелюбные планы переворота и покушения на уставы Речи Посполитой.

Едва сойдя с трона на краковском рынке, король тут же сбросил польскую одежду и почувствовал себя сразу более свободным.

Польским панам, не исключая преданного ему Пребендовского, он никогда не показывал того, что думал. С саксонцами также не говорил открыто, ни с кем, кроме Флеминга.

В тот день по прибытии в замок воеводы Волынского, который решительно отказывался от рюмки, пили, смеялись и шутили, так что только поздно ночью все разошлись. На протяжение всего времени пребывания воеводы Волынского в замке, король не спускал с него глаз, хотя не давал этого понять по себе. Яблоновский также плохо скрывал в себе некое раздражение.

Зайдя потом с Флемигном в спальню, Август ему шепнул:

– Отец и сын Яблоновские мне подозрительны.

Поскольку они были одними из первых, которые дали себя обратить, и влияние их весьма помогло элекции, Флеминг нашёл это подозрение странным. Пожал плечами.

– Я этого вовсе не понимаю и не вижу ни малейшего повода для враждебности в отношении их, – ответил он. – Не годится их так обижать.

Король сурово поглядел на приятеля.

– Причины их подозревать у меня нет, – сказал он, – это правда, ни в чём их до сих пор упрекать не могу, соглашаюсь, а, несмотря на это всё, чувствую в них рано или поздно моих врагов. Особенно воевода Волынский, философ и святоша, не нравится мне.

Смешная вещь, – добавил он через минуту, – я всегда опасался людей, что не пьют, весёлыми быть не умеют, свою добродетель как плащ на плечах носят. В Яблоновском я не вижу ничего ясно, замкнут для меня, ни на минуту не открылся передо мной.

– Но, – ответил нетерпеливо Флеминг, – есть разные натуры и темпераменты. Я по крайней мере в Яблоновском не опасаюсь предателя.

– Это республиканцы, – завершил король.

С тем же чувством отвращения воевода вернулся из замка. Чем дольше был с королём, тем большую чувствовал к нему антипатию.

Уже на следующее утро начинались приготовления к коронационному сейму, которые всех поглотили. Значительная часть прибывших была испугана тем, что подписанные Пакта Конвента исчезли. Куда они подевались и как могли потеряться, было невозможно узнать, даже самая бдительная инквизиция не указала ясней, в чьи руки они перешли после подписания, и кто их потерял.

Не была это, однако, простая случайность, так это Денбский подавал. Догадывались о намерении что-то изменить в тех пунктах, которые могли быть неудобны королю.

Даже из сторонников Августа люди поднимали грозные голоса, чувствую, что этим молчанием принимали на себя часть вины за это. Король поначалу пренебрегал этим и, только заметив, что намечается буря, заявил, что в случае необходимости второй раз подпишет такое же слово.

По всему его поведению в Польше было видно, что он готов был сохранить форму, к которой привязывали тут большое значение, но к своей цели намеревался идти иными путями. Мысль его нужно было искать за кулисами, никогда она не выступала на сцене.

Витковский-Витке, который не отступал от приятеля Константини, назавтра по приказу появился в замке. Там немецкая дворня переодетого по-польски купца с Замковой улицы приветствовала всегда смехом, шутками и всегда потешалась над его маскарадом, который дельно помогал Витке подкрадываться и подслушивать.

Он сам, словно опьянённый и размечтавшийся, когда ему удалось стать нужным Константини, вскружил этим себе голову и, забыв собственные планы, дал ему тянуть себя дальше. Ему казалось, что он стоял уже на первой ступени лестницы, которая поведёт его куда-то в желанные, высшие сферы.

Что до торговли, он убедился, что тут не много имел дел. Во время пребывания короля в Варшаве, когда должен был гостить с немецким двором, Витке мог действительно привезти то, что немцам было нужно и к чему они привыкли. То же самое он мог приготовить в Дрездене для прибывавших польских панов, но всё это вместе не много значило. О каком-нибудь торговом предприятии гигантских размеров не было речи, потому что ничего нового не умел создать пан Захарий.

Его старания, однако же, не кончились ничем. Он льстил себе, что о нём даже король уже знал, хотя в этом ошибался. Ловкий итальянец прислуживался им, как другими, остерегаясь открыть перед господином, какие использовал инструменты, и всё беря на себя.

И теперь, видя, что для короля речь шла главным образом, чтобы завязать какие-нибудь отношения с семьёй примаса, с Товианьскими, объявил, имея в голове Витке, что найдёт человека, который сумеет туда втиснуться.

И когда тут должен был начинаться сейм, Витке от Мазотина получал инструкции на путешествие в Варшаву и Лович. Для не очень ещё ознакомившегося с краем купца это было задачей довольно трудной, но Витке много верил в себя и имел необычную отвагу. Может, также новизна той роли, какую собирался играть, притягивала его и манила. Наконец он подумывал использовать Лукаша Пшебора, который уже с первого с ним разговора излишне ему исповедался. Чтобы скрыть эти тайные работы, в конце концов Витке должен был чем-то оправдать своё пребывание в Польше, а что торговля напитками и сладостями могла идти выгодно, не сомневался в том. Соглашался и Константини с тем, чтобы где-нибудь недалеко от замка открыть торговлю, продавать вина, и из винной лавки сделать источник информации.

Итак, с готовыми планами, попрощавшись с Халлерами, двинулся на этот раз один Витке в Варшаву. Константини, отправляя его, давая ему поручения, использовав уже для открытия ворот Краковского замка, до сих пор ни о каком вознаграждении и даже о возвращении издержек не упомянул.

В общих словах он говорил о благодарности короля, в будущем указывал прекрасные перспективы, сейчас, однако, только хлопал его по плечу, хвалил за ловкость, и на том кончалось.

Витке хватало средств, поэтому был терпелив, чтобы стать незаменимо нужным. Речь для него шла не о маленьком заработке, но о большом расчёте на всё будущее.

С головой, полной грёз, он отправился в Варшаву. На последнем ночлеге перед столицей в гостинице он случайно встретился с французом Ренаром, владельцем винной лавки под замком, в которой нашёл Пшебора. Его французская физиономия хорошо застряла у него в памяти, а так как научился пользоваться любой возможностью, приблизился к нему.

От долгого пребывания в Польше Ренар научился неплохо говорить по-польски.

– Я купец, как и вы, – сказал Витке, – и мне приятно завязать с вами знакомство. В Варшаве я был в вашей винной лавке. Что слышно в столице?

Ренар был разговорчивым, охотно завязывал знакомства.

– А вы откуда? И какой торговлей занимаетесь? – спросил он.

– Имею магазин в Саксонии, в Дрездене, но наполовину поляк, думаю воспользоваться выбором курфюрста и переехать в Варшаву. Торгую… трудно сказать чем, в том числе и вином… только его у себя не даю.

– В Варшаве тоже думаете вино продавать? – рассмеялся Ренар. – Это ни к чему не годится. Многие господа продают из Венгрии бочками, шляхта также по несколько раз в Венгрию посылает, посредника не нужно.

– Я также не на одном только вине специализируюсь, – отпарировал Витке, – готов торговать чем-нибудь другим. Я должен рассмотреться. Наш курфюрст много пьёт и поит, ваши паны, по-видимому, тоже за воротник не выливают.

Ренар смеялся.

– Больше в Польше пропивают, чем проедают, – сказал он с ударением.

Саксонец начал расспрашивать, как шла торговля. Француз пожал плечами.

– Хотя я мог бы на вас, во избежание конкуренции, пожаловаться, не сделаю этого, – начал он. – Торговля шла бы хорошо, когда бы я имел нужный капитал. Я должен рассчитывать и латать, а шляхта также не с радостью платит и часто долго ждать нужно. Если у вас есть деньги, можете быть счастливей, чем я.

– Деньги найдутся, – отозвался, подумав, Витке, – но мне будет не хватать опыта и знакомства с краем… для этой цели ещё не знаю, что сделаю и что предприму. Новый король полгода здесь будет жить.

Так начатая беседа протянулась довольно долго. Быстрый и предприимчивый Витке понравился Ренару и Витке взаимно оценил француза, чувствуя в нём честного человека… Даже пришло ему в голову какой-нибудь союз с ним закрепить, но это не разбалтывал. Тянуло его к этому и некоторое обстоятельство, за которое устыдился перед самим собой… Тот подросток, Генриетка, которую видел в винной лавке, дочка Ренара, хоть это был ещё ребёнок, дивно ему запала в сердце и глаза. Её улыбающееся личико было у него всегда на памяти. Сколько бы раз не ловил он себя на этой слабости, румянился сам перед собой.

Ренар, который ехал в Краков по винным интересам, обещал скоро вернуться в Варшаву и приглашал коллегу, чтобы его навестил, что Захарий с удовольствием обещал.

Расстались они после этих нескольких часов, проведённых в хорошей компании друг друга. Ренар много выгадал из разговора, лучше знакомясь с саксонцами и двором.

В этот день Витке ночевал в Варшаве, а назавтра пошёл в винную лавку и привёз от мужа привет госпоже Ренар, которая хазяйничала одна с дочкой, и при той возможности завязал с ними знакомство.

Смелая девушка, уже развитая не по возрасту, немного кокетливая, теперь нравилась ему ещё больше. Хватало и в Саксонии красивых личиков, но ни одно из тех, какие там встречал, такого благородного характера, такого достоинства не имело.

В винной лавке было шумно. Витке много наслушался, особенно контистов, потому что эти тут господствовали, а саксонские приверженцы, ежели были какие, молчали или сидели притаившись.

В последующие дни Захарий с немецкой систетематичностью принялся обходить магазины, торговые точки, рассматривал их положение, искал себе место, где бы лучше обжиться.

Не доверял никому и не принимал советы навязывающхся ему посредников, которые угадывали, что его сюда привело. Хотя говорил по-польски и приоделся в польскую одежду, немецкие образование и обхождение так на нём отпечатались, что никто их уже стереть не мог.

О Пшеборе в эти первые дни он не мог ни узнать, ни встретиться с ним. Слишком маленьким было это создание.

Из всех расчётов Витке подобало не спешить ни с каким решительным шагом… Оглядывался на Константини… не был уверен, где он, то есть король, его использует. Поскольку он представлял, что итальянец вместо того, чтобы использовать его для своей выгоды, поделится с ним заслугой и наивно рекомендует королю соперника.

От его быстрого в других вещах глаза не ушло, что контисты в Варшаве, хотя очень громко кричали против Саксонца, не признавая его, уже беспокоились, потихоньку выведывали, что веяло из Кракова, подсчитывали силы Августа и, беспокойные, они потому поддержали француза, чтобы продать его сопернику.

Поведение недавно коронованного было чрезвычайно ловким и мудрым. Все его прокламации, письма к примасу, универсалии дышали необычной мягкостью и добротой. Никому дверей не закрывали, кто бы хотел вернуться. Король всем обещал быть самым нежным отцом.

Когда примас угрожал и практически проклинал, Август улыбался, обещал забыть все вины.

Покачивали головами, читая и бойко из этого прогнозируя.

– Лис, – говорили одни, – всех он выведет в поле.

– Мудрый и добрый монарх, – восхищались другие.

А иные докладывали:

– Он знает, господа, что у нас кулаком и угрозой ничего не делается.

VII

Когда в Кракове готовился и проходил бурный коронационный сейм, на заседания которого Август приходил уставший ежедневной ночной попойкой, слушал, не понимая и пренебрегая напрасными сетованиями. Последний акт драмы, в которой Конти имел грустную роль разочарованного, разыгралась под Гданьском. Кандидат Франции, едва сойдя на землю, чтобы убедиться в своём бессилии, возвращался, отрекаясь от грёз о короне.

Оставил, однако, с собой горсть своих верных приверженцев, а во главе их примаса Радзиёвского, упорно стоявшего в оппозиции, которая уже была только средством для получения у Августа выкупа.

Недавно коронованный король с удивительной проницательностью, которая позволяла догадываться, что его заранее хорошо ознакомили с состоянием умов в стране, понимал своё положение, был с весёлым лицом и спокойный. Ничто не казалось ему грозным, шёл медленным, но уверенным шагом к намеченным целям, делая своим союзником царя Петра и поддерживая самые дружеские отношения с курфюрстом Бранденбургским.

Даже возвращение оторванных земель было ему весьма на руку, потому что оправдывало введение саксонских войск в страну, численность которых не контролировали.

Личный совет, Флеминг, Пребендовский, Денбский, более или менее вовлечённые в планы, управляли дальше королевской лодкой. Впрочем, Август к интригам и политическим махинациям имел больше расположения, чем к войне, о которой много говорил, но выбраться в поле не имел охоты.

Пребендовский с епископом Куявским так ему хорошо говорили, что поляки громко кричат, но в конце концов сдадутся, что на короля сеймовый шум не производил уже никакого впечатления. Другим принципом и правилом было: всё, чего требовал сейм, обещать, подписывать даже, с тем убеждением, что его это ничуть не связывает.

Практически после каждого заседания в покоях у короля, в близком кругу высмеивали самых горячих и особенно Денбский очернял их, советуя всегда идти силой.

Выясняли уже только, когда выбраться в Варшаву и ставить чело оппозиции.

Между тем, когда с Конти в ноябре покончили, дело шло только о тайном приобретении примаса, и Август оставался один, несмотря на всякие беззакония при элекции и коронации, правомочным монархом, признанным всей Речью Посполитой.

Витке находился ещё в Варшаве, когда посланец Мазотина привёз ему инструкции, чтобы обязательно старался попасть к каштеляновой Товианьской, сестре Радзиёвского. Только через неё можно было переманить примаса на свою сторону.

Пани каштелянова славилась большим умом, но ещё больше имела коварства и цинизма. С молодости наслушалась того, как Мария Людвика и Мария Казимира велели за всё себе платить, ей казалось справедливым получить выгоду из своего положения. Она имела большое влияние на брата, дерзость, бесстыдство и жадность не давали ей покоя. Её советов придерживался кардинал, возмущался, протестовал, чтобы довести до того, чтобы его купили, посредница не думала о себе забыть.

Витке легко мог узнать все нужные ему подробности о пани каштеляновой, но дорогу, какой должен был к ней втиснуться, нелегко ему было найти. Пани Товианьская лишь бы с кем входить в договорённость не хотела и довериться первому встречному.

Она имела гордость семьи, которая недавно добилась сенаторского кресла и в Речи Посполитой до сих пор вообще известной не была.

Несмотря на всю ловкость купца-саксонца, который днём и ночью размышлял над тем, как попасть к каштеляновой, доселе он не смог ничего предпринять.

Ему только объявили, что, если бы дошло до заключения какого-нибудь соглашения и нужно было давать драгоценности или деньги, он должен быть осторожным, потому что очень легко мог быть одураченным.

Пшебор, которого он наконец нашёл бродящего по малым услугам у контистов, признался, что был использован у примаса для информации о Дрездене и короле, что говорил с пани Товианьской, но вовсе не мог её милостью похвалиться.

Витке должен был так ходить около него, чтобы, не напрашиваясь самому, через него попасть к каштеляновой.

Пану Лукашу было на руку рекомендоваться пани Товианьской такой услугой.

– Предупреди её только, – сказал Витке, согласившись на экспедицию в Лович, – что я моего господина предавать не думаю, и поэтому охотно объясню, чего от него могут ожидать, чтобы ложью не заблуждались. Правды таить не имею повода, потому что всё, что делает курфюрст, он делает открыто и явно.

Немало стоило труда, прежде чем гладко сложилась аудиенция у каштеляновой.

Она почти не покидала брата и жила с ним с большей частью своей родни, занимая часть замка. Кони, кареты, служба кардинала были в распоряжении Товианьской, так же, как и брат. Она тут приказывала.

Крикливая, дерзкая, гордая, она не имела друзей, не терпели её, но её окружали толпы льстецов и клиентов всякого ранга. Приближаясь уже к шестидесяти годам, сильная, несмотря ни на что, в постоянном движении, она вовсе не казалась изнурённой жизнью.

Муж, дети так же, как брат, должны были быть ей послушны. Очень легко впадала в ярость, а тогда не могла сдержаться и недостаток образования выходил на явь, потому что ругала и проклинала самым грубым образом.

Пурпур брата, его могущество примаса, которое в междуцарствие покрывало его должностью Interrexa, вскружили голову Товианьской, которая в свете едва его равным себе считала.

Гнули перед ней шею.

Неудачи Конти, слабость его партии, которая поддержать его не могла, пробуждали, однако, в каштеляновой беспокойство, а особенно, когда, минуя примаса, Август договаривался с начальниками оппозиции.

Шептали уже о приятеле Собеского, епископе Залуском, что хотел сблизиться с Саксонцем, поддерживали и Собеских. Поэтому нужно было пользоваться последними, может быть, минутами, чтобы добиться выгодных условий.

Пшебор объявил купца, как человека, который имел на дворе большие связи, и мог незаметно, тихо служить инструментом.

Каштелянова ожидала чего-то совсем иного, потому что задумалась, когда, сидя в кресле с подлокотниками, как на троне, увидела входящего очень приличного юношу, одетого по-польски. Так мало в нём осталось от саксонца, что его пани Товианьская вовсе не заметила. Думала даже, что произошла ошибка, но Пшебор, который его представлял, не оставлял сомнения.

Пан Лукаш понял то, что не нужно быть свидетелем разговора, и был бы помехой, не помощью; поэтому выскользнул сразу за дверь.

Какую-то минуту Товианьской трудно было завязать разговор. Заговорила с ним о том, что саксонец, признавал ли его кто-нибудь королём, или нет, пробуждал любопытство, а мало лиц знало его в Польше и разные доходили слухи.

– А! Мы можем поздравить себя с этим выбором, – поспешил с ответом Витке, – пан со всех взглядов достойный трона. Большого ума, замечательный, щедрый аж до избытка, человечный и мягкий.

– Стало быть, у вас только похвалы для него! – отпарировала каштелянова. – Это понимает, кто ему служит…

– Я не имею счастья быть на службе короля, – сказал Витке, – но говорю то, что повторяют все, которые его знают…

– Говорят, что он очень легкомысленный, – прибавила Товианьская, – ну и веру католическую, хотя внешне принял, возможно, придерживается своей прошлой.

– Нигде это, однако, не выявилось, – начал Витке. – В Кракове его все видели приступающего к причастию.

Товианьская кивнула головой.

– Говорите, он щедрый, – вставила она. – Вероятно, вероятно, потому что иначе ничего бы не достиг. Изнурённая войнами Речь Посполитая нуждается в деньгах. Войско не оплачено.

Она задержалась, изучающе глядя на купца, который стоял на вид очень хладнокровный.

– На всё ему хватит, – отозвался он, подумав, – даже на благодарность тем, что ему способствуют и захотят поддержать.

Он поглядел в глаза каштеляновой, румянец которой дал понять, что уже разгадала посланца.

– На этом свете, – отозвалась она, вздыхая, – ничего бесплатного… Мы этого не переделаем.

– Король Август также запасся значительными ресурсами по дороге на коронацию, – проговорил Витке с улыбкой. – Рад бы приобрести себе приятелей и предотвратить гражданскую войну. Не пожалеет для этого подарков.

После минутного молчания Товианьская, которая уже дольше выдержать не могла, воскликнула:

– Признайтесь, у вас есть какие-нибудь поручения?

– Нет, ни приказов, ни поручений не имею, – сказал Витке спокойно, – Я человечек маленькими, но со значительными людьми отношения меня связывают. Многое бы мог сделать, хоть ни к чему не обязан… а молчать умею…

Каштелянова встала с кресла, огляделась вокруг и кивнула Витке, провожая его к прилегающему кабинету.

– Признайтесь, что вы имеете мне сказать, – повторила она. – Я льстецов не люблю, у меня что в уме, то на языке. Всё же не предам…

– Повторяю пани каштеляновой, – произнёс Витке, – поручения не имею, но королю желаю добра, рад бы ему приобрести тех, от которых зависит мир и усмирение бунта. Я готов отнести, если бы вы мне что-нибудь доверили.

Товианьская кивнула головой… Неизвестно какой дорогой она напала на мысль угостить гостя.

– Может, выпьете чего-нибудь? – спросила она.

– Нет, благодарю, – сказал Витке.

Каштелянова закрутилась по покою.

– Но кто вы?

– Я? Купец из Дрездена…

– А откуда же этот польский?

Витке зарумянился.

– Мы давно в Германии осели…

– Как вас зовут?

– Немцы зовут меня Витке, а поляки Витковским, – отозвался купец.

– Потому что это так, видите, с первым встречным в трактаты входить…

Она покрутила головой. Витке вовсе не настаивал, хотел понять и что-нибудь из неё вытянуть, не надеялся сразу прийти к цели. Товианьская присматривалась к нему с жадным, проснувшимся интересом. Не сомневалась, что он был каким-то послом из королевского лагеря, или высланным на разведку; не верила, чтобы был купцом, пыталась проникнуть в него, чтобы не дать себя обмануть. Чувство собственной несостоятельности, потому что вовсе не была ловкой и созданной для мелочных интриг, в которых хитрость представляет всё, неуверенность делали её подозрительной. Она не могла терпеть и всегда завершала, выдавая себя неловким взрывом.

Загадочный же купец, говорящий по-польски, прославляющий короля и прибывший в Лович по желанию, сильно её беспокоил.

– Давайте поговорим открыто… что там! – сказала она живо, обеспокоенная. – Я люблю напрямик, да, карты на стол… У вас есть доступ ко двору…

– Самый лёгкий, хоть бы к самому королю, – ответил Витке.

– Ну, тогда можете сказать, что слышали и видели, – начала она всё быстрей и горячей, – что примас до конца не уступит… а пока примас держится с Конти, его партия будет жить и мешать, а бунт не прекратиться… Примасу же ничего сделать не может… ничего, даже в Риме… Коснуться его не смеет никто под карой отлучения… тем более такой король, который только что стал католиком. Примас есть силой, имеет он больше, чем войско, потому что его слово перевешивает полки. Мой брат достаточно потерял во время этого междуцарствия, здоровье пошатнулось… деньги рассыпал, врагов себе прибавил, чем ему это наградиться?

Витковский помолчал немного.

– Очевидная вещь, – отозвался он, – что мой господин не имеет того, чем вознаградить, но потерю денег по крайней мере вернёт, и мне это правильным кажется.

– Я надеюсь, – крикнула Товианьская. – Королю есть, из чего вытягивать… а мой отец как раз потратил наследство для блага Речи Посполитой, разорил семью.

– Король наверняка эти потери будет стараться вознаградить, – прервал Витке, – но не лишне было бы хоть более или менее знать, сколько они могут вынести… расходы были и есть столь огромны, войску король должен был жалованье высыпать.

– Тут тоже малым не обойдётся, – добавила каштелянова. – Я там не знаю, но мне кажется, что сотней тысяч талеров трудно будет это уладить.

Она поглядела на Витке, который притворялся испуганным.

– Для короля, – продолжала дальше пани Товианьская, – это пустяки… а кардинал, если бы это получил, едва будет иметь чем оплатить долги на отцовское имущество, появившиеся во время междуцарствия. Ну и надеюсь, – сказала она, понижая голос, – что я, как посредник, если бы до чего-то дошло, забытой не буду… Хоть бы деревеньку король купил, должен бы дать подарок, а всё-таки трон…

Она начала крутить головой; купец слушал с напряжённым вниманием, но не спешил с ответом.

– Ежели с деньгами трудно, – постоянно добавляла каштелянова, я знаю, что король любит драгоценности и имеет их пропасть. Я порадуюсь им, только снова лишь бы какие не приму.

Дав ей так открыть себя и выговориться, Витке поднял голову.

– Всё это сделается, как мне кажется, – сказал он, – очевидно, не через такого маленького человека, как я; речь только о том, чтобы требования не были слишком велики.

– Вы думаете, что кардинал может взять меньше ста тысяч? А я драгоценностей на четвёртую часть этой суммы? – воскликнула каштелянова. – Думаете, что мы, как евреи, будем торговаться?

– Я тут всё-таки ничего не решаю, – отозвался Витке спокойно, – одна вещь, в которой могу послужить, – то, что вы мне поручили, то донесу королю, должно всё закончиться согласием и возвращением потерь. Хотите этого, пани каштелянова?

Прямо спрошенная, старая пани блеснула глазами и закусила губы. Плохо прикидывалась, будто колеблется, хотя горячо желала опередить других, сама начать переговоры, сама их вести – и учесть в них прежде всего собственные интересы.

Купец, не дождавшись ответа, ещё раз обратил её внимание на непомерность требований для примаса.

– Сто тысяч талеров, пани каштелянова, – проговорил он, – это большие деньги даже для короля. Слишком много желая, можно всё испортить.

Товианьская порывисто его прервала:

– Знаете что? О сумме для моего брата пусть они договариваются. Может, он что-нибудь пожертвует и уступит, я не знаю, но я, я драгоценностей на четвёртую часть от ста не уступлю… король имеет их на миллионы, говорят, что от стоп до головы он ходит весь покрытый бриллиантами, хоть у него их любовницы много отобрали.

Воспоминание о любовницах Витке покрыл молчанием, хотя чересчур любопытная женщина готова была продолжить о них разговор. Спросила потом, правда ли, что король собирался в Варшаву.

– Несомненно, приедет и займёт свою столицу, – сказал Витке. – Никто ему здесь сопротивляться не будет, а если бы даже до этого дошло…

Он не докончил.

– О! Мы знаем, мы знаем, – воскликнула каштелянова, – войска имеет, по-видимому, достаточно. Впустили их в Речь Посполитую, пусть теперь думают заранее, как от них избавиться. Жаловались на своих, что их хибернами и стациями (налоги) объедали, теперь только вкусят того, что может солдат, саксонцы теперь разуму научат.

Всё это Витке принял в молчании, а неспокойная Товианьская, не теряя главного предмета из мысли, вернулась к примасу и соглашениям, советуя, чтобы король с ними не затягивал, потому что может иметь большую и дельную помощь в кардинале.

– Король выбрал себе этот дождевой гриб – Денбского, – воскликнула она с отвращением, – но что он значит?! Никто его не слушает и не уважает, а за узурпацию наказание должно его настичь. Кардинал ему не простит. Говорят, что Залуский думает присоединится, но с этого также король не будет иметь утешения.

Купец слушал с любопытством, но она, уставшая, умолкла. Ему казалось, что было время прощаться с ней, но, видя это движение, она задержала его.

– Подождите, ваша милость! Говорите! Мы можем на что-нибудь надеяться? Дадите мне какое-нибудь известие?

– Разрешаете мне, пани, говорить? – спросил он.

– Говорить, но не трубить, – отпарировала Товианьская обычным для неё грубым тоном. – Говорите только тем, что должны о том знать, и дайте мне знать, мы можем на что-нибудь надеяться? Примас хочет созвать бунт, от вас будет зависеть окрепнет ли он и удержится, или рассеится.

Гость, который уже всего этого разговора имел достаточно, забыв, что ему было нужно, поручился, что сделает, что сможет, чтобы мир и согласие ускорить.

– Нам, купцам, важнее, чтобы в стране и в столице царили безопасность и мир. Поэтому я охотно предлагаю мои маленькие услуги к этому, а как узнаю чего-нибудь новое, не замедлю дать знать.

Отказавшись от большого приёма и угощения, как вошёл Витке задними дверями тайно, так выскользнул ими назад, застав на страже ожидающего Пшебора.

Не доверил ему вовсе того, о чём говорил с каштеляновой, и сбыл его тем, что до договорённости, по-видимому, нелегко может прийти.

– Однако же, – докончил он, – отчаиваться не нужно. Вам, – добавил он бывшему учителю, – за то, что познакомили меня с пани каштеляновой, я очень благодарен, и постараюсь это показать. Знаю, по крайней мере, что тут думают и что обещают.

Поскольку дело шло о привлечении к службе экс-клирика, которому было совсем безразлично, служить Конти или Саксонцу, лишь бы что-нибудь на этом заработать, Витке, не медля, заплатил наличными за сопровождение его до Ловича.

Рекомендовал ему только Витке, чтобы насторожил уши, а что ему в них попадёт, доносил, потому что и мелочи иногда могут пригодиться.

Вернувшись в Варшаву, купец размышлял, не подобает ли ему самому ехать в Краков, потому что письмами и опасно, и трудно было объясниться, воздержался, однако, до получения ответа на свой рапорт, составленный в общих выражениях, который выслал нарочным. Тем временем, пользуясь знакомством с Ренаром, любезностью, какую ему оказывал француз, чуя в нём капиталиста, Витке угождал своей слабости, носил маленькие подарки и лакомства Генриетке и смотрел в её красивые, живые, огненные, пробуждющиеся к жизни глаза.

Родители, а особенно мать, имеющая много опыта в делах любви, заметили эту особенную симпатию молодого купца к девушке, красота которой всех восхищала. Оба этому радовались, потому что богатый зять через несколько лет мог очень им пригодиться для поддержания торговли, которая шла очень хорошо, но выйти из долгов не могли. Этому способствовало то, что пани Ренар любила наряжаться, одевала доченьку как панских детей, оплачивала ей дорогих учителей и возлагала на эту красоту большие надежды.

Её взглядам не отвечал скромный, хоть богатый купец, потому что надеялась на более прекрасную участь для Генриетки, но на всякий случай было удобно иметь его в запасе.

Витке приходил каждый день, а так как ребёнку Генриетке льстили его ухаживания, принимала его любезно и прислуживалась им без церемонии.

Пан Захарий так лихорадочно заинтересовался этой девушкой, что, приняв мысль жениться, ходил с ней. Но как же тут было ввести в этот дом, такой тихий, скромный, так по-мещански устроенный, изнеженную девушку, мечтающую только о блёстках, о роскоши, о развлечениях, привыкшую к поклонениям и опьянённая ими.

Все гости Ренара чуть ли не на руках носили красивую Генриетку, она росла в этом дыме и благоухании фимиама. Как же такая жена могла смириться с той набожной, тихой работящей Мартой, с ключиками по целым дням бродящей по дому, следящей за расчётами, служащей в магазине, выдающей из кладовой и присматривающей за кухонкой?

Зато Генриетка пела как соловей, выглядела как ангелочек, кокетливо поглядывала и так остроумно вырисовывалась на этом фоне! Очарование её молодости действовало на спокойного до сих пор немца таким образом, что он сам собой уже не владел.

Часто, испугавшись этой абсурдной страсти, он пробовал с ней бороться, воздерживался пару дней от посещения Ренаров, но потом бежал к ним как безумный, а когда на пороге его спрашивала Генриетка, почему так забыл о них, оправдывался, как в грехе, в этой борьбе с самим собой.

Также Ренар и жена его старались всякими способами приобрести его постоянное расположение. Проект основания какого-нибудь большого торгового предприятия постепенно созревал, но Витке, где дело шло о деньгах, был очень рассудителен и всё строго рассчитывал.

Ответ из Кракова не долго велел себя ждать. Мазотин многословно просил прибыть Витке для устного совещания. Стало быть, нужно было, попрощавшись с Ренаром и красивой Генриеткой, поспешить с возвращением, хотя Константини доносил, что король вскоре собирается в Варшаву.

Охваченный двумя своими мечтами: как-то пробиться на верх и приобрести красивую Генриетку немец сам себя не узнавал. Даже почти скучал по Дрездену, по матери и беспокоился по своему делу, за которое спокойным не был, под опекой старушки. Несмотря на неприятную уже осеннюю пору, Витке, с вечера получив письмо, едва вбежал к Ренару с прощанием, а на следующее утро уехал в Краков.

Там он нашёл всё, как было. Король самозабвенно пировал, закрывался иногда часами с послом Бранденбурского фон Овербецким, с Флемингом, с Пребендовским и Денбским, подписывал, что хотели, обещал, чего от него требовали… смеялся и видел себя уже единственным паном Речи Посполитой.

Почти ежедневно прибывали дезертиры из сокращающегося французского лагеря, добровольно ему сдаваясь. Август всех принимал с невыразимой вежливостью, мягкостью и лёгким прощением. Приобретал себе сердца. Превозносили его к небесам. Более серьёзные статисты шептались между собой.

– Это ничего, что пан добрый и мягкий, но имеет разум и такт… имеет энергию, сумеет сдержать наши волнения, наведёт порядок, вызовет реформу устаревших законов, укрепит монаршью власть.

Все это пророчили, хотя вовсе это не намечалось, только неслыханная пьянка, худшая, беспрестанная, от которой ни состояние, ни возраст не избавляли, входила в ежедневный обычай, а на ней не говорили ни о чём, только о женщинах и королевских аморах.

Ни одно честное старопольское лицо зарумянилось и облилось стыдом, но пример шёл сверху…

Константини поймал прибывшего Витке, с неизмерным нетерпением его расспрашивая, добыл из него всё… Купец надеялся, что с этим рапортом будет допущен к королю и таким образом даст ему знать о себе. Это должен был быть первый шаг… но итальянец хлопнул его по плечу.

– Что тебе снится! Не пора тебе ещё прямо с королём трактовать. Оставь это мне, я сам тебе скажу, когда сможешь представиться. Это преждевременно!

Немцу не понравилась эта оставленность в стороне, но с Мазотином ни разрывать отношения, ни спорить не хотел, поэтому замолчал. Ловкий королевский прислужник естественно всю заслугу приобретения этих желанных новостей приписывал перед королём себе.

Однако вместе с тем, что принёс Витке, с другой стороны король получил ведомости, полностью подтверждающие то, что купец слышал от Товианьской, одновременно и предостережение, чтобы вести переговоры с каштеляновой, не с примасом, который не иначе как через неё, мог быть приобретён. Король был неизмерно осторожен. Неприятели Товианьской и те, что хорошо её знали, говорили, что и драгоценности могли пропасть, и деньги, если бы не описали и не обеспечили, конца бы бунта не было. Поэтому советовали по крайней мере драгоценности Товианьской показывать, но их не давать до те пор, пока бы не состоялось перемирие, а примас публично не присоединился.

Константини с чрезвычайным поклонением к своему пану, превознося его до небес, доверил Витке, что у Августа были для подарка некие двойные драгоценности, совсем похожие на первый взгляд, но одни из них были фальшивые и без ценности, другие действительно ценные.

Поэтому король Август заключал, чтобы пани Товианьской, для того чтобы раздразнить её жадность, показать фальшивые, хотя бы их ей доверить, но настоящих не давать, пока не закончили бы переговоры.

Витке это не понравилось.

– Ну, а если об этом узнают? – сказал он. – Был бы позор нашему господину, что от его имени смели фальшивками рисоваться.

– Разве эта баба, которая, по-видимому, никогда не видела таких драгоценностей, – сказал Константини, – может в них разбираться? Или будет иметь под рукой ювелира? Было бы хуже, если бы схватила драгоценные украшения, а мы даже не смели бы о них напомнить.

Итак, Константини стоял на том, чтобы Витке забрал с собой фальшивые камни для ознакомления с ними Товианьской. Нужно было слушать. Впрочем, эта имитация так отлично была произведена, что только глаз знатока мог узнать фальш.

Купец получил поручение только показать драгоценности, но не давать их в руки, или самое большее на двадцать четыре часа доверить их Товианьской.

Для заключения с примасом перемирия и торга с ним о покупке совести хотели назначить кто-то более значительного. Витке только поле приготавливал, что в действительности было самым важным. Король сто тысяч талеров дать не хотел, но на три четверти этой суммы согласился, а драгоценности, предназначенные для каштеляновой, должны были иметь стоимость, назначенную ею.

Всё это, очень желанное Августу, сделал в его убеждении несравненный, непревзойдённый Мазотин. Король дёргал его за уши, смеясь, и ласково звал великим ladrone. Хвастался камердинер, радовался Август, рос в милостях итальянец, о Витке и речи не было…

Едва получив инструкции, купец пустился обратно в Варшаву, хотя этой экспедицией был почти не рад, потому что надеялся увидеть короля, а вовсе не предвидел, что ему дадут фальшивые драгоценности. Думая об этом, его лицо заливала кровь. Его чувства, купеческая натура содрогались от мысли прислуживать себе обманом, хотя был он тут использован для предотвращения обмана. Но не хотелось ему верить, чтобы пани каштелянова, сестра примаса, несмотря на свою грубость, большая пани, принадлежащая к аристократии, была согласна выполнить, о чём её просили. С некоторым отвращением, ехал он почти униженный, раздумывая над тем, что дорогой, которой вёл Константный, недалеко может зайти, и не лучше бы её бросить.

Но как в очень многих случаях, так и с ним вышло, что, дав себя однажды поймать и втянуть, с трудом мог отступить, не подвергая себя опасности.

Он боялся Мазотина…

Посвятив в Варшаве первое время Ренару и Генриетке, которая так же держала его в неволе, он должен был выбраться в Лович, потому что не имел свободного времени, а король был нетерпеливый.

Те, что видели его там на секретной аудиенции у Товианьской, спешно ему выбили приём и каштелянова, которая одевалась к какому-то приёму гостей, вышла к нему без церемонии, едва покрывшись плащиком, с растрёпанными волосами, в стоптанных тревиках, больше похожая на старую охмистрину чем на сестру князя костёла.

Она измерила его изучающими глазами, а так как коробочку с драгоценностями с трудом можно было скрыть, она сразу догадалась, с чем он пришёл, и едва сдержалась от того, чтобы не вырвать её из его рук, так была нетерпелива.

– Ну, с чем же вы пришли, говорите! – воскликнула она. – Времени нет!

– Я тоже не могу здесь прохлаждаться, – отозвался Витке. – Разными дорогами я попал к приятелю короля, к Флемингу… Король Август, как был, так и есть за то, чтобы ущерб и потери компенсировать, но и для него также время тяжёлое, что предвидеть было легко. Вышлет король вскоре очень важного посла для переговоров и, думаю, что его распоряжения будут приняты… Что-то ксендз-кардинал должен опустить…

Товианьская замахала руками.

– Не может! Не может! – крикнула она. – Но, впрочем, пусть договаривается, как хочет… я там не знаю, а со мной, что будет?

– Для пани каштеляновой король не хочет быть скупым, – сказал Витке, – и, конечно, готов показать себя щедрым. Драгоценности, которые он вам предназначает, высокой цены… они безусловно будут стоить того, что вы иметь пожелаете.

Казалось, у Товианьской глаза выскачут из орбит.

– Значительнейшую их часть, – говорил далее немец, – доверили мне для показа… но не имею права выпускать их из рук, мне только дали их, чтобы вы убедились, что король серьёзно о том думает.

Товианьская чуть из его рук не выхватила коробочку, такое её жгло любопытство. Витке, точно наперекор, флегматично начал раскрывать коробочку на столе.

Очень дорогие оправы и отличные имитации камней, в них содержащиеся, в первые минуты так восхитили каштелянову, что она стояла ошарашенная.

Дорогие канаки, ожерелья, пояс, кольца, диадема блестели огромными изумрудами и топазми.

Знающий цену этих поделок, Витке по очереди произносил стоимость каждой из них.

В Товианьской после охолождения с первого взгляда пробудилась неуверенность. Она не допускала фальши и на мысль эту не напала, но подозревала, что эти драгоценности переоценили.

Сама она не очень с такими вещами была знакома.

– А ну! Красиво, красиво, – воскликнула она, воздерживаясь от похвал, – но чёрт его знает, сколько это может стоить. Я этого так уж не знаю.

– Всё-таки король… – вставил Витке.

– А! Что там король, – ответила она, – разе он там обо всём знает и распоряжается сам… Вместе его и меня могут ювелиры обмануть. Я никому не верю.

– Для сверки стоимости время будет позже, – сказал купец, – мне только велели это вам показать.

– Дай же мне на них хоть несколько часов посмотреть, – начала настойчиво каштелянова. – Как раз у меня в гостях Любомирская, коронная подкоморина, она лучше в этом разбирается, чем я, и есть нашей близкой родственницей. Покажу ей, никому больше, даю слово, никому больше. Вам прикажу дать комнату в замке, переночуете, драгоценности отдам завтра.

– Не велели мне их из рук выпускать, не имею права, – произнёс Витке.

Товианьская из умоляющего тона перешла сразу в гнев.

– Вы настолько мне не верите, чтобы на несколько часов доверить драгоценности? Не присвою их себе всё-таки.

– Я слуга и исполняю приказы, – прибавил немец.

– Вы, должно быть, плохо их поняли, – продолжала дальше Товианьская, – не может быть, чтобы мне, сенаторше, оказывали недоверие.

Витке не знал, что предпринять, она гневалась, фыркала, металась. В конце концов она так его утомила, что он подумал, что не было бы опасности, если на несколько часов доверит вещи, не имеющие чрезвычайно высокой стоимости. Ему также казалось, что Товианьская не сможет распознать подделки, потому что, рассматривая, восхищалась всё больше камнями, очень умело подделанными. Наступал вечер, а назавтра до наступления дня обещала всё вернуть.

– Пани каштелянова, – сказал он наконец, – вы меня погубить не захотите.

Начались торги, просьбы, настаивания, так невыносимо, что уставший от них Витке в итоге, поразмыслив, согласился оставить для осмотра привезённые драгоценности до следующего утра. Он, наверное, не делал бы этого, если бы не знал, что они были фальшивые.

Сразу же призывали маршалка двора примаса, некоего Скварского, и каштелянова сдала ему своего гостя, напоминая, чтобы как можно лучше был принят и размещён. Скварский, какой-то молчаливый и кислый человек, посмотрев на побледневшего Витке, забрал его с собой. Тем временем каштелянова получила лихорадку, закрыла доверенные драгоценности и как можно быстрей начала одеваться.

VIII

Каштелянова Товианьская нескоро остыла от впечатления, какое на неё произвёл вид этих дорогих камней. Одна их доставка имела великое значение, поэтому договорённость состоялась. Примас при её посредничестве должен был получить то, чего добивался. Его значение должно было возрасти. Он надеялся избавиться от других советников и захватить короля. Каштелянова готовилась им управлять. Он привык ей подчиняться.

Закружилась голова женщины, которая приписывала себе такое удачное стечение обстоятельств. Несмотря на это опьянение, однако, она должна была быть осторожной.

В эти минуты пришло ей на ум, что кстати привезённый из Варшавы ювелир под надзором во дворце переделывал старую митру архиепископа. Она хлопнула в ладоши от радости, что так всё удивительно удачно складывалось.

Ювелир, христианин, житель Варшавы, три или четыре поколения которого уже принадлежали к гильдии, человек старый, богатый, честный, некий Мружак был провозглашён как большой знаток в делах золота. Не раз его уже использовали для починки и оценки королевских регалий, когда их приходилось закладывать.

Она решила его вызвать. Должна была, однако, спешить, потому что и на обед как хозяйка в доме брата должна была выйти, и молодая Любомирская, её родственница, великая коронная подкоморина, была в гостях, и дни были короткие, а вечером было невозможно разглядывать камни, которые часто меняют цвет на свету.

Умела, однако, всё согласовать таким образом, что у стола велела заменить себя невестке под каким-то предлогом, от еды отказалась и, только быстро выпив две тарелки бульона, когда все сели есть, она вызвала к себе Мружака. Старый ювелир не любил распоряжающийся здесь серой гусыни, докучала ему тут уже немало в разных торгах, но он знал, что она значила здесь больше примаса, пошёл, потихоньку проклиная и обещая себе от бабы склочницы как можно скорей избавиться.

Товианьская приняла его в своём кабинете с небывалой никогда любезностью. Начала с того, что просила его о секрете, и требовала, чтобы оценил ей указанные драгоценности. Одну за другой, закрыв дверь, она доставала из ящика коробочки и, победным взором меряя Мружака, требовала его мнения.

Старик взялся за дело добросовестно, велел приставить к окну стульчик, достал увеличительное стекло и начал рассматривать. Его сразу заинтриговали эти искусные оправы; он покрутил головой, не говорил ничего, как бы удивлённый.

Вдруг какое-то подозрительное преломление света обратило его внимание, начал изучать ближе и, точно окаменевший, он сидел какое-то время, повторно взялся за экзамен и снова, пожимая плечами глубоко задумался.

– Позвольте мне, ясновельможная каштелянова, спросить, приобрели ли вы уже эти драгоценности?

Товианьская живо ответила:

– Нет ещё, но мне их по дешевке хотят продать.

Мружак усмехнулся, думал снова, тяжело ему было что-то сказать.

– Что это всё вместе взятое стоит, – настаивала Товианьская, – более или менее?

– Гм! – после долгого раздумья сказал ювелир, пряча очки в карман. – Гм! Эти драгоценности мало что стоят, только то, что оправа искусная… Много чешских камней, много стекла, правды в них мало.

Каштелянова громко крикнула, ломая руки.

– Что у вас в голове перепуталось! – крикнула она. – Это не может быть. Я знаю, откуда они происходят.

– Хоть бы и из коронной сокровищницы, – сказал с ударением Мружак, – или из гнезненской ризницы, тем не менее это подделанные карбункулы, большая часть которых никакой цены не имеет.

Решительный тон, с каким Мружак выдал этот приговор, вставая из-за стола, привёл каштелянову в неописуемое состояние.

Её охватили гнев, ярость, какой-то страх. Над ней явно насмехались.

Мог ли король таким образом хотеть её приобрести? В первый момент возмущения она хотела приказать взять немца под стражу и заключить в тюрьму, подвергнуть дело огласке, но размышление вынудило её сдержаться.

Она укротила вспышку гнева.

– Ты это точно утверждаешь? – спросила она холодней.

– Я в этом так уверен, как в том, что жив, – ответил золотых дел мастер. – Я собаку на том съел, а это всё-таки так явно, что большой мудрости не нужно, чтобы это разглядеть. Правда, что работа по золоту так прекрасна, что самых дорогих камней стоит, и сидеть они должны были бы в ней, но сейчас…

– О! Я сразу это заметила, – прервала Товианьская, – именно для этого я вас вызвала.

Мружак поклонился и уже шёл к дверям. Не задерживала его уже каштелянова. Первой её мыслью было спрятать до завтра драгоценности, похвалиться ими Любомирской, но возмущение не дало ей ждать до завтра. Немедленно послала за Витке, который едва сел к маршальскому столу.

Кольнула его эта поспешность, он вышел озадаченный. В кабинете с щеками, словно кровью облитыми, и вся трясясь, ожидала его сестра примаса. Драгоценности в коробочках и высыпанные из них лежали на столе.

Она гордо указала на них.

– Забирай это и прочь отсюда! – крикнула она. – Одно из двух: надувательство или шутка, а я ни того, ни другого не привыкла выносить. Понимаешь?

– Я совсем не понимаю, – сказал смело Витке, – прошу мне объяснить.

Каштелянова гневно фыркнула.

– Это стекляшки и фальшивки, – начала она, поднимая голос, – хотели меня взять на плевелах! Но я стреляный воробей… знаю, что немцам нельзя верить на слово.

– С позволения, – сказал Витке, – пусть пани каштелянова подумает сперва, есть ли тут, за что гневаться. Я привёз вам эти драгоценности не отдать, а показать. Вся вещь самым неприятным образом объясняется только для меня. Вы также не понимаете того, что, видно, мне настоящих и таких дорогих драгоценностей доверить побоялись, и поэтому дали поддельные. Я должен за это гневаться на королевских слуг. Вас точно обманывать никто не хотел, потому что вы бы подойти не дали.

Это рассуждение и очень сокрушённый облик посла, который покорно наполнял коробочки, дало пищу для размышления Товианьской. Она немного остыла.

– Стало быть, вы не знали, что везли? – спросила она.

– Если бы я догадался, не взялся бы с этим ехать, – сказал сухо и холодно Витке, считая коробочки и проверяя, что в них было. – Я больше ни в какие уже посредничества вдаваться не хочу и не думаю…

Смягчив каштелянову этим счастливым оборотом, но сам раздражённый и гневный, немец собирался оставить не только покой, но и Лович, не возвращаясь уже к маршалковскому столу. Догадываясь об этом, старая дама пожалела о своей порывистости.

– Вы тоже не должны на меня гневаться, – отозвалась она мягко, – потому что и я возмущена. Вы говорите, что вам не доверяли, а я также могу сказать, что и во мне не имели доверия.

Она пожала плечами.

– Рассказываете о великой щедрости и благородстве вашего короля, – прибавила она, – а разве королевское дело такими хитростями и интригами прислуживаться?

– Я также в этом его не обвиняю и не приписываю ему этого поступка, – отозвался Витке. – Это, быть может, проделка подчинённых слуг, с которыми я имел дело, а король о ней не знает.

– Теперь верно, – сказала Товианьская, – что если бы дошло до договора, я без ювелира от вашего короля ничего не возьму. Какой пан, такой товар… хороших имеет слуг.

– Я заслужил, может, в вашем убеждении, что вы меня с ними посчитали, – прибавил Витке с некоторой гордой резигнацией, – но я уже вам говорил и повторяю это ещё раз, что не в службе короля.

– Для меня вы всегда его слуга, – отпарировала Товианьская, – потому что ему тут служили и хорошо на этом вышли…

Она начала смеяться, потому что гнев её возвращался.

– С начала до конца всё у вас на лжи и лицемерии стояло и стоит. Денбский беззаконно его выбрал, горсть самозванцев пошла его приветствовать от имени Речи Посполитой. Пакта Конвента украл тот, кто подписал, за короной пришлось вламываться в сокровищницу, а в замок подкупом попасть.

Она махнула рукой.

– Будьте здоровы.

Затем её голос смягчился.

– Поэтому, если бы нужно было договориться со мной, считайте, что брат без меня ничего не сделает, поэтому не обижайтесь, можете приехать и говорить со мной… но лжи мне не привозите, потому что мы знакомы с крашенными лисами.

Когда Витке ничего на это как-то не отвечал, каштелянова ещё любезней проговорила в конце:

– В таких делах гнева не должно быть… Будет с чем, приезжайте… я быстрая, но со мной можете прийти к порядку. Зла в сердце не храню.

Купец, не зная уже что отвечать, вежливо поклонился и вышел. Что с ним потом делалось, когда вернулся в гостиницу на ночлег, а назавтра пустился в Варшаву, трудно рассказать. Все его намерения, планы, честолюбивые мысли, казалось, обратились в ничто. Он теперь только знал, что честному и добросовестному человеку в эти сговоры с бессовестными людьми вдаваться было невозможно. Хотел бросить всё, возвратиться к матери и своё скромное отцовское предприятия постепенно вести дальше. Упрекал себя в безрассудной амбиции, которая толкнула его на потери и унижения.

Но едва сделав это разумное замечание, Витке тут же о нём начинал жалеть. Не хотелось ему бросать закрученного дела и поддаваться первой неудаче, а скорее испытанной неприятности.

Быть может, также очарование Генриетки, слабость к этой девушке тянули его в Варшаву.

Прежде чем из Ловича он попал в столицу, он несколько раз сменил убеждение. Хотел возвратиться в Дрезден и оставался в Варшаве, румянился от испытанного разочарования и объяснял тем, что он его предвидел, а Константини сам был виновником и исполнителем. В этой борьбе с собой, неслыханно уставший, добрался он наконец до гостиницы, но почувствовал себя таким сломленным, что, приготовив только письма к Мазотину уже в этот день не двинулся из дома, хоть его очень тянуло к девушке.

В немногих словах, с жалобой на него, он описал Константини всё своё приключение, делая ему суровые упрёки, что его выставил на такой позор, причём на самого короля падала тень и подозрение, что мог прислуживаться такими средствами, самому себе не мог простить, что дал себя уговорить на такое надувательство.

И хотя в действительности не имел мысли разрывать и отказываться от дальнейших отношений с королевским камердинером, в письме выражался так, как если бы хотел уволиться от дальнейшего служения.

Отдохнув, он пошёл потом к Ренарам, где его, как всегда, очень сердечно приняли. Ренар сам настаивал, чтобы времени не терял и что-то решил на будущее, предлагал ему свои услуги и в этот раз рекомендовал ему Варшаву.

Однако красноречивей всей его речи говорили смеющиеся глазки Генриетки… но Витке ещё колебался. Из одной любви и уважения к матери; без неё ничего решительного предпринимать не хотел. А тут ему к ней так тяжело было вырваться!

Очень быстро через королевские рубежи пришёл от Мазотина короткий и приказывающий ответ:

«Прибудьте, милостивый государь, как можно скорей в Краков и привезите с собой поверенные драгоценности».

Однажды с итальянцем нужно было покончить. Назавтра Витке попрощался с Ренарами и, угрызаемый и униженный, потащился обратно в Краков.

Дорога его развеселить не могла, особенно, когда приблизился к столице, около которой были расположены саксонские войска. Выведенные на смотр, на плац для муштры, одетые в свежую одежду, на вид дисциплинированные, выглядели они очень красиво и элегантно, но надо читать современные свидетельства, чтобы иметь представление о реальном состоянии, о распоясании старшины, о бедности простого солдата, о недостойном обхождении с ним офицеров, целыми днями и ночами отданных пьянству, игре в кости и распутству.

До тех пор пока король не был коронован, командиры имели самые суровые приказы, чтобы слуг держали в узде, потому что отвечали за спокойное их поведение. Не допускали насилия. Тут же потом, когда король был уверен в троне, всё изменилось и солдаты стали вести себя, как в завоёванной стране. Со всех мест, где были расположены войска, посыпались жалобы, упрёки, рыдания. Саксонцы прямо нападали на усадьбы, до остатка уничтожали крестьян, разбрасывали стога, раскрадывали броги, вламывались в коровники и кладовые. Жалобы не помогали, переносили виновных на иные стоянки, где то же самое царило.

В время путешествия Витке сам, оттого что был одет по-польски, чуть не был раздет и едва своей немецкой речью оборонился, а самых дерзких злоупотреблений и проклятий насмотрелся и наслушался.

Готовилась страшная буря против этого распущенного саксонского войска. Совещались уже, на какую границу их отправить, откуда жалобы и крики не доходили бы.

Там, где стояли саксонцы, чуть ли не война разворачивалась между ними и мещанами; шляхта, когда могла их схватить в малой численности, убивала и топила.

Заметили также, что король саксонскими войсками обсадил краковский замок, и росли подозрения, что с ними хочет овладеть всей Речью Посполитой. От этого происходили бунты.

На вид всё лучше обстоящее дело Августа в действительности находило теперь противников даже в тех, что привели Августа на трон. Начали замечать, что задача, какую он взял на себя, превосходила его силы.

Полагаясь то на Флеминга, то на Пребендовского, сам он думал только о развлечениях, о прекрасных выступлениях с роскошью, о всё новых развлечениях, пил и проказничал. Думая, что то, что намеревался сделать, как-то само чудесной силой устроится.

В разговорах он развивал самые правильные идеи, самые прекрасные планы уже не поправки, но полного преобразования Речи Посполитой, объединения её с Саксонией, создания сильной монархии. Но на словах и мечтах, на приобретении единичных людей всё кончилось. Перед иными делами шли женщины, пиры, охоты, турниры, демонстрации силы и ловкости. Редкий был день, когда заканчивался трезво, без полного опьянения гостей и хозяина. Более серьёзные люди показывали всё более грустные лица.

Прибыв в Краков, враждебно настроенный и недовольный Витке поспешил к Мазотину, который его, дуясь, приветствовал выговорами:

– Что же! Ты сам во всём виноват! – воскликнул он. – Не нужно было драгоценностей из рук выпускать, я предостерегал, и давать слишком рассматривать их! Если бы ты поступил, как я хотел, не имели бы времени в драгоценностях фальши искать, но из вас новичок.

– Ну, для таких дел я действительно новичок, – сказал разгневанный купец, – потому что привык ходить простой дорогой и никогда не лгать. Мало того, что я должен был с этим осрамиться, но и королевскому делу это может повредить.

Константини ему в нос рассмеялся.

– О! Простачок ты! – воскликнул он. – Что же ты думаешь, что король возьмёт на себя то, что сам спроектировал! Скажет, что я виноват, и накажет меня, а я сложу на тебя, и падёт кара всегда на самого маленького. – Если бы только разгласилось о фальшивых бриллиантах… скажут, что ты их для выгоды подложил и хотел присвоить, и этому больше поверят, чем тому, что король мог выдумать что-нибудь подобное.

Витке поклонился, складывая на столе коробочки.

– Благодарю вас за науку и воспользуюсь ей, – сказал он. – Я вдался не в своё дело, возвращусь к торговле. Не вижу, что бы приобрёл на таких услугах. Удастся – это припишут вам, поскользнёт нога – я понесу наказание.

Он хотел уже уходить, но Константини обеими руками схватил его за воротник и не пустил.

– Так это кончится не может! – воскликнул он. – И короля, и себя мы должны очистить. В этот раз дам вам те же самые драгоценности, но с настоящими камнями. Отвезёшь их каштеляновой и будешь требовать, чтобы их оценили, окажется, что Товианьская глаз не имела и клевету на нас бросила.

Витке согласился на это, угождала ему эта реабилитация. Ему пришлось ждать не более двух дней, чтобы в ту же оправу вставили вынутые дорогие камни. На глаз были это те же самые ожерелья, кольца и диадемы, но теперь они стоили более двадцати тысяч талеров.

Константини только просил Витке не выпускать из рук дорогого депозита. Эти постоянные путешествия утомили уже и наскучили немцу, должен был, однако, ещё раз справить посольство для очищения. А так как в дороге не очень были уверены, присоединили его к королевским каретам, которые шли под эскортом в Варшаву, куда и сам Август вскоре собирался. Её было некому защищать и он имел тайно обеспеченные замок, цейхгауз и всё. Ждали только окончания переговоров с примасом. Витке несвоевременно жалел, что так заплутал, что теперь из уз было ему трудно выпутаться. Почти не отдохнув в Варшаве, он двинулся в Лович.

Хотя с пани каштеляновой расстались не самым лучшим образом, когда о нём объявили, тут же, заинтересованная, она велела его впустить.

– Что же вас привело? – спросила она живо, подходя.

– Необходимость оправдать себя, – отпарировал Витке. – Вы, пани каштелянова, осудили эти драгоценности фальшивыми, между тем те, что поверили мне их для показа, ручаются за них, а я требую вызвать сюда хотя бы десять золотых дел мастеров, которые в этом разбираются… Был слепым, кто в них фальш разглядел.

Товианьская разгневалась.

– А это для меня только что история! – крикнула она.

Она неспокойная подбежала к двери.

– Просить ко мне Мружака… немедленно.

– Хотя бы не одного, но сколько захотите, лишь бы таких, что глаза имеют, – сказал Витке.

Начал потом жаловаться на испытанную по этому поводу досаду и обязательно требовать expertum vivum.

На очень разгоревшийся разговор пришёл золотых дел мастер, но едва услышал, о чём идёт речь, пожал плечами.

– Мне незачем второй раз смотреть, – произнёс он, – потому что то, что сказал, подтверждаю.

– А я ставлю жизнь, – воскликнул Витке, – что этого не докажете.

– Есть всё-таки другой мой товарищ, также опытный человек, – отозвался Мружак, – пусть он придёт.

Послали за тем товарищем, также немолодым уже человеком, флегматиком, который славился тем, что золото в его руках принимало всякие формы, какие желал, потому что из него плёл, ткал, вытягивал, что хотел, а особенно делал очень красивые цветы. Звали его Падневчиком.

Мружак, сам уже не желая второй раз рассматривать, шепнул ему, о чём речь. Пошёл Витке с ним к столу под окно и по очереди начал открывать коробочки. Наступило молчание, пани Товианьская также приблизилась к рассматривающим.

Падневчик, который, по-видимому, в конфликт со старшим мастером не рад был входить, долго ничего не говорил, брал, смотрел, оборачивал, клал, вздыхал, качал головой.

– Ну, и что же? – смеясь, спросил уверенный в себе старик. – И что же?

– Я тут до сих пор никакой фальши не встретил, – отозвался Падневчик, – ей-Богу не вижу, или слепой…

Живо подбежал Мружак, хватая первое лучшее ожерелье, которое хорошо помнил, потому что в нём большие сапфиры были явно подделаны. Но в этот раз, всмотревшись, он остолбенел и перекрестился.

– Во Имя Отца и Сына! – воскликнул он. – Оправа та же самая, но камни.

– Также те же самые! – добавил Витке с ударением. – Только сегодня глаза другие. Смотрите, господа, и рассмотрите хорошенько, чтобы я чистым был.

Мружак кулаком ударил себя в грудь.

– Я ошибиться не мог, – крикнул он. – Посмотрите-ка на мою седую голову. Что же, я первый раз имею дело с камнями и жемчугом?

Оба золотых дел мастера опустили головы, достали очки, начали пробовать твёрдость камней. Мружак открыл все коробки и замолчал.

– Это какие-то дьявольские дела, – сказал он со вздохом, – не знаю уже, что говорить… Я сегодня не отрицаю, что тут фальшивок нет, но также поклясться готов бы, что фальш была.

– Что же вы думаете, – прервал гордо Витке, – что кто-нибудь будет развлекаться и в такую драгоценную оправу стёкла и бриллианты вставлять?

Мружак смолчал, отступил от столика униженный.

– Это первый раз в жизни, возможно, я столкнулся со стыдом, – сказал он, – пуст она Бога прославляет.

Падневчик по очереди рассматривал все драгоценности, восхищаясь уж не столько этими карбункулами в них, как непревзойдённой и искусной работой; он приписывал её итальянцам.

Каштелянова стояла задумчивая.

Она тоже хотела бросить взгляд на эти блёстки, до которых была жадна, но Витке очень старательно тут же уложил всё в коробки и закрыл.

– Ежели пани каштелянова желает, – сказал он наконец, – я готов отдать эти драгоценности каждому знатоку, какого назначите.

Мружак вышел гневный, не дожидаясь, пока его обвинят.

– Золотых дел мастер ошибся, – добавил немец, – а я за него отвечал.

Смущённая каштелянова молчала, всё это приключение в её голове как-то поместиться не могло. Хотела что-то узнать о дальнейших переговорах, но Витке отделался тем, что ничего не знает, что ему не дали никакого поручения, только, будто бы неохотно добавил, что король очень скоро со всеми панами сенаторами у его бока выезжает в Варшаву.

– Как это? Не дожидаясь, пока договориться с моим братом? – спросила она.

– Ничего не знаю, – сказал Витке. – Быть может, он уверен, что примас, видя, как складываются дела, признает короля и оппозиция развалится.

Каштелянова начала смеяться.

– Я ещё о том не знаю ничего, – ответила она. – Король всё-таки должен сделать какой-нибудь шаг, потому что мы ему нужны…

Товианьская договаривала эти слова, а Витке стоял, готовясь уйти, когда боковые двери покоя, в котором они находились, осторожно и тихо отворились и из них показалось восхитительное личико, чрезвычайно изящно окружённое причёсанными волосами, по розовым маленьким губкам которого кружилась фиглярная улыбка. Это явление даже совсем чужого тут Витке немного задержало, таким было притягательным, такое очарование имел взор и манящее выражение того юного ещё, но смелого существа. Естественное кокетство, непринуждённое, казалось таким подходящим этому облику, что без него понять бы его было бы нельзя. Тёмные, таинственно прикрытые веками и длинными ресницами глаза, коралловые уста, проглядывающие из-под губ жемчужные зубки, совокупность этих черт, скорее изящных, чем красивых, вызывала и приковывала.

Каштелянова Товианьская, словно появление этого гостя вовсе не было для неё препятствием к открытому разговору с Витке, не перестала говорить и не помешала заглянувшей любопытной пани войти фамильярно в покой.

Была это особа невысокого роста, но чрезвычайно сформировавшейся гибкой фигуры, изящный наряд и смелость движений которой свидетельствовали, что уже, должно быть, была замужем. Ножки, ручки, которые умела показать, были как бы заимствованы у греческой статуи, хоть черты лица вовсе классическими называться не могли, имели они, однако, больше чем то, что даёт безупречная правильность черт: жизнь, очарование, непобедимая красота.

Она вошла на цыпочках, смеясь, немного умственно легкомысленная, для придания себе живости, по очереди всматриваясь то в Товианьскую, то в приличного мужчину, который был перед ней. Потому что, хотя легко было отгадать, что общественное положение далеко ставило этого юношу от важной пани, она не приминула его очаровать, выстрелив в него пару раз взором одновременно смелым и лишающим чувств.

Витке стоял как прикованный, думал в душе: чародейка.

Насупленная Товианьская пыталась ей улыбнуться, она всё своё внимание обратила на Витке. Было явным, что каштелянова не имела от неё тайн, и что это, должно быть, кто-то, принадлежащий к семье кардинала.

Так было в действительности, этот навязчивый гость звался Уршулкой Любомирской, великой коронной подкомориной. Её отец, который забрёл сюда из Франции, по-видимому, с Марией Людвикой, звался Боккон, женился он в Польше, имя несколько ополячил и красивая Уршулка едва десяти с небольшим лет, хоть не имеющая большого приданого и семьи вовсе не выдающейся, сумела опутать молодого сына гетмана.

Страстно в неё влюблённый Ежи Доминик Любомирский, несмотря на сопротивление семьи, повёл её недавно к алтарю, но супруги коронные подкомории, как разглашали, не очень были счастливы. Она обвиняла мужа в гордости, зависти, чудачестве, тирании, он её – в кокетстве и легкомыслии.

Красивая Уршулка смеялась над мужем, он гневался на неё. По целым месяцам не говорили друг с другом, он хотел уехать в деревню и жить где-нибудь в пустоши, за светом, она в свете, жизни, движении, весёлости и молодёжи около себя нуждалась.

Мирили их утром, а вечером уже снова расходились. Надо, однако же, добавить, что когда прекрасной Уршулке было нужно разгневанного мужа притянуть и примирить, умела это сделать без чьей-либо помощи. Лежал у её ног, прося прощения. Что же потом, когда скоро ветреница со смехом убегала и кокетством своим приводила его в отчаяние?

Витке, начав прощаться, собирался уже уйти, когда Любомирская его задержала.

– Подождите, – воскликнула она, приближаясь и по привычке кокетничая с ним, – подождите. Ведь вы прибыли из Кракова! Знаете короля? Видели его? Говорите! Мы чрезвычайно любопытны до нашего молодого пана… я уже туда собиралась на коронацию, но этот невыносимый муж отвезти меня не хотел.

Не зная, как ответить на это доверчивое и навязчивое щебетание, Витке стоял, всматриваясь в красивую пани, только головой дал знак, что готов был поддаться расспросам.

Подкоморина, поправляя локоны причёски, окружающей её очаровательное личико, продолжала дальше:

– Говорят нам и портреты показывают, что король молодой и очень, очень красивый, но эти портреты так лгут… что элегантно одевается, что с женщинами вежлив… Правда это?

Витке невольно улыбнулся.

– Всё то, что говорят о короле, – сказал он уже совсем очарованный, – не достаточно… Портреты делают его гораздо старше, чем он есть, а что до дам, аж до избытка им послушен.

Топая ножкой, Любомирская прервала его:

– Как вы смеете говорить, что можно быть слишком для нас послушным. Но мы созданы на то, чтобы нас слушали, по крайней мере, пока мы красивые. А так как наше очарование быстро отцветает, за это нам также больше надлежит. Но, – прибавила она, переворачивая разговор, – но скажи мне, пан, открыто: много король имеет сейчас любовниц?

Смелость этого вопроса смешала Витке, который зарумянился и опустил глаза.

– Я, – сказал он, удручённый, – ни о каких не знаю.

– А! Что же это? – рассмеялась подкоморина. – Принадлежите ко двору, имеете связи на нём и ничего не знаете? Это очень красивая дискреция, но будьте искренним, я вас не выдам. Ведь графиня Эстер прибыла с ним в Краков, поэтому, наверное, заберёт её с собой в Варшаву, раз сюда едет.

Купец, которому задали этот вопрос, должен был подумать минуту, что ему ответить. Не хотел выдавать короля, а трудно было противостоять этой инквизиторше, которая глазами добывала тайны из самых скрытых тайников души.

– О графине Эстер, – сказал он наконец, видя, что и Товианская прислушивается и, кажется, была рада этому допросу, – я не слышал в Кракове. Быть может, что её любопытство на коронацию привело… я её не видел…

Любомирская подступила ещё на шаг, как бы хотела этим сближением произвести ещё более сильное впечатление на него. Она понизила голос, делая его сладким и ласковым.

– Скажи, пан, правду, ты всё знаешь, – шептала она, – ведь это не первая любовь короля? Он очень к ней привязан? А она кокетка?

Слышно было, как она стучала по полу маленькими ножками, а маленькие ручки, покрытые кольцами, рвали, поправляя, кружева одежды. Витке, хоть не мог сопротивляться её красоте, не знал вполне, что ему говорить.

– Верьте мне, пани, что я не так хорошо осведомлён об этих делах частной жизни короля, чтобы мог о них говорить с уверенностью. Король женат…

– А! – рассмеялась громко Любомирская. – Все знают, что он очень уважает жену, но её не любит. Впрочем, он теперь католик, а она протестантка, поэтому уже через это супружество разорвано, и мы королевы иметь не будем.

И, разражаясь дивным, страстным смехом, она прибавила:

– Он должен выбрать здесь себе временную королеву!

Мы Эстер не хотим! Эстер! Эстер! Это как-то звучит, как бы была евреечкой…

– Естер – граф, – поправил Витке, – а она из дома графини Ламберг.

Подкоморина сделала гримасу и губки её презрительно поднялись.

– Но как же? – настаивала она. – Очень её любит? Говори, пан…

– Я никогда в жизни не видел графини Эстер, – сказал, задерживаясь, Витке. – Она особенно не показывается в Дрездене, а отсюда вывожу, что о том больше говорят, чем стоит.

Любомирская слушала.

– Он себе тут должен выбрать временную королеву, – шепнула она, и живо вставила: – Что же стало с прекрасной Авророй?

Онемелый купец снова задержался с ответом для раздумья.

– Графиня Кёнигсмарк, – сказал он наконец, – как всем известно, всегда в милости у короля.

– Хоть он её так подло предал с той Фатимой, а потом для Эстер, – добавила подкоморина, доказывая, как отлично была осведомлена обо всех любовницах короля, и как они её интересовали.

– Вижу, – отозвался потихоньку купец, – что скорей я мог бы от вас чего-то узнать, чем вам что-то новое принести. Мы не поднимаем глаз вверх и предпочитаем не вмешиваться в сердечные дела наисветлейшего пана. Должен также вам признаться, что я не принадлежу ко двору, с позволения, я купец…

– А! – вставила живо и порывисто Любомирская. – Чем же торгуешь? Камнями? Драгоценностями? Не правда ли?

Витке рассмеялся.

– Ничуть, – начал он весело, – этих я вовсе не знаю…

Говоря это, хотя подкоморина его пыталась задержать и ещё имела на устах навязчивые вопросы, Витке поклонился каштеляновой, потом прекрасной незнакомке и вышел как можно живей, опасаясь невольно проговориться.

Едва двери за ним закрылись, а Товианьская собиралась начать разговор с подкомориной, когда вошёл ожидающий в приёмной Мружак, ведя за собой коллегу Падневчика. Оба имели лица мрачные и торжественные.

– Ясновельможная пани, – отозвался, низко кланяясь, Мружак, – я не хотел при том господине спора начинать… Правдой и Богом камни сегодняшнего дня были драгоценные и красивые, но первые, которые он привёз сюда в той же самой оправе для обмана, так, помоги мне Бог, были вправлены… Падневчик подтвердит, что на оправе даже видна свежая работа, когда их вынимали и вкладывали. Не моё дело судить, – прибавил он, – что это должно означать, но я старик опытный, я на этом собаку съел, я был вызван для оценки коронных драгоценностей, когда их в заём давали, я не мог ошибиться и подвергнутым насмешкам быть не хочу.

Голос его дрожал, так принял к сердцу приписываемую ему ошибка. Каштелянова пожала только плечами, когда Падневчик, помурлыкивая, подтвердил заверение товарища.

– Верю, верю, – добавила она, – будьте спокойны, хотели меня обмануть, но не удалось, буду осторожной. Но, так как это королевские слуги, лучше об этом замолчать.

Пани каштелянова была права, но, наказав молчание Мружаку, сама его не могла сохранить. Знала о том приключении красивая подкоморина Любомирская, не было оно тайной для невестки, для примаса, для значительнейшей части его двора, никому не запрещали рассказывать то, что слышали, поэтому весть о фальшивых драгоценностях разошлась по стране и вызвала разнообразные суждения.

Товианьская не очень стыдилась того, что требовала взятку, которая была в обычае, и никто не таился, кто её требовал, гораздо сильней её волновало, что могла быть разочарована и обманута. Витке в убеждении, что исправил совершённую ошибку, вернулся немного более спокойный в Варшаву.

IX

Вплоть до нового 1695 года внешне положение изменилось мало; тайно продолжались переговоры с главнейшими вождями оппозиции, уверяли даже, что был приобретён примас, и что прекрасная подкоморина Любомирская, неизвестно каким образом, вмешалось в это приобретение и играла в нём некоторую роль, несмотря на мужа, и, возможно, без его ведома.

Верно то, что громко при каждой возможности выражалась с самой живой симпатией о красивом, о милом, о несравненно любезном с женщинами короле Августе. Не подлежало сомнению, что она его видела, была им восхищена, но вздыхала по той минуте, когда открыто и явно сможет с ним познакомиться ближе. Это расположение красивой Уршулки так было на руку и примасу, и Товианьской, что не только её не воздерживали от этого пыла, но, казалось, побуждали и рассчитывали на чародейку, чтобы влияние, какое умела приобрести, на выгоду себе обратить.

Очень ревнивый молодой Любомирский не знал ни о тех предприятиях жены, ни о её симпатии к королю.

Между тем, приобретя себе мягкостью и очень ловкой поблажкой Собеских, епископа Залуского, также Любомирского с семьёй его, приготовив объединение на Литве двух противоборствующих партий: Сапегов и шляхты, король Август уже не колебался предпринять путешествие в столицу.

На жалобы и возмущения против злоупотреблений саксонских войск, изгнания которых из страны настойчиво требовали, король очень ловко отвечал приказом, переносящим их в Пруссию, откуда не так легко могли доходить крики и шляхты было мало, и великопольскую не волновали уже так сильно.

Весь свой многочисленный и роскошный двор, всё величие его, костюмы и блёстки Август перевозил в столицу, в которой мазурам хотел показаться так же прекрасно, как в Кракове малополянам.

Заранее так сделали, что командующий в варшавском замке сдаст его без сопротивления саксонской гвардии, которая сопровождала короля.

Весь этот достаточно медленный поход от одной столицы к другой был как бы триумфом для Саксонца, который мог теперь себе льстить, что, так хорошо начав, дальше уже никаких угрожающих трудностей для преодоления не найдётся.

По дороге не было почти ни стоянки, ни ночлега, на котором бы группы шляхты с урядниками во главе не приветствовали Августа окриками и не возлагали почестей. Не изучая прошлого, ни ища за него мести, король всех без разницы их давних отношений в противоположном лагере, принимал с чрезвычайной любезностью, с ясным лицом и открытым столом, и полными рюмками.

На каждом ночлеге устраивали пир для гостей, а Август со своими приспешниками засиживался на нём, пируя, почти до минуты, когда нужно было готовиться к дальнейшему путешествию. На более удобных стоянках, в местечках, задерживались на целые дни.

Шляхта восхищалась новым паном, который так любезно её поил, принимал и постоянно радовал весёлыми улыбками. Разговориться с ним, правда, мало кто мог, кроме тех, что знали французский, но лицо его говорило, что чувствовал себя счастливым и всех около себя хотел видеть счастливыми.

Самый блистательный из тех пиров по дороге состоялся в Радоме, в монастыре бернардинцев, в канун дня Трёх Волхвов, где Август застал не только громады шляхты, но много значительных особ, которых было важно ему приобрести. Их прибытие и соединение с панским кортежем имело большое значение. Оппозиция потеряла силу и смысл существования.

Хотя Рим до сих пор поддерживал дело короля в Польше через нунция, через иезуитов, хотя обращением его в католицизм духовенство казалось приобретённым, для Августа было не менее важно заиметь в нём как можно больше приятелей, так как апостольская столица до сих пор из-за каких-то неизвестных побуждений признать его королём медлила.

Поэтому Август очень рад был, найдя тут приятеля покойного Собеского и его семьи, весьма умного, учёного и повсеместно уважаемого Залуского.

Примас, как говорили, был уже куплен, и был, или должен был вскоре быть оплаченным. Согласился за семьдесят пять тысяч талеров, а Товианьская, капризничая, колеблясь, болтая о фальшивых камнях, принимала драгоценности за двадцать пять. Король, который любил побрякушки и покрывался ими, тоскливо вздыхал по утрате красивых камней, но мир и согласие стоили больше. Примас обещал идти с королём и сильно его поддержать. Оппозиция была распущена.

Особенно в Радоме великая любовь к Саксонцу родилась и выросла при густо заставленных столах. Рассказывали, что он на всё согласился, чего только желала себе шляхта, что недисциплинированных солдат вытягивали в Пруссию, что оппозиционерам было обещано безусловное прощение, что знаменитый вождь должен был тут же идти возвращать Лифляндию или вместе с царём московским повернуть против турок, чтобы захватить тот незабвенный Каменец.

Можно себе представить, каким медленным было это путешествие Августа, когда в канун Трёх Волхвов, пируя в Радоме, потом в Варте, только после приёма Собескими в Виланове, 15 января он совершил въезд в Варшаву. Оба королевича вышли ему навстречу, прямо к дверей кареты.

Всё это путешествие было чередой удачных для короля обстоятельств. В Радоме прямо в праздничный день, с помощью Залуского и Любомирского удалось приблизить к себе фанатичных врагов, тревожащих мир на Литве, – Слушку, каштеляна Виленского, с Литовским подскарбием Сапегой. Тут значительная численность вдвойне опьянённой шляхты и панов присоединилась к походу и сопровождала короля до Варки.

Двое Собеских сначала тут его у переправы через Пилицу приветствовали, а потом полетели вперёд к Виланову дабы приготовить там ему приём и отдых, прежде чем обдумали бы, с какой торжественностью должна была встречать его столица.

Несмотря на зимнюю пору, которая не позволяла оценить всех красот Виланова, старая резиденция Собеского королю очень понравилась.

Не знали, верно, Собеские, что Август доверительно шепнул на ухо Флемингу:

– Это как бы создано для меня, Собеские должны мне, рады не рады, этот маленький Версаль уступить!!

Наконец день пятнадцатого января был предназначен для въезда. Из столицы навстречу прибывающему монарху выехали в каретах Залуский, подканцлер Радзивилл, подскарбий Сапега, Денбский, референдарий Шчука, подкоморий Белавский и много более маленьких.

Король не сел на коня по причине холода, въезжал, украшенный в свои бриллианты и парчу, со всей театральной помпой, к которой привязывал такое значение и так её любил, в восьмиконной позолоченной карете, окружённый своей прекрасной и отборной саксонской гвардией. Бесчисленные толпы частью за ним, частью навстречу ему вылились из столицы… среди пушечного грохота, звона всех колоколов, криков радости, въехал он такой торжествующий, направляясь прямо в костёл св. Яна, где речи и Те Deum заключили торжественный захват столицы.

Витке, который с другими находился в замковом костёле, заметил, как размещённая на возвышении, недалеко от большого алтаря, наряженная, как чудесная картина, и в действительности являющаяся чудесной картинкой, Любомирская, с прищуренными глазами приветствовала улыбкой Августа, который очень явно вернул ей эту улыбку и многозначительно склонил голову.

Это доказывало, что её уже знали. Немец пожал плечами и сказал себе потихоньку:

– Ну, теперь уж он настоящий король Польши, потому что и Эстер заменит пани подкоморина!

Об этом, однако, до сих пор слышно не было. После посещения королевы вдовы, после захвата замка, к которому потянулись саксонцы, начались сначала торжества, пиры, забавы и турниры. Сам король хотел принимать в них участие и красоваться своей ловкостью и силой.

Второго или третьего дня после обеда и множества выпитых рюмок, которые только подзадоривали хорошее настроение, так как король Август голову имел сильную, и нелегко она у него кружилась, бегали саксонцы за кольцом. Пробовали и некоторые из наших эту забаву. Суть была в том, чтобы на коне с копьём в руке, разогнавшись, концом его попасть в висящее сверху кольцо и снять его.

Даже наиболее опытные в этой игре очень часто промахивались, потому что любое содрогание коня или руки, держащей копьё, отводило от цели, и хоть кто дотронулся до кольца, но не снял его, считался промахнувшимся.

Поскольку как-то давно в Польше эти рыцарские игры прекратились, так как развлекаться времени не было, когда казачество заливало полстраны, мало кто мог бегать за кольцом и показать свою ловкость. А была это демонстрация, в котором красивый, здоровый юноша мог порисоваться силой и гибкостью. В этот день никому не везло, и немцы, и поляки бегали напрасно, мучая коней и себя. Происходил этот турнир на площади перед замком, опоясанной цепями, за которыми толпа народа, смотрящего на эти панские соревнование, как на представление, была огромна. Всегда галантный король для первых гостей и дам велел на все эти дни построить из досок трибуны, которые обвешали разноцветными плотнищами. Все наряженные дамы, жёны сенаторов и дочки занимали тут места, просиживая часами, чтобы могли присмотреться к красивому молодому королю.

Среди иных прямо против того места, на котором сидел король в окружении дам, под балдахином, как судья и вождь, случай или расчёт дал сесть пани подкомориной Любомирской вместе с каштеляновой Товианьской и её невесткой. Между польскими дамами красавиц было хоть отбавляй, были, быть может, и превосходящие Уршулу чертами лица и великолепием фигуры, но, невзирая на это, Любомирская сияла тут как звезда. Имела она особенный дар обращать глаза на себя. Её личико, взгляд, вся внешность, какая-то оригинальная, одежда, очень удачно применённая, при том живость движений, смелость, кокетство затмевали всех, что её окружали. Гневались, завидовали, но взгляд мужчин, как на радугу, был уставлен на неё. Все видели, что король неустанно поворачивал к ней глаза, а она также постоянно на него смотрела. Подкоморий несколько раз подходил ей что-то шепнуть, был хмурый, но она ни его и никого слушать не имела привычки.

Среди смеха, аплодисментов, криков, игры на трубах зрелище шло так неудачно, что сам король встал и шепнул Флемингу, чтобы ему привели его коня.

В бегании за кольцом он имел немалый опыт и очень часто в Дрездене ему удавалось сряду несколько раз взять награду.

На этот раз, однако, Флеминг был против, хотел отговорить Августа от этой демонстрации.

– Слава из этого невеликая, – шепнул он ему, – а если бы не удалось, досада ощутима, столько глаз смотрит.

Не послушал король доброго совета приятеля. Поднялся сильный шум, начали передавать из уст в уста: «Король, король побежит за кольцом».

Любомирская хлопала в ладоши.

Действительно, было на что посмотреть, потому что сильный конь и дородный король, выглядящий геройски и рыцарски, представляли весьма заманчивую картину. Посадка на коня, взятие тяжёлого копья, которым он владел как перышком, управление иноходцем, каждое движение, полное изящества, пробуждали восхищение в смотрящих.

С великой уверенностью Август объехал сначала арену, ведя за собой скакуна как в танце. Женщины аплодировали и размахивали плотками, Любомирская сходила с ума, почти лишаясь чувств.

Проделав этот вступительный парад, король Август как бы нехотя остановился напротив кольца. Положил копьё, посмотрел и, вдруг дав знак коню, с великой стремительностью помчался к кольцу.

Что тогда случилось, этого никто ни понять, ни объяснить позже не мог; конь под ним запутался, упал, придавил немного собой Августа, а одна его нога так была прижата, что, когда немедленно все бросились на помощь, а король хотел встать, не мог удержаться, потому что большой палец был страшно раздавлен и из него брызнула кровь.

В минуту, когда это случилось, Любомирская нагнулась, вытянув руки, точно хотела бежать на спасение, и упала бессознательная в объятия Товианьской.

Не все это заметили, потому что всё внимание было обращено на короля, который не хотел показать, как страдал, и, опираясь на руку Пфлюга, тотчас исчез.

Но так как потом Любомирскую нельзя было привести в чувство, а около неё также бегала кучка любопытных, и ослабленную были вынуждены почти вынести в карету, это разгласилось и разошлось.

Прибежал подкоморий, проклиная нервы и женскую трусость, гневный и возмущённый так, что, если бы не примас, может, немедленно бы Любомирскую или сам вывез в деревню, или отправил, но Товианьская забрала её с собой.

Из этого события тогда в этом веке, ещё полном предрассудков, начали предсказывать нехорошее. Падение, рана, кровь, всё это давало пищу для размышления.

Любомирская также от волнения за короля и неприязни к несносному мужу разболелась. Утешая короля в этот вечер, естественно, его соратники рассказывали об обмороке пани подкомориной. Он с радостью об этом узнал, так как она ему очень нравилась.

Но с другой стороны его предостерегали, чтобы в Польше, по крайней мере поначалу, был неизмерно осторожным. Поссорить друг с другом Любомирских было вещью опасной.

Он знал о том очень хорошо и, однако, привыкший всегда угождать своим фантазиям, не мог отказаться от Любомирской. Она же со своей стороны прямо ему навязывалась и с этого дня её отношения с мужей стали невыносимой борьбой. Надо добавить, что пани каштелянова Товианьская рассчитывала на эту кузинку и её влияние на короля, поэтому вместо того, чтобы сдерживать, хоть неловко, она подстрекала.

Двор, окружающий короля, тщеславие которого так серьёзно в этот день пострадало, старался объяснить случай, складывая вину на коня. Рану на ноге поначалу считали вещью очень малозначительной, между тем удар был такой сильный, что лекари сперва говорили об ампутации пальца. Август долго не мог ходить, а когда выздоровел, и рана зажила, осталась у него боль, которая продолжалась до смерти, и рано или поздно начал использовать трость по причине этой ноги.

Назавтра один из королевских пажей, тайно присланный, пришёл к Товианьской с комплиментом, справляясь о здоровье прекрасной Уршулы.

Этот обморок был решающим для будущего Любомирской. Король также, уже равнодушный к Эстер, не в силах никогда долго выдержать без перемены в этих своих романах, постоянно ищущий чего-то нового, невзирая на предостережение приятелей, полностью обратился к подкоморине.

Флеминг пожимал плечами и улыбался, утверждая, что был уверен в выборе польки, потому что Августу следовало иметь по крайней мере двух любовниц, так как имел две короны. Саксонцы привыкли к образу жизни курфюрста, не великое значение привязывали они к тому, что им казалось естественным, среди польских панов одно имя и общественное положение Любомирской поднимали значение тех романов и делали их более горячими.

Ворчали, припоминая Радзиёвскую при Яне Казимире и все огорчения, какие неверно приписывали слабости короля к ней. Но до сих пор отношения подкоморины не давали повода для обвинения ни её, ни Августа. Не порвала она с мужем, не дала повода к подозрению ничем, кроме обморока, который мог объясниться женской восприимчивостью.

Только для тех, что были лучше знакомы с жизнью курфюрста, как Пребендовский, было очевидно, что Август, привыкший к лёгким победам, готов для них к наибольшим жертвам. Раз бросив взор на красивую Уршулу, уже от неё не отказывался.

Заметили, что с мужем подкоморины, который почти каждый день крутился перед его глазами, король стал любезным, более сердечным, чем когда бы то ни было. Давал первенство перед другими, старался выделить и показаться для него полным уважения. Было это обычное поведение Августа; в канун того дня, когда кого-нибудь хотел отправить в Кёнегштейн, окружал его чрезвычайной нежностью.

Любомирская после обморока в последующие дни не показывалась. Подкоморий должен был к ней силой пробиваться. Говорили, что между супругами с глазу на глаз последовала резкая сцена. Товианьская слышала крики, а подкоморий вышел яростный, хлопая дверями, не желая ни видеть, ни говорить с каштеляновой.

Когда после его ухода она вошла в покой Уршулы, нашла её в слезах гнева, с горящими щеками, раздражённую до безумия.

– Не хочу его знать, – начала она кричать, – он тиран, жить с ним не могу. Подаю на развод, будь что будет. Дядя мне в Риме сделает расторжение этого брака. Я была принуждена, не любила его никогда…

Напрасно Товианьская старалась её успокоить, представляя, что разрыв с мужем не обязателен, что слишком много вызовет клеветы и криков. Советовала смириться, смягчить его, брала это на себя и примаса.

Подкоморина заверяла, что предпочитает монастырь.

Любомирский, который, хоть утомлённый капризами жены, имел к ней привязанность, готов был всё забыть под условием, чтобы с ним вместе ехала на деревню. Но о том Уршулка слышать не хотела. Случилось, что уже предвидели немцы: тайно завязались отношения, так умело заслонённые, что даже Товианьская, стоящая на страже, ничего о них не знала.

Король, который столько имел дел с оппозицией, с интересами Речи Посполитой, в эту минуту перелома, наиважнейшую, сдавал всё на Флеминга, Денбского, Пребендовских, Пфлуга и т. п., а сам думал уже только о красивой Уршуле. Ни лифляндцы, ни Каменец оторвать его от неё не могли. Посвящал им едва короткую минуту, когда интрига с Любомирской поглощала остальные дни. Король показывался, исчезал, закрывался, посланцы крутились, подарки сыпались… Брак, однако, до сих пор разорван не был и подкоморий пробивался к жене, вбегал, ссорился с ней, имея надежду примирения, ставил условием отъезд в деревню, а красивая Уршула заверяла, что с мужем никуда не поедет и должен от неё отделиться.

За этим всем примас и пани каштелянова играли такую же роль, как и в делах оппозиции. Радзиёвский уже был приобретён, речь шла только о размере суммы, которою хотели его купить, тайно сносился с королём, а явно вставал против него и оппозицию подкреплял и растягивал.

Вводил в заблуждение шляхту и весь свой лагерь, но в то же время и короля держал в подвешенном состоянии, не заканчивая с ним дел, не допуская мира, чтобы добиться и выторговать как можно больше. Отличным предлогом для этого промедления со стороны примаса было то, что они не могли примириться с епископом Денбским. И один и другой были раздражены до наивысшей степени.

В Литве, несмотря на всевозможные старания помирить Сапегов со шляхтой, возрастало бурление умов, угрожала гражданская война. Август тем временем готовился к войне против Турции, а в то же время, пытаясь приобрести себе курфюрста Бранднбургского, не только через послов входил с ним в соглашения, но сам под предлогом охоты поехал обсуждать дальнейшую судьбу Речи Посполитой. Осталось тайной то, что со своей стороны предложил король курфюрсту, и чего от него требовал взамен, но не подлежало сомнению, что речь шла о радикальных переменах, о разделе страны, о перемене формы правления.

Можно догадаться, что король очень выгодными условиями и территориальными уступками пытался перетянуть на свою сторону курфюрста, но тот чувствовал себя в своём положении таким сильным и имел такие большие виды на будущее, что предпочитал не связывать себя никаким решающим договором. Если Речь Посполитую преобразовывать с основания, он предпочитал сам тянуть из этого выгоды, чем ими делиться с саксонцем, который был не слишком безопасным на своём троне.

Среди этих экспедиций Августа в Гданьск, в Пруссию, переговоров с Бранденбургским курфюрстом и русским царём Петром, которого надеялся заполучить, король в то же время не забывал о романе с Любомирской.

Красивая Уршула уже так уверена была в коронованном любовнике, что сама торопила окончательный разрыв с мужем. Подкоморий несколько раз приезжал ради примирения и не был допущен. Жена его знать не хотела.

Через несколько недель даже, желая избежать свиданий с ним, по совету примаса, красивая Уршула закрылась в монастыре клариссок, а по городу ходили слухи, что король Август, переодетый в капуцинское одеяние, её навещал.

Радзиёвский, надеясь, что Любомирская будет ему в будущем помощью, через неё обещая себе влиять на короля, через Товианьскую, и сам поддерживал развод и полное освобождение прекрасной Уршулы.

Подкомария разными средствами старались успокоить, доказывая ему, что развод был единственным средством выйти из этой неприятной передряги. С этих пор он переставал быть ответственным за жену и её поступки. Подкоморий с разбитым сердцем в конце концов согласился на расставание, а жена его покинула монастырь и с новым великолепием показалась свету как триумфаторша. Её двор, драгоценности, образ жизни, окружающие особы, уже явные отношения с королём не позволяли сомневаться, что была его любовницей.

Это выдавалось и внезапным исчезновением графини Эстер, которую заранее предостерегли приятели её, Беклинг и госпожа Рехенберг, что её заменила Любомирская.

Испугавшись изгнания и лишения очень дорогих украшений, которые король давал ей для пользования и рисования, с помощью Беклинга тайно забрав камни, она убежала в Варшаву.

Говорили, что Любомирская, которая имела глаз на эти драгоценности, потери их не могла простить Беклингу, и способствовала его падению.

Король с радостью, что избавился от Эстер без упрёков, слёз и сцен, которых вынести не мог, потерю драгоценностей сносил легко и к Эстер не имел позже предубеждения. Она и Аврора Кенигсмарк умели смириться со своей судьбой, сохраняя приязнь Августа, который показывал им добродушие и иногда весело забавлялся с ними….

Среди условий развода подкоморий положил одно, которое до некоторой степени имя Любомирских должно было спасти от позора, и требовал, чтобы, приняв какой-нибудь новый титул, прекрасная Уршула перестала называться его именем.

Король согласился на это, равно как и подкоморина. Ждало её княжество Цешинское.

Роман с Любомирской, который бы в Саксонии ни большого значения, ни огласки не имел и скандала бы не вызвал, в этой Польше, в которой почитали семейные узы, где женщина была невидимым духом хранителем домашнего очага, произвели огромное впечатление. Не слабость женщины, не легкомыслие короля придавали ему значение, но прозрачность, унижающая права Бога и людей.

В Польше не раз могла случиться подобная история, но её по крайней мере из уважения к добродетели старались скрыть, а не хвалиться и на свет выставлять.

Тут сидящий на троне этот Божий помазанник, который при коронации надевал одежды священника, который был хранителем веры и народного закона, топтал и то, и другое со святотатственным пренебрежением.

В иных краях это можно было оправдать и объяснить тем, что король стоял над всяким законом, потому что сам законы давал и отбирал, мог для себя в них сделать исключение. В элекцийной Речи Посполитой этот исключительный характер царствующего не существовал. В начале этой новости, расходящейся по стране, но рассказанной на ухо, чтобы не особенно доходила до молодежи, не хотели верить. Имя Любомирских делало ее сомнительной. Король потерял много у тех из своих сторонников, которые возлагали на него надежды. Мог ли реформировать Речь Посполитую тот, кто себя обуздать не мог? «Quid leges sine moribus!» – шептал Яблоновский, а вторили ему такие, как Станислав Лещинский, как многие другие, чистые и законные люди… Не могли они того принимать легко, что касалось семьи, женщины, самых святых и самых дорогих уз… Прекрасная Уршула заметила вскоре, что, кроме Товианьских и немногих других фамилий, все с ней порвали. Она должна была искать себе новых друзей на саксонском дворе, между немцами и той космополитичной аристократией, которою окружил себя Август, находя её более удобной, чем своё, саксонское дворянство.

Входило это в традиции и обычаи двора, чтобы окружать себя иностранцами. Почти в это самое время в Саксонии ограничили права дворянства, не допуская в совещательные собрания (Landesversammlungen), кроме тех, кто по мечу и кудели могли себя вывести из четырёх дворянских поколений, и урядников высших степеней.

Этот род верноподданических сеймов, хотя не имел ни малейшей силы, выдавался ещё грозным. Итальянцы, швейцарцы ещё в более значительном числе были привлечены в армию и для службы короля.

Каждого, кто знал две страны – теперь соединённые под одним скипетром – поражала неизменная разница их уставов. Август в начале пренебрегал ею, как всем, полагая, что с лёгкостью вековые свободы сможет стереть, но шум, какой вызвали саксонские войска, занятие в Варшаве ими арсенала, против которого запротестовал Кутский, а Август должен был ему уступить, убедили его, что свержение вековых институций, сросшихся с жизнью народа, вовсе пренебрегаемо быть не могло.

Хотя в этом году король имел столько важных дел, что, казалось, для них должен будет отказаться от своего любимого развлечения, отказаться от карнавальной ярмарки в Лейпциге было выше его сил, остаться в тихой и скучной Варшаве, когда там объявили о прибытии знаменитых гостей, среди иных Софии Каролины Прусской, дамы, славящейся злобным остроумием.

Любомирская также очень желала узнать этот карнавал, который Август ей так нахваливал. Чем он был, это сейчас трудно рассказать. Достойные гости забывали на какое-то время о своих высоких положениях, смешивались с толпой и веселились как простые смертные. Август инкогнито, с трубкой во рту, ездил на коне возле ярмарочных строений, высматривая красивые личики.

Так случилось, что в этом году на ярмарку съехались одновременно, не зная об этом, Любомирская, графиня Аврора Кенигсмарк, сбежала из Варшавы графиня Эстер и госпожа Хаугвитс, некогда Кессель, первая явно объявленная метресса, которая предшествовала графине Кенигсмарк.

Любомирская выбралась на объявленный бал-маскарад. Была на нём София Каролина. Король, естественно, оказывал ей тут почтение. Она захотела составить для него кадриль, обещая ему выбрать четырёх самых прекрасных девушек. Во главе их поставили Августа с Уршулой, рядом и напротив – заранее уже найденных Кенигсмарк, Эстер и Хаугвитс. Только тогда, когда танец начался, эти девушки узнали друг друга и догадались о злобной выходке княгини, которая исчезла. Август тут же догадался, открыл в масках бывших любовниц, но не допустил, чтобы раздраженные и обиженные, они доставили удовольствие той, которая кадрилью болезненно хотела дать ему почувствовать его непостоянство.

По очереди каждую из них он должен был умолять и заклинать, чтобы весёлыми лицами приветствовали друг друга и не показывали себя, по крайней мере, обиженными.

Аврору уже опыт с Фатимой научил быть потакающей, Эстер король должен был умолять, пани Хаугвитс должна была пойти по их примеру. Трудней всего пришлось добиться от Любомирской, чтобы стояла в одном ряду с теми дамами, которые считали её за самую последнюю.

Август должен был её обещаниями, уверениями, настояниями как-то вынудить к принятию без вспыльчивости уже свершённое зло. Только весёлость и равнодушие могли сделать кадриль нейтральной и предотвратить скандал.

С деланной, вынужденной весёлостью они протанцевали, громко смеясь, а в душе проклиная эту кадриль, в которой король с презрением на лице, с грацией и свойственным ему равнодушием подавал по очереди руки прошлому и настоящему. Для прекрасной Уршулы, которая льстила себе, что будет последней и останется у его бока навеки, было это страшное Momento mori.

Наперекор Софии Каролине, которая, укрывшись, следила за всеми движениями этих дам, с ревностью в сердцах, соприкасающихся друг с другом и стреляющих огненными взглядами, Август всех их вместе с их партнёрами пригласил на общий ужин, на котором с болью, унижением, гневом в сердце, красивая Уршула играла роль хозяйки.

Кёнигсмарк, самая холодная из них, с панской гордостью и равнодушием, свободней других остроумничала, сильно задевая короля, который принимал её остроумия с покорностью своей судьбе.

Сквозь специально наполовину открытые двери та, которая создала эту прекрасную кадриль, могла, незамеченная, убедиться, что Август с грозным величием, неомрачённый, господствовал среди этих богинь.

В делах его сердца, ежели такая распущенность может иметь что-то общее с сердцем, было это только начало; мир недоумевал, потому что распущенность дошла аж до чудовищных выходок.

Конец первого тома

Том II

I

Бедный Витке. После первых попыток сближения со двором при помощи Константини, поражённый тем, что должен был быть простым безвольным инструментом в руках камердинера, не показываться перед королём и не дать узнать о себе, он очень хотел признать за своей амбицией поражение и вернуться к торговле. Но машины – сильные, когда их колёса раз подхватят человека, нелегко ему из них выбраться. Ещё счастливец, когда, не раздавленный всмятку, он вырвется на свободу, не когда захочет, но когда его выбросят, как плод, из которого выжали сок.

Витке поплатился теперь за легкомыслие, с каким добровольно бросился в этот водоворот придворных интриг, которые вились вокруг короля польского. Ловкий Мазотин умел его ценить, нелегко было честного и богатого купца заменить, поэтому не выпускал из рук это счастливое приобретение. Витке не смел на него нарываться, резко с ним разрывая, потому что знал, каким жестоким он был и мстительным. Поэтому он должен был служить, хоть с отвращением. Использовали его для Любомирской, для Товианьской, для примаса, во многих случаях, когда речь шла о деньгах, для которых бескорыстие Витке было неоценимой порукой.

Единственным утешением этого связанного купца, который попеременно должен был играть роли немца и поляка в интересах короля, а тот в действительности даже и не знал его, было то, что в Варшаве мог почти ежедневно упиваться лицезрением на глазах его с чрезвычайной быстрой развивающейся красивой Генриетки.

Мать, тоскующая и неспокойная, уже год просила его вернуться, или, по крайней мере, приехать на какое-то время в Дрезден, интересы торговли страдали от отсутствия главы дома. Витке тосковал, возмущался, но Константини, вводя его в заблуждение, угрожая, высмеивая и льстя попеременно, со дня на день задерживал его отъезд в Дрезден.

Подкоморина Любомирская уже вовсе в посредниках с королём не нуждалась. Между Августом и ней была полная договорённость. Отношения налажены, а через неё примас и Товианьский перешли к королю.

Таким образом, здесь обходились уже без него, но Константини, сам вполне чужой в Польше, не доверяющий никому, рад был, что имел на услугах знакомого с языком и обычаем края Витке.

Шум, какой вызывали злоупотребления саксонских войск, о выходе которых из границ Речь Посполитой резко намекали, вынуждал короля Августа убаюкивать неспокойные умы, искать средства, которые хотя бы часть саксонских сил позволяли оставить в границах Речи Посполитой.

Война с Турцией оказалась невозможной, невероятной. Турки, хоть скрепя сердце, Украину и Каменец возвращали Польше, желали мира. Поэтому там саксонцы были вовсе не нужны.

К счастью, осталась Лифляндия как awuls для возвращения. Глаза Августа, так же как Фридриха Бранденбургского и царя Петра, обращались к Лифляндии.

В интересах Августа, который намеревался переделать и разделить Речь Посполитую, был захват Лифляндии. Завоевание её саксонскими войсками давало ему некоторое право обхождения с нею как с завоёванным краем. Договориться о завоевании её с Фридрихом казалось возможным.

Всё для Августа складывалось чрезвычайно удачно. Дания обещала идти с ним, Бранденбургский курфюрст обещал, если не помощь, то симпатию, царь Пётр первый вытянул руку к королю и предложил союз. Наконец Август, сильный, зрелый, хитрый политик, льстящий себе, что был замечательным вождём, имел против себя юношу, объявленного наполовину безумным, чудаком, без опыта, который объединившимся против него никоим образом не мог сопротивляться. Швеция, говорили, не имела денег, оружия, людей и вождя. Победа казалась лёгкой, война – заманчивой. Флеминг и генерал фон Карловиц подговаривали короля к ней, а Август сам не нуждался в побуждении и нетерпеливо её требовал.

Поэтому в минуты, когда должна была начаться борьба с Карлом XII, соглашение с царём Петром было большого значения.

Собственно царь, инкогнито рассматривая европейские дворы, должен был прибыть в Дрезден, по дороге в Вену. Сам король не мог поспешить на приём его. Речь шла о том, чтобы Пётр был так принят в саксонской столице, чтобы чувствовал себя там как дома, как у приятеля.

Уже знали некоторые его странности и характер, не терпящий принуждения. Дело во многом было в том, чтобы не обидеть его ни малейшей деталью. Уже имели выданные в этом деле инструкции наместник, князь Фурстенберг, генерал фон Розе и барон фон Рехенберг, но неспокойному королю Августу постоянно что-то новое приходило на ум, а, кроме того, хотел там иметь кого-то тайно следящего, как исполняли его приказы, хотел выслать на разведку и с приказами Константини, но итальянец боялся отдалиться на более длительное время от своего государя в страхе, как бы этим не воспользовались Хоффман или Спигель и не поколебали его милость и доверие в Августе. Не говоря, кого должен был использовать для этой миссии, Мазотин ручался государю, что, не выезжая сам, найдёт заместителя, который всё исполнит, что ему будет поручено. Витке не знал ещё, что его ждало, когда король, сдаваясь на уговоры любимого слуги, согласился на высылку доверенного человека в Дрезден для приготовления приёма царя Петра в саксонской столице.

Наш купец как раз совещался с Ренаром над закладкой большого оптового магазина вин и деликатесов, когда вечером его вызвали в замок. На пороге встретил его Константину прямо приветствуя приказом:

– Завтра вы едете по поручению короля в Дрезден. Вот, на всякий случай, подписанное его величеством свидетельство, что вам доверяет.

Говоря это, он положил перед ним открытый листок с личной печатью Августа. Витке бросил на него взгляд. Надеялся увидеть в нём, по крайней мере, своё имя, что бы доказывало, что король знал его хотя бы через Константини, но надежда эта обманула, письмо было дано предъявителю. Витке нахмурился.

– Почему вы не написали моего имени? – спросил он кисло.

– Я требовал этого, – ответил, солгав, Мазотин, – но король имел, видимо, причины так поступить, как видите, а я ему противиться не могу. Это, однако, доказательство чрезвычайного доверия, что государь отправляет вас, а не кого-то иного.

– Значит, он знает обо мне? – спросил купец.

– Само собой разумеется, – сказал Константини.

Витке мгновение колебался, но, вспомнив настояния матери, необходимость личного присутствия в Дрездене, наконец желание заполучить короля, уже вовсе не сопротивлялся.

Константини, точно оппозиции с его стороны не допускал даже, тут же начал давать ему инструкции, какие получил от короля. Устно имел князю наместнику, генералам, двору поручить, чтобы царь был принят со всей возможной вежливостью. Не должны были отталкивать его никакими требованиями, хотя бы самыми капризными.

Замок, служба, войско, всё должно было быть для него открытым. Витке велели смешаться с придворными слугами и маневрировать так, чтобы мог позже дать отчёт в каждом малейшем шаге царя Петра. Льстило это, может, купцу, потому что ставило его как контролирующего первейших урядников. Имел право всё видеть, быть везде и спрашивать, о чём ему хотелось.

Это происходило ещё в июне 1698 года. Константини значительнейшую часть вечера держал у себя Витке, вбивая ему его обязанности и настаивая на поспешности в пути, потому что в этом месяце ещё царь, возвращающийся из Амстердама и направляющийся в Вену, обещал быть в Дрездене.

Подхваченный так неожиданно, Витке того же вечера ещё пошёл попрощаться с Ренаром, а когда, глядя в глаза Генриетке, спросил её, какой гостинец привезти из Дрездена, покрасневшая девушка кокетливо отвечала, чтобы сам как можно скорее возвращался. Утром чуть свет Витке сидел уже в своей крытой каретке и спешил кратчайшей дорогой в Дрезден. Долгое отсутствие в своём доме, разлука с матерью, пренебрежение собственными делами родом угрызения сжимали его сердце. Он упрекал себя в пренебрежении обязанностями, а ещё сильней в охолождении к той матери, которая так его любила и так о нём тосковала. В этот раз он должен был сделать ей сюрприз, потому что она вовсе этого ожидать не могла. Приближение к дому почти дало ему забыть о посольстве, какое было ему поручено.

Был вечер и слуги как раз должны были закрывать ставни магазина, когда перед воротами остановилась карета; старушка, узнав сына, с радостным криком выбежала ему навстречу. Взволнованный Захарий упал перед ней на колени, чувствовал себя виноватым. Радость была великая, невыразимая, но продолжалась недолго, когда Витке, опустив глаза, признался, что прибыл сюда с важными поручениями и, недолго побыв, будет должен возвращаться в Варшаву. Пани Марта опечалилась; не в состоянии ввести её в свои дела, Витке объявил, что закладывает в Варшаве торговлю, найдя себе француза для помощи.

Старая женщина имела отвращение и недоверие к итальянцам и французам, которых видела при двора, слышала о них часто. Поэтому француз партнёр не очень был ей мил, а Витке, предчувствуя это, о красивой Генриетке ни словом не вспоминал, дабы не доставлять матери ещё больше беспокойства.

Сидели допоздна, так много разных дел, касающихся торговли, кассы, должна была мать рассказать сыну. Старшего её помощника также позвали, потому что у Витке не было времени.

На следующее утро со своим письмом он был уже в приёмной князя Фюрстенберга, в доме, расположенном тут же напротив замка, и велел объявить ему о себе как о посланце короля.

Наместника он знал только визуально. Был это мужчина средних лет, слишком панской внешности, высокого роста. По нему легко было узнать опытного придворного и отличного комедианта. Чужой в Саксонии, потому что король его, рекомендованного, привёз как католика из Австрии, Фюрстенберг в короткое время завязал тесные отношения с местной аристократией, умел приманить её и был уже в то время, как казалось, сильно застрахованным от немилости. Его тогда поддерживали главные фризы.

Фюрстенберг, зная потребности короля, который, постоянно жаждал денег, всякими способами старался их доставлять, и, как многие его современники, и сам король, он сильно верил, что алхимики с помощью своих тайных наук должны прийти к деланию золота, болел алхимией. Всё подземелье каменицы Фюрстенберга было занято алхимической лабораторией, в которой постоянно какой-то адепт что-то жарил и назавтра обещал результат.

Как только ему объявили королевского посланца, наместник тут же велел его впустить в свой кабинет и, неспокойный, вышел навстречу.

Витке сначала показал ему доверительное письмо. Не понравилось оно Фюрстенбергу, но гордый наместник, смерив его будто бы безразличным взглядом, шепнул (солгал), что уже был осведомлён о его прибытии.

Витке отдал Фюрстенбергу то, что ему поручили, всегда заранее получая тот один ответ, что всё это было ему уже известно. В конце князь дал ему, якобы от себя, поручение, чтобы представился Росе и Рехенбергу и вникал во всё.

– Собственно говоря, – добавил князь с полуулыбкой, – я просил, чтобы король прислал кого-то доверенного. Радуйтесь, что вас дали мне в помощь. Царь, вероятно, через пару дней прибудет. Росе и Рехенберг ещё сегодня должны выехать встречать его. Впрочем, мы в замке готовы, насколько можно быть готовым к приёму гостя, который едет incognitissimo, а каждую минуту своим своеволием и прихотями себя выдаёт.

Бросив нехотя несколько вопросов, к которым примешались и двузначные, касающиеся пани подкоморины, наместник попрощался с Витке. Он спешил на святую мессу в католическую часовню, потому что нужно было показать большое религиозное рвение.

Введённый сюда венскими отцами иезуитами, он должен был своим поведением это оправдать, хоть ревностная протестантка-королева была этим обижена и негодовала, и Фюрстенберг не имел у неё милости.

В замке, где ещё застал барона Рехенберга, Витке действительно нашёл всё приготовленным, так что царь мог бы немедленно прибыть, и всё бы для его приёма хватило. Изнеженный в роскоши и великолепии король Август хотел и известного простотой обычаев царя ослепить своей роскошью, а любезностью показать ему великую сердечность. На протяжении почти всего утра Витке ходил по замку, рассматривал дом Нейтшутца, где Петра также должны были угощать, проведал о придуманном церемониале и только на обед мог вернуться к себе.

Из назойливого заглядывания во все углы, к которому чувствовал себя обязанным, Витке имел только ту пользу, что всем надоел. Постоянно должен был показывать своё доверительное письмо, склоняли перед ним голову, но кисло поглядывали на этого надсмотрщика.

Остаток дня он мог уже провести с матерью и прибывшим для приветствия старым другом его отца, который расспрашивал о тысячи подробностей пребывания короля в Польше.

Витке из его речи и в целом, что тут видел и слышал, мог легко убедиться, что саксонцы с завистью и пренебрежением поглядывали на Польшу, которая отбирала у них курфюрста, а страну изнуряла, потому что из неё постоянно вытягивали деньги, а хватить их не могло.

На тайных сетованиях над положением прошел целый день. Назавтра объявили о приезде царя, который заранее уже предписал строжайшее инкогнито. Приказы Августа препятствовали этому.

Снова одетый по-немецки, Витке с утра уже должен был примешаться к ожидающим прибытия Петра урядникам двора и слугам.

Наконец долго ожидаемые кареты, которые привели генерал Росе и Рехенберг, начали въезжать во двор замка со стороны конюшни прямо в приготовленные и сильно освещенные покои.

В трёх первых каретах были: генерал Лефорт, чиновник военного министерства Головкин и канцлер, сопровождающий Петра. Только из четвёртой вышел царь, в коротком, по испанской моде, кафтане, с рукавами, висящими навылет, облегающих штанах и простых голландских башмаках, с очень коротко остриженной головой, на которой был род чёрного беретика, но, видя множество глаз, обращенных на него при высадке, он снял шапочку и заслонил ею лицо, дабы его не узнали.

Едва войдя в великолепные апартаменты, которые он быстро измерил глазами, царь потребовал еды. Стояла она готовой в столовом покое. Он сел к столу, но, немного поспешно перекусив, выпив вина, он поднял голову и воскликнул:

– В кунсткамеру!

Граф фон Эк, которому, как магистру церемонии, было поверено сопровождение гостя, тут же был готов исполнить приказ, хотя поздняя пора и усталость с дороги не позволяли его ожидать. Свет, служба в мгновение ока были готовы к приказам.

Переход к этой сокровищнице, одновременно и музею, через замковые коридоры царь Пётр пробежал живо, следя, чтобы его как можно меньше видели. Эку он объявил, что не желает никому показываться.

В кунсткамере, несмотря на то, что её немного обобрали для короля, для Польши, столько было вещей для осмотра, а царь так заботливо присматривался ко многим предметам, что, осмотрев два первых покоя, почувствовал себя уставшим и остальное отложил на завтра.

Магистр фон Эк проводил его до спальни и первый день так счастливо окончился.

Витке, подумав, не вернулся домой, но пошёл почивать в комнату Константини, не желая удаляться из замка. Можно было ожидать, что царь очень рано встанет и начнёт день.

Весь двор с рассвета был на ногах, готовый развлекать достойного гостя, который никому не показался, ничего не требовал, и объявил, что обедать будет один у себя. Как приказал, так и вышло.

Чуть отдохнув после обеда, царь пожелал увидеть цейхгауз, а барону Рехенбергу поручил объявить об аудиенции у жены и матери курфюрста.

Обе дамы, украшенные драгоценностями, несмотря на траур по курфюрсту Ганноверскому, тщетно ожидали его до позднего вечера. Царь вбежал к ним на коротких полчасика с вежливыми комплиментами, сел между двумя дамами на стульчик, но к этой аудиенции такое маленькое придавал значение, что даже не переоделся для неё.

Из покоев королевы прошёл царь в приёмную, в которой находились приглашённые дамы двора, урядники и первейшие горожане. Но, совсем там не задерживаясь, ведомый Фюрстенбергом, он направился к дому Нейшутца, напротив конюшен, в котором был поставлен чрезвычайно великолепный ужин, и на него были приглашены самые красивые дамы из города и двора. Там до поздней ночи провёл царь в их обществе, при грохоте пушек на валах, когда пили за его здоровье.

Вся эта изысканность, роскошь, избытки и галантность, казалось, вовсе большого впечатления на него не производят, а с присутствующими особами обходился, не делая церемонии, ел и пил охотно, но предостерёг Фюрстенберга, чтобы публике и любопытным смотреть на него не позволяли, под угрозой тяжёлого наказания.

Наместник и все урядники, имеющие суровый приказ короля для приёма царя ничего не жалеть, лезли из кожи вон, чтобы доставить ему удовольствие и разнообразить развлечения, так что в конце концов, задобренный, он даже любопытным не возбранял издалека смотреть на себя, но также они его совсем не волновали и свободы у него не отнимали.

На следующий день он уже собирался ехать, но Фюрстенберг выдумал новый приём в великолепной зале у моста через Эльбу, который назывался Юнгфер. Там за отличным вином также пришло к гостю отменное настроение и он остался даже еще на следующий день, а что ещё удивительней, оделся в очень приличную немецкую одежду.

Поскольку хотели показать ему всю роскошь, отвезли его в так называемый Большой сад и Итальянский дворец за Пирнайскими воротами, где угощали и веселили до трёх утра, то есть до белого дня, а царь как-то в этой тёплой атмосфере, которой его окружили, хоть поначалу был замкнутый и хмурый, становился всё более весёлым. Влияло, может быть, на это обстоятельство то, что, будучи тут один, не имея надобности ни на кого обращать внимания, окружённый только людьми низшей сферы, он вёл себя просто, не оглядываясь ни на кого.

Утром согласились на посещение царём славной твердыни Кёнигштейна. Царь потребовал её увидеть. Подали коня и карету, и двинулись так живо, что в шесть часов карета остановилась у ворот.

Тогда последовал осмотр крепости, цейхгауза, всех особенностей, потом обед и концерт, слушать который царь сел в отличном расположении духа. До пяти часов вечера он развлекался, и, не возвращаясь уже в Дрезден, прямо через Чехию двинулся оттуда в Вену. Не имел ни малейшего предчувствия, какие его ожидали там новости, и как скоро будет должен возвращаться назад.

В ряде всех этих торжеств несчастный Витке, которому приказали всё видеть собственными глазами, для того, чтобы дать отчёт, должен был стоять в углу незамеченный, смотреть и слушать. Имел, таким образом, время изучить одного из самых оригинальных людей своего времени, в котором больше всего поражали его энергия и пренебрежение к той мишуре, которой тут изысканное общество придавало большую цену.

Его обхождение с людьми также знаменовало правящего, который границ своей власти не знал и привык поступать согласно собственному побуждению, не руководствуясь ничьим…

Вечером Витке, не дожидаясь панов, которые с Фюрстенбергом задержались на пиршестве в Кёнигштейне, поспешил домой.

Исполнив, что ему поручили, он должен был с рапортом незамедлительно ехать в Варшаву. Эта была нестерпимая жизнь и Захарий обещал себе освободиться от неё, но должен был глядеть в будущее. Мать думала, что задержит его дольше после такого долгого отсутствия, а он не смел объявить ей, что должен сию минуту возвращаться.

Когда ночью уже, прибежав в Дрезден, он с грустью объявил матери, приветствующей его у порога объятием, что дольше нескольких часов остаться с ней не может, бедная старушка, серьезно обеспокоенная, первый раз в жизни выступила с некоторой энергией. На самом деле эту энергию вдохновила, очевидно, любовь, но Захарий так привык никогда не находить в ней ни малейшего сопротивления, что поначалу не мог даже на уверения и просьбы ответить.

– Я тебя не понимаю, – сказала Марта с плачем, – и может, поэтому дрожу за тебя. Мы жили в спокойствии, безопасности, отцу и тебе все счастливо удавалось. Какая-то фатальность втянула тебя в чужие дела и интересы, невольником которых ты стал. Мы тут делаем что умеем, чтобы заменить тебя, но без головы дома мы не имеем отваги, а ты о себе и о нас забыл… Какие имеешь виды? Я не знаю! Заклинаю тебя, брось чуждые нам дела и вернись к собственным, не упорствуй.

Она говорила, плача. Витке чувствовал себя виноватым и взволнованным, но не мог перед ней признаться во всей правде, а полностью отступить было слишком поздно. Начал только успокаивать старушку пустыми обещаниями, уверяя, что будет стараться освободиться, хотя внезапно этот сделать не может. Удалось ему этим заверением мать немного успокоить, но все-таки должен был возвращаться назад. Из прибывших со двора писем он знал, что короля уже не застанет в Варшаве, что под предлогом похода против Турции нужно было его искать где-то на Руси. Вместе с тем Константини, который сопровождал Августа, давал ему знать, чтобы, проезжая через столицу, старался узнать, что делалось у примаса.

Радзиёвский на первый взгляд примирился с королем, но итальянец уже имел донесения и доказательства, что Товианьские и он, несмотря на влияние Любомирской, где только могли, интриговали и устраивали заговоры против короля и очень недружелюбно были к нему настроены. Отказали Товианьскому в какой-то должности, Радзиёвский разочаровался, обещая себе большое влияние. В целом непередаваемая неразбериха царила в Литве и Польше.

Там путались и пересекались интриги, самые противоречивые влияния действовали на короля. Дружба или война против Швеции – еще было не решено. Карл XII начинал со всей юношеской силой показываться на горизонте. Август пренебрегал им. Дания и Бранденбург выступали против него, царь Пётр также объявился помочь. Поэтому, несмотря на родство, несмотря на заверения, данные Карлу XII, король колебался.

Именно в эти минуты в Польше появился лифляндский дворянин, о котором уже ходила молва, как о человеке с большими способностями.

Был это тот славный и несчастный, смелый, но порочный, Рейнголд Паткуль, которого ждала такая грустная судьба, а кровь его навеки обрызгала Фридриха Августа.

Когда Витке приехал в Варшаву, там ни о чём, ни о ком не говорили, только о Паткуле. Примас заверил, что он привёз от своих земляков воззвание, просьбу к Августу, чтобы шёл освободить Лифляндию. Обеспечили даже денежной помощью с их стороны… Сто тысяч талеров для начала… Прибавив к этому союзу Данию, Бранденбурга и царя Петра, как же мог Август не поддаться искушению почти заранее обеспеченной победой?

А против этих сил выступал юноша, один, без людей, без оружия, без денег и опыта.

Дать захватить себя благородством и этому одинокому юноше подать руку! Для этого король Август был слишком амбициозным и эгоистичным. Скорей готов был предать, чем пожертвовать собой.

К этим всем побуждением войны со Швецией следует прикрепить очарование, какое Паткуль сам вызывал.

Отважный, образованный, в наивысшей степени хитрый, в политике он был вполне той же школы, что и Август II. Искал в ней успеха, не оглядываясь на средства и не ограничиваясь никакими моральными соображениями, но был, может, ловчее него, потому что лучше это скрывал, когда Август не стыдился своего коварства и легко давал ему себя захватить.

Красноречивый, знаток людей, гладкий, как придворный, и энергичный, как солдат, и полный энтузиазма, когда тот мог ему послужить, Паткуль приобрёл себе почти всех, с которыми вошёл в сношения. Также необычные способности давали ему превосходство над теми, с которыми имел дело.

Витке, верный своей слабости к Генриетке, о которой не забыл и в Дрездене, потому что вёз для неё приобретённые тут подарки, побежал, вернувшись, к Ренарам, где был всегда милым гостем.

Девушка первая выбежала к нему навстречу, потому что была уверена, что не приветствует её с пустыми руками. И действительно с полным фартучком она вернулась к матери.

Родители также поспешили навстречу другу, потому что так его уже там называли. Его отвели в спальню, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз.

Ренар, которому, впрочем, после побега Конти было всё равно, кто будет царствовать, лишь бы это царствование приводило в город жизнь и оживление, хотя не имел особенного уважения к Саксонцу, хотя в душе предпочёл бы француза, умел со своего положения оценить Августа и достаточно ему благоприятствовал. Знал, что король пил много и опьянялся охотно, что притягивал к себе людей, сыпал деньгами… и устраивал великолепные пиры, был, поэтому, за него и желал ему успеха, чтобы потом Варшава ожила сеймами, карнавалами, охотами и женскими интригами.

Он первый объявил Витке о Паткуле и вероятности уже прогнозируемой шведской войны. Приём царя Петра в Дрездене, известие о котором привез Витке, был равносилен союзу с Россией, обеспечивающего почти легкое уничтожение неосторожного юноши.

Имея поручение от Мазотина узнать подробнее, что слышно было около примаса и остатка оппозиции, наш купец, хотя и мог найти какое-нибудь видимое средство втиснуться к Ловичу не очень хотел там показываться. Сперва хотел где-нибудь поймать Пшебора, из которого надеялся вытянуть всё, что ему было нужно.

Ренары пренебрегали им, потому что ему как-то не везло, поэтому не знали даже, где заблудился. Витке должен был преследовать его по городу, и узнал, что он временно при ком-то из Любомирских.

Тот много обещающий себе Лукаш в то время, когда своевольно бросал Пребендовскую, теперь сетовал на свою недальновидность, потому что назад вернуться было невозможно. Достать до примаса ему не удавалось и от нужды он пристал к одному из молодых Любомирских, который не мог простить королю позора, какой испытала его семья, из-за романа подкомироны.

Пшебор мучился над своей судьбой, искал чего-то лучшего и с радостью ухватился за Витке с готовностью к его услугам.

Не много, однако, из него можно было сделать. Лукаш больше о себе воображал, чем мог достичь. Завистливый, мстительный, слишком вспыльчивый, он не мог идти по скользкой дороге, на которую ступил, а чем больше терял терпения, тем меньше ему везло. Через него Витке получил информацию о Ловиче, сам там не желая показываться.

Пшебор, что казалось ему чрезвычайно удачным, вступил в любовные отношения с немолодой резиденткой, пребывающей при каштеляновой Товианьской. Служили они ему причиной поездки в Лович.

– Помни только одно, – сказал ему немец, давая деньги на дорогу, – не лги мне, потому что меня не обманешь, а если тебя раз схвачу на желании обвести вокруг пальца, больше тебя не трону!

Пшебор, который теперь имел единственную надежду на богатого купца, поклялся служить ему верно. Тем не менее он бы ему изменил, но на этот раз в этом не было смысла.

Два дня просидев у Ренаров, Витке ждал своего посланца, наконец Лукаш вернулся. Он привёз мутные и неопределённые новости, но одну решительную и верную – что, несмотря на уверения и видимость, король не должен был доверять и верить Радзиёвскому.

Расположение в Ловиче к королю было самое дружелюбное, но в то же время примас сохранил себе свободу вводить в заблуждение Августа своей верностью и преданностью ему.

Товианьская и её сын выступали почти открыто, главным образом против Пребендовских и короля, Радзиёвский публично держался с Саксонцем и его поддерживал. Ничего, кроме этого, не узнав в Варшаве, послушный приказу итальянца, Витке двинулся искать короля на Русь и надеялся найти его в Бжежанах, что в действительности оправдалось. Он имел намерение и теперь освободиться из неволи Константини, но не знал, что его тут ждало. Мазотин обеими руками схватил его за шею, увидев, и велел описать подробности пребывания царя в Дрездене.

Дело было в том, чтобы понять характер и темперамент, способ обхождения с людьми царя Петра, потому что Август имел надежду встретиться с ним.

Догадались, что, несомненно, царь в Вене узнал о бунте стрельцов, и не сомневались, что это такое важное событие должно было его склонить к скорому возвращению и отказу от дальнейшего путешествия. Бунт, на самом деле, был подавлен, но последствия его мог предотвратить только сам царь.

Итальянец, добывая, что мог, из Витке, льстил себе, что король удовлетворится его рапортом. Солгал сначала, что получил рапорт в письме, но из способа повествования Август догадался о лжи и грозно приказал Константини, чтобы привёл ему и представил своего посланца.

Это событие было для итальянца очень несчастливым, потому что должно было почти неукоснительно повлечь то последствие, что король без его посредничества захочет прислуживаться Витке.

Август, как только заподозрил, что Мазотин солгал, приказал Хоффману выследить, кого тот высылал и кто к нему прибыл. Таким образом, сконфуженный Константини должен был признать себя проигравшим, когда король ему сразу сказал:

– Ежели не хочешь, чтобы я сам приказал привести сюда этого Витке, то завтра утром представь мне его сам.

И погрозил вдобавок. Константини восполнил смехом и смелостью.

– Ваше величество, – ответил он, – я не отрицаю того, что неохотно кого-то допускаю к вам. Я ревнивый и сам желаю служить вам.

Август прервал его:

– Pulcinello!

Назавтра Витке вдруг, неожиданно для себя достиг цели своих чаяний. Сам Мазотин должен был представить его королю.

Это обстоятельство должно было быть решающим для его будущей судьбы. От Константини он легко мог избавиться, от короля – было невозможно.

Когда вошли в спальню, Август, на зло и унижение фаворита, указал ему на дверь, велел выйти, а сам остался наедине с Витке.

Он сразу же подверг его расспросу о царе Петре так ловко, что даже менее способный и понятливый человек был бы должен дать о нём представление. Витке, хотя сначала несмелый, немного овладел собой, а, видя, что Август хорошо расположен, свободно и умело начал описывать пребывание царя в Дрездене.

Всё это с благодарностью приняв, король спросил ещё, какие дрезденские красоты произвели впечатление на царя, но купец знал только то, что гость обходился с ними слишком фамильярно и пренебрежительно, хотя не гнушался ими.

Добавил, что, навещая королеву и её мать, царь вёл себя прилично, хотя дорожного костюма для них не сменил, и на прощание чувствовал себя обязанным прибыть к ним.

Казалось, Август был очень рад образу объяснения Витке, и ударил его по плечу, спрашивая, хочет ли войти в его службу.

– Ваше величество, – ответил купец, – у меня есть магазин на Замковой улице и достаточно значительные дела, которых бросить не могу… но всякий раз, как ваше величество захотите меня использовать, охотно служу. Я знаю польский язык, хочу поселиться наполовину в Варшаве.

– Всё это мне на руку, – сказал король, – взаимно, ежели чем смогу помочь тебе, сделаю что могу. Только, – добавил он, смеясь, – денег сейчас не требуй от меня.

II

В первые дни августа в маленьком русском поселении Раве царило оживление, какого на людской памяти в этих сторонах не бывало. Всю околицу занимали красивейшие саксонские полки, гвардия короля и артиллерия; в городке все дома немного получше, которые владельцы должны были уступить, устроили для достойных гостей, а так как домов не хватало, на рынке припирали к ним разбитые великолепные шатры. Легко по ним было узнать, что происходили из добычи, завоёванной у турок под Веной. Свежо и чрезвычайно изысканно наряженный двор Августа, которого саксонцы звали Сильным, а другие Великолепным, в большом числе крутился возле гостиниц и соединённых с ними шатров.

Конюшни едва могли поместить коней, а сараи – кареты короля и его приближенных. Самые значительные генералы, высшие сановники, служба, на которую Август больше всего полагался, все тут находились. Уже несколько дней перед этим чувствовалось и виделось, что ожидали гостей. Действительно, царь Петр, возвращающийся поспешно в Москву, должен был тут встретиться с польским королем. Августу было очень важно заполучить царя Петра, на помощь которого рассчитывал для победы над двоюродным братом, молоденьким Карлом XII.

Всё, что входило в расчёт, чтобы Петра приобрести и привязать, Август приготовил заранее. Он знал Петра из рассказов, из его путешествию по Европе, из рапорта Витке и из той интуиции, какую ему некоторые характерные черты дать могли.

С этим всем Пётр, в котором насчитывалось столько противоположных качеств и изъянов, из многих соображений был для Августа, как для всех, загадкой. Только в одном сомневаться было невозможно: что имел железную энергию и выдержку, несломимую волю, и что у него на сердце лежало будущее величие государства, которое задержалось на дороге цивилизации.

Стремление к преобразованию и прогрессу, которого спящему народу не могла дать собственная воля, должно было исходить от Петра, быть созданным им. Кроме того, все условия новой жизни вынужден был создавать сам царь, и не предвидел, что воля его не могла бы создать чуда, заменить время.

Из того, что слышал, Август представлял себе царя своенравным и гордым; радовало его то, что лучше смогут договориться за столом и рюмками, которые любили оба. Не гневался и на то, что Пётр заранее объявил и выговорил себе, чтобы мог сохранить инкогнито и чтобы к нему никого не допускали, за исключением, пожалуй, высших сановников.

Это инкогнито, о котором царь упоминал, очевидно, сохраниться не могло. Говорили сразу о приезде царя, а, впрочем, несмотря на скромный и немногочисленный двор, несмотря на невзрачные кареты, на каких ехал, сам их внешний вид выдавал происхождение издалека.

В предшествующие прибытию царя дни король Август ломал себе голову, выдумывая, чем сумеет его развлечь, занять, отвлечь, польстить, может.

Они должны были провести вместе несколько дней, чтобы договориться о союзе между собой и решительно закрепить его. У короля имелось его саксонское войско для показа, имел много красивых вещей для демонстрации, начиная с собственной силы… но хотел ослепить и очаровать царя.

Наступил, наконец, день приезда, к которому Август приготовился со всем блеском, роскошью и излюбленным великолепием. Царь Пётр прибыл с немногочисленной свитой, неброскими каретами, незаметной службой, сам с путешествия в запущенной и потёртой одежде, которой не думал сменить.

Великолепная фигура Геракла-Антиноя Саксонского, благородное, гордое и приятное одновременно лицо, его театральные движения и мины делали Петра, презирающего всякие внешние признаки, фигурой на вид второстепенной.

Но, всмотревшись в них обоих, когда были вместе, легко было понять, что в невзрачном Петре больше было энергии и силы, чем в Саксонском кунштмистре.

Весь этот блеск, богатство, изысканность, с какими Август принимал царя Петра, были почти потеряны. Пётр не смотрел на них, а то, что видел, так ему было безразлично, как бы презирал всё, к чему не был привыкшим. Когда Август почти с унижением склонялся перед ним, нежил его, хлопотал вокруг него, царь королём и приёмом, и этим почтением и поклонами казался чуть ли не обиженным. Его глаза мерили немцев и немногих поляков с некоторой насмешкой и явным безразличием. Вместе с тем Август сразу первого дня мог убедиться, что этот простоватый, развязный царь Пётр ни подойти к себе, ни вырвать что-нибудь из души не давал.

Был чрезвычайно открытым, но не говорил ничего. В крайности отделывался смехом и рюмкой. Август, несмотря на всю свою субтильную политику, выдавал себя каждую минуту, Пётр – никогда.

Сразу в первый вечер по прибытии царя они закрылись на разговор с глазу на глаз, поскольку Августу срочно было, как говорил Флемингу, держать царя за пульс, но пульс, невзирая на бунт стрельцов, был спокоен.

Саксонец поспешно затронул все пружины, звук которых был ему интересен, отвечали они ему громко, но не слишком понятно. Нужно было их изучение отложить на последующие дни.

Король сначала хотел дать царю точное представление о себе, своей силе и богатствах, но сильнейшее усилие не произвело эффекта.

Пётр, прикидываясь маленькой, второстепенной фигуркой, скрывался за своим Лефортем и стоял постоянно по левую руку, сохраняя инкогнито.

Саксонский лагерь был разложен в некотором отдалении от местечка, командовал в нём Флеминг. С утра оба монарха поехали его осматривать; а Август, сев на коня, сам вёл свои полки. Был это люд дородный, красивый, изысканно вооружённый и одетый. Царь ему аплодировал, но восхищения на нём видно не было.

Польских реджиментов совсем в лагере не нашли.

Флеминг наравне со своим господином старался рекомендоваться Петру, но так же, как он, предчувствовал, что имели дело с твёрдой и не дающей себя соблазнить натурой, которая имела своё собственное мнение и суждение, нелегко им было её разгадать.

– Я, – говорил после осмотра царь королю, – я таких красивых войск иметь не могу, мои это просто холопы, но пехота моя стоит как стена, а офицеры слушаются как солдаты. Как попробуют у меня взбунтоваться, тогда всех их обезглавлю и буду надолго спокойным. У меня много заспанного, за это я теперь день и ночь бодрствовать должен.

После осмотра войск Флеминг пригласил монархов в шатёр, где их очень великолепно принимал, кормил, поил и забавлял. Царь Августа обнимал и целовал, смеялся, уверял его в своей помощи и постоянной дружбе и многозначительно помурлыкивал, когда о шведе была речь.

Юношу Карла XII трактовали как высокомерного подростка. Дания собиралась начинать с ним танец, Август – идти по ее следу, Пётр был также в готовности, а весьма осторожный Бранденбургский курфюрст молча заверял, что и он позже к ним присоединится. Только начинать решительно сам не хотел.

Вернувшись из лагеря, монархи засели в шатре за новое пиршество и рюмки, а король не мог до сих пор выбрать возможной минуты для решительного разговора со своим гостем.

Уже поздно ночью, наконец, специально так приготовили всё, чтобы они остались наедине. У Августа заранее был готов план беседы. Царь Пётр, казалось, ждал её, но сам не начинал.

Поскольку многократно в этот дня речь была о том, что царь намеревался сделать у себя и какие огромные имел перед собой задачи, войско, флот, школы, ремёсла, европейские искусства, – желая приманить его к себе, Август начал разговор с вопроса о собственных делах.

– Дорогой брат! – сказал он Петру, обнимая его и принимая взаимное объятие. – Мы действительно можем называться братьями, не думайте, чтобы я в моём новом королевстве мог сидеть сложа руки! Здесь тоже абсолютно всё нужно переделывать! Вы имеете дело с наполовину диким народом, встревоженным и послушным, я – с распущенной свободой, какой нет ни у одного народа на свете. Вы полагаете, что это так может остаться. Не для этого я стремился к короне, чтобы в неё только нарядиться. Мысли мои и намерения простираются далеко и широко. Вы мне можете подать руку. Границы моей Речи Посполитой мы можем отрегулировать согласно вашим давним желаниям, но вы мне должны будете помочь в наведении порядка, для сокрушения неудобных свобод. У меня есть обещание Бранденбурга, которому также есть что просить. Земли ему также могу дать, от признания подданства его избавлю, но то, что мне останется, присоединю как наследственную монархию и посажу на трон династию Веттинов. Вы на севере поднимете огромное государство, я с запада. Новое Бранденбургское королевство должно быть с нами, чтобы могло противостоять Австрии, которую я к себе присоединю. Царь Пётр внимательно слышал.

– О! О! – отозвался он, выпивая. – Польские паны будут для вас твёрдым орехом. Они тут править привыкли.

Август рассмеялся, помаргивая глазами.

– На это у меня есть способ, дорогой брат, – сказал он, – смотрите, что уже делается на Литве, там два таких фанатичных лагеря стоят друг против друга, что взаимно друг друга будут истреблять, а один из них, окупая победу, откажется от свобод. То же самое я привью к Польше, Divide et impera! – закончил он с обворожительной улыбкой. – Старая и безошибочная максима, не промахивается она никогда, а нигде нельзя её легче применить, как у меня.

– Народ рыцарский, войско… войско некогда билось хорошо! Были в Москве, – вздохнул царь.

– Войско! – засмеялся Саксонец. – Войско и сегодня на показ очень красивое. Некоторые полки крылья на спине имеют, но прошли те времена, когда на них летали, – и не вернуться! Их копья скорее для турниров, не для войны. Шляхта обленилась, из рыцарей стали землепашцами.

Царь внимательно слушал и покачивал головой.

– Да, – прибавил он, – у меня много дел дома, но у меня всё заново начинать нужно, когда у вас нужно исправить испорченное.

– Вы ошибаетесь, брат, – отпарировал Август, – у себя я также должен создать новое, потому что то, что есть, никуда не годится. Это последователи римлян и республиканцы, а мне нужно сделать из них послушных подданных.

– Жизни едва ли хватит на эту работу, – сказал Пётр.

Август налитым бокалом ударил о рюмку царя, который немного задумался.

– Брат, всё это сделаем, если пойдём согласно. Для вас Карл XII и Швеция – враги и препятствие, для меня они есть инструментом и средством. Мой дерзкий кузен должен нам уступить. Наследство его поделим.

– Бранденбургский также к нам для него присоединяется, – шепнул Пётр. – Я его боюсь, он хитрый, осторожный, ступает не спеша, но где стопу поставит, там держится. Смотрите, и теперь он начинать не хочет… а если бы наша нога поскользнулась? Подаст руку шведу.

Август менее быстрый и недавно заручившийся поддержкой Фридриха покачал головой.

– Это объяснимо, – сказал он, – он меньше нас теряет. Мы можем делиться и выкупать землёй… он – нет, ему тесно для будущего королевского величества.

– А кому из нас слишком широко? – отпарировал царь. – Меня турок душит. Рад не рад на будущее должен буду оставить войну с ним преемникам, пока не изгонят их или не истребят. Поэтому с вами должен мир быть… прочный мир.

– Такой крепкий, как мы двое, – прервал король, и, говоря это, смял в руке кубок, как лист.

Они вместе выпили. У Петра, который слегка нахмурился, прояснилось лицо и он не спеша произнёс:

– Покажи мне своих поляков. Я много о них слышал, но почти не видел. Я рад бы познакомиться с этими вашими цариками.

Польское войско, будучи в то время на марше подо Львовом, не слишком далеко находилось. Август, едва услышав желание царя, схватил звонок… вбежал паж; король приказал позвать секретаря и тут же ночью отправить письмо к гетману Яблоновскому, который немного ожидая этого вызова, с польным гетманом Шчесным Потоцким был уже готов двинуться. Старому Яблоновскому казалось, что было бы позором для польских войск, если бы на польской земле только саксонцы представились царю.

Полторы тысячи самых первых всадников, панцирных хоругвей, гусар готовилось сопровождать панов гетманов. Когда дошло до Яблоновского пригласительное королевское письмо, в котором было выражено, что царь не желает особенно быть на виду и только допустит к своему облику самых главных, едва гетман мог оборониться от сильно напирающих, потому что каждый хотел видеть царя на земле Речи Посполитой, великую особенность, а вдобавок царя, о котором рассказывали дивные вещи. Таким образом, одни с согласия и позволения гетманов, иные самовольно присоединились к их кортежу. Все особенно стояли за то, чтобы не дать саксонцам превзойти себя, поэтому те несколько тысяч всадников за Элиерами, между Элиерами можно было сосчитать; холоп в холопа, кони чудесные, доспехи и упряжь, стоившие тысячи дукатов. Кортежу Яблоновского мог бы сам король позавидовать.

В четверти мили от Равы гетманы пересели из карет на коней, и так в большом параде, под хоругвиями гетмана и бунчуками, с булавами в руках ехали прямо на рынок.

Король, которому дали знать, ждал их в шатре, и там принял Яблоновского с Потоцким. За ними тут же втиснулись главнейшие особы, любопытствующие поглядеть на царя.

Август приветствовал этих гостей отличным настроением, но, поглядев, что их был полон шатёр, и зная, как царь остерегается, чтобы не показываться лишь бы кому, сказал потихоньку Яблоновскому:

– Мой гость – муж оригинальный, а я, как гостю, должен угодить его фантазиям. Поэтому пойду его спросить, сколько и кого соизволит принять.

Говоря это, король ушёл, а через мгновение вернулся улыбающийся.

– Я предвидел это, – сказал он, – царь не хочет допустить до своего облика никого, кроме гетманов и сенаторов. Я в этом не виноват, пойдёмте.

Говоря это, король повернул к двери, ведущей из шатра в дом, и через него на двор, а из него тылами повёл только восемь особ за собой. В том числе сына гетмана, воеводу русского Яна Станислава.

С приветствием по-польски выступил старый гетман, не сомневаясь, что царь его понимает, потому что две родственные речи позволяли об этом догадываться.

Панская фигура старого Яблоновского, спокойная, очень благородная и ни в коем случае себя слишком не занижающая, так же не надутая, должно быть, произвела на Петра сильное и хорошее впечатление, потому что он не спускал с того глаз, и можно было угадать, что ему понравился, а когда тот докончил речь, после короткого раздумья царь сказал по-русски:

– Благодарю, ваши милости, что моего брата Августа королём выбрали.

Во время выступления и ответа, когда гетман всё больше приближался к царю, тот постоянно отступал назад, но позже очень пристал к Яблоновскому.

На разговор уже времени много не оставалось, потому что король следил за тем, чтобы значительнейшая часть дня проходила у стола, поэтому скоро дали знать, что обед готов, но в другом доме, в который пошли сначала монархи и гетманы, а сенаторы за ними.

Поскольку царь упрямо настаивал на своём инкогнито, Август сел посередине с правой стороны, по левую – Пётр, за королём – великий гетман, польный и сенаторы в ряд, за царём – Лефорт, Головкин и всё его посольство. Едва приступили к еде, уже наливали огромные рюмки и бокалы, а король объявил Яблоновскому, что тут речь о народной чести, чтобы поляки до дня их осушили.

– Наияснейший пане, – рассмеялся Яблоновский, – у меня голова слабая, опьянею.

– Ну, тогда опьяней, – сказал Август, – и я также надеюсь опьянеть, а думаю, что никто отсюда трезвым не выйдет.

Тогда начался обед, а скорее убийственная пьянка, весело и охотно, и продолжалась очень долго. Король, будто бы желая допустить сенаторов к своим переговорам с Петром, за столом объявил им, что завтра будут вызваны на конференцию в связи с будущими конъюнктурами. В этот день так хорошо уже все перебрали, что об этом даже и думать было нечего.

Оба Яблоновских, отец и сын, которым всё поведение короля было очень подозрительным, и в этом вызове поляков на конференцию видели только то, что действительно в нём что-то скрывалось. Для Августа речь шла о сокрытии договорённости о шведской войне с царём Петром, о которой на совещаниях никто и слова не вымолвил, хотя чувствовалась. Царь Пётр говорил только о Карловицком трактате, а в конце объявил общими фразами, что будет союзником Речи Посполитой и неотступным приятелем короля Августа, братом et cetera.

Всё это на вид довольно ловко составил король, но не всех сумел обмануть. Впрочем, время пребывания в Раве проходило на пьянках, объятиях, поцелуях с царём и на разглядывании войска, которым хвалился Август, а царь его уже с ироничной улыбкой восхвалял.

Со стороны хозяина угождению гостю было очень заметно и продвинуто почти до униженности. Царь же Пётр, казалось, принимает это как надлежащую вещь, холодно. За рюмками смеялись и целовались, остальное время неспокойно изучал глазами, что его окружало. Король ежедневно надевал самые изысканные костюмы, парчу с бриллиантовыми пуговицами, презентовал сам себя и двор торжественно, когда царь под предлогом, что багаж за собой оставил, ходил постоянно в сером потёртом кафтане и простой голландской грубой обуви, завязанной кожаными шнурками. Среди придворных трудно его было узнать, а можно было догадаться, пожалуй, только по уважению, какое ему все показывали.

По этой причине произошёл случай, который сильно разозлил короля. Пётр, как был своенравным и ни на что не обращающим внимания, вырвался на следующее утро по прибытии гетманов на поле, предназначенное для муштры, по которому много сновало разных всадников и пеших.

Конюший польного гетмана Шчесного Потоцкого, который никогда вживую не видел царя, на скаку неосторожно его задел, за что разгневанный Пётр начал хлестать его бичом, который имел в руке. Конюший, с которым было несколько товарищей, узнал его или нет, тут же достал саблю и резко бросился за уходящим Петром.

Нескоро задержали конюшего возгласом:

– Стойте, стойте! Это царь!

Запыхавшийся, пыхтя, прибежал Пётр к королю, который, к счастью, стоял поблизости с Яблоновским, и, наполовину смеясь, наполовину гневно, крикнул старому гетману Яблоновскому, которого как-то особенно полюбил:

– Твои ляхи хотели меня порубить!

Испуганный гетман сразу бросился, желая начать суровую инквизицию и совершить правосудие, но Пётр его остановил:

– Оставь в покое. Я его первый ударил! Тихо, лихо, нечего трубить!

Король мог даже позавидовать старому гетману, так очевидно царь предпочёл его другим. Серьёзность, возраст, благородный способ обхождения, в котором галантной униженности Августа не было, понравились ему, и, напившись, царь несколько раз повторял гетману, что, если бы он был у него, как отца бы уважал и слушал. Частично же этот эффект перешёл и на воеводу Русского, сына гетмана, которого по той причине, что держал у украинской границы Белоцерковь, царь называл «Соседом».

К королю, несмотря на большие деятельные усилия, чтобы его задобрить, Пётр был холоден. Они закрывались для ежедневных совещаний, на лице Августа видна была некоторая радость, но близкие отношения от какой-то чопорности не могли даже после пьянки появиться.

Наконец пришло время попрощаться и расстаться. Поскольку Пётр из-за поспешности оставил за собой экипажи и прибыл на простой карете, Август настаивал, чтобы принял дорожную карету вплоть до Москвы и военную стражу до границы. Кроме того, распорядились насчёт как можно более обильной еды и напитков в дорогу, и на память король подарил гостю красивую и дорогую трость, обсаженную бриллиантами, царь же Пётр поблагодарил его и, зная, что тот любил камни, дал Августу очень почитаемый, большой сапфир, чем его немало обрадовал.

Прощание союзников было по крайней мере на глаз очень сердечным, а по лицам Пребендовского и Флеминга легко было понять, что цель была достигнута. К событиям во время пребывания царя в Раве надо добавить и то, что Пребендовский, которого не любили и всё ему приписывали, хотя король был в хороших отношениях с поляками, едва не был побит Потоцким, коронным стражником, которого не допустили к столу, когда два молодых Яблоновских, хорунжий и коронный обозный, получили приглашение. Пребендовский, испугавшись, после обеда уже привёл пана стражника.

Так тайно для многих, но для иных уже явно готовилась неудачная война со Швецией, которой король пренебрегал, не мог даже предположить, что его ждало от этого юнца.

Никогда, может, такие близкие родственники, потому что они были двоюродными братьями, не были менее похожи друг на друга, чем Карл и Август.

Обходя то, что личное мужество и чувство собственного достоинства в Карле XII было аж до преувеличения и безумия продвинуты, что как солдат и вождь был деспотичным и не понимал, что ему кто-то смеет сопротивляться, как человек и как солдат, как вождь был это муж знаменитый.

Сама также внешность молодого короля поражала контрастом с Августом. Самая простая одежда из грубого сукна, без галлонов, без всяких знаков, огромные грубые ботинки, которых порой месяцами не снимал, ложась в них спать, чтобы быть готовым на каждый зов, презрение ко всякой роскоши, жизнь анахорета, трезвость, суровость обычаев делали его исключительным существом. Мечтал только о геройстве, о славе, и верил в то, что силой воли можно заменить даже телесную силу.

Ничем его на свете уязвить и сломить было нельзя.

Как человек был это почитатель идеала, добродетели, самоотречения, чистоты обычая. О мужестве говорить излишне, оно было продвинуто даже до дерзости и полного забвения. Презрение ко всему, что было внешним рисованием и традиционной формой, характеризовало его так же, как, напротив, для Августа разыгрывание комедии стало натурой.

Однако в эти минуты два будущих оппонента и противника ещё вовсе не знали друг друга. Какие имел представления об Августе Карл, трудно угадать, но Август не показывал ни малейшего предчувствия, чтобы легкомысленного юношу во что-то ставить.

Рядом с делами такого значения, которые по большей части король сдавал на Флеминга, а Флеминг для них в Польше пользовался ненавистным Пребендовским, романы шли своим чередом, Любомирская до сих пор царила над сердцем и умом Августа. Он занят был ей, что ни в коем случае не мешало поддерживать дружеские отношения с отправленной уже графиней Кенигсмарк, со Спигловой, со всеми бывшими любовницами и иногда завязывать новые мимолётные романы с французскими актрисами и кокетливыми дамами Лейпцигских ярмарок.

Распущенность короля простиралась до наивысшей степени, а прозрачность её в Польше казалась особенно чудовищной и возмутительной. Вынужденные из интересов католицизма поддерживать Августа иезуиты и иные духовные лица этим его поведением не раз были доведены до отчаяния, не в состоянии оправдать и защитить.

Они обвиняли всех во лжи, но Август назавтра, как бы наперекор себе, осуждал сам себя. Эти карнавалы и Лейпцигские ярмарки, на которые он ездил специально, чтобы в обществе француженок и итальянок, прохаживаясь с трубкой во рту, опустить своё королевское величие, – беспокоили и несчастную Любомирскую.

Её заблуждение относительно постоянства отношений с королём не могло удержаться долго. Должна была делать вид, что о конкурентках ничего не знает, чтобы не дать повода к разрыву. Ибо не имела ещё ничего, кроме небольшого количества драгоценностей и больших обещаний.

Впрочем, прекрасная Уршула предвиденную катастрофу могла вынести легче, чем женщина, которая бы действительно привязалась к Августу. Любомирская имела ту натуру кокеток в целом, которые в первый момент для завоевания себе кого-то готовы жизнь отдать, но всё это их безумие, чем более сильное, тем менее продолжительное. Сила его всегда объявляется в противоположном отношении к постоянству. Потом малейшее побуждение вдруг остывает.

Красивая пани подкоморина потеряла сознание, когда король упал с коня, развелась с мужем, пошла против семьи, терпела презрение и род изгнания из общества, но, пережив это ради короля, уже через несколько месяцев была доведена до имитации любви, которая полностью остыла.

Король же по многим причинам держался с подкомориной.

Во-первых, осталась ещё частица страсти к ней, которую прекрасная Уршула очень ловко умела питать. Затем, в Польше подкоморина для него была необходимым инструментом. Через неё он попал к примасу, над которым нужно было бдить, она часто могла ему объяснить и уладить то, чего не мог ни Флеминг, ни Пребендовский.

Любомирская предвидела, что в сердце короля не сможет удержаться, хотела только добыть титул и содержание.

На вид лёгкая, легкомысленная, кокетливая, даже несдержанная, в действительности она была неслыханно ловкой и хитрой, а эта внешность бабочки, эта измена, эти обманные ошибки, какие совершала, слабость, за которую её семья упрекала, – были досконально рассчитаны и приготовлены.

Даже самые хитрые, которых обмануть и сбаламутить было чрезвычайно трудно, давали ввести себя в фальш, таким досконально естественным казалась её поведение. Одним из средств пробуждения доверия было менее обычное, а значит, наиболее эффективное.

Она специально делала явные ошибки, чтобы ввести в заблуждение тех, кто подозревал бы её в слишком мудром расчёте.

Ревнивый и подозрительный Август никогда её не подозревал. Этот обморок во время турнира был гарантией привязанности, которая тем сильней объявлялась, чем больше остывала.

Кроме того, подкоморина в отношениях с королём умела их удерживать на некоторой идеальной высоте, когда Август куда-то сходил, аж до самых последних пределов бесстыдства и распоясания. С ней всегда он должен был играть роль рыцарственного любовника, героя, полубога. Любовь к ней имела эту особенность и это делало её сносной непостоянному пану. Он находил в ней некоторое отличие. С французскими актрисами он допускал почти скотские шалости.

Враги подкоморины, которые были среди немцев, так же как друзья, не смели ничего ещё начинать против неё, так как до сих пор она была сильной.

Король оказывал ей как можно большее уважение. Была это первая полька, большого имени и семьи, которая для него пожертвовала головой мужа, семьёй, всем. Этого не сделали для него ни Кессель, ни Кёнигсмарк, ни Фатима-Шпигель, ни де Ламберг-Эстер. Тех он мог вознаградить, давая им мужей, у этой отобрал его… поэтому он должен был сторицей заплатить за это. Любомирская понимала своё положение и, несмотря на свою кокетливую натуру, не дала королю ни малейшего повода для подозрения и разрыва отношений.

Занятый своей таинственной политикой, Август иногда целыми месяцами не мог видеть подкоморину Тогда кружили между ней и королём самые горячие письма, самые чувствительные заверения в любви и вскоре потом надежда на потомство осчастливила пани подкоморину. Было это то одно, чего сильнее всего она желала… Король не мог уже, дождавшись ребёнка, меньше сделать для неё, чем для Авроры.

После своего возвращения в Дрезден и неожиданного вызова к королю, положение Витке изменилось полностью. Он дошёл как раз до того, чего желал; король его знал и рассчитывал на его службу. Но с другой стороны Витке не мог заблуждаться. Константини, который пользовался им для себя, был к нему приятельски расположен, теперь от страха, как бы не быть поверженным, он становился подозрительным, а королю попросту враждебным.

Мазотин уже имел тут такие большие заслуги и думал, что Августу он так необходим, что избавиться от нового человека, Витке, считал очень лёгкой задачей.

Сразу после королевской аудиенции Константини позвал его к себе.

– Ну, – сказал он ему, – видишь! Ты мне обязан за то, что рекомендовал тебя королю. Понимаешь! Будь мне благодарен и служи верно, потому что как легко мне было тебя рекомендовать, так ещё легче будет отправить прочь.

– Но, ради Бога! – отпарировал Витке. – Как можете вы допустить что-либо подобное, я без вас шагу не сделаю…

Подали друг другу руки и расстались.

К самым мудрым средствам удержания короля в своей власти Любомирская относила как можно более заботливое слежение за каждым шагом любовника. Около неё были пажи, которых она умела приманить на свою сторону, и польские паны, которые ей доносили о самых мелких подробностях.

Она верно подозревала Константини, потому что тот, не смея ещё ничего предпринять, замахивался на то, чтобы король порвал с Любомирской и завязал отношения с кем-нибудь более доступным для итальянца. Ей сразу донесли о Витке, потому что на дворе догадались, что король, который с великой похвалой о нём отзывался, не преминет им воспользоваться.

Подкоморина тут же затронула все пружины, чтобы узнать Витке и привести на свою сторону. Это было нелегко, но, пробуя, расспрашивая, княгиня вышла на Пшебора. Тот же вовсе ей не нравился, использовала его только как посредника; она полетела к нему просить, чтобы привёл к ней Витке. Объяснить этот каприз было легко. Купец жил в Дрездене, подкоморина хотела туда переехать, ей было нужно с ним познакомиться.

Витке мог быть ей в этом полезен.

Уже тогда Август обдумывал, куда её поместить, а всемогущий ещё Бехлинг, друг сердца графини Эстер, начинал против неё интриговать. Для защиты от него и безопасной жизни в Дрездене, для объяснения отношений на дворе подкоморина нуждалась в ком-то. Витке мог ей в этом и у короля послужить. Поэтому она постаралась притянуть его к себе и приобрести. Витке был и не таким опытным, и не таким проницательным, чтобы в этом догадаться о какой-то интриге. Любомирская показалась ему восхитительной! Её очарование полностью его подкупило. Служить ей, ему казалось, это в то же время дать доказательства верности королю. Не показалось ему даже странным, что она поручила ему сохранять тайну и пригрозила, чтобы Константини не открывал её. После двух тайных встреч с Любомирской, купец целиком уже был на её стороне. Секрет, каким заслонялись эти отношения, казался ему естественным.

Таким образом, вдвойне втянутый, об отступлении он не мог уже и подумать.

III

В Белянах, под Варшавой, где король приказал поставить себе новый летний дворец, скрывая в нём свои романы и пьянки, чтобы за них поляки его не высмеивали, в приёмной, полной саксонской и польской службы, царила мёртвая тишина.

Одни на других поглядывали с каким-то страхом, тревогой, неуверенностью, что им предпринять. На первый взгляд входящему было видно, что они что-то ожидали, что создала панику, должно быть, какая-то новость.

Из покоев, в которых король тогда находился, ничего не было слышно, а к ним обращались глаза и уши службы. Некоторые осторожно на цыпочках приближались к дверям, желая прислушаться… тщетно…

Некоторое время назад прибежали сюда сенаторы, самые близкие к его величеству, преданные ему, съехались саксонцы, вбежал Пфлуг, прибыла бледная Любомирская… Всё это исчезло в глубине покоев, в которых царило зловещее молчание.

Саксонская и польская служба, среди которой, необычная вещь, видны были старшины и фавориты: Константини, Хоффман, Спигль и Витке, обычно сторонящиеся друг друга и держащиеся отдельной кучкой, сблизились друг с другом и обменивалась вопросами и ответами.

Едва проходил год с тех прекрасных надежд, которыми кормился Август после съезда с царём Петром в Раве, но положение неожиданно страшно изменилось. Этот неосторожный юноша, которому предвещали верную погибель, нанёс в Дании тяжёлое поражение противнику, царя Петра побил под Нарвой… Август стоял против него со своей преобладающей артиллерией и лучшими людьми под Ригой, ожидая победных вестей от Флеминга. Одни саксонские пушки должны были стереть шведов в порошок.

От Флеминга приехал в Варшаву гонец. Что принёс? Не знал ещё решительно никто, но распространялась тревога. Победы не объявлял, это точно.

Из Варшавы в Беляны по очереди приезжали на конях и каретах королевские приятели, с бледными лицами вбегали в покои и исчезали в них. Царило гробовое молчание.

В приёмной стоял Мазотин, он смотрел в окно, а на его сморщенном лице можно было прочесть больше, чем неуверенность и заботу. Он и Витке, который похудел, побледнел и в этой службе господину и Любомирской постарел и измучился до неузнаваемости, поглядывали друг на друга и многозначительно покачали головами.

Остальные слуги сновали около них, желая зацепить и расспросить, но Константини и Витке пожимали плечами, ни на какие вопросы не отвечая. Это ожидание протянулось неожиданно долго.

На протяжении всего этого года готовились пойти на шведа. Август личным посольством Галецкого усыпил его, заверяя, что Оливский трактат сохраняет… а потом ковали и готовились к войне…

А король тем временем?

Король казался непомерно занятым, а ничего не делал.

Прислуживался Флемингом, генералами, придворными, женщинами, шпионами, рассуждал и комбинировал, ездил, издалека поглядывая, тут и там, но ни своими развлечениями, ни любовницами, ни пирами и пьянками не пожертвовал политике.

Оставляя себе правление издалека и сверху, он не чувствовал на себе обязанность в исполнении.

Бросал приказы Флемингу, казалось, был уверен, что Провидение и люди имеют обязанность их исполнять, не требуя от него жертв даже развлечений и наслаждения жизнью.

В течение этого года Любомирская дала ему сына Ежи, Chevalier de Saxe, который так же, как сын Авроры Мауриций, был признан, а прекрасная Уршула звалась княгиней Цешинской. Таким образом, она дошла до той грани своих желаний, к которой направлялась, и казалось ей, что короля привяжет, удержит при себе.

Он был с ней очень нежным, почти преувеличенно уважительным, а княгиня этому радовалась, не понимая того, что это были признаки равнодушия.

Ближе знающие Августа, как хитрый Мазотин, хорошо понимали, что не долго уже было правление Любомирской, и что по очереди появлялись всякие признаки усталости и пресыщения. Всё чаще сбегал Август от княгини на тайные экспедиции и охоты. Один Константини или его сопровождал, или выдавал осведомлённость о цели этих путешествий.

Перед Любомирской политика чаще всего служила отговоркой отдаления, усталости и очевидного охлаждения.

Прекрасная Уршула пыталась разогнать тучи. Король отвечал ей вынужденной нежностью, но между ними остывал воздух.

Любомирская проклинала политику, ждала, чтобы как можно скорей повергли шведа, забрали Лифляндию и пропели Те Deum.

В минуту, когда эта могильная тишина наполняла приёмные дворца в Белянах, в кабинете, рядом с выкроенной, побелённой, причёсанной, улыбающейся, дивно красивой княгиней сидел ещё король с лицом наполовину мрачным, наполовину утомлённым.

Он жаловался на Флеминга, что не давал ему о себе известий, когда со вчерашнего дня уже расставленными границами должны были подойти. Сколько бы раз он это не повторял, Уршула несмело заглядывала ему в глаза, дрожали её губы, казалось, готовится что-то сказать и не хватало ей отваги.

Она знала непомерную резкость короля, который от легкомысленного смеха иногда переходил в яростный гнев, и тогда, как обезумевший лев, готов был давить и убивать, что ему попадалось.

Таким образом, прекрасная пани мурлыкала, смягчая его и лаская, а король, хоть ему хотелось зевать, нежно ей улыбался.

Только запертые двери отделяли их от залы, в которой тихо, явно встревоженные, стояли все приятели короля. Уже одно их громадное скопление в Белянах не предвещало ничего хорошего, а лица выражали беспокойство и непередаваемый ужас. В них почти можно было прочесть отчаяние. Несмотря на великое усилие, чтобы сохранить молчание, среди этой давки иногда слышался ропот.

Рассеянный и неспокойный король, несмотря на старания княгини, вдруг навострил уши. Дошёл до него шелест и бормотание, в котором догадался о значительной численности собравшихся, хоть их тут в этот час ожидать не мог. Без раздумья, хотя княгиня схватила его за руку, желая задержать при себе, он сорвался, побледневший, и бросился к дверям, которые вдруг отворил настежь.

Вид этой толпы друзей, во главе которых стояли первейшие сенаторы и духовные лица, временно привёл его в остолбенение. Одни их лица несли какой-то ужасающий приговор. При виде короля все с тревогой начали переглядываться.

Спереди стоял Денбский.

Август быстрым шагом приблизился к нему.

– Что это? Говори! – воскликнул он. – Поражение? Говорите!

И он с такой настойчивостью подбежал к епископу, а от него к Яблоновскому, словно хотел их задушить дрожащими руками. На ком-то должен был сорвать эту ярость. Денбский, знающий его уже, воевода, все, сколько их было, хотя готовились осведомить его о тяжёлом поражении под Ригой, потеряли отвагу, говорить не смели. Между тем молчание усиливало гнев и раздражение.

Король напирал на Денбского.

– Говори, священник! – крикнул он порывисто. – Говори… что от меня скрываете? Я десять дней ношу в себе предчувствие поражения. Должно быть, оно меня встретило, как датчанина и царя…

– Поражение, – отозвался в конце концов Денбский, – оно не такое значительное, как у союзников… Флеминг позволил себе убежать. Не битва была, но предательское нападение.

Затем неосторожный Пфлуг, ломая руки, воскликнул:

– Восемьдесят наших пушек… око из головы нам вынули!

Август стоял, точно не понимал, вдруг бросился к окну [это было на втором этаже), вырвал его, разбивая, и намеревался выскочить. Все, сколько их там было, обняли его, не пуская. Из другого покоя вбежала княгиня и встала перед ним на колени. Август стоял дрожащий, мечась.

– Ваше величество, – воскликнул Пфлуг, – пушки можно другими заменить, вас нам никто и ничто на свете не сможет заменить.

Что тогда делалось с королем, только по его бледнеющему, краснеющему, меняющемуся лицу можно было догадаться. Одежду, застёгнутую на груди, он разорвал, чтобы вздохнуть. Хотел крикнуть, не хватило ему голоса, только выпалил из уст:

– Коня! Коня!

Немцы, которые знали, что он не раз в гневе был суровым в его укрощении, до издыхания загонял коня, не колебались послушаться приказа, хотя княгиня легла у его ног, умоляя. Он не видел ее даже… и просил коня!

Константини бросился к конюшням, но вместо коня для короля, приказал привести верховых, сколько их было, потому что одного отпустить его не хотел.

Когда привели его сивого иноходца, Август, как стоял, ничего не беря в голову, только судорожно, бессознательно припоясав саблю, выбежал, расталкивая тех, что стояли у него на дороге… прямо к коню… Несколько саксонцев, несколько из польской молодёжи вскочили на поданных скакунов, чтобы его сопровождать.

Полагали, что король устремится в Варшаву – между тем, кажется, что он не смотрел направления, вбил шпоры коню и пустился галопом вслепую.

Все остались во дворце, в ожидании и тревоге, как ошарашенные, молчащие – ждали, а женщины выносили бессознательную женщину.

Король и сопровождающие его исчезли с глаз среди окружающих деревьев.

Началось что-то непонятное, непонятное для тех, которые гнались за королём.

Кровь коня текла под вбитыми в брюхо шпорами. Конь и наездник, оба разъярённые, боролись друг с другом. В безумной гонке сивый перескакивал колоды, заборы, рвы, а король стегал, душил коленями, шпорами срезал ему бока. Всю свою ярость выместил на нём. Он обезумел. Преследующие поглядывали друг на друга с неописуемой тревогой, казалось, что в любую минуту он и конь упадут оба, но конь был достоин всадника. И он бушевал и безумствовал.

Выехав из леса в поле, Август промчался ещё несколько стай, но уже тот сивый, которого так душил коленями, что вконец ему не хватало дыхания, начал покачиваться.

Наконец он упал. Всадники остались вдалеке, не имели времени ещё нагнать короля, когда тот стоял дрожащий, соскочив с седла.

Сивый поднял к нему голову, покрытую пеной, смешанной с кровью. Тогда блеснула сабля, извлечённая из ножен, и одним ударом Август отсёк голову любимому иноходцу.

Было в этом что-то такое дивно безумное, что все задрожали, потому что подумали, что также в эти минуты человека убил бы, как коня.

Вид этого ручья крови, который его обрызгал с головы до ног, усмирил вдруг безумие. Август упал на землю, отбрасывая прочь окровавленную саблю. Затем прибежали, окружая его, немцы и поляки.

Удивление было непомерным. Август казался остывшим и только зубами скрежетал так, что по собравшимся прошла дрожь.

Никто долго не смел говорить. Король задыхался ещё, весь испачканный кровью. Глаза его блуждали по кругу, ничего не видя. Пфлуг начал говорить ему, но он, казалось, не слышит, не понимает. Не знали, что предпринять.

Все стояли, окружив сидящего на земле, среди лужи крови, которая вытекала из убитой лошади.

Так прошло мгновение, кажущееся долгим, как век. Август огляделся, приходя в себя, содрогнулся, отряхнулся и пытался встать.

Тогда Пфлуг с одной стороны, Яблоновский с другой подавали ему руку. Он встал на ноги. Привели сильного коня, но немцы настаивали, чтобы его конюший подвёл его к руке. Подобрали самого сильного гайдука. Король не сопротивлялся, казалось, не знал, что с ним делалось.

После того безумного бега этот поход с возвращением шёл нога за ногой. Август даже вожжей не брал в руки. Конь, которого он иногда судорожно сжимал коленями, останавливался и дышал. Наступал отдых и шли дальше.

Так дошли до леса и наконец до дворца на Белянах уже в сумерках.

Тут, что было гостей, к которым прибавились ещё недавно прибывшие из Варшавы, все стояли во дворе, с тревожным ожиданием возвращения, и короля приветствовали с радостью. Только кровь, которой он был испачкан, сначала вызвала испуг, но служба её объяснила.

Король так дал себя довести до крыльца, соскочил с седла и с Константини и Хофманом вошёл в свою спальню.

В покоях все ждали.

В течение всего этого времени встревоженная княгиня Цешинская плакала, теряла сознание, бросалась бессознательная, пока король не вернулся. Хотела тут же бежать к нему. Константини не допустил.

Когда это происходило, сидящему на кровате Августу Пфлуг читал письма и рапорты Флеминга, а скрежет зубов сопровождал тихий его шёпот.

Король ни словом не прервал чтения. Уже было окончено и немец собирался начать соболезнования и утешения, когда нахмуренный пан наказал ему молчание. У изголовья стоял доктор.

Затем, оглядевшись вокруг, Август сдавленным голосом потребовал вина.

Доктор хотел запротестовать, но грозный взор короля не позволил отворить ему рта.

– Вина! – повторил он во второй раз.

Константини, который понимал каждый его кивок, начал раздевать его и одевать. Постепенно всё усмирялось и успокаивалось. Две огромные рюмки выпили одну за другой… и он начал поносить Флеминга.

Никто прерывать не смел. Он всё больше оживлялся.

Протянулось так до ужина.

Княгиня почти всё время стояла у дверей, но служба её не впускала. Успокоило её только, что король вполне приходил в себя и вскоре совсем будет усмирён.

Накрытый для ужина стол ждал. Константини что-то шептал. Август медленно поднялся и направился к столовой. Там он занял обычное своё место. Подчаший по кивку налил ему вина. Поляки, ещё не пришедшие в себя после того, что видели, с удивлением заметили, что король начал есть. От всей ярости осталась на его губах насмешка.

Ожидали, что говорить будет о том, что его довело до такого отчаяния, между тем, Август заговорил о вещах совсем нейтральных. Спросил одного из поляков, видел ли, как он отсёк коню голову, а после утвердительного ответа сказал:

– Второй раз в жизни.

Замолчал потом и тихо шепнул имя иноходца, который был его любимцем.

Он подбирал темы для разговора так, чтобы с тем, что произошло, не имело ни малейшей связи. Было в этом что-то такое непонятное для тех, что его первый раз видели в таком состоянии, что, не смея отворить рта, поглядывали друг на друга. Постепенно под влиянием вина, какого-то размышления и борьбы с собой, лицо начинало проясняться.

Пфлуг ему что-то шепнул. Он встал из-за стола, не прощаясь с сотрапезниками, и с рюмкой в руке вышел медленным шагом… Едва двери за ним закрылись, когда прибежавшая с плачем княгиня повисла у него на шее.

– Пане мой! Король мой! Ты меня чуть ли не до смерти довёл.

Август поглядел на неё и сжал ей руку.

– Иди отдыхай, – сказал он тихим голосом, – иди отдыхай. Всё прошло… мне нужно отрезвиться…

Говоря это, он поцеловал её в лоб и, не слушая умоляющую, вернулся к гостям…

Тогда началась ежедневная пьянка с той только разницей, что король пил гораздо больше, а остался вполне трезвым и, вместо того чтобы быть любезным и вежливым, он сочувственно был насмешливым и злобным.

Об этом первом поражении под Ригой, которое было вестником целого ряда поражений для короля и Речи Посполитой, не по своей воле втянутой в войну со шведом, ни слова, ни малейшего напоминания не было.

Далеко за полночь, когда все товарищи, побуждаемые им к выпивке, уже сидели бессознательные, а некоторые из них обессиленные лежали на столах, Константини с помощью слуг проводил неожиданно пьяного короля до кровати[8].

Назавтра княгиня Цешинская с великой опаской ожидала короля, но ночь и застолье, казалось, делились друг от друга на два момента, которые друг с другом не имели никакой связи.

После безумия, усмирённого кровью, наступил дальнейший ход повседневной жизни.

По своей привычке, Август снова сдал всё на услуги помощников, а сам искал развлечения. По его мнению, в несчастье были виноваты люди, он сам совсем ни в чём себя не упрекал. Флеминг также возлагал вину на своих подчинённых, а король, который доверял ему и зависимо к нему привязался, принимал его сторону.

Этот саксонский отряд войск, на который в лагере так внезапно напал Карл XII, почти весь был уничтожен, а что хуже, восемьдесят дорогих пушек, часть которых была позаимствована у герцога Бранденбурского, попала в руки к шведам. Запасы пуль, пороха, амуниции, дорого оплаченные, попали в руки победителей.

Бранденбургский союзник, который обещал подкрепление, с той минуты отступил и не двинулся, оставляя царя Петра и Августа одних с датчанином в этой ловушке.

В Польше весть о поражении под Ригой вызвала страшные впечатления. Тут в свежей памяти ещё были шведские войны при Яне Казимире. Карл XII выступал как достойный последователь своего предшественника. Возбуждение умов во всей Речи Посполитой было великим и бременем пало на Августа. Скрытые его неприятели уже им воспользовались.

Назавтра княгиня Цешинская долго напрасно ожидала короля. Он на минуту показался на пороге и холодно, хотя с заискивающей любезностью просил её, чтобы вернулась в Варшаву, сам обещая там быть.

Она не смела ему противоречить, но в этот день в стеклянном взгляде, брошенном на неё, княгиня вычитала как бы приговор. Уставшему нужны были более сильные впечатления, чем те, какие после нескольких лет совместной жизни княгиня могла с собой ему принести.

Константини это как нельзя лучше понимал.

Витке и он сидели в этот вечер вместе.

– Всё это изменится, – говорил итальянец, – мы ещё достаточно сильные, чтобы исправить вялость Флеминга и отомстить шведам, но королю нужны более сильные развлечения, чего-то новое, не эту княгину которая ему надоела.

Витке возмутился.

– Что вы говорите, – воскликнул он, – всё-таки теперь она, дав ему сына, несомненно, дороже королю, чем была.

Итальянец начал смеяться.

– Ты его хорошо знаешь, – начал он насмешливо. – И чем же помог Мауриций Кёнигсмарк? Именно теперь он уже достаточно имеет и Цешинской. Чего она может ещё требовать? Имеет княжество Цешинское, равного которому ни одна не получала, кроме него Хоиерсверде, и столько имений на Лужицах!! Есть с чего в Дрездене жить на королевской стопе.

– Потому что также она к ней привыкла, – отозвался Витке.

– Сомневаюсь, чтобы король когда-нибудь у неё это отобрал, – прибавил Константини, – а больше желать, пожалуй, не может.

– Как это, отобрал! – крикнул купец. – Разве это возможная вещь…

А Константини, взявшись за бока и подойдя к Витке, поцеловал его в голову.

– Кто даёт, тот имеет, я надеюсь, право отобрать… Я ни за что не ручаюсь. А ты, приятель прекрасной Уршулы, смотри лучше и думай, не найдёшь ли ему другой красивой девушки где-нибудь. Если бы нашёл, я бы разделил с тобой награду.

Витке аж попятился.

– Я для этого не пригожусь, – сказал он. – Даже если бы мне сам господин приказал, к продаже людьми не имею ни таланта, ни охоты.

– Что ты думаешь? – прервал, хмурясь, Константини. – Наша служба не знает границ. Когда нужно убить, мы должны сбиров насадить, когда захочется свежего куска, наша обязанность им обеспечить. Иначе, что из тебя за слуга?

Витке не отвечал ничего, отступил немного к дверям. Константини был целиком занят той мыслью, что Августу нужно было сильное отвлечение, а того ему никто не мог дать, кроме женщины.

– Видишь, – сказал он Витке, – когда кости у кого ломит, доктор приставляет пластырь из испанских мух, пока не будет нарывать. Девушка будет ему тем пластырем, иное ничуть не поможет, даже победа над тем проклятым шведом!

Через несколько дней потом король уже пребывал в Варшаве, когда совсем неожиданно объявили ему прибытие Авроры с соболезнованием.

Кёнигсмарк почти всегда возила с собой Спиглову поэтому, кроме княгини Цешинской, с соболезнованиями представились две утешительницы.

Август почти всех их всегда принимал с большой галантностью, любезностью, почти кокетством, одаривал иногда, приглашал на ужин, посещал, но ни одна из тех Ариадн, однажды оставленных, заново себе сердца, а скорее чувства, добыть не могла. Новинка, даже наименее заманчивая, больше к себе притягивала.

Он принял, однако, прибывшую Аврору очень любезно, поехал к ней и просидел довольно долго. Кёнигсмарк пробовала его утешать, с первым, однако, словом брови его стянулись и он порывисто повернул разговор на другой предмет.

Был это его обычный способ избегать болезненных впечатлений. Вместо того, чтобы искать против них помощи, Август их игнорировал. Как тот страус, прячущих голову перед надвигающейся опасностью, ни думать о ней, ни говорить не хотел. Провидение и люди имели обязанность избавить его от всяких напастей судьбы.

Вместо того, чтобы говорить о шведе и о войне с ним, он сначала развлекался с Авророй рассказом о польских дамах, о деревенский нарядах и обычаях, о слухах с варшавской брусчатки и собственной грязи, потому что значительнейшая часть города была не замощена.

Только после довольно долгого общения с всегда прекрасной шведкой, вставая со стула, он сказал в шутку.

– Кто знает? Может, вы мне ещё можете пригодиться, Каролик – ваш король, вы шведка. Он юн, а вы имеете силу очаровывать и разум. Кто знает? – повторил он. – Можете быть посредницей между вашим королём и приятелем.

Аврора сжала ручки.

– Я жизнь за вас и для вас готова отдать, – сказала она, – приказывайте.

– О! Сегодня ещё нечего для вас делать, – сказал король, – я предпочёл бы побить его и унизить, нечего с ним договариваться, но…

Не кончая, он пожал плечами.

Аврора, которой это упоминание о посредничестве с Карлом XII было чрезвычайно желанным и многообещающим в будущем, рассталась с Августом, полная надежд и грёз. Ей, может, казалось, что восстановит у него прежнее расположение и милость.

Об этом тут же разошлась по городу новость, а Витке, который тайно служил княгине Цешинской, прибежал узнать, осведомлена ли она уже о своей сопернице. Вышла к нему прекрасная Уршула, немного грустная, но ещё больше уставшая.

– Я знала, что приехала Кенигсмарк, – сказала она, – но я не боюсь! Ни она, ни другая не вернёт его, раз потеряв, пожалуй, лишь на какой-нибудь час, когда он будет очень уставшим.

Она подвигала белыми плечами.

– Новых больше боюсь, – добавила она, – а чем больше не везёт королю в Польше и Лифляндии, тем я больше опасаюсь, как бы он не искал сильных отвлечений.

Она вопрошающе поглядела на Витке.

– Нового нет ничего, – ответил купец, – король больше занят политикой, чем романами.

– Вы его не знаете, – вставила Уршула, – чем больше не везёт, тем сильнее желает развлечения. Я рада бы, чтобы искал его не где-нибудь, только среди французских актрис.

Из тех, которые каждый день могли видеть короля и были допущены к его обществу, за исключением самых близких, мало его кто мог понять. Среди самых грозных опасностей, самых страшных передряг и расстройств на родине, когда можно было думать, что всей душой и всей силой он отдаётся спасению себя и родины, Август развлекался, показывал себя гордо-равнодушным на поражения, пренебрежительно трактовал важнейшие дела. Отсюда некоторые считали его великим политиком, когда самый обычный эгоизм, не рассчитывающий на завтра, владел им и был стимулом к деятельности. Полагался на своих прислужников, в Польше – на Пребендовского, в Саксонии – на Фюрстенберга и Флеминга. Впрочем, не должна ли была сама судьба, временно разочаровав, немедленно вытянуть его из этой ловушки.

Как те императоры старого Рима, как прототип Людовика XIV, Август считал себя существом исключительным, которому всё было разрешено, которого боги и судьба должны были защищать.

В этой борьбе с Карлом XII, чем дольше и неудачней она шла, тем равнодушней он на неё взирал, будучи уверенным, что вернёт то, что утратил. Как? О том судьба должна позаботиться. Только в самые счастливые часы, казалось, он хочет узнать, что несчастье коснуться его не могло.

Гораздо сильней это чувствовали люди, окружающие короля, потому что его падение было их крахом.

Любомирская, до сих пор находящаяся в милостях, из всех любовниц щедрее одарённая, потому что больше всех пожертвовала, хоть не любила короля, заливалась слезами, предвидя и тревожась, что станет такой же пренебрегаемой, как Аврора.

Вернуться в польское общество, к семейным отношениям, за исключением одних Товианьских и примаса, она не имела ни перспективы, ни надежды. Любомирские, даже в родственных связях с ней самой, из старой польской шляхты, честь которой была дороже всего, не допускали её на глаза. Она предлагала им помощь, выхлопотать у Августа должности и староства, они отказывались от неё что-либо принимать.

Среди иных пан староста Горский, который через жену был с ней связан, при воспоминании о прекрасной Уршуле затыкал уши себе и на двери указывал тем, кто решался о ней ему говорить.

– Разве я мог бы пани, королевскую душку ввести в свой дом, и мои дочки должны были бы ей кланяться, – кричал он, – жена – её уважать, а я – целовать руки! Никогда на свете!

Всякие инсинуации, просьбы, унижения не помогали. Горский первый бросил на неё анафему, никто не смел поднять голос в её защиту.

– Короля с его неприличным распутством сношу, – восклицал староста, – потому что должен, а Речь Посполитая велит мне его уважать. Бог, не я, будет его судить; но на этом достаточно, не может меня ничто вынудить кланяться Урияшевой.

Убедившись, что в Польше ни драгоценностями, ни своим княжеским титулом, ни роскошной жизнью не сумеет себе обеспечить безнаказанность, Любомирская в предвидение падения, в котором была уверена, увы, уже оглядывалась на тех, кто бы ей мог заменить Августа.

Легко его было найти, пожалуй, на саксонском дворе, но и там, начиная от канцлера, у неё было много фанатичных неприятелей. Таким образом, попеременно то попытки сближения с собственной семьёй, то с чужими постоянно следовали друг за другом.

Август, однако, до сих пор продолжал, по крайней мере внешне, быть ей верным. По многим соображениям прекрасная Уршула отвечала лучше других его требованиям.

Была красивой, остроумной, мягкой, не надоедающей сценами ревности, делала ему честь своим двором, респектабельной жизнью и положением, на каком умела удержаться. Наконец она стерегла ему примаса, который, на вид сдавшись, действовал против него. Так же никакая другая не произвела на него в эти времена большего впечатления.

И то ей даже считал за добро, что для его покоя примирилась с Авророй, не принимала за зло проведённых у неё вечеров, а когда возвращался, она кокетливо ему улыбалась.

Он не угадывал, что делалось в её душе, и как она мучилась, предвидя будущее. Судьба отомстила ей за мужа, но она сносила своё мучение, не показывая этого ни перед кем, не жалуясь, улыбаясь, наряжаясь всё изящней, затмевая блеском всех женщин, выступая, как королева.

А поскольку королева протестантка никогда не показывалась в Польше и титула соответствующего не носила, Любомирская в некоторой степени её здесь заменяла.

Во время этих передряг, какие вызвали война с Лифляндией, потом борьба в Польше и братская ссора в Литве Огинских с Сапегами, король постоянно переносился с места на место, созывал съезды, совещания, сеймы, соединялся с войском, наведывался в Краков, Варшаву, вырывался без разрешения в Дрезден, в Лейпциг… и неутомимая княгиня Цешинская гонялась за ним, сопутствовала ему, не давая себя бросить. Появилась в столице Саксонии, объединяя там себе союзников и неприятелей канцлера Беклинга, который против неё интриговал; бегала потом в Варшаву, в Лович, в лагерь, за которым всегда бесчисленное множество дам и женщин разной кондиции тянулось, чтобы король забыть о ней не мог.

Витке тем временем подслушивал, доносил ей, давал советы.

Но и он сам в них нуждался, связанный, используемый другими, потеряв свободу, страдал и в деньгах, и в торговле, и в свободе.

Король использовал его для самых щепетильных услуг и платил обещаниями. Константини страхом и угрозам его держал. Неудовлетворённая любовь к Генриетке не давала ему отдалиться, а тем временем бедная старушка мать замучилась работой и посылала за ним, умоляя, чтобы возвращался.

Витке иногда, взволнованный, срывался уже ехать, решался победить слабость, убежать и вернуться к отцовскому режиму жизни. Чаще всего, когда это хорошее решение собирался привести к исполнению, звал его Мазотин, король давал поручения, княгиня Цешинская звала, и Витке оставался в городе.

Со дня на день он откладывал так исправление, к которому у него не хватало сил. Не приобрёл ничего, чувствовал своё унижение и падение, а собственными силами не мог выбраться из этой трясины.

Смело можно сказать, что все, что окружали Августа II, что ему служили, что были в какой-либо с ним связи, падали его жертвой, потому что всех безжалостно себе жертвовал. Так же, как с прекрасными дамами, которых удостаивал выбором, а вскоре остывший, самым равнодушным образом бросал, обходился с фаворитами, с инструментами своей политики, интриг и вождями своих войск. Сердце в нём никогда не откликалось.

С самой холодной кровью он обрекал свои жертвы, когда ему это было нужно, сам никогда не малейшей минуты не посвящая им. Изысканная галантность и любезность служили ему только для маскировки эгоизма и на заслонение неприятных сцен и оправданий.

Любомирская научилась примером Авроры и других своих предшественниц, что, желая себе обеспечить привязанность короля, нужно было ему всё прощать, аж до явной измены, и обожествлять его, хотя бы он очень болезненно страдал.

Она знала, что часы её были сочтены, и утешалась тем, что, как Аврора для шведов, так она для примаса могла быть ещё нужной.

Дело короля в Польше шло всё хуже. Самое страшное замешательство царило в стране, которая возмущалась, втянутая в войну, хоть от неё защищалась… и кричала уже о том, чтобы сама могла войти в договорённость со шведом, чтобы обезопасить себя от ещё больших поражений.

Витке, который льстил себе, влезая в эту неудачную службу, что Август спокойно и свободно будет властвовать над Польшей, только теперь заметил совершённую ошибку.

Варшава и Краков могли быть под угрозой со стороны шведа, который ничьей собственности не уважал, думать о торговле было невозможно. Отступить в спокойный Дрезден, вернуться к прежней жизни не позволяли завязанные отношения. Захарий, может, в конце концов порвал бы всё, если бы не прекрасная Генриетка…

Росла она и созревала на глазах, преждевременно, Витке привязался к ней, и хоть она провозгласила его приятелем, он с болью видел, что она была также богатой для всех гостей, посещающих Ренаров.

Её неосторожные родители, прежде всего желая в свою кофейню притянуть гостей, не только не запрещали ей выходить к ним, забавляться с ними, позволять говорить себе комплименты, но сами к этому побуждали…

Пустой девушке была по вкусу жизнь среди фимиама, лести и толпы поклонников.

Особенно офицеры саксонцы из гвардии короля, сколько бы не приезжали в Варшаву, бегали толпами и по целым дням просиживали у красивой француженки.

Вечерами она пела им песенки, иногда приводили музыкантов… Генриетка красовалась в танце… Молодёжь сходила с ума по ней… А бедный Витке сох и желтел от ревности…

Когда родителям он иногда шептал, какой опасности подвергали дочку, сама Ренарова равнодушно улыбалась.

– Я присматриваю за ней, – успокаивала она его, – всё делается явно, при нас… а не можем ни разогнать гостей, ни отдать её в монастырь, потому что завтра нужно было бы закрыть магазин…

Генриетка, говоря с Витке, высмеивала всех офицеров, которые о ней старались, всем прицепляла заплатки, но кто же мог ручаться за то, что с ними не шутила о нём потихоньку?

IV

В Больших Горах, резиденции пана старосты Горского, многолюдно съехалась для совещания великопольская шляхта под угрозой войны со Швецией. Там сначала пробудилось чувство возмущения на Августа за преступное втягивание Речи Посполитой в войну со шведом, когда все выступали против неё, никто её не хотел, а Карл XII также объявлял в начале, что с Речью Посполитой хочет остаться в согласии и мире.

Со всей своей хитростью не в состоянии себе сделать многочисленных и сильных сторонников, Август бросался во все стороны, подхватывал самые странные помыслы, менял поведение со дня на день.

Но в Польше также приятелей у него совсем не прибавлялось, а каждый день отпадал кто-нибудь из приобретённых.

Когда к королю пришла весть, что великополяне совещались и задумывались о какой-нибудь конфедерации или бунте, Августу даже некого было послать туда на разведку…

Староста Горский серьёзностью характера был там личностью значимой и значительной. Любомирская по несколько раз повторяла Августу, что была с ним в родстве. Король, который охотно прислуживался и женщинами, и верил в их умение приобретать людей, спросил прекрасную Уршулу, не желает ли она навестить в Великопольше дальних родственников…

Красивая пани немного колебалась, а, видя, что Кенигсмарк собиралась на переговоры к шведам, не хотела ей дать опередить себя, и объявила о готовности к путешествию.

Она слишком хорошо знала Горского, чтобы что-то обещать себе, но по крайней мере должна была попробовать. Сложилось так, что великолепные кареты и очень многочисленный двор княгини Цешинской показались в Больших Горах как раз в того день, когда там готовился весьма большой съезд. Для старосты и для княгини неудачнее сложиться не могло.

Горский ни унижаться перед корлевской любовницей не думал, ни лгать ей, решил даже жене не позволить к ней выйти, и почти отправить её с порога… Прекрасная Уршула ожидала, что её примут холодно, но не думала, что оттолкнут!

Бледный как стена, дрожащий, со стянутыми бровями в опустевшей зале ожидал её пан староста с сильным решением не дать себя смягчить. Княгиня уже тем смешанная, что, несмотря на огромную толпу гостей, которая была заметна, никто её ни принимать, ни приветствовать не думал, хоть одарённая силой нервов, какую имеют только женщины, она шла, добавляя себе отваги.

Служба открыла ей двери в залу, посреди которой один, прямой, с обликом сурового судьи ждал её Горский.

Живо, весело бросилась она к нему.

Горский, услышав титул родства, тут же её прервал.

– Милостивая княгиня, – сказал он, – думаю, что, принимая новый титул, вы отказались от всех давних отношений. Между нами не существует никаких отношений.

Прекрасная Уршула онемела.

– Всё-таки, пан староста, вы не можете отказать… хотя бы в приятельских отношениях… Я ни в чём не провинилась, чем бы это могла заслужить…

– Как это, – прервал сурово Горский, – значит, ты не чувствуешь, княгиня, что этим своим падением ты учинила срам всем. Не только семье, но всему благородному нашему племени… Ты поставила себя и нас наравне с французскими, итальянскими и немецкими танцовщицами и певичками. Можешь себе быть княгиней Цешинской, но никакая польская шляхтинка не подаст тебе руку. Поэтому ни жена моя, ни дочки не выйдут к тебе.

Эти слова староста отчеканил почти с жестокостью и княгиня поначалу казалась прибитой ими, полуживой, но её охватил гнев и пробудил к жизни… Она презрительно оглянулась на пустую залу.

– Значит, такое сейчас в Польше гостеприимство, – отозвалась она с горечью после короткого раздумья, – что из-за каких-то политических взглядов женщине отказывают… в приёме…

– Ошибаетесь, княгиня, – сказал староста, – не о политике идёт речь, Бог с ней! Речь идёт о нарушении церковного права и издевательстве над моралью.

– Говорите уже послушании королю, – продолжала далее Цешинская, не обращая внимания на то, что говорил Горский, – вы хотите стать в оппозицию…

– Об этом я не имею привычки говорить с женщинами, – отозвался староста, – и отвечать не буду.

Пытаясь отсрочить хоть на сколько-нибудь своё пребывание в надежде, что в присутствии множества собравшихся она не будет позорно отправлена, княгиня огляделась, ища стул.

– Дайте мне хоть отдохнуть! – ответила она гордо, бросаясь на стул.

Гнев, волнение выжали из неё слёзы, но на горящих глазах они едва показались, исчезли, оставляя только после себя пятна как от ожога.

Горский стоял, ничего не отвечая… В соседних покоях собранная в большой количестве шляхта громко роптала и выкрикивала. Эта пустая зала, рядом люди, которые с посланницей короля не хотели ни приломить хлеба, ни терпеть её при себе, хозяин, стоявший и ожидавший избавления от навязчивой гостьи, гордое и нахмуренное лицо старосты, болезненно изменившееся личико женщины были картиной, которая могла бы разволновать милосердные сердца. Староста имел её в руках, но из принципа никогда не входил в договорённость и уступки им не привык делать. Почти грубо поведав правду княгине Цешинской, он стоял, уже ожидая только, чтобы избавила его от своего присутствия.

Прекрасная Уршула не хотела, не могла себе ещё сказать того, что путешествие завершилось таким позорным разочарованием.

Вся толпа собравшейся тут шляхты видела, что она прибыла, и должна была смотреть, как её с безжалостной жестокостью отправят, собственный её двор мог насмехаться над пани. Унижение было ужасным.

– Вы безжалостны, пане староста, – сказала она спустя минуту долгого размышления. – Подвергаете меня позору… а себя – мести короля, который простить не сможет нанесённой мне обиды. Не можете всё-таки быть более суровым, чем ксендз примас, который меня принимает в Ловиче, чем семья, которая меня навещает.

– Каждый поступает согласно своему убеждению и совести, – ответил Горский очень спокойно. – У меня нет милосердия к вам, потому что у вас его нет его к себе, к семье, к достойному имени. Вы порвали с нами, живёте с теми, которые вам милее, чем добродетель…

Уршула заслонила глаза.

Староста, входя к ней, выдал решительный приказ жене, чтобы показываться не решалась; пани Горская, наверно, не посмела бы пренебречь волей мужа, но из-за двери, за которой стояла, неспокойная, подслушивая, ей показалось, что услышала плач, мягкое её женское сердце возмутилось, она немного приоткрыла дверь… Суровый взгляд супруга тут же вынудил её ретироваться. Ещё мгновение продолжалось ожидание… княгиня льстила себе, что смягчит его, староста – что отделается от неё, затем во дворе послышались крики: «Виват! Виват!» Поднялся сильный шум и возвышенные голоса вырывались над этим шумом. Горский догадался о прибытии какого-то знаменитого гостя и, даже не кивнув головой жене, вышел в залу, оставляя её одну.

С той памятной минуты, когда прекрасная Уршула при виде короля, падающего с коня, потеряла сознание и отдалась ему полностью, она ни одним унижением должна была заплатить за свою любовь… но никогда такое чувствительное наказание, такое безжалостное осуждение не встречало её. Вся сила характера не смогла преодолеть испытанное впечатление. Её голова закружилась и с лёгким криком она упала в обморок.

Старостина, которая через дверь смотрела на неё с состраданием, выбежала на помощь… несколько капель воды, немного отрезвляющего уксуса хватило, чтобы привести её в чувство… и, точно обморок добавил ей новую силу, княгиня Цешинская вскочила с гордостью и собралась уезжать.

Позвали её собственную службу, а оттого, что выйти на крыльцо и двор, полные шляхты, осадившей весь дом, было не по силам, Старостина указала дорогу через сад, к калитки которого приказали подъехать каретам княгини.

С какими чувствами, наполовину обезумевшая от гнева и желания мести, бросилась она в карету и приказала в первом городке остановиться на ночлег, догадаться легко.

Тот, которого с таким криками приветствовала шляхта в Больших Горах, чужим показался бы фигурой очень загадочной, из соображений своего возраста, потому что, казалось, ему было не больше двадцати лет, а крепкое здоровье и деятельная жизнь позволили ему сохранить всю свежесть первой молодости. Покрытые сединой, славными шрамами в войнах, бессильные старцы, вся эта толпа рыцарей, шляхты, приветствовала приехавшего верхом, с маленькой и скромной свитой, гостя, точно героя, хотя годы не позволяли предположить, чтобы мог добиться заслуг.

Взгляды собравшихся обратились к нему с уважением и любовью, точно к человеку, предназначенному для спасения родины в эти тяжёлые времена, находящейся под угрозой. Казалось, его знают все великополяне, потому что по дороге вытягивали к нему руки, поднимали шапки, подмигивали глазами, склонялись в поклонах, с такой сердечностью гонялись взором за ним, словно видели в нём спасителя.

Этот юный гость, красивый, благородного лица, полного спокойствия и мягкости, хоть в нём можно было угадать потомка одной из значительнейших великопольских семей, прибыл с маленькой свитой, одетой и вооружённой без всякой роскоши и вычурности. Ни он сам, ни конь, на котором въезжал, не отличались блёстками, какими тогда любили пощеголять при каждом выступлении… Фигура была рыцарская и панская, но выражение лица, взгляд, всё в нём объявляло скорее политика, чем солдата.

В нём легко было узнать сенаторского ребёнка… Шляхта, которая в молодёжи и детях магнатов не охотно уважает память и заслуги отцов, а им больше, может, чем кому-нибудь, привыкла напоминать, что шляхтич на загроде – равный воеводе, этому панычу вовсе за зло не считала, что казался таким аристократом, словно для вождя был рождён.

Без зависти, с весельем в глазах приветствовали его по дороге всё более оживлёнными виватами. Старый Горский, который без с радости кому-нибудь кланялся, с распростёртыми объятьями, с открытой головой вышел ему навстречу…

Те, которые, прибыв раньше, уже сели в столовую залу за стол, дабы подкрепиться поставленным завтраком, все вскочили от мисок и тарелок, выбегая навстречу. Улыбались усатые лица великополян, спесь которых была известна. Был это любимец всех, надежда Речи Посполитой, сын воеводы Познаньского и генерала Великопольского, сам уже после его смерти, несмотря на молодые годы, назначенный Познаньским воеводой, Станислав Лещинский. По матери текла в нём кровь Яблоновских, потому что дочка гетмана была ею, а старый вождь внука этого любил, как собственного сына. Чрезвычайно старательное, полное любви, но и предосторожности воспитание от природы делало его в действительности тем, чем его провозгласили – феноменом, исключительной личностью.

У двадцатилетнего юнца была уже вся серьёзность и рассудительность сенатора Речи Посполитой. Малейшим непостоянством никогда себя не замарал, и можно было утверждать, что чудом прямо из детства перешёл к мужской зрелости. Спокойствие и самообладание, какие дают иным годы жизни, ему, особенной милостью судьбы, достались в том возрасте, когда другие ещё обычно безумствуют; он уже совершил путешествие за границу для знакомства с людьми и светом, двадцатилетний, он уже наследовал после отца то воеводство, которое было главой земель великопольских.

Те, что его знали ближе, отзывались о нём не только с уважением, но и с видом поклонения и пыла. Этой всеобщей любовью Лещинский не был обязан лести для толпы и обычным средствам приобретения себе благоволения шляхты. Всегда имел отвагу говорить правду, даже когда знал, что она обществу может быть неприятна. Когда он сопротивлялся дерзким капризам, слушали его терпеливо и с уважением.

И в этот раз с более оживлёнными, может, чем когда-либо, признаками любви, окружили его сразу, когда он слезал с коня перед крыльцом. Улыбаясь, он приветствовал тех, кто ему низко кланялся.

– Я появился на приказы панов братьев! Adsum! Посовещаемся и подумаем сами о себе, когда о нас никто думать не хочет, или не может.

Горский обнял его на пороге.

– Уже одно ваше прибытие даёт нам отвагу… мрачные лица прояснились, пане воевода, без лести, как бы восходящее солнце… Светлей нам с вами.

Воевода покраснел.

– Ради Бога, дорогой староста! – отпарировал он. – Я приехал искать у вас света и привёз с собой горячее желание работать с вами, для общего блага.

С этим они вошли в самую большую в доме залу, такую переполненную, что едва можно было протиснуться; при виде прибывших шум тут же утих.

Все проталкивались пожать руку воеводе, или хотя бы взором его приветствовать.

Из одного уважения к желанному гостю наступил порядок. Старшие его окружали, иные выстроились, как могли, а крикливые голоса, которые минутой назад пытались воцариться над шумом, добровольно утихли.

Горский сначала хотел пригласить воеводу к столу, полагая, что с дороги он захочет подкрепиться, но гость поблагодарил, уверяя, что был не голоден и с радостью подождёт обеда.

Сию минуту выступил один из самых горячих.

– Пане воевода, – сказал он, – мы достаточно терпели из несогласия и раздвоения, а их у нас на Литве и в Короне ещё предостаточно, чтобы новых не преумножать. С бунтом и конфедерацией всегда легко, но потом всякое примирение трудно. Есть всё-таки минуты, когда, видя себя на краю пропасти, каждый хватается за такое оружие, какое имеет, чтобы спасти себя от погибели. То, чему трудно поверить, с каждым днём становится более заметно. Выбирая короля, мы неосторожно привели врага in viscera Речи Посполитой. Эта мелочь, что своих саксонцев он привёл без консенсуса всех, держит их и приумножает, выискивая разные причины, я обхожу то, что это иностранное солдатство издевается над нами, что Август, сам зацепив шведа, вынуждает Речь Посполитую принять его собственное дело за наше… но сегодня явно и с каждым днём более заметно, что он поклялся погубить нас, порвать, растоптать свободы, сковать в absolutium dominium.

Перехваченные письма, выданные переговоры, весь ход его дел убеждают, что с царём Петром ни о чём другом не договорился, только о порабощении нас, о разделении земель наших и обращении их в наследственную монархию для себя.

Он готов о том трактовать с Бранденбургом, с царём и со шведом, лишь бы ему помогли в этом замысле. Все силы его напряжены для этого.

Когда он это говорил дрожащим от волнения голосом, первый, который начал переговоры, старец уже, Горский, ему молча поддакивал движениями головы.

– Вы делаете королю серьёзный упрёк, – прервал Лещинский, – а прежде чем мы ему поверим, нужно собрать доказательства. Мы не хотели бы верить этому обвинению.

– И мы, – добавил Горский, – но от избытка доверия ослепить себя не годится, а лучше чрезмерное рвение, чем пренебрежение там, где идёт речь о наших единственных сокровищах. Я открыто признаю, – продолжал далее хозяин, – что никогда за эту элекцию не был, что я предпочитал француза, а хотя бы одного из сыновей короля Яна, чем того пана, который нам, нарушая наши права, сначала навязался. Когда прибыл Конти, так рассчитывая на нас, как мы на него рассчитывали, а, разочаровавшись, бросил, и я, и многие со мною, мы пошли за Августом, чтобы волнений и гражданской войны, уже по Литве распространяющейся, не умножать. Мы поддались, но плохо за это вознаграждены. Хитростью, ложью и подкупом добыв трон, Саксонец поступает так дальше, как начал, предать нас хочет, купив. Поэтому он так полюбил царя Петра, поэтому в связи с Бранденбургом, а тот ему будто бы тайно, а нам явно помогает, наконец, не тайна то, что, если бы Карл XII с ним помирился, поделится Польшей и ему подал бы руку. Подозревали наших старых королей, что absoiutum dominium хотели ввести, но тут уже не о диктатуре какой-то идёт речь, но о разрывании наследства дедов, кровью купленного. Дружба и союз с царём ни на чём другом стоять не может, пожалуй, только на усечении границ, которое означает, что мы должны будем отказаться для него от наших земель на границах. Дружба с Бранденбургом это не что иное как освобождение от лена и присяги и вручение ему брошенного неосторожно Эльблонга. И дай Боже, чтобы тот удовлетворился этим. Наконец трактат с Карлом, с которыми ездила proh pudor! virago! и тот Витцум… немного иное мы должны были прославлять, чем раздел Речи Посполитой и её порабощение. Дадим ли мы тут ему окрепнуть и осесть? Осуществит ли свои намерения?

Горский опустил голову, воевода стоял молча.

– Есть дела, – произнёс он наконец спокойным голосом, – которым лучше не верить, чтобы возможности их не допускать. Так в чёрном предательстве не годится даже подозревать помазанника Божия, пока доказательства его не имеем. Мы делаем, что в наших силах, чтобы предотвратить его, но не бросим этого позора на короля, которого мы обязаны уважать. По правде говоря, мы имеем примеры стран, в которых совершались недостойные перевороты, но сами примером, что там, где бдит добродетель обывателей, легко не нарушатся законы, которым поклялись.

Поэтому мы бдим, но останемся верными королю, и стоим за него, потому что это самое лучшее средство, чтобы уговорами чужих людей он не был приведён на гибельную дорогу.

– С царём Петром, – сказал один из окружающих, – не прекращаются очень тесные и тайные отношения, громко о том говорят на дворе, как лифляндчик, сегодня генерал в саксонской службе, порочный и умный Паткуль служит инструментом для заключения пагубных для нас трактатов.

– С царём Петром, – прервал Лещинский, – Август мог договориться для общей обороны от Карла XII. В этом его ещё упрекать нельзя.

– Чем же нас может интересовать ссора короля Августа со шведом? – вставил другой. – Речь Посполитая, связанная Оливским трактатом, не хочет в нём видеть неприятеля, а он неустанно разглашает и торжественно объявляет, что хочет быть другом и протектором Речи Посполитой. Он первый нам глаза открыл, с чем к нему эту женщину и пана Витцума посылали… Приглашая на пиршество, на котором мы бы собой представляли для них добычу, Август, что царю Петру предлагал себя в помощь против шведов, шведа заполучить хотел тем, что готов ему дать подкрепление против Петра, лишь бы вместе Польшу разорвали. Саксонцу нет дела ни до нашей целости, ни до приобретения земель, но об увеличении своей наследственной монархии нашей ценой. Легко ему было напасть на эту недостойную мысль, видя нашу неосмотрительность и раздоры. В Литве кипит гражданская война… войска у нас мало. Шляхта с трудом двигается, деньги для войска выклянчить у неё трудно. Сами пергаменты, гарантирующие наши свободы, не защитят, когда мы не хотим встать в их оборону.

Он договорил и какое-то время царило гнетущее молчание, Лещинский вздохнул.

– Упаси вас Бог от того, – сказал он, – чтобы слова ваши сбылись, хотя бы в самой мелкой части. Пока что возможности этой катастрофы не вижу. Не допустим её, когда её видим и предчувствуем.

– Да, следует сосредоточиться, создать союз и встать в собственную защиту. Речь Посполитая сама, без посредничества короля, когда захочет, может со Швецией помириться и не допустить с ней войны… Мы можем и должны назначить послов от нас и отправить их к Карлу XII. Он примет их охотно…

– Но это пахнет бунтом! – вставил кто-то сбоку.

Лещинский не брал голоса. Было очевидно, что к крайности и разрыву с королём он был не расположен, что не рад был увеличивать разрыв, а Август имел при себе достаточно значительный отряд сенаторов, которые на мир со шведом согласиться не могли.

С другой стороны не подлежало сомнению, что Карл XII не только желал прийти к согласию с Речью Посполитой, но готов был сделать для неё уступки. Речь Посполитая, по мнению многих, могла тут быть сама посредником между двумя противниками… Тот и этот бросал по слову, рассуждали спокойней, когда только что прибывший Брониш, староста Пыздрский, едва приветствовав хозяина и получив информацию, начал требовать голоса.

– Было бы хорошо, – сказал он, – если бы швед принял Речь Посполитую за медиатора, но в этом нужно сомневаться, потому что Карл XII, весьма раздосадованный главным образом тем, что против него король Август заключил договор с царём Петром, раньше, по-видимому, ни в какие переговоры не пойдёт с нами, пока того пана, которого мы выбрали, с трона не сбросит…

Они близкие родственники, но швед – железный человек, в ненависти пылкий так же как в дружбе, когда раз что решил, от ярой мысли не даст себя оттянуть… Хочет он от Речи Посполитой Курляндию и Лифляндию, но скорей бы от них отказался, чем простил Августу. Я точно знаю, что он намеревается спихнуть с трона Саксонца.

Сначала было глухое молчание, потом тут и там послышались шёпоты и разные голоса. Лещинский этой крайности допустить не хотел.

– От этой мысли, пагубной для нас, – сказал он, – мы его как раз через высланное посольство, если к тому придёт, должны оттянуть, и мы одни это можем, показывая, что на это не согласны.

Брониш со значительной улыбкой поглядел на воеводу.

– Это есть знаком, – добавил он, – что вы не знаете Карла XII, раз полагаете, что его можно обратить и склонить к смене убеждений. Он не является гладким политиком и таким же подкупающим ложью, как наш пан, о котором никто не может сказать, что знает, что он думает и чего намеревается делать, не скрывает намерений, по-солдатски трактует дело, но скорей жизнь отдаст, чем поддастся. Я не пророк, но мне кажется, что эта война не будет иметь конца, пока Август останется на троне.

Лещинский на это возмутился, другие также допускать не хотели, чтобы Карл мог желать мести, достигающей так далеко.

Прибытие старосты Пыздрского, который, хоть и не признавался в том, имел со шведом какие-то тайные сношения, прояснило немного пылкие разбирательства, в которых было много заблуждений.

Брониш имел связи, которых не объяснял, а знали его как человека, не повторяющего молитвы за пани матерью, но имеющего собственные убеждения и здравое суждение о людях и делах.

Когда другие рассказывали сказочные вещи об этом шведе, который из недавно презираемого молокососа в течение немногих лет вырос в гиганта, староста Пыздрский держался за бока, а когда сам говорил о нём, видно было, что опирался на собственное мнение.

– Правда, что Карл суров к нашей Речи Посполитой, хоть протестует, что её любит, притесняет и ущемляет, но ему кажется, что только союзников Августа преследует, – говорил Брониш. – Он будет мучить короля Польского и курфюрста Саксонского, покуда у него с головы эту корону не снимет и наследственные его земли не опустошит, и контрибуциями не высосет. Имеет к нему отвращение и личную неприязнь, а железной воли его ничто на свете не сломает, увидите… Августа мы напрасно будем стараться оборонять и заслонять…

– Но эту обязанность мы должны выполнить, – отозвался Лещинский. – До сих пор Карл имел только дело с единичными людьми и кучками, теперь выступит Речь Посполитая и посольство от её имени. Это изменит форму вещей…

– Очень сомневаюсь, – сказал Брониш. – Карл XII уже, по-видимому, усмотрел себе короля.

Все с любопытством задвигались, но староста замолчал, как бы говорить больше не мог и не хотел.

– Короля? Усмотрел? – вставил мрачно хозяин. – Нет сомнения, что и мы предпочли бы иного, потому что нет для нас более отвратительного, более противного нашим традициям и обычаям, чем этот саксонец, но как раз уважение к нашим традициям требует, чтобы выбранного, помазанного, коронованного, того, которому мы присягали, так легкомысленно не отпускали.

Лещинский горячо это подтвердил.

– В самом деле, да, – сказал он, – он может быть нам неприятным, потому что наших прав не уважает и тайными дорогами старается их обходить. Мы должны его на дорогу закона направить, но не бросать и не оставлять.

Закон препятствует даже сложение короны без позволения народа. Мы будем опираться на Августа, который привык к своеволию, потому что саксонцы не знают ни сеймов, ни их шляхта не принимает участия в правлении, но мы не допускаем, чтобы чужой монарх сбросил нашего короля и другого нам по своей воле дал.

– Взаправду, – сказал Горский, – святые слова. Мы неосторожно взяли Саксонца, мы должны его держать и, что хуже, с ним бороться и за него войну терпеть, и истощение страны; но perat mundus fiat justicia. Мы должны настаивать на пактах и присягах. Не уважает он закона в одной деле, пойдёт за тем пренебрежение его ко всему. Достаточно уже бунтов и конфедераций, военных союзов и сеймовых склок.

– Взаимно, – сказал Лещинский, – я должен также воззвать к вам, пане староста, святые ваши слова. Мы не должны дать пример безрассудства, король даст вывести себя, как думаю, на добрую дорогу.

Один из давних приятелей, а вместе родственник епископа Куявского, Закревский, на эти последние слова пожал плечами.

– Позвольте, пане воевода, – сказал он, – чтобы я, хорошо проинформированный, отрицал то, что вы утверждаете, несмотря на респект, какой к вам имею. Денбский – мой родственник, с детства мы жили с ним как братья, а никто лучше него не вовлечён во все тайники его мысли. Через него я знаю Августа.

Закревский начал смеяться.

– Денбский его уважает, оправдывает, объясняет, – продолжал он дальше, – но, по моему мнению, самой этой защитой обвиняет. Это ходящая фальш, диссимуляция и деспотизм, а прежде всего эгоизм. Флеминг с Пребендовскими ввели его к нам, рассчитывая на беспорядок вещей и на то, что в такой мутной воде легко рыбу ловить. Саксонец не скрывает перед своими того, что хочет одеть ярмо на нашу Речь Посполитую и обратить в наследственную монархию, объединённую с Саксонией. Только мы на это слепы. Искал помощи для покушения на нас у Бранденбурга, который осторожен и предпочёл бы, наконец, сам захватить, если бы сумел; ищет у царя Петра, который поклялся ему с ним идти, готов был и с Карлом XII на половины разодрать нас. Не исправим его, а притом ужас смотреть на его жизнь! Мы знаем, как деды и отцы наши кричали, возмущённые, против Сигизмунда III за то, что на сестре женился, но как же сравнить жизнь этого благочестивого пана с жизнью Августа, который явным сожительством оскорбляет права Божий и людские? Уже с Любомирской ему начали служить наши дамы, будет того больше. Во что же обратятся достойный наш обычай и домашняя добродетель?

Горский поднял руки кверху и вздохнул.

– Для нас не тайна, – сказал он тихо с болезненной резигнацией, – что католическое духовенство, даже отцы иезуиты, закрывают глаза на это распутство короля, потому что в интересах костёла иметь его на своей стороне для обращения Саксонии, которую можно назвать гнездом лютеранства. И мы должны пойти за духовенством, молчать, но в то же время не делать Августу поблажки.

– Вы говорите, что Рим его охраняет и поддерживает, – прервал Закревский, – да? А почему он до сих пор сопротивлялся его королём признать?

– Для того, чтобы вынудить к более горячей поддержке католиков, – отозвался Горский. – Август обещал своего сына воспитать по-католически, между тем он в руках матери и бабки, ревностных протестанток. Поэтому папа тянет с порукой на будущее.

Видно, в Риме знают, что слову Августа доверять нельзя…

Закревский пожал плечами, и, словно дольше уже не желал о том говорить, повернулся к Бронишу.

– Вы говорили, что швед имеет уже кандидата на корону, – произнёс он, – мы рады бы знать, кого.

Брониш сделал гримасу.

– Вы бы рады знать, – рассмеялся он кисло, – а я бы не рад разбалтывать.

– Коль скор вы знаете, что это правда… – подхватил Закревский.

– Не всякую правду также на улицы вызывают, – сказал староста Пыздрский.

– Но это не улица, – крикнул шляхтич, – мы собрались на совет de publicis; как же советоваться, когда скрываете от нас, что, согласно вашему мнению, угрожает, или обещается? Clara pacta! Clara pacta!

Начали налегать другие на Брониша, который закусил усы.

– Я никогда не думал, – воскликнул он, – чтобы вы были такими недогадливыми, что нуждаетесь в моём признании, чтобы разглядеть такую ясную вещь.

Все переглянулись.

– Догадаться в действительности можно, – прервал молодой воевода, – что никого другого не подразумеваете, только одного из Собеских.

– Естественно, – воскликнул Брониш, – Карл XII был и есть поклонником нашего Яна III, зовёт его героем и самым большим воином нашего времени, его изображение возит с собой, читает историю, знает, что Якоб и Константин, сражаясь с отцом, от него учились военному искусству, а из его крови взяли мужество.

Некоторые из присутствующей шляхты, услышав это, начали шикать и фыркать.

– Хей! Хей! – воскликнул Пятка. – Видно, что Карл XII прибыл из Швеции сюда и у нас тут не прислушался. Собеские и вдова королева, что имели у нас почёт, потеряли его. Нельзя даже ручаться за то, что сами теперь не хотели бы войти в коалицию с Августом. Слишком любезно принимали его в Виланове.

Покачали головами, а воевода Лещинский добавил:

– Насколько я знаю, Собеские вовсе не думали о подобной возможности, и если бы она появилась, наверное, воспользоваться ею не захотят. Мне кажется, что король шведский заранее должен отказаться от расчёта на них.

Тихо наклонившись к уху воеводы хозяин спросил:

– Что же наш примас?

Всегда рассудительный и очень умеренный молодой пан тянул ещё с ответом и после раздумья сказал тихо:

– Не годится мне отгадывать, что делается в его душе, а явно кардинал до сих пор стоит на стороне Август и громко объявляет это.

– Ходят разные слухи, – сказал также тихо Горский, – Relata refero, Товианьских король раздражил тем, что отказал им в должностях, на какие они надеялись, inde irae, a когда Товианьские гневаются, примас равнодушным остаться не может. Отсюда заключают, что при первой возможности он готов будет деятельно выступить против того, которого не короновал. Есть даже такие, что видят его расположенным к поддержке шведа.

– Пане староста, – прервал Лещинский, – мне нет необходимости повторять вам то, что соглашаюсь с вами во всём. Не увеличивать дилеммы, но смягчать и соглашаться следует… Стало быть, если бы дошло до посольства и посредничества между Карлом XII и Речью Посполитой, мы не новых кандидатов, но короля, какого нам Господь Бог даст, должны поддержать. Мы не восхваляем того, что он делает, неприятны нам своеволие и распущенность, плохая торговлю и покушения на Речь Посполитую, всё это правда, но тот есть королём, мы признали его и присягли ему.

Даётся отчёт перед Богом, а мы имеем наши права, которые дают силу не допустить насилия. Он может хотеть Речь Посполитую в наследственную монархию обратить, но мы должны это предотвратить, а не увеличивать анархию, сбрасывая его…

Брониш, который этого тихого совещания их не слышал, говорил дальше о Карле XII, точно его сам расспрашивал:

– Нет на свете, – говорил он, – двух монархов, менее похожих друг на друга, чем эти двоюродные братья. Карл так одевается, что его за простого солдата можно принять, если бы не лицо и взгляд, пробивающий человека навылет. Одежда на нём такого сукна, которого бы Август для челяди своей не хотел. На пир он отродясь не сел, его двор также, а пьёт больше воды, чем вина. Доспехи и ботинки порой не снимает по несколько дней, как стоял, ложится спать с мечом, огромным как концерц, у изголовья. Драгоценностей на нём и при нём никто никогда не видел, на женщин не смотрит и знать их не хочет… Суровых обычаев, он прежде всего солдат, для себя и других неумолимый. Август при нём как кукла выглядит и смеяться над ним может, неотёсанным грубияном его именуя, но грубиян… бьётся и побеждает…

– Вы думаете, – вставил Слонский, который бывал на дворе и имел на нём приятелей, – что Август очень принимает к сердцу, что его людей убивают и пушки захватывают! Лишь бы у него Любомирскую и наложниц его не отобрали. Впрочем, что ему стоит новую контрибуцию наложить и акцизу сузить?

Через несколько дней после баталии, в которой его на голову побили, он пил, пировал и смеялся, как бы совсем ничего его не интересовало, что его красивейшую гвардию истребили… Ведь для него создан мир, а не он для мира. Карл XII когда-нибудь должен уступить, Австрия и император огласят своего курфюрста… могилы зарастут дёрном, а Август, покрытый алмазами Геракла и Самсона, на teatrum mundi будет претендовать.

V

Дрожащая, бледная, заплаканная, гневная княгиня Цешинская выбежала из садовой калитки и бросилась в открытую дверочку своей кареты… Она не смотрела на своих придворных и слуг… не знала, что предпримет, у людей не было никаких приказов.

Подошёл к ней старший спросить.

– Куда княгиня прикажет?

Цешинская должна была подумать… и неизвестно что бы решила сначала, если бы одновременно с придворным не появился Витке, который гонялся за ней…

Увидев его, прекрасная Уршула крикнула, почти обрадованная, потому что кого-нибудь иметь рядом после этой катастрофы, хотя бы для сочувствия, было облегчением над суровой болью.

– В местечко, в гостиницу! – воскликнула она. – Я падаю от усталости… раны Господни… Я оказалась тут среди какого-то сеймика, шума… нечего делать… не с кем говорить, а авантюристы головы потеряли…

Витке дал знак, чтобы искали гостиницу, поклонился и ушёл, а спутница, старая служанка княгини, некогда её нянька, Грондская, достала бутылочку с лавандовой водой и начала ею обливать и приводить в себя.

Не говоря ничего, до сих пор ещё наполовину ошеломлённая, лёжа на подушках кареты, ехала Цешинская в гостиницу… Взволнованная тем, с чем она там столкнулась, под впечатлением отповеди, какую дал ей Горский, она настолько потеряла силы, что из кареты её должны были чуть ли не руках выносить.

Там ждал её Витке; поглядев на него, ослабленная и больная, она немного отрезвилась. Надеялась, что, быть может, он привёз что-нибудь утешительное; но сначала ей было нужно вернуться к жизни, силам и обычному состоянию.

Старая Грондская знала её натуру, знала что и как говорить, чем утешить, и постепенно этими испробованными, известными ей средствами, сумела успокоить…

– Паночка, королева ты моя, – шептала она, лаская её, – тебе ли отчаиваться и сколько-нибудь принимать к сердцу? Разве ты не имеешь силы, разве не сможешь выбраться из самой большой путаницы? Смилуйся, не теряй только мужества! Не плачь, не показывай, что чего-то боишься. Ты королева, принцесса, ты выше их всех… для тебя нет страха…

Успокоив её так, Грондская признала правильным для одной дистракции позвать Витке, но у порога шепнула ему:

– Ежели вы имеете что-то нехорошее ей объявить, потому что это теперь такое фиглярское время, что у нас всё идёт наперекосяк, не выступайте сразу… Бедная женщина ужасно страдает…

Витке дал знак, что понял положение, и вошёл в комнату.

Прекрасная Уршула лежала на кровати, застеленной на скорую руку, с наполовину закрытыми глазами, точно умерла, но, увидев Витке, которого ей нетерпелось расспросить, вскочила так живо, так сильно, как если бы вовсе не была ничем тронута.

Она всегда такой была, одинаково лёгкой упасть и подняться.

– Что же имеешь мне поведать? – начала она, настаивая. – Смилуйся… Наверное, Грондская, которая меня жалеет, рекомендовала тебе меня щадить, я прошу, ничего не скрывай! Где король? Что делает? Что думает?

Она заломила руки.

– Бьют его и бьют… Солдат у него забирают, пушки, даже военную кассу! Говорят, что бочку золота швед после последней баталии захватил! Эти ваши саксонские генералы! Чего они стоят! Эти Флеминги, эти Карловицы и все, много их там. На параде это герои, а на поле боя хуже слуг.

И так, постоянно ломая руки, она начала ходить по покою. Витке до сих пор стоял молча.

Вдруг она подбежала к нему.

– Но это меня не касается, – сказала она, – говори мне правду! Что слышно из Дрездена? Что из Лейпцига? Что Август думает? Обо мне уже как бы забыл, а я тут за него в огонь бросаюсь.

Она уставила глаза в Витке, который стоял грустный и хмурый. Имел сострадание к бедной женщине, представив, что она страстно была привязана к королю, что от его непостоянства ужасно будет страдать. Поэтому обо всех проделках Августа, о которых он был осведомлён от Константини, молчал перед ней.

Думал, что эти легкомысленные романы, мимолётные, привязанность к княгине и её сыну легко уступят, что верный Август к ней вернётся, как это уже не раз бывало. Он хотел бы многое рассказать – колебался. Между тем воспламенённая, раздражённая, прекрасная Уршула поглядела пару раз в зеркало, которое ей на столе уже поставила Грондская, остыла постепенно и думала только о себе.

Витке, видя её теперь такой на вид вполне смирившейся, размышлял, не открыть ли ей всю правду, которую вёз с собой, хотя она была вовсе не утешительной.

Падение Цешинской готовилось уже давно, но теперь было почти неизбежным. Август даже доверил Константини, что был бы рад каким-либо способом, без шума и огласки, порвать с прекрасной Уршулой. Представлял, однако же, после показанной ею страсти, что нанесёт ей страшный удар. Ему было немного жаль её. Впрочем, в Польше этот разрыв мог быть для примаса вредоносным и отразиться на его деле, на оппозиции, на бурлящих элементах.

Поэтому откладывали решительный шаг, а ловкий Константини, сам не желая быть инструментом для этого, назначил в уме Витке посредником.

От него Витке в первый раз узнал, что король более безумно, гораздо горячей, чем в Аврору, Фатиму и Любомирскую, был влюблён в женщину действительно необычайной красоты, в жену министра Гойма, который спьяну похвалялся и бился об заклад, что жена его была красивее всех.

Это происходило, вещь, в которую трудно поверить, как раз в то время, когда Августа окружали самые большие заботы, потери, опасности.

Собирали ему армии и обозы, а он завоёвывал новую любовницу.

Ту, однако, не так легко было завоевать, как иных. Не любила мужа, который ни умом, ни сердцем до неё не дорос и держал взаперти, как невольницу, но метрессой, как Аврора или Уршула, быть не хотела. Возы золота и кучи драгоценностей не могли победить её сопротивления.

Сопротивление прекрасной Гоймовой (происходящей из датской семьи; на этот раз новая национальность вступила в шеренгу), только увеличило страсть короля, который мог вынести поражение от Карла XII, но побеждённым женской добродетелью не хотел себя признать. Самые большие жертвы ничего ему не стоили, а пожертвование Любомирской не входило в расчёт.

Восхитительная Анна после стольких доказательств непостоянства Августа иначе сдаться ему не хотела, как на письмо с обещанием жениться в случае смерти королевы. Король и на это условие согласился, думая, может, что данное обещание легко сможет отобрать. Кроме того, Гоймова обеспечила себе ежегодно гигантскую сумму, и по примеру Цешинской требовала нового титула.

Август на всё готов был согласиться. Об этом Константини через Витке хотел предупредить княгиню, предвидя её отчаяние, опасаясь бури. Пан Захарий был уже знаком со всеми обстоятельствами, сопровождающими эту выходку короля. Кёнигсмарк, с которой он виделся, уже привыкшая к своему положению, равнодушная к нему, лишь бы остаться при том, чем одарил её Август, также велела Витке предостеречь свою приятельницу, а теперь товарища по несчастью, чтобы напрасно не старалась предотвратить то, что стало неизбежным. Рекомендовала ей спокойствие и терпеливо положиться на судьбу, которая могла короля расположить мягче и обеспечить ей его протекцию, сохранение имущества и приданого.

Эта миссия бедного Витке обременяла его как камень, но не мог от неё избавиться, должен был её исполнить. Тут же попал в такой час, который добавлял боли и страдания, жалость брала. Он не знал вполне, как приняли княгиню у Горских, но из множества мелких подсказок догадаться было легко.

Наконец она сама, остыв немного, не преминула всё открыть, пожаловаться немцу, которого считала другом.

– Представь, – начала она, одолев первое раздражение, – представь, как меня тут моя семья приняла, что я за этого короля терплю. Староста запретил показываться жене, а меня так отправил, словно я не княгиней Цешинской была, но последней из последних! Я думала, что с ума там сойду, или меня это убьёт! Не могу ещё прийти в себя…

– Но зачем же, ваша княжеская милость, выставляете себя на это, – спросил Витке, – зная пана старосту?

– Зачем? Всё-таки не для себя, – выкрикнула княгиня, – я сделала это ради короля, потому что знаю, что они тут все замышляют против него. Я хотела ему приобрести этого… этого…

Её прервало рыдание, но она тут же отвернулась, меняя уже настроение, забывая о том, о чём говорила.

– Что же король? О чём король думает? Ты видел его? Слышал что-нибудь?

И, прочитав на лице немца смущение, она с настойчивостью начала его упрашивать.

– Говори! Ты мне что-то принёс! Я чувствую! Никогда несчастье не приходит одно. Тебе меня жаль, – щебетала она дальше. – О! Я давно предчувствовала, что меня встретит неблагодарность от него! Я знаю…

Витке хотел ещё сначала избавить её от боли, но она так нападала на него, что он мог догадаться, что она что-то уже знала.

Нужно было её приготовить к этому удару, который уже неизбежно угрожал.

– Милостивая княгиня, – произнёс купец, – я… я не о чём особенно не знаю, обычные повседневные дела… нового ничего нет… король ездит иногда к Кёнигсмарк на ужин, когда она в Дрездене, забавляется с француженками в Лейпциге.

Говоря это, Витке улыбался.

– Но, пожалуй, новость в том, что жена министра, красивая пани Гойм, первый раз была приглашена ко двору и на нём показалась.

– Гойм? Кто? – прервала порывисто княгиня. – Гойм! Подожди…

– Никто её не знал, никто в Дрездене не видел никогда, – добавил немец, – муж держал её взаперти, по-видимому, в Лаубегаст, и стерёг, ревнивый, так что её не видели ни король, ни двор.

– А ты? А ты? – вставила горячо княгиня, уже обо всём, кроме прекрасной Гойм, забыв.

– Где же я мог её видеть! – ответил Витке, грустно улыбаясь.

– Что же говорят? – настаивала княгиня.

– Говорят… говорят, что она в действительности чрезвычайно красива, – растягивая, сказал Витке, – ну, и это короля, как у него обычно, когда новое лицо увидит, очень заинтересовала.

Цешинская гордо выкрикивала, значительно остывшая, прошлась пару раз по комнате.

– Я догадываюсь, – сказала она, – что королю новое ситечко покажется красивее иных, а долго оно на круге удержится?

Купец смолчал. Не хотел сразу слишком наступать и находил более безопасным разложить посольство на два дня. Прекрасная Уршула забросала его вопросами, на большую часть которых он ответить не мог. Не дал в этот день извлечь из себя то, что привёз. Наступал вечер, и хотя княгиня во что бы то ни стало хотела в этот день перебраться в ближайший город, он уговорил её, чтобы переночевала там. В конце концов она позволила себя склонить, потому что её осаждали мысли, с которыми ходила и металась, сама не зная, что делает. Погружённая в них, она Грондской и немцу давала делать с собой, что хотели.

Поздним вечером она призвала ещё раз немца, желая его спросить ещё, не виделся ли он с Авророй.

Он в этом признался.

– Не велела мне что-нибудь сказать?

– Напротив, – добавил купец, – поручила объявить вам сочувствие, потому что ей кажется, что король сильно заинтересовался Гойм, только Гойм ни о чём слышать не хочет.

Княгиня прыснула каким-то диким смехом.

– А вы в это верите? – воскликнула она. – Торгуется и ничего больше.

Витке смолчал.

В этот день разговор на этом кончился, старая Грондская пришла положить княгиню в кровать, вынуждая её заснуть.

На завтрашнее утро кони стояли запряжённые, не знали, куда захочет ехать.

Она немного колебалась. Из одной жалости к себе, а может, из некоторого расчёта она распорядилась ехать в Лович. Её немного удивило объявление Витке, что составит ей компанию.

– Ого, – сказала она про себя, – значит, хочет ещё что-то сказать, а если колебался сказать сразу, должно быть что-то нехорошее.

И она высунулась из кареты, приказывая вознице, чтобы в первой лучшей гостинице остановились на отдых.

Немец, помогая ей выйти из кареты, заметил, что была мрачной, обеспокоенной, но вместе остывшей.

Не имел уже нужды тянуть дольше. Он сам напросился с ней в приготовленную комнату.

– Скажи мне ещё что-нибудь о той Гоймовой, – начала она сразу, настаивая. – Мне кажется, что ты хочешь пощадить меня, а я ко всему издавна была и есть готова. То, что встретило Хаугвитцеву Кёнигсмарк, ждёт и княгиню Цешинскую. Что говорят о ней?

– Слава Богу, – прервал немец, – что вы приготовлены. Действительно, говорят, что король, сильно ей занят, что хочет отобрать её у Гойма и предназначил на это значительную сумму.

– Готов корону потерять, – вырвалось у княгини, – будет не на что купить новые пушки, столько их потеряв, но фантазии должен угодить.

– Не знаю только, согласится ли он на то условие, которое поставила ему Гойм, потому что требует, чтобы дал письменное обещание, что если королева умрёт, он женится на ней.

– Ну да! – резко вырвалось из уст прекрасной Уршулы. – Думаете, что он не подпишет? Он готов дьяволу отдать душу по договору, а не уступит. Через несколько месяцев прикажет отобрать письмо и её, как нас, выпроводит.

Витке дал ей остыть.

– Это, верно, всё, что ты имел мне донести? – начала Уршула.

– Пожалуй, с тем, что некоторые утверждают, будто король уже этот договор подписал.

Княгиня побледнела, но тут же превозмогла себя. Минутку подумала.

– Я всегда предпочитаю, – вырвалось у неё, – не заблуждаться напрасно, а советоваться заранее, как исправить плохое.

Она говорила это дрожащим голосом, видно было, что до сих пор заблуждалась ещё, а теперь измерила всю глубину своего падения. И она была почти как королева и она мерила корону, а теперь…

Лицо её побледнело, из глаз покатились слёзы, но затем их пришёл осушать гнев.

О! Если бы она могла отомстить! Увы! Август был слишком сильный, даже если бы его с трона столкнули. Витке, всё ещё жалея её, следил за каждым её движением.

– Графиня Аврора, – сказал он, выждав, – которая к вам расположена, велела вам посоветовать, чтобы королю упрёков не делали, не старались даже попасть к нему, чтобы пробовать затронуть его сердце.

– Сердце, – промурчала прекрасная Уршула, – затронуть сердце, которого он не имеет… с Господом Богом так же обошёлся, как с нами, бросил лютеранского, а пристал под команду папского, и над обоими, по-видимому, насмехается. Но придёт месть Божья!

Витке дал знак, чтобы остановилась, боялся, как бы их не подслушали, а теперь и слуг нужно было опасаться.

– А! – воскликнула Уршула, недолго раздумывая. – Пойду по совету Авроры, в ней я имею самый лучший пример. Что тут напрасно гневаться и метаться. Я хотела бы с ним хоть попрощаться, хоть услышать из его уст…

– Верьте мне, пани, что это излишне, – ответил немец, – вскоре Гойм займёт дворец, который он думает построить для неё поблизости от замка, весь свет будет знать о том, и король, когда расстанетесь без упрёков, будет благодарен. Не раздражайте его.

Княгиня Цешинская пожала плечами.

– В Дрездене я жить не хочу, – вырвалось у неё, – там достаточно Авроры, Хаугвитцевой, Спигловой, мне не пристало. Найду себе где-нибудь приют.

Утомлённая, она упала на стул и снова начала плакать.

Она рассчитывала на своих приятелей, ещё вчера у неё был выбор из них, падали перед ней, все, теперь… искала напрасно. Ни на Пфлуга, ни на Фюрстенберга много рассчитывать не могла.

В Польше, за исключением примаса и Товианьских, все указывали на неё пальцем, как Горский, и уходили от неё… У неё было своё княжество, владения в Лужицах, драгоценности, немного денег; в этих несчастных богатствах она должна была искать то, что бы заменило друзей.

Она была уверена в расположении ксендза Радзиёвского, он скрывал огромное нерасположение к королю, следовало с ним объединиться… это не подлежало сомнению. Она была уверена, что известие о её падении, о новой фаворитке уже широко должны были разойтись.

– Грондская, – сказала она, обращаясь к старой служанке, – прикажи покормить коней и пусть подумают о дальнейшем удобном путешествии.

Витке поглядел на неё.

– Вы к примасу едете, княгиня? – пробормотал он.

– А куда же мне деваться? – рассмеялась она горько. – Хоть пожалуюсь как ребёнок, он меня пожалеет.

Беседа с немцем ещё продолжалась, когда Грондская вернулась из конюшни с каким-то смехом на устах. Он объявлял, что с ней что-то случиться. У двери слышался весёлый говор.

– Что же ты там такого весёлого нашла? – спросила Уршула, неприятно задетая несвоевременной весёлостью.

Грондская махнула рукой и ответила одним словом:

– Пуциата!

На лице княгини расцвела улыбка, но презрительная.

Этот Пуциата, шляхтич достаточно богатый, но из имени и рода предъявляющий себе права на митру ксендза, очень давно влюблённый в прекрасную Уршулу без всякой надежды, без взаимности, без каких-либо поблажек за верную службу, продолжал настойчиво крутиться возле Любомирской.

Прекрасная Уршула порой гневалась на него за настойчивость, но в некоторых делах часто им пользовалась.

Пуциата, можно было сказать, провёл жизнь на придворной службе около неё. Должно быть, представлял себе, что когда-нибудь, уставшая, она подаст ему руку… когда ничего лучшего на найдёт.

Было слышно усердное вытирание ног, звенящие шпоры, кашель; дверь отворилась и вбежал мужчина высокого роста, не страшный, не красивый, но смелый, живой и смеющийся, прежде чем было, над чем рассмеяться, всегда в хорошем настроении, весёлый, с волосами, задранными наверх, и подбежал к ручкам княгини, схватил их, несмотря на то, что она вырывалась, и начал кричать:

– Наконец-то я поймал вас, ваша княжеская милость! Ага!

– А что же такое срочное пригнало ко мне?

Пуциата положил руку на сердце.

– Нужно ли в сотый раз говорить? – сказал он. – Первая и принципиальная вещь – это то, то, что я затосковал, а во-вторых, может, имею, что донести.

Говоря это, он обернулся, огляделся и замолчал. Витке на цыпочках вышел из комнаты. Неподалёку стояла Грондская. Пуциата покручивал длинные, очень ухоженные усы.

– Ну что, милостивая княгиня! – сказал он. – Не говорил ли я, что он предаст, и что панская любовь на пёстром коне ездит.

– И ты думал, что я этого не знала? – рассмеялась княгиня. – Ох! Так же хорошо, как и вы! – она на мгновение замолчала. – Думаешь, что теперь слезами буду заливаться?

– Нет! Ну так вам лучше! – выкрикнул Пуциата. – Но знаете, ваша княжеская светлость, что же случилось?

– Мне кажется, – шепнула Уршула.

– Ведь рассказывают такие истории… как о королеве Бяналуте, – добавил Пуциата. – Тогда та пани должна быть сиреной красоты, какой глаза людей не видели. Муж её закрывал, потому что сходил с ума, если кто её видел. Между тем нужно было ему напиться. Все жёнами хвалились, похвалился и пан Гойм: «Что эти ваши красотки, это кухарки и посудомойки рядом с моей…» Побился об заклад, назначили судей, а король страшно заинтересовался и разгорячился. Заметил пан министр, протрезвев, что глупцом был, но поздно. Должен был жену на двор привести. Ну и оказалось, что там ни одна ей в подмётки не годилась.

– Как ты любезен! – вставила обиженная княгиня.

– Вас там всё-таки не было, княгиня, – добавил он весело. – Гоймову уже не отпустили домой.

– И мои дорогие приятели, – вставила Цешинская, – постарались, чтобы меня домой отправили.

– Как там король с визитом к ней пришёл, таща мешок с золотом, который бы трое человек не подняли, как к ногам её упал, как договор выдал, а Гойм пошёл с несколькими тысячами дукатов утешаться по утрате улетевшей птички… это вы, наверное, слышали.

Затем он вдруг прервал себя:

– Милостивая княгиня, а что дальше? Имеете какие-нибудь приказы?

Он напрасно хотел отгадать, что она думала, и какое это на неё произвело впечатление.

Цешинская заслонилась равнодушным презрением.

– Нет ничего дальше, – ответила она, – выберу себе резиденцию и по крайней мере раз в жизни отдохну. Что может быть дальше? – добавила она, сжимая губы. – Ты видишь сам, я старая, время каяться за грехи. Еду также исповедаться дядюшке… этот, надеюсь, отпустит мне грехи… а потом, – говорила она задумчиво, начиная прохаживаться, точно забыла о Пуциате, – а потом, потом?..

Гость стоял и слушал, она обратилась к нему:

– Я забыла спросить. Ты должен о том знать. Где сейчас Собеские? Что думают?

Этот вопрос довольно плохо соображающему и неприготовленному Пуциате показался таким странным, что он долго колебался с ответом. По сути Собеские его не очень интересовали, никто на них теперь большого внимания не обращал. Литвин пожал плечами.

– Бог их святой изволит знать, – проговорил он наконец. – Королеве, которая здесь не правит, тяжело жить, возможно выберется за границу… подражая шведской, вроде бы в Рим, один сын, наверное, будет её сопровождать, а остальные…

Он махнул рукой.

– Напрасно ссорясь, они потратили много денег… а теперь уже королева не имеет должностей на продажу.

Прекрасная пани не расспрашивала его дольше, больше занятая собственными мыслями, чем им. Между тем выезжали готовые кареты и Пуциате нужно было попрощаться.

Она с королевской важностью приблизилась к нему, тем более гордая, что заметила в нём некоторую фамильярность, которую приписывала своему падению.

– Благодарю тебя, – сказала она, – за твою заботу обо мне. Между тем я не нуждаюсь в твоих доброжелательных услугах, но можешь мне позже быть полезным. Сама, однако, до сих пор не знаю, где осяду. В Цешине сомневаюсь, в Лужицах пустыня и слишком близко от Дрездена, в Польше не имею никакой охоты. Я должна подумать и рассудить… Ты без труда узнаешь, где меня искать.

Эта отправка, данная заранее и холодно, верному слуге, заставила его, очевидно, загрустить, хотел опротестовать, но княгиня, избегая этого, уже поспешила с Грондской к своей карете, выдавая приказы и не глядя уже на Пуциату.

Люди уже были уведомлены, что она ехала в Лович. В грустном молчании и размышлениях прошло это путешествие, во время которого прекрасная Уршула рта почти не открывала.

Сама себе предоставленная, без совета, без приятелей, она должна была обдумать что делать дальше. Она немного рассчитывала на примаса, но только настолько, насколько она могла быть ему нужна, а их интересы согласовались между собой. Поведение Авроры могло её кое-чему научить, но разнились их темпераменты и характеры. Шведка была довольно холодна, менее горда и не давала себя захватить фантазии, Цешинская, несравненно более хитрая, более страстная, но вместе с тем более легкомысленная и непостоянная, не могла забыть, что раньше не Цешинской была, а Любомирской, что пожертвовала своей славой, и что одной ножкой была уже на ступенях трона.

Из того, что видела и слышала, она догадалась, что победа Карла XII в Польше вызовет большие перемены. Оппозиция могла сместить с трона Августа, швед к этому стремился. На новую элекцию Конти надеяться было нельзя, потому что и он разочаровался, и в нём разочаровались… иных кандидатов было не видно… Собеские навязывались, хотя были пассивными.

Уршула видела это как на ладони… но мечтала, что теперь могут выбрать любимца матери, Александра. Хотя Якоб был в родственных отношениях с императорским домом и имел за собой княгиню из царствующего рода, ей не казалось маловероятным, что Александр на ней женится.

Была это дерзкая и странная мысль, но прекрасная Уршула имела чрезвычайно высокое представление о своей красоте, а ещё больше, может, о хитрости и разуме. Когда мысль о поимке Собеских однажды ей пришла, избавится от неё уже не могла. Воображение царило над ней, обрабатывало её, формировало, отгадывало последствия, и княгиня Цешинская, прежде чем доехала до Ловича, уже была от него возбуждена. У неё даже с трудом получалось не выдать это Грондской, так с кем-то нужно было поделиться. Рада была появиться как можно скорее в Ловиче, хоть и там трудно было открыто бросить это на стол.

В Ловиче, как всегда, духовных и светских гостей было множество. Примас не мог их прогнать, жалуясь на огромные издержки и расходы, каким подвергла его элекция Саксонца. Помирившийся внешне с королём, постоянно объявляющий о своём восхищении им, выступающий с советами, добивающийся влияния для себя и своих, которого не имел, в душе он был самым непримиримым врагом Августа.

Эти неприязнь и отвращение вызывало в нём не поведение короля, его интриги на свержение Речи Посполитой, распутная жизнь, фальш, но непосредственно только то, что не мог им руководить.

Он ненавидел Пребендовских, Денбского и всех, которые стояли ближе к пану.

Отношения обоих противников были достойны их обоих. Примас публично разглашал о своей привязанности, верности Августу, в близком кругу звал его антихристом. Король писал письма, полные лести, к Радзиёвскому почитал его, обещал ему золотые горы, делал вид, что ему доверяет и верит, а за закрытыми дверями бранил его и возмущался предателем, будучи прекрасно осведомлённым о каждом его шаге. Из них двоих в этой игре более сильным был король, потому что у него было ещё меньше причин что-либо уважать, чему у примаса, а на vox populi отнюдь не смотрел. Несколько лет царствования и приобретённый опыт научили его обхождению с поляками. Позволял им на сеймах тем свободней накричаться, что их вовсе не понимал, обещал что только хотели, а делал, что было нужно ему. Саксонские войска выходили с одной, а входили с другой стороны. Когда слишком много шума поднималось на злоупотребления в Малой Польши, выходили саксонцы в Пруссию, так же успокаивали и Великопольшу Тем временем Август укреплял замок на Вавеле и постепенно переделывал его в крепость.

Постоянные поражения и всё более дерзкие, удачное выступление Карла XII почти до ярости доводили Августа, хотя он с улыбкой презрения получал о них новости. Его шпионы окружали шведа и выкрадывали у него едва родившиеся мысли, продавая их Саксонцу. На вес золота он оплачивал мельчайшую подсказку, хотя не умел ими воспользоваться. Всё поведение было как можно более странным.

Среди самых страшных потерь и катастроф Август ни на волос не изменил режима жизни, не воздержался от проведения роскошного карнавала, от балов и маскарадов в Лейпциге, от комедиантов из Франции, от рассыпания денег на митресс. Войско было голодное и жило грабежом, прибавляя королю неприятелей, а король золотом сыпал на разврат и напивался в обществе своих итальянцев, немцев, французов, гигантов и карлов, и всяких степеней и кондиций любовниц, которых рассаживал везде. Все поражения, какие терпел от шведа, казались ему вещью преходящей и непродолжительной, как если бы был уверен в окончательной победе. Карл XII должен был однажды отсюда отступить, а тот заплатить ему возмездием с помощью царя Петра. Прибытие в Лович княгини Цешинской, которую там ожидали, выпало именно в минуты, когда там потихоньку партия, а скорее слуги Радзиёвского готовились к тайной поддержке тех, которые во имя Речи Посполитой, обходя Августа, готовились вести переговоры со шведом.

Эта брошенная, подхваченная, поднятая мысль приобретала всё больше сторонников.

Такой дорогой примас хотел приготовить низложение Саксонца и посадить на его место собственного кандидата.

Кто мог бы им быть удобней, чем Собеский, чем один из Собеских? Не произносили ещё его имени, но некоторые указки позволяли догадываться, что и Яблоновский, который так деятельно помогал в троне Августу, отступит от него теперь и присоединится к Собеским.

Всё это представлялось ещё туманно, только одно было уже очень отчётливым: что всё больше панов и шляхты поднималось против Августа.

Товианьские, которые ни на минуту не покидали кардинала, вся их родня, вплоть до самых дальних родственников, и несколько Любомирских, кроме того, множество урядников и сенаторов из разных земель, духовенства, военных, заливало местечко и замок в Ловиче, так, что высланный вперёд придворный едва мог выпросить помещение для княгини, с тем, что её двор и экипажи должны были ехать в город.

Известие о приезде Товианьские приняли кисло. Она не могла им ничем помочь, а только напрасно вмешиваться и мешать во многих интригах. Но княгиня была очень богата, потому что, несмотря на чрезмерно роскошный двор, она вела себя хорошо, а имения ей достаточно приносили; каштелянова уважала в ней богатство. Поэтому приняли прекрасную Ариадну с тем более распростёртыми объятиями, тем более сердечным сочувствием, чем меньше его для неё на самом деле имели.

Кардинал показался только тогда, когда пригласили к столу… к которому Цешинская вышла наряженная в драгоценности, побелённая и разукрашенная, и очень привлекательная. В эти минуты она должна была быть ею, чтобы не показать, что чувствовала своё вдовство и отчаивалась в будущем.

Кардинал принял её с гордостью, нежностью, хорошо разыгранной, но без излишней сердечности для родственницы. Несколько раз она пробовала, нетерпеливая, кое-то вставить о Собеских, но примас сделал вид, что не слышит и не понимает.

В конце концов он шепнул, отделываясь от неё общими фразами:

– До этого ещё далеко!

– Если бы вы хотели, князь (она с лестью всегда называла его по титулу князя церкви), могли бы это приблизить.

Примас ничего не отвечал.

В общем громком разговоре Радзиёвский склонял, чтобы сосредотачивались около трона, и посетовал на судьбу короля. Новости из Великопольши приносили то, что княгиня оттуда привезла. Готовились, во имя Речи Посполитой, вести переговоры с Карлом XII, который ручался в своей доброжелательности к ней.

Одновременно с ней рассказывали о дикости шведа, в которой одни усматривали геройство, а другие безумство… Жаловались на его деспотизм и контрибуции, ограбление костёлов, вторжение на земли духовенства и т. д.

– Мы так хорошо устроились, – говорил один из епископов, – что с одной стороны нас раздирают лютеране шведы, с другой – лютеране саксонцы, а мы пискнуть даже не смеем.

После довольно долгого пиршества примас удалился для сиесты и отдыха, гости разбились на кучки, а у каштеляновой осталась главная группа.

Наступал вечер, княгиня ещё не докончила своих повествований, жалуясь Товианьской, когда на дворе послышалось сильное оживление и ропот, точно произошло что-то чрезвычайное.

Каштелянова первая бросилась проведать, не случилось ли что с кардиналом, но вскоре вернулась успокоившись. Только какие-то срочные письма пришли из Варшавы.

Их тайна не сохранялась долго… она выпалила великим и открытым возмущением против короля. Из Виланова привезли новость, что Якоб и Константин Собеские на чужой территории в Силезии, приглашённые на охоту, с нарушением всяких прав, невзирая на родство с домом императора, были по приказу Августа арестованы и под сильным эскортом препровождены в какую-то крепость в Саксонии.

Это насилие и своеволие, которых ничего не оправдывало, неслыханно возмутили всех против короля.

Дело не шло тут уже о Собеских, но о самых общих правах польской шляхты, этих веками утверждённых neminem captivabimus. Таким образом, было это началом обещанного переворота важнейших законов Речи Посполитой.

В Варшаве разгласили, что на Собеских не должно было кончится, был открыт заговор против короля, покушение на его жизнь, других хотели посадить в тюрьму. Хватало подозрения, и даже клеветы, чтобы избавиться от тех, которые мешали Августу.

Примас Радзиёвский, естественно, был рад, что открыто может осудить короля и его поведение. Шептали, что Яблоновского постигнет та же судьба. Более догадливые знали, что Собеских посадили в тюрьму, потому что король боялся, как бы Карл не лишил его трона, и не поддержал Якоба или его брата.

Из троих, однако, один остался свободен – Александр, а тому немедленно послали уведомление, чтобы принял меры и защитил себя от насилия. Ему ничего не оставалось, только искать убежища в лагере Карла XII.

На княгиню Цешинскую как гром упали эти новости, но утвердили её в мысли, что Александру, самому младшему из Собеских, она может быть помощью.

Она этого не выдала, прояснилось только её лицо, поглядела пару раз в зеркало, была уверена, что молодого неопытного Александра сумеет приманить на свою сторону.

До поздней ночи продолжались в замке совещания, писали письма, посылали гонцов во все стороны.

Княгиня Цешинская тоже воспользовалась этой оказией, чтобы разослать визитки своим приятелям и помощникам и не дать им забыть о себе.

Не было никого в Ловиче, кто бы хвалил поведение короля и оправдывал. Примас будто бы тяжко вздыхал, но в то же время радовался совершённой ошибке, готовясь ею воспользоваться.

Все видели в нём доказательство, что Саксонец, доведённый до крайности, хватался за крайние средства, потому что чувствовал себя в безнадежном положении.

Готовились к объявленному сейму, хотели выступить не за Собеских, но за нарушение главных законов.

Королевские сторонники объясняли его единственно войной, хоть не было примера, чтобы она в Польше делала безнаказанным насилие.

Проведя один только день в Ловиче, видя, что её тут не очень задерживали, Цешинская на следующий день выбралась в Варшаву и немедленно послала за Витке, зная, что его нужно искать у Ренаров. Его в действительности нашли там, но притащился к княгине такой уставший, что она немного обещала себе утешения от него.

Обманутые надежды, понесённые потери, наконец грустное убеждение, что эта Генриетка, в которую он влюбился до безумия, выходя за него, со светом вовсе разрывать не думала, доводили его до отчаяния.

Обычно молчаливый, в этот раз он горько начал жаловаться княгине на свою судьбу и на испытанные разочарования.

– Мне, возможно, ничего не остаётся, – сказал он в конце, – как, бросив эту мутную работу, для которой я не создан, вернуться к весам и мерам. Человеком у двора прислуживаются как тряпкой, а потом бросают его в мусор.

На вас доказательство, княгиня, как тут оплачиваются самоотречения, а я также за большие услуги только с потерями и порицанием столкнулся. Однажды прочь отступлю.

Княгиня слушала, покачивая головой.

– А ты думаешь, раз тут погрязнув, легко выбраться? – спросила она. – Королю раз послужил – значит, привязал себя, а будет тебе удобно, или нет, об этом он вовсе не заботится. Со мной нечто иное, от меня он рад избавиться, а я с радостью также получу увольнение. Но где схоронюсь? Один Бог знает. Аврора может в Дрездене сидеть, потому что её раны уже зажили, а мои ещё кровоточат.

Новость о заключении в тюрьму Собеских, которая такое впечатление произвела в Польше, на Витке не произвела ни малейшего.

Он усмехнулся.

– Разве вы сами, княгиня, не содействовали тому, чтобы канцлера Бехлинга посадили в Кёнигштейн? Для короля Собеские не лучше, даже шурин император не вступился за них.

Он махнул рукой.

– Этого будет больше! – докончил он.

– Хорошо хоть на этот раз женщиной быть, – сказала пани Уршула, – по крайней мере в фортецию не посадят.

– Я бы за это не ручался, – добавил равнодушно Витке, – если бы вы угрожали. Пустых замков полно на Эльбе.

Цешинская побледнела, но не смела ничего на это ответить.

Назавтра, не рассказывая никому, тихо, скромно она выехала во Вроцлав, и в течение какого-то времени о ней было не слышно. Витке собирался к матери, но глаза Генриетки так его держали… Он проклинал день и час, когда увидел её, а отдалиться уже не мог.

VI

Август тихо, тайно появился в Варшаве, но в замке не гостил. С маленьким конным отрядом, под видом каких-то стратегических планов и осмотра войск, он заехал ночью на Беляны.

Назавтра из столицы медленно выезжали и скакали всадники, но по дороге никто не признавался в цели путешествия, каждый имел какой-то частный интерес. О короле никто не знал.

Для епископа Залуского, который в это время там оказался, как для других польских панов, которых позвал к себе на совет, король казался всё менее постижимым существом. Перешёл он на его сторону, чувствуя в нём силу, которая была нужна для умиротворения и приведения в порядок Речи Посполитой, но испытал горькое разочарование.

Август, который в разговорах с Залуским доказывал отличное понимание своего положения и его требований, притом доскональное знание людей, ловкости прислуживаться ими, потом удивлялся его неспособности в действиях.

Епископ всё сильней убеждался, что ему ни в чём нельзя было верить.

Когда Август не мог объяснить свои действия, он имел привычку обходить их, сбывать упрямым молчанием и не допускать рассуждений.

Среди этой неразберихи и бесчисленных потерь епископ не заметил на его лице ни малейшей тучки. Он не говорил о том, что его беспокоило. Притом, ни один день не прошёл без разнузданного пиршества и окончательного опьянения. Залуский заранее всегда отступал, но знал об этом через других.

Видя его таким свободным после стольких разочарований, проигранных битв, понесённых потерь, Залуский должен был предположить, что он чувствовал какую-то силу, которая не позволяла ему упасть, потому что безрассудство переходило всякую границу.

Сколько бы раз серьёзный, добросовестный муж не пробовал даже с глазу на глаз поговорить с королём открыто, чтобы знать, чем и как думает спасаться, он встречался со стеклянным взглядом, бессмысленным, стиснутыми устами и ответом, который тут же отводил предмет разговора. Удивляло в нём и то, что с самой большой любезностью, почти угодничеством принимал тех, которых не терпел.

Флеминг, Пребендовский, Денбский, какое-то время Фюрстенберг часто сталкивались с грубостью, с выговором, со словом резким и неизмеримым, но канцлер Бехлинг в канун заключения, Аврора, когда решил её отправить, Цешинская, когда уже уговорил Гоймову и хлопотал у императора о титуле графини Козель, находили его таким искренним, сердечным, полным почтения и уважения.

К чужим он всегда был с гордой, но неслыханно великой любезностью.

Залуский, который был известен своей привязанностью к королю Яну и интересом к его семье, был уверен, что Август, увидев его, постарается объяснить насилие, совершённое над Собескими.

Август принял его на пороге с распростёртыми объятиями, вопросами о здоровье, о проделанной дороге, но, несмотря на специально продлённый его визит, тот не допустил даже упоминания о Собеских, а когда епископ в конце сам отважился о них спросить, король усмехнулся, посмотрел ему в глаза и отвернулся, оставляя без ответа.

Флеминг, которого епископ старался потом расспросить, признался ему под самым большим секретом, что… собственный исповедник Якоба выдал его как заговорщика против жизни короля вместе с другими панами. Залуский, ломая руки, протестовал, требовал того исповедника, но Флеминг не отвечал ничем, кроме повторения клеветы.

Кроме того, немцы разглашали, что Собеские были в связи с Карлом XII, что было весьма вероятно, и что Август был вынужден для охраны жизни и короны прибегнуть к крайним средствам. Другие господа немногим больше могли узнать от короля и понять по нему. Жаловался на скуку, на неловкость тех, которые ему служили, скучал по Дрездену.

Константини, без которого Август не мог обойтись, и в этот раз его сопровождал, а, чуть только прибыв в Беляны, сбежал в Варшаву, чтобы поймать своего помощника, несчастного Витке.

Он хорошо знал, что найдёт его в заведении Ренара.

На этот раз, однако же, он ошибся; кокетство Генриетки было ему не по душе; немец пробовал бороться со своей страстью и меньше просиживал у Ренаров.

Общество он застал там очень оживлённое и не вполне друг другу чужое, потому что офицеры саксонской гвардии толпой там сидели, пили, играли, не отпускали от себя красивую Генриетку.

Мазотин мало её видел… и теперь нарядная и прекрасная своей молодостью и очарованием той радости, которую она даёт, девушка восхитила его. Сводник по ремеслу, итальянец, увидев её, не о себе подумал, а о короле.

Когда ему это раз пришло в голову, выбить уже было трудно. Король скучал и бывал вечерами в ярости, нужно его было на эти несколько дней обязательно чем-нибудь занять. Эта подрастающая девушка была настоящим королевским кусочком.

Естественным посредником, помощью для этого недостойного дела, согласно его убеждению, мог быть ни кто иной, как Витке! Но Константини знал, вернее догадывался, что он безумно в неё влюблён.

Рассчитывать на него было нельзя.

Итальянец, подумав над этим, остался в заведении, дабы лучше послушать и рассмотреть. Он был знаком с несколькими офицерами, а все о нём знали, что был силой. Поэтому ему очень угождали.

Он между тем не спускал с девушки глаз, познакомился с матерью, приблизился к отцу. Здесь хорошо знали о нём от Витке, который часто вспоминал Мазотина.

Началась тогда пьянка, для какой в эти времена лишь бы возможность охоту давала.

Константини отвёл в сторону одного из офицеров, фон Плауна.

– Вам тут, сударь, в удовольствие жить, – сказал он ему. – Тут под замком у вас такой хороший кабак, любезные хозяева и что за красивая девушка!

– А! Красивая! Красивая! – ответил офицер. – Но что оттого? Смеётся, прислуживает, иногда даже удаётся поймать поцелуй, но мать бдит, смотрит и ходит за ней. Мы только издали к ней приглядываемся и облизываемся.

– Э! Э! – засмеялся итальянец. – Чтобы девушка в таком заведении могла быть жестокой… Я не думаю.

– Это так, поручик Фрисен, я, Гердер, до смерти влюблены, мы угождаем, а ничего приобрести не можем. Говорят о богатом купце из Дрездена, некоем Витке, который будто бы из любви к ней тут поселился, готов, по-видимому, и жениться, но он не добился ничего. Родители её, по-видимому, как приманку для торговли держат.

– До времени, – прервал итальянец, – найдётся кто-нибудь половчее вас, который девушку сбаламутит и уведёт.

Фон Плаун покачал головой.

– Сомневаюсь, – сказал он, – кто-то сначала, пожалуй, жениться должен, а потом, потом – кто её знает, она дьявольски кокетлива.

Константини, который в обхождении с женщинами и рекомендации был очень ловок и опытен, не потерял этого дня и горячо угождал Генриетке. Родители этого ему вовсе за зло не считали, а девушка усаживалась, чтобы вскружить ему голову, но в разговоре с матерью, с отцом Мазотин убедился, что действительно за ней строго бдили.

– Господин советник (Константини так титуловали из вежливости, хоть он сам ставил себя наравне с министрами), господин советник, – говорил ему старый Ренар, – у нашей девочки приданого не будет, кроме своей красоты и степенности. Мы должны над ней бдить. Это наша единственная зеница ока.

– Вы не боитесь принимать столько молодёжи? – вставил Мазотин.

– Гм! Это наша лучшая клиентура, – сказал француз, – без неё торговлю пришлось бы закрыть. Генриетке также следует отдать справедливость, что умная и степенная; но что, как молодая домработница, должна гостям улыбаться, смеяться любит, возбуждает, глазами стреляет, но кроме этого, к себе приблизиться не допускает. Она кокетка… но… – выразительным движением докончил Ренар.

Все эти собранные вместе замечания и ведомости ни в коей мере не устрашили Константини, он постоянно повторял:

– Это королевский кусок.

Для него ничего не значило погубить молодую девушку, когда мог обеспечить королю хоть минутное развлечение, забвение забот и мучений, а очень хорошо знал, что такая новость была для Августа чрезвычайно заманчивой. Ни недавно завоёванной Гойм, ни одной из прежних подружек: Авроры, Спигловой, княгини Цешинской, не было в Варшаве, король впадал временами в гневное безумие, во время которого был опасен. Константини во что бы то ни стало хотел найти от этого лекарство, а не было более эффективного, чем знакомство с Генриеткой.

Короля тут мало знали и видели; сменённый парик, костюм, более скромная одежда могли сделать его неузнаваемым. Ренарам нужно было только удалить иных гостей. Всё следовало обдумать, приготовить, а окончательную развязку оставить самому Августу. Витке, как хороший друг дома, мог тут очень пригодиться, но Мазотин чувствовал и знал, что он сам безумно любил девушку и ревновал её.

Составляя план, итальянец вернулся в Беляны, но вечером, раздевая короля и будучи с ним один на один, шепнул, что в Варшаве он усмотрел такую молоденькую француженку, что перед ней можно было стоять на коленях. Август тут же загорелся. Константини начал с того, что из-за родителей и саксонских офицеров, которые её непрестанно осаждали, нечего и думать к ней приступить. Союз с царём Петром, война с Карлом XII, предательство примаса, буря в Литве – всё было забыто. Король расспрашивал о Генриетке, не отпуская от себя Мазотина. Приказал ему немедленно предпринять соответствующие меры, но первое знакомство с девушкой хотел завязать как простой офицер гвардии. Итальянец знал, что эти усилия ему обильно вознаградятся, но не меньше вздыхал, что ему это достанется с трудом.

Надобно было склонить родителей к приёму таинственного гостя, о котором Мазотин рассказывал, что был большого рода, очень богатый и что им и дочке мог принести счастье… обеспечить прекрасное будущее.

Сразу назавтра начались хлопоты, а так как Константини опасался быстрого глаза Витке, придумал какую-то необходимость и отослал его стоять на страже в Ловиче.

Немец ещё ничего не подозревал.

Константини по его отъезду не имел уже отдыха, сначала постарался через командиров, чтобы на какое-то время саксонских офицеров оттянуть от посещения Ренаров всевозможными средствами. Потом заполучил мать и отца, наконец сильно занял и пробудил интерес девушки.

Таким образом, было условлено, что король один с Мазотином и только с самыми верными своими трабантами должен был ночью верхом приехать в Варшаву.

Там у Ренаров должен был ждать его ужин, на который были приглашены Генриетка с матерью, а Мазотин сыпал деньгами, а ещё больше ничего не стоящими обещаниями. Для получения девушки король заранее дал ему очень красивые серьги, которые должен был подарить как задаток.

Трудно определить, не догадались ли о чём старые Ренары, зная положение и связи Константини. Дочке, однако, ничего не говорили, обещали ей только богатого саксонского графа, который где-то издалека её видел, а теперь желал увидеть вблизи.

Король Август был, несомненно, одним из красивейших мужчин своего времени, а когда хотел, умел быть одним из самых больших, самым очаровательным образом подкупающих, в обхождении владеть таким широким спектром, что от грубой развязности до сентиментальности играл с лёгкостью все роли.

В обществе французских танцовщиц, которых некогда встречал у Рейна, он восхищался их распущенностью, на французском дворе с большими дамами был это франт, полный достоинства, ему ничего не стоило изменить физиономию и характер. За очень маленькими исключениями, тогдашний женский свет любил этого Дон-Жуана. Настроиться для женского общества разного рода королю удавалось без особого труда. Константини едва мог сдержать его нетерпение, так ему нетерпелось познакомиться с Генриеткой. Это была для него только игрушка, но игрушки и насыщения, хоть бы самой большой ценой, стояли у него как цель жизни. После несколькодневных усилий наконец был назначен день. Король выскользнул, убранный в мундир офицера саксонской гвардии, вскочил на коня и пустился с такой безумной стремительностью, что итальянец едва мог его догнать.

Час был довольно поздний, заведение Ренаров, согласно договорённости, закрыто, Константини ввёл со двора Августа, который очень хорошо выдавал себя за скромного военного. Ренары ожидали с приготовленным ужином.

Кокетливая девушка нарядилась для гостя с чрезвычайным старанием, мать и она работали над этим целый день. Она была так очаровательна, хотя больше обаянием молодости, чем драгоценностями и шарфами, которыми её убрали. Её чрезвычайная красота сразу произвела великое впечатление на горячего Августа. Константини это заметил и испугался только, чтобы страсть не проявилась слишком резко, поспешно, и не выдала его. Король сам не желал быть тут узнанным, готов был к жертвам… но опасался Гойм и немного стыдился, что пал так низко.

За ужином, хоть пил много, так держал себя, что мог сойти за офицера и сына богатой семьи графов, каким его представляли. Стараясь понравиться, он был таким чрезвычайно любезным с Ренарами, что не колебались охотно принять обещание.

Генриетке понравился красивый офицер, но пробуждал в ней какую-то опаску… догадывалась, что не был тем, кем его ей представили… выдали мелкие детали, огромные бриллиантовые кольца на пальцах и пуговицы у жилета из драгоценных камней.

Когда король так забавлялся вечерами, днями занятый своей политикой, войском и смягчением раздражения, какое вызвало заключение Собеских и Яблоновского, беспокойный Витке под каким-то предлогом вырвался из Ловича и сначала побежал к Ренарам.

Итальянец хорошо обеспечил им тайное укрытие для вечерних свиданий, но купец был на такой стопе с ними всеми, что скрыть от него, что делалось в доме, было невозможно. Первая разболтала Генриетка, надеясь, что Витке откроет ей настоящую фамилию того офицера. Немцу, уже и так подозревающего Константини, было нетрудно догадаться, кого он сюда привёл, рассказ девушки о кольцах и пуговицах дал ему уверенности, что не ошибался, но не хотел говорить ей, что этот офицер был королём.

Он напал с глазу на глаз на Ренара.

– Вы губите своего ребёнка! Из всех хлопот этими вечерами вы могли догадаться, кого вам этот итальянец тащит. Это ни кто иной, как король.

– Тогда что? – отпарировал француз. – Я его сразу узнал, но не могу этому помочь! Я мог бы подвергнуть себя… Отказать в приёме было невозможно, но Генриеты ему всё-таки не продадим.

Витке в отчаянии вскочил.

– Вы не могли отпереться, когда дело шло о приёме, – воскликнул он, – вы не сможете помочь ей, когда захотят её у вас вырвать…

Влюблённый ломал руки и плакал. Пару часов там пробыв, он сел в карету и поехал на Беляны. Что потом с ним стало? Куда направился? Не знали Ренары, потому что долго у них не показывался. Канул как камень в воду. Тем временем вечера у Ренаров следовали один за другим. Несчастная политика пожирала дни, а эти романы и пьянки – вечера и ночи, но король нигде теперь места долго не согревал… потому что Карл XII не давал ему отдыха.

Будущее вырисовывалось всё более угрожающе, а силы царя Петра, на людей и деньги которого Август больше всего рассчитывал, оказывались недостаточными. Старые командиры, по правде говоря, пророчили шведу, что своей дерзостью и неслыханной порывистостью он погубит себя вконец, между тем, однако, он побеждал, и Август с испугом начинал уже предвидеть, что на Польше не кончится, а очередь дойдёт до наследственного его государства, до Саксонии!

О Польше он немного заботился, Саксония между тем была кладовой и казной. Август имел единственную надежду, что император не допустит шведов, принимая сторону курфюрста.

После долгих совещаний, во время которых первый раз в должности посла или агента царя Петра выступил Паткуль, Август исчез из Варшавы. Эта новая особенность, в начале мало заметная, играла всё более значительную роль. Фанатичный враг шведа, Паткуль, где мог и как мог, интриговал и прилагал усилия против него. Везде, где показывался, вербовал людей.

Был это знаменитый талант дипломата школы Маккиавелли, для которого в политике не было других прав, чем завоевание намеченной цели. Ему ничего не стоило предать Петра перед Августом и наоборот, прислуживаться людьми, использовать слабости, как продажность примаса… Но суждение о делах он имел быстрое и здоровое, а советы, которые давал царю, для нужд времени были отлично применимы. Августа он сумел очаровать лёгкостью в обхождении, очень цивилизованными обычаями и ловким мнимым почтением к нему, хоть так его ценил, как заслуживал.

Никто в то время в политических интригах не был более деятельным, чем Паткуль, который бегал попеременно к царю, к королю, в Данию и готов был на другой конец света, лишь бы сломить ненавистного Карла и освободить от него Лифляндию.

С царём Петром он также умел лестью заработать себе доверие, но советы давал ему здоровые, которые ум Петра оценивал и к ним приспосабливался.

Любимец салонов, так же как кабинетов дипломатии, Паткуль не пренебрегал никаким средством отмщения так, что, когда пани Гойм недавно выступила на сцену как всемогущая метресса, Паткуль и к ней уже сбегал и сумел привлечь на свою сторону, пренебрегая княгиней Цешинской, над которой раньше насмехался.

Советам и действиям Паткуля Август придавал очень большое значение, привлекал его на свою сторону, оплачивал и хотел себе полностью подчинить. Между тем теперь он занимал должность посла, или агента, Петра, что не мешало ему брать пенсию у Августа.

Когда на Белянах короля уже не было, а в Варшаве не знали даже, куда он направился, однажды утром появился у Ренаров Витке, изменившийся до неузнаваемости, пришибленный, уставший, хмурый, словно не пару месяцев, но годы прошли с последнего его тут пребывания. Впрочем, перемена почти такая же великая и грустная была заметна теперь в весёлом кабаке. Иные это были люди, какая-то тяжёлая туча покрывала всё. Саксонскую гвардию вытянули, поэтому не видно было офицеров, которые день и ночь тут просиживали. А так как их общество разогнало шляхту, теперь царило запустение.

Ренар ходил бледный, ссорясь со слугами, жалуясь, хлопая дверями, почти сам был вынужден всё делать, потому что дочка совсем не показывалась, а жена показывалась редко, с завязанной головой, с заплаканными глазами.

Увидев Витке, француз медленно с грустным лицом подошёл к нему, вытягивая руки. Купец стоял молча, никто не смел или не мог начать разговор.

– Где же ты был? – наконец послышалось могильным голосом из глубины души француза.

Витке прошёлся по пустой комнате.

– Служба, неволя! – сказал он, поднимая голову. – Король послал меня со срочным приказом на два часа, а письмо, которое я вёз, приказал мне там держать два месяца, потому что я тут мешал.

Он вздохнул.

– Это ещё большое счастье, что меня на всю жизнь не приказал запереть, потому что и это могло быть.

Смерили друг друга глазами. Из этого отстранения Витке не напрасно заключал, что здесь, должно быть, произошло что-то страшное. Не смел спросить о Генриетке.

Они вместе вошли в боковую комнатку, оба оттягивая прямой разговор, затем открыли её дверь и бедная жена Ренара криком приветствовала того гостя, потерю которого оплакивала. При виде его она зарыдала.

Ему не приходилось спрашивать, на лицах родителей рисовалось несчастье, а остальное говорило само отсутствие Генриеты. Ренар упал за столом на лавку, подпёрся на руку и задумался.

Витке тянул с вопросом о девушке, зная, что ответ разорвёт его сердце. Молчание продолжалось, пока француз не ударил кулаком о стол, и, точно сам себе говорил, начал объясняться:

– Что мне было делать? Что? Не пустить этого авантюриста итальянца? Меня бы назавтра прочь отсюда выгнали, или ребёнка бы силой схватили! Я должен был заниматься политикой. Сильнейшие не могли противостоять ему, а я? Что я?

Мать рыданием прервала:

– Лучше было бы, всё бросив, убегать, спасая ребёнка.

– Разве можно от них убежать! – добавил Ренар. – Константини…

– О! О! – прервал Витке. – Я хорошо его знаю, но говорите же, что случилось с Генриетой? Где она?

Мать указала рукой на соседний покой.

– Лежит больная, – шепнула она, – бедное дитя моё. С великих обещаний кончилось на брошенной этим негодяем милостыне. Король без предупреждения, без прощания бросил её и уехал.

Немец сидел, слушая с заломленными руками.

Ренар возвысил голос, потихоньку начал рассказывать весь ход этой несчастной истории.

Как король, казалось, сходит с ума по ней, как в начале горы золота обещал, пока не победил сопротивления и не склонил жену, чтобы с дочкой на Беляны переехала, но весь этот пыл и любовь не продолжались и двух месяцев, и Константини однажды объявил, что король едет в лагерь, а они должны вернуться в Варшаву. Отдал при том кошелёчек для Генриетки, и вовсе не особенный, и с драгоценностями невысокой стоимости, король обещал вернуться, или, может, отвезти её в Дрезден.

Это избавление от них почти до отчаяния довело Ренаров. Мать с упрёками напала на итальянца, который смеялся над ней, и грубо их прогнал прочь из Белян. Короля уже там не было.

Генриетка с того времени лежала больная и изменившаяся, и лекари, наверное, не были уверены, сохранят ли ей жизнь. Итальянец, кроме того, не чувствуя угрызений совести, разгласил, что Генриетку сумел для короля приобрести. Ренары и она были убиты для доброй славы и стали презираемы.

Он пожелал видеть Генриету, но мать покачала головой и отвечала, что бедная девушка лежала в кровати, с горячкой, и что доктор запретил ей всякое волнение, а она также никого из давних своих знакомых допускать к себе не позволяла. Настояния были напрасны… Витке стиснул рот, побыл ещё минуту и как безумный вылетел от Ренаров, с сердцем, полным гнева и желания мести. Кому?

Он должен был, не в состоянии достать выше, ограничить её на Мазотине, которого так же не легко было схватить и сокрушить, как надеялся наш купец. Король слишком в нём нуждался и все дела, которые нужно было утаивать, на него сбрасывал.

Константини, чувствуя себя незаменимым, даже по отношению к Августу оказывался иногда дерзким, что же для него значил такой купец, как Витке? Однако же ни одним неприятелем никогда пренебрегать не нужно.

Выйдя от Ренаров, пану Захарию было необходимо уединиться наедине с собой, чтобы остыть и обдумать, что делать. Генриету он спасти уже не мог, но желал отомстить за неё, по крайней мере.

Константини ни в Варшаве, как говорили, ни в Белянах не было, но этой новости Витке даже не мог вполне верить, зная итальянца.

Часто случалось, что специально распускал лживые слухи, чтобы свободней бороздить незамеченным. Хотя уверяли, что король его сперва отправил к графине Козель (потому что так уже звали Гойм) с письмами, Витке нужно было это проверить.

Ходил он так бледный, не в силах достать никого из виновников: ни короля, ни коварного помощника его распутства. Ему приходили тысячи мыслей, ни за одну ухватиться не смел, чтобы не выдать свою жажду мести за несчастную жертву. Константини иначе как при помощи самого короля нельзя было свалить.

Витке, вынашивая эти мысли, так далеко шёл, что готов уже был будто бы шведу служить, лишь бы мстительную скрытую руку дать почувствовать Августу. Везде, однако, где бы он хотел обернуться, видел своё бессилие, не имел ни опыта для скрытых интриг, ни смелости, какую они требовали.

Что же он мог сделать против итальянца, которого не удерживало ничего, когда жалость и стыд сдерживали Витке и отбирали смелость. Так он блуждал несколько дней по городу, то забегая иногда к Ренарам, то крутясь около замка, то следя за деятельностью примаса, неприязни к королю которого имел многочисленные доказательства.

Из двух было одно для выбора: или бросить всё, вернуться в Дрезден, отказаться от всяких связей и, попросив прощения у матери, ограничиться старой отцовской торговлей, которая, запущенная в течение этих лет, сильно захирела, или посвятить всё удовлетворению мести, которая ни кровью, ни слезами насыщена быть не могла.

Любовь к Генриетке была единственной любовью этого человека, поэтому не удивительно, что так его поглотила, и что ей всё готов был пожертвовать. Она казалась ему меньше или совсем невинной. Витке готов был… теперь, как прежде, даже на ней жениться.

Но навязать её матери, привезти в Дрезден, где Константини узнал бы о ней! Так, несколько дней борясь с собой, побледневший, больной, разгорячённый, одного вечера он явился к Ренарам. Спросил о больной. Ничего там не изменилось, лежала и плакала.

Доктор только обещал, что силы молодости победят и к Генриете вернётся здоровье. Старая француженка, скрывая это от мужа, шепнула ему, что, заключая из состояния здоровья дочки, подозревала, что в семье будет пополнение, которое положение их в будущем делало тем более позорным, а Генриете должно было затруднить выход замуж. Мать заливалась слезами, скрывала ещё от мужа. Для Витке было это также приговором, который о женитьбе даже думать не позволял себе.

Назавтра купца уже там не было.

VII

Карл XII с частью войск стоял в Гелсберге, но, по своей привычке, не хотел занять предложенных ему во дворце епископа апартаментов, выбрал себе маленький флигель и в нём по-солдатски расположился, хотя во время зимы больше был занят переговорами и дипломатической деятельностью, чем войной. Все усилия его были направлены теперь, чтобы принудить Речь Посполитую бросить Августа и прийти с ним к соглашению; потом, свергнув Саксонца с трона, приступить к элекции нового короля. К великому спартанскому мужеству, простым привычкам и необыкновенным дарам ума молодого героя присоединялись также изъяны, которые обычно сопровождают опьянение победами не только в молодости, но и в более позднем возрасте. Карл XII тем больше поддавался заблуждению триумфаторов, что до сих пор удача ему слепо благоприятствовала и всех своих врагов по очереди он сумел преодолеть. Из них особенное отвращение он имел к Августу, а, убедившись в его характере, легкомыслии, коварстве, намеревался его не только выгнать из Польши, но даже в Саксонии стиснуть так, чтобы вынужден был унижаться.

Сам он, однако, Карл XII, хотя упрекал Августа в неуважении клятвенных прав, измене Польше ради собственного интереса, с Речью Посполитой так же деспотично и безусловно обходился. Раз постановив детронизацию Августа, он нерушимо стоял при ней. Меньше всего, может, волновало его, кем он заменит Саксонца. Из иностранных князей ни один в таком стечении обстоятельств, когда корону нужно было взять из рук молодого победителя, не хотел бы о ней стараться. Невольно Карл должен был обратить глаза на кандидатов Пястов, а сначала на Собеских… хотя рядом с ними и Любомирского, и иных ему нашёптывали.

Почтение к Яну III, о котором король шведский постоянно объявлял, вынуждало к этому выбору. Он думал о Якобе, на которого император также вынужден был бы согласиться. Затем дерзкий захват на чужой территории Собеских и отправление их в Плассенбург уничтожило эти планы. Оставался Александр, но при первом упоминании, что Карл хочет посадить его на трон, он как можно торжественней объявил, что никогда ни в коем разе не примет выбора, который надлежал старшему из семьи, Якобу, и даже, если бы тот отказался, этот за короной не потянется.

В то время, когда это агитировалось, Речь Посполитая на съезде в Варшаве, при тайном подстрекательстве примаса, решила выслать посла от себя для переговоров с королём шведским. Напрасно от этой миссии отказывался воевода Познаньский самим возрастом и неопытностью, вынудили его принять миссию и двинуться в Варми.

Мы видели уже воеводу Познаньского на съезде великополян. Ту же умеренность, какой он дал доказательства, склоняя к примирению, к соглашению, вёз Лещинский с собой в Хелсберг. Не был это, может, человек, какого требовало это посольство, слишком мягкий характер, воспитанность статиста, темперамент, лишённый солдатской спеси и энергии, хотя нерушимой правоты, не позволяли надеяться, чтобы Карл XII легко с ним договорился.

Воевода Познаньский, хотя заранее старался приготовиться к этим переговорам, собрать информацию о Карле, совсем иначе его, по-видимому, представлял себе. Он надеялся найти там некоторый королевский блеск, какое-то величие, и когда его отвели во флигель, избу щуплую и обставленную вовсе не по-королевски, не по-пански, он увидел перед собой юношу, опирающегося на меч огромных размеров, в простых железных ножнах, с лицом энергичных черт и пронизывающим взглядом, с коротко постриженными волосами, в гранатовом кафтане из грубого сукна с простыми медными пуговицами, перепоясанного кожаным ремнём, в ботинках, испачканных до колен, и кожаных перчатках, почти достигающих локтя, с шеей, обвязанной кусочком чёрного крепа, поблёкшим от использования. Воевода вначале сомневался, что стоит перед шведским королём; ему, правда, рассказали, что выступать, наряжаться и окружать себя роскошью он не любил, но тут уже простота переходила в пренебрежение, в презрение всяких форм, могущих подействовать на пробуждение уважения.

Карл XII не дал ему долго думать и прямо с важнейших дел, без приготовления, начал разговор. Первое впечатление, какое физиономия воеводы произвела на короля, не было решающем, он казался слишком мягким и гладким, когда он в мужах требовал прежде всего мужской силы, но первые несколько слов, от которых веяло спокойствием и энергией, правда, не объявляющихся по-солдатски, но с великой силой убеждений, изменили это расположение. Голос и физиономия говорили за него симпатично.

Воевода начал с наброска состояния отношений на сесвере и не мог, говоря о короле Августе, обойти его особу, деятельность и людей, которые стояли ближе к нему. Вовсе не делая королю поблажки, воевода выражался о нём с такой умеренностью и сдержанностью, с какими сенатору и уряднику следовало говорить в отношении правящего до сих пор.

Воевода немного нахмурился.

– Я надеюсь, что вы, господин воевода, – сказал он, – принесли мне то, что я требовал от Речи Посполитой. Мне надобно знать, кто из вас со мной, а кто против меня. Я его на польском троне терпеть не могу, а кто со мной, должен быть мне в этом помощью.

Лещинский немного заколебался дать ответ.

– Наияснейший пане, – произнёс он с полным спокойствием, – если в глазах вашего королевского величества является преступлением то, что мы в эти несчастливые, непонятные времена старались поддерживать выбранного и коронованного нами пана для успокоения и согласия, то мало кто из нас окажется невиновным, а тот, который стоит перед вашим величеством, также не покажется чистым.

Хотя есть у Августа по отношению к нам вины, которые частично нужно приписывать незнанию наших законов, – мы показали бы себя очень легкомысленными, если бы, не предлагая примирения, сбросили его с трона.

– Как это? – живо прервал швед, поворачиваясь к воеводе ближе. – Как это? Вы прибыли ко мне, чтобы стараться удержать его на троне?

Лещинский совсем не дал себя смешать этой достаточно колкой придиркой.

– Наияснейший пане, – сказал он, – мы не слепые, мы видим, что Август поступил в отношении вас не как велели ему справедливость и благородство; мы знаем, что он провинился против Речи Посполитой, не можем ему простить обиды и насилия, совершённого над сыновьями короля Яна, но, несмотря на это всё, мы видим в нём качества, достойные трона… а достойным было бы вашему королевскому величеству и вашему рыцарскому характеру, если бы после стольких и решительных побед, после такого унижения неприятеля великодушно ему простили.

Швед долго смотрел ему в глаза, точно хотел через них заглянуть в душу.

– Это прекрасно, что защищаете человека, который не заслужил снисхождения, что стоите за святость клятв, – сказал он, – а я не имею причин прощать человеку, который является моим врагом и использует все достойные и недостойные средства, чтобы меня погубить. Для него нет ничего святого, сменил веру ради короны, живёт как разнузданное животное, всех готов пожертвовать для себя… Вы знаете с чем он присылал ко мне эту графиню и своего министра? Вот, предложил мне союз на растерзание вашей Речи Посполитой. Но я её спасать, не губить прибыл. Думаете, что он заключил союз с царём Петром против меня? Он равно нацелен против вас. Вы заплатите за него Украиной, а может, ещё чем-то большим. Не время уже восхищаться благородством, прощать вину и предательства, речь идёт об угрозе вашей собственной жизни. Что до меня, – докончил швед, стоя напротив воеводы, опираясь на свой огромный меч, как имел привычку, – что до меня, то я не уступлю, пока не раздавлю это ничтожество. Польша должна иметь короля, который был бы достоин управлять рыцарским народом и таким неосторожным, как вы. В руках Августа ваша неизбежная погибель.

Лещинский молчал. Наконец Карл сообразил, что если бы он и разделял его убеждения, не захочет выступить как обвинитель против Августа. Защищать же его в действительности было так трудно, что воевода смягчал только и усмирял гнев Карла. Разговор с этого главного содержания перешёл на более насущные дела. Карл показал себя отлично знакомым не только с общим положением страны, но и с людьми, которые оказывали наибольшее на неё влияние. Его суждения были терпкие и суровые.

– Отравили последние дни героя, поклонником которого я являюсь, семье его отказали в троне.

– Наияснейший пане, – прервал воевода, – вина, может, в этом не наша, но ничего нет болезненней, чем роль обвинителя, я им быть не хочу… Бог допускает много плохого для нашей науки.

– Да, – усмехнулся презрительно швед, – допустил вам выбрать Саксонца, чтобы показать, что подобное существо может существовать. Подумайте, пан воевода, примите мои условия, самое первое из которых, что Августа низложите с трона… а меня выпустите отсюда, чтобы я пошёл в Саксонии выбрать, что мне причитается от того, который меня сюда привёл. Жалуетесь на мои войска? Я вынужден вас объедать, но обо всех этих жертвах вы не должны жалеть, если с вас это пятно и грязь смою.

Прерываемый несколько раз военными рапортами разговор, хотя Лещинский желал уступить, чтобы не быть королю помехой в его ежедневных занятиях, продолжался сверх меры. Карл постоянно отзывал уходящего, расспрашивал и, казалось, имел к нему какое-то влечение, хотя между шведским, дико выглядящим солдатом, с мечом в руке, который напоминал меч палача, и красивым, аристократической внешности молодым воеводой ни малейшей близости нельзя было разглядеть.

С видимым удовольствием слушал Карл открыто и без лести к нему его убеждения, вызывая полемику, которая больше его приобретала, чем отталкивала.

Наконец появление Пипера со срочными депешами дало воеводе знак уйти, а Карл XII, хватая за руку своего министра, воскликнул с всплеском какой-то странной радости:

– Этот будет мне верным другом до смерти!

Пипер был вынужден усмехнуться и осмелился шепнуть:

– Ваше величество, после нескольких минут знакомства трудно предсказывать будущее.

– Я это чувствую! Предчувствие меня не обманывает.

Король подтвердил и вернулся к неотложным повседневным делам. Воеводе велели остаться. Переговоры ещё вовсе не начались. Швед, показывая в себе сильную приязнь к Речи Посполитой, требовал от неё слишком много, а прежде всего повторял одно:

– Детронизация!

Была она в Польше беспримерной – воевода оппонировал.

– Такой правитель, как Август, – воскликнул Карл, – который торговал бы страной, что его усыновила, беспримерен у вас и в истории… Прежде чем надел корону, уже ею делился с царём и Бранденбургским.

Это были не пустые слова, Карл собирал письма и ноты, которые взяли с Витцумом.

Ожесточение на Августа воспламеняло его постоянное использование Паткуля, которого швед ненавидел, как самого заклятого из своих врагов.

Вечером вызванный срочно Карлом князь Александр Собеский прискакал в Гелсберг. О том ожидаемом прибытии швед не упомянул воеводе. Не дожидаясь до завтра, Лещинский побежал к молодому князю. Он нашёл его очень обеспокоенным этим неожиданным приказом, которому был вынужден подчиниться.

Этот самый младший из братьев меньше других имел призвания к короне и борьбе, какую за неё было нужно вести. Стояли ещё у него в памяти споры Якоба с матерью, поддерживающей Константина, огорчения, какие они вызывали. Испуганный Александр отталкивал саму мысль добиваться после отца тернового венца.

Увидев Лещинского, он побежал к нему с настоящей радостью на лице.

– Воевода? – воскликнул он. – Ты не знаешь, как тут для меня желанен. Я не знаю Карла XII, не знаю, чего он может хотеть от меня, боюсь его. Мои братья уже в хищных когтях Августа, я к ним попасть не хочу. Не желаю, не добиваюсь ничего, кроме покоя. Для чего Карл привёл меня сюда так срочно?

– Не знаю, – ответил Лещинский, – я также сегодня видел его первый раз, он не доверился мне. Но если мне разрешено вытянуть выводы из того, о чём он говорил со мной, думаю, что он будет вам неизбежно предлагать корону. Августа оставить на троне!! Не хочет допустить, чтобы он на нём удержался. Это первое условие дружеских отношений с Речью Посполитой.

Князь Александр нахмурился.

– Пусть на его место поставит кого хочет кандидатом, – сказал он, – я им не буду. Опередить Якоба в минуты, когда он в тюрьме, было бы бесчестным предательством, которое чужому не годилось бы допустить, что же говорить о брате! Никогда на свете, никакой силой меня к этому склонить не сможет.

Молодой князь схватился обеими руками за голову и бросился к воеводе, крича:

– Помоги мне! Подкрепи! Убеди его, что допустить это с моей стороны было бы нанести непоправимый удар памяти отца, доброму имени семьи, моей совести и чести. Достаточно уже нас разногласие осквернило, я его увеличивать не буду.

Воевода молчал, прибывший разглагольствовал долго и пылко… Разошлись поздно ночью… На следующее утро Лещинского позвали к королю.

Тот ждал его с огромным мечом, убранный как вчера, а по тяжёлым ботинкам видно было, что их даже на ночь не снимал.

Очень резко, не давая воеводе подобрать слово, он деспотично велел ему идти заранее приготовить Александра, что должен принять корону.

– Наияснейший пане, – ответил воевода, – я видел его вчера, он не знает и не предполагает, что может столкнуться с подобным желанием вашего величества, но из того, что он говорил, вижу, что он никогда не мечтал о короне, а единственное его желание – удалиться куда-нибудь, хотя бы за границу, чтобы вести там спокойную частную жизнь. Не чувствует себя призванным к большим задачам и предназначениям.

Карл XII покачал головой.

– Это не изменит моей воли, – сказал он, – буду настаивать, а вас, господин воевода, прошу, чтобы пришли мне в помощь.

– Наияснейший пане, – тихо и спокойно начал Лещинский, – прошу простить меня, но, несмотря на живое желание послужить вашему королевскому величеству, моя обязанность прежде всего – послужить родине. Князя Александра я мог бы склонить принять бремя короны, если бы нашёл его таким, какой нам сегодня нужен для короля.

Швед резко задвигался.

– А какого вам монарха нужно? – спросил он задумчиво.

– Наше положение требует мужа опытного, энергичного, – начал Лещинский, – с уважением к правам, а вместе ясным понятием того, что нужно в них изменить для спасения страны. Князь Александр для этого всего слишком молод. Попросту принять готовую власть, которая, как хорошо устроенная машина, под оком надзирателя обращалась бы дальше… было бы ничем. Нам больше сейчас нужно, у нас всё в руинах, одно исправить, другое следует создать. Со времени первых элекций власть монарха ослабла, сегодня она только видимая. Выборы королей напичкали продажностью и испорченностью, роскошью и распущенностью, старое наше рыцарство ослабло. Наши гусары прицепляют себе крылья для показухи, но дух их над землёй не поднимается, как некогда, когда крыльев на плечах не имели, но в душе была искра духа Божьего.

Лещинский вздохнул.

– А сегодня к тому, кто будет нами править, требования большие, – прибавил он. – Какую совесть ему нужно, чтобы, исправляя, не переворачивал, а приобретая власть, не сделал её деспотичной. Только муж благородного, великого и прекрасного духа может без тревоги дать помазать свою голову для этого мученичества, потому что правление у нас есть не что иное, только мученичество. Он должен быть вооружён на клевету, ненависть, заговоры, на работу и бдение днём и ночью…

Ему неминуемо нужно быть у нас рыцарем, потому что вокруг войны, но в то же время статистом и политиком, а прежде всего мужем с великой совестью и жертвенностью без границ.

Говоря это, воевода невольно разогревался и забывал, перед кем это разглашал, кто перед ним стоял и слушал с восхищением и удивлением, рисующимися на лице, которое под впечатлением этих слов хорошело и теряло дикое выражение.

Наконец Лещинский опомнился и замолчал, а Карл XII, казалось, хочет слушать его ещё, и не отвечал ни слова. Поэтому воевода заговорил, заметив, что, очерчивая этот идеал монарха, слишком, может, князя Александра им отталкивал.

– Я не умаляю, – сказал он, – потомка нашего героя. Жизнь может сделать из него незаурядного мужа, но нам нужно готового, потому что некогда тратить время. Страна отвратительно разодрана и окровавлена гражданской войной, эгоизм её уничтожает и покрывает ржавчиной, войско хочет не биться, но создавать группы, кружки и оппозицию, на каждом шагу надобно исправлять, начиная от элекции до сеймов и законодательства, от опеки над состоянием крестьян и ремесленников даже до сенаторских рад и ближайших соратников короля.

Карл XII, который приготовился поговорить с Лещинским о своей ненависти к Августу и средствах её удовлетворения, так был сбит с толку, что через минуту сам прощался с воеводой, вызывая его на конференцию, когда поговорит наедине с князем Александром.

Целый день был посвящен пустым и пылким беседам. Один Лещинский умел сохранить всё своё хладнокровие и способ, каким запальчивые выступления шведа тормозил и остужал, влиял на возможность договориться, которое сначала казалось невозможным добиться. Только в одном Карл уступить не хотел, стоял упрямо… Первым условием, единственным, главным он ставил – низложение с трона Августа.

Этот вопрос воевода, не признавая себя для его разрешения компетентным, обошёл и оставил нетронутым.

Князь Александр, решительно отказываясь от короны, срочно поручил королю шведскому судьбу брата.

– Обвинения, какие на них возводит Август, – говорил он, – есть чистой клеветой и выдумкой. Никогда ни Якоб, ни Константин не покушались на жизнь короля и подумать о том не могли, никогда ни один исповедник Якоба не обвинил его в этом. Все мы отказались от стремления к короне, присягнув Августу. Мы принимали его в Виланове, мы готовы служить ему верно.

Сам способ, каким моих братьев схватили в чужом краю, возмутителен и взывает к мести. Обижает императора такое насилие на его территории за правом Речи Посполитой; бросаться на особу рыцарского сословия, на детей короля, без суда, без каких-либо доказательств вины…

Лещинский поддерживал это, а Карл, слушая, потирал свои коротко остриженные волосы и бормотал:

– Он заплатить за это должен, складывая корону, которой никогда не годилось ему надевать на голову.

Нетерпеливый швед, поговорив сперва с князем Александром, который решительно отказывался от предложенной короны, уже потом всего себя посвятил Лещинскому Те, что знали молодого пана, так чрезвычайно были удивлены этой приязнью к малоизвестному ещё поляку, что понять её и объяснить себе не могли.

Видели его до сих пор ещё холодным и не склонным к проявлению доверия, и скорее подозрительным, чем откровенным, к Лещинскому же с первой с ним встречи, которую с таким дивным пророчеством будущего открыл Пиперу Карл показывал постоянную, растущую всё больше симпатию. Несмотря на полное уважение, но в то же время осторожность обхождения с воеводой, швед становился с ним всё более фамильярным.

Удивлённые шведы не могли понять, чем воевода мог так его к себе расположить. Под предлогом совещания о перемирии и союзе с Речью Посполитой Карл почти ни на минуту не давал отойти, держал его целыми часами у себя, чаще говоря о вещах, вовсе не относящимся к переговорам, чем о тяжёлых условиях, какие обе стороны требовали себе.

Оговорив детронизацию, потому что о том, чтобы оставить Августа на польском троне, говорить не позволял, Карл затем согласился сначала простить вину всем тем, которые поддерживали саксонского курфюрста, согласился на то, что никакие земли и провинции отбирать не хочет и не будет, отказался даже от возмещения военных расходов.

Больше того, он предложил от себя полмиллиона талеров на оплату задолженности коронному войску, как только новый король будет выбран и коронован; обещал вывести из Польши свои войска и отдать всех военнопленных без выкупа. Наконец он обещал укрепить Польшу против царя Петра, не простирая никаких претензий на завоёванные владения.

Все эти такие прекрасные условия, добиваться которых Лещинский счёл такой трудной задачей, Карл почти без сопротивления принимал и соглашался на них.

Пипер пожимал плечами, признавая, что своего молодого господина никогда не видел таким чрезвычайно послушным и мягким. Только воспоминание об Августе воспламеняло его и возмущало.

– Не отдохну, – повторял он воеводе, – покуда его в Саксонию не прогоню, и только там начну с ним мой счёты. Столько имеет на любовниц, фейерверки, комедии, балы и маскарады, что мне тоже должен долг заплатить.

Польша должна благодарить Бога, что меня на защиту её привёл. С царём Петром и Бранденбургом они так бы её разделили и проглотили, что следа бы от неё вскоре не осталось.

Эти переговоры в Гелсберге, при которых в течение всего пребывания Лещинского не было ни одного выступления, бала, забавы, собрания или пира, прошли чрезвычайно быстро. Швед даже больше диспутировал с Лещинским в целом о вещах правления, власти, рыцарства, общественных отношениях, чем о текущих делах, а так как у воеводы всегда было великое желание поразмыслить над всем тем, что делалось на свете, иногда до поздней ночи они разговаривали вдвоём и расходились, Лещинский – со всё большим почтением к молодому герою, Карл – со всё более горячей любовью к воеводе.

Перед отъездом Лещинского король признался Пиперу что в Польше никого больше не нашёл, чтобы ему, как этот, пришёлся ему по сердцу. Может, уже в это время можно было предвидеть, что в поисках кандидата на трон Карл XII укажет этого своего любимца; однако ни малейшим словом он не выдал никакой аллюзии.

Когда это происходило в лагере шведа, временно пребывающая во Вроцлаве прекрасная Уршула, которая не могла ещё сказать себе, что ей подобало предпринять, колебалась, не возвратиться ли на тихую, спокойную жизнь в Дрезден, или вернуться в Польшу и с Товианьскими вписаться на двор примаса, или искать королю замены – любовника, а скорее, мужа.

Тут подтвердилась новость о заключении в тюрьму принцев Собеских и глухой слух, что Карл XII думает Александра вести на польский трон.

Постоянно думая о себе, беспокоясь, ища какой-то выход из этого положения, которое ей казалось невыносимым, прекрасная Уршула, неизвестно как, дошла до того, что задумала написать почти ей незнакомому князю Александру.

В действительности дело для неё было только в том, чтобы его под каким-нибудь предлогом приманить к себе. Стоя перед зеркалом и смотря на немного уставшее и увядшее личико, Уршула постоянно себе повторяла:

– Невозможно, чтобы я не вскружила ему голову, когда захочу! Невозможно! Невозможно!

Несмотря на всю свою хитрость и разум, княгиня Цешинская иногда казалась старой Грондской ребёнком.

Поглядев в зеркало, она позвала её к себе:

– Элзуня! Элзуся! Подойди-ка сюда… и быстро; говори мне такую искреннюю правду, как на исповеди. Как тебе кажется, могу я ещё очаровывать и влюблять в себя? Август научил меня сомневаться в себе. Морщинок… нет? Посмотри-ка, тут около глаз. Но это не морщинки. Это от усталости и от плача.

Грондская смотрела, слушала, пожимала плечами и кончила отчитыванием.

– Что это перепуталось в твоей головке! Ты ещё выглядишь так, будто и двадцати лет нет. Но плакать никогда не нужно. Во-первых, что никто слёз твоих не стоит, во-вторых, что слёзы никого, кроме плакс, не притягивают, и наконец, потому что тебе не из-за чего плакать. Боже мой! Такая княгиня Цешинская на Хой… Хой… верда… как оно там называется. А драгоценности, а разум, а эти глазки.

Уршула бросилась ей на шею.

– Я же не могу так остаться соломенной вдовой, – говорила она, – нужно королю отомстить – и о будущем подумать. А! Если бы ты знала, какие у меня проекты… как они далеко простираются. Августа… Господь Бог накажет за меня, увидишь (и она наклонилась к её уху), они его сбросят с трона, ну, я уже знаю! Ксендз примас его ненавидит. А кого потом на трон?

Тут она положила палец на губы и, не докончив, начала смеяться и трепетать.

– Ты не знаешь, куда подевался этот проклятый Витке? Почему он не даёт мне знать о себе?

– Но он тут вчера был, – прервала Грондская, – он, во-видимому собирался ехать в Дрезден, я сама его отправила, потому что тут делать нечего!

– Ах ты, несносная! Старуха… Она ударила себя по лбу.

– Где же у тебя рассудительность? Как раз теперь он мне очень нужен… пошли за ним, дать десять талер тому, кто его приведёт.

Прекрасная Уршула не имела отдыха, не хотела есть, не присела, разослала всех конюхов и службу, придворных, чтобы нашли Витке и привели к ней. Его поймали уже на дороге в Дрезден, вернули и на другой только день Грондская в триумфе привела хмурого немца к своей госпоже. Уршула чуть и ему на шею не бросилась, забросала его вопросами. У Витке на сердце лежали как камень воспоминания о Генриетке, он начал сперва с жалоб на короля и Константини.

Княгиню судьба девушки ничуть не интересовала… не возмущало её это и едва не показалось смешным, что Витке так огорчался по этому поводу.

– Ну, это его любовь! – воскликнула она. – Он беспокоился из-за этой Гойм…

Она с презрением плюнула. Витке, которого мучила рана, неосторожно начал угрожать королю.

– Этот человек ради себя готов всех отдать хотя бы под меч палача, – воскликнул он, – но не может быть, чтобы Бог не отомстил ему за столько слёз, столько жертв. Он увеличивает себе врагов в Польше, Саксония, как с содранной из кожи, едва дышит… но Бог шведа на него послал и тот его сомнёт.

Княгиня Цешинская слушала. У Витке вырвалось:

– Теперь я готов против этого тирана сам первый помогать… пусть погибнет…

Уршула слушала рассеянно, на самом деле ей было важнее себя спасти, чем его погубить. Для приобщения Витке она начала с горячего убеждения его, что желает отомстить королю, требуя, чтобы он ей в этом помогал, не спрашивая ни о чём. Немец был таким безучастным ко всему, желал отдыха и забвения совершённых ошибок, которых стыдился, что ни малейшей охоты для более живого занятия не имел. Однако же горячка княгини немного и его разбудила.

– Мне нужно обязательно увидеться с князем Александром Собеским, – шепнула она Витке, – нужно, чтобы кто-то верный отдал ему письмо от меня… понимаешь?

Захарий не знал даже, где нужно искать Со веского, но княгиня закричала, что о том умному человеку легче всего было даже в самом Вроцлаве проведать.

Рад не рад Витке дал себя захватить.

– Лишь бы был здесь у меня… день, два дня, – говорила себе княгиня, – голову ему должна вскружить.

В надежде, что привлечёт его, она начала приготавливаться. А так как тех расставленных силков на Собеского ей не достаточно было, другого посланца она отправила к примасу, к Товианьской, предлагая им себя в помощь и с важной информацией.

Эту информацию вовсе не имела прекрасная Уршула, но под предлогом какой-то снова хотела влезть в интриги против короля, может, с мыслью, что впору Августа разоружая ими, снова себе приобретёт. Гневалась, плакала, мечтала…

Судьба Авроры унижала её…

Хотя будущее представлялось ей пасмурным и чёрным, она не хотела, чтобы люди заметили малейшую перемену в режиме её жизни, доказывающую нужду, заботу о завтрашнем дне… Она не уволила никого из придворных, не уменьшила численности карет и коней, приглашала и угощала с прежней представительностью и роскошью… не переставала быть княгиней Цешинской.

Август, занявшись Гойм, не чувствовал на себе обязанности попрощаться с ней, объясниться и хоть внешне стараться стереть вину, просто замолчал, прервал отношения, не говорил о ней, не спрашивал о ней, а когда его кто спрашивал, отделывался молчанием.

Она должна была считать себя ещё счастливой, что её не преследовал. Она также, чего король поначалу боялся, не нападала на него письмами, не гонялась за ним, не печалилась явно. Что до семьи, король был спокоен о том, что она не вспоминает об Уршуле.

Во Вроцлаве шляхты и польских панов встречалось достаточно много, а оттого что дом княгини был гостеприимным и открытым, а кухня изысканная и вина добрые, там всегда собирался многочисленный кружок, особенно мужчин.

По большей части шли те, что не любили короля и были готовы работать против него. Княгиня открыто против Августа не выступала, молчала, принимая гордую мину, но никому не мешала бросать грязью и камнями.

Десять дней прошло с отъезда Витке, когда с утра прибежала запыхавшаяся Грондская, гневная и взволнованная, потихоньку объявляя, что прибыл incognito князь Александр, не желал, чтобы о нём знали, но требовал час для разговора.

Княгиня послала доверенного придворного с приглашением на обед, на котором никто больше, кроме их двоих, не должен был быть.

В доме наступил судный день! Нужно было нарядиться так, чтобы быть восхитительной, красивой и благородной, чтобы пощеголять роскошью и вкусом. Сидела и срывалась к туалету, бегала, проклинала, плакала, обещая золотые горы, отчаивалась, смеялась, наряжала себя, покои, службу, а наконец и обед должна была сделать неким сказочным пиром.

В панских домах уже в то время к очень изысканному столу привязывали великое значение, хороший повар был чертой аристократического дома. В деревнях ещё ели бигосы, наслаждались флаками и удовлетворялись говяжим мясом с хреном. Во дворцах и замках чужеземные повара, личные паштетники и кондитеры не были особенностью.

Князь Александр, как все Собеские, был по-французски воспитан, вскормлен и был лакомкой. Один Якоб, когда шёл с королём под Вену, вкушал сухари и затхлую воду, любимцы королевы были так же испорчены, как королевские сыновья.

За четверть часа перед прибытием князя Александра вся в румянце от усталости вышла в салон прекрасная Уршула, наряженная с большим и изысканным вкусом.

Платье, переливающееся серебром, всё обшитое кружевами, причёска удивительно подходит к личику, на ручках огромные бриллианты, на шее река диамантов, в волосах диадема… но прежде всего в ней всей были огонь и жизнь, что-то манящее, прикрытое мглой меланхолии, детское своеволие.

В обществе Августа она была мастерица этого искусства ухаживания, которого он мог быть учителем. Князь Александр, молодой, красивый, гораздо больше француз, чем поляк, потому что в нём старую шляхетскую кровь найти было трудно, чуть вялый, немного холодный, но очень панского тона, – если бы не был ни королевичем, ни Собеским, такую женщину, как княгиня Цешинская, он мог бы заинтересовать собой, захватить. Он тоже скучал. Был грустный, нуждался в развлечении, – и когда приблизились друг к другу, оба были этим неимоверно счастливы.

Князь не мог допустить, чтобы бывшая любовница Августа ставила на него силок, но понимал то, что ей как мститель мог быть нужным. Она ни в чём не сомневалась. Прибыл, видел её, и она должна была победить.

Силки были умело и удачно расставлены… Она призналась, что сейчас ещё сказать ничего не может, но нужно было уверять, предостерегать, чтобы был осторожным. Потом она вскоре собиралась ему всё открыть. Соболезновала к судьбе Якоба и Константина, из того, что слышала в Саксонии, придумывая описания ужасных тюрем Плассенбурга и Кёнигштейна, хватала за руки Александра, умоляя его, чтобы не подвергал себя опасности и не возвращался в Польшу и т. д.

В этом всём не было связи, но кто от такой красивой кокетки требует иной логики, чем та, какую иметь должны постепенные взгляды, понижение и повышение голоса, оттенки улыбки, прицепленной к разговору, как кружева к платьицу.

Князь Александр поверил в её заботу о нём, а ещё больше в ненависть и желание отомстить изменнику… разговор завязался живо, как игра в ракеты… и князь не заметил, когда его привела к столу.

Стол на две персоны устроен был как алтарь, буфет от пола до свода покрывало тяжёлое, роскошное серебро. Подавали на позолоченных тарелках (vaisselle plate), а повар был тот же самый, что ещё недавно готовил для Августа; князю Александру с этой красивой куколкой один на один было так хорошо, как в раю.

Разумеется, что княгиня начала с неслыханной серьёзности, холода и преувеличенной суровости, чтобы князь Александр мог льстить себе, что он это всё преодолел и победил. Это была извечная, старинная, избитая тактика, но повторяться она будет ещё века, потому что есть инстинктивной в природе женщины.

Кто бы сравнил вход князя в салон с прощанием с ней, тот мог бы оценить, что она сделала, и как ловко. Оставалось ещё очень много для постепенной работы на много дней… пока бы князь Александр не был задобрен, закован и приучен так, что побега его уже нечего было опасаться.

Нужно было изменить на несколько дней режим жизни и домашний порядок. Многих знакомых не приняли, но Собеский настолько позже почувствовал себя в безопасности, заслонившись каким-то ненастоящим именем, в которое никто не верил, что на гостей решил не обращать внимания. Поэтому двери отворились снова и началась весёлая жизнь.

Для чего, собственно, его позвала прекрасная Уршула, что ему угрожало, что она должна была ему посоветовать? Это ни для кого не было ясным, но для них двоих дни так приятно пролетали, что Собеский не гневался и не спрашивал объяснения.

У княгини были посланцы из Хоирсверда и Дрездена, новости, письма, знала обо всех оборотах Августа, о его развлечениях, об интригах. С другой стороны через Товианьских она имела такую хорошую информацию о шведе, что князь Александр, сидя рядом с ней, казалось, во всём принимает деятельное участие.

Прекрасная Уршула старалась тем временем его усыпить, влюбить в себя и довести до той степени разгорячённости, что всё меньше обращал внимания на последствия.

Собеский долго молчал, пока наконец не начали вырываться любовные слова, княгиня их слушать не могла, не хотела, пригрозила разрывом, была обижена и несчастлива, но назавтра обедали вместе, наедине, чтобы это недоразумение прояснить.

Продолжалось это уже несколько недель, когда Собескому, которого позвала мать, было нужно выехать. Расставание было непередаваемо грустным, но князь Александр дал слово вернуться в назначенный день. Княгиня воспользовалась этим временем, съездив в Лович.

Примас был уже в заключительной войне с королём, которого детронизировали. Все были заняты только новой элекцией.

На стороне Августа была в Польше маленькая горсть людей, его несколько десятков тысяч уцелевших воинов и часть духовенства, идущая по голосу папы, который принял сторону короля. Княгиня нашла там возмущённые умы, а кардинал, Товианьские и те, кто там жил, угрожали Саксонцам. Весьма большая неопределённость царила в отношении кандидата, которого должны были привести против Августа. В Ловиче держались с Любомирским. Тот и этот подавали голоса за воеводу Познаньского, но он сам совсем не желал короны, а его молодой возраст говорил также против него. Шептали, что Карл XII был за него, но явно король шведский не рекомендовал никого, ему было важно сбросить с трона Августа. Из Саксонии доносили, что там рассчитывали главным образом на поддержку царя Петра, который обещал подойти со значительным подкреплением. На нём и на обещанных денежных субсидиях основывали ещё слабую надежду.

Витке, который, однажды попав в неволю, не мог уже вызволиться, отчитанный и напуганный королем, был отправлен обратно в Варшаву и Лович, чтобы оттуда давал знать, какой оборот примут дела приготовленной элекции.

Княгиня, которая тоже спешила на разведку к примасу, встретилась с ним в дороге. Но от немца, который ехал вынужденный и мало уже чем занимался, что-либо узнать было трудно. Она могла только догадываться, что всё поддавалось деспотичному влиянию Карла, а он сам думал, старался, работал над нанесением смертельного удара противнику. Политика была тут в согласии с личными чувствами запальчивого шведа. Столько раз победив Августа, Карл гневался, что не мог привести его к полной сдаче и унизить публично.

Почти ежедневно он узнавал, что Август давал балы, зажигал фейерверки, устраивал маскарады, переезжал из города в город, редко ради войска, чаще для той панской фантазии, которая возмущала Карла.

Это пренебрежение, которое могло казаться убеждением, что триумфы шведа преходящие и останутся без результата, до наивысшей степени гневило Карла. Он решил привести к отречению, чтобы этим подавить и измучить Августа.

Он не мог предвидеть того, что, ратифицируя самые позорные трактаты, курфюрст, как и прежде, будет устраивать балы, развлекаться и строго посещать Липецкие ярмарки. Каменный холод саксонского господина подстрекал Карла до наивысшей степени. Был он отчасти, может, только созданием его натуры. Август знал, что этим непризнанием себя побеждённым оставит мир по крайней мере в сомнениях о последствиях.

Тем временем все надежды ограничивались на подмоге царя Петра, которую Паткуль торжественно обещал, шла она, тянулась, только что-то её не было видно, не прибывала.

Август один на один с Паткулем ломал иногда от злости железные щипцы, которыми поправлял огонь, но, выехав на улицу с трубкой во рту, с презрением поглядывал на свет и, казалось, говорит: мне это совсем не мешает.

Вырвали у него миллионы, разогнали лучшие войска, лишили дорогой картечи, но он… был уверен, что миллионы, новые войска и артиллерию создаст сызнова.

Только объявление шведа войти и занять Саксонию вызывало бледность на лице короля, но и та исчезала, когда показывался публично. От несчастного немца навязчивая княгиня почти ничего добиться не могла.

– Что же делается в Ловиче? – спрашивала она.

– Сами видите, княгиня, – говорил Витке, – я ничего не знаю. Товианьский уже так ходит, как бы взял большую коронную булаву… а старый гетман, точно был коронован…

Княгиня покачала головкой, не желая верить.

– О том, что наш курфюрст удержится, никто уже слышать не хочет, – продолжал дальше остывший Витке. – Кто там этот хаос поймёт. Швед, возможно, хотел кого-нибудь из Собеских на трон толкнуть, но двое из них сидят а Плассенбурге, а третий…

Княгиня быстро заглянула к нему в глаза.

– Что же третий? – подхватила она.

– Третьему корона не по вкусу…

Графиня хотела спросить что-то о графине Козель, Витке отвечал неохотно:

– Та до сих пор королём швыряет и управляет им, как хочет, – проговорил он, – строит для неё дворец, каких ни одна не имела. Почести себе отдавать приказывает, как королева… Деньгами для неё Флеминг обеспечить не может. Вскоре, по-видимому, и депеши, и письма король без неё не сможет распечатать, потому что во всё вмешивается.

– А долго это продолжается? – спросила насмешливо княгиня.

Витке покачал головой.

– Наверняка дольше, чем кому-нибудь может показаться, – докончил он. – Будет ли король её любить, не знаю, но и то что-то значит, что делает ему честь красотой, гордостью, разумом, и хвалиться ею может.

Цешинская вскочила, сильно обиженная.

– Ого! – воскликнула она. – Посмотрим, как эти прекрасные гороскопы осуществятся.

Впрочем, они довольно хорошо пришли с Витке к согласию, потому что оба чувствовали неприязнь к королю и простить ему не могли, он – судьбы Генриетки, она – своей собственной. Оба также явно не смели становиться в ряды неприятелей короля, потому что судьба их была в руках короля.

Немец из Варшавы вернулся с нею в Лович.

Нашли там, как объявил Витке, кандидатуру Любомирского, живо всех волнующую, но эта агитация простиралась недалеко за круг влияния примаса и гетмана. Старый, больной, с выговорами, постоянно получаемыми из Рима, раздражённый примас бессильно метался, вводимый в заблуждение Товианьским и Любомирскими, которые, выдавая дочку за племянника примаса, даже завязались с ним сродством.

Поэтому тут внешне поддерживали Шведа, но не хотели слышать о его кандидате, которым был воевода Познаньский.

На Лещинского в Ловиче очень возмущались.

– Он прокрался к Шведу, льстил ему, подлизывался, – воскликнул Товианьский, – но ни Карл XII, ни генерал Горн короля всё-таки избирать не будут.

– То же мне прекрасный король! – дрожащим голосом бурчал Радзиёвский. – Молоко на губах не высохло.

Прибывшая княгиня Цешинская, которая услышала этот аргумент из уст князя Александра, вставила:

– Шведский король говорит, что он младше Лещинского, а всё-таки это ему править не мешает.

– Разбойник, – пробормотал примас.

В Ловиче чувствовалось, что там в собственные силы, громко их переоценивая, не верили.

Ходили слухи, что папа собирался вызвать кардинала в Рим, и склонял его, чтобы народ помирился с Августом.

Но об Августе примас также слышать не хотел, ненавидел его. Мирился с ним, правда, брал деньги, покупать ему себя давали Товианьские, но у Августа были свои советники и не хотел слушать Радзиёвского.

В Пребендовских там метали молнии. Княгиня Цешинская появилась и проскользнула почти незаметная теперь. Знали, что она оказалась в немилости, что с Августом не виделась, что никакой силы не имела.

– А что, сударыня, думаете с собой делать? – спросил её Радзиёвский.

– Дорогой дядя, – отпарировала живо Уршула, – сначала я должна выйти замуж, и то не иначе как превосходно.

Примас только что-то пробормотал, смотрел долго и молча ждал дальнейших признаний.

Княгиня больше инстинктом, чем разумом, через несколько дней уже пришла к убеждению, что в Ловиче нечего было искать, потому что тут ни помочь кому-либо, ни навредить не могла маленькая кучка, которая напрасно пыталась заменить собой большой лагерь.

VIII

Снова прошло немало времени…

Шведы и саксонцы соперничали друг с другом из-за несчастной Речи Посполитой; Карл наконец осуществил элекцию Лещинского, а генерал Горн следил, чтобы всё прошло без сопротивления. Сброшенный с трона Август ждал подкреплений от царя Петра и, преследуемый, измученный, неся поражения и потери, ещё сопротивлялся. Тем временем Карл уже направлялся к наследственным саксонским краям. Курфюрст, который до сих пор с видимым, по крайней мере, презрением сносил все удары на лице, которые ему наносил его страшный противник, становился задумчивым и мрачным. Двор его шептал, что в избах, которые он занимал в походах, часто находили вдребезги поломанные вещи, порванные железные цепи, как если бы на чём-то нужно было выместить свой гнев и злобу, так трудолюбиво скрываемые.

Даже Флеминг с опаской переступал порог его спальни, из которой два раза выносили так побитую и помятую челядь, что уже привести её в себя было невозможно. Для иностранцев, однако, Август всегда имел по приказу улыбку на губах и ясный лицо, о войне, кроме как с Флемингом и несколькими генералами, никогда не говорил, о своих политических планах говорил только с одним Паткулем.

Снова ожидали обещанные подкрепления из Москвы. Нетерпеливый Август сам отправился для их приёма в своё войско и несколько дней стоял за Петрковым в деревне Барщеве, владении пана стольника Барщевского.

Помимо подкреплений, он ждал там также своего неотступного, единственного поверенного Флеминга и был так раздражён, беспокоен, взволнован, что даже Константини, обычно нагло появляющийся у короля, теперь, когда хотел войти в его спальню, набожно крестился.

Он хорошо знал, что рисковал там жизнью, если какое слово не понравится до наивысшей степени разъярённому в душе, желающему мести Августу.

Тем паче опасались какой-нибудь вспышки, что до ушей его королевского величества постоянно доходила хоть непонятная, но яростно-гневная брань гуляющей под окнами стольниковой Барщевской, которая короля последними словами бесчестила.

Никакая людская сила не могла сдержать дерзкую пани.

Стольника с семьёй из-за короля, естественно, выбросили со двора и они были вынуждены стиснуться в одной избе на фольварке, кроме того, саксонцы забрали сено, овёс, хлеб, муку, порезали скот, съели стадо овец, выловили домашнюю птицу, а какой-то худой парень, поляк, конюший короля, единственный, кто говорил по-польски, отвечал хозяйке, которая сетовала:

– Военное время, хозяйка. Трудно справляться, когда кони и люди голодные.

Сам пан стольник, гораздо старше жены, худой, высокого роста, спокойный и смирившийся человечек, в длинном парадном контуше, при карабели, стоял в дверях фольварка и напрасно пытался успокоить свою жену.

– Раны Христовы, – говорил он, ломая руки, – Терени, сердце моё, оставь же это в покое. Это король… а твоя брань не может ничего, он только больше разгневается, ещё готов, уходя, приказать с четырёх углов подпалить. Смилуйся, Терени!!

Стольникова не хотела слушать мужа.

Подбоченясь, в чепце набекрень, незавязанные шнурки которого развевались около её зарумянившегося лица, на зло под самыми окнами короля она повторяла своё:

– Чтоб ты живым отсюда не вышел, негодяй ты проклятый… пусть бы тебя и твоих немцев молнии небесные поразили… Пусть бы…

Окно, под которым прогуливалась стольникова и так бранилась, действительно было со стороны королевской спальни, но ставни были закрыты, а внутри так обито коврами, что было даже сомнительным, доходила ли до ушей короля ругань, которую служба напрасно пыталась предотвратить.

Тем временем саксонское хозяйство в Барщеве шло своим чередом, и что можно было ещё съесть, выпить и уничтожить, немцы без милосердия забирали. Стольник, который боялся за жену, а аргументов для увещевания её ему уже не хватало, в конце концов плаксивым голосом добросил:

– Терени, Господь Бог больше страдал, а неприятелям своим прощал.

Стольникова, которую не могли убедить, ещё больше возвышала голос, когда вдалеке на тракте показались клубы пыли, и отряд всадников, конвоирующий лёгкую карету, стремглав влетел во двор, прямо к дому, занятому королём. Из кареты выскочил мужчина средних лет и, не задерживаясь, как стоял, покрытый пылью, в плаще влетел в спальню короля.

Август сидел на кровати, ещё не одетый, покрытый только длинным шёлковым плащём, а перед ним стоял в беспорядке поданный ему завтрак. В его устах уже была недавно набитая трубка и он пускал из неё огромные клубы дыма. На нахмуренном лице, в стиснутых устах рисовалась злоба, сдерживаемая от всплеска, но не скрываемая, потому что для Константини, который стоял на пороге, и для Флеминга, который входил, настроение короля не могло быть тайной.

Лик прибывшего приятеля так был изменён болью и тревогой, что король, не спрашивая, мог прочесть свой приговор.

Он уставил глаза на Флеминга.

– Что ты мне принёс? – загремело из груди. – Говори…

Министр колебался, взял дрожащую руку Августа, наклонился к ней, не имел силы отвечать.

– Говори, – резко крикнул король, – говори! Что меня ещё более страшное может ожидать, чем падение с этого трона, поражение под Всховой… презираемое войско, я, покрытый позором… потерянная Польша… Шуленбург…

И, не докончив, упал король на кровать, а трубка, которую держал в пальцах, раздавленная на кусочки, упала у его ног.

Флеминг вытирал с лица пот.

– Швед… – начал нетерпеливо Август.

– Мой король, – прервал Флеминг также резко, – швед занимает вашу наследственную землю… пусть дьяволы возьмут Польшу… нужно спасать Саксонию.

– Да!! – зарычал король с болью. – Ты, ты теперь мне это советуешь, ты, Флеминг, а кто, если не ты и твоя Пребендовская, загнали меня в эту проклятую Польшу, которая стоила миллионы и покрыла меня позором… кто? Ты виноват! Я бы должен приказать тебя повесить.

Флеминг пожал плечами.

– Если вам это поможет вернуть Польшу и миллионы, – сказал он, – вешайте, и немедля. Но я вам говорю: ни Польша, ни Саксония не потеряны. Нога шведа должна поскользнуться, слишком долго ему удача служит. В эти минуты только нужно ему поддаться.

Август вздыхал, слушая… Он весь трясся от гнева и боли. Флеминг стоял и, казалось, ждал минуты, когда сможет поговорить с ним спокойней, лучше очертить положение. Король тем временем выпил стоящую перед ним полную рюмку и вздохнул, а скорее зарычал, ударяя себя в грудь. Страшное проклятие вырвалось с его уст… безбожное.

– Первого числа этого месяца, – начал, глядя на него, Флеминг, – шведы вошли к нам.

– И должны были только пустошь там найти, – воскликнул король, – я приказал, чтобы весь народ с имуществом, с пожитками… все живые шли в леса над Шпреей и скрылись в недоступных болотах.

– Да, – ответил Флеминг, – но времени уже не было на это… Швед спешил и второго сентября, перейдя под Штейном Одру, наводнил широко страну… выдав самые суровые приказы. Министерство, видя, что защита и непослушание привели бы к ещё большим бедствиям, велели населению сохранять спокойствие… Нельзя было поступить иначе.

Август вскочил с кровати, набросил плащ и стал ходить по тесной комнате, но там ему было душно. Подошёл к двери, раскрыл, хлопнул ею так, что разлетелась вдребезги, и вышел в другую комнату, ещё полную челяди и военных, которые при виде короля тут же разбежались. Всё, что стояло у него на дороге, Август по пути хватал, не говоря ни слова, Флеминг также, прервав рассказ, ждал. Он один в эту минуту тревожился меньше всех, хотя, может, у него была причина бояться больше Августа, но без него одного король обойтись не мог.

Эта прогулка окончилась тем, что он вошёл обратно в спальню. Постепенно лицо короля начало проясняться. Он принадлежал к тем людям, которых впечатление порою убивает, но никогда не продолжается долго… потому что жить бы с ним было невозможно. Он и Флеминг стояли напротив друг друга.

Август потихоньку заговорил, но постепенно возвышал голос и видно было, как его некоторая внутренняя надежда начала оживать.

– A charge de revanche! – отозвался он понуро. – Нужно сдаться, сдаться, чтобы спасти Саксонию. Будь что будет, под какими-либо условиями… дать ему, что захочет… подписать перемирие, какое продиктует… Я должен спасти Саксонию… О Польше поговорим позднее… я готов её отдать этому его фавориту, который не сумеет её удержать. Я должен иметь мир и пусть уйдёт прочь с моего наследства.

Флеминг ничего не отвечал.

– Биться с ним, даже если бы подошли подкрепления царя, – начал король, – некому. Новые пушки едва начали лить… оружия не хватает, денег нет, Шуленбург слабый, иные стоят столько же, сколько он. Всё-таки я должен спасти Саксонию, понимаешь!

– Понимаю, – сказал холодно Флеминг, – но я об этом мире трактовать с ним не буду, не подпишу его…

Посмотрели друг на друга. Во взгляде Флеминга было написано, что он заранее предвидел все последствия этого перемирия, жертвой которого должны были пасть люди, что его заключат.

– Всё, без исключения, я готов пожертвовать, – добавил Август, – лишь бы Саксонию освободить, понимаешь меня, люди, связи мои, данное слово… всё… всех…

Он повторил это несколько раз, а так как приятель не хотел отвечать, добавил после маленькой паузы:

– Кому дашь полномочия? Carte blanche! Carte blanche! – с ударением повторил король. – Carte blanche!

Флеминг немного подумал.

– Те, которые поедут, – сказал он, – заранее могут считать себя погибшими.

– Ma foil – воскликнул король. – Это очень может быть, но я ради них умирать не могу, предпочитаю, чтобы умерли ради меня.

Оба молчали. Назначить эти две жертвы, которые должны были пасть для спасения Августа, было трудно.

Флеминг, равно как Август, холодный и безжалостный, когда была речь не о нём самом, колебался с назначением этих жертв.

Затем из уст короля вырвалось имя Имхофа, председателя палат (Kammerpasidenten), он посмотрел на Флеминга, который не противоречил.

– Имхов, – повторил Август и задумался, глядя в пол. – Ну, и Пфингстен.

Флеминг не встал в защиту… не имел ничего против него.

– Ни минуты времени не теряя, – сказал Август, – сию минуту отправь к ним курьера, carte blanche! Пусть не возвращаются, не подписав соглашения. Где этот проклятый швед?

– Думаю, что должно быть в околицах Лейпцига, – отпарировал Флеминг.

Лицо короля побледнело, когда он это услышал.

– А Шуленбург?

– Уходит, – сказал спокойно Флеминг, – с остатками русских в Тюрингию, думаю…

Август уже больше не осмеливался спрашивать.

– Отправь им немедленно полномочия.

Затем, как бы что-то вспомнив, спросил:

– А королева?

– Королева, должно быть, в Байройте, – пробормотал прибывший.

– С матерью?

– Нет… Анна София с курфюрстом прямо в Данию уехала.

Август нахмурился и вздохнул.

– А Козель? – сказал он тише.

– До сих пор оставалась в Дрездене.

Лицо короля немного прояснилось.

На этих задаваемых вопросах и отрывистых ответах, которые отделялись друг от друга долгими паузами, прошло много времени… король вдруг опомнился и остыл; он крикнул Мазотину что хочет одеваться, закрыли кое-как поломанную дверь. Флеминг получил приказ без проволочек приготовить всё для заключения соглашения Имхофу и Пфингстену Спросил об ограничениях.

– Нет никаких, всё должны пожертвовать для спасения Саксонии… всё… carte blanche.

Флеминг покачал головой. Август насмешливо усмехнулся.

– Не великий из тебя дипломат, – сказал он тихо. – Кто даёт carte blanche, тот нелегко потом от неограниченных полномочий может отказаться. Ты им лично напиши, что мою честь и целостность Саксонии должны сохранить, но границ им не ставлю никаких, сами их должны найти.

Флеминг двинулся, когда король добросил:

– Соглашение и мир любой ценой должен быть… пусть иначе не возвращаются.

Сказав это, король уже стоял перед зеркалом, а Константини уже подавал ему его аллонгу каждодневный парик. На зло судьбе в этот день он хотел надеть костюм как можно более богатый, хоть, вероятно, кроме пани стольниковой и двора, никто его не увидит. Но Август так любил наперекор гнетущей его судьбе показывать себя самым бесчувственным к её ударам.

Несмотря на то, что он уже остыл, Константини приближался к нему со страхом, видел, что руки его ещё дрожали и глаза метали молнии. Следом за Флемингом из Саксонии уже прибыли два курьера.

Флеминг получал от них бумаги и старался невозмутимо, спокойно подражать пану, но лицо его выдало, а когда говорил, он запинался и ошибался. Едва у него было время продиктовать в комнате напротив тот carte blanche для уполномоченных, когда король приказал его уже позвать.

Тот вырвал его из рук входящего, едва бросил взгляд и, схватив перо, размашисто подписал, отбросив прочь от себя.

– Лейпциг! – начал расспрашивать снова король. – Заняли Лейпциг и Плассенбург?

– Комендант в нём держится… Купцы давно всё, что у них там было, вывезли… Добычу швед не возьмёт.

– А ярмарка? – подхватил неспокойно король. – Я надеюсь быть там ещё на ярмарке.

Флеминг поглядел большими глазами.

– Да, – подтвердил король с дивной вызывающей улыбкой, как бы хотел упрекать несчастье, которое его задело, а потерю короны вовсе ни во что не ставил!

Из-под гордости проглядывала злоба. Флеминг посмотрел и не отвечал.

– Письма, которые я получил в эту минуту, – отозвался он, помолчав, – доносят мне, что Карл главную квартиру заложил в Таухау но перенёс её в Альтранштадт… В Таухау он издал манифест купцам Лейпцига, гарантируя неприкосновенность всякой собственности и призывая, чтобы ярмарку устроили как обычно.

Август улыбнулся.

– Как я ему благодарен, – ответил он быстро, – потому что, как только мир будет подписан, я должен немедленно ехать развлекаться в Лейпциг.

Объявление об этом в такие минуты даже Флемингу, который отлично знал короля, показалось таким странным, что он недоверчиво пожал плечами, но Август живо подтвердил своё объявление.

– Мне нужно спешно в Лейпциг…

– Но Альтранштадт под боком, – сказал приятель, – а Карл…

– Нужно будет и в Альтранштадт заехать, это неизбежно, – сказал равнодушно Август.

Флеминг хотел что-то добавить и сдержался, король, казалось, угадал его мысли.

– Вы хотели, может, меня предостеречь, что там могу встретиться с паном воеводой Познаньским и псевдокоролём польским шведской фабрики. Гм!

– Да, – вставил Флеминг, – Лещинский не только один, но с женой сопровождает покровителя и занял квартиру в Лесниг.

Август сделал презрительно-насмешливую мину.

– Смотри! – воскликнул он Флемингу. – Я тут в его королевстве, а он моё занимает… специально… Карл его там удерживает, чтобы вынудить меня ему потом поклониться. Недостойный братишка! Если бы когда-нибудь дождаться мести… Ха! Ха! Она будет страшной… страшной! Всей крови этого высохшего детины не хватило бы, чтобы погасить моё желание.

– Тс! – задержал его Флеминг.

Королевское лицо побледнело как стена и лёгкая дрожь затронула фибры лица.

– Он думает, что этим меня сломит! – забормотал он. – Нет! Буду под его носом развлекаться на Лейпцигской ярмарке.

Казалось, Флеминг думает, и, немного подождав, взял фамильярно короля под руку, хотя вовсе не находил его расположенным для дружеского сближения.

– Шуленбург! – сказал он потихоньку доверчиво. – Шуленбург уверяет, что, если позволите, он одним махом всему положит конец.

С презрением ужасно нахмурив брови, Август только выкрикнул:

– Шуленбург! Он… allons done!

– Так точно, – добавил Флеминг. – Повсеместно известно, что на страже при Карле никогда не стоит более тридцати трабантов, он сам неосмотрительный и дерзкий. Шуленбург ручается, что схватит его и посадит в Таухау или в Альтранштадт.

Король, услышав это, резко покачал головой.

– Пусть не рассчитывает на это, – воскликнул он, – не могу использовать такие средства и допустить их. Не сумел его победить, а хочет предательской мести. Позор мне бы этим только учинил. Шуленбургу это пристало, может, но не Августу.

Он прошёлся по комнате, остывал.

– Отравить его, из-за угла в лоб выстрелить… это что-то иное, – говорил он дальше. – Дело было бы темным, никто бы не доказал, что я приложил руку… всё делать разрешаю, но я должен остаться неприкосновенным.

Нет! Нет! Карл сам готовит себе погибель… Всё это есть временной жертвой… победа останется за мной.

Флеминг начинал качать головой, но Август сменил предмет разговора.

– Саксония высосет меня контрибуциями, – воскликнул он. – Я уверен, что Лейпцигская ярмарка должна окупиться.

– Дали добровольно сто тысяч талеров, – забормотал приятель. – Карл также созвал, как мне доносят, съезд дворянства в Лейпциге.

– Что мои господа дворяне? – усмехаясь, спросил король.

Флемингу так неприятно было дать с этого отчёт, что недавно полученную бумагу он подвинул молча королю и указал пальцем на ней подчёркнутое место. Там стояло, что дворяне собираются привилегиями, и ни к чему не были обязаны, кроме личной службы и снабжения конями.

На это шведский король отвечал: «Где вы, господа дворяне, были со своими конями в то время? Если бы вы исполняли свои обязанности, меня бы сейчас в Саксонии не было. Когда на дворе нужно пировать и пить, вас там хоть отбавляй, но за родину пойти биться… нет охоты… предпочитаете сидеть дома…»

И Флеминг громко прибавил:

– Дворяне ежемесячно будут платить от 200 до 250 000 талеров.

Август рассмеялся.

– Брат забрал у меня моих дорогих подданных на обучение, я благодарен ему за это. Когда-нибудь с ним рассчитаемся.

Разговор потянулся дальше. Два или три раза король спросил о любимой Козель. Спросил потом о Паткуле, и получил ответ, что он был близок к тому, чтобы жениться на вдове Енседель. Король задумался, произнеся его имя.

– Нужно признать, Флеминг, – сказал он доверчиво, – что Паткуль умный, знаменитый дипломат, человек необычной смекалки, хитрости и не разбирающийся в средствах. Предаёт Петра ради меня, несомненно, меня ради Петра, готов нас обоих, если бы ему это было на руку, продать пруссам. Но о себе, по-видимому, больше помнит. Енседель ему принесёт, кроме белой ручки, каких-нибудь четыреста тысяч талеров. Пётр ему платит, я плачу, не ручаюсь, что не берёт от других, да и лифляндские дворяне…

Тут он вдруг прервал себя:

– Но Паткуль стоит того, неоплаченная голова, и он один это понимает, что в политике никакими взглядами руководствоваться нельзя, кроме принципа, что нужно победить; кто разбирается в средствах, никогда ничего не сделает. Яд, стилет, тюрьма тоже хороши, как иные лекарства, когда помогают.

– Приятель, – прервал Флеминг, – почему Шуленбургу не позволяете использовать те средства, какие он предлагает?

– Потому что мир глуп, – воскликнул Август, – и потому что политика Макиавелли только, может, через сто лет найдёт общее признание. Мы можем ею прислуживаться, но скрывать умеем.

Мы, – добавил он с улыбкой, – мы ещё рыцари и мы должны садиться, чтобы выглядеть благородно. Мы хвалимся ещё мученичеством, а нет ничего глупее, чем добровольное мученичество.

Всё это Август как-то так быстро и спутанными словами выбросил в ухо поверенному, что Флеминг даже плохо его понял. Едва договорив, король обернулся. Доходили до него голоса польских панов, немногочисленных, которые приходили поклониться ему и приносили новости на первый взгляд благоприятные.

Теперь, когда Карл XII вторгся уже в Саксонию, когда Август выслал уполномоченных, чтобы заключить мир под какими-нибудь, хоть под самыми тяжёлыми, условиями, лишь бы освободить наследственный край, оставшиеся в Польше немногочисленные шведы могли с трудом удержаться; подкрепления царя Петра подходили, собранная армия короля, который уже в мыслях отрёкся от короны, в несколько раз превосходила силы шведов и их партизан.

Теперь, когда победа была ни на что непригодна, Август почти наверняка рассчитывал на неё, по мнению всех, был сильным. Была это новая ирония судьбы.

– Хоть бы трактат и перемирие были подписаны, хоть бы я их ратифицировал, – шепнул он Флемингу, – ничего разглашать не нужно, примем, вызовем даже столкновение, а ежели выиграем битву, спасём честь.

Он положил палец на уста.

После завтрака выдали вдруг приказ выезжать из Барщева. Приведённый им в движение королевский лагерь, двор, челядь немедля начали собираться к отъезду.

Флегматичный стольник Барщевский, жена которого, не переставая бранить и проклинать короля, металась в тёмной комнате на фольварке, выдумывая, когда вошёл её муж.

– Ну видишь, дорогая Терени, – начал он с порога, – всем этим мучениям приходит конец, а что в лесу удалось спрятать, останется целым. Король уезжает… уже ему коня седлают. Я видел сам, собственными глазами.

Сорвалась стольникова молнией.

– Выезжает! – крикнула она, побежав к двери. – Не пущу его так сухо… провожу кулаками до ворот… и проклятиями…

Стольник, сложив от испугу руки, хотел встать перед ней на колени, она оттолкнула его, он даже закачался.

– А! Ты! Старый гриб!

В самое время она оказалась на дворе.

Август в парадном дорожном костюме садился на коня, когда стольникова, в чепце набекрень, с обеими стиснутыми и поднятыми вверх кулаками подскочила почти под копыта его иноходца.

– Езжай! Езжай! – начала она кричать. – Езжай, чтобы свернул себе шею, разбойник! Счастливого пути на дно ада! Чтоб тебя молнии преследовали, чтоб тебя…

Король не понял ни слова, но мимика пани стольниковой была такой выразительной, лицо, огненные глаза, почти запенившиеся губы не позволяли сомневаться, что его не благословляла… Множество особ, полный двор любопытных смотрели на эту сцену.

Что же король мог поделать с женщиной?

Он нашёлся с необычайным остроумием, губы его улыбнулись, он снял шляпу и начал как можно ниже кланяться. Чем больше нападала на него пани Барщевская, тем король ниже ей кланялся, благодарней улыбался, а товарищи его, видя короля в таком хорошем расположении, все, следуя его примеру, снимали шляпу и кланялись стольниковой.

Мало там, наверное, было таких, кому хотелось смеяться, но смех короля был заразительным, и разве могли его придворные ему не подражать.

Ещё сильней раздражённая этой насмешкой, которой её собственная челядь была свидетелем, стольникова провожала, подскакивая и ругая Августа, прямо до выломанных и сожжённых стражей короля последней ночью ворот. Только там силы ей изменили, и когда муж подбежал, чтобы её оттащить и освободить, опасаясь солдат, она упала в его объятия с криком и ироничным смехом.

Было это одно из последних прощаний с Польшей, которую олицетворяла пани стольникова Барщевская. Король, которого улыбающееся лицо довело его аж до ворот, надел на голову шляпу и выдал какой-то приказ личной страже.

Все саксонцы уже вышли из сараев, загонов и строений, которые занимали, когда вдруг начался пожар с четырёх углов зданий, пламя поднялось вверх и Барщев до вечера выгорел дотла.

Король направлялся к Калишу, против шведов, имея в помощь князя Меньшикова, присланного царём Петром.

За Просной стояло семь тысяч шведов с генералом Мардельфельдом, при котором были воевода Киевский, Любомирский, подкоморий и обозный Потоцкий, коронный писарь. Август вряд ли решился бы на это предприятие, хоть сил у него было больше, если бы жадный до боя и добычи Шмигельский, самый храбрый из его партизан, силой не потащил его за собой.

Так король в то время, когда уже его уполномоченные подписали позорный трактат, первый раз одержал блестящую победу, а саксонцы взяли огромную добычу на поле боя.

На третий день после битвы Август в препышном рыцарском наряде, окружённый двором, сверкающим от золота, ведомый светящимся от триумфа Брандтом, выехал выехал на поле боя, устланное трупами, раненными и умирающими.

Здесь трагически повторилась сцена, начатая в Барщеве, которая на короля, так же как и первая, не произвела ни малейшего впечатления. Умирающие вскакивали при виде его, угрожая ему окровавленными кулаками и бормоча проклятия, которые смерть на их дрожащих устах пресекала.

«Удивительно то, – пишет свидетель-современник, – что, где проезжал король, там эти раненые, хоть ужасно простреленные, некоторые без рук, у иных была отсечена половина головы, при виде короля вскакивали, одни вставали, другие садились и говорили что-то губами, ругая его… Это зрелище было поистине страшным, но короля это совсем не расстроило».

Какая картина, какая история! Неслыханная жестокость саксонцев осталась в памяти надолго!

«Саксонцы безбожно обходились с поляками, обирая их, – пишет тот же свидетель-современник. – Обнажив до рубашки пана Лося, Львовского судью, ротмистра панцирной хоругви, когда он им драгоценного перстня с пальца дать не хотел, или не мог, а саксонский солдат, откоммандированной для этой безбожной драмы грабежа, заметил у него этот перстень, хотел его вместе с пальцем отрезать, и уже штыком его пилил, когда Лось позвал на помощь генерала Брандта… и однако перстень должен был отдать.»

Другие отдали жизнь.

С этого времени, которое в истории позже записалось грустным и непонятным предисловием, от Саксонца и до Ласа, осталась эта крестьянская шутка, которую приводит Отвинский:

Близ озера Гопла шёл отряд кавалерии; холопа, взятого в проводники, они спросили, какая сторона ему казалась лучше: саксонская или шведская? Холоп в страхе, не зная, на какой стороне они были, обеспокоился ответом. Боялся оскорбить.

Чем дольше он молчал и оттягивал, тем больше кавалеристы настаивали. Проводник же, вздыхая, шептал только:

«Угадай, Иисус, кто Тебя бьёт?» Начали солдаты вынуждать его к ответу, взялся поэтому бедняга за разум.

– А, милые паны, человек бы хотел, чтобы вся шведская сила сделалась таким вот озером молока, как наш Гопло, саксонские же господа стали бы хлебом… и пусть потом дьявол хлеб этот в молоко покрошит и выпьет до капли.

Имхоф и Пфингстен, прежде чем доехали из Дрездена в Альтраштадт, когда разошлась весть об их полномочиях, были окружены всем измученным саксонским дворянством, страдающим за своего курфюрста, проклинающим Польшу и требующим от своих, чтобы спасали родину не глядя на Августа.

Время было, кричали, чтобы отвечал тот, кто был виновен, когда до сих пор Саксония платила за грехи своего курфюрста.

Состояние страны, мольба всех, настояния, наконец приказы самого короля, который, выдав неограниченные полномочия, приказал Флемингу дописать, чтобы не возвращались без заключения мира и освобождения Саксонии, сделали так, что два посла согласились на самые позорные требования и условия Карла XII, а Август этот трактат ратифицировал.

На самом деле позже он отделывался ложью, стыдясь, а Имхов и Пфингстен чуть жизнью не поплатились за послушание, в первые минуты Август готов был на любые жертвы, лишь бы спасти Саксонию. Совесть он имел достаточно свободную и открытую настежь, чтобы потом нарушать обязательства, толковать и уничтожать, ни в коей мере не имея ни малейших угрызений.

Брат, король шведский, который так долго тщетно ждал полного унижения Августа, которого презирал и ненавидел, когда прибыли вести с ним переговоры саксонские послы, показал себя безжалостным, жестоким. Навязанные условия были возмутительны.

Каждый другой смерть и боль предпочёл бы им: Август пренебрегал ими. Своё величие он как раз возлагал на этой холодности, равнодушии, всегда светлом уме, сердце, которое не могло разволноваться.

Он потерял всё, а с выдачей Паткуля даже честь. Одним криком возмущения весь свет приветствовал Альтранштадтские пакты, Август пожимал плечами и, позабавившись в пьяном кругу приятелей, готовился к Лейпцигской ярмарке.

Одинаково дикий и ненасытный в своём желании отомстить Карл, как и Август, был равнодушен у позору, навязав побеждённому самые тяжёлые условия, потребовал и выдачи Паткуля… которого считал за главного провокатора. Паткуля защищало общее право, служащее послам, потому что он, хоть с пенсией Августа, был при нём резидентом царя Петра, добавленным Долгорукому, но король готов был к нарушению прав и всяких привилегий для того, чтобы задобрить Карла, чтобы освободиться от него.

Он хорошо знал, что, покончив с ним, Карл начнёт яростную борьбу с Петром, а знал Петра и предчувствовал, что его железная выдержка сломит пылкий порыв шведа.

– Тогда!! – думал Саксонец, усмехаясь. – Тогда Альтранштадтским договором я себе трубку запалю.

А кости Паткуля? Никто о нём уже не помнил. Всё теперь с непомерной спешкой, как рухнувшее здание, валилось, бежало к концу и завершению драмы. Имхоф и Пфингстен, не смея даже спорить с Пипером о пунктах, вздыхая, ломая руки, принимали одно за другим. Ежели на каком-нибудь из них задерживались, Швед тем сильнее напирал именно на то, что больше могло досадить.

Через несколько недель Август, кусая губы, бледный тайно подписывал ратификацию. Ему казалось, что Швед тут же выйдет из Саксонии, но брат хотел насытиться своей местью. Привёл с собой Лещинского и надеялся вынудить Августа, чтобы кланялся и комплименты говорил тому, кто лишил его короны.

Лещинский тщетно отказывался от этих почестей, Карл, хоть любил его, не щадил. В Саксонии распоряжался, ездил, приказывал, деньги брал и людей, хозяйничал как дома.

Через девять дней после ратификации трактата Саксонец выиграл битву под Калишем, но тем заново поставил себя против Карла, который позволил ему объясниться, но отплатил тысячью мелких унижений.

Наконец-то Август выбрался из Варшавы… Не интересовало его то, что мог встретиться с врагом. Зато ждала его прекрасная Козель и та несравненная, потешная Лейпцигская ярмарка, тогдашние Сатурналии немецких герцогов.

Прекрасная Уршула смотрела на это всё издалека, стоя с краю, тихонько, она до тех пор крутила роман с князем Александром, пока он ей давал себя очаровать и соблазнить. По-видимому, только одно напоминание, о женитьбе, наконец сказанное шёпотом, испугало юношу.

Она хотела быть для него вдовой короля, он знал в ней только любовницу ненавистного человека.

Однажды… Собеского во Вроцлаве не оказалось; а потом вскоре и Август исчез из Польши.

Авроре Кёнигсмарк так хорошо было в Дрездене и в дружеских отношениях с Августом! Она тихо втянула в свой дрезденский дом Любомирскую и однажды кареты Цешинской показались на улицах. Они с Кёнигсмарк упали друг другу в объятия и расплакались.

– А! Что за ужасное время! – тихо шепнула Уршула.

– Бедный король! – прибавила Аврора.

И сели вместе горевать, пока не начали говорить о Козель. Козель ни на одну из них смотреть, никакой своей предшественницы знать не хотела… называла себя женой короля…

Чудеса рассказывали о её роскоши, произволе и обхождении с Августом и со всеми. Одного этого предмета хватало на долгие, неисчерпаемые разговоры, а потом княгиня Цешинская уже глазами искала кого-нибудь, чтобы выйти замуж.

Ей нужен был князь… впрочем, была уже почти равнодушна.

Август до сих пор ничего не отобрал, была, поэтому достаточно богатой, чтобы купить себе митру княгини, и была ещё достаточно красивой, чтобы её к себе приманить. Открылись прекрасные салоны, начались превосходные обеды; гостей прекрасной чародейки хватало.

IX

Король Август только проехал через Варшаву, не показываясь никому. Победа под Калишем позволяла догадываться, что война ещё продолжится, потому что о трактате, заключённом в Альтранштадте, мало кто знал, а ещё меньше людей ему верило.

Ведь после заключения его Брандт ещё побил шведов.

Однажды вечером в окнах замка виден был свет, на следующее утро ворота стояли открытыми и замок был пуст. Кучки соломы и сена были рассыпаны по дворам. А король? Поехал на охоту? В Краков? В Беляны? Кто это мог знать? Тишина наполнила город, стражники у замка исчезли. Саксонцы разошлись в разные стороны…

Говорили, что остатки солдат, уцелевших, король продал куда-то на корабль, за море.

Тот, кто видел его на дороге, вроде бы следующим в Краков, рассказывали, что он был в хорошем настроении и смеялся, прощаясь: «До свидания!»

Саксонцы тихо напевали песенку «Der lieber Augustin!». A нота её долетела до Польши.

Тем временем в Дрездене готовились к приёму гостей. Королева-мать, королева, кто знает?.. может, даже король вернётся. Графиня Козель готовилась его принять. Из Чехии подъехал Огилви, а Стенау должен был заменить отправленного. А Карл XII свободно сидел в Альтранштадте, ездил в Лейпциг, осматривал своё войско, расположившееся на зимовку, навещал Лещинского в Лесьнике и приказывал сурово собирать контрибуции. Вечером пятнадцатого декабря Аврора заехала навестить Цешинскую.

– В замке ожидают короля, – сказала она. – У Козель все окна светятся. Может ли это быть? А швед под Лейпцигом.

– С ним заключили мир, это точно! – вздохнула Уршула. – Война всё-таки закончилась.

– Ты думаешь? – отпарировала Кёнигсмарк. – Я ничего не понимаю и ничему уже не верю.

– А я! Надеюсь на лучшие дни, – воскликнула Уршула. – Я просила погадать приведённую цыганку… она пророчила светлые дни и развлечения.

В дверях зашелестело женское платье, на пороге стояла графиня Реусс и, подняв вверх руку с платком, кричала еле дыша:

– Король! Король! Поехал прямо к Козель!!

Обе приятельницы вскочили.

– Может ли быть? Приехал?

– Фризен видел его собственными глазами. Обгорел, но лицо весёлое! – добавила Реусс.

– О, когда хочет, всегда умеет быть весёлым! – добросила Уршула. – Всегда!

Все три сбежались на тихий разговор. Затем дверь снова отворилась, первый камердинер княгини вошёл быстрым шагом.

– Наияснейший пан в Дрездене, – сказал он, точно новость принёс, но Уршула только рукой махнула.

Допоздна все носили по городу известие о возвращении. Давным-давно там не видели Августа.

На верхнем этаже в каменице «Под рыбами» над раскрытой Библией сидел до неузнаваемости похудевший, бедно одетый, один-одинёшонек Витке. Иногда он склонялся над книгой, читал несколько слов и думал.

Перед ним стояло пустое старое кресло, некогда занимаемое вечерами матерью, она уже покоилась на кладбище. Витке был один и проклинал свою судьбу… В нём и около него всё было в запустении, он сам не жил уже, но влачил жизнь. Ничто его не интересовало… он сдал всё на слуг.

Когда среди этой думы на лестнице послышались шаги, он вовсе не шелохнулся. Потом кто-то нетерпеливо стукнул по двери рукой, ища ручку. Витке не шелохнулся.

Затем с проклятиями на устах вбежал как буря и вихрь Константини, посмотрел на сидящего, который даже не шелохнулся, и страшно выругался.

– Ну, вставай! Ты нужен королю!

Захарий пожал плечами.

– Мне не нужен король, – сказал он холодно, – ты и он вы взяли у меня что я имел самого дорогого… я стал трупом, не служу никому, пожалуй, пригоден только в добычу червям.

И он отвернулся.

Мазотин подошёл к нему и ударил его рукой по плечам.

– Что ты болтаешь! Всё исправится. Вставай… Мне нужно кого-нибудь в Варшаву отправить. Важные бумаги остались там, привезёшь их.

– Не поеду, не привезу! – ответил Витке. – Не забочусь о вас, не боюсь вас… Иди искать новых жертв себе… Иди! Иди!

Итальянец смотрел, слушал, ушам верить не хотел.

– Что же с тобой сделалось? – рассмеялся он принуждённо. – Ты с ума сошёл…

– Предпочитаю моё безумие, чем ваш разум, – замурчал Витке, и, опёршись на локоть, погрузился в книгу.

Константини стоял над ним и подёргивал плечами.

Затем, чувствуя его за собой, Захарий медленно начал говорить, не обращаясь к нему:

– Кто вас коснулся, кто с вами имел дело, погиб, вы как змеи, носите яд в себе, который убивает всех, и только вам не вредит. Вы убили мою мать. Вы убили этого невинного ребёнка… Вы убили во мне всякую веру, кроме как в дьявола, который вас наплодил. Отойдите от меня.

Итальянец нахмурился.

– Обезумел, – повторил он и, помолчав немного, добавил: – Мне тебя жаль, в самом деле жаль мне тебя. Встань, отряхнись, зло исправится, вернутся утраты.

Так он продолжал дальше, но Витке с опущенными на страницы книги глазами, казалось, его не слушает и не слышит.

Константини немного подождал. Зашёл спереди, чтобы взглянуть ему в глаза, покружил вокруг, сплюнул и, хлопнув дверью, вернулся в замок.

Через мгновение Витке тоже встал, приблизился к двери и запер её… Вытянул руку в сторону замка и проговорил:

– Отродье сатаны!

На следующее утро невзначай стянутые вестью о возвращении короля старые слуги, господа дворяне, случайно оставшиеся в опустевшем Дрездене, начали сновать около замковых ворот. Там швейцарская гвардия ходила по-старому, зевая…

Заглядывали в замковые дворы и конюшни. Стояло несколько недавно выпряженных грязных карет, но людей и оживления нигде видно не было.

Карлик Касперл, который ни с королём, ни с королевой не выехал отсюда и сидел, как кот, в покинутом доме, зевая и потягиваясь, поглядывал на улицу.

Из города пришёл к нему старец с небритой бородой, в грязной одежде, но с панской и гордой миной…

– Касперл, – воскликнул он хриплым голосом, – король у себя? Будем мы наконец снова пить за его здоровье? Мне уже и кислого пива не на что купить… Вот, вот что нам эта Польша стоит, а теперь заплатить нужно, чтобы себе её у нас взяли. Гм? Король есть?

Касперл страшно зевнул и весь затрясся, точно эта скука до внутренностей разволновала.

– Какой король? Где король? – начал он бормотать. – Курфюрст вчера прибыл к Козель и утром сегодня назад уехал.

– Куда?

– С комплиментом к брату, королю шведскому, – сказал карлик.

Сказав это, он обвязался потёртым кожушком и тылом повернулся к старику. Так было в действительности. Вечером 15 декабря смеющийся, сияющий фальшивой прихотью Август приехал к Козель, привёз с собой Флеминга. Ему поставили ужин, который он поел, а потом пил допоздна.

Едва на рассвете следующего дня верховые лошади стояли в замковом дворе. Было их три: для короля, для Пфлуга, который должен был его сопровождать, и для камердинера. Хотя шведы занимали посты по дороге, Август ехал только один, с пистолетами в кобурах, в Лейпциг.

– Завтра, – объявил он Флемингу, – завтра буду в Лейпциге, а послезавтра навешу брата Карла в Альтранштадте. Он должен мне смягчить условия мира. Всё-таки достаточно ему уже, должно быть, и пролитой крови, и потраченных денег. Какие красивые драгоценности можно было купить за эти съеденные в разовом хлебе холопами миллионы!

С этой верой в ясность своей улыбки Август в этот же день верхом, несмотря на достаточно крепкий мороз, приехал в Лейпциг и сел за ужин, приказав объявить в Альтранштадте, что завтра навестит короля шведского.

Около полудня в костюме из парчи со славными бриллиантовыми пуговицами ехал Август к двоюродному брату.

Для его приёма Карл не сменил даже пары грубых, тяжёлых, грязных ботинок, которых уже несколько дней не снимал, даже идя спать. На нём был его гранатовый кафтан из грубого сукна, а у бока тот меч в железных ножнах, который заржавел от крови.

Швед хотел быть с кузеном чересчур вежливым и, предупреждая Августа, до наступления дня выехал самой короткой дорогой, ведущей в Лейпциг, ему навстречу; не ведая друг о друге, в дороге они разминулись.

Король Август уже доехал до Гунтерсдорфа, который находился в получасе езды от Альтранштадта, где стоял с канцелярией Пипер, когда ему объявили, что Карл XII выехал ему навстречу; Пипер просил отдохнуть у себя.

Выслали гонца, чтобы развернул шведа, и спустя неполные четверть часа топот коня по мёрзлой земле объявил прибытие Карла. Август поспешно выбежал ему навстречу на лестницу, на середине которой они встретились, троекратно подавая друг другу руку, как можно сердечней обнимаясь и целуясь. Необычайно нежный Август угождающе приветствовал Карла, словно не имел к нему ни малейшего предубеждения. Швед платил равной любезностью, но холодной и натянутой, и в течение всего времени пребывания гостя не смягчился и не оттаял ни на минуту.

На лестнице уже начались церемонии, имеющие некоторое значение. Август на собственной земле считал себя хозяином, поэтому хотел первым сделать шаг и подать правую руку Карлу, но швед со своим гигантским мечом тоже хотел хозяйничать и принимал как гостя Августа.

Оба бормотали какое-то время, руками указывая друг другу дорогу, но в конце концов саксонские бриллианты опередили это скромное, послушное шведское убожество.

Пипер для приёма господ велел добросить в камин несколько поленьев.

Разговор, сначала казавшийся весёлым, начался, по-видимому, с Карловых сапог, истории о которых Август слушал с живой заинтересованностью, перешёл потом на зиму и морозы, на путешествие, проделанное в декабре из Варшавы, на самые незначительные предметы вплоть до медных пуговицах шведа и его воротника.

Они стояли рядом в углублении окна, отвернувшиеся, избегая долгих взглядов, и пробыли так почти целый час. Август постоянно улыбался. Наконец швед вскочил, как бы уставший.

– Поедем ко мне, – сказал он.

На лестнице Август должен был идти впереди.

Перед крыльцом стояла свежая лошадь, для него приготовленная, на которую он ловко запрыгнул, потому что в этом преуспел, и поскакали рядом друг с другом в Альтранштадт. Там их ждали с обедом, который у Карла никогда не продолжался и часа.

Помещение, которое он занимал, было необычайно тесное и скромное.

В первой комнате стоял круглый простой стол, уже накрытый, и несколько деревянных стульчиков. Только для Августа приготовили мягкое кресло. В другой виден был тапчан, застеленный суконным одеялом, с кожаной подушкой, столик для умывания в углу, а на гвоздях по стенам немного совсем невзрачного оружия.

Подали еду. Швед был молчаливый, Август оживлённый, веселый, но пытался скрыть усталость и озабоченность. Ранняя ночь вынудила его там ночевать, но утром он вырвался после самых сердечных объятий в Лейпциг, с радостью, что на этот раз ему не велели кланяться и обниматься с королём Лещинским, потому что это уже было сверх его сил.

Но первый визит объявляет только о последующих и взаимных, а швед настаивал на том, чтобы однажды у его стола было сразу два польских короля, на спартанской своей полевке.

Несравнимо более опытный в роли, какая казалась ему необходимой, Август эти любезные встречи со своим двоюродным братом переносил как холодную ванну, после которой, вздрогнув, запив её, был почти горд, что переносил её таким геройским духом. Карлу, который привык говорить правду, притворство удавалось с омерзением и отвращением, а среди них вырывались движения, которые выдавали презрение.

По причине своего необычайного, героического смирения с победителем Август не имел даже утешения что-нибудь приобрести. Железный Карл не уступал ни в чём, приказал выдать ему Паткуля, потребовал письмо к Лещинскому, объявляющее ему о низложении короны и поздравляющее с вступлением на трон.

Швед должен быть хоть раз визитом отплатить за все эти любезности. Совсем неожиданно он прискакал в Дрезден, где Флеминг и Козель хотели схватить его, совсем безоружного, и заключить в тюрьму, так же, как Шуленбург, который замышлял его схватить.

Август, может, допустил бы это, но предавать неприятеля, который сам ему отдавался, – было бы стянуть на себя окончательный позор. Поэтому предпочитал его сам проводить за город.

У Карла встретился Август с Лещинским, было это неизбежным, но обошли друг друга так, чтобы один другого не видел, не поздоровался и не произнёс ни слова. Также на улицах Лейпцига, встречаясь во время ярмарки, Август склонялся к шее коня и гнал вслепую, чтобы с Карлом не здороваться, хоть при людях и не быть вынужденным ему кланяться.

Шведы, которые немедленно должны были выйти, сидели ещё, рекрутировали заново, заполняли в полках пустые места и выжимали контрибуции. Карл XII не слезал с коня, почти каждый день муштруя отряды своих войск. А Август? Устраивал фейерверки, давал балы, охотился в Морицбурге, заглядывал в Лейпциг.

Его приятели Флеминг и Пфлуг, уставшее саксонское дворянство, не в состоянии дождаться конца, бормотало, что шведа нужно убить где-нибудь в засаде, чтобы раз освободиться.

– Убить? Нет! – говорил Август. – Но если бы съел несъедобных грибов, или выпил нехорошей воды, и если бы ему это навредило…

Между тем Карл мало что ел, а ещё меньше пил, и ничего ему не вредило! Он и Лещинский свободно сидели друг с другом в Альтранштадте и Леснике.

В Дрездене жизнь уже шла своим чередом, с музыкой и криками.

Княгиня Цешинская всё изысканней устраивалась в своём великолепном дворце, полученном в подарок после Бехлинга, на Пирнайской улице, и никто ей не мешал.

Август знал о ней, однако слишком был занят Козель, чтобы даже искать в её обществе временного развлечения.

Проезжая верхом по улице, король однажды проехал возле дверочек её паланкина. Прекрасная Уршула живо с ним поздоровалась. Он улыбнулся. Она ехала к себе.

Спустя четверть часа он пожелал пересесть в её паланкин.

– Ты здесь, моя прекрасная госпожа! – обратился он к ней весело с ложью, потому что прекрасно о ней знал.

– Ваше величество, я укрылась под ваши опекунские крылья, – отвечала Уршула.

– Ты сделала самое разумное, что могла, – сказал король. – Варшава, должно быть, ужасно скучна.

– Как кладбище, ваше величество.

– Видишься с Авророй?

– Почти каждый день…

Август с галантностью присел к ней на канапе, взял руку, поцеловал, улыбнулся и начал уговаривать, чтобы приехала на бал-маскарад в Лейпциг, где он должен принимать князей Виртембергского и Гогенцоллерна. Он весьма оживился, потом они говорили о некоем турнире. Не вспоминал ни о своих поражениях, ни о прошлом… встал и вернулся к Козель.

Княгиня Цешинская теперь могла быть уже спокойной и уверенной, что ничего у неё не отберёт: ни того великолепного дворца, ни владений в Лужицах, ни княжества… Могла теперь приложить все усилия, чтобы выйти замуж.

В апреле, после карнавала, Карл XII ещё у того же простого стола в небольшой столовой комнате в Альтранштадте принимал лорда Марльборо, пригласив к тому же столу Августа, который не смел, и Лещинского, который не мог отказаться от приглашения.

Было это уже спустя несколько дней после того славного письма, которое Август был вынужден по приказу шведа написать королю Станиславу, и ещё не пережил унижения, когда ему заново приказали пить из этого кубка горечь.

Карла XII это развлекало и играл с пойманным кузеном, как кот с мышкой.

В канун прибытия лорда он прискакал в Лесник, где король Станислав занимал очень скромный домик. Отношения Лещинского с Карлом были особого рода. Два эти характера и темперамента разнились как небо и земля; но в одном они согласно объединялись: Карл XII и король Станислав одинаково непоколебимо стояли в принципах и убеждениях, в своей вере в правду, на которой, как на вращаемой оси, повисла жизнь. Станислав был несравненно мягок и добр, по-христиански прощал, без желчи в сердце, без малейшего желания мести. Никакая политика, интерес не могли его склонить к суровости, к жестокости, с какими Карл пылко выступал. В нём натура и темперамент солдата преобладали. Лещинский, которого позже назвали Добродетельным философом, был мужественен, но рыцарского духа ему не хватало.

Несмотря на это, суровый, шершавый Карл XII любил в нём эту чистую душу, эту простоту и любовь к правде, которые представляли его собственный характер.

В понятиях обязанностей и средств исполнения они почти ежедневно спорили друг с другом, в конце концов Лещинский сдавался, но только в тех делах, в которых речь шла скорее о форме, чем о содержании, потому что против своих принципов, даже из послушания приятелю, который надел ему на голову терновый венец, поступиться не хотел.

Тогда Карл встречал в нём благородное сопротивление, с добрым словом, но нерушимым.

Неоднократно, когда они друг с другом спорили, из глубины души Лещинского вырывалось:

– Ты плохо поступил, делая меня королём, я кровью моих соотечественников за корону платить не хочу, скорее от неё откажусь. В таком состоянии, в каком сегодня находится Речь Посполитая, если я не смогу провести в ней реформы, ежели законов не изменим и дисциплину не введём, я не удержусь на троне, а это королевство не выживет.

Карл XII сбывал его молчанием и предсказывал хорошее будущее. Несмотря на любовь к своему избраннику, упрямый, он порой безжалостно подвергал его очень неприятным впечатлениям. Так например, для того чтобы досадить Августу, чтобы унизить его, он настаивал на их личной встрече.

После нескольких шагов Август с великой ловкостью уже расставленных силков сумел избежать; прибытие лорда Марльборо навязало ещё новое испытание.

На пороге дома, в котором Лещинский с женой принимали приятеля, Карл, положив ему руку на плечо, деспотично воскликнул:

– Завтра ты должен быть у меня на обеде… Марльборо приезжает.

Они поглядели друг другу в глаза и король Станислав, приняв его мысли, сказал грустно:

– Зачем ты мне и ему хочешь сделать неприятность? Его поклон не доставит мне удовольствия, а моя физиономия отобьёт у него аппетит и желание.

– О! Желание, точно, нет! – ответил швед. – Я знаю, что тебе это не доставит удовольствия, но я скучаю, и не достаточно ему досадил. Он должен пасть жертвой. Несколько часов пробыть с ним тебе хватит сил. Рассчитываю на твоё прибытие, требую его.

Он весело рассмеялся.

– Всё-таки и я должен развлечься, а у меня нет ни графини Козель, ни придворных шутов, ни таких, как у Августа, Фрёлихов и Кианов.

Таким образом Лещинский должен был появиться на обеде в Альтранштадте. Он прибыл туда заранее, так что нарядный и блестящий от золота саксонский владыка уже нашёл его там. Август больше догадывался и предчувствовал там своего противника, нежели видел, потому что глазами так умело маневрировал, чтобы они не встретились с мягким и грустным, полным серьёзности взглядом Лещинского.

В покое, в котором, кроме трёх королей, лорда Пипера и ещё нескольких из лагеря шведов, никого не было; он был щуплый, и нужна была чрезвычайная внимательность, чтобы не соприкасаться друг с другом.

Король Август дал доказательства гибкости, ловкости и необычайного присутствия духа, всегда так лавируя, чтобы от Лещинского его кто-нибудь отделял.

Это было похоже на игру в шахматы, в которой Карл XII подталкивал своих пешек, а Саксонец, как мог и умел, от мата выкручивался. Кроме внимания в каждом слове и движении, он должен был не показывать по себе ни озабоченности, ни того принуждения, какому поддавался.

Это развлекало шведа и мучило грустного Лещинского, который почти на протяжении всего времени пребывания был задумчивый и молчаливый. Карл специально его втягивал в разговор тогда, когда думал, что Август тоже должен будет отозваться. Но Саксонец тогда чрезвычайно ловко находил повод повернуться куда-нибудь и к кому-нибудь иному. За столом два короля сидели по обе стороны от Карла XII и это им немного дало отдых.

Август вышел с этого турнира почти победно, дав доказательство расторопности, сознательности, иногда необыкновенной дерзости, но эти несколько часов внутренней пытки так его сломили, довели до той степени злости и раздражения, что, вернувшись на ночь в Лейпциг в отель «Под яблоком», где обычно останавливался, поломал и перевернул в своих покоях половину вещей, пока не успокоился. В то время, когда он так безумствовал, никто не решался к нему подойти, потому что за малейшее слово можно было поплатиться жизнью. Эта непомерная сила делала его опасным, ему достаточно было толкнуть человека, если стена была близко, чтобы тот о неё разбился. Не один раз выносили так из его комнаты побитую челядь, которая стонать не смела, потому что этот стон грозил ещё худшим.

Иностранцы, вовлечённые в отношения трёх королей, глядя на безжалостное издевательство Карла XII над Саксонцем, вовсе не имели охоты улыбаться, хотя положение могло бы вызвать смех. В этом было что-то трагическое в то же время. Август, который каждый день, как актёр, выступающий в театре, одевался иначе: в золотую ламу, серебряную, в рубиновые пуговицы и бриллианты, в парики, всё более виртуозней причёсанные, играл свою роль до конца со стереотипной улыбкой, которая говорила: «Не победишь меня, я вынесу всё, ну ладно, когда-нибудь дойдёт до возмездия». В последний день, после прощания с лордом, вбежал Август вместе с Флемингом в свои апартаменты в Лейпциге, восклицая:

– Наконец!

Поэтому он не ломал уже ничего и бросился в кресло с трубкой, удерживая долгим молчанием стоящего перед ним Флеминга.

– Конец этому уже, – сказал он, – немного терпения и должно прийти возмездие Карлу, Лещинскому, всем, которые мне задолжали… Альтранштадтский трактат! – прибавил он. – Смеюсь над ним, я был вынужден… нож у горла имел. Инхоф и Пфингстен переступили данную им инструкцию – понесут наказание за это…

– Оба в тюрьме, – сказал Флеминг, – но я…

– Ни ты и никто на свете пусть напрасно за них не заступается, – сказал король поспешно. – Я или они виновны, для людских глаз, ради славы моей они должны пасть жертвой. Я бы должен их как дезертиров из-под Всховы приказать обоих повесить на рынке в Дрездене.

Говоря это, он встал. Флеминг мягко начал склонять его к тому, чтобы перестал думать о Польше и всего себя посвятил Саксонии. Август быстро поглядел на него и, передёрнув плечами, отвернулся от него.

– Не говори мне об этом, – сказал он. – Тем временем царь Пётр там бдит для меня, а когда у Карла XII подвернётся нога, я должен найти всё в Польше готовым. Связи в Варшаве и Кракове нужно сохранить… ни с кем не разрывать, обещать, если не платить. Что мы с тобой, Флеминг, начали, чтобы овладеть Речью Посполитой, чтобы разделить её с Петром и с…

Тут он немного задержался.

– Не буду ни в ком, может, нуждаться, кроме Петра.

Лещинский вовсе не вояка, хоть Карл XII его принял. Слишком много жертв мне стоила Польша, чтобы я не был вынужден их искать в ней. Мой сын должен её получить, как наследственное королевство. Заручусь поддержкой императора.

Эти мечты с глазу на глаз со скрытным приятелем к вечеру перешли в пиршество, протянувшееся до белого дня.

Пребывание в Саксонии Карла, сверх меры и сверх обещаний затянувшееся, было мотивировано тем, что Август не мог убрать войска, данных императору в помощь для войны на Рейне. Пребывание шведов в Саксонии продолжалось круглый год. Оно стоило двадцать с лишним миллионов талеров самой разнообразной контрибуции и двадцать с лишним тысяч человек, силой внедрённых в шведское войско.

Шведы ещё не оставили уничтоженного края, когда Август целиком отдался излюбленным развлечениям. Осенью торжественно стреляли в… птицу и королём курка был Робинсон, посол английский.

Свой день рождения на следующий год король праздновал на пасхальной ярмарке в Лейпциге, с помпой, с пышностью тем большей, что ими должен был покрыть свои денежные проблемы.

Наигравшись потом на Рейне войной, а скорее весёлым лагерем, на карнавал ему пришлось вернуться домой.

Там приготовился принимать «magnific», пишут современные газеты, возвращающегося из Италии датского короля. Один фейерверк, который должен был представлять осаду Рыссель во Фландрии, в котором Август только как свидетель участвовал, стоил свыше десяти тысяч талеров.

Среди этих развлечений, балов, княжеских визитов дождался Август известия о битве под Полтавой.

Эта кровавая драма разыгралась 8 июля… а спустя месяц уже печатался манифест Августа и во главе одиннадцати тысяч войска, как воскресший король, он вошёл в Польшу.

Пригласить его на трон прибыли верные ему Денгофф и епископ Куявский.

Борьба с добродушным, великодушным и вовсе не жадным до царствования Лещинским, которому уже Карл XII помогать не мог, едва ушёл живым в несколько сот коней: борьба коварства, не ограниченного ничем, с законностью и мягкостью не могла быть сомнительной в результатах.

Впрочем, сильная поддержка царя Петра обеспечила возвращение трона Августу.

8 августа Флеминг уже лежащему в кровати, опьяневшему от тостов королю привёз напечатанный для народа манифест, провозглашающий всеобщее прощение и уважение законов Речи Посполитой.

Его разгорячённое, гордое, победное лицо очаровательно улыбнулось пришельцу.

– Не был ли я пророком! – воскликнул он, обращаясь к приятелю. – Ты не верил, когда я обещал возмездие, когда я уверял, что вернусь на этот трон, который сейчас я считаю своим наследственным… Работай теперь, чтобы мне в этом помочь… у нас есть преданные люди, мы знаем их… мы знаем, как к ним попасть и чем купить… Пруссак, датский король, царь Пётр и я… разве было бы нас не достаточно для создания таких отношений, какие нам нужны? Разве горсть шляхты в защите своих прав и нелепых привилегий могла бы стоять нам препятствием? Флеминг, что ты на это скажешь?

Верный друг задумался, но на его лице, на котором никогда нельзя было ничего прочитать, и на этот раз не видно было ни излишней заинтересованности чудесным предвидением, ни большой веры в неё.

Он только пожал плечами.

– Вы знаете, – сказал он после паузы, – что имеете во мне верного слугу. Что касается тех, на которых вы рассчитываете в Польше…

Флеминг усмехнулся.

– Я никому из них не доверяю.

– И я тоже, – добавил король, – и именно потому они нам не страшны, что мы знаем, как их расценивать.

Так началось то повторное царствование Августа II, которое было ни чем иным, только постоянной борьбой с важнейшими правами Речи Посполитой. Обходили их, не смея нарушить, нарушали, насколько можно было замаскировать, а итоге король оставил в наследство сыну страшнейшую анархию, что-то наподобие дома, в котором, нарушив старый порядок, новый навести не смогли.

* * *

Судьба прекрасной Уршулы вскоре решена была довольно удачно. Она познакомилась с князем Виртембергским и успокоила Козель, которая всегда её опасалась, выходя за него замуж. Её дом в то время наравне с салонами пани Пребендовской был очагом придворных, польских и саксонских интриг, предприятий и секретных работ.

Княгиня Цешинская боялась и не любила Флеминга; все те, что разделяли её опасения и отвращение, сбегались туда в единое собрания. Польские паны сенаторы почти каждый день сходились на ужин и беседу.

Король Август, не показывая особой нежности к бывшей любовнице, любил её и имел некоторые соображения. Козель не преследовала, перестав её опасаться.

Из всех оставленных Ариадн Уршула оказалась самой находчивой в обеспечении себе прекрасного и не подлежащего капризам судьбы будущего. В Дрездене с её влиянием и значением должны были считаться даже те, что занимали при дворе наиболее крепкую позицию. Дом в столице был обставлен очень изысканно, по-пански. Несмотря на роскошь, многочисленный двор, значительные расходы, пани Уршула ещё прикупала добра. Наконец, её оригинальная красота, несмотря на возраст, довольно долго сохранялась и делала её в обществе женщин всегда очаровательным явлением. В Польше, однако же имя княгини Цешинской вскоре стало совсем забытым и чуждым.

Со смертью примаса Радзиёвского прекрасные надежды Товианьских, которые, уже породнившись с Любомирскими, стремились к большой булаве, оказались напрасными, и эта семья, не добившись значения в Речи Посполитой, исчезла и была забыта.

* * *

Прошло около десяти лет.

Здесь нужно признать Августу II, что, как владыка оставив после себя самую неприятную память в Польше и Саксонии, – так, что никто по нему в минуты смерти не скорбил, как любитель искусства, как строитель, как поклонник театра, промышленных искусств и всех ремёсел, прислуживающих для роскоши, вечную заслугу в Саксонии он себе приобрёл.

Дрезден был перестроен, расширен, улучшен до неузнаваемости a la Louis XIV. Живопись, строительство, музыка процветали. Целая колония итальянцев засела около замка. Дворцы на Эльбе, виллы, замки возносились как по мановению волшебной палочки. Это поглотило миллионы, но временно великолепием двора поставило Саксонию во главе маленьких земель, составляющих тогдашнее немецкое государство.

Правда, что в то время, когда Август II так запальчиво собирал японский и китайский фарфор, что за него давал самых красивых своих гренадёров, король Прусский так усиленно увеличивал и тренировал свою армию, что без жалости избавлялся ради неё от огромных фарфоровых ванн – и сейчас фарфор стоит в собраниях, покрытый пылью, а Саксония уменьшилась до микроскопических размеров.

Но – было это при правлении одной из последних любовниц Августа II, пани Денгофф, из дома Белинских. В приёмной короля всё ещё распоряжался Константини, ещё более дерзким образом. Не вырос он ни титулами, ни должностью, но влиянием на короля, до сих пор непоколебимым, удивлял всех.

Его уже считали бессмертным, когда однажды разошлась по Замковой улице новость, что Константини увезли в Кёнигштейн.

Поначалу никто этому верить не хотел, но все придворные, которые его не любили, торжествующе улыбались, таинственно клали палец на уста и подтверждали эту неслыханную новость, непонятную для общественности.

Можно ли было удивляться тому, что итальянец, обнаглев от долгой службы, пошёл искупать грехи туда, где сидели канцлер Бехлинг, Яблоновский, Собеские и много других; или что Август в минуты раздражения пожертвовал маленьким человеком, когда столько знаменитых и заслуженных не колебался столкнуть и посадить в тюрьму.

Только с удивлением спрашивали, что могло вызвать королевский гнев после стольких лет такой верной службы? Не знал никто, но легкомысленная Денгофф краснела и смущалась, слушая это, а вскоре потом узнали от неё подруги, и дошло то до недругов, что пожаловалась королю: Мазотин, выпив, посмел за ней ухаживать.

На Замковой улице Под Рыбами, где вместо совсем бездеятельного и читающего по целым дням Библию Витке распоряжался какой-то его родственник, к стоящему в задумчивости у ворот Захарию кто-то подошёл шепнуть на ухо.

– Ты знаешь? Жбан долго носил воду, пока крышка не оторвалось. Константини сидит в Кёнигштейне.

Витке принял это равнодушно. Почему ему должен был интересовать этот отвратительный сводник? На следующий день он, однако, взял трость из угла и выбрался в город, пошёл простым трактом к той прославленной тогда крепости, которая считалась неприступной, а сегодня только рухлядь, которую никто бы оборонять не пытался.

Захарий теперь часто имел такие фантазии – не было его дома по несколько дней и недель.

Попасть в Кёнигштейн в то время было нелегко, но комендантом крепости был давний знакомый, полковник, который хвалил вина Витке и часто приходил на них в каморку. Купец осведомился о нём.

Он как раз муштровал группу своего отряда в верхнем дворе, а был, или прикидывался, что был, в ужасно плохом настроении. Он, однако, смягчился, увидев Витке, которому все соболезновали, утверждая, что у него после смерти матери в голове помешалось.

– А ты, бедняга, что тут делаешь? – спросил его фон Планиц.

– Я? – ответил Витке. – Я исполняю христианский долг, хочу узника навестить, хоть он не стоит, может, жалости.

– Узника? – воскликнул удивлённый полковник. – Кого?

– Ведь Мазотин здесь сидит?

Планиц рассмеялся.

– Поделом ему, слишком уж позволял себе. Хочешь его утешить?

– Хочу его склонить покаяться за грехи, – сказал сурово Витке.

– Прикажу тебя проводить, – ответил полковник, – найдёшь его, наверное, с каким-нибудь из моих гостей играющим в карты.

Говоря это, Планиц кивнул и приказал инвалиду проводить Витке.

Через тёмные, сводчатые коридоры, по тесным лестницам он взобрался на второй этаж наружного бастиона.

Ключник отворил дверь и впустил Витке в небольшую комнату. Константини дремал за столом, перед ним стояли пустые бутылки и кубки, а разбросанные карты валялись на полу и среди посуды.

Вдруг увидев перед собой Витке, он проснулся и крикнул, удивлённый и обрадованный… Хотел его обнять, но немец даже к двери отошёл.

– Ну что? – воскликнул он. – Ну что? Я только пришёл тебе напомнить и сказать, что кара Божья не минует злодеев. Если бы ты сгнил, это ещё было бы слишком мало за те души, которые ты погубил.

Говоря это, Захарий стукнул тростью, посмотрел, покачал головой, развернулся и дал ключнику знать, чтобы проводил его назад.

Конец

1886

Примечания

1

omen (лат.) – знамение.

2

Ni fallor (лат.) – Я думаю.

3

Absolutum dominium (лат.) – Абсолютная монархия.

4

Neminem captivabimus nisi jure victum (лат.) – Мы не посадим в тюрьму того, кто не был бы приговорён судом к заключению.

5

Nemo propheta in patria (лат.) – Нет пророка в своём отечестве.

6

per fas nefas (лат.) – Правдами и неправдами.

7

pereat mundus, vivat Iibertas! (лат.) – погибнет мир, да здравствует свобода!)

8

Историческая сцена, описанная в мемуарах Ламберти (прим. автора)

Content

Юзеф Игнаций Крашевский
Во времена Саксонцев

Том I

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Том II

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Примечания