Юзеф Игнаций Крашевский

Орбека. Дитя Старого Города

Орбека

Maledeito quell’ora che t’ho amato![1]

ROZDZIAŁ I

Деревенька Кривосельцы, расположенная в околице Седлец, несмотря на маленькие, по сравнению с другими землями этой околицы, размеры, считалась одной из самых красивых и удобных на несколько десятков миль вокруг. Её относили к тем владениям, которые у нас обычно называли золотыми яблоками; рыба, грибы, мука, луга, всё в ней было, чего только пожелает душа, за исключением, как говорят, птичьего молока.

С тех времён ещё, когда более дальние связи были затруднительны, а люди приблизиться друг к другу и товары приобретать могли только на больших ежегодных ярмарках, нам осталось то понятие доброго имения, привязанное к земле, которая более или менее все скромные нужды тогдашней жизни могла удовлетворить. Также в эти века почти каждая деревенька, чаще всего с помощью близкого местечка, обходилась сама собой. Жизнь была простая и неизысканная, а те более дорогие необходимые предметы, которых собственный дом дать не мог, переходили по наследству от прадедов, даже бархатные шубы несколько поколений надевало по очереди, вовсе этого не стыдясь. Доспехи, хотя уменьшались плечи, подкладывали всё более толстые лосиные кафтаны, ещё носили, пока бесполезные, ржавые, не вешались на стену. Шляхетский двор отдалённых уголков провинции ещё в XVIII веке вмещал в себя множество ремесленников и все отрасли, служащие повседневной жизни на малой шкале.

Добывали мёд, выливали свечи, варили пиво, ткали платья и ковры; в деревне изготавливали полотна и столовое бельё. Усадьба имела своего кузнеца, слесаря, плотников, портных, сапожников, маляра. Конечно, не были эти ремесленники слишком опытными и искусными, но от них требовали долговечности работы больше, чем изящества и искусства; выходило это, может, дороже, но не оплачивалось наличными, а деньги также были очень редкими и предназначенными, чтобы немного оплёванные шли в местечко. Так собирались капиталы, правда, не приносящие процента, но не растрачиваемые.

Кривосельцы характеризовались тем, что владелец мог в них закрыться, изолироваться и, ничего ни от кого не требуя, жить так, как тогда жить привыкли: без излишних отказов и недостатка первых нужд среднего класса. Малая, но зажиточная деревенька расположилась рядом с речушкой, стремительно текущей к Бугу, над ней лежали премилые её луга, окружённые величественными лесами, наполовину чёрными, наполовину хвойными.

Уцелевшие старые деревья достигали тут чрезвычайных размеров, с которыми только те, что в низинах, как Беловежская Пуща, могут сравниться. Сосны покупали на мачты, а на стволе срубленного дуба могли уместиться два человека и удобно вытянуть ноги. Поля, немного на возвышенности, были плодородными и рождали прекрасную пшеницу; рыбы в речушке и в пруду около усадьбы хватало.

Прежние наследники Кривоселец также хорошо себе выбрали место для строительства усадьбы и посадили деревья, которые теперь её окружали как бы густой и зелёной рощей лип, клёнов, каштанов и пихт.

Усадьба была more antiquo, на фундаменте, но деревянная, повсеместно утверждали, что такая здоровей. Дерево, однако же, срубленное впору, подобранное отлично, высохшее, стояло, как стена, сто лет, не деформируясь и не оседая, а Господь Бог от огня защищал.

Издалека от дамбы был виден один только фасад, тёмный, важный, с крышей крыльца на резных столбах, перед ним, как бы на страже двора, немного подальше стоял огромный деревянный чёрный крест, который поднимал старые деревянные плечи; из гущи деревьев показывалась дальше скромная башенка домашней часовни; за деревьями скрывались гумна и постройки.

Не было в этом всём ничего особенного, ничего, что бы обращало внимание какой-нибудь особенностью, всё-таки, проезжая, каждый себе говорил, заглянув в душу:

– Как тут хорошо и тихо, должно быть!

Да, раньше тишина, этот покой, которого свет дать не может, считался самым дорогим подарком; в тишине хотели проводить эту жизнь Иова, жизнь испытаний и боли, как можно меньше желая, как можно меньше вызывая борьбы и приключений, лишь бы чисто и целым к берегу вечности приблизиться! Тогда ещё была вечность и надежда, сегодня… но это к роману не относится.

Человек брал смолоду в сакву пилигрима ту самую главную направляющую правду, что он здесь недолгий гость, что тут всё слабое и хрупкое, что жизнь – суетна, он сам и люди – слабые, что всё вводит в заблуждение, и что, как пел Кохановский, только добродетель – сокровище, которого никто не заберёт!

Всё ему также в этом свете казалось иначе, реальность была для него сном, а вера в небеса – единственной реальностью. Отсюда совсем иная цена земных вещей и почти монашеская жизнь, без завтра… в лагере!

Более слабые забывались на ночлегах жизни, но бич Божий хлестал, и шли дальше с покорностью. Никто слишком не привязывался к тому, что распаляет, возбуждает и ослепляет человека на непостоянство бренных вещей; шли, лишь бы с Богом, в мире, и до доброго конца. Также в таком мире много оживления, суеты, стремлений быть не могло. Зачем стараться? На что заботиться о том, что завтра придётся бросить среди дороги?

Усадьба в Кривосельцах и издалека, и вблизи казалась таким жилищем человека, ожидающего великого часа призвания на суд и перехода в иной мир. Его окружала тишина, двор зарастал травой, одна тропинка до часовни кое-как была протоптана и одна тенистая улица в саду. В доме темно, пусто, глухо; один старый слуга, один мальчик для помощи, старая ключница и немолодой возница.

В течение года и лет тут мало что изменилось; всё так шло однотипно своим порядком, с обычным режимом подобной организации жизни – хоть дни тут бывали невыносимо долгие, годы бежали как стрелы. Одного от другого отличить было нельзя и дат уловить.

В усадьбе более десяти лет жил замкнутый, как анахорет, человек не молодой, не старый, среднего возраста (ему было, может, лет сорок), пан Валентин Орбека. Хотя фамилия звучала по-чужеземски и происхождение также, может, было нездешнее, семья эта очень уже долгие века гнездилась в краю, с ним сраслась и использовала собственный герб и шляхетские прерогативы. Орбеки имели даже весьма хорошие связи. Дед был каким-то мечником, отец – подчашим литовской земли, только пан Валентин, называемый из вежливости подчашичем, ничем быть не хотел.

В молодости, окончив образование, он горячо бросился в свет, но, видно, там в нём ошпарился, потому что, вернувшись в Кривосельцы после смерти отца, уже отсюда не двинулся. Знакомств не искал и слишком их не избегал; принимал вежливо, навещал редко, и то только по долгу, чтобы не избегать соседей; говорил мало, не знали в нём никакой фантазии, кроме той, что любил книжки и над ними целые дни и ночи просиживал. Играл притом на клавикорде, а когда ему чтения и музыки, чтобы занять время, было мало, говорили, что также рисовал, хотя никаких его работ в доме видно не было. В часовне регулярно каждое воскресенье и праздник совершалась святая месса; пан Валентин часто её посещал, а кроме того, посещал её и в будни, но замечали, что сидел задумчивый, не молясь, без книги.

По всему было видно, что на сердце его когда-то покоилась тяжкая рука боли и оставила на нём незаживаемые раны; но из прошлой его жизни почти никто ничего не знал – только догадывались. Впрочем, пан Валентин был человеком прекрасного образования, приятным, любезным, но, как бы по своему решению, холодным и привлечь себя не дающим. Никто из него более горячего слова не добился. Если в первые минуты объявил в разговоре противоположное мнение, в рассуждения и доказательства дальше не вдавался и, как бы опомнившись, отступал, упрямо молча.

Человек этого рода, хоть не очень богатый, но порядочный, нестарый, свободный, естественно, пробуждал в живущих поблизости людях не одну фантазию познакомиться с ним, не один также проект женской головки; но это вскоре оказалось так невозможно, что о нём позже почти забыли. Жалели его, сочувствовали ему, как потерянному человеку. Так утверждали дамы.

Самые горячие взгляды отбивались от него, как от скалы; казалось, их не видит и не понимает. Впрочем, пан Валентин, хоть серьёзный и молчаливый, несчастным вовсе не казался, не жаловался, не хотел походить на такого, скорее объявлял всем, что ему на деревне, среди этого покоя, добрых людей, старых деревьев, состоятельной посредственности было удобно и ничего больше не желал, только чтобы так окончить тихую жизнь.

Более любопытные отлично знали (потому что это в соседстве, а при отсутствии занятия каждая мелочь интересует), как пан Валентин проводил дни. Раз и навсегда там был один и почти неизменный порядок.

Вставал не рано в плохую пору, весной и летом довольно рано, старый его буфетчик и одновременно слуга, которого звали Яськом, хотя имел седые волосы, приносил ему кофе и чаще всего заставал его с книжкой в руках. После этого завтрака, или в саду под липами, или в комнате читал пан Валентин до обеда, который подавали обычаем тех времён самое позднее после часа. Еда была очень простая, а к ней стаканчик чистой воды или редко один бокальчик вина. После обеда он обычно играл до вечера на клавикорде; шёл на прогулку, возвращался на ужин из двух блюд и ещё играл или читал до поздней ночи. Оттого ли, что не мог спать, или оттого, что ночная тишина ему для работы была более приятна, он долго растягивал бодрствование и двух восковых свечей, которые Ясек ему ставил, почти никогда не хватало; сжигал ещё запасные, которые всегда приготавливали для него на камине.

Иногда среди ночи люди слышали его быстрые шаги по покоям или какую-то странную, бурную игру на клавикорде. Единственной переменой в этом порядке бывало, что пускался с книжкой в лес и с карандашами на прогулку, а в этом случае часто не обедал, ограничиваясь ужином.

Принуждённый к отъезду на несколько часов, он возвращался домой с заметным удовольствием, с сияющим лицом и бежал сразу к своим книжкам. У него было их немного, новых покупал мало; держал одну газету, чаще всего разгребал старые фолианты, которые ему присылали с разных сторон. Заимствовал также в соседних библиотеках, в Кодни, в Бьяле, и даже в Люблине. Ясек утверждал, что редко или почти никогда не видел его пишущим; делал записи на маленьких бумажках, но те потом горстями бросал в камин. Этот камин, днём и ночью подсыпаемый ольховыми сухими дровами, был великим удовольствием пана Валентина, привычкой, потому что даже летом в гостиной всегда тлела ольховая колода. Этот огонь становился ему, видно, товарищем; с книжкой на коленях, с опущенной головой, он смотрел в синеватое пламя, зелёное, фиолетовое, розовое, которое только сухая ольшина умеет выдавать в таких красивых цветах, и думал, и думал без конца. Ясек, привыкший инстинктивно к этой работе, входил потихоньку и, когда одно полено гасло, подкладывал другое.

Ночью, видно, он сам подбрасывал дерево, потому что редко когда с утра этот огонь было нужно зажигать.

В воскресенье шёл пан Валентин на мессу, сидел молча, часто забывался и дольше других там оставался, но не видели, чтобы его уста двигала молитва. Высох ли в нём её источник? Или вся она внутри души скрылась? Кто знает?

Ксендз Порфирий, бернардинец, человек честный и учёный, мало того, даже магистр св. теологии, который приезжал с мессой в Кривосельцы, заметив этот холод в человеке, которого уважал, пытался его немного расспросить и душу его открыть, но пан Валентин, выслушав его с великим терпением, отвечал:

– Отец мой, не судите человека по внешности, разные есть человеческие характеры, а часто тот, у кого рот закрыт, ревностней и горячей молится.

И ксендз Порфирий, как мудрый священник, оставил его в покое его внутренней молитвы.

В другой раз, зная эту его жизнь, наполовину шуткой он спросил:

– А всё-таки, дорогой подчашич, вы могли бы смело вступить в монастырь, потому что и так жизнь монаха ведёте, а вижу у вас и св. Бернарда, и Сумму св. Томаша, и боллардистов, и хризостомов, и августинцев, значит, вам теология мила. Вы созданы для кельи.

Пан Валентин улыбнулся.

– Если бы, если бы так было! – воскликнул он. – Но вас снова обманывает видимость, отец мой. Не чувствую себя достойным к этому призванию, я не в таком согласии со своей душой, чтобы мог сложить её как чистую в жертву Богу. И кто знает, дойдёт ли когда-нибудь до этого?

Он указал на догоревшие в камине угли.

– Смотрите, отец мой, – сказал он, – глядя на этот седой пепел, вы не сказали бы, что там уже под ними нет искорки? Подвигайте их и увидите жар, который горит сильней, чем пламя, и дольше него длится. Только что крышкой прикрыл его этот холодный пепел.

И ксендз Порфирий, как мудрый капеллан, снова замолчал, но про себя подумал: «Это бедный человек, если в нём такой жар остался».

А вечером по его причине он прочитал литанию, потом был уже спокоен.

Так жили в этих Кривосельцах, а были такие, что пану Валентину искренне завидовали в этом удобно устланном гнезде и так аккуратно укутанной жизни. И ни одна молодая и красивая девушка, глядя издалека на мужественное, бледное, довольно красивых черт и благородного выражения лицо этого человека, который имел много очарования в сладости характера, рисующегося на лице, вздохнула, думая: «Был бы хороший муж из него!»

Но как раз в том была загвоздка, что пан Валентин, любезный с дамами, если с ними встречался, не показывая к ним ни отвращения, ни боязни, как-то так холодно обходился, так коротенько кончал разговор, что к нему ни одна приблизиться не смела.

В недостатке информации о жизни и делах этого таинственного соседа по околице кружили вести, неизвестно откуда подхваченные, одни страннее других; повторяли их вечерами, но более рассудительные им не верили. Иногда то пан судья Досталович, то пан ловчий Вирчинский, то даже подкоморий Буковецкий навещали пана Валентина в его Тибете, как её называл ксендз Порфирий. Заставали его обычно у камина над какой-нибудь книжкой или при клавикорде, который спешно закрывал, потому что музыкой совсем рисоваться не любил; принимал их вежливо, почти радостно, добрым кофе, плодами летом, иногда рюмкой старого венгерского вина; разговаривал живо и показывал обширные знания, но до дна человека никогда нельзя было добраться. Каждому из милых соседей потом через неделю, полторы он отплачивал церемониальным визитом в память о нём и, проведя часок, хотя его туда гостеприимно приглашали, спешно возвращался в Кривосельцы.

В праздники и дни шумных забав в самых богатых домах, как у подкомория Буковецкого, у которого весело развлекались, потому что имел трёх красивых и с богатым приданым дочерей на выданье, приглашаемый письмами, он всегда отказывался по причине нездоровья или каких-нибудь дел, дабы суеты и шумной компании избежать.

В конце концов все оставили бы его в покое, предоставляя его судьбе, потому что никто до сих пор на самое маленькое изменение в его поведении влиять не умел, если бы не чрезвычайный случай, который долю счастливого до сих пор (иначе назвать трудно) пана Валентина пошатнул и потряс его покой – навсегда.

Мы говорили уже, что пан Валентин выписывал «Варшавскую газету», не порвав настолько со светом, что его уже ничего из него не интересовало; очень редко приходило что-либо с почтой, кроме этой газеты, за которой раз в неделю, по-видимому, должны были посылать аж в Брест. Часто также привезённая газета несколько дней лежала, даже не тронутая, на столике, потому что хозяин, занятый чем-то иным, не был ею заинтересован.

Однажды вечером Ясек, который её приносил, прервал чтение пана объявлением, что с газетой слуга привёз толстое письмо с большой печатью.

Пан Валентин непомерно редко получал письма. Итак, он велел подать его себе. Действительно, письмо могло обратить даже внимание Яся; был это огромный конверт, очень старательно адресованный и закрытый необычных размеров гербовой печатью. Адрес был по-французски, очень подробный, отчётливый, без ошибки.

Пан Орбека долго вращал бумагу в руках, прежде чем осмелился открыть, знал он из опыта, увы, как редко письмо извещает о доброй новости, как часто приносит плохую; он был убеждён, что плохая или хорошая новость всегда отбирает у него немного душевного покоя. Но в конце концов нужно было набраться смелости, седой Ясек стоял со свечой и ждал, глядя в глаза, и другой товарищ одиночества пана Валентина, достойный его приятель, пудель Нерон, сидел тоже перед ним, пытливо смотря на него, словно какую-то душевную боль для него предчувствовал.

Пан Валентин не спеша отодрал печать, достал большое письмо и, бросив взгляд на подпись, пробежал его одним взглядом, потом встал как вкопанный и, не проявляя ни грусти, ни радости, стоял, однако, слишком долго для совсем хладнокровного и сознательного человека.

Ясек, который светил, смотрел на пана и, наконец, испугался этой его окаменелости, Нерон начал лапой царапать ему ногу, как бы стараясь разбудить. Валентин стоял, думал, наконец медленно положил письмо на столик, кивнул Ясеку, чтобы ушёл, а сам начал прохаживаться по комнате.

Не умея читать, любопытный старый слуга не мог подсмотреть панской тайны, однако же легко понял, что должно было произойти что-то важное. Подали ужин, хозяин пошёл к нему по своей привычке, сел, но, выбитый из колеи, ничего не взял в рот, чтобы снова ходить по комнате почти до белого дня.

Нерон, который знал пана досконально, сперва сопровождал его в этих прогулках, как бы показывая сочувствие и некоторое беспокойство, потом наконец пошёл на своё обычное место перед камином и, несколько раз глубоко вздохнув, уснул. Утром Ясек нашёл пана одетым раньше, чем обычно, и на ногах, в глубокой задумчивости; а когда принёс кофе и хотел уйти, пан Валентин его задержал.

– Слушай-ка, мой Ян, – сказал он, – я буду вынужден на какое-то время уехать во Львов и Варшаву, а тут у нас, возможно, для дороги ничего нет. Сомневаюсь, чтобы какая бричка выдержала, кони старые… ну, и Гриша… как его тут брать в дорогу, когда плохо видит? И, по правде сказать, кони его ведут, а не он их.

– Это всё правда, – ответил Ясек, – потому что мы очень дома засиделись. Но, пожалуй, извините, что о том спрашивать я не осмелился, нет в том ничего плохого.

Пан Валентин мягко улыбнулся.

– Мой дорогой Ян, – проговорил он, – ты немолод; прекрасно знаешь, что человек никогда предсказывать не может, когда с ним что случится – на добро ли, или на зло это выйдет, и кто это знает? Плохое часто оборачивается в лучшее, хорошее – в несчастье. Но, по-человечески принимая то, с чем я столкнулся, неплохо.

Я предпочёл бы, может, чтобы этого не случилось, но, видно, было предназначено. Если бы я мог тебе поведать, о чём речь, ты был бы, может, очень счастлив – а всё-таки…

Ясек схватил пана за ноги, а Нерон, видя, что он так ласково подходит к нему, с лапами вскочил на колени, потому что был очень ревнивый.

– А! Отец мой, – воскликнул Ясь, – ежели так, скажите мне, что это?

– Тебе это не нужно, – сказал пан Валентин, – но вскоре ни для кого тайной не будет. Вещь очень простая: мой дед имел брата во Львове, поскольку мы происходим из… семьи, тот брат имел сына, который мне приходился дядей. Был это очень зажиточный купец, бездетный, с которым я никогда не сносился, чтобы люди не подумали о жадности. Дядя умер, оставил несколько миллионов, каменицу во Львове и Варшаве и всё это мне завещал. Что ты на это скажешь?

Ясек, которого пан Валентин подозревал, что хлопнет в ладоши, что лихорадочно возликует, стоял с поникшей головой.

– Это, может быть, для вас великое счастье, – сказал он холодно и медленно, – но, я старый, я глупый, как-то иначе вещи принимаю. Было тебе, мой дорогой пане, хорошо и спокойно, ты постелил себе гнездо, какое хотел, никто тебе не мешал, жизнь шла как у Бога за пазухой, хлеба хватало, честных удобств было достаточно, хоть избытка не имели. Что же к тебе прибудет из этого миллионного состояния? Вот, может, зависть и навязчивость людей, обманы льстецов, коварство друзей, из которых я и Нерон, так как до сих пор служили тебе, несомненно, лучшие. Поэтому будь что будет, дай вам, Боже, счастье при новой доле, но она уже тем, чем были эти ваши спокойные дни, не будет.

Пан Валентин встал и обнял его.

– О! Ты вполне прав, – воскликнул он живо, – ты высказал только то, о чём я думал со вчерашнего дня. Сердце моё бьётся, вырывается, овладевает мной уже эта горячка золота и силы, чувствую себя изменившимся, иным, худшим. Кто знает, сумею ли сдержаться, сумею ли использовать это состояние, или…

Он закрыл глаза, а Нерон, видя необычное волнение пана, аж скулить начал, старый же Ясек, который с трудом сдерживал слёзы, попросту расплакался.

– Это испытание, которому Бог захотел меня подвергнуть, – сказал пан Валентин, – найду в себе отвагу и постараюсь с ним справиться. Прошу тебя, мой старик, новость сохрани для себя.

Ясек, обняв в молчании колени пана, ушёл, а Орбека, задумчивый, взял, не зная что делая, со столика газету, и первой вещью, на которую упал его взгляд, было следующее сообщение:

«Пишут нам из Львова, что богатый местный купец, происходящий из знаменитой и старинной фамилии Орбеков, советник и секретарь его королевского величества, пан Пётр Орбека, умер 5 мая после короткой болезни в возрасте 65 лет, своё состояние в наличных капиталах, суммах, на землях, вписанных в ипотечные книги, разных дорогих вещах во Львове на улице Сикстуской, как также в Варшаве на Подвале, не имея ближайшей родни, завещанием передал всё своему племяннику, живущему в околицах Седлец, в наследных землях Кривосельце. Пан Валентин Орбека, наследник покойного, был известен и у нас в Варшаве около десяти пет назад, как одно из украшений салонов столицы и человек, любящий науки, для более свободной практики которых, полностью с некоторого времени обосновался в деревенской стороне».

Эта корреспонденция была неприятна пану Валентину, поскольку убеждала его, что вся страна уже обратила на него глаза, что приведёт к нему преследователей без меры, и что его дни одиночества безвозвратно закончились.

Не позже полудня того же дня карета подкомория Буковецкого уже подкатила к крыльцу Кривоселец и тучный сосед, вылезший из неё с помощью племянника и слуги, вбежал с громким, готовым поздравлением в скромный домик, восклицая:

– А вот бы обнять этого счастливого человека… приветствую, наш Крез! Дай присмотрюсь, какое впечатление это на вас произвело, потому что меня, я шельма (была это поговорка подкомория), возможно, новость привела бы к апоплексии.

На пане Валентине, кроме грусти и обеспокоенности, ничего было не видно, подкоморий также, заметив, что подобало настроиться на иной тон, вызволившись из объятий хозяина, тоже успокоился, стал серьёзным и принялся приводить высказывания о ничтожности земных вещей.

Поскольку подкоморий, хотя всю жизнь провёл в шумном кругу многочисленной родни и приятелей, крутящихся около дочек на выданье, двух богатых кузинок, пребывающих в его доме, и одной чрезвычайно красивой, но несерьёзной резидентки, хоть мало читал и, казалось, имел много времени для размышлений, был очень рассудительный и практичный. Он знал, как с кем вести себя, что кому сказать, как подстроиться к настроению и приманить к себе человека.

– Ваша милость, благодетель, – начал он спустя мгновение прерванный разговор, – вы, наверное, лучше меня знаете, что, как есть gratiae status[2], так и onera status[3]. Значительное состояние возлагает также великие и публичные обязанности, благодетель, и общественные, это напрасно! Не для того его имеют, чтобы лучше елось и пилось, и голова выше задиралась, но чтобы служил им и стране, и братьям. Поэтому также напрасно не усидишь, сударь, я шельма, в Кривосельцах над своими книжками, будешь должен подобрать и некоторый кружок себе и, более того, спутницу жизни, sociam vitae, и…

Пан Валентин опустил голову.

– На это я вам, пан подкоморий, отвечу только, – сказал он, – что мне, по всей видимости, с новыми обязанностями и новой жизнью так уж хорошо и спокойно не будет… как мне на протяжении этих лет было в Кривосельцах.

Он вздохнул.

– А это напрасно! – наполовину шутливо добавил Буковецкий. – Accipe onus pro peccatis[4]. Эй! Эй! Я шельма, не один бы радовался, если бы на него это бремя упало!

Ни к чему так люди не льнут, как к счастью, когда бы оно не явилось, летят как на огонь; если бы так к недоле, если бы так с солидарностью и помощью! Увы…

Ещё подкоморий не выговорился, когда послышался скрип кареты, приехал пан ловчич Вирчинский, длинная, худая фигура, всегда смеющийся и слывущий остроумцем, когда-то член люблинской палестры (адвокатура), в соседстве обычно называемый Выгой (опытный человек).

От порога он начал бить поклоны и сыпать забавные приветствия. Невольно подкоморий, увидев его, как-то передёрнул плечами, ибо они не любили друг друга, и сказал про себя: «Вот уж, как на клей…», а ловчич так подумал: «Его уже сюда принесло, наверное, думает, что для какой-нибудь дочурки его схватит…»

– Только одно вам, сударь, скажу, – отозвался ловчич, – что не слепая fatalitas, как думали язычники, правит светом, но разумное Провидение, и что quidquid fit становится заслужено. Не могло наследство упасть лучше, чем к нашему кривосельцкому Сократу. Поэтому gaudeamus i Те Deum laudamus[5].

Он не докончил ещё, потому что собрался на гораздо более долгую речь, когда тихонечко проскользнул судья пан Досталович, человек неразговорчивый, жёлтый, ревнивый, подозрительный. Его также задело, что застал там уже подкомория и ловчича, потому что каждый, хоть один ехал, гнушался другими жаждущими золота, однако же, скрыв в себе это впечатление, он пожал с великим чувством руку хозяина и добыл несколько слов поздравления.

С судьёй Досталовичем прибыл также ксендз Порфирий, который у него гостил, чтобы поздравить пана Валентина, а может, data occasione[6] и о монастыре напомнить.

Бедный ксендз, поздравляя, сам румянился, потому что принадлежал к той группе людей, что пришли бить поклоны золотому телёнку. Пан Валентин испытал самое неприятное впечатление, в душе он чувствовал, что эти любезности, эта лесть и нежность были не для него, но для почтения силы, которую он имел, могущества этих денег, такого нерушимого и страшного в руках злых и слабых людей. Это испугало его ради самого себя, ибо каждую минуту он сильнее замечал, как тяжело будет справиться с задачами жизни.

В такой день уже из-за одного обычая края постом обойтись не могло, хотя пан Валентин не терпел пьянок и угощений. Он должен был, однако же подать пару бутылок старого венгрина и пару бутылок не менее старого мёда.

Вечер был чудный, майский, гости сели на крыльце, на оживлённой беседе время проходило быстро; они, может, забавлялись бы дольше, если бы, наконец, молчаливое расположение хозяина не вынудило их к отъезду. Они чувствовали, что этот человек, должно быть, размышляет, может, борется с собой, вежливость велела уважать эту серьёзную грусть, хоть для обычных людей непонятную. Подкоморий, пригласив всех послезавтра на обедик, двинулся первый, за ним иные, и хотя пан Валентин приглашал гостеприимно на ужин, никто не остался. После отъезда гостей измученный Орбека вышел со своим достойным Нероном на крыльцо к саду.

Стук бричек исчез в отдалении, тишина весенней ночи, старая знакомая, окружала его снова. Перед ним, облитый серебристым светом луны, простирался тот старый сад, бормоча непонятную молитву, по которому столько лет, столько дней, столько одиноких вечеров проходил он, не догадываясь даже, что его когда-нибудь из этого зелёного угла вырвут на свет.

Теперь больше, чем когда-либо, он чувствовал ценность этих ушедших деней, той свободы, ненарушаемой ничем, той золотой тоски отшельника, на крыльях которой душа летит над миром!

Почти со слезами на глазах медленным шагом он спустился в свой сад. Там всё ему говорило каким-то знакомым, понятным голосом; и песня соловья, и шум деревьев, далёкое журчание воды, вращающей ил, и пастушеские песенки, и клекотание аистов, укладывающихся ко сну, сливались в какой-то настоящий ораториум земли, полный мистических звуков. Здесь и его душа могла слиться и соединиться с общим хором творения в согласной песне Богу и небесам. Много ли незабываемых тяжёлых минут он тут провёл, убаюканный этой общей гармонией к покою, какого свет дать не может?!

Помнил он те часы борьбы, когда его непослушная душа, обезумевшая от воспоминаний, рвалась из гнезда снова в свет, когда всё, чем привлекает жизнь, светлыми призраками проскальзывало перед ним, заманивая к себе… когда утомлённый, страждущий, он терял силы и оставался вросшим в этот кусок земли, который ему только серые дни тишины мог дать.

А теперь, когда ворота стояли открытыми настежь для входа, дорога устлана парчой, как страшно было переступить этот порог, созданный в дни раздумий, за которым кипел бой со светом, с собой, с людьми, страстью, ложью, легкомыслием.

Пан Валентин однажды уже пробегал по горящим углям иной жизни; молодой, полный доверия, а скорее, неопытности, на дне тех юношеских восторгов нашёл он горькую муть разочарования. Человеческое сердце, этот дорогой камень, такой светлый, растопилось в его ладони, как кусочек льда, в каплю мутной воды, в которую лилась его горькая слеза.

Он испробовал свет, но не насладился им, в его груди остались посыпанные пеплом горячие желания, он чувствовал себя неуверенным, слабым, знал почти наверняка, что его голова закружится, что будет несчастным.

Но жизнь, ах! эта жизнь, даже в страданиях имеет столько прелести!

И бедный Орбека румянился сам перед собой, видя, что тем ветром, что толкнёт его на волну, была горсть золота, издевательски брошенная ему судьбой.

Было что-то дьявольское в этом испытании, на какое он был выставлен, счастливый, спокойный или удовлетворённый, по крайней мере, онемелый, застывший… он чувствовал себя подхваченным фатальной силой из этого порта в море.

Несколько раз он повторил себе:

– Почему бы не отречься от всего и остаться так, как есть? Но человеческая слабость есть наиболее странной из софисток; она ему отвечала:

– Почему же, если это золото тебя обременяет, не использовать его и не распорядиться им лучше, чем смогли бы иные? Разбросать его, раздать, разложить мудро по шкафам.

Бедный заблуждался.

Среди этих мыслей проходил поздний вечер, уже была ночь; сад, облитый росой, в жемчужинах которой кое-где поблёскивал месяц, полный благоухания, тени и птичьих песен, казался ему раем, из которого должен быть изгнан.

Он припомнил свои прогулки, мечты и музыку, и живопись, и книжки.

– А это единственные удовольствия жизни, после которых нет пресыщения, не оставляют мути, вечно пьётся и желается, а душа выходит чистой, всё более прозрачной, всё более сильной, как бы подготовленная к лучшему свету.

Он сорвал ветку берёзы, которая облила его холодными слезами ночи и дождём увядших цветочков, и побрёл к своему клавикорду На нём лежала любимая соната Бетховена, одна из тех его последних, вдохновлённых невыразимой борьбой чувств и мыслей в хаотичном бою, болью, взывающей к Богу. Была в ней вся жизнь человека. Allegro его молодости, свежее и благоухающее, largo влюблённости, менуэт пира и свадьбы, потом, словно в насмешку, отрывок похоронного марша и финал, полный грёз и тоски старости, хотя полный ещё недогоревшей жизни.

Для Орбеки эта соната была почти всей его историей, воспетой ему ясней, чем он сам мог её рассказать; сел и пальцы сами побежали по клавишам с той немилосердной энергией, какую имеет человек только в избранные минуты жизни, чувствуя в себе возрастающую силу, как бы чем-то высшим над собой, чем-то лучше самого себя.

А когда он закончил играть, только тогда заметил, что по распалённому его лицу ручьём текли слёзы, горячие слёзы, каких давно не ронял. Он омывал ими ту дорогу, которую должен был пройти, которая манила его и была для него страшной, искушала его и пугала, манила и устрашала одновременно.

Но уже старый вчерашний человек уступал в его груди место новому незнакомцу. О! Унижающе слабым есть человек, даже когда знает это своё несчастье; внутренние влияния как тараном разбивают камни стен его убеждений, рушится то, что должно было охранять, плачет над руиной и уступает победителю.

С ужасом пан Валентин сам заметил перемену, какая в нём произошла; не был собой, чувствуя ещё, что им быть перестал. Мечтал, желал, был опьянён и не владел своей волей.

Все эти мечты, которые раньше не смели переступить порога и исчезали перед его холодным лицом, теперь, осмелевшие, обнаглевшие, насмешливые сидели у него на груди и голове, играли связанным, надевали на него путы и тащили.

Мечтал, а мечта убивает, отравляет и опьяняет. Напрасно он пытался оттолкнуть призрак, не имел в себе той вчерашней силы, которая его против него вооружала.

Он встал с заломленными руками от клавикорда, бледный, разгорячённый.

– Сталось, – сказал он себе, – а стало быть, новое испытание жизни, испытание без веры, без завтра, без любви; последняя проверка, похороны спокойствия и молитвенной тишины. Поглотит буря? Поглотит… Что же, одной песчинкой, утонувшей в море, станет меньше.

А с крыльца от сада пели ему в берёзах соловьи прощальную песнь и ветер обливал его весенним ароматом лесов, а луна одевала пейзаж словно серебряным саваном.

Подкоморий Буковецкий, если хотел выступить, то умел. Развлекались там часто, потому что двор был полон молодых девушек, тут же игры, пиры, гости, танцы, сани, праздничные скрипки, именины, дни рождения, поминки, майовки, посевные нигде так прекрасны не бывали, так веселы и удачны, как здесь. Двор имел уже ту традицию хорошей гостиницы, что в нём никто не боялся ни перед обедом неожиданно прибывающего десятка особ, ни кортежа подъезжающих саней. Сама хозяйка, подкоморий, девушки умели так всем заправлять, что никогда не замечалось ни малейшей обеспокоенности.

А когда уже было время подготовиться к приёму, то выступали, что называется. Подкоморий имел своих поставщиков, рыбу в корзинах, некоторую дичь, запасы деликатесов и даже музыку по заказу.

Этот оркестр не был изысканным: первый скрипач, на один глаз слепой еврейчик, но артист, хотя бы его в Варшаву послать, тогда бы не посрамился, двое кларнетистов, также еврейских, из тех один феноменальный, громкая и страстная виолончель, вдобавок бубен. Больше трудно на деревне требовать. Виртуозы тем отличались, что часто, играя по восемнадцать часов кряду, все спали, а поэтому работали вот так уже механически, по привычке. Только первый скрипач не спал, но зато был всегда пьяный, что добавляло ему огня. Никто так мазурку не умел играть, как он, ноги сами рвались, подагрики двигались, словно скрипки были какими-то – как говорится – зачарованными.

Аронка молодёжь также часто целовала в энтузиазме, и любили его девушки, несмотря на то, что одного глаза не хватало и это место было некрасиво прикрыто волосами и ермолкой.

После совещания с подкомориной, которая ни тучностью, ни юмором не уступала мужу, совещания такого таинственного, что ни одна из девушек даже через отверстие для ключа ничего подслушать не могла, потому что разговор происходил тихо, – обед, на который был приглашён Орбека, решили сделать очень роскошным.

Мать только то замечание сделала мимоходом дочкам, что могли бы на тот день надеть платья лиловые с розовым, недавно привезённые из Варшавы. Панны по разному это себе объясняли и считали за знак великих, каких-то великих замыслов.

За щукой, которой не хватало в корзине, специально послали повозку в Кодин, откуда и свежее мясо должно было приехать. Приготовления были таких размеров, как на именины, даже рюмка, называемая Philosophorum, по причине, что на ней были выбиты Сократ, Платон и Аристотель, была добыта из сафьяновой коробочки, в которой обычно покоилась.

Всё как-то на удивление складывалось. Лазарек, корчмар, ни о чём не зная, удачно на этот пир привёз огромного угря, при виде которого душа хозяйки порадовалась, решила его подать с изюмом и копчёным соусом, а повар приготовил таким образом аппетитно. Около полудня, накануне, снова сверх всех ожиданий, лесничий Сапежинский, которому позволяли косить луга на границе, привёз огромного оленя. Корейка и жаркое с вертела со сметаной – отличное второе блюдо, хозяйка ходила, напевая. Уже меньше заботились о щуке, которую должны были подать, согласно программе, с шафраном, но хоть бы её не было, можно было обойтись без неё.

Одним словом, всё приготовили к вечеру с лёгкостью, успешные звёзды светили этому соседскому пиру. Но часто судьба так насмехается, попросту говоря, над человеком, допустит его к желанному источнику, и только тогда схватит за воротник, – прочь!

После обеда подкоморий сидел на крыльце и напевал, барабаня пальцами по столику, на котором должны были подать ему кофе, тот деревенский кофе с настоящей пенкой, с миндалём в сахарной глазури, наш кофе, который никто никогда не пил за границей.

Затем его внимание обратили клубы пыли. На деревне в долгие одинокие дни клубы пыли на дамбе, увиденные издалека, представляет загадку, над разрешением которой иногда весь двор пробует свою догадливость. Выходят все на крыльцо: пан, пани, слуги, челядь с фольварка, хлопцы из конюшни, каждый присматривается, раздумывает и пытается отгадать; пыль приближается, видны кони, потом карета, но часто это бывает обманчивая отара овец. В этот раз подкоморий был один; встал, приложил ко лбу руку, прижмурил глаза и воскликнул:

– Я шельма, гости! Гости! – добавил он через минуту.

И позвал жену.

Вышла жена, поглядела и ударила в пухлые ручки.

– Карета, жёлтая даже, но кто это может быть?

Затем и весь дом был в движении, тем временем эта загадка приближалась всё больше, показалась овальная каретка, жёлтая, кони почтовые, сумок перед, за и на карете немеренно.

– Я шельма, бабы! – воскликнул невежливо подкоморий. – Потому что барахла много, но кто?

Начали угадывать – напрасно; действительно, трудно было угадать этого гостя, который прибывал за угрём и оленем, но гораздо менее них желанный.

В каждой семье есть более или менее дальние родственники, потерянные в свете, часто такие, которых бы не очень хотелось возвращать.

Одной из таких кузинок была племянница самой пани, славящаяся обаянием и кокетством, некогда панна Пальмира из Выхоловичей, баронова фон Зигхау, потом подчашина броцлавская Сироцынская, сейчас два раза разведённая, женщина, играющая большую роль на варшавской брусчатке. Было это существо, как утверждали, очаровательное, но превыше всяких слов непостоянное и кокетливое; её любовных интриг никто сосчитать не мог, они достигали всех краёв провинции, заграницы и разнообразных общественных сфер. Влюблялось в неё войско, духовенство, сановники, старые, молодые, паны, поэты, артисты, банкиры. Пани Пальмире (обычно называемой Мирой), несмотря на столько проделанных приключений, которые начались на шестнадцатом году жизни, было не больше двадцати пяти лет, была во цвете молодости, обаяния, в рассвете остроумия и умения сводить с ума, которое подняла до такой высокой степени, что шла в заклады, что каждому, кому захочет, закружит голову. Её очень развлекало, когда доводила мужчину до безумия и забвения, а, сказать правду, только это одно, может, представляло всю цель и интерес её жизни.

Разведёнка, свободная, достаточно богатая, по крайней мере, так годилось думать по её жизни, уничтожала жизнь самым чрезвычайным образом, видели её по очереди то у вод, то в столице, то на деревне, то собирающейся в очень дальнее путешествие, и везде, где бы не появлялась, тянулась за ней шеренга воздыхателей. Без тех обойтись не могла; когда эта армия её оставляла, тут же брала себе в рекруты новую, а удавалось ей это с наивысшей лёгкостью. Впрочем, одинаково легко потом отделывалась смехом и равнодушием либо насмешкой на назойливых.

Мира была маленького роста (хотя носила тревички на высоких коблуках), чересчур ловкая, кругленькая, белая и розовая, как сахарок; волосы blond, немного светлые, отдающие красным цветом, личико детское, округлое, с ямочками от улыбок, зубки как жемчуженки, ручки как у ребёнка, ножки до смехотворности малюсенькие. Но это паспортное описание, которое ничего ещё не говорит; не дают себя описать её глазки, фиглярный взгляд, то грустный и слезливый, то улыбчивый и пустой, переменчивое выражение лица, по которому, как в весенний день, мелькали тучки и безмятежность, пролетали слёзы и улыбки, угрозы и обещания. Ничего на свете более подвижного, чем это лицо, увидеть было нельзя; часто, когда она, грустная, опускала головку, через минуту, когда поднимала её, уже была волшебно сияющей. Смех и плач в её душе, казалось, держаться за руки. Иногда она была злая, как бесёнок, иногда добрая и мягкая, милосердная, слезливая, как ангел.

Фантазия управляла её сердцем и жизнью. Когда чего-нибудь желала, готова была на самые большие жертвы для достижения цели, а через мгновение потом, слезами купленное сокровище бросала на дорогу и топтала ножками. Так поступала с чувствами, людьми, со всем, что попадало в её белые ручки.

С этими недостатками, увы, Мира была восхитительной, можно было к ней привязаться, сойти с ума по ней и умереть, говорили также о нескольких, что жизнью заплатили за любовь, но она вздыхала только над их судьбой, вовсе не думая измениться или исправиться. Также кажется, что это было и слишком поздно, и напрасно.

Пани подкоморина уже очень давно не видела кузинки и не желала её вовсе навещать, потому что громко порицала её поведение и не хотела дочкам дать плохого примера, который так заразителен. Два развода и несколько десятков интриг делали её для всех простачков – женщиной пугающей. Поэтому можно себе представить удивление, неудовольствие, обеспокоенность хозяев, когда Мира, выскочив, как птичка, со смехом и слезами, из кареты, неожиданно напомнила им о себе.

Подкоморий с женой стояли в немом остолбенении, особенно он, по причине завтрашнего обеда, приглашённых гостей и Орбеки был обеспокоен.

Прекрасная пани легко заметила по лицам, что её приветствовали без большой радости, но это было для неё задачей для преодоления, ничего больше. Она так умела приобретать себе сердца, что ни на минуту не сомневалась, что до вечера, не позже, всех сбаламутит и головы им закружит.

Щебеча, подскакивая, растрогавшись от семейных воспоминаний, Мира прильнула сначала к подкоморию и полчаса его задабривала, потом постепенно вернулась к женщине, которую схватила за сердце, плача над воспоминанием о матери, бабке и семье. Наконец подхватила девушек и побежала с ними, шутя, в сад, как ребёнок, желающий простого детского развлечения.

Когда она ушла, они долго сидели напротив друг друга молча.

– Я шельма, – сказал наконец подкоморий, вздыхая, – а мы эту бедную женщину несправедливо оговаривали, она мне кажется очень милой и сердечной.

– Я как раз то же самое хотела поведать, – отозвалась подкоморина, – не может быть, чтобы наша Мирка была такой, как её нам злые языки обрисовали.

– Я скажу тебе, моя панна, – добавил подкоморий, – что она такая красивая и такая неженка.

– Может, там головка немного ветреная, – вздохнула жена, – но сердце наилучшее. Я заметила, как у неё слёзы текли при воспоминании о бабке, доме.

– Но потому что, – сказал подкоморий, – этот свет, этот свет – клеветник, а люди на нём… Что же удивительного, что у неопытной женщины могла нога поскользнуться.

– Пусть это Бог судит! – добавила пани.

– Но нам, моя благодетельница, упала как с дождём на завтрашний обед, и в самом деле, не знаю, – тише добросил подкоморий, – впору ли, или не совсем. Потому что, хотя мила, но легкомысленная женщина, ветреница, ребёнок, а Орбека, которого мы чествуем, слишком серьёзный, человек суровый, это будет его поражать.

– Разве она будет с вами сидеть, – отозвалась подкоморина. – Её девушки возьмут, потому что она, как видишь, ребёнок ещё и любит развлекаться. Не будет всё-таки ему надоедать.

– Так бы и я думал, – закончил подкоморий, – а между тем, как она, наши девушки и кузинки, и резидентки сядут за стол, это будет такой венок красоток, что его нелегко где-нибудь увидеть. Только наряди девушек, и скромно, жена моя, кто там знает, что может быть!

– Мой супруг, напрасно уже и мечтаешь, наши девушки красивые, свежие, молодые, но они трусливы, а как рядом с ними Изабеллка и Эмилька выступят.

– Ну, ну, – прервал подкоморий – разве я стараюсь об этом, или проектирую, нужно, однако же, всегда лошадку на рынок вывести, купят – хорошо, а нет – тоже хорошо.

Подкоморина незначительно пожала плечами, услышав уже, как вбегает белое облако девушек с Мирой во главе, которая, покрасневшая, уставшая, бросилась на кресло.

– А, что же это за милый сад! Что за прекрасный воздух, какая милая околица! Какая чудесная весна! – восклицала она. – Я тут хотела бы жить и умереть в лесу, в хате! (Хатка и лес une chaumière et son coeur были тогда в моде. Мария-Антуанетта строила домики в Трианоне, а у нас не было дворца без дикой променады и хаты, покрытой соломой, и украшенной внутри зеркалами).

Знаете, тётя – добавила она, – я так давно не была в деревне, что мне теперь кажется, будто бы вернулась после мучительных снов в мои детские годы. Жизнь всё-таки кажется мне кошмаром, сном, миражом, так мне тут хорошо! Так мне тут на сердце светло! В самом деле, я поселюсь в деревне.

Подкоморий улыбнулся.

– А где бы ты тут достала все эти заколки и игрушки, к которым привыкла?

– Я выбросила бы наряды, игрушки, оделась бы в простенькое полотняное платье, в соломенную пастушью шляпку.

– Да! Да! Только посох в руку и барашка на розовой ленточке и, возможно, ты была бы похожа на тех пастушек, что на веерах рисуют, – рассмеялась подкоморина.

А между тем из голубых глаз Миры фантазия, воспоминание (может, дорожный насморк) выжали слезу, которая потекла по личику, быстро стёртая и затем осушённая улыбкой. Подкоморий с супругой, однако, видели эту жемчужину, поглядели друг на друга и оба поведали в душе: «Это бедная женщина».

Эта слеза полностью их подкупила.

Что же говорить, когда за ужином начала восхищаться каждым кушанием (на что хозяйка была неизмеримо чувствительной), когда каждая тарелка вызывала в ней новые восторги, а после ужина сама предложила невинные игры и пошла как ребёнок играть с паннами в колечко, четыре угла и жмурки…

Когда расходились спать, Мира уже завоевала всех без исключения, даже до слуг и челяди, для каждого имея улыбочку, вежливое слово, подарок, лесть, взгляд.

– Волшебница, – сказал подкоморий, беря тапочки, – такой женщины, как живу, не видел. Удивительно, что здесь головы всем закружила. Vade retro, Satanas!

Каждый легко догадается, что, подружившись с девушками, Мира, которая пригласила их в свой покой под предлогом показа каких-то нарядов, воспользовалась этой минутой, чтобы познакомиться с новым миром, окружающим её. Достала из сундуков всё, чем могла девушек занять и развлечь, накормила мармеладом, которого нашла целую коробку, восхитила остроумием и любезностью, а в то же время узнала от них постепенно всё, что нужно, историю завтрашнего обеда, пана Орбеки, доставшегося ему наследства и т. д.

Очень незначительно, смеясь и шутя, она расспросила девушек о пане Валентине, вытянув из них, что только о нём знали. Казалось, что она не придаёт этому чрезмерного значения, скорее смеялась над диким анахоретом, над другом собаки, над старым Яськой, над ночными его занятиями на клавикорде (которые всем были известны). Однако ни малейшая подробность не ушла от её уха.

Когда около полуночи сияющие панны, вынося стопками подарки кузины, вышли от неё, скача и напевая, прекрасная Мира, уставшая, сломленная, бессильная, бросилась на кровать, закрыла глаза и приказала служанке раздевать её, не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой.

А когда служанка ушла, слёзы покатились из красивых глазок на подушку, сердце её как-то сжалось, отыграв роль смиренной кузины, рекомендующейся к кровным, роль, к которой вовсе не была привыкшей.

Она, избалованное дитя, обсыпанное почестями, овеянное фимиамом, теперь – была вынуждена поддаваться, ластиться, чтобы подкупить и выпросить поблажку.

Но эти слёзки не лились долго, вскоре осушили их надежды, мечты, проекты, а при том нужно было не выплакивать глаз, чтобы иметь их весёлыми и ясными назавтра.

ROZDZIAŁ II

Этот торжественный день наконец наступил, а у семейства подкомория, хотя приём гостей был вещью очень обычной, с утра в доме была постоянная суета. Этому способствовало и прибытие красивой Миры, которой также подобало немного выступить. Сама хозяйка, самая младшая из девушек, отправленная в кухонный департамент, резидентка, которая распоряжалась бельём и серебром, подкоморий, владеющий погребом и напитками, с восьми часов были в делах. Люди сновали в процессии, неся различные приборы для столовой залы.

Прекрасная пани, прибывшая вчера, скоро не показалась, долго проспала, потом одевалась достаточно времени, наконец отговорилась написанием каких-то писем вплоть до обеда.

Только девушкам было дозволено забегать к ней, чтобы узнать, не нуждалась ли в чём.

На деревне в те времена даже обед в более торжественные дни подавали достаточно рано, около двенадцати, прибыло уже несколько соседей, в гостевом покое стоял графин с водкой и закусками для гостей, чтобы им до обеда голод не докучал. Подкоморина в половине одиннадцатого была уже в большом наряде, тюрбане на голове и перьях, девушки в новых платьицах. Сразу после двенадцати пришла также и Мира. Хозяева сильно опасались, как бы она нарядом и очарованием не затмила их дочек; они очень обрадовались, когда увидели её очень скромно одетой, темно, без блёсток.

Но, увы! Чаровница была ещё более красивой, чем вчера, можно было её принять за молоденькую девочку, так свежо выглядела, такую имела невинную, скромную и покорную минку. Среди восемнадцати– и шестнадцатилетних кузин она казалась младшей их сестричкой. Почти одновременно с ней вошёл в покой пан Валентин, на лице которого видно было только замешательство, смущение, почти нетерпение. Поздоровавшись, он тут же поспешил укрыться в уголке, как можно меньше желая других занимать собой и сам заниматься другими.

Он не глядел даже на женщин, не видел, как невзначай любопытным взором измерила его прекрасная разведёнка. Казалось, изучает и исследует его с лица, однако же, опасаясь, чтобы игру эту не заметили, не разгадали, Мира притворялась занятой чем-то другим и отлично играла роль равнодушной.

Тем временем гости съезжались, дом наполнялся; отворили двери в столовую залу, пан Валентин, как выновник торжества, должен был подать руку хозяйке, а судьбе было угодно, чтобы его посадили между подкомориной и Мирой.

Мира была неслыханно скромна, молчалива, почти запугана. Невольно пан Валентин обратил взгляд на неё и – уже от этого красивого личика оторваться не мог. Знал он из представления имя пани, но кто она была, не знал вообще. Поразило его девичье выражение, молодое, полное свежести, этой женщины, очевидно, не принадлежащей к деревенскому свету.

За обедом, не знаю отчего, завязался разговор. Мира вела его так ловко, что до наивысшей степени раздразнила любопытство Валентина. Она знала, что он любил музыку, и притягивала его, показывая необычное её знание.

Но, бросив пару семян, которые должны были прорастать в сердце и уме, она тут же замолчала, заслонилась молчанием и с самой отличной стратегией, казалось, отступает и защищается от знакомства ближе.

Орбека был задумчив, смешан, но полон уважения, не навязывался слишком. Разговор наедине также становился невозможным при кружащих рюмках, всё общество вело безумный гомон, тот хор веселья, среди которого пересекались остроумные выкрики, пожелания здоровья, громкие вопросы, забавные ответы, избитые шутки, но всегда побуждающие к смеху. Может, из всего круга пирующих, окружающих стол, менее весёлыми были пан Валентин и Мира. Их настроение, по крайней мере на первый взгляд, казались дивно согласными.

Выпили за здоровье Орбеки, желая ему счастья и процветания. Рюмочка Миры стукнулась о рюмку соседа, а её глаза брызнули огнём и искрами глубоко в душу. Пан Валентин почувствовал себя как бы опутанным и прибитым. Он был побеждён без борьбы, а под тяжестью этого безумия и опьянения казался таким неуклюжим, как только большое чувство или страсть могут нас делать. Одно обстоятельство, для всех являющееся тайной, даже для Миры, ещё способствовало впечатлению, какое она на него производила.

В прошлой жизни бедного человека лежали на поле боя кровавые памятки великой, безумной, жестоко разочаровавшей любви, которая вывернула всю судьбу Орбеки. Та женщина, образ которой он носил в сердце до сего дня, была как бы родной сестрой Миры. Чрезвычайное сходство не только лица, но и физиогномики, улыбки, движений, голоса напоминали мученику дни восторга, дни надежды, дни счастья… очень короткого. Никто в соседстве даже не знал о том, что пан Орбека был женат, был предан, и когда развод у него вырвал жену, он решил, несмотря на её неверность, остаться верным своей клятве до смерти.

В эти минуты этот явившийся ему призрак любимой, освежённый, помолодевший, как бы очищенный от прошлого, аж до безумия его экзальтировал. Он должен был использовать всю силу и мощь характера, чтобы не броситься под ноги того призрака, но сидел рассеянный, как на горячих углях, горя и бледнея попеременно, молясь, чтобы обед как можно быстрей закончился и избавил его от этого испытания, которого боялся с каждой минутой всё больше.

Как наперекор, когда рюмки пошли по кругу, за здоровье хозяев, подкомория, подкоморины, прекрасной Миры, дочек, кузинок, каждого гостя в отдельности, «Будем любить друг друга» и «Лишь бы нам было хорошо» и т. д и т. д., не было конца виватам и сидению. Некоторые выскользнули, но главным особам не годилось встать из-за стола. Все немного были повеселевшими в этом розовом настроении, которое осмеляет, сближает и делает не слишком внимательным на то, что делается вокруг. Была это минута, выбранная прекрасной соседкой для попытки штурма покорённого уже и так человека. Она обратилась к пану Валентину с улыбкой и опьяняющим, слёзным и таким невинно смелым взглядом.

– Можете ли вы также любить такие шумные общества? – спросила она его потихоньку. – Я признаюсь, что хоть они в обычаях нашего края, вынести их не могу. Даже живя в столице, потому что я долго пребывала за границей и в Варшаве, ищу тихого уголка, чтобы поглядеть на свет. Не скажу, чтобы в нём не нуждалась, в этом свете, в котором движение, жизнь, в головах и сердцах которого кипит и готовится будущее, но это для меня сцена, которую я только из моего ложа хотела бы просматривать.

Пана Валентина опьянял её взгляд, опьянял звук голоса, заслушавшись, он блаженно улыбнулся, а когда кончила, в течение минуты он, казалось, прислушивался ещё. Ответ его был неотчётливый, слова путались на губах, думал, что кажется ей дивно обычным или необразованным, но он имел дело с женщиной, которая читала в мужчинах, как в открытых книгах. Она поняла, что впечатление, какое производила, подбадривало его – она торжествовала, поэтому с этим смущением он показался ей лучше, чем бы представился с самым большим остроумием.

– А! И вы не любите шума, – сказала она, – так я заранее догадалась по тому, что мне о вас говорили. Правда то, – добавила она живо, но опуская глаза и снижая голос, – что вы выезжаете в Варшаву и Львов?

– Да, пани, очень скоро.

– Я также не думаю тут долго пребывать, – шепнула она будто бы неспециально, а в действительности с глубоким расчётом, – возвращаюсь в Варшаву. Ведь могу иметь надежду, что вы будете считать меня там за хорошую знакомую и захотите навестить? Я живу одиноко, мало кто у меня бывает, развлекаюсь музыкой, книжками, имею маленький и избранный кружок, меня не связывают никакие обязанности.

– Как это, пани? – прервал неловко, выдавая себя, Валентин. – Вы…

Мира смело подняла на него глаза и, угадав вопрос, отвечала очень просто:

– Я была замужем, но уже нет. Я много претерпела и желаю остаться свободной.

Орбека не смог утаить радости, которая воспламенила его лицо. Мимолётным взглядом Мира ухватила её, но, казалось, что у него были опущены глаза и она не видит ничего.

Хотя привыкшая к лёгким победам, к чудесам, красивая пани удивлялась, однако, сама той, которую, очевидно, одержала в эти минуты – что-то для неё в этом было необъяснимое. Рассчитывала на гораздо более кропотливое завоевание, на сопротивление, на борьбу – этот лёгкий триумф её беспокоил, могла ли разочароваться в человеке?

Среди прерываемого разговора, на который обращены были только внимательные глаза женщин, рухнули стулья и лавки, все поднялись из-за стола. Орбека подал руку хозяйке, общество с рюмками, с песнями, с процессией прошло в гостиный покой.

Но там было слишком жарко, поэтому одни начали выходить под липы, другие на крыльцо, иные в сад; общество делилось, разламывалось, собиралось в группы, согласно родству.

Подкоморина, однако же, схватив главного гостя, того, который был ей наиболее важен, не думала его отпустить так легко. Имела она свои проекты и держала бедного разговором на привязи; счастьем, неподалёку сидящая Мира говорила ему гораздо больше занимающим взглядом, который играл по всем давно онемелым струнам в сердце несчастной жертвы.

Подкоморине очень было важно, чтобы её дочки порисовались всё-таки перед знатоком музыкой, которой учились от мадам француженки, специально привезённой для придания лоска их образованию. Было это приготовлено тайно, Ванда имела сонату Моцарта, а Эвелинка вариации Гелинка. Надо было, однако же, так умело как-то навести разговор, чтобы панны будто бы невольно и принудительно сели к венскому клавикорду.

Он стоял открытым, а пан Валентин хорошо догадался, что это значило. Говорили о разных, всевозможных предметах, даже о музыке, а Орбека сам согласился на просьбу, чтобы панны сыграли, за что подкоморина была ему очень благодарна. Поэтому панна села Ванда за сонату, которую знала отлично, играла прелестно, хотя её вовсе не понимала.

Все восхищались, Мира больше всех, в её глазах летали какие-то дьявольские искры.

Вариации Гелинка, в которых были, как тогда называли, скрещивающиеся пьсы, то есть перекладывание рук, правую к басу, левую на высшие ноты, произвели фурор. Панна Эвелина встала от клавикорда розовая как пион, но счастливая, что это трудное море осилила и приплыла в порт.

По очереди девушки начали настаивать и просить пана Валентина, чтобы сыграл; несчастный человек, имеющий наивысшее отвращение к показухе, чуть не убежал сразу, но Мира шепнула ему словечко и он заколебался.

– Чем же меня могут волновать эти люди? – сказал себе в душе, осмеливаясь, пан Валентин. – Сыграю для этого призрака дней моей юности, поймёт ли меня кто, или нет, дрогнет ли в ком сердце, вытеснит ли слезцу, или я вызову равнодушный смех, чем же мне это навредит?

Венский клавикорд был отличный, душа мечтающая; Орбека стоял, качаясь, смягчался, дал проводить себя к стулу, забыл в конец концов о толпе, что его окружала.

В зале царила тишина, с крыльца только через открытую дверь весенний ветер приносил фрагменты речей и выкрики попивающих старый мёд и венгрин.

Мира, опершись на стол, сидела в уголке, в стороне, но так, что и он её, и она его могла видеть. Лицо Валентина облачилось вдруг таким торжественным выражением серьёзности, восторга, елейности, что даже непостоянная кокетка почувствовала себя взволнованной. По нему видно было, что в минуты, когда он должен был коснуться клавиш, внутренняя музыка играла уже гимн боли в его душе; он подошёл к этому клавикорду, как энтузиаст к посвященной арфе.

Почему он выбрал сонату Бетховена (ре-минор), этого сам, наверное, не знал. Бетховен был его любимцем. Едва он коснулся клавиш, свет исчез, не видел уже даже Миры, которая пожирала его слёзными глазами, забыл, где находился, кто его слушал, дьявол мелодии схватил его за плечи и нёс над землёй, чтобы потом бросить и разбить его об неё.

Труд гения имеет то в себе, что когда его творит огненное вдохновение, тогда, хоть непонятное, неясное, становится понятным для всех, говорит языком, который потрясает каждую душу. Та же соната, неумело прочитанная, может, вызвала бы улыбки, сейчас выжимала слёзы, затрагивала сердца, создавала беспокойство, которое рисует…

Валентин играл самозабвенно, игра его притянула толпы; стояли в молчании, удивлённо, беспокоясь, куда их этот человек с собой ведёт, чувствуя, что летят в миры, в которых не бывали.

Мира скрыла лицо за шторкой, плакала, была сокрушённой, взволнованной, чувствовала себя маленькой и бессильной.

Минутой назад она ещё владела этим человеком, теперь он похитил её душу и бросил под ноги и, казалось, топчит её.

Когда Орбека закончил наконец игру и оглядел окружающих, которые минуту стояли в молчании под впечатлением его игры, прежде чем хором начали аплодировать, сделалось ему стыдно, больно, как если бы перед чужими людьми обнажил душу, рассказал её тайны, исповедался во всех страданиях жизни.

Он был унижен. Среди поздравлений приблизилась Мира и, сжав ему руку, сказала только:

– Пане, я плакала.

Это слово осталось в его сердце.

Гости постепенно снова начали расходиться на свои места, но эта музыка некой серьёзностью облачила самых весёлых, точно голос костёльного колокола. Валентин отодвинулся в угол, имел мысль сразу уехать, сил ему не хватило; он смотрел на Миру.

«Кто же знает, – говорил он себе в душе, – может, никогда её не увижу, разум приказывает не искать, старая боль подсказывает избегать, возраст не для мечтаний; я достаточно страдал, почему бы дольше не посмотреть на неё?»

И сидел как вкопанный, ведя рассеянный разговор.

Он не знал о том, что если бы более искренно желал выйти и попасть домой, было это невозможным; подпоили людей, собрались кружки, хозяин, неизвестно по каким причинам, решил не выпускать гостя до белого дня. Для иных была поблажка, дали ускользнуть некоторым, за Орбекой внимательно следили.

Пани дома так управляла обществом и движениями в салоне, чтобы одну из её дочек пан Валентин имел всегда перед собой. Знали, что он не танцует, и только это воздерживало от танцев перед ужином. Дивным случаем державшаяся вдалеке Мира как-то постоянно встречала взор Орбеки. Казалось, она его избегает, он стыдился этой навязчивости, и, несмотря на манёвры, их глаза, едва обернувшись, сходились каждую минуту. Девушки ещё играли и пели, невзирая на разговоры; хотели ещё попросить гостя, но он не дался, был сломлен; наконец одной из девушек, может, немного злобно, пришло на ум напасть на Миру, чтобы и она сыграла. Едва эта мысль была брошена, все подхватили её, окружили. Валентин пришёл с другими; мужчины встали на колени с рюмками, целовали ноги, хотели её силой отнести к клавикорду Мира поначалу зарумянилась, вздрогнула как бы от гнева.

– Как же вы можете требовать от меня, – сказала она, разрывая перчатку, – чтобы я играла после вас?

– Почему нет? – отпарировал Валентин. – Я не артист.

– Значит, это было какое-то рисование… какие-то гонки? – спросила она.

– Нет! – воскликнул Орбека. – Я это понимаю иначе. Каждый из нас имеет что-то в душе, к той мысли своей подбирает музыку, какая её лучше всего выражает. Те девушки пели песенки свежие и мелодичные, как их молодость, я исповедал мою бурю и сомнение.

– А что же я вам нового скажу? – живо прервала Мира. – Не находите, пан, что, может, я не хочу исповедовать то, что чувствую? И что, щебеча то, чего не чувствую, выставлю себя на смех?

– О, душа моя! – прервала пани дома. – Что вы там философствуете? Играй, что умеешь.

Мира так же, прежде чем села, казалось, боролась с собой, но в глазах её разгорелся огонь, бросила порванные перчатки, платок, и смело пошла к клавикорду. Тишина, великая тишина разошлась по салону, а она была нужна, чтобы услышать первые звуки той сонаты Бетховена, которую назвали Nocą księżycową.

С первого прикосновения к клавишам Валентин вздрогнул, узнал мастера; клавикорд пел под пальцами, музыка казалась не тяжело дающейся, но льющейся из каких-то недосягаемых сфер.

Более ординарные знатоки и слушатели ошибались в простоте этого широкого выступления, подозревая Миру в небольшом опыте, но после этого гимна наступила загадка, которую кому-то захотелось назвать «цветком, висящим между двух пропастей»; затоптав тот цветок, Мира бросилась на последнюю часть, полную бурь, молний, безумную, насмешливую, слёзную, страстную и действительно отлично рисующую состояние её души!

Только тут засиял весь талант виртуозки. Валентин, который поначалу сидел ошеломлённый, встал, закрыл руками глаза, воспламенился. Что-то такое он испытал в душе, какое-то беспокойство так его бросало, что сначала хотел убежать, едва силой своей рассудительности сдержался и остался.

Неописуемые аплодисменты сотрясли всю залу, все согласились с тем, что игра Миры была прекрасней всех.

Валентин приблизился, поцеловал ей руку и сказал глухим голосом:

– Я был бы счастлив, если бы когда-нибудь в жизни так мастерски сумел выразить мысль. Вы одна – мастер.

Мира, уже вполне остыв от волнения, счастлива была только от полученного триумфа. Струны чувства отзвучали, звучало самолюбие. Буковецкая поздравляла, но кисло; панны восхищались, но мрачно; после этих демонстраций погрустнели, когда из другого покоя, в самое время, зазвучала привезённая капелла, а хозяин, подав руку матроне, достойной пани судейше, начал полонезом.

Как могли показаться скрипка слепого Аронка и контрабас с кларнетами после тех торжественных звуков, мы не скажем, но для молодых ушей была эта музыка более милым вестником, чем первая. Мира, которая была страстной танцовщицей, задрожала, бросила взор на мрачное лицо Орбеки.

– Вы танцуете? – спросила она.

– Никогда!

– А! Жаль! А я так страстно, так безумно люблю танцевать.

Молодёжь толкалась, приглашая уже на мазурку; красивая варшавянка искала глазами партнёра на танец, восемнадцатилетний Стась, сын пана судьи Досталовича, получил первенство; юноша был красивый, а выражение его лица таким полным сладости, что его не раз в девушку в шутку переодевали. Кокетка, как удочку, бросала на него взгляды, уставляла на него взор, и он пришёл к ней послушный.

– Я выбираю себе вас танцором на весь вечер.

Стась засиял, он давно пожирал её глазами, о бедном пане Валентине не было уже ни речи, ни мысли, ни взгляда на него. Орбека после полонеза удалился на крыльцо, выкрал свою шапку и имел коварную мысль вернуться домой, чувствовал, что дальнейшее пребывание становилось всё более опасным, голова и сердце обманывались, а эта женщина уже вовсе о нём не думала. Улыбалась ангелоподобному Стасю, который, казалось, уносится с ней на седьмое небо. Пара эта была премилая.

Мира, будучи послушна только влечению, не расчёту, вовсе, однако, неплохо поступила, теряя из глаз Орбеку, потому что уже и хозяева на неё немного кривились, видя, как он её преследовал глазами, и гости шептались.

Таким образом она вполне оправдала себя, отстояла сердца хозяев и осчастливила Стася, который дал бы уже за неё разрезать себя на мелкие кусочки. На крыльце, где сидел Валентин, прежде чем сумел вырваться, появилась панна Ванда с мамой, которую почти сразу вызвали; Орбека остался с красивой девушкой, которая, вся дрожащая, едва могла с ним говорить.

И он также не был более смелым, чем она. Она бы хотела вырваться к танцующим, он – убежать домой, её сердце билось каким-то страхом, у него – неизмерной тоской и усталостью.

Привыкший долго к тишине и спокойствию, он исчерпал за этот вечер все силы – желал как можно быстрей быть наедине с собой и отдохнуть с мыслями.

Но из вежливости он должен был развлекать панну, которая со своей стороны старалась забавлять его как умела. Как бы специально этот разговор один на один, которым невинный ребёнок не умел пользоваться, чрезвычайно продлился. Только теперь Стась, ищущий девушек для какой-то фигуры в мазурке, пришёл её похитить, чему, наверное, была очень рада, а Валентин, пользуясь одиночеством, двинулся через сад к конюшням и своим коням. Там, однако, он напрасно искал возницу, все развлекались на фольварке, никого найти было невозможно. Следовало или возвращаться пешком в Кривосельцы, или в салон. Из двух вариантов пан Валентин выбрал первый; ночь была тихая, лунная, прекрасная, и хотя был приличный кусок дороги, привыкшему к деревенским прогулкам не показался он страшным. Поэтому один, с мыслями, картинами, впечатлениями и горечью в сердце не спеша пошёл он по тракту, оставляя за собой сияющую от света усадьбу Буковецких.

ROZDZIAŁ III

Когда опомнились, что Орбека исчез, он уже был слишком далеко, чтобы думать погнаться за ним; огорчился только Буковецкий, узнав, что должен был идти пешком.

– Уж так не годилось поступать, точно из неприятельского дома! Я должен ему также за это сделать выговор!

Из разговоров проходящих Мира услышала, что пан Валентин исчез, но её это мало или вовсе не взволновало. Первые впечатления стёрлись уже весёлым танцем, а Стась был такой красивый, румяный парень, полный жизни и молодости, что, оперевшись на его руку, можно было о миллионах одичалого, грустного, увядшего Орбеки забыть.

Помимо Стася, при живой, весёлой, остроумной разведёнке крутилась молодёжь, окружая её и держа в осаде. Стреляли и отстреливали взгляды, двузначные слова, многоговорящие улыбки, молодёжь теряла голову, шалела, панны стояли немного пренебрегаемые сбоку, Буковецкие были мрачны. Вчерашние хорошие впечатления стирались перед очевидностью, варшавская кокетка казалась им опасной.

– Знаешь, друг мой, – шепнула Буковецкая, – так сосуд смолоду нальётся…

– О, да, да, моя благодетельница, – отпарировал он, – что-то мне это уже не по вкусу. Пусть бы, чёрт возьми, выбрала себе одного, но баламутит всех.

– А я спрашиваю тебя, хоть это моя родственница: зачем она сюда к нам приехала? Как ты думаешь?

– Ха, ну, может, пожить.

– Покорно благодарю, не желаю этого, для моих девочек.

– Или думает, что здесь легче в третий раз выйти замуж.

– Ты заметил, как она бесстыдно этого Орбеку ловила, он хорошо сделал, что убежал.

– Гм! Гм! – сказал Буковецкий. – Если захочет, сумеет его найти.

– Он ей не дастся.

– Это вопрос.

Только во время ужина разгорячённая водоворотом танца и безумия Мира заметила, что обратила против себя всё женское общество и хозяев, вскружив голову молодёжи; поскольку молодой Стась меньше всего её компрометировал, она обратилась к нему, а скорее начала отправлять более или менее невежливо, но решительно. Постаралась немного помириться с хозяевами, но с теми пошло как-то тяжелей, а когда перед утром уже уходила в свою комнату, один только обезумевший Стась её провожал.

Нам необходимо написать более обширную монографию этой женщины, чтобы дать вам её лучше узнать. Это тип был вовсе не редок, хотя экземпляр дивного в своём роде совершенства. Создание, в котором, быть может, билось сердце, но только под горячим впечатлением настоящего. Между вчерашним днём и завтрашним для неё не было никакой связи, одно не ручалось за другое. Страсти, фантазии, желания стирались по очереди. Было это настоящее хлопковое сердце, которое, сжатое, принимало на мгновение форму, ему данную, но тут же потом могло также принять другую, ничто постоянное на нём не рисовалось.

Голова и воображение вели её скорее, чем чувства, любила головой, ненавидела ею, но в этой голове царил дивный хаос и постоянное желание новых вещей. Были минуты, когда Мира становилась чувствительной, готовой к самопожертвованию, когда умела любить, была покорной, слезливой, сердечной; жалела о своих грехах, признавалась в них, гнушалась ими, но – увы! – были это только мгновения. А после них наступали безумства ещё более горячие, может, ещё более дикие. Была это жизнь горячек, драм, измен, слёз и улыбок, отчаяния и счастья, порезанных на мелкие кусочки.

Пережив много начинающегося счастья и отчаяния, которые должны были быть вечными, Мира никакого опыта из них не вынесла, мечтала как в первые дни весны, пила сегодняшние удовольствия, не заботясь о горече, какую они после себя оставляли; бросалась в боль, которую любой более мягкий порыв рассеивал. Словом, было это то «ветреное» создание поэта, фигуре которой завидуют ангелы, а в душе которой, может, не столько было зла, сколько неизлечимого легкомыслия.

Вернувшись в свой покойчик, уставшая, радостная, с мазуркой в голове, с шёпотом Стася в ушах, опьянённая триумфами, она упала на кровать, сказав себе, что нужно было серьёзно подумать о завтрашнем дне. Но это решение развеялось зеванием, сон пришёл склеить веки, и в мечтах она танцевала ещё, но уже только с Орбекой.

Она проснулась, удивлённая сама, что из всех, даже красивого Стася, более глубокое впечатление произвёл тот бедный, увядший человек, который так невежливо убежал, не попрощавшись.

В усадьбе после вчерашнего пира все спали, поэтому Мира имела время написать следующее письмо своей подруге, пани Люлльер, в Варшаву:

«Дорогая Пулу, я обещала тебе описать моё путешествие и открытия в диких краях, и хоть невыспавшаяся, ужасно уставшая, данное слово сдержу, ты должна быть мне благодарной. От тебя не имею тайн; ты знаешь, что я выбралась в эти Индии, ища немного новых приключений и немного, может, нового товарища для дальнейших экспедиций, потому что мне уже одной и скучно, и слишком долго так ни вдова, ни замужняя. В вашей Варшаве все со мной освоились, а это есть свет, что разводится, а не женится. Я, значит, поехала к достойной тёте. А! Представь себе, дороги в состоянии первобытной невинности, колеи повыбиты до внутренности земли, страшная грязь, ужасные корчмы; но леса цветущие, благоухающие, весна волшебная. Через несколько дней паломничества, сломав только два раза мою золотую каретку, немного поломанная сама добралась до тётки. Дом патриархальный, шесть девушек на выданье, балы, как кажется, каждый день, или через день, музыка составлена из евреев и цимбал, общество извечное, но молодёжь живая, охочая и парни ладные, как кровь с молоком. Пир Вальтазара! Что эти люди тут едят! Не имеешь представления, я устрашена, глядя только на это. Тётя и дядя de bien braves gens a l`antique приняли меня сначала холодно, потому что меня, видно, опередила какая-то репутация, et on est severe et rigide a la campagne, но я потом их сразу задобрила.

Представь себе, что я наткнулась на разновидность балика; был это пир, данный в честь, или уже там не знаю, как назвать, некоего пана Орбеке, который из бедного шляхтича стал миллионным паном, от наследства дяди.

Этот Орбека un original, misanthrope, сухой, жёлтый, не старый, не молодой, жизнь провёл на деревне над книжками и клавикордом, с одной собакой и слугой. Его только эти миллионы вытянули на свет. Вот, представь себе, я покорила его сразу. Смотрел на меня с восхищением, в каком-то остолбенении, точно на создание своих грёз, дрожал, говоря, бормотал… говорю тебе, я захватила его; играет очень хорошо, ты знаешь, Лулци, что и я неплохо играю, когда хочу. Вот, в этот день я захотела и вскружила ему голову сонатой Бетховена.

Если ещё где-нибудь мы встретимся на свете, этот человек – мой. Непривлекательный, немолодой, какой-то грустный, слишком сурово выглядит, но миллионный. В худшем случае, в свадебной интерцизе можно себе обеспечить une retraite honorable, avec 50 mille forins de rente. Ce’ n’est pas le bout du monde, mais c’est quelque chose. Всерьёз подумываю о нём.

К несчастью, начались под вечер танцы; он не танцует, а у меня страсть к мазурке, я бросила его в углу, потому что попался хлопчик как куколка, а был выбор! Мы пробезумствовали с ним до белого дня, но я потеряла из глаз мизантропа, который, возможно, пешком пошёл домой. Не имею надежды, чтобы могла подхватить его здесь, но поймаю в Варшаве, куда он поедет.

Я также тут долго пребывать не думаю, как особенность, une couple de jours, в этой пустыне, понимаю, что жить невозможно. Весь этот свет такой какой-то развязный, а, несмотря на это, – d’ une sèvèritè! При этом одеваются, едят, пьют смешно. И парикмахера совсем нет, а за marchande des modes, пожалуй, в Варшаву посылать.

Мне также кажется, что вчера я как-то неосторожно торжествовала, местные девушки, матери, отцы криво на меня смотрят. Буковецкие, очевидно, опасаются. О! Мне всё одно, я не выжила бы их зразами и бигосами. Сегодня во всём доме так слышно капусту, что пишу, держа под носом флакончик, потому что меня аж душит.

Но для приличия проведу тут несколько дней, вскружу голову крестьянам, влюблю в себя Стасика, чтобы всю жизнь вздыхал по мне, оставлю ему колечко на память и adieu Messieurs!

Невинный младенец! Если бы ты знала, как его руки дрожали, когда я, опираясь на его плечо, возвращалась под утро, какой горячий поцелуйчик запечатлел на конце моих пальчиков, уходя со вздохом, над которым я сердечно смеялась. Mais un petit bout de roman naif, cela rajeunit, c’est rafraichissant. Не правда ли?

Я хотела бы описать тебе деревню, потому что ты её вовсе не знаешь, а шляхетский двор в деревне – ah! que c’est drôle! Я, хотя воспитывалась в подобном, но уже совсем забыла эти обычаи. Каждый из этих панов в состоянии съесть за день целого вола и выпить бочку пива, антал вина, que sais-je? – заездить десять коней. Всё это одето по-старинке, говорят громко, ругаются страшно, но в сущности, как я убеждаюсь, все под каблуком. Женщины всесильны. А! Какие женщины, моя дорогая, ты не представляешь себе этой накрахмаленности, той важности, смелости их вместе и наивности.

Раз выйдя замуж, свет закрыт, никто тут не слышал о разводах, un mariage, c’est pour l’èternitè; on y entre comme dans un cloitre. То утешение только, что устроен деспотично. Одеваются вечно, моды не знают; приходит она сюда, возможно, через пятьдесят лет только, когда о ней уже во всём свете забыли. Я долго бы тут выжить не могла, но увидеть это всё-таки стоило. Кажется, что через пару дней sans tambour ni trompette прикажу запрягать в золотую каретку и… появлюсь перед тобой одного белого утра, дабы обнять тебя, наговорится и насмеяться. Только я должна сначала узнать, что стало с моим миллионером, потому что je n’en dèmordrai pas, должен быть моим. Целую твои милые глазки. Мира».

ROZDZIAŁ IV

Вернувшись домой пешком, Орбека застал своего верного Нерона в углу неспокойным, ожидающим, Яська – на лавке, а коней – в конюшне. Поскольку возница, проведав об исчезновении пана, кратчайшей дорогой, имея надежду его нагнать, поспешил в Кривоселец. Они разминулись с паном Валентином.

– Слушай, Яська, – сказал Орбека старому слуге, – приготовь мне там, как сумеешь, всё для дороги, нужно ехать, а тут меня эти люди замучают поздравлениями. Бричку, какая есть, коней, каких Бог дал, какой-нибудь холоп повезёт.

– А я и Нерон? – спросил Ясек, наивно сопоставляя себя с достойным созданием, которое ластилось к ногам пана.

– Ты, мой старик, останься на страже дома, – сказал Орбека. – Сохранишь мне тут всё нетронутым, как было. Кто знает, как и с чем вернусь. Может, к нам возвратятся прежние тихие времена. А Нерон поедет со мной, – добавил он.

– Тогда Нерон счастливей меня, – шепнул Ясек.

– Нет, – сказал, обнимая его, Валентин, – но делаю тебя верным сторожем моего гнезда. Думай тут обо мне и проси Бога, чтобы я вернулся целым.

Слуга расплакался, а пан, может, для того, чтобы не показать слёз, быстро подошёл к погасшему камину и сел перед ним на долгую думу.

Спустя пару дней потом пан Валентин прощался с Кривосельцами, такой грустный, такой взволнованный, как если бы ехал не на жнивьё золотое, но на предвиденные пытки. Сердце говорило ему, что должен был заново страдать, а предназначение гнало той неизбежной дорогой страдания.

ROZDZIAŁ V

Есть в жизни минуты ясновидения – самый упрямый маловер, хоть объяснит это своим способом, факт должен признать, хотя бы назывался животным инстинктом, а не взглядом души. Как внезапный блеск пролетает перед нами будущее и мы чувствуем, что оно неумолимо, фатально; сломленная воля ему противостоит, послушная, как то слабое существо, которое в пасть змеи летит само, притягиваемое его взором, – склоняется, чтобы увидеть свою долю, хотя бы эта доля была самым сильным мучением.

Орбека, выезжая из дома, знал, что его в свете снова ждут тяжёлые разочарования и страдания, однако же ничего не делал, чтобы их избежать, сам шёл в пучину фатальности.

С очень давнего времени он не знал даже, что стало с его женой, вышедшей замуж за другого; на самом вступлении, прибыв в столицу, он узнал от приятеля, что овдовела, что была достаточно бедной.

Славский, старый друг пана Валентина, хоть носил мундир, был вполне свободный и незанятый. Занимался рисунком, искусством, читал, рисовал; он принадлежал к маленькому кругу любителей живописи. Бедный, тихий, не мечтающий о прекрасной судьбе, Славский жил со дня на день на маленькую пенсийку и мелкими работами. Его существование было грязным, бедным, зависимым, с одной стороны отирающимся о то, что страна имела самого прекрасного и богатого, с другой о самые бедные сферы работников искусства, более бедных, чем работники ремесла. К счастью, Славский не болел, как много псевдохудожников, фантастическими горячками, не жаловался на свет, не искал в нём насыщений и слишком сильных впечатлений, пил только воду, ел мало, а работал много. Со всех взглядов был это человек замечательный, хотя многие считали его холодным, заурядным, потому что не играл никакую комедию и не навязывался людям, а скорее защищался от них и обособлялся.

С Орбекой они встретились на улице; Славский не знал о перемене его судьбы, о наследстве, о миллионах, и приветствовал его удивлённый:

– Что ты тут делаешь? Зачем было выезжать из деревни, где мог спокойно работать?

– Ты имеешь право спрашивать, – отвечал Орбека, – но ты ошибаешься, думая, что я сделал это по доброй воле.

– А что же тебя вынудило?

– Ничего не знаешь?

Славский пожал плечами, и только теперь узнал всю историю, и лицо его нахмурилось. Совсем наоборот, не как делают обычно люди, он привык избегать богатых; достойный Орбека уже его испугал. Едва по старому знакомству он сумел его силой удержать и вести с ним более долгий разговор. Но Славский уже был осторожен.

От него узнал пан Валентин о вдостве своей жены и бедном её состоянии, и его посредничество использовал, чтобы поддержать её пожертвованием, о происхождении которого она бы не догадалась. Сначала его что-то тянуло к несчастной, но какая-то противная сила удержала.

Вынужденный заняться делами, немного выходил пан Валентин, мало кого видел, кроме юристов и Славского. Нужны были опера, музыка и уговоры Славского, чтобы его вечером вытянуть в театр, итальянская примадонна выступала в новой опере; Славский, хоть сам не музыкант, страстно любил пение, Орбека дал ему отвести себя в театр.

В неудобно устроенной зале они застали непомерную толчею, особенно большого света, модников, франтов, как их тогда называли (сегодняшних львов), и модных красоток.

Хотя все пришли будто бы слушать музыку и пение, меньше всего, однако, было слышно и того и другого, опоздавшие зрители входили захмелевшие после обеда, громко разговаривая, красивые дамы в ложах смеялись на всю залу; стучали дверями, кричали с одного конца театра в другой. Только на главной арии той итальянки сделалось немного тише, прослушали её немного внимательней; но после аплодисментов, которые извещали о конце, гомон и шум начались заново. Славский имел возможность показать Орбеке самые ясные звёзды этого Олимпа, самые красивые лица, к каждой из которых была привязана какая-нибудь история, самые видные фигуры эпохи, отличившиеся в разнообразных профессиях.

Беседа между двумя приятелями, которые занимали хорошее место в низкой ложе и были почти скрыты от любопытных глаз, шла очень живо, когда вдруг Орбека схватил за руку Славского и указал ему на одну из лож на балконе, в которую как раз входили две нарядные пани.

– Ты, что всех тут знаешь, – сказал он, – сумеешь мне, верно, что-нибудь поведать и об этих двух красивых личиках.

Славский минуту смотрел.

– Одна из них есть всё-таки пани Лулльер, которую не знать не годится, – отвечал он.

– А другая? – спросил Орбека.

– Другая не менее славная, или, если предпочитаешь, ославленная, экс-баронова фон Зугхау и экс-подчашина, на языке модников известная под именем прекрасной Миры.

– Я именно потому спрашиваю тебя о ней, что недавно её встретил в деревне, и удивляет меня, что уже нахожу её в Варшаве.

– А! Ты встречал её! – отпарировал, смеясь, Славский. – Ежели знала о том наследстве, можно удивляться, что тебя целым выпустила.

– Ты знаешь её? – спросил Орбека.

– И я её встречал в нескольких домах, в которых я бываю, потому что она бывает везде, но со мной это что-то другое, я стою в углу, не отличаюсь ничем, глаза женщин этого рода не стреляют в такую бедную дичь, миновала меня экс-подчашина, не обращая внимания.

– Всё же это дивно красивая женщина, – воскликнул Валентин, – если бы ты знал, как играет!

– Это сирена, это самое опасное из искушений, это хамелеон, который каждую минуту меняется, но это женщина без сердца, без совести – и без жалости.

– Ты суров.

– Снисходительным, – сказал Славский, – я мог бы сказать хуже, но я её понемногу оправдываю тем, что нет тут, может быть, и одной женщины, которая бы того же бремени, что она, не имела на совести, только в меньшем количестве. Нужно за что-то считать атмосферу, в которой живём.

– Значит, она не опасней других?! – сказал Орбека.

– Пусть так Бог судит, – отвечал Славский, – я в целом не признаю за людьми права судить о ближних. То, что Христос поведал о бросании камня, я понимаю в том смысле, что мы все всегда в других судим нашими собственными делами. Нужно быть ангелом, чтобы изречь справедливое суждение о человеке. Где и к какому приговору не примешается слабость людская?

– Можешь мне, хоть не осуждая, что-нибудь поведать о ней? – спросил Валентин.

– Мало. О мои уши отбилось много вещей, но то личико не очень меня занимало, не допытывался, не следил за ней. Достаточно мне было поглядеть, чтобы задрожать. История очень простая, неизмеримо банальная. Молодою выдали её за старого, то была, может, первая причина, из-за которой бросилась в свет, не имея чем сердце накормить дома. Молодой парень сбаламутил её, развод и… не женился, потому что семья не допустила. Потерял из-за неё значительную часть состояния… разделили их. За ним последовал князь С, который, как говорят, обещал жениться, но, получив от жены пощёчину, рассудив, что то, что имел, пошло всё на красивые глазки, что крах грозит, отступил. Позже на ней женился подчаший, но не долго выдержал, потому что красивая пани носила, по правде говоря, его фамилию, тратила его деньги, жила в его дворце, но с ним жить не хотела. Последовал развод на достаточно, возможно, выгодных для пани условиях. Муж спас часть состояния, отпуская остальное шутнице. Говорят, что и эту уже пожрали путешествия, фантазии, наряды, расточительность всякого рода. Не считаю тех иных жертв, которых называют, обворованных, полупрогоревших либо полностью уничтоженных красивой Мирой, имеет она тут славу ненасытного до денег обжоры. Не может обойтись без них, на то, чтобы выбросить их в окно. Но с некоторого времени все её остерегаются. Она имеет неслыханное обаяние и умеет делать из себя, что захочет, даже невинную, скромненькую девушку. Ничего это ей не стоит, имеет это в натуре.

Когда Славский с хладнокровием анатома рассказывал, Орбека всматривался в нарядную пани, которая смелыми глазами пробегала театр, головкой и улыбками разбрасывая поклоны бесчисленным знакомым. Она была одета с большим вкусом, с розой в волосах, с изумрудным ожерельем на белых плечах, с обнажёнными ручками, вся в кружевах и газах. Выглядела как цветок в нарядной свеженькой карзиночке. При этой весенней свежести её гасли другие женщины, выдаваясь старыми и увядшими. Покой и мягкость были разлиты на её личике, я сказал бы, что ещё не начала, не знала жизни.

Едва она показалась в своей ложе, несколько молодых людей вбежало к ней с букетами, со смехом, с навязчивой рекомендацией, которые она принимала как почтение, следующее ей. Двое или трое старших господ притянули её глаза из партера, дверь ложи закрыться не могла, такая там толпа сделалась около неё; но она по-быстрому разогнала ненужных, позволила остаться двоим или троим и, опершись на край, начала приглядываться к публике.

Она внимательно пробегала по очереди ложу за ложей, лавку за лавкой, делая разнообразные замечания, над которыми она и её окружение смеялось до упаду. Много глаз обратилось на этот весёлый шумный уголок, но она как раз себе этого желала.

Молодой человек стоял за ней, будто адъютант.

– Мой пане Иероним, – воскликнула она, обращаясь к нему, – помогите мне; кто там сидит в тёмном углу, внизу, в партеровой ложе? Вон тот… вот здесь… – рукой указала на Орбеку.

– Славский.

– Но я его знаю, знаю, не о нём спрашиваю. Кто с ним?

– Этого я не знаю.

– Мне кажется… но, может, я ошибаюсь. Пане Иероним, пойдите на разведку к Славскому и принесите мне информацию – но обязательно.

– Славского я знаю мало.

– Что же мне до этого, когда я хочу, – добавила она с ударением, – когда я приказываю. Всё-таки ты должен знать – то, что я хочу, должно статься. Ce que femme veut… Ты был бы самым непутёвым на свете, если бы не смог узнать.

Иероним уже собирался выйти.

– Подожди, подожди, – прервала она, – уже не нужно, уже знаю, я уже уверена. Да, это он, он обернулся, я узнала его. Но как же зовут! О! Это всё равно, я уверена, что это он. Да! Он должен быть в Варшаве. Иероним, золотой, дорогой, дам тебе кончики пальцев поцеловать, пойди и попроси его завтра ко мне на обед, вместе со Славским.

– Но… – заколебался Иероним.

Мира топнула ножкой и ударила его веером по плечу.

– Mais je vous dis qu’il n’y a pas de «но»… иди и исполни приказы.

Иероним поклонился и тут же вышел, через минуту он показался в ложе Орбеки, красивая пани глаз с неё не спускала.

Нужно было действовать смелостью.

– Как поживаешь, пане Славский? – воскликнул он, входя. – Прошу прощения, что так навязчиво вламываюсь, но есть чрезвычайные ситуации. Сперва представьте мне господина…

Орбека зарумянился.

– Пан Иероним, пан Валентин Орбека.

Они поклонились друг другу.

– Когда молодая и красивая женщина упрётся и что-то приказывает, – произнёс Иероним, – нет спасения, нужно быть послушным; вы это, верно, знаете и простите мне, что так, может, немного невежливо выполняю это посольство от прекрасной Миры, которая за этим из своей ложи credentiales меня сюда прислала. Ведь пан Орбека знаком с ней?

– Очень мало, – сказал Валентин.

– Подчашина приглашает завтра обоих панов на обед.

Орбека, почти испуганный, побледнел, невольно глаза его обратились на ложе, а Мира, догадавшись, что это была решительная минута, взмахом веера подтвердила приглашение.

– Я надеюсь, что вы не откажетесь от приглашения, – смеясь, добавил Иероним, – поскольку в противном случае, получив решительный приказ, я должен был бы применить силу.

Приглашённые рассмеялись, но Валентин как-то грустно, а Славский добавил:

– Эй, пане Иероним, заверь нас обоих, что на этом обеде ничего не будет, а что если эта Цирцея превратит нас в каких-нибудь зверей; так как уже тебя превратила в отличного ездового скакуна. Это не мелочь – попасть под выстрелы этих глаз, я предпочёл бы под фортецией стоять, имел бы чем защищаться, мины, контрмины, а тут…

– А тут… – прервал Иероним весело, – ну, думаю, что вы придёте также вооружённый и ничего с вами не случится. Обед в два часа.

Он подал руку Орбеке.

– И вы боитесь? – спросил он.

– Я уже немного старый, – сказал несмело Валентин, – и возраст меня сам защищает; я был ни в одном огне, и хоть бы был раненный, a la guerre comme a la guerre.

Он говорил это, сам себе добавляя отвагу, которой в действительности не имел вовсе, бедный, потому что дрожал в духе, хотя этот страх показать не смел.

После выхода Иеронима в ложе царила минута молчания, глаза Валентина были опущены вниз, Славский был нетерпеливый и нахмуренный.

– Эта женщина в самом деле не имеет стыда, – воскликнул он через минуту, – вызывает тебя, это очевидно, потому что уже знает о том, что имеешь огромное наследство, а, может, чувствует тебя уже слабым. Не знаю, каким образом вы встретились в деревне, но не сомневаюсь, что эта мысль с первой минуты её поработила.

– Выйдем из театра, – сказал Орбека, – пройдёмся по Саксонскому Саду, поговорим больше, я весь возмущён.

Глаза прекрасной Миры упали на выходящего уже Орбеку, которому поклонилась ещё веером, головкой, и фиглярно усмехнулась, как бы потихоньку шепча: «До свидания!»

Валентин вытер капли пота с лица, весь дрожал, схватил руку приятеля, и они шибко вышли… точно убегая оба.

Ночь была прекрасная, по небу пробегали белые волнистые облачка, среди которых иногда проглядывалась светлая луна; среди старых деревьев было полно прогуливающихся особ и весьма оживлённого общества, хотя сложенного из самых разных элементов.

Орбека долго не мог говорить; более холодный Славский, видя его смешанным, испуганным, и предсказывая из этого о плохом, начал первым:

– Это, – сказал он, – на вид вещь малого значения… пойти на обед к кокетке, но если бы я не чувствовал себя вооружённым, холодным, а чувствовал себя слабым, знаешь, что бы я сделал? Отказался бы из-за болезни и приказал коня запрегать, и убежал бы из города.

– Я как раз думаю, – отвечал Орбека, – не следует ли мне это сделать.

– Это было бы самым разумным, – говорил далее Славский. – В молодости я понимаю влияние той манящей силы женщины, говорит ей горячка, свойственная возрасту, но человек зрелый, для которого она не новость, от опасной болезни должен защищаться разумом.

– Да, – тихо выдавил Орбека сдавленным голосом, – я отлично всё знаю, что ты можешь поведать, потому что сам это себе говорю и повторяю, но…

– О! Есть, значит, но?.. – спросил Славский.

– Есть но, – вздохнул Валентин, – есть но, увы. Ты знаешь, что такое жить без сильнейшей привязанности к кому-нибудь, преданному, постаревшему в одиночестве? Говорить себе неустанно: жизнь кончится, я столько желал, а ничего не получил. Человек доходит до такого отчаянного желания, что если бы в поданном напитке чувствовал яд, предпочитает выпить, чем сохнуть от неутолимой жажды.

– Мой дорогой, – отвечал Славский, – я понимаю это состояние, потому что проходил через его огонь. И я мечтал о женщинах и женщине, и мне улыбались надежды, а бедность и связи толкали меня постоянно в объятия таких созданий, которые пробуждали во мне омерзение. Наконец, спалённый горячкой, я сумел сказать себе, что моя жизнь обойдётся без дорогой амброзии, что я лишённый, и со своей судьбой должен смириться. Нужно с собой обходиться по-мужски, сурово.

– И это я знаю, – сказал Орбека, – но кто не имеет мужской силы и энергии?

– Дорогой друг! – воскликнул Славский. – Тот… прости меня, тот в луже тонет.

– Фатальность!

– Нет фатализмов, есть воля! Но нужно иметь отвагу её использовать.

– Тогда на что сдалась жизнь? – спросил Орбека.

– Послушай меня, понимаешь, – воскликнул, разогреваясь, Славский, – буду говорить долго и, несомненно, нудно, но ночь такая прекрасная, а ты в таком расположении духа, что можешь послушать. Для меня это милый случай открыть тебе свои мысли, которыми редко с кем в жизни делюсь.

Не думай, чтобы я не понимал того неземного счастья, какое может дать любовь; но такая любовь – это великая судьба, выигранная на лотереи жизни. Из ста тысяч людей один может её поймать.

Сколько же требует условностей эта идеальная любовь, чтобы была ясной звездой жизни, симпатий, темпераментов, страсти, гармонии характеров, искренности сердец, любви из тела и любви из духа, уважения, веры? Пусть найдётся один фальшивый тон в этой гамме, вся песня дисгармонией распряжётся. Такая любовь продолжительна, это rara avis in terris… такие сердечные пары считаются в истории особенностью. Поэтому мечтать о ней людям, хотя бы наиболее горячо жаждущим недоступного счастья – это напрасно потерять время и высохнуть на стебле.

Я жизнь понимаю иначе, минуя даже его важную, главную цель: совершенствование человека, возвышение его, облагораживание – это желание любви обращаю к иной цели, люблю природу, всякую красоту и то, что её воспроизводит – искусство. В нём ищу насыщения и ничем не замутнённых удовольствий. Так и ты некогда понимал жизнь.

При виде красивой картины, статуи, захода солнца, великолепной околицы, слушая музыку, читая поэзию, я наслаждаюсь, лечу за светом, живу, чувствую, что я высшее существо, и мне достаточно этого.

Минутка безумия, которую я горько бы оплачивал унижением, разочарованием, жалостью, кажется мне недостойной достижения, обижающего человека.

– Ты дал мне оружие для победного ответа, – ответил живо Орбека, – поэтому одно только тебе скажу: вся жизнь есть лотереей. Почему мне на неё ставить не позволяешь, когда всё есть ставкой на неопределённость? Почему я не должен быть тем единственным счастливым избранником из ста тысяч?

– Во-первых, потому, мой дорогой приятель, – сказал грустно Славский, – что сегодня, хоть с тёплым сердцем, ты уже не юноша; а поэтому ещё менее вероятно, чтобы пробудил сильную любовь в женщине. Она будет делать вид, что привязана, обманывать тебя, ты сам будешь заблуждаться и…

– А если это для меня будет счастьем? Зачем же мне обязательно посылать на монетный двор своё золото? Если золотом будет для меня…

– Приятель, – сказал Славский, – кто так разумеет, того уже убедить невозможно. Я в самом деле начинаю за тебя бояться, потому что хочешь быть соблазнённым, а поэтому им будешь и…

– А если приобрету мгновение счастья? – спросил Орбека.

– Ты это называешь счастьем! О, человече! О, богохульник! Если в твоём уме стоит образ той женщины, не говори же о счастье! Этот кубок, может, полон, красоты, но отравленный! Для меня сама эта мысль, что женщина с тысячью непогасших воспоминаний, с нестёртыми ещё поцелуями бывших любовников… Нет, дорогой Орбека, не давай этому безумию, которое может тебя подхватить, ни имени любви, ни названия счастья. Ты был бы богохульником! Я тебе скажу, как это должно называться – распутством.

– Увы! – добавил через минуту Славский. – Распутство проест мир до костей. Исключительно ему надлежит приписать упадок рода людского. Именно во имя этой идеальной небесной любви я бросаю проклятие на то, что с ней сегодня сделали. Это соединение сердец, которое должно быть великим и святым, торжественной минутой жизни, изменили на звериное своеволие, не разбирающееся ни в чём, лишь бы распоясанное насытилось. Никто любить не умеет и потом удивляются, что нигде нет счастья, с супружества содрали то, что представляло его красоту и святость, из связи душ сделали быдло.

– Достаточно, – прервал Орбека, – признаю за тобой правоту, но оттого что нам перепало жить в этой испорченной эпохе, должны ли мы отрекаться от единственных лучших мгновений жизни?

– Позволь тебе сказать, что ты чересчур слабо защищаешься, или, скорее, слово бросаешь без мысли. Лицезрение этой женщины распалило тебя, а страсть не слушает уже ни рассуждений, ни аргументов. Я тебя люблю, я тебя жалею, и предвижу твоё падение.

– Что же мне посоветуешь? – спросил Валентин.

– Уезжай, складывайся, напиши письмо, извинись, я за тебя пойду на завтрашний обед.

– Посмотрим! – отпарировал тихо Орбека. – Доброй ночи тебе!

– Ещё слово: мне прийти завтра утром к тебе… чтобы тебя проводить?

– Да, подумаю, завтра утром… жду тебя завтра утром. Спокойной ночи!

Славский с болью сжал руку приятеля и ушёл домой, но ещё раз обернулся к Орбеке.

– Прости меня, – сказал он, подавая ему руку ещё раз, – я говорил с тобой, может, слишком открыто, неприятные вещи; мне казалось это обязанностью, я люблю тебя, мне было бы неприятно, если бы твоя дружба ко мне поколебалась.

– О, нет, никогда! – воскликнул, бросаясь ему на шею, Орбека. – В моей душе, там, глубоко, каждое твоё слово нашло отзвук. Но я слабый, сверх всяких слов слабый… Чувствую, что ты прав, что я иметь её не могу, и однако…

– Значит, выезжай завтра.

– Посмотрим.

Обнялись и разошлись. Славский пошёл к Железной Браме, Валентин направился в проивоположную сторону, к Краковскому Предместью. Стоял ещё тогда в Саксонском Саду павильон, позже снесённый, в котором прогуливающиеся находили охлаждающие напитки и лакомства. Хотя была уже поздняя пора, он сиял ещё светом и весёлое общество сновало вокруг него. Много особ выскользнуло из театра на прогулку, гомон и смех слышны были среди расставленных стульев, которые очерчивали большой круг. На стульях было полно нарядных дам, посередине множество господ, которые крутились около них, принося лимонад, оршад и сладости.

Орбека, возвращаясь, должен был обогнуть этот круг, и немного зашёл в тёмную аллею. Между нею и последним стулом как раз оставалось столько свободного места, сколько было нужно для прохода одного. Валентин, не глядя перед собой, с опущенной головой проскальзывал по этому узкому перешейку, когда почувствовал, что кто-то слегка его тянет за рукав одежды. Удивлённый, он поднял голову и чуть не крикнул от ужаса, увидев перед собой прекрасную Миру, которая, улыбаясь ему, показывала рядом с ней свободное сиденье.

– Садись, пан, тут, садись, а то вон тот старый зануда займёт стул, а я его ненавижу.

– Вы меня узнали? – спросил, садясь, пойманный Валентин.

– Но кто бы прибывшего из деревни, хотя бы очень приличного человека, не узнал в Варшаве? – сказала, смеясь, красивая пани. – А потом, без лести, черты вашего лица с того времени, как видела вас играющим сонату Бетховена, ни на минуту не забылись.

– Ах, пани! – пробормотал смущённый Валентин.

– Это ах… полно значения, – прервала его женщина, – не правда ли? Это ах означает, что вы мне не верите, что считаете меня льстецом, tranchons le mot, кокеткой. Такою, наверное, обрисовали меня люди… А! Сначала злобные языки меня очень ранили, но со всяким, даже с ранами, свыкаешься.

Я знаю, что имею ужасную славу кокетки, ветреницы. Думайте обо мне, как хотите… но не осуждайте по слову людей… заранее.

– Но, пани, – прервал Орбека, напрасно пытаясь собраться с мыслями и найти слова.

– И это излишне, – воскликнула Мира, – потому что не поверю опровержениям. Всё-таки ни ваш приятель, тот достойный Славский, пуританин, не мог вам обо мне ничего хорошего поведать, ни даже моя дорогая родня… увы! У меня нет друзей!

– Зато у вас есть поклонники… – сказал потихоньку Орбека.

– C`est ennuyant, поклонники. Представь себе судьбу несчастной женщины, которую осаждает почестями круг таких, как вон тот, что стоит на часах сбоку, легкомысленных, как тот в пепельном фраке, остроумцев без сердца, как тот зелёный со стальными пуговицами… tutti quanti! А! Весь день слушать их гимны к солнцу, зная, что вечером пойдут к какой-нибудь Иоси либо Мариси с остатками этих комплиментов… А! Фи!

Валентин опустил голову.

– Ты боишься поглядеть на меня, что ли? – шепнула Мира. – Не вижу твоего лица, это мне неприятно, потому что подозреваю его в насмешливой улыбке.

Орбека поднял вдруг глаза и встретил огненный взгляд безжалостной женщины, которая почти с родом бесстыдства говорила ему глазами, чего сердцем сдержать не могла.

– Не удивляйся, пан, – начала она медленно шептать, кладя свою малюсенькую ручку на его руку, – что я так ловлю тебя, хватаю, арестовываю на дороге, тяну. Не объясняй себе этого как зло, прошу. Я признаюсь, меня и те люди, и то общество адски утомляют, я как тот, что постоянно съедает выпрошенные обеды, приготовленные одним поваром, и в конце жадно бросается на кусок здорового разового хлеба. Ты есть для меня деревенским разовым хлебом, здоровым и подкрепляющим, не испортил тебя город, не выветрился из тебя аромат человека, имеешь сердце…

Тут она умолкла, Валентин был очарован, мысль побега и отъезда упорхнула далеко; спустя минуту женщина говорила дальше:

– Я люблю быть даже до неприличия искренней. Это моё симпатичное расположение к тебе может показаться тебе, после того, что ты слышал обо мне, весьма подозрительным. Ты богат, я похожу на жадную и расточительную; естественно, подозревать меня можно в заинтересованности. Люди готовы думать, что снова бы замуж хотела выйти.

– Тут, в Варшаве, – отвечал дрожащим голосом Орбека, – сомневаюсь, чтобы это кому-нибудь могло прийти в голову, знают меня давно, знают, что был женат и что до сих пор считаюсь женатым.

На эти слова, сказанные непреднамеренно, Мира аж отодвинулась со стулом, но быстро сдержала своё удивление.

– Что же это за тайна? – спросила она.

– Это никакая не тайна, люди только, может, забыли о том, как о вещи малой важности. Да, пани, я был женат, был предан, жена моя принудила меня к разводу… вышла замуж.

– А, значит, ты не женат? – спросила живо Мира.

– Напротив, пани, я это иначе понимаю, кто раз был женат, тот всегда им есть.

Холодно, странно улыбнулась красивая пани.

– К этой тайне, – добавил медленно Орбека, – я должен добавить, поскольку мы в минуте доверчивых признаний, что вы с первого взгляда произвели на меня чрезвычайное впечатление.

– Ах! – усмехнулась Мира.

– Неслыханным сходством с той, которая… – он не мог докончить.

Красивая разведёнка как-то грустно закусила губы и покачала головкой.

– Ты говоришь мне вещи слишком неприятные, – отвечала она, – это сходство отбирает у меня всё очарование новизны, которое есть силой… я известное вам существо, ненавистное, тень предательства, воспоминание боли…

– И разочарование в надежде.

– Но скажи мне искренно, – спросила она, – какое это сходство пробуждает чувство?

– Великую грусть и великое очарование.

Блеснули красивые глазки, она рассмеялась.

– А! Это хорошо, – воскликнула она, – значит, мы старые знакомые, начнём давнюю историю с того места, на котором она неприятным образом была прервана.

Она зарумянилась немного, превращая это в смех и шутку.

– На что ты мне это сказал? – прибавила она. – Теперь сама не буду знать, как быть с тобой.

– О! Ради Бога! Без размышления, без расчёта, естественно, – прервал Орбека.

– Да? – спросила она, глядя ему в глаза. – Хорошо… подай мне руку и проводи до кареты, которая стоит на площади.

Потеряю только Лульер, которая так заболталась, что меня уже не видит, потому что я её забрать должна. Eh bien Lulu! Едем.

Лульер встала, провожаемая серьёзным мужчиной. Мира пустила их вперёд, сама опёрлась на руку Орбеки, а скорее схватила её и, щепча ему на ухо, что ей только что пришло в голову, опьяняя его, довела до кареты.

– Доброй ночи, – воскликнула она, вытягиваясь к нему ещё, – но помни, я жду тебя завтра на обед.

Тише она шепнула:

– Мы будем почти одни!

После её отъезда Валентин почувствовал, точно тащил за собой кандалы, но – был счастлив!

ROZDZIAŁ VI

Ожидая прихода Славского, Орбека загодя мучился упрёками, какие должен был от него услышать, напрасно искал аргументы, которыми мог бы сбыть его, голос, которым бы его разоружил, но Славский, сверх всяких ожиданий, не явился утром, только перед самым обеденным часом он пришёл, убранный в мундир… задумчивый и печальный.

– Я знал, – сказал он с порога, – что ты не поедешь, зачем напрасно мне тебя мучить. Вчера вечером, взволнованный, хотя хотел вернуться домой, не мог внушить себе успокоение, и вышел прогуляться по Саксонскому Саду; видел тебя сидящего рядом с той волшебницей, шпионил, когда ты провожал её до кареты. Потом уже не сомневался, что решишь.

Валентин в молчании пожал руку приятелю.

– Смилуйся надо мной, – отвечал он, – но оставь мне судьбу…

– Сегодня уже молчу, – сказал Славский, – мне кажется, что договариваться с тобой было бы напрасно. Ты прав; жаль мне тебя сердечно, ты обречён на тяжкую боль. Ты знаешь эту женщину, знаешь, что только знать о ней можно, сам можешь предвидеть, что тебя ждёт и обязательно встретит… Сталось…

Замолчали; Орбека взял шляпу и вместе пошли к дому Миры. Вместе дошли они до сеней, разделённых стеклянными дверями, за которыми видна была убранная цветами и зеленью лестница. Эта благоухающая дорога привела их на первый этаж, лакей в галоновой ливрее, гербовой, стоял у входа. Всё объявляло дом на большой стопе или, по крайней мере, желающий походить на очень панский и изысканный. Но в то же время во всём, что окружало, чувствовалась какая-то хрупкость, что-то фальшивое, не своё… В покоях, которые они проходили, полно было остатков великой былой роскоши, великолепных разнородных остатков, дорогих, смешанных с вещами слишком обыденными. Во всём убранстве апартаментов никакой гармонии, много скрытого беспорядка. Несмотря на это, жилище, как пани, имело какую-то притягательную прелесть, какое-то очарование свободы, что-то манящее, как неразгаданная тайна. А, чего только в нём не было! Бронза, алебастр, мозаики, картины, статуи, антики, гобелены, разбросанные дорогие книги, запятнанные, увядшие букеты, миниатюры, силуэты. Неумолимая фантазия этой женщины в минуту лихорадочных желаний собрала эти игрушки и скарбы, чтобы завтра бросить их в пыль и равнодушно забыть.

Этот хаос неуважаемых памяток, это кладбище страстной жизни представлялось чужому на первый взгляд достаточно весёлым и любопытным. Какой-то невольный инстинкт умел это всё, не думая, поставить так, чтобы притягивало оригинальностью. Был виден характер женщины, не думающей о завтрашнем дне, текущей с водой на произвол судьбы, в жалких мелочах… вчерашнее её счастье уже сегодня пыль под канапе засыпала. Бесценные сокровища, недавно покрытые поцелуями, валялись по углам, как брошенные любовники. Экзотические цветы, купленные, может быть, улыбкой и слезами, завяли неполитые, дорогая турецкая шаль, свёрнутая в клубок, заполняла какой-то неудобный угол канапе. Книжки в дорогих обложках виднелись, распластанные на стульях. Собрание картин Рафаэля служило для подъёма слишком низкого стула при фортепиано. Памятка несколькомесячных лихорадок, арфа, на которой пани училась играть, с порванными струнами, погрустневшая, покоилась в углу на покаянии, хотя недавно в несколько сот дукатов оплатили её привоз из Парижа, а с нетерпением доставая, упаковку велели изрубить на куски.

Так всё…

На мгновение перед прибытием гостей занялись покоями, чтобы привести их немного в порядок, но тот порядок был поспешный и поверхностный, за ним проглядывало долгое пренебрежение.

Свежие цветы плохо заслоняли увядшие, а аромат смешивался с каким-то странным испарением одновременно пыли и сырости. Почти королевская роскошь на одной стене противоречила с непонятным обманом, используемым для заслонения наготы другой.

Когда они вошли, в покоях ещё никого не было, хотя обеденный час приближался; несколько лакеев проскользнуло беспокойно и поспешно, как если бы не всё ещё было готовым.

Предусмотрительная хозяйка только что, на полчаса перед тем, выходя одеваться, припомнила множество необходимых вещей, которых не хватало на обед. Она хотела сделать обед изысканным, но, любя во всём роскошь и эпикуризм, меньше всего была способна состряпать его сама. Должен был кто-то за неё делать. Виденный вчера в ложе юноша, пан Иероним, высланный в город, должен был ещё обеспечить лакомствами и приборами, которые для обычая и тона, для показа гостю достатка нужно было обязательно иметь.

В салончике, в который вошли, была тишина, но вещи, казалось, шумели, будто были друг с другом в несогласии. Дражащий, взволнованный Орбека сел под впечатлением, какое всегда производит на мужчину гнездо женщины, которая его невольно схватила за сердце; в том, что его окружало, читал он историю жизни, глаза и мысль натыкались на неприятные признания, а страсть пыталась их объяснить софистично, на красоту и добро, и однако сердце его сжималось. Славский, который первый раз был в жилище экс-подчашиной, находил в нём красноречивые подтверждения своих домыслов. Наполовину издевательская усмешка блуждала по его лицу.

Зашелестело платье, два гостя вскочили, поворачиваясь к двери, но входящая нарядная и красивая пани не была хозяйкой дома. Была это та славная Люльер, немного ветреница, очень ловкое и чрезвычайно милое создание, в тогдашнем обществе такая преобладающая и всеми признанная, сумела себе сделать положение.

Люльер хорошо служила своим соперницам, даже не раз имела такие разветвлённые отношения, такую мягкость и снисходительность, такой дар нравиться, что её все любили, а не раз в очень трудных и важных делах она служила посредником.

Люльер везде принимали и хорошо к ней относились. Находили её в самых высших сферах и самых скромных обществах, служила, бедняжка, ради мира для себя, безнаказанности, снисхождения. Что жило в её душе, на что ей это всё нужно было окупать так дорого? Кто отгадает? Она всегда была такой весёлой, что её следовало подозревать, что в душе должна была иметь покрытую той холодной маской вечную грусть. А исполняла свои обязанности ревностно, сердечно, была на услугах всех дам, даже когда у своих мужей хотели выпросить чего-нибудь, послом, посредницей, почтальоном, корреспондентом, доносчиком, приобретала кредит, ссужала деньги, признавалась в любви отправленным любовникам, прибывала с объявлением об измене к дамам, которых покинули. Люльер была ещё красивой, но этой красотой была обязана уже отчасти искусству и непоколебимому покою, с каким проводила остаток жизни. Она действительно смеялась, оживлялась, возмущалась, личико её иногда деликатно хмурилось, легко румянилось, бледнело, но эти волнения никогда не доходили до глубины. Играла спокойно, зевая, скучая, комедию жизни, равнодушная, опытная, которая давно все сцены знала на память.

Но мы слишком долго задержались на пороге с прекрасной пани, следом за которой прибежал Иероним, адъютант службы хозяйки дома. Какие-то корзиночки и коробочки отдав в прихожей, он появился, точно пришёл первый раз, хотя с десяти утра выполнял свои обязанности.

В салончике немного оживилось, а после десятиминутного ожидания прибежала, наконец, запыхавшаяся, застёгивая на себе кружевные перчатки, прекрасная Мира, с приглашением в гости.

Она была наряжена к лицу, чудесно причёсана и так молода, что Люльер аж вскрикнула, удивлённая, приветствуя её на пороге. Выглядела пятнадцатилетней девочкой. Роза сбоку и роза в волосах не были свежее её. Глазки её светились нетерпением, желаниями, мечтами.

– А! Прошу прощения, стократно прошу прощения у моих милейших гостей, – воскликнула она, после приветствий бросаясь устало на канапе, – но что такое быть хозяйкой дома, когда для этого Господь Бог не создал.

В гостиной было душно, она отворила окно, в чём помогал Иероним, и, ничего не говоря, долгим взглядом изучила Орбеку, как моряк, который опускает лот, проверяя глубину моря, удержится ли на нём корабль.

– Заранее прошу прощения у моих гостей за обед, – добавила она, – я не гнушаюсь добрым обедом, но, увы, сама им даже распорядиться не умею. Не имею к этому таланта хозяйки, которым отличаются иные пани. За готовым сижу с удовольствием, но… если бы не милостивый кузен…

Она указала на Иеронима, которому, кажется, дала это имя, чтобы объяснить его положение в доме.

Молодой человек зарумянился, немного смешался, когда в дверях камердинер с салфеткой объявил, что обед был на столе.

Обеспокоенная пани дома минутку постояла, думая, как распорядиться этой церемониальной процессией для еды, не желала уступить Орбеку пани Люльер, а ей нужно было дать, как женщине, первенство, которое предпочла бы признать за своим миллионным невольником.

Она очень ловко из этого выкрутилась.

– Пане Славский, как лучше знакомый, подай руку Лили, я провожу моего земляка.

Славский, послушный, подвинулся к прекрасной скульптуре, уже улыбающейся ему и с грацией подающей руку, пани Мира схватила Орбеку и наклонила своё свеженькое личико к нему, шепча на ухо, обливая своим горячим ароматным дыханием. Бедный человек чувствовал её рядом и дрожал, не мог найти слов, так был опьянён.

За двумя парами тащился с опущенной головой недавно названный кузеном Иероним.

Столовая зала была круглая, украшенная белым с золотом, стол блестел хрусталём, букетами, кое-где показывался дорогой осколок старого серебряного сервиза. Но каждая вещь казалось оторванной от иного целого.

Около Люльер с одной стороны сидел Славский, с другой Орбека, дальше, естественно, Мира, при ней в подручных Иероним.

Обед, несмотря на объявление хозяйки, был изысканный, не готовил его, по правде говоря, Тремо, но первый его ученик, на этот день выпрошенный.

Также опытная рука выбрала вино из лучших погребов столицы, в которой находились погреба, устроенные самым отличным на свете образом. Орбека, который привык к своей жизни анахорета, к стакану воды, а иногда рюмке доброго вина, испугался настойчивости, с какой ему начали наливать и вынуждать пить.

Об этом особенно заботилась прекрасная хозяйка, которая знала, может, что вино делает смелым, что развязывает уста, что быстрей велит биться сердцу – и что после пробуждения человек сохраняет память своих снов. Невозможно было без неучтивости сопротивляться настояниям. Иероним вставал с бутылкой, не отходил от стула, а красивая ручка Миры также с прелестью Гебы наливала нектар.

А! Эта ручка!

Какую очарование и красоту, как будто таинственную, невыразимую силу имеет женская рука! Самая красивая, самая милая из них, если не имеет красивых рук – это создание несовершенное. Рука говорит, рука дополняет изображение характера, рука есть таинственным знаком, который соединяет в себе целое изображение существа.

Стало быть, по-настоящему красивая рука – рука разумная – потому что есть руки разумные, рука нежная – потому что есть нежные, рука величественная, идеальная бывает только уделом очень немногих.

Рука – это генеалогия женщины, свидетельство её прошлого, пророчество её будущей судьбы. В ней от мягкого эпидермиса, что её покрывает, от цвета, что её украшает, от розового ноготка до мельчайшей подробности всё имеет для исследователя непомерное значение. Есть это иероглиф, в котором преобразование одной маленькой черточки изменяет выражение целого. Кажется, что достаточно красивой ручки, чтобы самая отвратительная женщина показалась восхитительной, когда без неё – ангел красоты кажется некрасивым.

Почему Бог в этих пяти пальчиках, прикреплённых к розовой ладони, столько поместил? Это Его тайна.

Постепенно выходя из состояния варварства, человек, когда от механической работы переходит к всё более облагораживающей, – постепенно теряет первичную руку, чуть похожую на расщиплённую лапу зверя, на косматый кулак гориллы, и делает руку интеллигентную, руку нежную, ловкую, одновременно сильную и красивую. Только племена, давно образованные, могут иметь эти руки, которые подобает назвать аристократичными, и которые есть руками нервов и разума, потому что рука не приходит сразу, на неё, как на тип лица, работают племена и поколения.

Странная вещь, что в человеке сначала облагораживается облик, сперва хорошеют черты лица, а в конце руки.

Есть целые народы, как немецкий, черты физиономий которых уже цивилизованные, а руки ещё ремесленные и земледельческие.

О людской руке можно бы писать книги; мы не удивляемся вовсе хиромантии, потому что хирогнозию мы считаем наукой, подкрепляющей физиогномику, без которой она полной быть не может. Верно то, что кто руки человека внимательно не осмотрит, тот его ещё не знает. Один ужасно некрасивый палец отталкивает и предостерегает, будет там всё красиво, а что-то искалеченного в характере, где рука ещё калека. Кто над этим когда-либо задумывался, не заподозрил нас в преувеличении.

Руку образованного человека Бог дал как предостережение для людей, чтобы его по ней узнали, весь ли такой, каким кажется.

Мила имела руки чудесные, притягательные, белые, очень маленькие, с длинными пальчиками, с ладонями, точно хной покрашенными в красный цвет, но, всмотревшись в них, ручки эти пугали. Были сухие, холодные, эластичные и без чувства. Хозяюшка, несмотря на старание поддерживать их, не могла сдержаться в минутах нетерпения от грызения и обдирания их немного. Более внимательному это могло бы что-то поведать о характере, но Орбека видел только симпатичный крой этих ручек, подвижных, свежих, пухленьких и ловких, как лапки белки.

Неведомо, какие средства в этот день использовала Мира, чтобы стать, как говорила, irresistible, верно то, что была восхитительной, и что по ней не видно было ни малейшего старания, усилия, работы, чтобы понравиться, была чудесно естественной, детски наивной.

Новая Цирцея также сумела опьянить вином и взглядом Орбеку и сделать из него послушное себе создание. Он говорил, улыбался, чувствовал, точно оттаял после долгого прозябания.

Мира немного невежливо забыла обо всех, даже о кузене Иерониме, полностью отдаваясь прибывшему, который в самом деле таких великих стараний не требовал. Бедный человек был уже покорён, связан и приготовлен на безвозвратную погибель. Пани Люльер, которая, несмотря на замечание хозяйки, сделанное перед обедом, очень издалека только знала Славского и не чувствовала ни малейшей охоты излишне к нему приближаться, видя себя, наконец, одинокой, потому что Орбека не говорил с ней даже, поговорила немного с соседом. Иероним забавлялся бутылкой, так как было не с кем.

Сначала пани Люльер немного легко трактовала Славского, полагая, что имеет дело с одним из тех второстепенных существ без интеллекта, разговоры с которым, к каким она привыкла, нельзя будет вести, но после нескольких слов она заметила, что ошибалась. Люльер была созданием поношенным и холодным, но остроумие и разум производили на неё ещё некое впечатление.

Поэтому она с удовольствием повернулась к Славскому, видя, что он её понимает. После несколько слов наполовину тихо завязался более доверительный разговор.

– Что вы скажете о той паре, так занятой друг другом? – спросила она его через минуту. – Скажите мне, потому что я ничего от неё узнать не могла: давно они знакомы?

– Этот пан, мне кажется, второй или третий раз её видит, – ответил Славский, – но есть фатальности и симпатии.

– А! – рассмеялась Люльер. – Вы верите в эти старые басни? О, мой пане! Эти времена, когда женщина в толпе, не зная мужчину, не зная, кто он, могла вдруг в него влюбиться, – безвозвратно миновали. Так мне кажется. И вы не влюбляетесь, и мы не умеем любить. Новизна имеет минутное очарование, мы как дети ищем игрушку, а, когда, разбив её, в середине найдём клочья или отруби, бросаем.

– Но всегда ли только в игрушках эти вещи находятся? – спросил Славский.

– Почти всегда, – отвечала Люльер. – Но скажи мне, – добавила она очень тихо, – он непомерно богатый?

Славский почти издевательски усмехнулся.

– Если вы только отгадываете, – сказал он, – то у вас пророческий взгляд, едва несколько недель назад он унаследовал огромное состояние.

– А! – воскликнула Люльер и поглядела искоса на Орбеку, как бы сама себя испытывая, сумела бы быть к нему нежной.

Мы уже немного обрисовали нашего героя; был это человек немолодой, никогда нельзя его было назвать красивым, имел, однако, в физиономии что-то грустное, милое и был, что называется, симпатичным. Говорила из неё великая резигнация и мягкость. Впрочем, лицо имел одно из тех, что и в молодости не слишком свежее, и в старости не слишком облачное и увядшее. Сразу он не мог понравиться женщине, но можно было к нему сильно и навеки, имея сердце, привязаться. Орбека был до избытка чувствительным существом, хоть от этой болезни всю жизнь разумом напрасно старался вылечиться.

Так прошёл обед, гастрономическую ценность которого только холодная Люльер, гурманка и знаток, была в состоянии оценить. Другие гости были слишком поглощены. Иероним заедал ревностью, хоть иногда до него долетала улыбка Миры, высланная для смягчения его боли; Славский занимался остроумной соседкой больше, чем тарелками, а об остальном нам говорить не нужно…

Рюмки, ловко меняемые, одни уступали другим, вина смешивались, наконец пришли токай и десерт, и встали от стола в том состоянии возбуждения, веселья, блаженства, к которым всегда приводит добрый обед в приятной компании.

Люльер подала руку Славскому, пожав с дивной улыбкой руку подруги; эта улыбка была такой красноречивой, что Мира зарумянилась, – хозяйку взял сам Орбека. Иероним снова представлял одинокий и грустный арьергард. На утешение он был хорошо захмелевший и как кузен дома (недавно назначенный) по дороге себе позволил напевать.

В салон принесли чёрный кофе в настоящих турецких чашках на филигранных подставках.

Иероним не имел лучшего занятия, как выйти на балкон и облокотиться грустно на его поручни, размышляя о ничтожестве женской любви. Люльер думала, что будет любезной, когда оттащит Славского; в углу салона остались Орбека и Мира, наполовину заслоненные зелёными вазонами. Тихим шёпотом протекал разговор, обоим как-то хорошо было, а столько имели бесконечно интересных вещей для рассказа друг другу.

Затем среди этой блаженной тишины со стороны прихожей долетел шум и непонятный шорох голосов. Какой-то грубый, громкий, охрипший, мужской голос, казалось, спорит со слугами и постепенно приближается к салону. Уже были слышны тяжёлые шаги по полу, страшные, как топот статуи командора в «Дон Жуане».

Мира, всегда чрезвычайно чувствительная, едва это дошло до её уха, побледнела, глаза её заискрились, сорвалась с сидения и побежала к дверям, как бы пытаясь предотвратить какое-то неприятное и не впору явление.

Но едва пробежала несколько шагов, этот голос дошёл до салона уже отчётливей. Очевидно, хозяйка пыталась избавиться от какого-то навязчивого пришельца, который вламывался силой.

– Но почему же нет входа, дорогая Мирцу, amour chèri! – воскликнул за теми дверями незнакомый гость.

А через мгновение:

– Ну, что это? Что это? Если бы я был немного захмелевшим, но je suis de bonne sociètè, глупости и неприличия не сделаю. Но пустите! Что это! J’ai donc mes entrèes и не напрасно! Салона от меня защитить не можете, когда…

Тут как бы речь была сдавлена приложенной к устам ладонью, а через мгновение хозяйка вбежала в салон, испуганная, пунцовая, и упала при Орбеке на стул.

– А, что за несносная авантюра… – сказала она с поспешностью, – человек… которого терпеть не могу… навязчивый… и всегда во хмелю… и такой грубиян… а, прошу прощения. Но где же Иероним?

Однако, прежде чем Иеронима удалось вызвать с балкона и докончить эти слова, на пороге показалась очень оригинальная фигура.

Был это немолодой мужчина, в парике, на котором качалась несуразно надетая шляпа-треуголка; одетый по-французски, при шпаге, с кружевным жабо, с пальцами, блестящими от перстней, с красным лицом, опухшим, явно спитым, отвисшими губами, слезящимися глазами, настоящий тип старого гуляки. Хотя он опирался на трость с деревянным набалдашником, качался на ногах. Насмешливо зажмуренными глазками он повёл по собранию.

– Bonsoir la compagnie! – произнёс он грубым голосом. – А это кто? – спросил он, указывая тростью на Орбеку.

Но, подняв трость, он должен был ухватиться за дверной косяк.

– Au diable! Вино великолепное и голову штурмующее не на шутку у этого нашего амфитриона. Pardon! Возвращаюсь с обеда. A, je viens cuver mon vin chez la bonne petite Mira.

Говоря это, он как-то дошёл до стула и упал на него всей тяжестью, аж мебель закачалась.

Нетрудно было догадаться, что человек, который в таком состоянии так смело входил к женщине, должен был иметь на это какие-то права. Мира также чувствовала, как её убило это явление спившегося чиновника. Но – был это один из её поклонников, которого некогда, по-видимому, хорошо общипала, ещё иногда давал из себя выщипывать по золотому перу. Что же тут было с ним делать?

С чрезвычайной самоуверенностью склонилась Мира к уху Орбеки.

– А! Прошу прощения, пан! Это шамбеляниц, мой кровный, грустный человек, с той фамилией! О, мой Боже! Оn abuse de notre faiblesse, не имела никогда отваги выпроводить его. Это человек, которого ненавижу. Прошу вас, в таком состоянии прийти к женщине!

Орбека, уже ослеплённый, мог только соболезновать судьбе Миры, но не вчитывался в глубину этой катастрофы.

Тем временем притянутый Иероним вышел с балкона и, может, не без некоторого чувства удовлетворённой мести увидел шамбеляница, которого случай привёл, чтобы расколдовать так сильно околдованного Орбеку. Пришедший заметил его.

– А! Ты также тут? Правда! Ты тут теперь на службе! Где же la petite? Кто там с ней? C’est du nouveau?

Он покачал головой.

– Мирцу, – откликнулся он, – всё-таки когда приходит старый приятель, из памяти, если не к его сердцу, то к его опорожнённому кошельку, стоит ему улыбнуться. O est-elle? За вазонами. Знаю этот уголок, но мне там бывало тесно.

Люльер, сначала также немного посмеявшаяся этой авантюре, сжалилась над подругой. Грубый гость поглядел на неё, она погрозила ему на носу.

– А! Ты тут! Прошу прощения, не заметил, – махнул себя по голове. – Однако же я вошёл в шляпе, но мне тут всё можно. Мира est une bonne petite.

– Но тихо, ради Бога, – топая ногой, произнесла Люльер, – уважайте…

– Ну, что мне уважать? Гм? Тебя? Farceuse? Или её? Или тех, что бывают? Pardon!

– Шамбелянцу! – крикнула Люльер. – Je vous ferai mettre á la pôrte.

– Ну, попробуйте, на это нужны четыре человека, а столько у вас нет, пожалуй, взяли бы где-нибудь взаймы.

– Что же с тобой стало? – спросила Люльер. – Обезумел что ли?

– Но нет. Я был на обеде у Н. Ха! Был ли это только обед? Нет! Это был завтрак, да, и мы пили… напивались… Выходя оттуда… Кто же меня сюда привёз? А! Приятель… Я подумал, куда пойти; домой не к спеху. Сын мог мне выдумать ту штуку, что Хам Ною, я был бы вынужден его проклинать, а это неприлично. Думаю, а куда же, если не к той маленькой Мирци, которую люблю. А! Слово чести, сегодня мою любовь чувствую помолодевшей…

Люльер дёрнула его за рукав и оторвала кружева. Тот посмотрел на рваные манжеты.

– Ты не права, что испортила мои брабанты, которые дорого стоят. Лулу, дай же мне хоть ручку, когда Мира занята! Ну, дай! Не знаешь, как после вина пахнут женские пальчики. Ну дай! Не укушу!

Люльер, смеясь, подала ему руку, а старик прилип к ней и вздохнул, потом голова медленно склонилась на грудь, руки опустились на подлокотники и, погружаясь в кресло с улыбкой на устах, – уснул.

Иероним поглядывал на это равнодушно, Славский с презрением, которого вовсе не думал скрывать, Люльер с каким-то насмешливым состраданием. Бедная хозяйка плакала, а эти слёзы из глазок, минутой назад блестевших кокетством и весельем, разоружили Орбеку, который всего значения происходившего в простоте душевной даже не понял.

Видя общую озабоченность, Славский взялся за шляпу и кивнул приятелю, ему казалось самой подходящей вещью как можно скорее уйти и избежать новой истории за обедом.

Но этот спешный уход и по такому поводу смешивал все планы Миры. У Миры заранее уже был составлен весь план, на после обеда были заказаны кони для прогулки в Виланов, на завтра тоже какая-то партийка будто бы сама намечалась в Виланове, и так далее.

Затем вдруг прибытие пьяного Адониса позорило её дом, отталкивало человека, для которого хотела выступить во всём блеске и очаровании, раскачало ледяной замок.

Но что же было делать? Удержать казалось опасным, убегать самой из дома – не очень приличным.

– Моя дорогая, – шепнула ей Люльер, приближаясь к заплаканной, – я имею тебе что-то предложить: оставим тут этого грубияна, пойдём, езжай со мной, я договорилась с судьёй С, что встретимся там вечером. Не смею предлагать этим господам, – добавила Люльер, – но если бы были так любезны, то нас бы сопровождали, потому что бедный Иероним останется на страже циклопа, чтобы, проснувшись, не побил тут всё.

Славский поглядел на Орбеку, тот был грустный; не то, чтобы это его поразило, потому что страсть есть наибольшим из софистов, но страдал над досадой, какую испытала Мира, а готов был для утешения её не в Виланов, а в Америку с ней плыть.

– Если пан Орбека хочет ехать, я не препятствую, но меня, дамы, простите, потому что я человек работы, подневольный, и как раз должен…

Орбека поглядел на него, но Славский был невозмутим, пожал приятелю руку с улыбкой и сказал потихоньку:

– Тебя уже, по-видимому, не спасу, – сказал он, – но признаюсь тебе, что меня это утомляет. Я нужен тебе на что-нибудь?

Орбека шепнул:

– Но ты был бы мне очень приятен. Ещё тише спросил Славский:

– Ты там нужен на что-нибудь? Ты ещё мог бы и имел повод отступить. Мой Валентин…

– Но, пан, не баламуть нам пана Орбеку, – шепнула умоляюще Мира, которая плохое впечатление последних минут обязательно хотела исправить поездкой, – прошу вас.

– О! Нет, нет! – сказал Славский весело. – Говорю о делах. Я знаю, что Орбека из-за чрезвычайно важных дел должен был ехать во Львов.

– Но какие же дела могут быть важнее просьбы красивой женщины? – спросила Люльер.

Славский поклонился.

Они потихоньку вышли из салона, в котором над спящим шамбелеяницем стоял Иероним, раздумывая, какой ему штукой отплатят, и сошли по лестнице. Славский снова вёл Люльер, которая, глядя на Лакедемончика, улыбалась, а Мира свои слёзы и горе выливала на лоно нового приятеля.

Орбека был уже так слеп, что, кроме этих слёз, кроме этого горя и мучений, ничего не видел, не слышал ничего, и готов был на самые большие жертвы, чтобы вытереть эти заплаканные глаза.

ROZDZIAŁ VII

Это старая как мир история, грустная как могила… Вспомните Клеопатру, которую невольники приносят завёрнутую тому, которого решила очаровать; Далилу и Самсона, Омфалу и Геракла, и тысячи других классических и неклассических повестей, в которых женщина клала побеждённым у своих ног заранее предупреждённого о её легкомыслии мужчину. Что говорить, когда этот мужчина ни Самсон, ни Геракл, ни Цезарь? Ибо нет ничего более слабого, чем мужчина, которому улыбнётся это счастье, что зовётся любовью, и чаще всего… Вы, наверное, видели в лесах южных стран, на стенах и руинах любовные плющи, опоясывающие стволы, покрывающие руины? Как же нежно обвиваются они на груди своих возлюбленных! Увы! Деревья сохнут в этих объятиях и стены крошатся.

А на верху зеленеет плющ, как красиво поведал Фредро.

Хотя старая это история – того плюща и тех, прошу прощения, стволов, она не менее психологически интересна.

Каждая из таких историй имеет свои новые стороны, что-то, чем от иных отличается, что добавляет к общей истории… любви.

Нам также кажется, что и в той, которую мы рассказываем, найдутся достаточно интересные отступления – хоть, может быть, не так удачно представленные, как мы желали бы.

Прогулка в Виланов, хоть Мира по поводу шамбеляница была раздражённая и гневная в душе, принесла предвиденный эффект. Раздражение делало её более живой, более смелой, более странной, а фантазия и отвага никогда красивой женщине ущерба не наносят.

С этого события она взяла повод, говоря по-стародавнему, для жалоб на Варшаву, столицу, её общество, людей, и отвращение, какое к ним показывала, всё обратилось на пользу Орбеки. Он был жителем деревни.

Люльер только раз прервала её, тихо прошептав:

– Но, жизнь моя, всё-таки если бы тебе приказали закопаться на деревне, ловя тебя на слове?..

Мира сделала вид, что не слышит.

Поздним вечером, отправив около Мокотова коней, они вернулись пешком, не спеша, в Варшаву. Орбека проводил их до дверей дома. Тут уже должны были расстаться, Люльер шла впереди на лестницу, когда хозяйка повернулась к Орбеке.

– Когда увидимся? – спросила она. – Ведь ты должен чувствовать, как я, что мы должны видиться и видиться. Значит, когда? Где?

Было это так неловко, но разве самолюбие не объяснит всегда похвальней неловкость?

– Я должен ехать во Львов? – сказал несмело Валентин.

– Во-первых, что за должен? Есть люди, созданные для дел, пусть они за нас их делают, во-вторых, если бы уж была необходимость, то ты вернёшься. Когда? Скоро?

– Но, не знаю в самом деле.

– Знаешь что, останься.

– Не знаю, – колеблясь, добавил Орбека.

– Люльер от меня убежала, а так была рада с тобой поговорить. Ты пришёлся мне по сердцу. А! Стыжусь, что это говорю, но… не принимай же этого за зло. Завтра, вечером, буду в Мнишковском Саду, приезжай, пан, ведь завтра уехать не можешь.

Так они расстались, но Орбека уже был рабом.

Простая, холодная рассудительность показывала ему эту женщину, какой она была, рисовала её, дом, окружение, общество, Люльер. Этот Иероним, этот шамбеляниц, весь тон, речь, настойчивость… нужно было быть слепым, чтобы не догадаться о прошлом, часть которого заходила на настоящее, и однако, однако, Орбека, слабый, всё себе сумел объяснить с хорошей стороны.

Славский на следующий день не пришёл к нему, так был уверен, что там со своим холодным рассуждением и советами ни на что не пригодится. Это задело Орбеку, но пошёл вечером в Сад, и до поздней ночи остался на разговоре с Мирой, которая так вела дела, что всё ближе, с чрезвычайной ловкостью приближалась к нему. Была она уже так уверена в себе и победе, что с утра этого дня, неизвестно, под каким предлогом, отказала в доме Иерониму, бедному юноше, который служил ей как пёсик и до рубашки разорился ради неё. Хотя она назвала его кузеном, чувствовала, что присутствие этого родственника будет ей мешать, раздражать, отбивать и отталкивать Орбеку.

При расставании с Иеронимом было всё, что присуще разрывам этого рода: слёзы, отговорки, гнев, примирение, ручательства в нерушимой привязанности, признания, просьбы. Иероним, который думал, что был любим, вышел из этого испытания пришибленный, измученный, потеряв интерес ко всей жизни, и в тот же день выехал их Варшавы, дольше в ней жить не в состоянии.

Площадь для нового здания была очищена, ловкая пани даже так распорядилась, чтобы иметь как можно меньше гостей, хотела полностью отдаться великому интересу – ибо был это для неё только интерес, ничего больше.

Сердце не принимало в этом ни малейшего участия, затронулось бы, может, если бы встретило трудности для борьбы, но у неё шло аж до избытка легко; если какое чувство и пробудилось в ней к Орбеке, то, пожалуй, сострадание.

В этот вечер из Сада она велела ему проводить её до дома. У лестницы он хотел с ней проститься, но шли вместе, подавал ей руку, разговор был непомерно оживлённым. На пороге та же история, в салоне просила его отдохнуть; потом почувствовала себя голодной, приказала подать ужин, приглашая на него гостя. Вино снова в нём играло некоторую, хоть второстепенную роль. А потом как-то так вязались, плыли, выплёскивались одни за другими рассказы, что, сидя рядом друг с другом, одни, вдвоём, забылись до полуночи. С балкона видна была луна и деревья, ночь была весенняя, чудесная.

Такие минуты никогда не забываются. Орбека вышел размечтавшийся, пьяный, ослабленный, так, что уже о Львове не думал, решил послать доверенное лицо, а сам поселиться в своём доме на Подвале.

На четвёртый или пятый день Мира пошла с паном Валентином, вот так, из любопытства только, посмотреть, как выглядит тот его дом, и нашла его старым, улицу неприятной, а тут как раз выдалась единственная возможность. После пана С. продавали дворец в Краковском предместье за несколько тысяч, за бесценок.

– Если бы ты его купил, я бы у тебя сразу сняла первый этаж. Представь себе, как бы приятно мне было, ты мог бы поселиться внизу, постоянно был бы ко мне близко, а я такая бедная, недотёпа, что без чьей-либо опеки никогда обойтись не могу.

Орбека смолчал, но спустя неделю дом на Подвале был продан за бесценок, а дворец куплен достаточно дорого; прекрасная пани хлопнула в ладоши, узнав об этом, хотела сразу въехать, но новый владелец просил повременить. Камсетшер обновил и украсил для неё первый этаж, послали за мраморным камином в Италию, за обоями – в Париж, за мебелью – в Вену.

Орбека сразу устыдился своей слабости, но стыд этого рода не продолжается долго, человек осваивается с положением, объясняет себе, лжёт, оправдывая себя ошибками других и… потом… уже с лица сотрёт остатки девичьего срама. Славский отстранился от него, других знакомых он почти не имел, легче ему было в этом одиночестве с ней. Мира же не спешила ради него завязывать отношения, чтобы никто таким лёгким, как ей казалось, человеком не воспользовался.

С чрезвычайной ловкостью, с непомерным инстинктом она постепенно обвивала его сетями. Поддельная великая скромность и боязливость были одним из средств, которые использовала. Орбека не мог ни на шаг продвинуться дальше того, что ему было дозволено при первом знакомстве. Когда весь город считал его за близкого друга Миры, он был только самым близким её слугой. С несмелой натурой, уважающий женщину, он не имел отваги продвинуться на шаг дальше, эта чистая любовь была ему милее всего, а Мира хорошо рассчитывала, что лёгкой для него быть не должна.

Тем временем она старалась утвердить свою власть, а иногда пробовала немного капризы, также очень дественные.

Из прошлой жизни остались ей, кроме неудобных знакомств, таких, как, например шамбеляниц, ещё более страшные долги. Даже во времена наивысшей своей красоты Мира без них как-то обойтись не могла. Было это тогда в хорошем тоне – иметь долги. Купцы охотно давали кредит. Но когда суммы увеличивались, а ничего не плыло, начинали быть докучливыми. Во время знакомства с Орбекой Мира была в довольно неприятном положении по этой причине; напоминали, преследовали её, должна была закрывать двери, но когда разошлась новость, что крупный зверь снова попался в сети, кредиторы притихали, не желая мешаться.

Некоторые, однако, рассчитав время, прикинув обстоятельства, постепенно появлялись снова. Мира не знала уже, как от них избавиться, а не хотела ещё ничего требовать от Обеки, ждала… Он на самом деле был очень услужливым, но она не изучила ещё, какое впечатление на него произведёт сдирание живьём кожи.

Одним из самых ловких и докучливых кредиторов был пан Джоли, экс-француз, модный ювелир, человек, который и в кредит давал бриллианты не самой первой моды, и выкупал за бесценок драгоценности, и деньгами ссужал, и служил посредником в многочисленных деликатных делах.

Джоли, который прибыл в столицу как челядник сорок лет назад, было лет шестьдесят, но ещё был красивый, элегантный и очень живой. Его тучность немного мешала, но чересчур ловко её носил и крепко.

Джоли был в очень близких отношениях с Мирой. Неизвестно, с каких расчётов следовало ему несколько сот дукатов, в доме их не было и двадцати, а доход на три года вперёд был давно съеден.

Одного утра Джоли, которого много раз уже под видом мигрени, прогулки, сна, гостей и т. п., она отправляла от дверей, в этот раз в них долбил достаточно резко. Час был ранний, Мира велела его впустить. Она лежала, свернувшись клубком на канапе, на двух розовых лапках держа не менее розовое лицо. Укладывали её светлые распущенные волосы, она была похожа на херувима.

Восхищённый Джоли остановился на пороге.

– Пани графиня, если долгов не платите, то сами виноваты; как можно, будучи такой чудесно красивой, не иметь миллионов для разбрасывания?

Эта лесть была в то же время нахальством, но кредиторам многое прощается, а лесть как фимиам всегда по вкусу, хоть не очень подобранная.

– Какой ты скучный, мой Джоли, – отвечала Мира, – ради жалких нескольких сот дукатов так мне покоя не даёшь, когда ты у меня тысячи заработал.

– Но, дорогая пани графиня, – сказал Джоли, беря стул и садясь без церемонии, – тут дело идёт не столько об оплате, сколько о договорённости.

– О какой?

– Я хотел знать, что с вами делается. Какие виды? Может, если бы ничего не было, то бы всё-таки что-то нашлось.

– Но оставь меня в покое, – румянясь, отпарировала эксподчашина. – Мне кажется, что иду замуж… и богато.

– А! За кого?

Она тихонечко шепнула ему: «За Орбеку».

– Не знаю, – сказал Джоли, но после минуты раздумья и брошенных вопросов, оказалось, что знал, о ком речь.

– Какую бы ты мог мне великую оказать услугу, а может, одновременно и себе, – шепнула после минутного раздумья Мира. – Много ли тебе причитается?

Джоли достал портфель и прочитал 300 и 256 дукатов.

– Слушай и пойми меня хорошо, – начала она говорить потихоньку с искрящимися глазками. – Тебе следует пятьсот пятьдесят дукатов.

– И шесть, – добавил Джоли.

– Я тебе выдам квитанцию на шестьсот пятьдесят.

– А сто нужно добавить? – прервал холодно ювелир. – Но не имею, слово чести, не имею.

– А! Нет, – смеясь, воскликнула Мира. – Орбека купил дворец после пана С. Первый этаж заняла я, он живёт внизу. Если бы вы пошли с расчётом, так немного резко напирая, будто бы по ошибке, к нему. Вам нет необходимости говорить, что нужно и меня там в розовом и чёрном цвете обрисовать и… в то же время испробовать, какой это человек для дел. S’il lâche son argent facilement; ou…

– О! О! Я понимаю и принимаюсь, – сказал ювелир, – завтра утром дам вам ответ.

Мира хотела его снабдить более обширными инструкциями, но пан Джоли почти этим обиделся, и заверил, что справится, и ни в коем разе ущерба не сделает. Сказав это, он вышел.

Можно себе представить, с каким нетерпением ожидала Мира новостей об обороте этих деликатных переговоров, которые начала для проверки грунта. Какой-то дивной случайностью выпало, что этого дня Орбека, который бывал часто по несколько раз, а всегда почти хоть на минуту должен был каждый день видеть Миру, не пришёл.

Поэтому она допускала, что проверка не удалась, что долг мог устрашить либо оттолкнуть Орбеку, что вся её работа была обращена в ничто. Под вечер разболелась её голова, а когда подошла Люльер, хоть ей ни в чём не признавалась, ловкая придворная легко могла понять по лицу Миры, что её угнетает какого-то беспокойство.

Но узнать не могла. Её это сильно заинтриговало, исследовала, однако, напрасно. Мира сбывала ни тем, ни этим, жалуясь на свет и людей.

Ночь прошла неспокойно, долгое утро было мучительным, в одиннадцать объявили приход пана Джоли. Мира бросилась ему навстречу. Ловкий дипломат имел мраморное лицо, почти ничего из него вычитать было невозможно.

– Что же ты сделал? Говори, что сделал? – воскликнула она порывисто.

– Но, сначала нужно знать, сделал ли я что-нибудь? – отпарировал с улыбкой ювелир.

– Ты безжалостен! Как же это было?

– План, отлично составленный вами, был выполнен с интеллигентностью, – сказал медленно ювелир. – Я пошёл во дворец кислый, нетерпеливый; я говорил в сенях так долго, что, наконец, выманил хозяина. Я сказал ему, что ищу вас, что имею дело, не терпящее отлагательств.

Он начал меня деликатно расспрашивать. Я поведал ему, естественно, на вас жалуясь, что вы из-за вашей благотворительности и посвящения другим вечно попадаете в хлопоты, я поведал, что вы мне должны, но добавил, что вы поручились за бедную семью и т. п.

– А, это отлично! А что же он?

– Спросил о величине долга, холодно. Я начал ему ещё говорить о вас, малюя, как был должен, он, казалось, колебался, потом, умоляя меня о самом строгом секрете, бумажку вашу взял и заплатил векселем на Кабрита.

Будучи у Кабрита, я убедился, что у него лежат там excusez du реи пятьдесят тысяч дукатов, но Кабрит мне говорил, что все голые магнаты, унюхав эти деньги, уже на часах. Если бы вы хотели меня послушать и вывезти его отсюда… потому что его, несомненно, оберут, а эта операция, – добавил Джоли с поклоном, – должна быть предоставлена вашим красивым ручкам.

Мира улыбнулась, сердечно поблагодарила Джоли, который наговорил ей любезностей, остроумий и, наконец, ушёл. Орбека пришёл поздно, но в хорошем настроении, с привычной своей покорностью и мягостью. Мира уже знала, что щипать его можно безнаказанно, была спокойной. День прошёл в домашней тишине на сладких беседах. Орбека остался до вечера. Немного выводило из себя прекрасную пани то, что, дойдя до положения друга дома, иного, казалось, не желает, не надеется. Был несмелый и простодушный аж до смущения, трудно было бедной женщине самой броситься ему на шею.

Он уже брался за шляпу, когда Мира, прощаясь, грустная, почти расплакалась сразу, а через минуту хорошо разревелась и получила спазмы. Это, естественно, задержало уходящего, но он ни о чём не догадался… Приводя в себя ослабевшую, он почувствовал, что она его сильно оттолкнула. Пан Валентин смешался и испугался, что мог чем-то заслужить её гнев, не понимал, что случилось… Она плакала, наконец из-за слёз добылись слова:

– Неблагодарный! Жестокий! О, Боже мой! Он меня не понимает.

Как по нити выкатился разговор, полный драматизма.

Мира приказала ему идти и не показываться больше на глаза; призналась, что он опасный, проговорилась ему с тем, что весь город обращает на неё внимание, что их разгадали, что понесла по его причине тяжёлый вред репутации. Орбека сам не знал, что с собой делать и как объясниться.

– А! – воскликнул он. – Разве, пани, не видишь, что я влюблён, что я сошёл с ума, что обо всём на свете забыл из-за тебя?

– Но что же будет! Что же будет с нами?! – прервала Мира. – Однако же мы так остаться не можем, моё имя… эти отношения… свет.

– Вина моя и не вижу иного спасения, как… удалиться, – сказал Орбека. – Прикажешь, пани…

Мира не могла ничего понять.

– Ты знаешь, – прибавил он, – что я женат.

– Как это? Когда был развод и жена твоя пошла за другого?

– Да, – отвечал потихоньку Валентин. – Но я клялся ей добровольно и как честный человек клятвы ей нарушить не могу. Чувствую себя связанным ею до смерти. Я не пан сердца, но должен быть паном моего слова и клятвы.

Был это, наверное, софизм, но по-своему очевидный для честного человека, Мира ещё не могла его понять, наконец, испугалась, видя, что расчёт на брак, ежели был не фальшивый, то добиться цели было гораздо труднее, чем казалось.

– Но ни церковь, ни закон, ни обычай не требуют от вас…

– Да, я сам только требую этого от себя, – сказал Орбека, – и сказанное слово всё-таки сдержу. Прости мне, пани, – воскликнул он, становясь на колени, – что я безумец, посмел, не в состоянии жениться, отдать тебе это бедное сердце… Великой для меня будет жертвой отпустить тебя, но вижу теперь, что это неизбежно. Навсегда моё сердце, мысли, желания остануться с тобой, но я… я завтра еду…

Молния не могла бы сильней поразить неловкую Миру, чем эти слова; в одно мгновение надо было сменить всю стратегию, план, и привязать к себе этого человека, если не обетом и присягой, то жертвой и счастьем.

Наши читатели, наверное, кроме того, уже составили хорошее мнение о Мире, чтобы без труда не догадаться, что могла справиться в самом безнадежном случае.

Несомненно то, что на следующей неделе экс-подчащина, которая так боялась клеветы, мнений, слухов, без колебания дала новый повод для них, занимая первый этаж дворца, в нижнем этаже которого поселился пан Орбека.

ROZDZIAŁ VIII

Наверное, по той причине, что апартаменты там были более обширные и удобно позволяли принять большое число гостей, Мира открыла свой дом, прекрасно устроенный на великой стопе, затмевая самые замечательные тогдашние панские дворы. Нужно ей признать, что имела много хорошего вкуса, и что деньгами ловко умела распоряжаться. Общественность узнала в то же время, что на Миру упало миллионное наследство после какого-то дядюшки, если не американского, то, равно как они, золотоносного. Это объясняло перемену шкалы жизни.

Что касается пана Орбеки, тот был таким невидимым, что мало кто знал о его существовании. Съёмщица первого этажа вскоре потребовала несколько покоев внизу для слуг, поэтому пан Валентин размещался в нескольких жалких комнатках со двора и там закрытый, почти одиноко проводил свою жизнь. Бывал он в салонах наверху, но избегал по большей части многочисленных собраний и развлечений. Нехватку хозяина дома заменял Иерноним, который вскоре появился снова, и пара молодых людей, в его отсутствие принятых временно адъютантами. Было очень весело, жизнь текла тем приятней, что этот достойный Орбека ни в чём помехой не был. Чтобы собой не компрометировать такой достойной дамы, он скрывался, делался малюсеньким, казалось, просит о прощении, что живёт, и что смеет проживать под одной с ней крышей. Чувствовал всю свою вину.

Поэтому жизнь устроилась как можно удобней для Миры, которая, выплатив старые долги, живо делала новые, не теряя времени. Фальшивая позиция Орбеки, который её очень чувствовал, сделала то, что ни надоедать, ни слишком показываться, ни быть навязчивым не мог. Позволяли ему разве что милость, и как бедному нищему бросали крошки со стола.

Признаем, что кому следует: Мира была весёлой, любила развлечения, нуждалась в жизни, молодости, смехе, забаве; Орбека был грустный, немного скучный, чувствительный и никогда, может, два характера любовников хуже подобраны не были. Он избегал света, она его искала, он нуждался в одиночестве, она – в шуме; он жил всем сердцем внутри, она снаружи видимостью. Поэтому сразу после первых дней должен был наступить постепенно вид развода и половинчатая жизнь, потому что каждый для себя искал необходимых условий: Орбека – тишину, Мира – шум. Всегда он был возле неё, тем более теперь, когда снова поставила дом на стопу роскоши, которая приманивает паразитов и на много неприятных обстоятельств делает людей слепыми и глухими. Поэтому делали вид, что верили в её наследство, что не видели Орбеку, что всё было в порядке.

До этого свободного поведения не дошло сразу; в первые дни после заселения во дворце они дольше бывали вместе, двери для навязчивых были закрыты, они имели свои одинокие часы. Валентин пробовал научить её жить искусством, литературой, разговором, домашним спокойствием, но увы – напрасно. Мира временно давала себя заинтересовать, притянуть очарованием слова, музыки, но вскоре она начинала выглядывать в окно, и настораживала уши на уличный шум и движение, хваталась наконец за шляпу, должна была выезжать, убегала из дома, не без жалоб на дружеские обязанности, на скучных людей и т. п. Действительно, одиночество с ним, с его серьёзностью и торжественной грустью представлялось для неё вскоре непереносимым, а привязанности к этому исчерпанному сердцу самые большие жертвы, самая горячая любовь выработать не могли. Она была молодой ветреницей, он чересчур старым и замкнутым в себе, слишком важно и серьёзно понимающим чувство, его обязанности и счастье, какое оно давало.

Вскоре самой природой обстоятельства в их совместной жизни сложились таким образом, что как можно меньше могли быть друг с другом. С утра у Миры были дела, купцы, модницы, письма, едва хватало времени на приветствие и ловкое требование денег, которых для неё никогда достаточно не было; редко обедали вместе, потому что она часто имела приглашённых гостей, которые Орбеке были не симпатичны, поэтому она избавляла его от досады лицезреть их, но не хотела, так как её развлекали, променять их на него.

После обеда прибывали снова другие гости, потом ехала в свет на вечер и ужин, а он её туда сопровождать не мог, или принимала у себя модников и модных дам. Только когда это всё разъезжалось, пан Валентин приходил на каких-нибудь полчаса, но Мира была уставшая, зевающая, чаще всего говорила о вещах, которые его вовсе не занимали; жаловалась на усталость и скоро отправляла его. Он был рад, что мог с уважением поцеловать кончики её пальчиков – ему так мало было нужно! Только заблуждаться тем, что был любимым.

Это заблуждение Мира умела поддерживать, потому что её вдруг охватывало угрызение и беспокойство, опасение, как бы его не потерять, и когда чувствовала себя виноватой в долгом равнодушии, легко играла комедию привязанности, страсти, нежности… Падала ему в ноги, обсыпала его ласками, а бедный человек уходил обрадованный в слезах.

Жил потом долго этим пожертвованием, разбирая его в тишине.

Смеялись над ним на дворе его королевы, но он о том ничего не знал; она, однако, сама обманывая его потихоньку, играя в различные романы, в интриги, закрученные на все стороны, при себе не позволяла слова сказать против него. Делом его не раз пренебрегала, но имела тот какой-то пункт чести, что велела уважать его.

Эту жизнь рассеянную, легкомысленную, всегда вне дома либо в толпе, умела Мира, однако же, объяснить Орбеке, обрисовать ему как самую невинную на свете.

Во лжи она была несравненно искусной, была в ней настоящей актрисой; рассказывала ему с самыми большими, самыми правдоподобными подробностями выдуманные сцены, небывалые, которые сразу создавала, с таким искусством, что можно было поклясться, что, должно быть, были правдивые. Она рассказывала о людях, которых не существовало, о не случавшихся событиях, о себе, о Варшаве, то, что ей удобным было для представления ему себя в лучезарном идеале. А так как Орбека с тем её светом, в котором она жила, не имел никаких отношений и не мог удостоверить рассказы, не подозревая их даже, не думал о том вовсе.

Он непоколебимо в неё верил, и она могла внушить ему, что ей нравилось. Ему уже даже казалось не раз, когда, уставшая, она посвящала ему полвечера или несколько часов дня, что она постепенно отрывается от привычки развлечений, от любви к шуму.

Так проходили долгие месяцы, нам нет надобности описывать их подробную картину; из тех данных, какие мы бросили, каждый о них легко догадается.

Орбека, всё больше закопавшийся, сидел в своих двух тесных комнатках внизу, как бы на милости в собственном доме, достаточно униженный людьми, которые едва ему прислуживать хотели, хотя всю эту роскошь, растущую каждый день, он оплачивал.

Его состояние, за исключением домов, целиком реализованное в капиталы, лежало у банкиров до востребования, чтобы пани могла этим свободней распоряжаться; также без раздумья бросала прекрасная Мира деньги в окно, и не было фантазии, которой бы не угождала.

Она первая в Варшаве напала на счастливую идею посылать стирать бельё почтой в Париж, другие дамы, престыженные тем, что это им первым не пришло на ум, потом ей подражали. Мира утверждала, что бельё, стиранное в Варшаве, пахло мылом и прачкой, и что особы деликатных нервов, носить его не могли. Все модницы позже выкрикнули, что от этого только болели… и Париж начал поддерживать весь большой свет столицы. Некоторые из мужчин даже пошли по этому красивому примеру.

Другие избытки трудно перечислить. Двор поддерживался на очень прекрасной стопе, имели вид маршалка двора, француза, камердинера также из-под Сены, четырёх лакеев в ливреях, двух возниц, кроме того, женское окружение пани было многочисленное, а кухня, кроме шефа кастрюль, изобиловала помощниками. В конюшне из экономии держали только десятерых необходимых коней, потому что Орбека сам всегда ходил пешком… Он и Нерон, который постарел как-то в Варшаве и скучал взаперти, одинокие, отбывали долгие прогулки.

Счастье пана Валентина было совсем особенного разряда, оно выглядело на грусть и боль. Как молнии перерезали их минуты безумия, восхищений, экзальтации, но назавтра, отделавшись и накормив своего пана, Мира вылетала снова и между вчерашним счастьем и завтрашней тоской не было ни малейшей связи.

В Варшаве Орбека мало кому был знаком, считался чудаком и не притягивал к себе никого. Ежели случайно появлялся в салоне на верху, то, пожалуй, чтобы выручить Иеронима и быть посланным в буфетную или посаженным за фортепиано для развлечения дилетантов.

Особенная вещь, эта Мира, которая играла с таким чувством Бетховена, вовсе играть не любила, музыка восхищала её на минутку, но работать над ней не могла. Едва начинала одно, хваталась за другое и, ничего не поняв, бросала вскоре, уставшая, откладывая более суровую работу на завтра. А завтра ни на что времени не было, приносили новое платье, появлялся новый поклонник… хотелось какой-то незнакомой роскоши.

Во всём каприз ею правил абсолютно, головка, открытая четырём ветрам, была сумасбродной, сердце спало, или давно уже было умершим.

Если бы не чрезвычайное послушание и мягкость Орбеки, не раз бы уже, может быть, дошло между ними до спора, но этот бедный человек имел характер, созданный для обмана, верил, во что хотели, и лишь бы не потерять дорогих иллюзий, готов был на всё.

Уже почти год прошёл с того времени, как Мира переехала в купленный дворец на Краковском, когда одного утра Орбека, который почти никогда гостей не имел, услышал стук в дверь. Через мгновение, довольно удивлённый, он увидел на пороге давно, очень уже давно не появлявшегося Славского.

По правде говоря, они встречались на улице, кланялись друг другу издалека, иногда перекидывались несколькими нейтральными словами, но капитан явно бывшего приятеля избегал, а Орбека не привык никому навязываться. Это посещение сильно его удивило, он сердечно был благодарен за него Славскому и приветствовал его с живой радостью, потому что уважал его и любил. Озадаченный Славский оглядел более чем скромное жилище анахорета.

– Что же ты в своём собственном дворце такой тесный выбрал себе уголок? – спросил он.

– Я? – сказал немного обеспокоенный Орбека, не желая выявить правды, потому что у него пани на свой двор всё уже забрала. – Я… ты знаешь, люблю жизнь скромную, не могу жить обширно… так привык и так мне лучше.

Славский ничего не отвечал.

– Знаешь, – отозвался он через минуту, – здесь немного душно, что, если бы вместе пошли пройтись в Саксонский Сад, или в Аллеи?

Действительно, комнатки были загромождены и давно не проветривались.

– Очень охотно, – сказал Орбека, – мне это доставит великое удовольствие… я просил бы тебя на завтрак… но… признаюсь тебе, что я из-за свободы и удобства один ем в привычном месте, поэтому можем пойти вместе.

– Я уже позавтракал, – ответил Славский, – но буду тебя сопровождать как свидетель.

Орбека добавил ещё, что сегодня предпочитает не есть, потому что чувствует себя не очень здоровым, и вместе вышли.

Когда они миновали шумную улицу, Славский взял его под руку, вздохнул и так сказал:

– Ежели ты сохранил ко мне прежнюю приязнь, прости мне, что не прошенный, а, наверное, также и неблагодарный, должен по долгу совести вмешаться в твои дела.

Позволишь говорить с тобой искренно, и, как бы ты не принял то, что скажу, не считай мне этого за зло? Есть грозные раны, к которым лекарь друг, хоть бы крик боли вызвал, должен прикоснуться.

Орбека сильно зарумянился, но молча только пожал руку приятелю, а спустя минуту раздумья сказал несмелым голосом:

– Мой дорогой, об одном прошу, не меряйте своей меркой чужое счастье. Несмотря на видимость, может, для людей непонятную, странную, я счастлив…

– Но если это счастье основано на лжи? – спросил Славский.

– Если я им добровольно живу, как правдой, чем мне это вредит? – спросил Валентин.

– Значит, ты не хотел бы, чтобы тебе глаза открыли? – сказал Славский.

– Была бы это услуга вовсе не дружеская, – сказал Орбека, – что мне от мучительной реальности, когда я счастлив мечтой? На что мне пробуждаться?

– С моей стороны мне это кажется долгом… дела дошли до этой степени.

Орбека начал заметно дрожать, лицо его побледнело, он опустил глаза, казалось, боролся с собой, молчал.

– Я предпочёл бы, чтобы ты не начинал этого, – сказал он, – но раз ты бросил такое многозначительное слово… пробудил во мне сомнение, привёл в беспокойство… будь что будет, лучше уж чарку выпить до дна, хоть горькая… а может, также в ней самой, против твоего сомнения, услада найдётся.

– Дай-то Бог, но я сомневаюсь, – сказал Славский. – Ты меня знаешь, я надеюсь; ты видишь, что я год молчал, не навязывался тебе ни с советами, ни с предостережением… не пробовал даже лечить болезнь, с которой тебе хорошо… Из этого уже можешь заключить, что не тороплюсь вдаваться в твои дела, а в целом в чужие, я должен иметь очень важные побуждения для перемены в поведении.

– Так я заключаю, – сказал Орбека, – но выдерживают ли эти побуждения мою критику и мой взгляд на них, – это вопрос. Поговорим.

– Да, по-мужски, смело, откровенно, открыто, – добавил Славский, – будь мужественным. Начну с того, как я дошёл до некоторых подробностей, потому что это мне немного объясняется из моего холостяцкого образа жизни.

Ты хорошо знаешь, какие щуплые я имею доходы, и что повседневным трудом должен жить со дня на день. Не удивит тебя то, что, кроме лекций рисования, с которыми трудно, как неплохой счетовод, имею место контролёра в банкирском доме Кабрита.

Орбека покраснел и смешался.

– Поэтому через мои руки проходят все кассовые деньги. Значительнейшая часть твоих капиталов помещена у этого банкира, остальное у Теппера и Шульца. Все эти дома в курсе дел своих общих клиентов. Таким образом дошёл я невольно до подробного подсчёта твоего наследства. Ты знаешь, какого его сегодняшнее состояние, после года скромной жизни, какую ты ведёшь? Ты дал Мире право неограниченно распоряжаться своими капиталами, ты спросил её, знает ли она, сколько вы съели в течение одиннадцати месяцев?

– Не знаю, – сказал Орбека, – догадываюсь о цифре очень высокой, но не превосходящей, наверное, или не на много, процент от капитала.

– Было бы это слишком удачно, – отвечал Славский, – ты имел пятьдесят тысяч червонных злотых, приросло бы тебе две тысячи пятьсот процентов, но как тебе кажется, сколько из пятидесяти убыло? Не считая долгов, которые ещё, кроме того, должны найтись…

– Но если бы я потерял десять тысяч дукатов, допускаю, – воскликнул Орбека. – Значит, что же?

– Ты потерял пятнадцать из капиталов, – сказал Славский, – cela va rondement, ещё несколько таких лет и не останется – ничего.

Славский ожидал произвести огромное впечатление этим балансом на Орбеку, неизмерно удивился, увидев его мягко улыбающегося со стоическим спокойствием, без следа малейшего волнения. Он остолбенел…

– Друг мой, – сказал пан Валентин, ведя его дальше, – то, что ты мне говоришь, меня ничуть не пугает. Я слишком старый, чтобы заранее не предвидеть, что счастье той разновидности, как моё, по своей натуре хрупкое, не может продолжаться долго. Но три года блаженной мечты, не достаточно ли этого? Я счастлив!

– Ты счастлив? – воскликнул Славский. – А поэтому мне не остаётся ничего другого, только просить у тебя прощения и уйти с распиской престыженному. Но позволь ещё добавить тебе два слова: не понимаю этого счастья, ты слепой, глухой?

– Как это? – спросил Орбека. – Ни то, ни другое… и зачем бы мне это пригодилось? Говорю тебе, что я счастлив.

– И веришь этой женщине? И ничего не видишь?

– А что же я должен видеть?

– Что? Я спрашиваю тебя… с чего начать и начинать ли открывать тебе глаза… но совесть приказывает – должен. Всё-таки вся Варшава удивляется твоему непонятному ослеплению, ты один…

– Вся Варшава заблуждается, – прервал Орбека живо. – Мира ветреница, любит развлекаться, не обращает внимание на мнение, потому что чиста на совести, люди могут её подозревать, наговаривать, она о том не заботится – а я в это не верю.

Славский стоял с заломанными руками.

– Дорогой Валентин, – сказал он, – мне тебя жаль, но, раз коснувшись раны, вынужден быть безжалостным… Иероним, который был её возлюбленным, вернулся и теперь домочадец. Шамбеляниц… не выходит от неё… ездит с ней, красуется ей… но…

Тут Славский оборвал речь.

– Говори до конца, – сказал Орбека, – уже нечего меня щадить.

– Но, повторяю тебе, вся Варшава болтает о том, – добавил Славский. – Шамбеляниц три месяца назад снял жильё рядом с твоим дворцом. Из будуара Миры пробили в великом секрете дверь в его покой, покрыли занавесью! Люди, которые там работали, проболтались, впрочем, шамбеляниц со своей стороны эту дверь не скрывает и показывает всем, хвалясь ею как триумфом. Ювелир Джоли рассказывает тем, кто хочет слушать, что бриллиантовое ожерелье, которое она носит, было куплено у него за две тысячи дукатов шамбеляницем. Нужно ли мне говорить тебе больше! Тебя подло надувают, высасывают, позорят и ты даёшь собой пренебрегать, добровольно, делая себя посмешищем людей. Ради Бога!

Дорогой Орбека, опомнись, приди в себя, страсть понимается до некоторой степени, но такое добровольное в ней забвение, такое ослепление… такое безумие…

Орбека стоял, меняясь, дрожа, а из глаз показывались слёзы; видно было, что слова Славского в его лоне подняли страшную бурю. Только гнев стрелял из его глаз.

– Друг! – воскликнул он. – Ты нож мне вбиваешь в грудь, что бы враг сделал худшего?

– Я хочу тебя вылечить!

– Я неизлечим… это всё ложь! Это ложь!

– А если бы это всё было правдой, если бы тебя эта женщина обманывала?

Орбек закрыл глаза.

– Я без неё жить не могу! – воскликнул он.

– Ежели так, – холодно отозвался Славский, – забудь, что я тебе о том говорил, прошу прощения у тебя… от этого уже нет спасения.

– Да, – добавил через минуту Валентин, – нет спасения нот этого… пока меня, доведённого до сумы, не выпихнут на улицу… Тогда сяду ещё под окном, чтобы смотреть на неё, чтобы видеть её проезжающую, чтобы поймать её улыбку по дороге, не для меня предназначенную.

Славский в молчании пожал плечами, с сожалением пожал его руку и хотел уйти, Орбека его задержал.

– Подожди, – сказал он, – не гневайся на меня, я бессильный, я обезумевший, имей милосердие… прости…

– Что же мне тебе прощать? За что я мог бы гневаться на тебя? – сказал медленно Славский. – Сжалюсь, ничего больше… Если бы я имел какое-то на это право, схватил бы тебя силой, оттянул, спас, может быть!

– Спасённый, я бы умер, – ответил тихо Орбека, – я в ней живу. Верь, это фальш, это интриги… но если бы это всё было правдой, если бы я своими глазами видел измену… не имел бы силы… пожалуй, умереть!..

Не говоря ни слова, Славский сжал ему руку ещё раз и тихо пошёл, оставляя его на лавке, на которую упал, обессиленный.

В старой липовой аллее просидел так Орбека, разрываясь с мыслями и чувствами, потом уставший, онемелый потащился машинально домой. Было уже послеобеденное время, когда он пришёл; его, естественно, не ждали, у пани были гости, а после стола сразу на нескольких каретах они направились в Саксонский Островок на полдник. До поздней ночи она не собиралась вернуться. Но это был день, как есть иногда дни в жизни, необычный со всех взглядов.

На двор пани Миры несколько месяцев назад взяли прямо из деревни скромную и тихую девушку, несчастную игрушку всего двора, достаточно красивую и очень обаятельную Анульку.

Несмотря на красивое личико, гибкую фигурку, очень притягательное выражение лица, Анулька была почти калекой. В результате какого-то случая в детстве она хромала немного на одну ножку. А хотя скакала очень ловко и это едва было видно, прозвали её Хромой, и под этим именем была известна больше, чем под её собственным. Жертва непослушной дворни, Анулька работала за всех, терпела, толкаемая, униженная, и даже у панов лакеев не имел никакой милости. Была слишком боязливой и скромной. Воспитанная в убогой шляхетской хате дедом и бабкой, некогда изнеженная внучка, она была смолоду цветущая, любящая, сердечная, но не терпела шума, забав и бесстыдства, какое тогда деморализировало слуг наравне с панами. Сидела также у углу над работой, все ею прислуживались, и плакала целые дни, потому что вся эта жизнь поражала её, пугала. Хотела бы убежать, а кровные её вынуждали остаться, чтобы от неё избавиться, и думая, что ей что-то в городе попадётся.

Анулька тогда была вынуждена смотреть на своеволие, закрывать глаза на непонятные для неё сцены, и немного покоя покупать тяжёлой работой.

В доме Орбеки было в обычае, что ни один из панов лакеев никогда не соизволил ему послужить; спихивали эту обязанность на сторожей, на девушек, на кухонных мальчиков. Он никогда на это не жаловался. С некоторого времени Анулька, которая хорошо видела положение несчастного человека, задетая какой-то милостью и симпатией к нему, может, каким-то более живым чувством, которое пробуждает часто сострадание, почти одна принялась за всякие услуги для Орбеки. Никто на это не обратил внимания, потому что все рады были сбросить на неё это. Орбека мало когда даже смотрел на Анульку, но ему эта её тихая, вежливая, предупредительная служба была милой, он невольно чувствовал в ней немного сердца, хотя не подозревал, чтобы его там могло быть так много.

Было его в действительности больше, нежели мог ожидать. Анулька жадно принималась за всякие услуги для пана, и хотя редко с ней говорил, рада была хоть видеть его издалека.

В действительности ни чем иным её к себе бедный человек не притянул, только выражением измученности, тихой резигнации и грусти. Есть достойные души, для которых они являются непреодолимым очарованием… но как таких душ мало! Чаще всего грусть пробуждает отвращение, негодование, усталость – простые смертные бегут от них как можно дальше.

В этот день, хотя было уже поздно, Анулька зашла случайно на кухню за обедом, когда вбежал слуга и воскликнул:

– Вот только теперь вернулся этот старый зануда, когда все поели! И неси ему в его покой, чёрт знает, где шляется!

– А если не пришёл вовремя на обед, – сказал кухмистр, глядя на часы, – то, видно, в еде не нуждается; и нечего ему дать, только объедки.

– Разве он что-то иное привык есть? – спросил слуга. – Только это ему и даётся…

– Пусть побудет один раз голодом, это научит соблюдать часы, – сказал кухмистр. – Я что, для него буду до ночи сидеть? Впрочем, пусть идёт к дьяволу, как не напомнит, не дам, а как напомнит, на это есть объедки, пусть грызёт кости.

– Постыдитесь так говорить! – прервала Анулька.

– Ну, чего нам стыдиться? Разве он здесь пан? Или что? Я его не знаю, – воскликнул кухмистр, – меня пани приняла и платит…

– И мне также, – сказал парень, садясь на лавку, – разве я должен знать, вернётся ли он!

– Это моё дело – обед приносить, – отозвалась хромая, – только дайте его мне, прошу.

– О! О! Подлиза! – сказал повар. – Рекомендуешься к сухому пеньку.

– Говорите что нравится, я прошу обед!

Дал себя как-то сломить пан кухмистр, слил остатки и совсем неинтересную еду поставил на поднос, который Анулька понесла как можно живей. Она потихоньку вошла в покой, накрыла столик, сняв с него осторожно книжку, поставила тарелку с супом и тарелочки поменьше, покашляла, ждала.

Орбека сидел онемелый, с глазами, уставленными в сад, не слыша ничего и не видя. Анулька с удивлением заметила, что глаза у него были как бы заплаканные, ей очень жаль сделалось несчастного. Она закашляла второй раз, он не обернулся, звякнула тарелкой, только тогда он увидел, что ему накрыли на стол. Какая-то грустная улыбка пробежала по его устам. У Анульки, глядя на него, навернулись на глаза слёзы.

– Поешьте, пан, что-нибудь, – шепнула она потихоньку.

– Благодарю тебя, ничего мне есть не хочется, – сказал он охрипшим голосом.

– Но вы ничего не ели.

– Не могу!

– Может, вы больны? – спросила она.

– Да, может, больной, но это пройдёт, это пройдёт… это ничего…

– Может, для вас что-нибудь другое сделать? Принести?

– Нет, нет, благодарю, ты добрая девушка, моя Анулька… ты одна…

Но сдержался, не докончил, что-то подумал, взял кошелёчек, достал несколько дукатов и протянул Анульке руку.

Та аж отступила, зарумянившись.

– А, прошу вас! – воскликнула она живо. – Вы сказали, что я добрая, и сразу хотите мне за эту доброту заплатить. О! Не делайте мне этой неприятности, прошу.

Орбека удивился и устыдился. Но… хотел объясниться.

– Спрячьте уж эти несчастные деньги, – почти плача, воскликнула Анулька.

Не было способа, пан Валентин, пристыженный, тихо извинился.

– Есть пани? – спросил он.

– О! Нет, все выехали на Саксонскую Гряду.

– А в покое пани нет никого? – спросил он. – Мне нужно туда войти… за книжкой.

– В который покой? – спросила Анулька.

– Как это? Почему? – прервал Орбека.

– Да, потому что пани один покой всегда закрывает.

Это поразило Орбеку, потому что раньше никогда ни один заперт не был, но, боясь дать заподозрить себя людям в недоверии, замолчал.

– Ну, это не нужно, – сказал он, – ничего, уже ничего.

Анулька ещё долго блуждала: собирала обед, суетилась, потом, видя его таким погружённым в грусть, вышла.

Но через четверть часа вбежала назад.

– Прошу вас, покой был закрыт, – воскликнула она спешно, – но пани, видно, забыла ключ в двери, и можете войти.

– Благодарю! – сказал Орбека.

После выхода Анульки он какое-то время боролся с собой, наконец, как бы толкаемый незнакомой силой, побежал по лестнице, прямо в тот таинственный покой.

Он уже потихоньку приближался к двери, когда увидел, что она немного приоткрыта, и услышал изнутри доносящиеся весёлые женские смешки. Были это две гардеробщицы пани, которые, также пользуясь оставленным ключом, осматривали, видно, укрытие; услышав шаги, они выбежали, смеясь до упаду, когда заметили Орбеку, и исчезли.

Валентин стоял ещё на пороге, неуверенный, что предпринять, потом снова, почти невольно, вошёл в будуар.

Этот покойчик, в котором для формы был коврик для молитвы, был красиво украшен, ничего в нём на первый взгляд ни таинственного, ни странного не показалось. Клумба из ваз заслоняла один уголок, за ним был проход; ведомый инстинктом, Орбека вошёл туда и… увидел в стене ловко скрытую, но достаточно, однако, заметную, дверь, которая не могла вести куда-нибудь, только в соседний дом, потому что этой стеной кончалась каменица. Всё-таки этого, когда покупал дом, не существовало.

Достаточно было её увидеть, чтобы найти подтверждение рассказу о шамбелянице, Орбека почувствовал себя убитым, в голове у него зашумело и почти бессознательным он вернулся, но на лестнице ему пришла какая-то мысль, он отступил, пошёл ещё раз, дверь покоя закрыл на ключ, а ключ спрятал в карман. Потом как пьяный от боли, гнева и жалости, пошёл к своим комнатам, бросился в кресло и начал плакать.

Беда мужчинам, которые плачут!

Мужская слеза с кровью, пожалуй, должна пролиться на великую жертву, никогда – на омовение повседневной боли жизни: есть она сокровищем, которым разбрасываться не годится.

Женщина ими живёт, муж ими умирать, пожалуй, должен.

Тот, кто на собственную судьбу проливает слёзы, есть осуждённым; не хватает ему той энергии, которая должна сопровождать вождей жизни, управляющих. Слеза есть приговором, который говорит: ты подавлен. Только над чужой недолей нам разрешено пролить слезу – да и та… должна идти с рукой, вытянутой для помощи. Лучше и правильней – проглотить её, а несчастному помочь.

Однако Орбека плакал. Это его украшает в нашем мнении. В его положении кто-нибудь другой был бы пронизан гневом и возмущением, он разжалобился, не над собой, но – над ней. Страдал над её падением больше, чем над своей недолей.

Сколько он так часов просидел, рассчитываясь со своей совестью, обвиняя только себя, весь грех перекладывая на свои плечи, чтобы его снять с её плеч, он сам не знал.

Когда уже прилично стемнело, Анулька принесла ему свечу, поглядела на измученного, и, видя его таким страшно побледневшим, спросила пару раз, что с ним, и, не получив ответа, вышла, испуганная и неспокойная.

Пани не возвращалась до поздней ночи, уже было около часа, когда, провожаемая какой-то целой бандой весёлых товарищей до ворот дома, она вышла из кареты и, напевая, вбежала по лестнице. Поздняя пора позволяла допустить, что Орбека уже лёг спать, не подумала даже об одиноком, и, позвав служанку, направилась в спальню. Неизвестно, какая необходимость заставила её дёрнуть за ручку будуара; найдя его запертым, рассеянная, она была уверена, что его сама как обычно закрыла, и ключ имела в кармане. Но, несмотря на самые старательные поиски в платьях и карете, нигде его не нашла. Поэтому была в каком-то очень плохом настроении.

Во всяком таком несчастном хозяйстве каждая такая пани должна иметь доверенную, панну респектову, приятельницу, служанку. Без этого в разветвлённых интригах обойтись трудно. У Миры также была верная Юлька, которая, хотя несколько часов назад смеялась у прикрытой дверочки с другими, и не щадила, издевательски насмехаясь, своей пани, – служила ей, льстила и доносила. Видя Миру в таком плохом настроении и догадываясь о причине, когда другие вышли, она потихоньку показалась на пороге, кладя палец на уста.

Мира догадалась о какой-то тайне и велела приблизиться.

– Что там? – спросила она.

– Вы ищите ключ от будуара? – тихо шепнула Юлька.

– Ну да, я потеряла его где-то, это меня гневит, у меня нет привычки что-нибудь терять, завтра нужно будет попробовать слесаря.

Юлька махнула рукой.

– Я уж должна вам всё рассказать, – сказала она быстро, – ведь комната сегодня была не закрыта, ключ был в двери.

– Но где же он?

– Всё же я это лучше знаю, потому что видела, как Агатка и Анулька полетели туда шарить.

– Они там были? – воскликнула Мира.

– Были, я едва их оттуда выпроводила.

– Значит, кто же забрал ключ? – спросила она нетерпеливо.

– Пусть пани мне позволит докончить, – говорила тихо Юлька. – Пан (тот снизу) вернулся домой поздно, не знаю, отчего-то грустный, таскался по всему дому, пришёл и в этот покой, посмотрел, словно чего искал, а потому, я уверена, он ключ и забрал.

– А! Я несчастная! – ломая руки и выдавая себя, крикнула Мира. – И видел дверь… видел…

– Какую? – спросила, прикидываясь неосведомлённой, служанка.

Мира поглядела только и пожала недоверчиво плечами – ложь Юльки была неловкой.

– Слушай, – сказала она, – вот тебе десять дукатов, иди немедленно в соседний дом, к шамбеляницу, нет времени, ни секунды; скажешь ему от меня, чтобы через четверть часа эта несчастная дверь была забита, замурована; что хочешь, как хочешь, но чтобы открываться не могла. Делай что хочешь, я полагаюсь на тебя; дай мне шаль, я иду вниз.

Она поглядела на часы.

– Постараюсь, – добавила она с хладнокровием, – остаться внизу полчаса, может, дольше… потом приду на верх, но тогда дверь должна быть уже забита, заклёпана.

Когда она это говорила, её глаза горели, она живо дышала, но страх уже прошёл, опасение убежало, была уверена в себе, поглядела в зеркало, почувствовала себя восхитительной. Набросила пурпурную шаль с пальмами на плечи, задержалась на минуту, думая на пороге, погрузив голову в ладони, и… пошла.

Орбека сидел ещё ошеломлённый, с дрожащими устами, на том самом месте, где упал, вернувшись сверху, когда в его дверь постучали, он ничего не услышал. Мира вошла и с прыжком бросилась ему на шею.

Её движения, физиономия так были пронизаны чувством, выражение лица столько имело правды, что нужно было, зная обстоятельства, склонить голову перед отличной актрисой.

Орбека, видя, что она направляется к нему, отскочил, точно увидел призрак, словно наступил на змею.

Мира остановилась.

– Что с тобой? Ты болен? – воскликнула она.

Валентин молчал, глядя на неё.

– Но объясни же мне, что это значит? Отступаешь от меня, когда я желаю вернуться к тебе? Молчишь? Смотришь, точно на меня гневаешься. Смилуйся!

– Что со мной? – выговорил Орбека, едва в состоянии произнести эти слова. – Что со мной?

И бросил ей ключ на стол.

Мира, точно ничего не зная, ни о чём не догадываясь, смотрела, мастерски разыгрывала остолбенение, удивление, жалость, словно над безумным. Не узнавала ключа.

– Что же это? Какой это ключ? Объясни же мне эту загадку? Орбека долго молчал, был смешан этим спокойствием.

Мира стала ближе присматриваться к ключу, ударила по карману и вдруг начала ужасно, чрезвычайно, несдержанно смеяться.

Она упала на кресло с этим смехом, прекращала смеяться, судорожный смех охватывал её снова, пыталась говорить – не могла, металась, топала, будто бы желала его обнять, но это превосходило её силы. Орбека смотрел, стоя, на неё, качающийся, неуверенный, начиная уже подозревать себя, что был сумасшедшим, что сошёл с ума. Смех внешне искренний, страстный, резкий, пустой разлетался по покою с выражением наивности и откровенности, по-настоящему мастерски подхваченными.

Наконец, заплакав от этого смеха, Мира начала говорить, но иногда пустое веселье ещё прорывалось.

– А! Теперь я уже знаю, что это значит, – сказала она, – я забыла дверь закрыть по невнимательности, ты пошёл, открыл вход в соседний дом, припомнил, что рядом как раз стоит шамбеляниц, и дьявол ревности схватил твоё сердце в свою когти! В самом деле, я могла бы возмутиться, серьёзно разгневаться навеки за такое какое-то странное объяснение вещей в самом невинном свете.

Орбека стоял, теряя самообладание.

– Откуда взялась эта дверь, сейчас тебе объясню, – говорила медленно Мира. – Ещё прежде чем шамбеляниц остановился в этом доме, раз были мы с судьёй К. в моём будуаре, для осмотра моего коврика для молитв, который как раз пришёл ко мне из Парижа. Я заметила, что староста на этот угол постоянно оборачивал глаза, подходил, приглядывался, наконец пальцами стены начал ощупывать. Меня это удивило, я пыталась расспросить; сначала он ничего поведать мне не хотел, выкручивался, баламутил, наконец, прижатый мной, он признался, что знал, что этот дом в бытность прошлого владельца имел проделанный из его кабинета, обращенного теперь в мой будуар, проход к пани С. Я не хотела верить, мы начали спорить. Судья упирался, мы побились об заклад. Но что же стало! Дверь существовала в действительности! Судья схватил раму и оторвал. Дверь была открыта. Я тут же, возмущённая, испуганная, послала в соседний дом, не желая тебе ничего о том говорить, и оказалось, что очень правильно.

Слушай же, ты можешь сам убедиться в том, что двери с той стороны нет вовсе, потому что без следа была замурована. Оставили её, видно, заклеив, с этой стороны, или из невнимательности, или из недостатка времени. Вот вся эта страшная история, из которой, может, кто-то что-то слепил, видя, что ко мне шамбеляниц рекомендуется!

А ты, – добавила она грустно, играя роль жертвы, – а ты… на малейшее подозрение, не имея никакой веры ко мне, несмотря на столько доказательств привязанности, подозреваешь меня сразу же в этой гнусной, чёрной, грязной измене! А! Это ужасно! Да, – воскликнула она яростно, – может, я это заслужила, принимая это положение, в котором нахожусь, но по крайней мере не от тебя…

Здесь, очевидно, подобало плакать, и Мира расплакалась. Орбека, самый счастливый из людей, упал у её ног, прося прощения, и примирение после некоторого сопротивления, гнева, упрёков, закончилось всплеском страстной нежности.

Орбека не пошёл даже наверх удостовериться в рассказе, прекрасная артистка слезами, выражением лица убедила его в своей невинности. Он сам был неблагодарен, он один виноват! Он преступник, что смел подозревать саму невинность!

Потом, зевая, пани вернулась на верх, где её ждала давно дремлющая Юлка, и велела раздеваться.

– Дверь забита, – шепнула служанка.

– Это хорошо, но видишь, даже этого было не нужно, это хороший, спокойный человек.

И рассмеялась сама себе, пожимая плечами, а служанка посмотрела на неё и ушла, с настоящим восхищением к начальнице.

ROZDZIAŁ IX

Назавтра Орбека, которому очень было важно, чтобы отмыть своё божество от несправедливых подозрений, сам побежал искать Славского, но дома его не нашёл. По городу крутился напрасно, судьба хотела, что не мог его встретить, вернулся поэтому домой, но торжествующий, весёлый, и не замечая даже с какой насмешливой миной смотрели на него люди. Хотя недавно Мира пережила такую грозную отповедь, даже ни на один день не изменила режима жизни, имела вчерашние обязательства, обещанные свидания, прогулки, обед, ужин, так что допоздна не было её дома. Возвращаясь, однако, наверх, она признала правильным на минутку своим присутствием прояснить келью отшельника. Вошла в неё вся благоухающая, лучистая, разогретая разговором и испарениями чужой весёлости, истинная вакханка, но очаровательная и весёлая. Она бросилась на чёрное кресло Валентина, жалуясь на усталость.

Он улыбнулся.

– Твоя это вина, – сказал он, – повторяю тебе это сто раз, а ты меня слушать не хочешь, рассеянная, на вид весёлая; жизнь, брошенная в добычу людям, счастья не даёт. Каждая из вас, когда устанет от безделья, думает, что этот свет зовётся развлечением, сумеет её насытить, но эта ваша забава есть как изнуряющий напиток, который пробуждает ещё большее желание…

– Потому что ты мужчина!

– С этой точки зрения каждая из вас может быть мужчиной, – говорил Валентин, – но нужно подумать и поверить, что в глубине того, что вам кажется развлечением, только бесцельность и пустота, а в это как раз поверить не хотите. Я иначе понимал жизнь, где-то в стороне, в тишине, жизнь вдвоём с искусством, с книжкой, с природой… Но ты, ты в этой жизни уже не выдержала бы долго, у тебя привычки.

– Да, признаюсь, я имею плохие привычки, а ты знаешь, как человек легко их приобретает. Сама чувствую, что меня это не развлекает, не насыщает. Что же? Однако к этой нездоровой пище привыкли уста мои.

Орбека вздохнул.

– Выедем отсюда по крайней мере, – сказал он, – перестанут говорить. Подумают, что клевета.

Мира, которая была вполне сторонницей путешествий, заколебалась, что-то её, видно, в Варшаве задерживало.

– А! Не сейчас ещё, по крайней мере… не теперь… позже… поедем охотно…

– Как хочешь! – сказал послушный Валентин. – Видишь, что я не требовательный, и однако, позволь мне хоть раз похвалиться собой – трудно придумать более неприятного положения, чем моё. В собственном доме я как чужой и едва терпим, что-то наподобие невыносимой старой вещи, которую прячут за штору. Я почти никогда тебя не вижу, люди тебя крадут у меня, ты для всех целый день, для меня редкой минуткой, и то, когда устала и нуждаешься в отдыхе. Мне часто не разрешено показываться наверху, потому что есть тот или этот из гостей, в отношении которого моё присутствие было бы компрометирующим, впрочем…

Валентин замолчал. Мира была в течение какого-то времени немного обеспокоена, чувствовала справедливые побуждения этих упрёков, а не могла позволить, чтобы ей их делали. Измеряла только свою силу и мощь, чтобы спасительный оборот придать этой грустной речи; поскольку она ни в коем разе не хотела быть побеждённой и уйти без триумфа.

Её лицо несколько покрылось тучками, морщинками, грустью, туманом гнева, уста задрожали.

– Это правда, – отвечала она медленно, – ты рисуешь своё положение такими отчётливыми красками, что трудно не признать их правду. Это правда. Я так невыносима, что не могу изменить жизнь, ты такой бедный, что не хочешь к ней привыкнуть, стало быть, зачем тебе быть несчастным? Я на это не вижу иного спасения… только расстаться, да, расстаться.

Последнее слово она произнесла с отлично разыгранным чувством. Валентин, которому не пришло в голову, что она могла быть доведена до такой крайности несколькими словами, брошенными из открытого сердца, удивился и испугался.

Исподлобья кокетка мерила его косым взглядом, думая, покинуть ли опасное испытание, или продвигаться дальше до его края.

Орбека стоял, колеблясь только, как попросить у неё прощения; она заметила, что ничего не угрожало, и начала говорить дальше:

– Скажи только слово, завтра меня тут не будет, как птица потрясу крыльями и улечу… Я – твоя помеха, бремя, крах, увы! Я себялюбивая, недостойная… чудачка.

Говоря это, она встала. Орбека был всё более смешанный, хотел уже броситься к её ногам, просить прощения, когда Мира, рассчитав, что может растянуть сцену, а потом ею воспользоваться, вдруг встала, прикрыла глаза платком и выбежала, хлопая за собой дверью.

О, бедное ты, человеческое сердце! Не раз, не раз в жизни ты даёшь обмануть себя, чувствуя обман, так тебе нужны вера, надежда и любовь! А искать их где-нибудь в другом месте, как в человеческом сердце, не умеешь. Сто раз преданный, ты возвращаешься к тому высохшему источнику за новым мучением, которое есть новым удовольствием. Разум указывает тебе эту плохо прикрытую лохмотьями фальш, нагота которой светится через рваные дыры поношенного покрытия, и однако… идёшь как птица в силок неумелого ловца, который любовью вводит тебя в заблуждение.

Орбека остался внизу в отчаянии, Мира побежала к себе, мало обеспокоенная всей этой историей, потому что была слишком уверена, что она окончится её победой.

Едва она вышла, постучали… была это навязчивая Анулька, которая шпионила за болью бедного пана, из сострадания к нему, как муха, которая летает над огнём, когда в нём другая сгорает.

– Какой-то пан хочет увидеть вас.

– Какой это пан? – спросил Валентин, и сразу на мысль ему пришёл Славский.

– Просить его.

Дверь отворилась, это действительно был Славский, который, узнав дома, что его искал Валентин, думая, что нужен ему, немедленно прибыл. По взгляду он ни о чём догадаться не мог. Они подали друг другу руки.

– Я тебе нужен? – спросил он.

– Да, – ответствовал хозяин, – но по многим причинам… я хотел бы поговорить с тобой где-нибудь в другом месте… не здесь.

Славский с состраданием на него посмотрел.

– Капает дождь, – сказал он, оглядываясь.

– Зайдём, куда хочешь, – отвечал Орбека, – в первую попавшуюся кофейню или кабак. Пойдём.

Они немедленно вышли.

В Варшаве уже в то время расположение к игре в бильярд повлекло к основанию нескольких таких мест, в которых рядом с бильярдом были разные напитки и закуска. Не всегда, но иногда по какой-то случайности собиралось там и не совсем плохое общество, хоть по большей части такое, которое до высшего света столицы доступа не имело. Но случалось разное, потому что захмелевшие паны не очень обращали внимание, где потом докончить свои оргии. Иногда ради фантазии искали как можно более захудалые шинки – это принадлежало к элите и хорошему тону.

Недалеко от дворца Орбеки было как раз одно из самых приличных таких заведений, принадлежавшее услужливому итальитянцу, который – как говорили – умел понравиться разной молодёжи и старым, а был очень вежливый… Валентин со Славским вошли в боковой незанятый кабинет, примыкающий к главной зале, в которой было несколько довольно оживлённых групп, очень громко разговаривающих и смеющихся.

Орбека начал с точного повторения всего вчерашнего случая, разговора с Мирой, её прекрасной победы. Славский молчал на это… Позже приступил к сегодняшней сцене.

Для человека холодного, смотрящего на это сбоку и убеждённого в характере Миры, вся эта ловкая игра была открыта. Славский в ней читал, но должен ли был открывать глаза тому, кто их добровольно держал закрытыми?

– Я ничего тебе уже больше не скажу, – произнёс он после минуты раздумья, – я убеждён, что если бы ты застал у неё шамбеляница в необычную пору, а дверь открытою, ещё эта женщина смогла бы тебе объяснить, что она невинна, а ты преступник, она – жертва, ты – палач.

– Значит, ты не веришь? – спросил Орбека.

– Не верю, не обязательно из-за тех или иных более или менее дающих себя объяснить обстоятельств, – сказал Славский, – но так как знаю её прошлое, её характер…

– Но это была клевета, ты предубеждён.

– Окончим это, – прервал Славский, – прости, что побеспокоил, не о чем уже говорить… дело окончено.

Замолчали.

Судьба имеет порой странные фантазии. Среди этой минуты молчания из залы несколько раз послышалось громко, несколько раз повторённое имя Миры, фамилия Орбеки и шамбеляница. Валентин побледнел, хватаясь за стол. Славский, желая его избавить от напрасной досады, начал спрашивать, но Орбека подбежал к двери, приказывая ему молчать.

В зале мужской голос, немного хриплый, разглагольствовал, среди вторящих ему смешков… слова доходили до их ушей очень отчётливо.

– Есть же созданные на то люди, – говорил незнакомец, – чтобы их обманывали даже такие ветреницы, как та Мира, побелённая, раскрашенная, и уж, сказать по правде, не такая даже свежая и молодая, чтобы для неё по шею в грязь лезть хотелось. Я этого Орбеку не знаю, но это идиот, глупец, которого бы в дом сумасшедших следовало посадить. Что эта женщина с ним вытворяет! Шамбеляниц, который, несмотря на то, что влюблён, в смертном грехе бы проболтался, и не может сдержаться, чтобы не болтать, сегодня уже на ухо признался приятелям, что вчера дверь открыли, что ночью её замуровать должен был. Смеются, начиная от Бляхи до предместий все… а тот… добрая душа, просит прощения у своей Дульсинеи за неслыханное подозрение!!

Не найдётся милосердный человек, что бы ему глаза отворил. Для всего рода мужского позором есть его унижение.

Славский поглядел на Валентина, который стоял, слушал и, задрожав, бросился на кресло… пришёл к нему, тот был наполовину бессознательный.

– Но ради Бога, мужайся! – воскликнул он. – Сама судьба принимается за твоё спасение, вырви же себя из этого пекла… имей отвагу, имей решение – убеждаешься всё-таки!

Орбека ничего не говорил, был как убитый.

– Что мне делать? – спросил он, дрожа.

– Что? Немедленно уходить, собирать вещи, выехать и, не видя её, порвать… ежели с ней увидишься, не отвяжешься от неё; я знаю тебя, она тебя убедит, в чём захочет.

– А если она невинна? – проговорил через минуту Валентин, бросая на приятеля умоляющий взгляд.

Славский с сожалением пожал плечами… был одновременно гневный и тронутый.

– Я потерял голову, – начал Орбека, – не знаю уже, что делать, распоряжайся мной… что хочешь прикажи – исполню.

– Идёшь со мной, ко мне, – сказал Славский, – я еду за твоими вещами и бумагами, и если хочешь, буду сопровождать тебя туда, куда хочешь… Отпуск у меня в кармане.

Валентин ничего уже говорить не мог, но дал себя потянуть… прошли через многочисленное собрание первой залы, вышли на порог, хотели сесть в фиакр, когда вдруг Орбека вырвался, сделал знак рукой и убежал… в сторону своего дома. Славский, который уже одной ногой был в экипаже, обернулся… покивал головой и, разочарованный, пошёл домой.

Тем временем беглец, которого тянуло сердце, или, не знаю, какая-то страсть, прибежал прямо к себе, наверх… наполовину безумный. Люди, что видели его вбегающим, стояли изумлённые. На счастье, в покое не было больше особ, кроме Люльер, поверенной и приятельницы… и прекрасной Миры, сухой голосок которой, насмешливый, слышался издалека. Не из желания подслушать, потому что таким шпионством гнушался, но из-за какого-то страха Орбека сдержал шаги, собираясь войти в покой, из которого до него доходили голоса.

Как будто в ответ на вопрос или жалобу Люльер говорила Мире.

– Всё это мило, красиво, но это какие-то чрезвычайные вещи, которые кажутся мне более грозными, чем тебе. Если бы ты имела дело с человеком нашего света, обычаев, представлений, жизни, можно бы по крайней мере предвидеть события… но по своей собственной вине ты выбрала создание дикое, одинокое, наверное, сильных страстей, замкнутое в себе, не знающее света… а с такими людьми он n’est jamais sur de rien. Всегда это кончится катастрофой. Они это принимают всерьёз.

Что-то невыразительное отвечала на это Мира. Орбека слышал только сухой смех, сопровождающий слова и – вдруг вошёл.

Мира, которая лежала на канапе, немного вздрогнула… но обе женщины в своей жизни были слишком привыкшими к сюрпризам, чтобы не уметь сдерживать впечатления. Поглядели только друг на друга.

Валентин имел отвагу войти, и всю её исчерпал на этот последний шаг. Стоял как вкопанный…

– Вы больны, – спросила Люльер, – что так странно выглядите?

– Я? Да, я действительно болен… очень болен.

– Тогда почему лучше не ляжешь, чем как привидение людей пугать? – отозвалась с гневом Мира.

– Как раз решив лечиться, – сказал задетый этим тоном Валентин, – пришёл с вами попрощаться.

Люльер, поняв из самого тона, к чему клонится, живо встала.

– Не хочу быть свидетелем такой грустной сцены, – воскликнула она, – и ухожу.

Она непомерно живо завертелась, и шелест её шёлкового платья постепенно исчез в отдалении. Таким образом, они остались вдвоём, одни, и в течение долгого времени Орбека не мог найти слов. Мира думала ещё, что это будет дальнейшее продолжение сцены, вызванной ею самой – была, поэтому, спокойно за результат.

– Хотя я добродушный и меня легко обмануть, – отозвался наконец Орбека, – даже у такого легковерия, как моё, есть границы.

– И о чём же идёт речь? О чём? О чём? – выведенная из себя, бросая ему ключ, отозвалась Мира. – Иди и убедись.

– Мне даже это не нужно, – ответил Валентин, – я уже убедился… Шамбеляниц по всему городу разнёс историю замурования двери ночью… я слышал своими ушами в публичной кафейне смеющихся над этим.

Мира вскочила с канапе, на котором лежала, слишком хорошо знала шамбеляница и Орбеку, чтобы этому не поверить; в голове только искала уже отговорки, средства, какой-то лжи, будучи уверенной, что несчастный, дрожащий голос и лицо которого красноречиво рисовали страдание, схватится за самую слабую ветку.

– Пане мой! – воскликнула она. – Не укоряй меня за чужие вины… послушай… подумай… а потом сделаешь, что тебе нравится… бросишь меня, несчастную, в жертву людской клевете, на несчастную добычу, на отчаяние сердца, которое без тебя не выживет!

Да, то, что я тебе говорила вчера, было правдой, но не всей. Я не хотела тебя беспокоить, признаваясь во всём, хоть клянусь тебе… я невиновата!!! Эту несчастную дверь шамбеляниц велел отбить, я слышала в один вечер стук, убежала, наделала шуму… Велела её с моей стороны забаррикадировать. В чём же я виновна, что этот человек мстит мне, бросает теперь на меня клевету?

– Ты хочешь, чтобы я его убил?! – воскликнул Орбека, который уже остыл, и дал первому выражению боли побороть себя.

– Делай с ним что хочешь, убей его! – воскликнула, имитируя слёзный стон, женщина. – Но не обвиняй меня. Отпусти, если хочешь, брось… не осуждай, однако же… Я невинна, я тебе клянусь, что невинна!!

Дольше ей даже не было нужды доказывать свою невиновность. Валентин сам встал перед ней на колени.

– Завтра мы едем за границу… я тут минуты не останусь дольше! – отрезал он с горячкой.

– Немедленно, ежели прикажешь, – отвечала женщина. Назавтра действительно Славский из публичных слухов узнал, что пан Валентин Орбека и Мира выехали в Италию. Дом был закрыт. Взяли с собой только одного слугу и… по какой-то случайности, по причине слабости фаворитки, Анульку.

ROZDZIAŁ X

Около года потом не было о них вестей, только как контролёр Кабрита Славский убеждался, что героически черпали из кассы. Между тем летели дукаты, и капитал Орбеки так вдруг уменьшился, что можно было думать, что его, пожалуй, в других банках перемещает за границу.

Шамбеляниц надел траур, в обществе в течение нескольких дней шептали и говорили, Люльер страдала над потерей доброй подруги, а потом… потом, как и всё, забылось и стёрлось!

Только достойный Славский не забыл о приятеле, несчастьям которого сочувствовал, а, вычитая из банкирской книжки каждый расход его состояния, страдал над ним, потому что видел в этом всё большее преобладание кокетки, которая безжалостно пожирала свою жертву. К несчастью, от этой продолжительной горячки не было никакого лекарства на таком расстоянии.

Прошёл год…

Однажды Славский возвращался уставший со своей повседневной работы в скромную одинокую квартирку на третьем этаже, когда ему на пороге служанка снизу (поскольку собственного слуги Славский не имел), отдала визитную карточку, неразборчиво написанную на серой, грязной бумаге. Поначалу он даже почерк распознать не мог, таким был удивительно изменившемся, по подписи догадался, что карточка была от Орбеки, который вызывал его к себе – в Отель на Краковском.

Непонятным было для Славского, почему он остановился в отеле, минуя собственный дом. Из письма догадываясь о болезни, он безотлагательно побежал. Ему указали комнату внизу, довольно неудобную и тёмную. Орбека лежал на кровати, света не было, он поднялся к Славскому, но, на ногах удержаться не в состоянии, упал бессильный. Двое приятелей обнялись в молчании; когда затем слуга принёс свечу, Славский поглядел на лицо Орбеки и ужаснулся… Был это другой человек; дряхлый, сломленный, поседевший, едва дышащий… с дивно сверкающими глазами, в которых временами пролетало как бы некое безумие.

– Что с тобой? Когда ты вернулся? – спросил Славский.

– Видишь, я болен, я один… – он покивал головой, – да… один… догораю. Я прибыл сегодня утром, но только что выспавшись, я мог найти несколько слов, чтобы написать.

– Но почему ты остановился не в собственном доме? – спросил Славский.

– Но дом давно продан, – отрезал Орбека, – и этот, и во Львове и всё, и всё…

– На что? Почему? – воскликнул Славский.

– Были расходы… долги… – тихо начал Орбека.

– Ты имел капитал у Кабрита?

– Кажется, там также ничего не осталось, – сдавленным голосом отвечал Орбека, – или почти ничего.

– Не знаю, давно книг его не видел, а в любом случае ты должен это лучше знать.

– Да, да, – покачивая головой, сказал Валентин, – ничего не осталось, ничего, кроме горечи, жалости, грусти и ненужной жизни.

А! Правда, – добавил он через минуту, – однако же я должен ещё, возможно, иметь ту моё деревеньку, вернусь туда подыхать.

Говорил он это с равнодушием отчаявшегося человека, которого уже ни что есть, ни что станет, не интересует. Славский, сидя, смотрел на него с сердечным состраданием.

– Ну что? Как? Расскажи мне… как до этого дошло?

Валентин поднял голову.

– Не знаю, смогу ли, и стоит ли, я сильно ослаблен, жизнь исчерпал этим несчастным счастьем.

– Ты хорошо его теперь назвал, – прервал Славский, – это даёт мне надежду, что ценой великих душевных, сердечных и финансовых потерь ты опомнился и прозрел… что вылечился.

Орбека поднял на него слёзные глаза, и горячую, пылающую ладонь положил на его руки.

– Друг! – сказал он. – Ты не знаешь, что такое страсть, не знаешь, как она ненасытна, покуда пресыщена не будет, как нелогична. Ещё сегодня, если бы она кивнула, вернула бы мне жизнь, я бросился бы к ней через пропасть, пошёл бы за ней в ад!

Славский жалел, что задел за такую болезненно звучащую струну – раны были ещё слишком свежи… не смел спрашивать больше, но Орбека ожил от обновлённой боли, ему нужно было посетовать, говорить, и он сам прервал молчание.

– Всё тебе расскажу, – сказал он, опуская глаза, – ты лучше всех знаешь грустные истории нашей жизни в Варшаве, сам первый уведомил меня, что делалось в этом нашем несчастном доме. Я хотел её вытянуть из этой лужи, оторвать от этих людей, которые могли, если не какие-нибудь права иметь на неё, то вооружиться её собственным прошлым против неё. Я думал, что перемена страны, места, окружения, одиночество вдвоём благотворно повлияют на её характер.

Не раз даже во время путешествия мне казалось, что это сердце, а скорее эта голова, обеспокоенная мечтами, прояснялась от более светлых мыслей… под влиянием новых впечатлений. Мне казалось, что она чувствует себя счастливой, что желала тишины и начинала её любить.

Но это продолжалось только мгновение… малейшее случайное влияние событий повергло начатую постройку в щебень; какой-то бал, шум и толчея людей, вид столицы бросили её в этот кипяток, в котором по привычки была как в своей стихии… он был ей нужен для жизни, она чувствовала себя в нём возрождённой.

Может быть, она хотела работать над собой, чтобы измениться, но продолжительная борьба превосходила её силы; справиться не могла.

Сначала поехали в Медиолан, потом в Геную, откуда я повёз её тем чудесным берегом моря, над пропастями, в Пизу. Я думал, что вид этой величественной природы, эта поэзия Божьих созданий, это море лазури над головой и ногами, эти великие картины, среди которых человек уменьшается, а сердце растёт, подействуют также на её ум и чувства, на воображение, оторвут от заинтересованности в легкомысленных и детских забавах. Я ошибался – то, что меня восхищало, её едва могло от сна сдержать; она боялась одиночества, вершин, пропасти, разбойников, скучала, зевала, иногда гневалась на меня, что я её тянул в эту чудесную пустыню, не любила природу, потому что сама была искусственным существом.

Прибыв в город побольше, она на мгновение оживилась, испугала меня смелостью, а скорее дерзостью, с какой, оголодавшая, она искала новых знакомств, не глядя на стоимость людей, дурачилась, таща меня за собой как невольника на цепи.

Что я вытерпел, узнавая ближе это сердце, в котором всегда искал таинственных глубин, а находил холодное дно зеркала, отражающего всё, что её окружало, этого рассказать не сумею.

Что же ты скажешь? Ничтожество. Я любил её; за месяц страданий одной улыбкой она притягивала меня к себе, просила прощения. Я забывал, что она делала вчера, гневался только на себя, на себя принимая всю вину, мою непутёвость!

От Генуи, несмотря на красоту окрестностей, она быстро устала – хоть нашла себе и местных, и путешественников, с которыми легко завязала знакомство – мы поехали дорогой Корниша в Пизу. За нами потянулся какой-то англичанин, которого она поймала одной улыбкой и несколькими словами. В грустной Пизе она не выдержала трёх дней, мы поехали во Флоренцию, англичанин за нами.

Не знаю уже, почему ей так понравилась Флоренция; мы должны были нанять там целый дворец, устроить двор, экипажи, ливрею, и нашей роскошью мы удивляли даже англичан. Фантазии её были страстью, могла завтра гнушаться тем, что сегодня сильно желала, но когда чего желала, то должно было статься. Итальянцы были от неё в восхищении, звали её la piccola principessa, меня же, несмотря на гнев и сопротивление, не иначе как Превосходительством… правда, что мы это почтение дорого должны были оплачивать – деньги текли как вода, а крали и обирали нас как богатых на каждом шагу.

Мира, едва устроившись во дворце, потребовала виллу, расположенную в долине Арно; я должен был не нанять (потому что она не терпела нанятого жилья), но снова купить виллу, потом эту пустошь обставить, сделать воздух ароматным, поднимать, потому что, несмотря на прекрасную архитектуру, сад, виды, была это руина страшная. В этой Италии, под солнцем которой разогревается камень и приобретает золотистый цвет, где мрамор созревает веками, стены уничтожаются быстрее, чем где-нибудь в другом месте. Через несколько лет плющи, травы, деревья расслаивают её, опускают, съедают. Наша вилла была княжеской, рисунком и кроем, но почти заново её пришлось строить. Я сделал из неё игрушку, думая, что она полюбит её, потому что поначалу говорила, что там на всю жизнь хочет поселиться. Я стелил гнездо, размечтавшийся, счастливый. Но когда уже всё было закончено, Мира остыла, хвалила, восхищалась, а покинуть совсем дворец во Флоренции не хотела; поэтому мы держали два двора, проводя по несколько дней попеременно в городе и на вилле. Кроме нашего вездесущего англичанина, который меня непередаваемо обременял, пришлая молодёжь, местные господа льнули к нам, привлечённые роскошью дома, представительностью жизни и обаянием той женщины, которая, когда хочет, бывает чарующей, непобедимой.

У нас дома и вокруг нас был первейший свет. За границей достаточно иметь много денег и толику видимой воспитанности, чтобы попасть с этим всюду. В Италии (в те времена больше, нежели сегодня, может быть) достатка хватало за всё.

Кто-то из иностранцев в шутку говорил о том, что хотел с другим побиться об заклад, что за несколько тысяч дукатов купит каждому, кто захочет, титул князя. Поразило это Миру, голова её загорелась, она подхватила мысль и придумала на ней новый план. Решила вынудить меня, чтобы я на ней женился, приобрёл итальянское княжество и осел в Тосканском.

Слёзы, гнев, ласки, нежность, всё было рассчитано на эту цель, но – напрасно… О женитьбе речи быть не могло, потому что я дал торжественное слово себе, что пока несчастная, которая была моей женой, жива, ни с кем не связывать себя новым браком.

Она совсем на меня разгневалась, пробовала насмешку, равнодушие, пробуждение ревности, угрозы, что меня бросит – на этом одном пункте она нашла меня непоколебимым. Я падал ей в ноги, просил прощения, но слова нарушить не хотел, а, сделав это, я считал бы себя нечестным человеком.

Когда наконец она потеряла надежду, что сможет довести меня до этой цели, она сбросила все маски, стала странной, раздражённой, презрительной, а в то же время как бы специально, самым безумным образом расточительной. Пожелала совершить морское путешествие, я должен был арендовать корабль специально для нас. На нашем коче плыл англичанин и трое или четверо приглашённых иностранцев. Так мы посетили Корсику, Эльбу, Неаполь, Сицилию, доплыв даже до Мальты; кто знает, может, мы бы продвинулись к Греции, если бы сильная буря, продолжающаяся два дня, во время которой мы были в настоящей опасности, не склонила её к скорейшему возвращению.

Из Рима, где мы потом просидели несколько недель, мы снова вернулись на виллу в Арно.

Чрезвычайные расходы, которые, поддаваясь всё более странным требованиям, я должен был сносить, исчерпали мои сбережения так, что я сам о скором их конце не догадался. Ускорило крах помещение нескольких тысяч дукатов в руки хитрого итальянца, который её сбаламутил, обещая золотые горы, а через два месяца обанкротился и сбежал.

Я объявил Мире о том, что дальше невозможно вести подобную жизнь, но она на это только пожала плечами, назвала меня невыносимым старым скупцом и вовсе не подумала ни о какой перемене. Англичанин, которого она долго водила за собой, отстранённый или остывший во время морского путешествия, в Мальте покинул нас, но во Флоренции сразу несколько кандидатов нашлось на его место.

По правде говоря, я повсюду ради приличия сходил за мужа, но это вовсе свободы ей не смущало, своим ближайшим она сама потихоньку признавалась, что мы только близкие родственники, но ничего нас не связывает между собой.

Из всех, которые добивались её милости, в это время как-то заметней притягиваемый ею, уже точнее для того, чтобы меня заменить, был старый грек, флорентийский банкир, некогда моряк и обогатившийся купец, человек без образования, грубоватый, смешной, мерзкий, но сыплющий золотом как мякиной на сердечные фантазии. Проведя значительную часть жизни в самой обычной толпе, жаждущий удовольствий жизни, которые ему воображение рисовало в новых блёсках, Радипуло достаточно потешно играл роль большого господина. Купил себе титул барона, два или три ордена итальянских областей, которым устроил кредит, много на них зарабатывая, дом имел на смешно и блестяще вычурной стопе, не хватало ему красивой и остроумной жены.

Мира угадала в нём будущего невольника и, схватив, привязала к своей повозке. Радипуло стал у нас ежедневным гостем, а для меня это антипатичнейшее существо было постоянным мучением. Я убегал перед ним из дома.

Мира имела самых любимых из иных соображений поклонников, потому что без этих нигде и никогда обойтись не могла, но Радипуло был для неё прямо спекуляцией. Смеялась над ним за глаза, играла с ним и издевалась… самым нежным образом принимала… Старик привязался к ней как собака.

Кажется, уже в то время он обещал на ней жениться. Дело шло о том, как порвать со мной, не сбывая то, что было моё.

Совместная жизнь с каждым днём становилась всё более неприятной, ссоры и выговоры постоянно её отравляли. Бывали минуты, что, несмотря на огромное терпение, я доходил до гнева, возмущения и отчаяния… срывался, уже желая убежать, бросить её… но не имел на это сил. Назавтра я снова надевал ярмо и бесстыдно поднимал его.

Что этому существу давало такое непонятное преобладание надо мной? Не знаю, может, то, что умела в один день быть злобной и самой безжалостной, а потом сразу нежной, мягкой, даже покорной. Никогда день молодой весны с её теплом, солнцем, снегом и дождём, громом и градом не был капризней, чем она.

Пока хотела держать меня на привязи до конца, вычерпывая состояние, запасы, силы, жизнь, здоровье, до тех пор я лежал у её ног связанный.

Наконец одного дня, когда, потребовав денег, она заметила, что я их уже не имел и иметь не мог после стольких растрат, пожалуй, только с продажи домов… устроила мне сцену… очень неприятную и в то же время самую странную на свете.

Начав с выговоров, что я поставил её в фальшивое положение, что обещал сначала жениться на ней (что было ложью), а сдержать слова не хотел… что я стал для неё ненавистным и несносным… что довёл её до краха (я!), бросаясь в роскошь жизни и расточительность… начала потом сочувствовать, плакать и просить, чтобы я не стоял препятствием на выходе из этой пропасти.

Она призналась мне, что Радипуло хотел на ней жениться, но что она говорила ему, что богата… что по совести я должен ей виллу и то, что имела, оставить, и этим ей судьбу на будущее обеспечить.

Не имею ни сил, ни таланта, чтобы повторить наш разговор, чтобы объяснить тебе, как стало, что она, зная о том, что я потерпел крах, внушила мне, что я должен её оставить… всё отдать ей… один… хоть бы за милостыней идя в свет… лишь бы не стоял помехой её счастью.

Впрочем, она имела ту осторожность, что вилла была куплена на её имя, что дом был также для неё сконтрактован, и всё остальное в её руках… Как из милости, бросила она мне сто с чем-то дукатов, которых, согласно её мнению, при моём скромном образе жизни было достаточно для моего возвращения.

Так отделавшись от меня, потому что сразу дала распоряжение людям, чтобы мои вещи перенесли в отель, через неделю, прежде чем я покинул Флоренцию, она стала супругой барона Радипуло. Ошалелый от страсти, с тоской, я извивался от боли, волочась под её дверями и окнами, высматривая на прогулках… не в состоянии успокоиться и смириться со своим положением.

Она, видно, опасалась меня, или также неприятной ей была та фигура, являющаяся упрёком совести, потому что, возможно, по её милости, несмотря на болезнь, я получил приказ выехать, как подозрительный, не знаю, за что, и должен был тут же направиться в Болонь, где я поселился и тяжело заболел.

Я забыл добавить ещё, что, отправляя меня из дома и приказывая пуститься в путешествие, на которое мне милостиво сто с небольшим дукатов соизволила предназначить, она наложила на меня обязанность отвезти в Варшаву служанку, которую взяла с собой, а вынести её не могла, и хотела избавиться от тоскующей. Представь же себе моё положение с таким дивным бременем, с этой плачущей бедной девушкой, вынужденной волочиться за больным, не знающей языка, боящейся людей и постоянно заливающейся слезами.

Мира не видела в этом ничего неприличного и странного, впрочем, ей было только дело о том, чтобы не иметь на глазах сироты. Нашла это естественным сбросить на меня.

В Болони эта спутница по путешествию спасла мне, наверное, жизнь, присматривая за мной в слабости, во время которой я был бы, может, ограблен, а может, даже… добит незнающими лекарями, если бы она не бдила надо мной, как ангел, посланный Провидением. Я был также ей нужен, как бы без меня она попала на родину и в семью?

Когда исчерпался маленький запас болезни, то она написала баронше, выставляя ей моё положение и требуя денег, которые пришли, но в такой квоте, в какой даётся навязчивым милостыня. В письме Мира заверила Анульку, что деньги у меня были, и только для неё, присоединила несколько дукатов. Я должен был ждать, задолжавший, больной, пока мне там с родины из каких-то остатков мелочь не прислали, мы потащились в Варшаву, и вот видишь меня здесь.

Орбека перестал говорить… силы ему изменили, он бросился на кровать с закрытыми глазами.

В эти минуты Славский увидел поспешно входящую хромую девушку, очень бедно и скромно одетую, бледную и измождённую, которая, беспокойно закрутившись у порога, подбежала, как бы победив какое-то опасение, к кровати больного, опустилась перед ним на колени, поправила подушки и тихо шепнула гостю, чтобы дал ему отдохнуть.

Действительно, Орбека, точно забыв о приятеле, и сломленный усталостью, с прикрытыми веками, казалось, дремлет, дыхание его было тяжёлым, всё свидетельствовало о болезни, истощении, продвинутого почти до последнего предела.

Славский встал, проходя на цыпочках в другую комнату, боясь его так оставить, и хотел кивнуть девушки, чтобы шла за ним, но заметил, что она сама уже об этом догадалась.

Один взгляд на это личико, похожее на недавно распустившийся и замёрзший от холода грустный цветок, дал ему понять, что имел дело с ребёнком народа, боязливым, скромным, набожным и честным.

Из глаз хромой Анульки глядели грусть и милосердие, какая-то необъяснимая нежность к этому бедному Лазарю, которого, уходя, ещё как ребёнок, казалось, взором хочет успокоить и усмирить боль.

– А! Пане! – воскликнула она, заламывая руки, когда они вошли в другой покой и Анулька легко за собой закрыла дверь. – А, пане! Какое это счастье, что есть кто-то достойный и добрый на свете, что имеет немного братского сердца для этого несчастного человека. Если бы вы могли знать, что он претерпел, сколько снёс от этой женщины, этого ни один язык не расскажет! И что он теперь будет делать?

Славский вздохнул, у неё из глаз покатились слёзы.

– Прошу вас, – спросила она несмело, – теперь, когда мы уже приехали на родину, мне кажется, я не знаю… но, может… не подобает, чтобы я при нём осталась?

– Ты хотела бы так его больного бросить? – спросил Славский.

– Я! – крикнула Анулька. – А! Пане! Пожалуй, вы меня не поняли, я так привязалась к этому бедному пану… он, хоть не любил меня, таким всегда был добрым ко мне… и таким несчастным… но…

– Прошу тебя, – сказал Славский, – моя панинка, если бы он был молодым и здоровым, люди могли бы что-нибудь плохое подумать… но он… догорает.

– А! Нет! Нет! – хватая его лихорадочно за руку, прервала Анулька и уставила в него испуганные глаза. – Не говорите этого! Он только нуждается в отдыхе, забвении. Поверите ли, что ещё теперь он срывается порой бессознательный в горячке, и вытягивает руки, и зовёт ту жестокую, которая насмеялась над ним, обобрала его, и над почти умирающим не имела ни капельки сострадания.

Славский поглядел на неё и в первый раз заметил в её лице красоту, которой не видел до сих пор; оживлённая, возмущённая, она имела черты, как бы просветлённые более сильным чувством… губы её дрожали, глаза ещё купались в слезах, а грудь неспокойно дышала.

– Вы его друг, – сказала она, понижая голос, – вы всё должны знать; он так до шелунга потратился? Не имеет уже совсем ничего, ни уголка, где бы спокойно мог голову притулить? Ни гроша на болезнь и нужды? Потому что, видите, пан, если бы уже так было плохо, – прибавила она, – у меня есть способ… только ему ничего… ничего говорить не следует, а ему было бы неприятно. Я красиво шью и вышиваю, я могу ночью работать, а вы… вы мне кажетесь добрым, придумали бы мне работу. О! Ручаюсь вам, что не будете стыдиться, в монастыре я была самой ловкой швеёй, припомню…

– Мне кажется, он в этом ещё не нуждается, – сказал Славский, всматриваясь в девушку и угадывая постепенно это бедное сердце, которое не умело скрывать, – завтра пойду к его доверенному лицу. Он потерял почти всё, это верно, но я уверен, что у него осталась его деревня, и может, какие крохи из того огромного состояния.

Анулька в молчании почти с грустью это услышала, почувствовала себя менее нужной, а мечтала о тихом самопожертвовании… почти желала, чтобы у Орбеке ничего не осталось… кроме неё!

Это чувство так отчётливо рисовалось на её лице, что Славский из него как из книжки читал.

– Боже мой! – крикнул он про себя. – Так почти всегда в жизни человека. Счастье, привязанность, сердце попадаются ему, слепому, когда вытягивает руки за невозможным. Я уверен, что он не знает, и не видит даже, что рядом с ним ангел-хранитель.

В эти минуты Орбека в прилегающей комнате задвигался, вздохнул, и девушка побежала к нему… но, открыв глаза, он спросил о Славском, и Анулька, на которую не взглянул, вернулась, указывая Славскому, чтобы шёл к нему, а сама исчезла.

После очень короткого мгновения отдыха, которое его, однако, отрезвило, сбросив бремя исповеди с груди, Орбека казался более спокойным, сжал руку Славского.

– Мой дорогой, – сказал он, – что же с собой нужно делать? Помоги мне, может, будут силы доехать до Кривоселец, но я не знаю, мои ли Кривосельцы, имею ли я что-нибудь… и что начну… Увидься с моим доверенным лицом и не скрывай ничего от меня. Сильнейшие удары я претерпел, грехи жизни как всегда несли с собой кару на плечах… впрочем… будет, как там наивысшая справедливость рассудит. Если что следует от меня, судьба возьмёт свой долг, ежели расплатился, окончу… Помимо моей собственной судьбы, – добавил он, – волнует меня, признаюсь тебе, и доля этой несчастной сироты.

Славский поглядел на него, желая вычитать какое-нибудь более живое чувство к Анульки, но удивился, когда Орбека добавил:

– Правда, что она надоела мне своей опекой, преувеличенной заботой, почти детскими ласками, что имею этого всего достаточно, слишком… но тем не менее должен признаться, что это создание доброе, честное, сердечное. Только так простодушна! Так порой смешна со своей набожностью, страхами, постоянным плачем, слезами…

– Всё-таки это доказательства посвящения, – сказал Славский.

– Но, верь мне, такие скучные! Такие скучные… а иногда аж до нетерпения.

Удивлённый Славский наклонился, спрашивая его потихоньку, в страхе, как бы не был услышанным:

– Значит, ты хотель бы отправить её домой?

Орбека задумался.

– Это дивная вещь, – сказал он, – да, действительно дивная, сам не знаю, я привык, однако, и грустно бы мне было… Нерон сдох давно, не имею, кроме неё и тебя, живой души ближе. Не смейся.

– О! Нет, – сказал Славский. – Я удивлялся бы и грустил, если бы было напротив.

– Да, это выводит меня из себя, мучает, – прибавил Орбека, – и однако, есть минуты, когда это печальное личико, некрасивое, нужно мне для жизни. А! Если бы это была она! Если бы…

Он недокончил, потому что само воспоминание о Мире ударило ему кровью в голову и отобрало голос, он снова почувствовал себя больным.

– Слушай, – сказал Славский, – тебе нужен отдых, твоя сестра милосердия будет бдить над тобой, наверное, в другом покое, я пойду. Завтра узнаю о делах, спишу результат и принесу тебе – что Бог даст, хорошие или плохие вести.

Подали друг другу руки, бедный больной упал снова, закрывая глаза, на подушки.

ROZDZIAŁ XI

На следующее утро Славский поискал доверенное лицо Орбеки; был это, к счастью, один из тех редких людей, которым ум не мешает иметь сердца, а сердце не парализует умственных способностей. Давний школьный товарищ обоих, адвокат Перский, имел к своему клиенту старую привязанность и сострадание к его положению, которое сразу, когда увидел его в руках Миры, предчувствовал и понял его последствия.

– Слушай-ка, Славский, – сказал он через минуту, тщательно взвесив, что тот ему рассказывал об Орбеке, – всё, что произошло, зная женщину и его, как на ладони, я заранее видел. Нет ни малейшей заслуги, что я так точно угадал, эта задача была до избытка лёгкой. Невозможно было Орбеку остановить, поймать, оттянуть, нужно было ему позволить, чтобы опустился даже на дно пропасти, из которой теперь мы ещё можем его вытянуть, если, этот дьявол, женщина, снова каким-нибудь случаем в наши воды не заплывёт.

– Но это не может быть! Она вышла замуж в Италии! – воскликнул Славский.

– Для таких женщин нет ничего невозможного, довести до краха банкира, замучить человека… это пустяки, – говорил Перский, – мы видели уже и не такие дела этих белых ручек и этих смеющихся детских глазок. Вот, – говорил он, – пока сепультуры и свидетельств, что её похоронили, вы мне не покажете, я всегда с моим клиентом буду осторожен. Если бы этот дьявол вернулся, я шкуру бы ему содрал до кости и продал за билет в театральной ложе.

– Но я не понимаю тебя, – прервал Славский, – о чём речь?

– Если ты разделяешь мои страхи и осторожность и соглашаешься на необходимость некоторой опеки над Орбекой, то меня сразу же лучше поймёшь.

– Я соглашаюсь, на что хочешь, ибо знаю твоё честное сердце и голову для дел.

Перский, смеясь, пожал ему руку.

– Дела обстоят так. Кривосельцы не проданы, не заложены, не обременены долгами, ждут своего пана и даже кажется, что старичок Ясь там живёт, с вещей пыль стирая.

Обрадованный Славский даже обнял полного законника, который смеялся и моргал глазами, видя, какую доставил радость.

– Это не достаточно ещё, я маневрировал так, – шепнул Перский, – что под разнообразными предлогами, отрывая то тут, то там понемногу, спас от погибели… угадай сколько?

– Отец! Может, тысячу дукатов! Это бы так пригодилось! Ведь ему не хватает первых удобств… а эта сирота…

– Какая сирота? – спросил Перский понуро. – Или снова что-то иное?

Славский начал ему рассказывать.

– На тебе! – воскликнул он. – Это неисправимый человек.

Одна его чуть не разбила в ступе, уже к другой прицепился! Это наказание Божье!

Едва Славский, сдавая весьма особенную реляцию, сумел немного успокоить адвоката и убедить, что тут никакая опасность не угрожала, однако же Перский о сохранённой сумме говорить не хотел, и только под присягой, что Славский сохранит тайну, признался, что остатки этого миллионного наследства составляли, кроме деревни, ещё пятнадцать тысяч червонных злотых.

Была это огромная сумма, спасённая настоящим чудом, но у Перского была она таким образом помещена, что только по его согласию могла быть взята.

– А что я не дам ему ни гроша, покуда не буду убеждён, что можно без опасности, это точно, на это клянусь!

– А на жизнь! На дорогу! На лекаря?!

– Подожди, подожди! – прервал законник. – Ты скажешь ему от меня, что Кривосельцы я спас, что в течение двух лет я складывал с них доход, с этого даю вот доход пятьсот дукатов. Если бы больше было нужно, дам ему ещё титулом ссуды, но о сумме ни слова. Этот дьявол готов её ещё теперь из него вытянуть.

Славский, хоть и не видел никакой опасности, согласился на средства осторожности, предпринятые адвокатом, и с более весёлым лицом вернулся к кровати приятеля. После ночи, проведённой в горячке и каких-то мучающих снах, он нашёл его, может, более слабым, чем вчера, но зато гораздо спокойней, Ансусю – заплаканной и бледной, потому что, очевидно, всю ночь не спала.

– Представьте себе, – шепнула она на пороге Славскому, – до белого дня кричал ей и руки к ней вытягивал…

– Как ты? – спросил Славский.

– Ничего, ничего, уставшим себя чувствую, но со всем смирившимся и спокойным; скажи мне, ты принёс что-нибудь определённое, и всё ли плохо?

– Одним словом тебе отвечу, – воскликнул Славский, – благодаря Перскому твои Кривосельцы без долга, целые, спасённые; дом тебя ждёт, а вот с двухлетних доходов пятьсот червонных золотых.

– Как это? Может ли это быть, чтобы я был ещё так богат! А! Бог добр! Лучше, чем я заслужил!

Видно, Анулька их подслушивала, потому что в эти минуты послышался грохот за дверью. Славский побежал и нашёл её в обмороке, лежащую на полу с рукой на устах. Он понял, что ангел-хранитель опасался быть отправленным, и его бедное сердце смертельно заныло. Прежде чем наклонился её поднять, от удара она пришла в себя, пристыженная, испугалась, вскочила и, кладя палец на уста, убежала в свою комнатку.

– Что же случилось? Что там? – допрашивал Орбека.

– Ничего, ничего, упал задетый стул, – сказал, вставляя, Славский, – ну, значит, теперь речь идёт о том, чтобы Гадаткевич или Лафонтен подлечили, чтобы ты набрался сил и двинулся в деревню.

– Да, да, – добавил Орбека, – не могу тут остаться, всё мне напоминает моё безумие, моё счастье, мои вины… атмосфера убийственная для меня, нужно возвращаться в деревню, а всё это прошлое покажется мне болезненным сном… забуду…

Он на мгновение задумался.

– А! Если бы я мог забыть, если бы сумел стереть несмываемые памятки тех минут счастья и недоли… но нет… должны быть наказанием моим эти отпечатавшиеся на душе моей пятна… я никогда не забуду…

– Да, – прервал Славский, – но уже сегодня по крайней мере ты вынужден её презирать, ты знаешь её… не можешь сохранять к ней чувство, которого она не стоила.

Орбека странно улыбнулся.

– Было ли это чувство? – спросил он потихоньку. – Я не знаю… это была страсть, которая слепа, не понимает и, возможно, только с человеком умирает… У берегов Рейна где-то кружит предание о кольце, которое, надетое на палец, имело свойство пробуждать к владельцу неудержимую любовь. Что есть этим кольцом в женщине… я не знаю и никто не знает! Почему из тысячи их одна производит на тебя то неизгладимое впечатление, притягивает тебя хотя бы в пропасть, отталкивая даже, вынуждает идти за собой, унижая, подхватывает? Есть ли это тайна души или тела, мистических узлов неразорванные остатки, или скотский инстинкт? Всё это вместе или одно, и неразрешимое, кто же ответит? Почему, смотря в эти глаза, кажется, что просматриваешь мир до глубины, небо аж до Бога; почему в этом голосе звучат хоры ангелов и гармония миров, хоть этот голос насмехается над тобой или проклинает… а это одна из тех тайн жизни… человека… судьбы… которой никогда не узнаем. Почему в падшем, запятнанном существе для этого глаза любви виднеются одежды ангела, почему в ней есть всё, а за ней ничего?? Кто же скажет?

Славский молчал.

– Бедный ты, – сказал он, – если ещё сохранил хоть капельку этой тиранической страсти, – если пытки, разочарования не остудили тебя вконец, если тебя даже презрение не разочаровало… значит, ты не вылечился, а может, не вылечишься никогда.

– Время лечит всё, как говорят, – добавил Орбека тихо, – да, потому что время пожирает всё, выедает наше сердце, значит, с ним страсти, желания, уносит память, а с ней нас самих. Переделывает нас в новых людей или, как в моём возрасте, в остывший скелет. И то бы было благодеянием.

На этот опасный разговор пришёл уговорённый Лафонтен. Славский разрешил ему обследовать Валентина, дав сначала необходимую для понимания состояния указку. Этот осмотр продолжался довольно долго, замечательный лекарь и в то же время знаток человеческого сердца ушёл с насупленным, но не отчаявшимся лицом от ложа больного. Славский его проводил, спрашивая.

– Этот человек умирает, а не болен, – произнёс лекарь, – вся его слабость в голове и сердце. Его следует успокоить, вернуть к прежней жизни, убаюкать, а, если можно, связать семьёй, новым чувством. Тем временем ничего, только покой.

Предписания для больного ограничивались малыми диетическими средствами и запрещением всего, что могло раздражать. Поскольку в течение какого-то времени он должен был остаться в Варшаве, Славский постарался нанять ему жильё в городе, где бы его никакие воспоминания не преследовали. Нашли домик на дороге к королевским Лазенкам, аккуратный, маленький, в тенистых деревьях и саду, и туда хотели переехать через пару дней.

С того утра и обморока Анулька ходила как наполовину убитая… чувствовала она себя всё меньше нужной, бедная девушка, сама не зная как, привязалась к этому падшему созданию, измученному, и жизни без него себе представить не могла.

Это была не страсть, что-то гораздо более чистое, чем она, привычка сердца, осиротевшего, одинокого, нуждающегося в любви, которое все свои силы на это первое чувство растратило.

Анулька не представляла себе, что когда-нибудь могла бы для него быть чем-то другим, чем служанкой и сторожем; но жила им, его улыбкой, спокойствием, здоровьем, болью. Остальной мир представлялся для неё как какой-то серый фон, на котором образ любимого больного светился своим страданием.

Проведав, что он потерял не всё, что есть ещё деревня, немного денег, приятели, родственники, она, что была для него долго единственной… почувствовала тяжесть на сердце, что-то, как бы ревность и грусть. Её роль была почти окончена – сегодня, завтра… он мог бросить ей деньги и отправить бедную… на вечную тоску, в которой даже признаться не годилось.

Она хорошо угадала, что Орбека, узнав, что имел какие-то запасы, сначала подумал о грустном вознаграждении её за посвящение, что, не догадываясь о её привязанности, он, должно быть, уже искал средства избавить её от грустного занятия при ложе больного. Дрожала, что это её каждую минуту может встретить, а чем больше боялась, тем страх вынуждал её яростней выбегать самой навстречу грозящей опасности.

Поэтому на следующее утро, крутясь около комнаты, Анулька неожиданно по своей привычке встала на колени возле его кровати.

Орбеку всякие признаки участия этого рода выводили из себя; видя, что она опускается на колени, он сделал гримасу.

– Чего же снова хочешь, дитя ты моё писклявое? – спросил он.

– Мой пане, мой дорогой, только не гневайся на меня, – сказала она несмело, стоня, – я пришла… спросить вас как раз: я уже так надоела вам своей неуклюжей службой, что хотите избавиться от меня? Или я ещё пригожусь на что?

Орбека поглядел на неё.

– Ты хочешь, наверное, вернуться к семье? – спросил он.

– Мой пане, у меня нет семьи.

– Тогда в родные стороны?

– Нет, – сказала Анулька немного смелей, – я на свете почти никого не имею… но боюсь, не являюсь ли для вас бременем и помехой.

Орбека не знал, что отвечать.

– Признаюсь тебе, – сказал он, – что хотя ты доброй была к бедному Лазарю, который тебе, наверное, жизнью обязан, а не раз не привыкшего к такой, как твоя, доброте, терпению, навязчивости, выводила ты меня из себя, Анулька.

– Я? А… пане… – прервала она горько. – Я?

– Прости мне это, – сказал Орбека, – я сам чувствую себя неблагодарным, но я был больным и несчастным, что-то простить мне нужно!

– А, пане… это, скорей, мне…

– Вот видишь, дитя моё, ты молода, тебе нужен воздух, люди, жизнь, свет, а тут завянешь при мне. Как только я узнал, что ещё что-то имею, тут же пожелал поделиться с тобой. Поэтому будешь иметь и приданое.

Анулька, пунцовая и бледная попеременно, испуганная, невольно заломив руки, сорвалась к кровати, два ручья слёз тихо текли по её лицу, грудь дышала волнением.

Орбека поднял на неё взгляд и понял эту боль, которую невольно пробудил, схватил её за руку и в минутном возбуждении молча поцеловал. Анулька крикнула и начала целовать ему ноги, плача и рыдая.

– Мой дорогой пане, – воскликнула она наконец, когда Валентин, всё больше проникнутый этим чувством, слова выговорить не мог, – только не обижай меня… деньгами! Я ничего не хочу… а позволь остаться в углу при тебе… я не буду надоедливой и скучной – буду стараться быть весёлой и ничего не делать, кроме того, что ты мне прикажешь. Но не отталкивай меня от себя? Куда я денусь?! Сирота и калека!

Больной грустно задумался, было молниеносное мгновение, в котором сердце его как-то странно забилось, но уже остыл и упрекал себя, что мог испытать такое чувство… понимал теперь, что Анулька боялась потерять его опеку, что покорным сердцем слуги привязалась к нему.

– Значит, останься, прошу, останься, – сказал он, – мне самому тоскливо было бы без тебя. Я думал только, – добавил он, – что тебе лучше, чем при мне, может быть.

– А! Никогда! Никогда! – воскликнула Ануся и, плача, убежала, услышав чьи-то шаги.

Орбека остался глубоко задумчивым.

Верно то, что очень по-людски и холодно объяснил себе вскоре это расположение Анульки, которая была счастлива, что предотвратила опасность.

Назавтра больного перевезли в нанятый дом, дали знать в Кривосельцы старому Яну, чтобы приехал, если может, а Анна захватила скромные обязанности хозяйки и эконома.

ROZDZIAŁ XII

«Флоренция.

Палаццо Радипуло.

Via ogni Santi

Дорогая Лулу! Уже века как не писала тебе, бью себя в грудь и признаю свою вину, но ты знаешь, счастливые писать не любят и обо всём забывают… я не была счастливой… и от страдания потеряла память и охоту даже к тебе обратиться.

С той минуты, когда мы попрощались у рогаток, когда меня этот несносный, вздыхающий и мучающий своей любовью тиран вывез на край света, ты ничего обо мне не знаешь.

Chère Лулу! Что за истории, какие приключения я пережила!

Сколько я выстрадала! Что со мной стало и делается?! Я исписала бы листы, желая тебе рассказать всё, но ни бумаги, ни времени нет. В немногих словах скажу тебе – я выехала с ним! Я никогда его не любила, как ты знаешь. Грустное моё положение вынуждало меня держаться этого человека…

Он был добрый до крайнего раздражения, даже такой мягкой, как мы, женщины. Никакой энергии, педант, зануда, а если ему позволить, держал бы в своих объятиях неустанно и плакал от отчаяния. C’etait assommant!

Я искала развлечений всякого рода, je puisais largement dans sa bourse, мы путешествовали, вытворяли безумства… je cherchais des distractions. Рой мужчин таскался за мной, но ни один меня серьёзно не заинтересовал. Словом, окончилось на том, что я должна была, видя, что мой скучный кошелёк исчерпывается, ухватиться за старого грека, банкира барона Радипуло, который на мне женился. J’ai entoutes les peines du monde pour me debarasser de mon insipide adorateur. Il ne voulait pas s’enaller, я должна была использовать неприятные для меня средства, но необходимые. Ему приказали выехать. Ouf! Он заболел где-то от отчаяния в Болоньи, но так как люди от него не умирают, он, должно быть, уже на родине.

Он обанкротился из-за беспорядка, неумения распоряжаться, on a du el voler… que sais-je? Глупец!

Но это только начало моей горькой истории. Я тебе уже говорила, что барон на мне женился. Представь себе, что только после свадьбы я заметила, что страшно в нём ошибалась. Он показался мне глупым и добродушным, я была уверена, что он богатый; всё оказалось заблуждением.

У меня была вилла под Флоренцией и дворечик в городе… Не знаю, как их продали, и что стало с моим капиталом. Одного не прекрасного утра мой недостойный грек совсем обанкротился… Кажется, что имел намерение бросить меня на брусчатке, а сам убежать на дорогую родину… из которой некогда вышел босым. Но Бог справедлив, fgurez-vous, что у меня его апоплесия от этих сильных волнений… забрала. Если бы ты знала, каким он был ужасным, синим, чёрным после смерти – j’en ai eu le cauchemar в течение нескольких ночей.

С помощью честного законоведа, un bien bel homme, мне удалось сохранить quelques bribes d’ une fortune colossale! Но это всё не даст мне, с чего жить. Я привыкла к той жизни, которая не терпит расчёта…

Я возненавидела Италию, заграницу, здешних людей, затосковала по родине. Лулу! Я возвращаюсь к вам! Вытяни ко мне руки и приготовься утешить несчастную вдову. Можешь распустить новость, что я взяла в наследстве банкира Радипуло миллионы. Кто там будет справляться? И постарайся мне найти богатого мужа, молодого, не ревнивого, с титулом, с именем enfn l’ideal du genre – il faut faire une fin!

Ты понимаешь, что в такую долгую дорогу до Польши, pauvre petite femme, я не могла пуститься одна. Еду с Аннибалом Серви, красивый мальчик, музыкант, певец, il fera fureur chez nous. Но бедный как турецкий святой, et… marié. Бросает там свою холопку, а сам бросается за мной, на время своего путешествия я именовала его своим кузеном. Перед Варшавой я попрощаюсь с ним, потому что, желая выйти замуж, я возвращаюсь в траурных одеждах… irre prochables. Моя Лулу, найди мне там где-нибудь какой-нибудь приличный уголок, ou je puisse descendre, un appartement de rien du tout, simple pied à terre. Напиши мне poste restante во Вроцлав, чтобы я могла заехать прямо к себе.

Дрожу от самой мысли броситься к тебе в объятия que des choses à raconter! Твоё сердце меня поймёт, твоя дружба будет для меня усладой. Желаю как можно скорее попасть в порт… на эту нашу благословенную землю, на которой только чувствую себя своей и пани себе… ни слова об Аннибале, только приготовь ему славу и приём, как знаменитому артисту.

Je baisse vos beaux yeux, toute à Vous

Мира».

ROZDZIAŁ XIII

Нет ничего на этом Божьем свете, чего бы время не успокоило, не вылечило, не изменило или не сокрушило. Человек всегда мечтает о чём-то постоянном. В сердце и на земле строит на века и поколения, на десятки лет, а никогда не может предвидеть, что выживет и продержится, а что поблекнет и исчезнет у него на глазах. Чаще всего происходит совсем обратное: то, что должно было жить, погибает, что должно было умереть, сохраняется. С чувствами сердца также, как с деревцами садика: дорогая яблонька засыхает, а приносимые ветром семена тополя прорастают.

Орбека рассчитывал, что его скорбь и отчаяние будут вечными, покой частью их ослабил, частью переменил на непреодолимую печаль и тоску. Новая жизнь в этом тихом доме, в значительной степени напоминающая одинокую жизнь в Кривосельцах, дивно подействовало на его здоровье и ум.

Постепенно он вернулся к прежним занятиям, с тем только исключением, что на фортепиано, которое ему до избытка напоминало Миру, смотреть не мог. Но Славский кормил его книжками, а молодой Орловский и старый Норблин оживили в нём охоту к рисунку.

Эти труды и занятия дали вздохнуть сердцу и набраться сил телу. Славский, который каждый день его навещал, радовался, а Анулька, сидящая в углу, вдалеке, сама ожила, помолодела, похорошела, и с внутренней радостью следила за возвращающейся в любимого пана жизнью.

Уже всё чаще говорили о возвращении в Кривосельцы, который Славский считал последним и самым эффективным лекарством, когда приехал старый тот Ясь.

Встреча пана со слугой была аж до слёз трогательной, старина бросился перед ним на колени, обнял его ноги и плакал. Орбека также в конце от слёз сдержаться не мог, а за дверями Анулька, из-за простой заразительности плача, также бедная хорошенько расплакалась. Славский, который было отвык от плача, только строил дивную мину и говорил, что у него нос зачесался, потому что неустанно тёр лицо.

Потешной чертой этой сцены было то, что Ян привёз с собой, воспитанного на заместителя старого Нерона, молодого чёрного пуделя, наречённого тем же самым именем, – а живое создание, не понимая, что с этими людьми делается, оперевшись на плачущего Яна, ужасно лаяло. Бедный слуга, отправляясь за паном, взял с собой воспитанника, чтобы им похвалиться, а может, припомнить Орбеке лучшие их, спокойные времена.

Молодой Нерон, как кажется, по прямой линии потомок своего предшественника, напоминал его шерстью, характером и привычками. Не видел он никогда Орбеки, но инстинктом угадал в нём будущего пана, и любезно к нему ластился.

– Гм! Значит, все, как стоим, в Кривосельцы, – воскликнул пан Валентин. – Всё же ты мне, Славский, не откажешь в том, чтобы хоть проводить меня на мои старые руины.

– Ну, я, – ответил Славский, – я там не так уж нужен, но… хоть позже навещу.

– Нет, нет, поедешь с нами.

– Посмотрим, сначала Лафонтен рассудит, можешь ли ехать.

– Я его слушать не думаю, – прервал Орбека.

Довольно весёлый разговор протянулся до вечера. Ян долго не покидал порога, широко рассказывая историю Кривоселец, потому что ему казалось, что его пана так же должно всё интересовать, как интересовало его. Все смерти, рождения, свадьбы, хозяйские поражения, падение старой груши от ветра ночью, пожар в Осиповой хате, кража охвостья из хранилища, трещина на клавише фортепиано и т. п. с необходимыми подробностями и обстоятельствами были рассказаны. Нескоро Ян дал пригласить себя на ужин к панне Анне.

Знакомство между ним и ей, хоть сначала казалось трудным, потому что Ян был какой-то кислый и недоверчивый, вскоре, однако, пошло наилучшей дорогой. Ян почувствовал сердце и понял, а скорее отгадал положение, и как в начале показывал свою антипатию, так потом сильно привязался к сироте, которая так тихо, мило, набожно умела любить его пана.

Может, так же (мы все люди) Анулька в опасении влияния Яна немного постаралась о приобретении его милости. Бедная угождала даже Нерону, чтобы в этом доме не было живой души враждебной, чтобы всем стать нужной и милой.

Ясь сиживал у неё, или слушал щебетания о путешествии, о болезни, о пережитых бедах, или сам долго и обширно говорил ей о долгой жизни в Кривосельцах, рисуя это Эльдорадо самыми живыми, какие имел, красками.

Орбека тем временем, остыв от первого впечатления, когда решительно пришлось выбираться из Варшавы в деревню, почувствовал себя тронутым какой-то непередаваемой тоской. Сам этого себе объяснить не умел, почему этот плац мученичества, это место, отравленное таким количеством горьких воспоминаний, тянуло его каким-то непонятным очарованием.

Он считал себя совсем здоровым, а что-то осталось на дне сердца от прошлой болезни. Ян не на шутку паковался в дорогу.

Доктор Лафонтен, однако же, объявил, что больной должен постепенно начать выходить, наслаждаться движением, ездой и пробовать свои силы. Поэтому отъезд был отложен до тех пор, пока доктор не даст своего формального разрешения, а тем временем пешие прогулки, после обеда экспедии в экипаже со Славским по околице приготавливали к дороге.

Протянулось это как-то достаточно долго, Орбека всегда говорил о путешествии и всегда находил невольно какое-нибудь к нему препятствие.

Но все, даже достойный законник, перестали бояться опасности, для которой ни малейшего вероятия не было. Орбека ходил на долгие прогулки по околице в одиночестве, иногда со Славским, спокойно планировали будущую жизнь в Кривосельцах.

Небо было ясное и ничего грома не обещало – и однако был он так близок!

Ни Славский, не имеющий отношений с тем светом, в котором жила пани Люльер, ни Орбека, оторванный от него, не знали о судьбе, которая встретила авантюристку, и о её возвращении в Варшаву. Доктор Лафонтен, от которого Славский не мог утаить всю историю бедного пациента, один знал, что причиной банкротства и болезни была красивая ветреница, которую он некогда видел в Варшаве и пару раз пробовал лечить, когда ей было нужно сказаться больной. Узнав случайно о возвращении её в Варшаву, по обязанности врача и приятеля, он поехал искать Славского. Но найти его было нелегко, никто не знал точно о его месте жительства, скрытом где-то на третьем этаже невзрачного дома; поэтому он должен был ждать его у Орбеки, выходя от которого, кивнул ему, чтобы вышел за ним.

– Знаешь, пан, – сказал он, когда, пройдя ворота, они остановились на улице, – ты знаешь или нет, что та опасная ваша Сирена снова в Варшаве?

– Кто? Кто? – спросил, не догадываясь, Славский.

– Она так часто меняет имя, что не смогу вам даже сказать, как её сегодня зовут… но вы знаете её под именем Мира.

– Этого быть не может! – сказал, заламывая руки, Славский.

– Говорю, пане, что так, – добавил Лафонтен, – истории не знаю, о причинах возвращения я не был любопытен расспрашивать, но вернулась.

– В таком разе, – сказал Славский, – времени нет. Орбека должен убегать, ехать и не знать об этом даже. Я знаю человека, знаю, что ему грозит очень большая опасность, вернись, доктор, и немедленно рекомендуй ему деревенский воздух.

Лафонтен усмехнулся.

– Тогда о чём-нибудь догадается. Вы поторопите его к отъезду, а я на него соглашусь.

Сверх всяких слов огорчённый достойный приятель вернулся домой с сильнейшим убеждением склонить к отъезду. Он нашёл Орбеку в самом лучшем настроении и в дивно ленивом расположении, и как бы наперекор, более склонным остаться в Варшаве, чем вернуться в Кривосельцы. Славский сидел допоздна, дрожащий, боящийся выдать тревогу, которую испытал, цепенея при мысли, что он может выйти и встретить её на улице. Он решил не спускать с него глаз, и, досидев до поздней ночи, наконец вышел, не скрывая от себя, что опасность была угрожающей.

Назавтра, несмотря на сильнейшее убеждение, Славский не мог из-за обязанностей зайти раньше полудня, а дома не нашёл Орбеки. Анулька поведала ему, что, согласно привычке, вышел на прогулку.

Так было в действительности. Орбека медленно тащился дорогой к Мокотову, собирая по дороге цветочки и рассматривая белые облачка, скользящие по небу, когда грохот экипажа и хлопание бича предостерегли его, чтобы ушёл с дороги; он поднял машинально глаза и остановился как вкопанный.

В экипаже, возвращающемся со стороны Виланова, он заметил Миру, сидящую с красивым, молодым человеком итальянского типа лица.

Баронша узнала его, крикнула, заслонила глаза платком, и карета как молния полетела к Варшаве. Орбека упал на траву.

Что делалось в его сердце, этого никто не сумеет описать; в нём произошла буря, которая смутила мысль аж до бессознательности – ему нужно было достаточно долгое время, прежде чем пришёл в себя. Образ этой женщины открыл все старые зажившие раны, и боль из них потекла свежим ручьём.

Как пьяный, как безумный, с высохшими губами, качаясь, говоря сам с собой, не ведая, куда идёт, притащился он к дому, машинально. Он заметил там ожидающего его Славского, а по лицу Орбеки легко было понять, что случилось. Славский не смел его даже спрашивать. Вошли в дом, Валентин молча упал на стул.

– Слушай, – сказал Славский, собирая великую отвагу, – я знаю, что с тобой, но…

– Молчи, – ответил Орбека, – молчи, прошу тебя; я знаю, что ты скажешь, прикажи мне ехать. Поеду, но раньше, будь что будет, видеть её должен, от этого не отступлю.

Славский поглядел на него с сожалением, взялся за шляпу и сказал:

– Ежели это сделаешь, ежели о том стараться даже будешь… Валентин, я с тобой дружбу разрываю навсегда.

Орбека чуть не плача бросился ему на шею.

– Я должен с ней увидеться! Два слова… Какая может мне грозить опасность? Ты жестокий! Смилуйся!

– Не знаю, грозит ли тебе какая опасность, – сказал Славский, – но за наибольшую я считаю, что должен будешь унижаться, запятнать себя… что, победивши, вернёшься в эту лужу.

– Ты не знаешь! Я чувствовал, я знал, что должен её увидеть! Я это ждал… я был уверен, что она сюда приедет.

Славский признал правильным, не вдаваясь уже в дальнейший разговор, лицом только показывая ему чуть ли не презрение, смешанное с состраданием, уйти. Едва двери за ним закрылись, Орбека выбежал из дома на разведку, а, зная связь Миры с пани Люльер, направился сначала к ней домой, под Краковскими воротами.

Но в это таинственное убежище тех, что виденными быть не хотели, попасть не всегда было легко. Внизу швейцар формальной индагацией предупреждал вход клиента, которому талер давал доступ к лестнице; в зале нужно было умилостивить второго цербера, чтобы соизволил объявить о прибывшем. Никто из этих мраморных фигур не знал, дома ли была пани и могла ли дать аудиенцию. Разгорячённый Орбека прохаживался по затемнённой зале, дёргая на себе одежду, когда после долгого ожидания, прерываемой стуком в разных сторонах отворяющихся дверей и дверочек, вошла пани Люльер.

Кажется, она сначала через дверь старалась увидеть пришельца, который живо к ней подбежал.

– Пани! – сказал он. – Ради Бога, скажи мне, где Мира? Я должен её видеть.

Люльер холодно с ним поздоровалась, даже очень холодно, знала уже из письма приятельницы, что Орбека обанкротился до нитки.

– Но я… я не знаю.

– Вы должны о том знать! Я её видел! Она здесь! Почему вернулась? Что случилось?

– Избавь меня, пан, от этого неприятного расспроса, – сказала она, – очень прошу, не имею полномочий от бароновой для объяснений от её имени, а потом, почему это вам показалось?

Орбека горько улыбнулся.

– О! Это я был причиной её несчастий, в самом деле? Скажите своей приятельнице, что, хочет или не хочет, должна будет увидеться со мной!

– Я вовсе не думаю служить тебе послом, ищи себе других, – ответила, отворачиваясь, Люльер.

– Пани! – сказал, слабея, Орбека. – Ты женщина, имеешь сердце, знаешь сострадание… выхлопочи мне только минуту разговора, заклинаю тебя, заклинаю тебя… твоей первой… твоей единственной любовью… потому что быть не может, чтобы ты кого-нибудь не любила в жизни… встаю на колени… умоляю… смилуйся!

Люльер усмехнулась и действительно почувствовала немного сострадания.

– Пане Орбека, для чего это вам будет служить? На что обновлять раны? Она вас не любит… она вас никогда не любила! Не окровавливай себе сердце. Это ни к чему не приведёт… нужно забыть.

– Но я её так люблю, так люблю! – воскликнул бедный Валентин.

А после минутного раздумья добавил, как бы вынуждая себя остыть и стать хладнокровным:

– Впрочем, хочет, или не хочет, я использую все возможные средства к тому, а видеть её должен. Лучше для неё и для меня, чтобы это произошло без скандала, огласки и ненужного шума.

Он договаривал эти слова, когда дверь в глубине отворилась и скорее выбежала, чем вошла, с гневом на лице, с возмущением, Мира. Орбека встал на колени и вытянул к ней руки.

Она начала смеяться, сухо, холодно, принуждённым смехом самого фанатичного издевательства.

– Чего вы ещё хотите от меня? – воскликнула она, топая ножкой. – Не достаточно ещё горечи вы влили в мою жизнь, не достаточно пожертвовали мне свою скотскую страсть? Я достаточно натерпелась и хочу быть наконец свободной от этих ваших нищенских обожании. Знайте раз и навсегда, что я никогда вас не любила, на минуту, что я всегда вас обманывала, что выносить не могла… что неприятные, унизительные обстоятельства вынудили меня, несчастную, поддаться вашему невыносимому навязыванию.

– Мира! Мира! Сострадания! – воскликнул Орбека. – Я знаю это всё. Зачем погружаешь нож в моё сердце? Подумай, я ли был причиной твоих несчастий? Ничем ли не заслужил воспоминаний получше?

– Иди, прошу, и на глаза мне больше не показывайся, – прибавила она, – мы не знаем друг друга, не знали никогда. Прощай! Вы мне отвратительны!

– Ради Бога! – крикнул, бросаясь, Орбека. – Два слова только: почему ты вернулась? Что случилось? Ты снова одна? Говоришь, несчастна? В нужде, может? Я… я… я имею… я могу!

Нужно было видеть, какое внезапное впечатление произвели эти последние слова на прибежавшую женщину. Она и Люльер поглядели друг на друга.

Мира заколебалась, побоялась показывать внезапную перемену, а эта новость, что человек, о котором она думала, что обанкротился, ещё что-то имел, когда она гналась за остатками, поколебала её решение. Чувствовала, что может ещё найти выгоду. Подруга пришла ей в помощь.

– Но, моя дорогая, – сказала она, – не будь же так жестока, можете расстаться без гнева et en bans amis d'autrefois.

Мира вытирала уже слёзы, которые должны были представлять переход от одной ситуации к другой – хватало ей средств, чтобы оправдать плач и смягчиться.

– А! Как же мне не огорчаться, – воскликнула она, – по твоей причине, брошенная на милость этого несчастного грека, банкрота, который вовремя умер.

– Радипуло умер! – подхватил Орбека.

– Я банкрот! Банкрот! – Мира после этих слов ещё сильней начала рыдать. – Если бы не сострадание подруги, я не знала бы, где сложить голову.

– Всё-таки, – прервал несмело Орбека, – какой-то итальянец приехал с тобой.

– Кузен моего покойного… который меня сюда привёз… если бы не он…

Орбеке нуждался только в каком-нибудь объяснении. Это родство его не поразило, не удивило, готов был верить всему, лишь бы его не выгнали.

Мира, как бы измученная, упала в кресло, значительно смягчившаяся, слушала Орбеку, отвечала ему; бедный осуждённый не мог уйти, мысли в его голове путались, в сердце кипели чувства; объясняя сам себе своё поведение, готов был в действительности признать себя виновным, преступником… а её – жертвой.

Он чувствовал, что совершил непростительное преступление, не сумев смягчить этот камень, добыть искорку чувств из этого существа, которому, однако, Бог должен был дать сердце, глаза которого обещали любовь, уста улыбались ею, а грудь была – пуста. Как Прометей, он должен был в эту мёртвую статую влить душу, не сделал этого, в собственных глазах был виновным, униженным.

Если бы страсть, любовь, безумие были за-разительными, могли разделиться, а! – наверное, сердце бы её от биения его лона должно было разорваться.

Когда его мучили эти упрёки совести, она думала в душе, что в её положении не остаётся ничего другого, как расспросить человека и воспользоваться им, не связывая себя ничем; а считала ему за зло, что, когда она думала, что он уже до остатка разорился, он смел ещё что-то сохранить, чего не бросил ей под ноги!

«Oh! le perfde, – думала она, – il a pensé a soi!”

Постепенно из этого патетичного тона и отчаянного настроя разговор перешёл в более общий. Мира давала ему почувствовать, насколько была великодушной, Орбека говорил с нею, смотрел на неё, забывая о завтрашнем дне, был счастливым.

С чрезвычайной ловкостью дошла она наконец до цели, узнала, делая вид, что ни о чём знать не хочет, о его деревне, даже о вероятной её стоимости; и тут же начала ему рисовать свою нынешнюю бедность, милостыню приятельницы, на которую жила…

Она стала красноречивой, чувствительной, плакала над собственной долей, а когда расставались, Орбека, взволнованный до глубины, выбежал с сильным решением хоть бы всё продать, лишь бы ей прийти в помощь.

Эта отвратительная комедия, которой бы трудно поверить, если бы сердце человека не было той пропастью, из которой добываются самые нечистые испарения и самые прекрасные бриллианты, – отыгралась так естественно, так легко, что Орбека под впечатлением её вышел со слезами нам глазах.

Без раздумья он направился прямо к Перскому, решив или тут же продать Кривосельцы, или долг на неё затянуть. К счастью, предвидев этот случай, Славский опередил его у законника, а Перский уже обдумал средства предотвратить этот крах. Они совместно со Славским решили использовать хотя бы ложь для спасения человека, который бежал в пропасть, ни чем не давая себя сдержать.

Адвокат был дома, но предупреждённый, отлично делал вид, что ничего на свете не знает, поэтому принял Орбеку весело, радуясь его выздоровлению, и спрашивая, когда думает вернуться в деревню.

Пан Валентин немного смешался. И он также был в том неприятном положении, что был вынужден прибегнуть ко лжи.

– Дорогой друг, – сказал он, опуская глаза, – я бы действительности очень желал возвратиться в деревню, но меня ещё удерживают некоторые дела.

– А! Это моя вещь! Давай их сюда, – сказал Перский.

– Признаюсь тебе, – прибавил Орбека, – что у меня ещё с прошлых моих времён остались долги.

– Много?

– Достаточно… но поскольку Кривосельцы чистые, а я старый и бездетный, решил или их продать, или обременить долгами ипотечно, лишь бы избавиться от бремени.

Перский начал, как бы обеспокоенный, крутить головой, пожимать плечами, вздрагивать, тереть лоб.

– Я знаю, – сказал Орбека, – что ты будешь против этого, но срочная необходимость.

– Я бы не был этому противником, если бы вещь была возможной, – добавил Перский через минутку – Ты вынуждаешь меня к очень неприятному признанию. Я бы тебя избавил от чувства, какое испытаешь, но необходимость.

Орбека испуганно поглядел.

– Что? – спросил он.

– Кривосельцы не твои, – сказал Перский, – мы хотели, мы, твои друзья, хотели сохранить их для тебя пожизненно, так, чтобы ты о том не знал. Помнишь, как ты распоряжался и сорил деньгами тут, в Варшаве, в итальянском путешествии, во Флоренции, никакое наследство на свете такого штурма выдержать не могло. Кривосельцы пошли бы с капиталами, если бы не я.

Орбека страшно побледнел.

– Значит, я нищий, – простонал он тихо, – нищий, поддерживаемый милостью приятелей.

Он опустил голову, слёзы покатились из глаз, он весь дрожал.

– Слушай, – сказал Перский, – трудно бы мне тебе это объяснить, но, спасая Кривосельцы, я сделал это таким образом, что при экономии ты мог бы эти долги покрывать. Я урегулировал это так, чтобы ты, не зная и не чувствуя, купил их снова… на это, однако же, нужно время.

– Что мне делать?! – воскликнул Орбека.

– Дай мне список этих долгов, – сказал спокойно Перский, – и оставь мне договоры… я тебе помогу… но прости меня, деньги тебе не дам, потому что дела делать не умеешь… для этого на меня никакая людская сила не подействует…

Замолчали… Орбека переходил от молчаливого отчаяния к нетерпению и почти гневу, не отвечая уже Перскому подал ему холодно руку поклонился и вышел.

Достойный Славский, который имел на сердце спасение Валентина, а мог легко предчувствовать, какой оборот примет дело, с другой стороны начинал некоторые старания. Не в состоянии сам приблизиться к пани Люльер, он использовал посредником одного из своих приятелей, полковника Г. Он знал о его тесных отношениях с этой пани. Не признался ему во всём, потому что опасался предательства, но, рассказав историю Орбеки, он обрисовал его как потерпевшего крах человека, который готов был делать вид, что ещё что-то имеет, чтобы приблизиться к Мире, и просил полковника, чтобы предостерёг пани Люльер, что Орбека ни деревни, на капитала, ни ломаного гроша не имеет… а набожной ложью приятель только удержится.

Полковник в этот день после обеда всё рассказал пани Люльер, та же, не откладывая, повторила Мире, которая в сильнейшем гневе поклялась, что не увидит его больше.

В то же время Славский чувствовал, что, поставив вещи таким образом, легко было довести Орбеку до отчаяния, и следовало следить за ним, чтобы не допустил какой крайности. Поэтому после возвращения от Перского он побежал за ним. Застал бедного человека пришибленным, молчаливым… то ходящим большими шагами по покою, то беспомощно и наполовину мёртво лежащим в кресле. Нельзя было даже с ним завязать разговор.

Последние двадцать червонных злотых, оставшиеся в доме от принесённых пяти сотен Славским, Орбека, запечатав немедленно, с письмом отослал Мире.

На письмо не было никакого ответа, но пани Люльер от имени приятельницы осведомила, что были получены.

В маленькой комнатке перед образом Божьей Матери Ченстоховской стояла на коленях, молясь в слезах, Анулька, которая обо всём, то есть о прибытии своей бывшей пани, знала… и Ян, наполовину дремля, наполовину плача, казался бессознательным от страха за своего пана, от боли, что снова этот отъезд в Кривосельцы, которого он желал, Бог знает, на какой срок, отложен.

ROZDZIAŁ XIV

Мы все верим в Божье правосудие – но никто из нас не может понять, объяснить дорог, которыми оно исполняется. Глядящим на этот мир дела его часто видятся самой нелогичной путаницей; в данную минуту всё, кажется, делается наоборот, именно против порядка, в каком бы должно идти. Успех служит самым недостойным хорошей судьбы, у более достойных нога оступается и добродетель борется с болью, проступок же восседает в счастье и похвальбе.

Глядя на это… с начала мира, везде, где язык человеческий пробовал объяснить мысль, раздавались нарекания, часто затем шло сомнение, вера в слепой фатализм. Греки и римляне, а сегодня турки верят только в предназначение, не добавляя ему законной необходимости; славяне, кажется, много веков имели иное понятие этого ananke, потому что говорили, что судьба была присуждена человеку. Суждение же вмещает в себя здравый смысл и есть приговором в деле, а не слепой фатальностью. Несмотря на это, все мы сколько же раз жалуемся на слепую судьбу, на слепую фортуну. А слепая есть не фортуна, не судьба, но человек, что их не понимает, потому что конца той драмы, которая перед ним играется, не видит никогда.

На это слепое счастье в Варшаве пожимали плечами, когда красивая Мира, вернувшись вдовой, бароновой Радипуло, после стольких скандалов, стольких доказательств легкомыслия, предательств, поведения, за которое осудили бы любую другую женщину, была принята с новым пылом, вошла непомерно в моду и через несколько месяцев уже старый воевода Вавжета почти не выходил от неё.

Мы даём ему это имя, схваченное в воздухе, не желая называть настоящего. Старец принадлежал к очень известной в истории семье, был непомерно богатый, до сих пор пользовался наилучшей славой, имел семьдесят лет, взрослых детей и внуков подростков.

Вдобавок начинала уже подагра гнездиться в немного распухших ногах, и хотя сам ещё ходил с тростью, можно было ожидать, что вскоре будет нуждаться в помощи придворных.

Все Вавжеты, несколько поколений, кончали на том, что их возили на креслах.

Вдовец после двух жён, от двух имеющий многочисленную родню, Вавжета, хоть имел при себе сына, немного дома скучал без женского общества. Как почти весь наш шляхетский народ, он был бабник… и на старость не мог отказаться от женских ласк.

Но был это человек важный и честный, к легкомысленной женщине не привязался.

Никогда раньше не встречал он Миры, о которой слышал что-то издалека; только теперь случаем съехался с ней на ужине у пани Краковской. Мира чувствовала теперь необходимость показываться как можно более скромной, грустной, скорбящей вдовкой. Чёрный наряд, кружева, бархат добавляли ей привлекательности. Она была мало говорящей, задумчивой, придала себе заинтересованную физиономию. За ужином её случайно посадили при Вавжете, вежливый старец завязал разговор, ужин продолжался достаточно долго, под конец уже крючок удочки зацепился в его горле.

Под обаянием волшебницы Вавжета в течение нескольких дней не говорил ни о ком другом, только о ней, пытаясь её защищать от злых языков. У Старостины Малогоской они встретились во второй раз. Вавжета заранее подсел к своей знакомой. Она была восхитительна простотой, наивностью ребёнка, скромностью уклада… словом, тем всем, что ей по сути больше всего не хватало. За ужином Вавжета подавал ей руку, говорил только с ней, отводил и сидел дольше, чем обычно.

Начали уже шептаться об этой склонности старика семья, замужние дочки, сыновья, зятья, немного испуганные, потому что у нас браки семидесятилетних вовсе не были особенностью, со всех сторон пустились на Вавжету вести о прошлой жизни вдовы. Присылали ему биографии, письма, документы, сатиры, песенки почти с каждой почтой, находил их каждый день на столиках. Но в таких случаях действие слова вызывает противоположный эффект, это доказано, и Вавжета защищал свою подругу, в нём родилось упрямство и ускорило вспышку старой страсти, которая в семидесятилетней дьявольской печи горит пламенем.

Возмутило пана Вавжету, что сопляки хотели учить его разуму и считали уже недоумком, нуждающимся в опеке. Отправил пришедших со слухами по-разному, немного невежливо и очень гордо. Когда попробовали кого-то уговорить, чтобы немного посмеялся над стариком (думали, что это подействует), Вавжета ответил: «Милостивый государь, реестры из прошлого опасны; если бы нам и нашим дамам во всех грехах пришлось исповедоваться, каждый имел бы торбу греха, а мир – торбу смеха. Что было, а не есть, то не писать в реестр».

Вавжета поехал специально к Мире.

Мира хорошо знала, что на такого толстого зверя иначе нужно охотиться, чем на ординарных модников. Поэтому она играла роль бедной женщины, обанкротившейся из-за несчастного стечения обстоятельств, оклеветанной, но проникнутой христианским смирением, – была скромной и гордой одновременно, не принимала никаких подарков, не требовала помощи, жильё имела слишком щуплое, одну служанку… ездила на нанятом экипаже.

Всё это всё больше приобретало ей сердце Вавжеты, который не мог догадаться ни об Аннабале в будуаре, ни о несколько добрых приятелях, имеющих разные часы дня. Как у всех женщин, приученных к интригам, день Миры был точно поделён между своими клиентами, так, что никто, один другого не встречал. Работа, посещения, даже молитвы служили ей объяснением, что не всегда её могли видеть.

Вавжета находил её всегда над книжкой, за фортепиано, даже за работой. Следует добавить, что он прибывал каретой, гремя по брусчатке, что медленно входил по лестнице, а поэтому на приготовление соответствующего приёма было достаточно времени.

Мира, хоть играла на этот раз, как раньше говорили, va banque, вела себя терпеливо, вдумчиво, вовсе не думая портить себе игры излишней поспешностью и преждевременной жадностью. Вавжета с непомерной деликатностью разными путями хотел ей помочь, видя её в положении, которое, казалось, нуждается в дружеской поддержке, внимательная вдова отбрасывала всякие подарки.

Имела она сильное решение выйти за Вавжету замуж, по этому соображению она была более жестока к нему, чем когда-либо к другим. Румянилась как вишня, когда кончики пальчиков хотел поцеловать. Однажды нашёл её заплаканной, и она призналась ему, после множества настояний, что боится, как бы его посещения не привели к новому очернению её славы.

Поэтому Вавжета показывался реже.

Игра эта была мудрой, хоть опасной, потому что семья имела время выставить батарею, искать средства защиты, а хорошо знала, что ей грозило, когда эти розовые лапки до сундуков предков достанут. Переполох в лагере был тем больший, что Вавжета, сколько бы его раз не зацепляли издалека, давал такую отправку, что возвращаться было опасно.

Почти не было средства предотвратить трагедию, рассчитывали только на время, на раздумье, и забывали, что то же время рождает пристрастия сердца, несокрушимое привыкание, особенно для старых.

Вавжета привязался, и как это когда-то доверчиво говорили, втюрился и втюрился так фатально, что уже выпутаться не мог.

Несмотря на опухшие ноги, он вечером опустился на колени, целуя ручки своей богини, и с великой несмелостью предложил сердце, имя и сиюминутную свадьбу.

Чтобы выдержать до конца в выбранном характере, Мира расплакалась и отвечала решительным отказом, не то чтобы в сердце не чувствовала уважения и даже более нежного чувства к пану Вавжете (потому что она всегда любила людей в степенном возрасте), – но что для ней не было тайной какое-то преследование, какое стянет на себя ненависть всей семьи, что будет заподозрена в жадности и т. п.

Она добавила, что если была бы независимой, богатой, охотно, с радостью отдала бы руку тому, которого её сердце выбрало из тысячи… но… и т. д.

Эта речь имела и то в себе хорошее, что невзначай наводила воеводу на мысль обеспечить её судьбу, чтобы не была на милости неприязненной семьи.

Этого вечера ничего, однако, определённого не сказали. Мира сопротивлялась. Вавжета клялся в любви, решение было отложено и последовало нежное расставание.

Но судьба хотела, чтобы придворный Вавжеты что-то подслушал у двери; назавтра громыхнула в семье новость о предложении руки; наказали посполитое рушение, все собрались на коленях умолять старца, чтобы прекрасного имени не давал существу, которое его не стоило.

Отчаяние доходило до той степени, что дочка Вавжеты, княгиня С., умоляла, чтобы взял её себе, спрятал, одарил, как захочет, лишь бы на ней не женился. Сыновья жестоко прибегли к иному средству и повторно через Люльер предложили полмиллиона, лишь бы старцу в руке отказала.

Но уже всё это приходило слишком поздно. Мира была уверена, что получит содержание больше, чем то, что ей обещали, а титул, имя, общественное положение и триумф самолюбия должны были тут входить в расчёт.

Ничто не помогало: ни замечания приятелей, ни слёзы дочек, ни покорные просьбы сыновей.

Вавжета был невозмутимым; безымянные письма, которые приходили к нему стопками, он даже не читал, бросая их в огонь; выбил индульгенцию и тихонечко, утром, в семь часов, женился у Капуцинов.

Свидетелями служили: поверенный, старый юрист и двое писарей от какого-то адвоката. Супруги почтой выехали в деревню, в резиденцию воеводы.

ROZDZIAŁ XV

В дверях костёла, прижавшись к стене, стоял бледный, бедно одетый человечек, которого, казалось, поддерживает мужчина повыше. Был это Орбека, который с того времени, как был отправлен, искал всевозможные средства, чтобы видеть её хоть издалека. Больной, он тащился туда, где только о ней заслышал, или предчувствовал, что может быть.

Мира встречала эти впалые блестящие глаза, как бы из двух чёрных пропастей, уставленные в неё с выражением боли и мольбой о милосердии – она передёргивала плечами и показала гнев и нетерпение. В этот раз, наверное, по её воле, служба пана Вавжеты хотела выпихнуть Орбеку за дверь, и сделала бы это, если бы Славский не сопротивлялся. Вышли оба добровольно… Валентин остановился у лестницы, бросил на проходящую ещё раз молчаливый взгляд, но только мелькнули прекрасные одежды и розовое лицо, и шестиконная карета унесла счастливого воеводу, который, стоя на коленях в башне, целовал ручки своей молодой супруги.

С описанных событий пролетели годы. Когда несчастного Орбеку отвели от лестницы Капуцинского костёла, Славский с ужасом заметил, что он подавал, по правде говоря, лёгкие, но очень пугающие признаки какого-то помешательства. Не был ни совсем сознательным, ни совсем безумным, говорил временами по делу, а потом, как бы глубоко задумчивый, вырывался с выкриком и непонятным смехом.

Когда они вернулись домой, он сел в кресло и, как бы с того момента отказался от воли и власти над собой, остался неподвижным, послушным тому, что велели делать. Пришедший врач, совместно со Славским и плачущей Анулькой, решили, что всё-таки нужно уговорить его на выезд в Кривосельцы. В этом не было ни малейшего труда. Орбека не отвечал ничего, но не отпирался. Когда пришло время отъезда, он дал посадить себя в экипаж, в который отправляющий его Славским сопровождал его, – и поехал. В дороге он был осоловелый и молчаливый, ничто его не занимало, как ребёнок давал собой распоряжаться и слушал с покорностью.

Прибытие на деревню, в тот домик, в котором он спокойно проводил долгие годы, обошлось без всякой чувствительности и волнений. Вышел из экипажа, вошёл в покои, и сначала ходил по ним, как бы ища, всё ли было на месте, потом потребовал увидеть часовню. Там опустился на свой коврик для молитв, сильно расплакался, долго оставался, несмотря на то, что Славский силился его вывести, и вышел наконец более спокойный. Вместе со Славским он прошёлся ещё по саду, потом, вернувшись в салончик, открыл запылённое фортепиано и ударил по его клавишам. Забыли его настроить, оно издало фальшивый звук, и Орбека сказал потихоньку, что нужно послать в Кодно за органистом. То было первое его слово, доказывающее возвращение собственной воли.

С того дня постепенно он, казалось, лечится от того впечатления, какое на него произвели последние события, но о них, о своём прошлом с отъезда из дома избегал даже воспоминаний. Никто также не напоминал ему о том.

Третьего дня, как если бы о чём-то вспомнил, побежал сам узнать, где и как разместили хромую Анульку Забеспокоился, хорошо ли ей будет в покойчике при гардеробной, и поручил Яну, чтобы помнил обо всех её удобствах.

Славский с великой радостью увидел, что та мгла, которою боль покрыла его ум, рассеивалась, он возвращался к давнишним привычкам. Попробовал играть музыку, которая его не раздражала, вытащил из пыли книжку, словом, казалось, ожил. Старый Ясь, складывая руки и благодаря Бога, говорил о том. Не было уже опасности в уведомлении о настоящем состоянии дел, об оставшейся собственности Кривоселец и спасённом капитале. Но это не произвело на него ни малейшего впечатления, выслушал ответы и тихо ушёл только.

– На что это мне нужно? Всё равно на остаток жизни имею достаточно.

Так тогда всё сложилось, несмотря на грозные поначалу признаки, что Славский после нескольких дней пребывания в деревне мог смело отъехать в Варшаву. Расставание было трогательным.

За несколько часов перед отъездом Орбека, взяв его под руку, вышел с ним в сад.

– Друг мой, – сказал он, – это верно, что тебя за несколько спокойных дней жизни благодарю. Кто же знает, что бы со мной стало, если бы не твоя опека, нежная, материнская, сердечная! Но ты спас из воды разбитый горшок, которому лучше, может, было лежать на дне. Всегда это благодетельное доказательство дружбы. Верь мне, что я смогу быть тебе благодарным, что хоть не показываю этого, может, по себе, знаю всё, что ты сделал, и с какой целью. Пожалуй, чувство собственного сердца тебя в этом наградит. Ты вырвал меня, ежели не из смерти, то худшего, чем она, безумия. Ты повернул на дорогу, приказал жить. Благодарю тебя, друг! Поплетусь к концу, это не должно быть далеко, сломанные экзистенции не могут продолжаться долго.

Утешься тем, что мне тут будет хорошо, чересчур хорошо, даже честная женская улыбка той несчастной Анульки… иногда мне какой-нибудь день озолотит… Я этого в самом деле не стоил.

Признаюсь тебе, что боюсь, что она здесь остаётся… зависимость сделать из этой жизни… станет моей потребностью… а привязаться и сердцем отблагодарить за чувства я уже не способен… исчерпалось это до дна.

– Ничего на это всё не скажу, – ответил Славский, – я сделал, что был должен. Что до Анульки, прошу тебя, чтобы ты её не отталкивал от себя; насколько я её знаю, она будет очень страдать от этого…

– Смешная девушка, – добавил Орбека, – в самом деле смешная, ежели ей это одиночество приятным может быть.

Два приятеля обнялись. Славский уехал.

После его отъезда в Кривосельцы вернулся доподопный режим жизни, как говорил старый Ян, все давние обычаи, музыка, чтение, каминчик, прогулки с молодым Нероном.

Была только одна разница между первыми теми днями одиночества и сегодняшними: что Орбека иногда в саду встречал Анульку и час с ней беседовал о том и этом. Анулька подкрадывалась слушать его, когда он играл на фортепиано, а иногда плакала, сидя на полу у дверей, но пан Валентин вовсе о том не знал, показывалась ему редко, он, казалось, её избегает. Если показал радость при виде её, то потом воздерживался с новым её проявлением, и, очевидно, следил за собой. Понял ли эту её склонность, опасался ли, достаточно, что, несмотря на доказательства заботы, большего сближения, видимо, старался избежать. Это продолжалось год, потом, будто уже опасность миновала, и он забыл о ней, он чаще с ней разговаривал, дольше, доверчивей. А так как управление домом и дела полностью сдал ей, называл её хозяйкой и поверенной.

У бедной девушки, сколько бы раз он не говорил с ней сердечней, на глазах появлялись слёзы радости, дыхания не хватало, руки дрожали, а он почти этого не видел.

И текли так спокойно дни за днями, недели, месяцы, годы. Анулька расцветала как дикая роза. Валентин увядал как подрубленное дерево. Волосы его поседели, лицо вдруг покрылось пятнами старости. Черты его остались красивыми и благородными, облик был многозначительным, но последний лучик молодости сошёл с него, жизнь догорала. Он стал более медлительным, более терпеливым; но отяжелевшим и равнодушным.

ROZDZIAŁ XVI

Однажды, было это как-то поздней осенью, после долгой прогулки, в очень тёплый день, который окончился холодным вечером, Орбека вернулся с температурой и заболел.

Анулька, естественно, поспешила с лекарствами, советами, травами и заботливо над ним бдила. Около полуночи слабость явно усилилась, Анулька была чрезвычайно неспокойна. Но Орбека, хоть разморённый лихорадкой, сохранял сознание. Первый раз тогда девушка заметила глаза его дивно страстно обращенные на неё, сердце её забилось каким-то страхом, она приняла это за безумие. Начала тем усердней крутиться возле него. Орбека ничего не говорил, долго смотрел, вдруг поднялся, схватил её за руку и, плача, начал её целовать.

Девушка испугалась, не зная, что делать, встала на колени у ложа, затем он крикнул, как бы вдруг придя в сознание, потом слегка её от себя оттолкнул и, закрыв глаза, не подавал признаков сознания, и остался так до утра.

Что делалось в бедном сердце этой женщины, которой на минуту показалось, что отворяется молнией небо, и закрылось… снова?!

В последующие дни, постепенно, пан Валентин выздоровел, но, как бы пристыженный, избегал Анульки, для которой эта минута была единственной счастливой в жизни. Не вспоминал он о том событии, как бы хотел его переложить на горячку, хотя был он совсем в сознании, но с тех пор в отношениях с девушкой был он ещё более осторожен и холоден.

И снова прошли года и ничего уже не изменилось в Кривосельцах, но предназначение, видно, хотело, чтобы Орбека не окончил так жизнь в тишине и покое… готовилась ему одна из наименее ожидаемых и милых неожиданностей.

Спустя пять лет после того, как он заново поселился в Кривосельцах, как-то прекрасной весенней порою, под вечер, когда Орбека был в саду на прогулке с Нероном, на тракте послышался грохот, который он принял за возвращающиеся с поля повозки. Но через минуту пёс сорвался от его ног и залаял, на улице послышался шелест, он увидел издалека какую-то чёрную фигуру, достаточно живо подходящую к нему.

Была это женщина!

Незнакомая женщина, чужая в Кривосельцах, почти непонятное явление. Орбека сначала так был удивлён, что не мог предположить, кто бы это мог быть.

Только когда она приблизилась, с улыбкой на устах, в чертах немного бледного, немного постаревшего, но по-прежнему ещё полного очарования лица, он узнал, остолбенелый, – Миру, совсем ещё красиво законсервированную.

После последнего разговора, после последнего взгляда, брошенного ему с лестницы капуцинского костёла, присутствие этой дамы здесь было необъяснимо. Пан Валентин стоял, не зная, что делать, как приветствовать, когда она подбежала живо к нему.

– Валюся, это я! Это я! О! Как я счастлива! Это я! Твоя Мира!

Договаривая эти слова, сирена, уверенная в своём очаровании и власти, чуть ли не бросилась в объятия Орбеки, смешанного появлением этого призрака прошлого. Уста его бормотали непонятные слова, сердце после такого количества пережитой боли – мы не поколеблемся добавить: глупое сердце, – забилось как в прошлые времена, всё было забыто в одну минуту, слёзы покатились из глаз.

Холодным, быстрым взглядом Мира тем временем мерила этого человека, которому нанесла столько болезненных ударов, хотела изучить его, а, увидев растроганным, убедившись, что ещё имела над ним прежнюю силу, упала уже успокоившаяся на лав-ку, прикладывая руку к сердцу, которое не билось, как если бы хотела усмирить волнение, которого не испытывала.

Она села, вся в чёрном и трауре, что ей было чрезвычайно к лицу (она отлично о том знала), грустно улыбаясь, прекрасная, будто тронутая, и начала говорить голосом, минутами делая вид, что ей его не хватало:

– О, это напрасно, когда однажды кого-нибудь в жизни полюбишь, когда делишь с ним много счастливых и бедных минут, память и чувства остаются навсегда. Ты ничего не знаешь о моей судьбе? Ничего? О! Я тяжко ответила за эту недолю, которая склонила меня поддаться настойчивости Вавжеты. Презрение семьи, горечь, клевета, ты не имеешь представления, чем эти пять лет заполнились. И он и я мы были самыми несчастными, хотя старик любил меня со всей юношеской страстью. Знаешь, что он умер?

Нет… а! Да! Умер! Представь себе, его семья, мстя мне, так заботливо ухаживала, так смотрела за ним, что до последней минуты обещанной записи в завещании он сделать не мог. Я была выброшена как последний бродяга из дома, но этим людям я отомщу! Я им устрою процесс, я их покрою срамом, я им слёз моих не прощу.

Говоря это, она закрыла глаза.

Орбека стоял, слушал, но знал только то, что она к нему вернулась, что снова была с ним… в деревне, где её ничто оторвать от неё не могло. Его озарённое лицо свидетельствовало о бьющемся живо сердце.

В несколько шагах от той лавки, на которой, спокойно рассматривая свою новую собственность, сидела Мира, Анулька, которая прибежала для того, чтобы выслушать её признания, упала бессознательная. Но сначала никто этого не заметил, а потом никто даже о том не знал.

– Не думай же, любимый Валюси, – добавила она, – что я так неприлично к тебе приехала, как бы с экзекуцией, – я хотела тебя только увидеть! Да! Я знала, что ты не прибудешь ко мне – на минуту пришла приветствовать твою пустыню. Я у Боковецких, у моих родственников в соседстве, два дня. Ты знаешь, что старый подкоморий умер и она тоже… теперь там хозяйничают молодые. Вот, задержалась у них, а от них к тебе выбралась под предлогом. Ты знаешь, какие они на деревне строгие, невыносимые, я сюда только прибежала, чтобы выклянчить у тебя прощение прошлых вин.

Орбека постепенно приходил в себя, им метали дивные и противоречивые чувства, в конце концов бедная, слепая любовь пересилила. Он сел при ней с дрожью и сквозь слёзы улыбнулся прошлому счастью. Как её маленькая, красивая ручка оказалась в его ладонях? Не знаю. Как её головка покоилась на его плече? Кто же объяснит? Как громкий разговор перешёл в шёпот? Тайны… тайны…

А через мгновение, идя широкой садовой аллеей, как старые, добрые знакомые, они рассказывали друг другу вполголоса историю последних пяти лет. Она ловко придумала роман, он говорил правду, как на исповеди. Она смеялась в духе над его рассказами, он слезами плакал над её недолей.

Кони тем временем стояли перед крыльцом.

В деревне всякие неузаконенные отношения гораздо более щепетильны и более заметны, чем где-нибудь, догадалась об этом и пани экс-воеводина. И хотя обещала остаться в околице и видеться ещё с Орбекой, в это день ничего ещё не было решено.

Может, красивая вдова была бы более настойчивой, если бы имела надежду и расчёт выйти всё-таки за Орбеку, но во-первых, это лишило бы её пенсии, которую назначили родственники Вавжеты, пока носит их имя, во-вторых, этот Орбека был такой скучный! Можно было им попользоваться, использовать его, высосать ещё немного, но на веки веков отказаться ради него от свободы и надежды! На самом деле Мира, поглядывая в зеркальце, видела мелкие морщинки, вырисовывающиеся около глаз и подвижных губ, но льстила себе, что искусство им поможет, и что не скоро увеличатся. Была ещё очень красивой, свежей, немного круглее, чем годы назад, но это не отнимало у неё прелести. А теперь, прожив школу опыта, так была уверена в себе, так знала отвратительнейшую половину рода людского и его слабости.

На то время Орбека был очень сносный, особенно с того соображения, что могла с ним без сострадания делать всё, что хотела, – готовый, бесплатный слуга, верный как пёс, которым могла пренебречь и оттолкнуть, когда пожелает.

Называла его даже в глаза Своей завоёванной провинцией.

После чая и перекуса, подавая который, старый Ян едва мог ходить от страха, прекрасная пани уехала. Орбека сел у камина, и в течение пяти часов не двинулся с кресла.

Назавтра пришло письмо, через два дня поехал пан Валентин, спустя несколько недель пани экс-воеводина под видом семейных дел и потребности в отдыхе, взяла неподалёку от Кривоселец имение в аренду, от Сапегов.

Никто не знал о том, что Орбека, подняв свой капитал, первый год оплатил. А так как от Кривоселец до Вербовой Вольки было не больше хорошего получаса езды, как туда переехала Мира, пан Валентин почти дома не сидел. Сам не хозяин у себя, там, возможно, он очень был нужен для хозяйства и помощи. Хотя, сказать правду, там всегда хватало общества молодёжи, но молодёжь есть такой непостоянной и не эмансипированной, больше обычно имеет долгов, чем… средств понравиться особам, принимающим вещи в целом.

Уж мы не знаем вполне, узнал ли Славек о новом приключении, но правда то, что не откликнулся.

Дома Анулька высохла и страшно похудела, почти целые дни проводя на богослужении в часовни, Ян лёг и не встал, но пан Валентин помолодел, освежился и стал почти весёлым.

Это продолжалось год, но на деревне ничто не родится так обильно, как слухи, из малейшего зёрнышка, урожай немногочисленный, но какой удивительный.

Начали про Миру, про Орбеку, про ещё, может, двоих каких панов болтать несусветные вещи, начали отстраняться, избегать. Особенно женщины показали себя склонными бросить камень, может, из-за капельки ревности.

Вскоре в этом кипятке выжить было невозможно. Рассудительная и всегда очень практичная Мира из-за соображения о том, что Орбека не был земледельцем, хозяйничать не умел, легко его убедила, что должен был продать деревню и на спокойную и приятную жизнь переехать в столицу, куда также и она собиралась.

Так стало в действительности, хотя не без досадных потерь.

То красивое золотое яблочко околицы купил за бесценок, хорошо поторговавшись (потому что отлично знал, как срочно их было сбыть Орбеке), бывший сапежинский эконом, некий пан Долфович. Пан Валентин, которого экс-воеводина уже опередила в той спокойной, милой Варшаве, с нетерпением, несвойственным его возрасту, героически разрезал последние узы, связывающие его с этим кусочком земли, забрал деньги, продал всё аж до описей, и с достаточно красивым капитальчиком, которого одинокому человеку хватило бы на комфортную жизнь, поспешно побежал в Варшаву, даже не попрощавшись с бывшими соседями.

Что стало с хромой Анулькой?

Грустная это история, которую нужно отгадать, чтобы её списать. С прибытия бывшей своей пани бедная девушка ходила побледневшая, испуганная, не за себя, но за того человека, гибель которого предвидела. Теперь, однако, менее чем когда либо, она могла к нему приблизиться, он был нетерпеливый и как бы пристыженный, избегал её и всех своих бывших приятелей и домочадцев. Только издалека ей было можно следить за пыткой этого человека, которого пожирала страсть, в его возрасте приравнивающаяся к самому сильному яду. Что же могла сделать эта хромая сестра милосердия? Она стала более набожной, чем когда-либо; молитвы, посты, новенны, службы по поводу несчастного шли одни за другими, но Господь Бог был глух к ним. Неумолимая фатальность преследовала предназначенного на погибель.

Во время продажи деревни наконец сам Орбека подумал, что станет с бедной Анулькой, привыкшей к тому тихому углу, и к которой он, хоть на неё не смотрел, привык так же, как к старой вещи, которая стоит в комнате, покрытая пылью, а когда она исчезает, чувствуется её нехватка. Он имел некоторую обязанность обеспечить как-нибудь её судьбу, не мог отправить как наёмную служанку, а брать с собой было ему тяжело или невозможно, потому что хотел там устроиться как можно скромней, и быть прямо только слугой, маршалком двора Миры, лишь бы быть всегда с ней и при ней.

Поэтому нужно было как-то однажды и по-людски закончить с Анулькой, покрасневшие глаза которой доказывали, что к этой катастрофе была приготовлена. Пан Валентин не имел злого сердца, но страсть делает жестоким, даже самых лучших людей.

Он долго колебался, откладывал, мучился, думал, что делать, наконец ему показалось, что пары сот дукатов наследства, дарственной движимости, ему не нужной, могущей представлять обильное приданое, с лихвой хватит, чтобы доказать хромой, что её достойные старания около него он всегда умел ценить и быть благодарным.

Время шло, однажды нужно было поговорить открыто с Анной. Орбека с бумагой в руке вошёл в её покой. Она знала заранее, что это означало, встала с опущенными глазами, дрожащая, но с отвагой в сердце и уверенностью в себе, какой никогда не имела. Она была к этой минуте приготовлена.

Дрожащий Орбека сел в кресло, подпер голову ладонью, слов ему не хватало. В этой маленькой комнатке, спокойной, он почувствовал и понял, какое, если не счастье, то долю, милую и тихую, он должен был возмутить одним словом, и горе стиснуло его сердце. Он не был ещё злым человеком.

– Моя панна, – сказал он, колеблясь, – ты, верно, уже знаешь, что я продал Кривосельцы, что переезжаю в Варшаву, что…

– Я знаю, – отвечала Анулька.

– Тогда ты сама понимаешь, что я должен устроиться экономно, по-холостяцки, не в состоянии вести дома, я должен…

– Да… естественно… вы поедете один.

– А что… что думаете с собой делать?

– Я? На самом деле не знаю до сих пор, но у меня есть дальние родственники… руки есть, к работе привыкла, а Бог меня не оставит.

Она была вынуждена опустить голову, чтобы скрыть слёзы, а в смелом голосе нельзя было узнать волнения.

– Прошу верить, дорогая панна Анна, что, если я вынужден по обстоятельствам с вами расстаться, меня самого это очень мучает. А что предпринять? Что предпринять?

– Я очень хорошо это понимаю, – добавляя себе отваги, сказала Анулька.

Орбека, видя, как идёт у него неожиданно хорошо и гладко, добавил теперь:

– Я хотел бы, однако, чтобы панна Анна верила в мою доброту к ней, и не отказала мне, принимая от меня её доказательства. Вот…

– Прошу прощения, – прервала Анулька, – я никогда не забывала, что есть и была служанкой, и что естественно…

– Но я тебя никогда ею не считал! – воскликнул Орбека. – Я считал тебя подругой, кузиной, и хочу расстаться как с родственницей.

Чтобы дать понять поведение хромой, мы должны ввести читателя в её размышления и расчёты. По приезду экс-воеводиной она видела, к чему это неизбежно шло, что окончательный крах этого человека был неизбежен, а когда однажды он будет повержен, легко догадаться, что Мира при себе его не вынесет.

Зная эту даму и Орбеку, она могла почти рассчитать, что уничтожение его щуплых запасов, когда однажды они придут в действие, долго не продлится.

Таким образом, несчастному угрожала бедность, а при ней отчаяние и болезнь снова. Всё это ясно, как неизбежная крайность, стояло перед глазами Анульки. На это время бедности, в которое только она могла ему помочь, нужно было спасти что можно.

В первую минуту она хотела отбросить его подарок, ей было больно даже на мгновение быть заподозренной в жадности, в заинтересованности, и однако было это обязательным. Она должна была показать себя холодной, должна была брать всё, что было можно, не для себя, но для него. С этим запасом она решила немедленно после отъезда Орбеки направиться в Варшаву, незаметно там следить за ним и ждать той минуты, когда будет ему нужна. С таким планом, всякий признак нежности откладывая в сторону, Анулька должна была принимать подарки.

Орбека удивился, найдя её такой равнодушной, смирившейся и холодной, боялся преувеличенной нежности, проявлений привязанности, но попал на холодное рассуждение и какую-то железную онемелость.

Анулька поклонилась ему до колен, патриархальным обычаем благодаря его за дары, а Орбека, закончив вскоре неприятный разговор, ушёл с более легким сердцем. Однако же, однако же… он вздохнул над человеком, на людской привязанностью, над тем, что зовётся любовью, благодарностью; ему казалось, что Анулька должна была оказаться более сердечной при расставании!

Женщина, когда раз что-то решит и сердцем станет при своей мысли, в убеждении есть более упёртой, чем мужчина. Орбека, подарив ей скопом движимость, не входил уже в то, что к ней принадлежало, хромая забрала только то, что из этого титула годилось забрать, и как следствие соглашения с новым покупателем, оказавшись в трудном торгу, взяла у него довольно значительную сумму, потому что новый владелец во всём нуждался. Это увеличило состояние Анульки, ожидающей только отъезда Орбеки, чтобы тут же за ним поехать. Пан Валентин, который столько спокойных лет прожил в своей деревне, для которого она столько вмещала в себя памяток, был под железным ярмом своей страсти, что обо всём забыл, не бросил взгляда на это спокойное гнездо. В минуты отъезда он пошёл к Анульке, застал её смешенной, грустной, но удивительно смирившейся, ни слезы не пролила, прощаясь с паном Валентином.

Она знала, что его увидит.

Письмо Миры, которая наивно жаловалась, что не имела кем послужиться, и что нуждалась в Орбеке, рекомендуя ему поспешить, ускорило ещё отъезд. Путешествие бедный человек совершал днём и ночью.

ROZDZIAŁ XVII

Мы говорили уже, что экс-воеводина после своего последнего мужа получала только как бы из милости брошенную пожизненную пенсию, которую семья обязалась платить до тех пор, пока она носит её имя. Это воздерживало красивую ещё, но увядшую Миру от нового брака, который бы в теперешних её годах и условиях с настоящим трудом мог быть таким, чтобы то, что имела, вознаградил. Жизнь, однако же, совсем не изменилась, любила общество, роскошь, изысканность, блёстки и прежде всего новшества и перемены; при беспорядке, к которому была привычна, пенсии редко могло хватить. Поэтому Орбека казался нужным, потому что ему достаточно было кивнуть, чтобы последний грош отдал.

Только это может объяснить возврашение Миры к нему, более удобного любовника она иметь не могла, и была это anima damnata женщины, которой возраст добавлял только хитрости, опыта в обмане, интриге и ненасытной жажде поиска в жизни насыщения, когда жизнь уже от пресыщения было поношенной и скучной. Голова ещё только горела, а фантазии голов есть более страшные, чем сердечные.

Орбека, лишь бы ей служил, был самым счастливым, а за эту службу как мало требовал! Только чтобы его, как домашнюю собаку, сносили и не выгоняли, чтобы мог смотреть на неё из уголка, иногда за великую награду получать смех, иногда доверчивое слово… Ревность, которая его охватывала раньше, хоть скрывал её, теперь удивительным феноменом уступила место, не знаю какому рассуждению или убеждению, что ни к чему не ведёт.

Поэтому хоть Мира общалась с молодёжью, со старыми приятелями, заманивала к себе на ужин и игру (к которой постепенно родилась в ней охота), хоть в салоне часто повторялись весьма поражающие его сцены, он или прикидывался, что не видит, или не показывал, что его это волновало. Для неё он на всё находил объяснение, всегда оправдание, какое-то смягчающее обстоятельство.

Каким образом он мирил свою привязанность к ней с тем, что должно бы отнять всякое уважение и доброжелательность, вещь непонятная. Но один ли раз мы видим подобные безумства? Жизнь экс-воеводины в Варшаве устроилась совсем иначе, чем раньше; но согласно с её привычками и вкусом.

Сначала на маленькой улочке и в тихой части города поселиться не могла, ей обязательно были нужны оживление и шум. Поэтому сняли на Краковском второй этаж какого-то дома, но с окнами и балконом на улицу.

Должна была иметь салон, хотя бы одного слугу в ливрее, хотела иметь карету, но на этот раз пришлось обойтись, потому что кредита не хватало и денег также. Мебель попалась совсем приличная, после какого-то господина, который уезжал на несколько лет за границу. Остальную мелочь Мира нашла в магазинах, а так как по натуре была нетерпеливой, прежде чем приехал Орбека, уже устроилась, наносила визиты, виделась со знакомыми и вошла в ту варшавскую жизнь, корифеи которой были в эту эпоху самыми снисходительными, особенно, когда большое имя и салонное воспитание покрывали прошлое.

О прежней роскоши нельзя было и мечтать, но Мира, хоть свежая и довольно красивая, решила строить из себя серьёзную и немолодую, чтобы показаться ещё свежее – через антитезу.

Обозначили уже субботу как день приёма, когда салон был открыт, разговаривали, играли в бостон, пикет, пели, болтали потихоньку и проказничали прилично. Мира давала ужины, что всегда притягивают паразитов с брусчатки. Поэтому салон был полон, а так как в нём можно было вести себя доверительней, чем в других, и мало прикрываемые скандалики свободно рассказывать друг другу, вскоре некоторая общественная сфера очень полюбила субботу.

Мира была непомерно любезна и остерегалась всего, что могло бы от неё оттолкнуть, даже неизбежные интрижки гораздо осторожней велись, чем раньше.

Среди этих варшавских событий приехал, позванный письмом, Орбека и, прибыв ночью, на следующее утро уже был у дверей своей пани, ожидая пробуждения.

Как только дали ей знать о нём, едва немного набелившись и нарумянившись, чуть бросив взгляд в зеркальце, велела его просить в свой покой.

В её покой! А! Было это несказанным счастьем для бедного человека; он вошёл с бьющемся сердцем, как невинный юноша к первой в жизни любовнице.

Мира подала ему ручку, ту всегда красивую ручку, маленькую, пухленькую, которой могла бы отвести его в ад. Его губы в неё впились и не могли оторваться.

– Ты мой Валя, – сказала она, – чего ты там так долго делал? Это уже вывело меня из терпения. Ты был моментами так здесь мне нужен, j ’etais outrée, я страшно гневалась, в самом деле.

– Но, дражайшая пани, эта продажа…

– А! Ты, значит, продал! Это хорошо.

Тут начался экзамен. Орбека исповедался касательно денег.

– И что же думаешь делать с деньгами? – спросила она.

– Я должен жить, – сказал Валентин, – я буду стараться так уложиться, чтобы как-то так продержаться.

Экс-воеводина вскочила с канапе и задумчиво прошлась по покою.

– Что это, уложиться! – сказала она. – Ведь ты знаешь, как трудно с некоторой ипотекой, процентов никто не платит, а самые первые дома, как Теппера и Шульца, становятся банкротами… Нужно что-то иное обдумать.

– Но что же иное? – сказал Орбека.

– Я тебе скажу; я всю жизнь была расточительной и непрактичной, но бедность научила меня разуму и расчёту. Только послушай меня. У тебя только тысяча дукатов, я буду иметь тысячу на Св. Иоанна, сложим вместе и купим дом на общее имя. Дом в Варшаве приносит огромные проценты, эти люди состояния делают.

Обрати внимание, что это платится за любое жильё.

– Да, это может быть мысль хорошая, но всё равно посоветуюсь с моим достойным другом, адвокатом.

– А! Смилуйся, прошу! Только ни с кем не советуйся! Я тебе скажу! Я их знаю! Никогда! Никогда! Они поджидают капиталы для банкротов, сразу тебе депозит подставит! Увидишь.

Орбека молчал.

– Остальное решим совместно, – прибавила она, – уж без меня, старой, доброй своей приятельницы ты ничего не сделаешь.

Подала ему руку! Руку!

– Но, моя дражайшая пани, что за мысль! Я сделаю то, что ты прикажешь.

– Увидишь, я этим делом буду управлять хорошо, я теперь очень, очень умная. Видишь, как я экономно устроилась. И лошадей не имею! Экипажа нет! Ах! Жить без экипажа мне!

Она вздохнула.

– А! Признаюсь тебе, что это мне дороже всего стоит. Однако же должна жить с людьми… не знаю, как заехать к ним на нанятой карете, потому что в фиакр не сяду ни за что на свете.

C'est ignoble. He всегда же и везде можно пойти пешком. Для меня этот экипаж и кони – это самая тяжёлая привация… это пытка.

– Тогда, может, можно какой-нибудь…

– А! Нет! Нет! Невозможно, я считала… c'est impossible. Чувствую, что меня это убивает, унижает; но что поделать? Видишь, всякий иной недостаток даёт легче заслонить себя, не такой видимый, а этот…

Она ходила по комнате, делая вид, что вытирает глаза, будто бы плача, и глядя на него.

– Добавь и то, что я слабая… эта жизнь со стариком… эти несколько лет при больном растяпе отняли у меня силы, здоровье. Чувствую себя теперь совсем другой.

Орбека вдруг спросил:

– Стало быть, и дом нанят без конюшни и каретного сарая?

Мира покраснела, но под румянами и белилами этого вовсе не было видно.

– Да, – отвечала она, – хотя хозяин мне говорил, что может там уступить какую-то, так при случае, но зачем говорить о том, что невозможно!

Находчивая женщина, из этого одного вопроса Орбеки догадавшись (слишком хорошо его знала, чтобы могла сомневаться), что карету и лошадей иметь уже будет, тут же перевела разговор на вещи менее значимые, однако же того рода, что при каждой из них Орбека имел что-то для наполнения её кармана.

Вовсе не шла речь о том, что будет позже с этой несчастной выжатой губкой… сейчас шла только о том, чтобы до капли и ловко из неё высосать, что с собой принесла.

Через несколько дней потом, когда Мира потребовала нанятый экипаж, заехала красивая каретка от Дангла, запряжённая парой тёмно-серых лошадок. Это был скромный экипаж, но созданный с непомерно превосходным вкусом, настоящая игрушка…

Сцена, разыгранная Мирой, которая заранее отлично знала о покупке, её удивление, гнев, суровая скорбь, потом непомерная нежность и благодарность растрогали Орбеку, и он сказал себе потихоньку: «Ветреная бедняжка! Но в чём она виновата при таком воспитании, среди такого окружения… сердце имеет доброе! Сколько раз оно говорило… О! Ангельское сердце!»

После истории с каретой последовала другая плачевная сцена с шалью, которую имели все более или менее важные особы, а у неё не было. Шаль была необходима. В конце концов её ни чем нельзя было заменить.

Для Миры это было снова унизительным, когда, выходя с ужина, её спрашивали: «Шаль, пани?», и отвечать, что её нет.

– Французскую шаль, я купила бы её уже себе, – сказала она, – но что для меня такая шаль, что носят лишь бы какие поприличней служанки… тогда лучше никакой.

После этих доверчивых признаний Орбека, вообразив, что это вещь нескольких десятков дукатов, пошёл тут же к Дизманьскому Только там ему объяснили, что приличные особы иных шалей, как кашемировых, не носили, что светло-красные и пальмы были самыми модными, что на турецкие также был спрос, что красивые белые одевали особы стройные и высокого роста, и что настоящая шаль в пышной коробке, с кусочком мускуса, который защищал от моли, могла стоить от двухсот до пятисот, и даже до тысячи дукатов.

Валентин очень смешался, и первый раз ушёл, ничего не решив, с больной головой. Назавтра он снова услышал какую-то болезненную историю шали. При выходе с ужина у судейши Мира была в отчаянии, получила мигрень, и нужно было лететь к Гагаткевичу Два дня она сидела с поникшей головой, никого не принимая.

Третьего дня принесли красивую турецкую шаль в коробке с бронзой, Мира встала на колени перед Орбекой.

– Ты ангел! Ты святой! Я не стоила тебя, не стою! – воскликнула она в пылу.

Орбека расплакался, а больная выздоровела и в этот же вечер поехала к судейше, чтобы похвалиться своей шалью.

Вернувшись в скромную комнатку, которую занимал в противоположной каменице с тыла, грустный Орбека посчитал, что уже потратил. Кроме кареты, коней, шали, множество мелких расходов прошло через его кошелёк, в доме почти за всё платил, значительная часть капиталов, взятая за Кривосельцы, уже уплыла.

– Что будет дальше? – спросил он сам себя. – Я буду экономить, поскуплюсь на удобства, впрочем, долго ли этой жизни!

Действительно, Валентин мог это сказать, потому что за последнее время ужасно постарел. Сильное счастье равно как страдания могут исчерпать, волосы поседели, глаза впали, с утра докучал кашель, иногда вечерами ноги странно заплетались, точно намеревались вскоре отказать в услуге.

Но расчёты на смерть подводят, равно как расчёты на жизнь, равно как и всё на этой юдоли постоянных ошибок.

Орбека, несмотря на изнурение и видимость старости, имел ещё достаточно силы, чтобы долго терпеть.

Но когда начинал строго подсчитывать, – эта старость служила ему отговоркой, чтобы в слишком точные подсчёты на долгий срок не вдаваться.

Эта старость также была для него не раз хорошим предлогом для оправдания Миры, когда она показывала себя с молодыми слишком милой и радушной. Орбека тогда объяснял её тем, что сам был старый.

Обманы, страсти доходят иногда до оподления, а их нелогичность есть уже таким банальным характером, что о ней даже вспоминать не стоит.

ROZDZIAŁ XVIII

Так жил наш бедный недотёпа в Варшаве, в которую тихо, тайно бедный деревенский возочек вскоре по его прибытию привёз Анульку. Она уже достаточно знала город из воспоминаний о прошлом пребывании, чтобы в нём справиться. Наняла бедное жильё, нашла занятие, и закрытая, невидимая, постаревшая от страдания она начала украдкой следить за Орбекой, Мирой и режимом жизни обоих.

Великое, благородное сердце даже в маленьком существе, ограниченном своим положением, бьётся так сильно, что даёт ему силы, чтобы справиться с самыми тяжёлыми задачами. Когда кто-нибудь имеет одну главенствующую цель в жизни, наверняка её вопреки препятствиям сумеет достичь. Анна, несмотря на одиночество, бедность, необходимость скрываться, – нашла людей, связи и внимательным взглядом бдила над Орбекой, который, забыв о ней, даже не мог догадаться о её пребывании в Варшаве.

Жил он так обособленно, поглощённый своей службой, что даже Славского в Варшаве не искал и видиться с ним не желал. Боялся его суровости, советов, отговорок, даже жалости. Славский всегда был слишком гордым, чтобы самому навязываться приятелю, знал из огласки о его прибытии, предвидел последствия, оплакал долю Орбеки, ожидая, когда станет ему нужным.

Не раз ему также приходила на ум и судьба этой бедной девушки, с таким тихим и стойким самоотречением, с такой постоянной привязанностью – оттолкнутой и непознанной.

Он вовсе не знал о её прибытии, до случайной с ней встречи.

Они сошлись среди улицы, как-то по походке эта завуалированная фигура напоминала ему хромую Анульку, он, однако же, думал, что ошибся и шёл уже дальше, когда она, сама его заметив, остановилась, здороваясь.

– А, это ты, добрый пане!

– Панна Анна! Здесь? В Варшаве? Значит, разрешил тебе Орбека приехать с ним?

– А, упаси Боже! Он обо мне совсем не знает. Если с ним увидитесь, заклинаю вас, не напоминайте ему даже обо мне.

– Об этом нечего опасаться, – сказал Славский, – потому что ни с кем, даже со мной, он не видится.

– Как это? Боже мой! Вы не искали пана?

– Я думаю, напротив, что он избегает, навязываться ему не хочу. Мира следит за тем, чтобы плохих знакомств не возобновлял.

– Всё ли вы знаете?

– Если не знаю, то догадываюсь, потому что отгадать не трудно.

– А, пане, – с плачем начала Анулька, – вы знаете, что он продал эти Кривосельцы, что всё бросил, а меня, меня – я была только служанкой – отправил. Перед вами я могу это признать, может, я была больше и чем-то иным, чем служанкой для него, но бедный слепой человек о том не знал; я пошла за ним. Мира его потянула в Варшаву, чтобы высосать до остатка. Легко отгадать, что последует, когда всё исчерпается, она его прогонит, лёгкий повод для ссоры, а потом… вы его знаете – мог бы умереть от голода и отчаяния, нужно смотреть за несчастным. Я жду той минуты, когда ему будет нужна помощь… предчувствую её, вижу, что приближается, и на эту чёрную годину я вооружена, приготовлена.

Славский пожал ей руку.

– В эту годину, моя панна Анна, мы вместе при нём окажемся, – сказал он с чувством, – но Бог может его отвратить, и спасёт его.

– О, Бог о нас забыл, потому что мы не стоили его опеки, – отвечала Анулька.

– Он всегда милосердный, – прервал достойный инженер. – Слушай, панна Анна, всё-таки, если бы я тебе на что-нибудь был нужным, даю мой адрес – будь уверена, что я продержусь верным приятелем до конца. Дай мне также номер своего жилища.

Анна шепнула, опустив глаза:

– Напротив него! Я притулилась в бедной комнатке, чтобы хоть издалека смотреть и угадывать, что с ним делается.

Так, какое-то время поговорив друг с другом, они разошлись более спокойные оба, Славский – с поклонением глядя на эту тихую жертву достойного чувства, она – видя в нём опекуна и союзника.

Тем временем драма шла ускоренным бегом к неминуемой развязке.

Её ускорило новое знакомство Миры – очень оригинальное.

Был это человек, пробуждающий в то время общее любопытство в Варшаве. В действительности редкое явление. Маленьким мальчиком, бедным сыном ремесленника сбежал он много лет назад из Варшавы в Гамбург, потом попал в Америку; начал там какую-то маленькую торговлю, из неё дошёл до очень значительного состояния. Может, также перебарщивали с его оценкой, но знали, что имел несколько собственных судов, дом в Филадельфии и огромные плантации в Южной Каролине.

В течение нескольких десятков лет он совсем не давал знать о себе семье, потом его охватила тоска, пожелал вернуться, увидеть, проведать, что стало с семьёй, и, на собственном корабле снова прибыв в Гамбург, откуда много лет назад отплыл без гроша, как моряк, добрался до Варшавы.

Но там никого не нашёл из своих: отец и мать умерли, сестра и брат куда-то без следа переехали. Однако бедный сын ремесленника был принят незнакомым ему новым поколением и новыми ему людьми, с тем сочувствием, какое всегда пробуждают миллионы. Лучшие общества вырывали его себе, хоть для них, сказать правду, вовсе не был создан. Суровая жизнь, тяжёлая работа, сиротство с людьми тяжёлыми, молодое общество, в котором должен был силой добиваться положения, сформировали из него совсем не салонного человека.

Не имел он ни приличной внешности, ни форм, требуемых в свете. Но эта грубая оболочка, позолоченная огромным американским состоянием, не отталкивала, скорее к нему притягивала; назвав его грубияном, выбросили бы его за дверь, если бы ничего не имел, миллионного принимали любезно и чересчур предупредительно.

Нужно также признать, что пан Хризостом Клапка имел много качеств, которыми платил за довольно оригинальную плантаторскую внешность; много здравого рассудка, едкое остроумие, живой ум и правдоречие, не встречаемое у других. Не старый и не молодой, до сих пор неженатый, хотя рассказывал, что несколько раз сватался, всегда находя неудачные помехи для вступления в брак, Клапка склонен был жениться на женщине доброй воли, милого характера… и тосковал по женскому обществу. Его грубоватая внешность, загорелое лицо, ординарные черты, седеющие волосы не были притягательны – но в свете золота как это всё иначе выдаётся! Мира и титулом, и лицом, и остроумием очень его заняла.

Увидев это впечатление, которое женщины угадывают и так чудесно предчувствуют, Мира поймала пана Хризостома, захватила и использовала всевозможные средства, чтобы эта жертва из её рук выскользнуть не могла. Она отвратительно ему льстила, а тот правдивый и неумолимый критик европейского общества удивительно дал захватить себя искушению самой обычной на свете, грубой, очевидной, почти неловкой преувеличением лестью.

Мира умела его забавлять, аплодировала каждому слову, поднимала их, повторяла, делала его героем, вытягивала из него рассказы, одурманивала его фимиамом, какого он давно не вкушал.

Также титул Миры, её имя этому суровому республиканцу, карьеристу, ребёнку собственного труда, больше понравились, чем были должны. Он припомнил свои молодые годы на брусчатке, босо проведённые, и находил некоторое удовольствие, считая ступени лестницы, которые прошёл, до сегодняшнего своего поженил. Мира пробудила много ревности, пробовали ей вредить, оттянуть прибывшего, но американец был упрямым, покачал головой и остался на месте.

Она так досконально играла восхищение великим мужем, ставя его наравне с Франклином и Вашингтоном, что у бедного закружилась голова. После простых американок сурового обычая, после диких негритянок и детских мулаток, которых встречал Клапка на своей приёмной родине, Мира показалась ему идеалом.

Возраст ничуть ему не мешал, напротив, он, может, опасался бы молодой, старшая казалась ему подходящей партией.

Итак, однажды утром, ловко начав разговор, Мира, от шутки в шутку, прерывая их смехом, постепенно довела американца до того, что он ей со своей немного колкой искренностью самым формальным образом предложил руку и сердце.

Мира поймала его на слове. С поспешностью человека, который не имеет времени, потому что в Америке больше, может, чем в Англии, time is money, пан Хризостом думал, что они безотлагательно поженятся.

Пани, имея к этому особые причины, упросила о нескольких днях отсрочки и тайне. Для неё дело шло о разрыве узлов, петелек, узелков и верёвок, которые её с разных сторон сдерживали. Одни следовало подрезать, другие порвать, другим постепенно дать развязаться.

Во время частых посещений американца, приёмов его в доме Миры, торжеств, даваемых для него, Орбека, по своей привычке, прислуживал покорно, тихо, послушно, точно не догадывался даже, чем это кончится.

По причине этого нового конкурента подвергающийся чрезвычайным растратам, общипанный со всех сторон, постоянно забрасываемый квитанциями и счетами, он гонялся уже почти с остатком. Подходил час, когда, став бесполезным, имел право быть выброшенным за дверь, чтобы напрасно не мешать. Он сам предчувствовал, что это долго продолжаться не может.

Анна через Славского, остающегося в связи с банкиром, у которого Орбека временно положил капитал в депозите, знала уже о его исчерпанности. Пристальный надзор над несчастным должен был быть с каждым днём всё более строгим, когда неминуемая катастрофа приближалась быстрыми шагами.

Протянулась, однако, развязка несколько месяцев, потому что Орбека, исчерпав грош и стараясь отсрочить отправку, продавал потихоньку всё, что имел, одалживал, проявлял чудеса, хватая деньги со всех сторон.

Тем временем Мира потихоньку также через сильные протекции выхлопотала себе замену пожизненной пенсии, которую бы потеряла после выхода замуж, на один раз выплаченный капитал. Пока это ей сделать не удалось, американцу заткнула уста и старалась холодного купца влюбить в себя до безумия. Это ей вполне удалось. Есть это аксиомой, что женщины, которые сами из-за какого-то сердечного увечья любить не могут, умеют пробудить самую живую любовь, поддерживать и поднять до непомерной силы. Для них есть эта дело теории, расчёта, умения, проведённое с неумолимой логикой. Как добрый доктор, знают они симптомы, ведают, какие следуют друг за другом, что означают, к чему ведут, и на всё имеют подходящие лекарства. Улыбка, слово, поцелуй руки, даже дозы доверчивости либо суровости, милости и гнева весят отлично и так точно, чтобы вызывали ожидаемый эффект.

Дела приближались к концу, Мире должны были заплатить капитал, Хризостом согласился обменять доллары на франки и переехать в Париж, достойный Валентин, лихорадочно занятый своим крахом, ни о чём не догадался, ничего не видел ещё. Одного вечера, когда в этот день как раз Мира послала с навязчивым кредитором счёт в несколько сотен дукатов Орбеке, которого тому нечем было заплатить, пан Валентин притащился к её двери как несчастный виновник.

Он был ужасно подавлен. Кредитор, которого он напрасно умолял о поблажке, вернулся к Мире с упрёками, та побледнела от гнева и чуть ли не ярости. Велела позвать Орбеку, он пришёл как на казнь.

Все разошлись, никого в покоях, кроме него и её.

Увидев несчастного, стоящего в углу, она побежала к нему нетерпеливая, разгневанная.

– Что это такое? – воскликнула она. – Почему Вернер не оплачен?

– Я не имел в эту минуту… – шепнул тихо Орбека.

– Но как же можешь не иметь! Ты знаешь, что мне деньги каждую минуту нужны! Что ты всегда должен иметь наличными.

– Но не имею, не имею уже ни шелунга, – отозвался понуро Орбека, – не имею, потому что отдал тебе всё, всё…

– Мне! Мне! А это забавная вещь! Мне! – воскликнула она полунасмешливо.

Орбека поглядел на неё, остолбенелый.

– Мне? – добавила она. – Что это? Как ты это смеешь говорить? Мы жили вместе, мы совместно тратили. Мне! Но я не видела твоих денег… ты с ума сошёл, пожалуй…

– Но смилуйся, – ответил бедняга, – ты все выплаты отсылала ко мне.

– Какие? Какие? Какие-то жалкие, глупые, мелкие расчёты, – она крикнула возмущённо, пожимая плечами. – Ты никогда и когда имел большое наследство, не умел распоряжаться. Я знала, чем кончится этот беспорядок. Кто хотел, выхватывал из твоего кармана. Как это? С продажи Кривоселиц уже нет ничего? Ничего?

– Ничего – ни шелунга, – сказал в отчаянии Орбека, – ничего…

– И что же теперь предпримешь? – спросила холодно, наивно женщина, отступая от него.

Орбека не мог ответить на такой цинизм, деланную или специальную простоту, не мог сопротивляться, опустил голову.

Была минута какого-то странного, унылого молчания. Мира прошла пару шагов и обернулась к нему.

– Забыла вам сказать, – отозвалась она изменившимся, сухим голосом, – что я с бароном (сделала его им уже по-быстрому) бароном Клапкой, который есть моим наречённым, уеду в эти дни в Париж.

– А я? А я? – спросил ошарашенный Орбека.

– Я как раз и спрашиваю, что ты будешь делать?

– Не знаю, – сказал Орбека, – не знаю.

– Всё-таки ты должен был догадаться, знать – что я выхожу замуж.

– Замуж! Замуж! – повторил как бы бессознательный Валентин.

– Что же в этом такого удивительного?

– Удивительного, да, ничего, – шептал прибитый Орбека, – ничего.

– Всё-таки ты сам говорил мне столько раз, что я не старая, хоть преждевременно прикидываюсь старой, уже так остаться не могла.

Она говорила так прерывисто, смеясь, бранясь, болтая, но Орбека не слышал и не слушал… в голове у него помутилось – он почувствовал, что этот новый удар стукнул его так, что он перестал быть паном воли и мысли, – машинально повернулся к двери, медленно, и вышел.

Что делалось в его бедной голове, как дошёл до шага, который, наверное, считал окончательным спасением, трудно было бы объяснить. Скорее инстинкт, чем разум, им управлял. Шатающийся, как пьяный, он сошёл с лестницы вниз, постоял минуту, опираясь о ворота, потом засунул руку в карман и, найдя в нём последние пять дукатов, которые в этот же день взял за старые нарядные часы, пошёл задумчивый всё живее, всё сильнее, спеша… в игорный дом.

Орбека не играл никогда в жизни, мысль попробовать и побороться с судьбой приходила ему первый раз.

Всем в то время были известны те почти публичные, открытые для каждого золотые и серебряные залы, в которых безумная игра не прерывалась день и ночь. Хотя это были чьи-то частные дома, входил туда кто хотел, играл, кому было что поставить, та только была разница приглашённых и незнакомых, что первым хозяин давал кредит, любезно помогал в крахе, принимал от иных фанты, дома и имущество на слово, вторые играли наличными.

Люди самых больших имён держали банки и люди самых красивых имён доигрывались до рубашки. Не один входил богатым, а выходил нищим.

Орбека тем же инстинктом, который навязал ему эту мысль, попал в один из самых значительных игорных домов; он знал немного хозяина. Там никто на него внимание не обращал, пришёл, схватил карту, валяющуюся на полу, и подвинул на неё свои пять дукатов.

Он уставил на неё глаза, как на радугу, стоял… она выиграла раз… выиграла другой… прошла третий. Тогда, сам не зная как, он схватил снова другую карту со стола… перебросил всё выигранное… ждал. Счастье ему, согласно поговорке, служило… ещё удвоил выигранное.

Эта сумма была уже значительная, чтобы обратить на него глаза; играл дальше, всё более неумело, но лихорадочно, машинально, под властью какого-то вдохновения, непонятного ему самому. Через несколько минут собранные деньги выросли в несколько сотен и тысяч дукатов.

Тогда Орбека встал, сгрёб это золото, отбросил из них ещё пять дукатов, поставил их, проиграл и, с хладнокровием забрав остатки в платок, ушёл среди смеха, криков и шуток. Но на насмешки, на брань он был как камень, срочно ему было тут же уйти… догадаться было легко, куда. Ворота нашёл закрытыми, звонил впустую, и наконец мокрый и озябший он вернулся, бормоча, домой.

– Смешная вещь, – шептал он постоянно, – смешная вещь прогонять, когда я имею ещё деньги, это не может быть…

Это был уже вид безумия, потому что иначе этого состояния души и ума назвать невозможно. Вернувшись домой, Орбека бросил золото в ящик, сам упал на ложе, но не заснул – мысли дивно блуждали по его голове, он плакал.

Само предположение, что должен потерять её навсегда, не увидеть уже никогда – убивало его. В последнее время он снова так зависимо прирос к чаровнице, что метала им как слугой, так смирился со своим грустным положением, так научился всегда быть с нею, при ней, чувствовать, что ей на что-то служит и нужен, – что мысль о расставании равнялась для него смерти.

Ниже пасть уж было невозможно.

ROZDZIAŁ XIX

Состояние этой истерзанной души ближе уже выслеживать, подробней рисовать мы не видим смысла; была это болезнь в этом возрасте неизлечимая, смертельная. Назавтра, едва рассвело, пошёл он к Мире, заплатив кредитору Вернеру, и не был принят.

Отдал его квитанцию у двери и неспокойный бегал целый день, искал иных кредиторов, платил долги, относя квитанции к запертой двери. Ни одна, однако, из этих пересылок не получала ответа, хоть все доходили до рук Миры.

К вечеру у него осталось ещё пять дукатов, как вчера, с тем снова побежал играть, поставил их лихорадочно и проиграл.

На том месте, где судьба уже отняла у него последнюю надежду, он просидел до белого дня. Игру закончили, все разошлись, он сидел, видел перед собой всегда кучки золота, которых не было, и ждал свою невытянутую карту с пятью дукатами. Медленно, уставший, обессиленный, он лёг на стол от усталости и боли, впал в какую-то лихорадочную сонливость. Двое человек совсем уже бессознательного скорее отнесли, чем отвели его домой. Мира, именно в этот день заключив брак с Американцем, выехала с ним на почтовых в Париж. У ложа несчастной жертвы оказались теперь: Славский, хромая Анулька и доктор Лафонтен. Изучив состояние больного, доктор грустно объявил, что он мало имел надежды на выздоровление. Мягкое безумие, как серый туман, заволокло его мысли.

Сквозь эту мглу иногда просвечивалась короткая минута сознания, но вскоре снова бедный человек бредил и болтал Бог весть что. И, как это обычно бывает в таких вещах, по мере возрастающего безумия телесное здоровье начало значительно улучшаться. Орбека постепенно приобретал аппетит и здоровый цвет кожи, впадал в детство, румянился, был почти спокойным. Большую часть дня находили его улыбающимся, счастливым, он был вполне равнодушен, как бы помолодевшим. Воспоминания прошлого не угасли, приходили к нему ещё разрозненные, из разных лет, всегда полные лучших надежд и странно вплетённые в события другой эпохи.

Кривосельцы, жизнь в Италии, Варшава, первое знакомство с Мирой, повторное пребывание в столице, даже забытая жена и молодость связывались в эту тем более грустную мозаику, что улыбчивую и ясную.

Часами он раскладывал карты, тянул себе банк, будто бы загребал золото, и смеялся, потому что всегда выигрывал. Иногда Анна или Славский должны были ему служить в этой невинной и грустной игре. Он слушал их как ребёнок, но, казалось, не узнаёт. Одну Миру помнил, говорил о ней и с некоторой логикой её защищал, утверждая, что вернётся к нему, что её очернили люди, что только интрига их разделила, потому что она без него, как он без неё, жить не может.

Медальон волшебницы, нарисованный некогда Лесо, который он постоянно носил на груди, клал иногда перед собой, вёл с ним разговор, шептал что-то ему и смеялся. Вдруг вскакивал снова, звал старого Яся, выезжал в Кривосельцы, в лес, а потом через какое-то время требовал, чтобы его одевали к поездке за наследством во Львов.

Думая, что этим доставит ему удовольствие, Славский приобрёл для него фортепиано. Первые дни после его появления Орбека с большим интересом к нему присматривался, пробовал, начал его по-своему настраивать, самым удивительным на свете образом ослаблял струны, и только на таком он сел играть с яростью и пылом, так что выдержать дома было нельзя, из-за страшного шума. Он сломал клавиши, разбил молотки, порвал струны и остался немой клавикорд, на котором уже только одичалая мысль играла мелодии, непривычные для людских ушей. Часто после этой долгой игры, облитый потом, уставший, ослабевший, засыпал он на стуле и его на руках относили в кровать.

ROZDZIAŁ XX

Почти год прожил он в таком состоянии, Анна не отступала от него ни на минуту, всегда имела надежду, что Бог его ещё вылечит, что время вернёт ему утраченный разум, усматривала улучшения, когда его не было, требовала у врача более ясного лучика, напрасно…

Наконец и её это самоотречение, эта жизнь сестры милосердия исчерпали, однажды вечером она легла с горячкой и не встала уже больше. Бедность, пост, грусть, изнурение отняли у неё силы, кризис закончился… смертью.

Славского, к несчастью, не было тогда в Варшаве, поскольку был откомандирован как инженер в провинцию; другие знакомые и приятели или не знали об Орбеке, или были в разъездах; бедный безумец остался на милость судьбы.

Спустя какое-то время хозяин дома, у которого была снята жалкая комната позади флигеля из сострадания ухаживал за ним, но однажды, когда надзора не было, Орбека, одевшись, видя, что он один, выскользнул в город и – уже в свою комнатку не вернулся.

Первые шаги на улице были несмелыми, но чрезвычайно красивым показался ему открытый мир, словно после долгого тюремного заключения. Сел под стеной, радостно ему сделалось, начал кланяться прохожим, немного напевать и… через несколько дней, уже привыкший к жизни на брусчатке, к ночи на сырости, к утреннему холоду, у шуму и движению, и мальчишескому любопытству, он опустился до известного в городе безумного Валика, о котором рассказывали удивительные истории. Много особ знало его настоящую биографию, жалели его, тот и этот бросали ему милостыню, иногда какой-нибудь милосердный кормил его, порой кто-то от жалости пробовал поговорить с ним.

Даже уличные нищие протекционально взяли его в опеку. То госпитальная бабка, то костёльный дед делились с ним хлебом; кто-нибудь провожал его, когда был менее сознательным, и усаживал в безопасном месте, у дороги.

Из денег, которые упали в его шапку, мальчик купил ему булку и дал в руку, потому что знали, что безумный Валик уже сам о себе помнить и справляться не может.

Несмотря на эти неудобства, несмотря на возраст, суровость климата, Орбека был крепкий, здоровый, более сильный, чем когда-то в добрые времена, потому что Бог – милостив.

Epilog

По правде говоря, роман, кончающийся так драматично, мог бы избавить нас от эпилога, если бы был простым романом, плодом воображения, рассчитанным на развлечение и утешение читателя, или по-мармонтеловски моральным. Между тем правда требует такого окончания, как его Господь Бог обозначил, – более странного, чем можно бы ожидать, и выглядящего выдумкой. Хотя бы нас подозревали в доработке эпилога, мы обойти его не можем. Судьба чаще самых смелых драматургов создаёт более страшные пятые акты.

Безумный Валик уже года два был известен на варшавский брусчатке и даже был очень популярным. Особенно женщины жалели эту жертву любви, какой уже – увы! – не встречали. Весёлое лицо Валика, его смеющиеся глаза, песенки, которые тянул, смелая фигура и не без некоторых остатков благородства, пробуждали сочувствие к нему.

Нищие научили его ходить к дверке монастыря капуцинов на обеды и позже сам уже машинально в обычный час туда притаскивался. Всего, что нужно для нищенской доли, ему хватало, потому что даже милосердные души на зиму одели его в тёплые ботинки и старый кожух. Можно сказать, что был почти счастливым, потому что постепенно воспоминания о прошлом всё больше в нём стирались. Единственной мыслью, которая теперь в нём укоренилась, была та, что завтра он должен забрать миллионное наследство дяди; из этого он каждому, кого встречал, обещал по тысячи и по две тысячи дукатов.

Подвыпившая молодёжь приглашала его иногда в кабак и спаивала бедолагу, чтобы над ним смеяться, добродушные люди, что знали его несчастную историю, не раз также над ним всплакивали. Были у него и неожиданные минуты триумфа, когда, оживлённый венгерским вином и в шутку подведённый к клавикорду в кабаке, он мастерски играл, сам не зная как, одну из сонат Бетховена. Но этот триумф кончался потерей сознания и безумием. Словом, была эта удивительная жизнь, лихорадочная, сплетённая из снов и реальности.

Однажды летним вечером безумный Валик сидел под костёлом Св. Креста. В этот день он был в преотличном настроении, пел французские песенки, потом польские, потом итальянские, которых нахватался в дороге, а уличный сброд, обступив его по кругу, слушал.

Песни и голос, может, не столько пробуждали заинтересованность, сколь отличная, смелая мимика, полная характера, которая их сопровождала. Поскольку движениями он дополнял то, чего в словах и звуках музыки не хватало.

А чем дольше пел, тем больше, казалось, сам опьянялся песней, и всё горячей, всё запальчивей тянул, начиная каждую минуту новую песенку.

В это мгновение к Краковским воротам приближалась, величественно катясь по брусчатке, открытая карета. Валик, взгляды которого летали вокруг, бросил на неё взор, и, будто его что-то подхватило, подняло – он вдруг встал, уставил страшно глаза, склонился, задержал дыхание, остолбенел.

В карете сидела скандально розовая, побелённая и разукрашенная, пухлая, улыбающаяся баба, говоря проще, пани баронова Клапка, вся в кружевах, в шелках, в цепях, браслетах, перьях и турецкой ткани, запеленованная и утыканная, с болонкой на коленях и законным супругом сбоку. Она смотрела на родной город с вышины открытой кареты, как милостивая пани и королева, которая изволит улыбаться своей земле.

Безумный Валик узнал её, а по мере того как при её виде к нему возвращалась память, он бледнел, менялся. Когда карета приблизилась к костёлу, вдруг, точно его ударила молния, он помчался к ней, крича:

– Мира! Мира!

Возница, видя оборванца, нападющего на экипаж, думал, что спасёт барона с женой от опасности, пришпоривал коней; нищий оказался как раз перед ними, руки у него были подняты, он упал, прибитый дышлом, а карета, мчась без удержу, проехала по упавшему.

Никто не думал задерживать семейство барона из-за таких пустяков, не их была вина, что безумец сам бросился под коней. Горевали над тем, что барон Клапка и его уважаемая супруга были выставлены на опасность, если бы испуганные лошади понесли. Своим спасением они были обязаны своему вознице, который был великодушно за это награждён.

Окровавленного и сильно раненого Орбеку бедняки и слуги отнесли в госпиталь Св. Роха. Услышали ли уши баронши (особенно, что теперь носила повязку из-за частого флюса) выкрик знакомого голоса, узнала ли в этом оборванце того, которого выкинула на брусчатку, как снятую с плода кожуру? Это неразрешимая тайна.

Факт в том, что раненый, с поломанными рёбрами Валентин восстановил на госпитальном ложе сознание, как бы чудом, и умер через несколько дней потом, отлично приготовленный к этой торжественной минуте.

За его бедным гробиком пошёл с палкой один достойный Славский, который случайно узнал о трагической смерти.

Мира позже переехала в имения, приобретённые бароном, и произошла в ней совсем неожиданная метаморфоза, она стала самой добродетельной на свете и даже чрезвычайной суровости привычек матроной.

Кто её знал когда-то, ту ветреницу, ненасытную, расточительную, едва мог поверить глазам и ушам, видя её, погружённую в религиозные практики, скупую, мелочную, формалистку и неумолимую в суждении о малейшем женском непостоянстве. На своём дворе она завела беспримерную дисциплину, а сама была образцом суровости обычаев и строгости в выполнении всяких предписаний, церковных и общественных.

Из тех прошлых лет остались ей только две невинные привычки: любовь, хотя смешная в этом возрасте, к одежде, элегантности, белилам, помаде, доделанным зубам и окрашенным волосам, и расположенность к игре, над которой проводила всё свободное время от молитвы до туалета. Играла во все игры, какие в то время были в хождении. Любила, притом, изысканный стол и держала повара француза, который отлично умел готовить тефтели и паштеты.

Барон Клапка был с нею так счастлив, что с поклонением и наивысшим почтением, дорогой, устланной розами, дошёл до конца жизни, благодаря Провидение за это бесценное сокровище, которое оно дало ему в награду за труды и работу.

Опередил он её на несколько лет с могилой, переписывая всё своё огромное состояние обожествляемой супруге.

Появились тогда на дворе её до сих пор не появлявшиеся родственники, кузены по матери, отцу, деду, по мужьям, по дядьям, и не проходил месяц без того, чтобы кто-нибудь не причислил себя к родственникам.

Хотя, наверное, бескорыстной любовью и доказательствами, хоть чуть запоздавшего, уважения, они окружали матрону, – её родня должна была испытать неприятное разочарование, убедившись, после её смерти, что баронова привязывала не большое значение к этим признакам уважения.

На дворе много лет пребывал знаменитый врач, который следил за здоровьем старушки и был у неё в особенной милости. Заранее предвидели, что, верно, она перепишет ему значительную часть состояния, но никто не ожидал, что переписала ему всё состояние. Так, однако, случилось; за исключением мелких подарков для слуг, на мессу и богослужение, на возведение памятника, на содержание осиротевших детей и т. п., всё состояние Клапков досталось доктору. Нужно отдать ему справедливость, что он написал своей благодетельнице некролог, так прекрасно стилизованный, такой нежный и умело отредактированный, что он стоил бы сам миллионов, которыми завладел.

Дрезден, Октябрь 1867 г.

к D. Z. F

Наш вчерашний долгий вечерний разговор послужил причиной, что я снова сочиню роман, а что хуже, подвергнусь упрёкам, что выдумал его, позавидовав моральным историям Мармонтеля по физиологии людей и исправлению грешного человека.

Ты один – если бы это было возможным – должен бы свидетельствовать перед маловерами, как всё, что я поместил на этих страницах, очень правдиво, поскольку тебе я смог доверить имена, даты и предоставить доказательства, что не так могло быть, но так было в действительности. Сама судьба создала и обрисовала со своей неумолимой логикой основу этого повествования, я только набросал краски и доткал кое-где порванные нити. Роман, может, ещё потому кажется более выдуманным, потому что реальность – увы – чаще всего бывает удивительней, чем грёзы, и обгоняет самую буйную фантазию.

Имея с ней дело, я не смел ничего убрать из тех сцен, которые бы, может, создавая сам, иначе бы понял суть, выразил или полностью отбросил.

По твоему требованию я написал «Орбеку» небольшой, поэтому ответственность падает на тебя.

Это по-настоящему научная работа патологической физиологии, я сказал бы, тератологии духовной, исключительного состояния – но тем не менее, хоть эта болезнь обычно не доходит до таких идеальных размеров, не выражает таких крайних феноменов, она в более лёгкой степени более обычная, чем кажется.

Каждый из нас знал в жизни хотя бы одного, временно, может, но тяжело от неё страдающего.

Пригодится ли это повествование на что-нибудь тем несчастным? Это вещь очень сомнительная для меня. Может только защитить, чтобы не отпустили поводья страсти, о которой каждый думает, что её легко удержать, не видя, что каждый час увеличивает её силу и уменьшает в ней силу сопротивления.

С этим пожеланием я пускаю в свет повествование, хотя и ты, и я, мы согласились на то, что чужой опыт, а ещё менее рассказ на что-нибудь может пригодиться. Всегда, однако что-то укоренится в человеке, останется хоть слабое впечатление и отзовётся в данную минуту.

Во всех недостатках романа мне нет необходимости объясняться, не мои они, но из самого существа его вытекают! На этом послание моё завершая, грехи на твою совесть бросаю.

Конец

Дитя Старого Города

Картина, нарисованная с натуры

All is true

Кто не бывал в Старом Городе в Варшаве, тот не знает красивейшей части нашей столицы.

Можно любить, кому с тем лучше, города, построенные согласно официальному плану, вытянутые по струнке, выглядящие, точно в один день выросли из-под земли, прямые улицы, дома, поделённые на регулярные квадраты, подобранные под одну физиономию, чтобы не иметь никакой, и тот холодный стиль нашего практичного века, который не умеет быть ни красивым, ни отвратительным, а прежде всего не смеет быть оригинальным; но пусть также не будет запрещено любить старые кирпичи и покрытые мхом здания, на сморщенном облике которых ещё сегодня читается какая-то достойная мысль, весёлая или благочестивая.

Те старые каменицы имеют говорящие лица, когда наши новые подобны салонным модникам, один в другого, как будто их вынули из витрины парикмахерской. Полно в них сводчатых комнаток, тёмных лестниц, таинственных закутков и великолепнейших комнат, и коридоров, и углублений – но из этого лабиринта проглядывает ещё история прошлого, обычай, жизнь неспокойных времён сражений, нуждающихся в каморках для укрытия, и нет там ничего, что не дало бы себя объяснить.

Когда сегодня… не будем говорить о сегодняшних днях и зданиях.

В старой каменичке, которую клеило несколько поколений, часто бесформенной и полной фантазии, не отсутствовали всё же и украшения, и желание, чтобы это выглядело пристойно, и что-то говорило людям.

На каменице, которую сейчас в несколько месяцев принимаются выстроить с фундаментов строители, ежели что останется для украшения, то, пожалуй, только голый Аполлон, с которым скульптор не знал что делать; купленный по дешёвке, ни так ни сяк прицепленный вверху, хотя владелец здания ни с Аполлоном, ни с музами никогда никаких отношений не имел; или какая-нибудь аллегоричная фигура, не понятная ни тому, кто её выдолбил, ни тому, кто её купил для фасада, ни для тех, что её равнодушно будут разглядывать.

В Старом Городе нечто иное. Почти нет фронтона, на котором бы что-нибудь не светилось – или набожности владельца, или знака его положения, или хотя бы фантазия, свободная и бессмысленная.

И этот корабль на углу, и этот аист на верхушке, и этот лев над дверями не случайно; прадед владельца ходил под парусами в Гданьск, а аист – это опекун домашней крыши, а лев – это знак силы, делали их специально и не покупали в магазине старья.

Но чаще всего встречаешь изображение святого патрона или Богородицы с лампадой перед образом.

Это для сердца и головы; глазам также хватает деликатесов. Уж и та заострённая, ступенчатая верхушка приукрашена как по тем временам; есть в его рисунке какая-то самобытная сила, которая искала красоты, не зная, где её найти; когда сегодня строитель, имея перед собой все формулки красоты, ничего из них слепить не умеет. Почему? Потому в душе у него пусто, а думает, какой бы процент взять от постройки, а не чтобы в ней выразить, что умеет и чувствует.

Дальше поглядите на мелкие добавления в таком старом доме: эти двери слесарной работы, удачно украшенные цветочным орнаментом, эти искусные замки, эти статуи, действительно вырезанные, не как теперь, вытиснутые шаблонной формочкой. Не есть ли это живые памятники вкуса красоты и чувства искусства, о котором сейчас мы столько разговариваем, что нам для работы темы не осталось?

Возле рынка Старого Города стоят ещё каменицы-старушки, помнящие былые времена, а в них ютится население, которое верно старым добродетелям.

Несмотря на подвижность мещан Варшавы, охотно с манатками ежеквартально переселяющихся (а что если там где-нибудь будет лучше?), Старый Город имеет своё население, которое его не покидает, и жить бы где-нибудь в другом месте не смогло.

Особенно здешние женщины уже в Краковском предместье чувствуют себя на чужбине. Как горцы к своим снежным вершинам, так люди Старого Города привязываются к этим серым каменичкам; и когда из них выходят на свет, сразу чувствуется, что там выросли. Их жизнь, обычай, речь, всё намощенно старым ароматом прошлого.

Та славная торговка Старого Города ужасно ругается, но посмотрите на неё, когда плачущего ребёнка утешает! Её слёзы также льются по лицу ручьём и готова неловкому проходимцу отвесить пощёчину напоминания, не щадя зубов, но уверенно отдаст последний грош из-за любви к Богу.

Кажется, что эти стены, к которым столько прильнуло памяток, что воспитали столько работящих поколений, и над колыбелью сегодняшнего прошептали таинственную молитву, которая удержала их на дороге любви и правды.

За костёлом Св. Иоанна, который имеет такую чужеземную физиономию, что в него заходить не чувствуется охоты, повернув направо и пройдя несколько шагов, стоит, стиснутая двумя более сильными соседками, каменичка с тремя окнами, с тремя этажами и чердаком. Вытянулась вверх, как те сосны в лесу, когда слишком тесно растут, высокая, достаточно, однако, красивая, по внешности сразу видно, что помнит давние лета. Она всё-таки не такая маленькая, как кажется с улицы; длинные дворы, идущие вглубь, и растянувшиеся строения делают её довольно обширной. Не было спереди места для широких ворот, только приличная калитка, закрытая обитыми дверями, ведёт в коридор и достаточно тёмную лестницу, не очень удобную, но сильно и безопасно построенную.

По той самой лестнице, в-потёмках, но с очевидным знанием местности, спешил поздним уже вечером 11 июня 1860 года молодой, запыхавшийся парень… а бежал, точно опасался, что его догонят.

Миновав все три этажа, он добрался до ещё менее удобных, чем вначале, узких, стремяночных ступеней и остановился наконец у маленькой дверцы чердака, ручку которой начал искать, видимо, дрожащей от утомления или чувства рукой.

Когда-нибудь в другое время он нашёл бы её легко, теперь, смешавшийся, искал бы, может, долго, если бы изнутри кто-то не отворил и голос, выходящий оттуда, не спросил живо:

– А кто это там? А, это ты! Иисус Христос! – начала женщина, стоящая со свечой в руке, довольно тучная, в одной руке держащая свечу, в другой длинные чётки. – Кто бы догадался, что ты не найдёшь ручки? Что с тобой? А знаешь который час? Не напрасно ты так припозднился… Франи, дитя моё, с тобой что-то случилось?

Она приветствовала его такими прерывистыми словами, от ног до головы меряя неспокойными глазами, ища следа, по которому могла бы как можно скорей догадаться о приключении, которое было причиной его задержки.

Но на разгорячённом лице молодого парня видна была только усталость, поспешность и какое-то необычное чувство, блестевшее в искрившихся глазах.

– Тихо, матушка, тихо! Смилуйся, не гневайся на меня! Объяснюсь сразу, но, ради Бога, закроем двери, потому что я не уверен, что за мной не гонятся.

– А, что ещё за новости! Франи, жизнь моя! – с возмущением прервала женщина. – Что же ты… ты мог учинить, чтобы тебя кто преследовал и ловил? А, говори! Пожалуй, какое-то несчастье.

Молодой человек упал при дверях на стульчик, голову опустил назад, руку приложил к груди, словно хотел удержать биение сердца… и нескоро смог откликнуться.

– Ничего! Ничего, матушка, нет несчастья… но тихо! Расскажу всё и ручаюсь, что гневаться не будешь. Что стало, то хорошо стало… no-Божьему… по-польски!

Говоря это, он улыбнулся, поднимая глаза.

Картина этих двоих людей, в минуту, когда начинался разговор, была достойна внимательного взгляда: эта испуганная старушка, склонившаяся над сыном, и юноша, которому живое дыхание подавляло слова, в вечернем освещении складывались в полную таинственности группу.

Противоречие двух фигур более странным делало их доверчивое сближение. Женщина, очевидно, происходила из народа, была ребёнком улицы, загорелым в тяжёлой работе; на лице её возраст, страдания, несдерживаемые чувства вырыли преждевременные следы старости, когда её сын имел лицо дивно облагороженное, изнеженную внешность, аристократичные черты, выражение честное и задумчивое, лоб точно мыслями приподнятый, и фигуру Антиноя, оживлённого какой-то идеей. Легко было отгадать, что жертвой преждевременных морщинок цвели румянцем эти щёки, что этот рост и эта красота, и эта мысль, расцветшая в его голове, были взлелеяны дыханием материнской груди, что это честная, простая женщина отдала свою жизнь, чтобы ребёнка сделать королевичем.

И был им тот красивый её Франек, над которым нагнувшись неспокойно, она следила за каждым его движением.

Старая Ендреёва устремила на него эти глаза матери, которые проникают насквозь в глубину и добывают из неё скрытую на дне тайну, слегка положила свою сморщенную и натруженную руку на потом облитый лоб и вздохнула потихоньку.

– Франку, сердце моё, не лги из заботы обо мне, что сталось, не отстану, пусть я узнаю, от меня ты не должен иметь тайн. Ты знаешь меня, знаешь, что я мужественная, что вынесу всё, но также достойна знать всё.

– Матушка, – ласково и мягко улыбаясь, сказал парень, – не имею ни малейшей причины лгать, ничего плохого не сделал, будь спокойна… но у меня дух перехватило и говорить не могу… мне даже стыдно такой изнеженности… сейчас… всё и всё расскажу.

Первая комната, в которой происходила эта сцена, была довольно обширной, два её окна, как обычно на чердаке, помещённые в выставках, днём её хорошо должны были освещать. Хоть низкая, она была аккуратной, побелённой, прибранной даже, но тем старым обычаем, который отличает давнюю веру и работу труженников Христа. В комнате разместилось всё хозяйство, и богослужение, и мастерская, и гостиная.

Молельни сначала были по стенам, при окнах, у белого ложа матроны, над дверями, на потолке даже. Так издавна у нас религией просачивалась жизнь, религия примешивалась ко всему, а эти символы, знаки, надписи, изображения имели целью неустанно напоминать человеку, что вера не есть пустым словом и церемонией, что без её прав ни уснуть, ни пробудиться, ни двинуться нельзя. Каждый грешный отход от заповедей и примеров наказывал сразу крест Спасителя, изображение Богоматери, святой знак или слово, вырезанное над головами. Каждая наша комната была костёлом… каждый чувствовал себя принадлежащим к таинству, каждый имел свой алтарь, на котором молился. И у старой Ендреёвой на одной стене был распятый Христос, вырезанный, в занавесках, в цветах, пальмах, а под ним Ченстоховская, также прибранная… и маслянная лампада, там часто питаемая оторванным от уст грошём, горела днём и ночью. Кроме того, у кровати, в окнах было множество святых образков.

Это не были произведения искусства, но те наивные символические знаки, к которым чувство смотрящего доливало выражения.

Однако же среди этих лишь бы как нарисованных простых изображений удивлял висящий сбоку большой рисунок, как бы прибывший из иного мира. Был это бюст Богоматери, грубо, сильно, смело нарисованный, неоконченный, но полный неизмеримого выражения страдания, превозмогаемого нечеловеческой силой. Эта борьба страшной судьбы с силой христианской самоотдачи чрезвычайно удачно выразилась на красивом, измученном и вдохновлённом лице.

Что делал этот неоправленный в раму образ среди окрашенных в красное святых, мы сейчас узнаем.

Кроме святынь, комната вмещала в себя, без всякой охоты скрывать бедность, всё домашнее хозяйство: лейки с водой, красиво поставленные миски и тарелки, горшки, тазики, мелкие принадлежности неизысканной кухни.

Дальше, напротив кровати, стоял столик перед окном, покрытый цветной скатертью, а на нём женская работа, толстая книжка, очки и немного белья.

Справа от этой комнаты небольшая дверь вела в другую.

– Если хочешь, – отозвалась Ендреёва через минуту, – то пойди лучше к себе, ложись, я уж подожду, пока отдохнёшь.

– Э, не нужно! – ответил парень. – Но одежду переменю, потому что меня дождь намочил.

– А, правда! Я не подумала, что ты был даже без плаща, иди быстрей, возьми, во что переодеться…

Франек встал, видно, что уставшие ноги после минутного отдыха у него дрожали, но собрался с силами, а старушка, впереди ведя его со свечой, отворила дверь другой комнатки.

Была она подобна первой, но тонкая двойная дверь отделяла друг от друга два разных света… Сразу можно было узнать в нём мастерскую молодого художника, бедную, но оплетённую, точно плющом, зелёными надеждами.

Всё тут улыбалось жизни, даже немного беспорядка свидетельствовало о лихорадочной работе… а остаток вызванного ей бардака осторожно заслонила, видно, рука матери… Перед окном на скромном мольберте стоял начатый эскиз картины; в углу – твёрдая, монастырская кроватка, на которой так хорошо спится в эти годы, возле стен стояли гипсовые статуэтки, наглядные пособия, подрисованные полотна. В углу был столик с книжками… немного одежды висело в углу на вешалке.

Франек, войдя туда, отряхнулся от впечатлений, которые его угнетали, схватил какую-то одежду и как можно скорей вернулся с матерью в первую комнату, где уже застали служанку, прибежавшую со двора.

– Поставьте же для паныча еду на огонь, моя Кахна, – сказала Ендреёва, – и мигом… потому что ничего не ел.

– Сейчас разведу огня, только гляди, мигом приготовлю…

– Ну, лучше тебе будет у себя, – шепнула мать, глазами указывая на служанку, – пойдём там сядем.

– Как хочешь…

Вернулись в комнатку, мальчик сел на сундучок, подал матери стул, вытер вспотевший лоб и через минуту тихо произнёс:

– Вчера, мне кажется, я говорил тебе о смерти достойной пани, генеральши Савинской, жены того вождя, что, защищая Волю, старый солдат, с палкой, убит был пулей у алтаря.

– О, милосердный Иисус, – ломая руки, сказала мать, – я знаю, знаю, помню, слышала… Русские не уважают ничего, ни алтаря Иисусова, хоть вроде бы христианами зовутся, ни седых волос старца с палкой. В тот день, дитя моё, и отец твой был ранен выстрелом в ногу, от него он ковылял до смерти, и мы должны были ещё скрывать его с той раной, потому что русские его преследовали, не знаю где…

– Умерла и эта достойная генеральша, о которой уже люди и свет забыли, потому что жила благочестиво, в уголке, целиком посвящая себя добрым делам, а так её и русские не преследовали со времён Пашкевича, который её в монастырь посадил. Но едва она умерла, громыхнула весть по Варшаве; вчера мы уже знали, что её сегодня хоронить должны, и что, кто достойный, должен пойти за процессией.

– А почему ты это мне не сказал?

– О! Подожди, матушка, я бы от тебя этого не скрывал… если бы она не была лютеранкой.

– Что ты плетёшь! Генеральша Совинская – лютеранка? Тебе снится…

– Что же, когда действительно так… матушка… И вот, ты, наверное, не захотела бы идти на кладбище, а если бы и пошла, была бы беспокойна на совести.

Старушка покивала головой.

– Генеральша Совинская – лютеранка! А были ли люди на похоронах?

– Весь город!

– Ну, пошли они из-за её добродетели, не из-за веры… – шепнула женщина.

Мальчик, когда услышал эти слова, подбежал и поцеловал её руки.

– Матушка, золотые слова твои! Чем человек виноват, если в другой вере родился, а Господь Бог его не просветил? А если с той верой живёт достойно и…

– Ну, ну, только ты по-своему не понимай, – прервала мать. – То, что вы пошли на лютеранские похороны, может, в том ничего такого особенно плохого нет… но что касается нашей святой католической веры, ни слова! Ни слова!

– Сегодня утром те, что там этим занимались, дали нам знать, чтобы вовремя быть на Королевской улице для несения тела, потому что мы должны были сменяться аж до лютеранского кладбища за Вольской рогаткой. Когда я почти вместе с процессией пришёл на место, было уже полно народа. Тысячи… тьма! А тихо, хоть мак сей. Хоть покойная не любила ни в чём броскости, но специально так распорядились, чтобы похороны были пышные: шестиконная процессия, люди с факелами, великая помпа. Мне случилось быть близко, потому что должен был нести гроб через Электоральную улицу. Как только вынесли его из дома, мы не дали положить на воз, но схватили на плечи и процессия медленно двинулась, в молчании. Вид был великолепный; людей, коней экипажей непомерная толчея, какую я ещё не видел на похоронах, как живу… всё устроено и очередь, предназначенная для гроба.

– Значит, и ты нёс?

– Через всю Электоральную. Мы шли сначала Жабьей, потом на повороте мне с другими случилось поднимать эту дорогую тяжесть, на Холодной взяли другие и так через Вольские рогатки прямо к их кладбищу.

– Ну, а что же красные воротники на это?

– Смотрели со стороны, только лица себе в памяти записывали. Пробовали сначала шептать: "Зачем католикам идти за лютеранскими похоронами", но им смеялись в глаза. Уже дойдя до кладбища, едва я мог остановиться вдалеке, так толкали и нажимали отовсюду, такая была непомерная толпа людей. Едва гроб поставили на землю, а тут как подхватят с него сукно, как начнут драть его на памятки… рвать, один выхватывать у другого, делиться, точно реликвией. Даже шлейф от серого шёлкового платья, который вылезал из гроба, разорвали на мелкие куски.

– А что же ты ничего не принёс? – спросила мать.

– Как же! – сказал Франек, доставая из кармана кусок сукна. – Всё-таки мне дали те, что стояли ближе… Гроб так был обнажён, что кому-то пришло в голову бросить на него зелёную ветвь. Тогда начали ломать ветки с деревьев, и покрыли его листьями, цветами, ветками. Пастор стоял над могилой, собираясь начать речь; но был бледный и тихонько начал говорить.

– Стало быть, и у них есть проповеди? – спросила мать.

– Так же, как у нас, и по-польски!

– Дивная вещь! Если бы их также Бог обратить соизволил! А то как же молиться по-польски и не по-католически? Уже это в моей бедной голове не укладывается.

Франек усмехнулся и говорил дальше:

– Пастор боялся поведать, что покойный был генералом, потому что его им революция сделала, а в более давние времена был только полковником. Только прошипел: "Вдова полковника", а тут со всех сторон как крикнут: "Польского генерала, что погиб под Волей!"

– Ну, а русские?

– Их там около могилы не было, разве что, только, может, переодетые шпионы. Речи, признаюсь, я не слышал, но говорят, что была красивой; только что пастор оглядывался, потому что на него были уставлены глаза и уши. Тогда, когда со слезами, горестно опустили гроб в могилу, посыпалась земля, потому что каждый хотел и этой горстью песка почтить достойную женщину.

Толпа начинала расходиться, но меня друзья задержали, потому что был ещё другой проект, о котором я знал с утра. Хоть капал дождь, решили пойти на Волю, на то место, где умер Совинский, и отдать уважение его памяти. Речь шла уже о том, не опередила ли нас московская полиция с какой-нибудь засадой.

– Видишь! Видишь! – прервала мать болезненно. – Зачем ты нарываешься на опасность!

– Матушка, а чтобы ты сказала, если бы твой сын отстал как трус от всех и не имел храбрости там, где тысячам людей храбрости хватало? Не раз ты сама говорила, что если бы поляки так покорно не падали перед московской силой, никогда бы она не издевалась над нашей болью и не мучила нас.

Старая Ендреёва молчала, опустила голову, но украдкой вытерла с глаз слёзы. Сын говорил дальше:

– Толпа потянулась в город, разделившись на группки, а мы на Волю… с такой охотой, что хотя бы на штыки! Приходим на место, где русские своим погибшим сделали памятники, могилы и сады, и где при их часовни поп живёт; мы начали рвать цветы, пока двое инвалидов на нас: "Nielzja! Nielzja!"

– Что это значит? Не лезьте?

– Нет, это на их языке: не разрешено! Это слово каждый выучил, потому что слышит его сто раз на дню. У нас всё nielzja.

– Даже за умерших молиться?

– Мне кажется, – прибавил сын немного смешанный, – что там, может, в этой ссоре о цветах сломали барьер и немного побили солдат; но хорошо не знаю, потому что из-за дождя мы решили сразу как можно быстрей вернуться домой разным бездорожьем, будучи предупреждены, что полиция нас будет поджидать. И вот потому я так устал, так бежал и так боялся, не преследует ли меня кто, потому что я полицейского увидел на Подвале, и кружил, дабы его обмануть в сумерках.

– Ну, благодарение Богу! Тогда тебя там, может, и не видели, – вздохнув, сказала старушка. – Но, Франку, дитя моё, к чему это у нас идёт? Я сама не знаю, а сердце чувствует… Тридцать лет было мёртвое молчание, а били, а издевались, а вывозили, а пытали; и мы терпели, потому что Бог так хотел. Теперь… кто знает, откуда дух какой повеял, отвага, нетерпение. Я вижу это по вам, молодым, но чувствую, и в старой груди моей иначе сердце бьётся. А, Франку, я за тебя боюсь! Я знаю тебя, что ты должен быть добрым поляком. Отец твой за это дело страдал, а мой старый отец стоял мужественно вместе с Килинским; в тебе тоже течёт кровь, а, укачивая тебя, я пела тебе и песнь к Богородице, и песнь к матери Польше, но я сирота… я старая… ты у меня один на свете… в тебе жизнь моя, в тебе всё; смилуйся ты надо мной! У Франка слёзы, как два бриллианта, показались на разбухших глазах и, не в состоянии упасть из них на щёки, засветились только и куда-то исчезли. Он приблизился к старой матери.

– Матушка, – сказал он через минуту нежным голосом, – а если бы было нужно, ты отдала бы жизнь за Иисуса и Марию? Как те мученики, о которых так любишь читать?

– Боже мой! Как же нет!

– Отреклась бы от Христа ради сына?

– Дитя, не говори!

– Мама! Как же мне за эту Божью дочку, отчизну, не отдать хотя бы жизни! Как же мне отречься от неё!

Ендреёва застонала, голова её упала на грудь.

– Не будем уже говорить об этом, – прервала она. – Бог делает с нами, что предпочитает Его святая воля.

А потихоньку добавила:

– О, Господь, если можешь, пусть минует меня сия чаша!

Франек в молчании поцеловал ей руку.

– Не растраивайтесь, матушка… Всё будет хорошо, лишь бы в сердца вступила отвага.

– Ужин готов! – сказала Кахна, медленно отворяя дверь. – Идите, паныч, а то остынет.

Мать первая прошла в дверь, а когда Франек проходил рядом с румяной девушкой, фиглярно смотрящей ему в глаза, Кахна потянулась к уху и живо шепнула, так, чтобы хозяйка не слышала:

– Три раза панна Анна приходила к воротам, спрашивая, вернулся ли паныч…

Франек зарумянился и дал знак девушке, чтобы замолчала. Кахна зажала уста белым фартучком, но её чёрные глаза преследовали паныча, говоря ему, что знают о его великой тайне.

– Ужин в одиннадцать часов! Как раз впору! – отозвалась Ендреёва. – И как это ты потом будешь спать? Кошмары душить готовы!

– Ого! А для чего молодость? – воскликнул Франек.

* * *

Франек был ребёнком Старого Города с дедов и прадедов; родители его тут жили, выросли, работали, он родился в этих тёмных стенах, воспитывался, и уголок этот для него имел неизмеримую прелесть.

Он происходил из бедной, но работящей семьи – она прошла разные перепетии, не запятналась, однако, ничем, что бы из неё стёрло традицию славного добродушия. Отцы были ремесленниками, мать – продавщицей; наилучшим свидетельством честности их при скромной жизни была бедность.

Муж Ендреёвой, раненный, как мы знаем, в 1831 году, сдавал несколько лет и умер, оставив её вдовой с несовершеннолетним мальчиком. Это была женщина простая, но большого сердца и материнского самоотречения без границ. Любила своего Франка больше жизни и решила его всё-таки направить, как говорила, на человека. Не было жертв, которых бы для него не делала; сносила холод, голод, бедность, лишь бы мальчику хватало средств для воспитания, лишь бы ему дать буйно и свободно расти.

Когда речь идёт о ребёнке, говорят о материнских инстинктах; они достигают даже дальше удовлетворения материальных потребностей. Мы имеем тысячи доказательств этому. Ендреёва, сама едва умеющая читать и писать, чувствовала, что самым большим благодеянием для Франка будет образование; целуя его, держала нетерпеливого у книжки, сама провожала в школу, следила за лекциями, слушала их и угадывала, когда мальчик не знал. Этот инстинкт также научил её, что с горячим, нетерпеливым, шумным без меры ребёнком иначе, как любовью и добротой дойти до конца было нельзя. Мальчик, воспитанный сердечно, развился также весь сердцем, расцвёл чувством и был для неё настоящим утешением. Ендреёва сама хорошо не знала, какую профессию ему выбрать, какую профессию ему желать; она знала только, что большая учёность чаще всего светит лохмотьями; что не очень мудрые счастливы, в соответствии с миром и его правителями, но весьма ловкие… Она не пожелала, однако же, для сына ни величия, ни значения, купленных совестью, хотела для него более лёгкой жизни и честной доли. Для совета у неё не было никого, кроме старого профессора, который раньше жил в одном доме с ней и часто покупал у неё яблоки, так как Ендреёва была продавщицей фруктов. Чапинский разумно ей посоветовал, чтобы дала Франку самому выбрать профессию согласно сердцу и склонности.

Так и стало. Франек показывал способности и непомерную охоту к рисованию, поэтому, хоть живопись не обещала золотых гор (скорее нарисованных), Ендреёва не сопротивлялась ему, когда начал учиться на художника.

Франек не запускал образования, потому что понимал, что искусство требует науки и без неё всегда неполное и несамобытное, но страстно отдался живописи, которая его к себе тянула непонятной силой и прелестями.

Шло у него совсем хорошо; учителя много пророчили, а скромность мальчика лучше всего ему предсказывала. Бывали минуты, что очень радовался каким-то эскизам, никогда, однако, эта минута вдохновения не вводила его в гордость… Он видел перед собой необъятные миры для завоевания.

Упомянутый приятель пани Ендреёвой, пенсионер, профессор Чапинский (который, однако, сохраняя педагогическую серьёзность, едва сходя с вершин науки, в которую был погружён, изволил иногда милостиво с ней разговаривать), давно переехал из дома, занимаемого Ендреёвой, в котором она имела квартиру на чердаке и погребок для плодов.

Жил он теперь на углу Подвала; но память о былом соседстве и отношениях, не столько, может, к Ендреёвой, как к Франку, осталась живой и горячей.

Чапинский, вдовец, живущий на очень маленькую пенсию, потому что неприятные обстоятельства, какие-то тайные интриги, обвинение в либерализме и отсутствие уважения к старшим (которым не достаточно низко кланялся) не позволили ему дослужиться до полной пенсии, имел единственного ребёнка, дочку Анну. Её мать давно умерла, родственники обычно не льнут к бедным; старый педагог был вынужден один воспитывать Анусю и вооружить её для жизни так, чтобы её бремя поднимала собственными силами.

Анна была красивой девочкой, на несколько лет младше Франка, который играл с ней на одной лестнице, посыпанной песком, на одном дворе. Привыкли друг к другу, полюбили как брат с сестрой. Была эта одна из тех спокойных влюблённостей, растущих в сердце и изменяющихся с годами, дозревающих, принимающих все цвета возраста и всегда продолжающихся, потому что всё более горячих. Через пару лет только стала из тихой привязанности страстью.

Профессор, который имел высокое представление о будущей судьбе Ануси, не знал о тех отношениях, считая сына продавщицы за существо гораздо более низкое по положению, которое не может даже думать поднять глаза на его дочку. Отношения обоих молодых людей были крепкие, но тайные. Ануся пробовала пару раз напомнить о Франке, но суровый отец сбыл её безжалостным, презрительным молчанием.

Бедная девушка, привыкшая к слепому послушанию, не смела уже отозваться, и однако… Франек для неё после отца был самым святым.

Старый Чапинский был, может, в основании добрым человеком, правильных принципов, очень суровым, но в то же время неумолимым эгоистом. Его бедная жена всю жизнь провела на услугах этому непознанному величию, всегда кислому, хмурому, плавающему где-то под облаками, обходящемуся с окружающим светом, точно он был предназначен, чтобы служить ему. Запуганное, гонимое, хоть муж её любил, униженное своей некомпетентностью и маленьким образованием, бедное, болезненное существо мучилось в этой бедности жизни, грусти и серых дней без надежды.

Даже дорогого ей ребёнка отец, задумывая дать ей образование получше, отбирал у матери, разлучал с ней и убивал её унижением, пока не добил. Бедняжка умерла в тихих слезах.

Анна могла испортиться от такого бумажного воспитания, в котором сердце принимало очень маленькое участие. Бог её всё-таки предостерёг, обильно одарив. Она много воспользовалась отцовской наукой, но она в ней не охладила чувства.

Так среди высохшего луга в летнюю жару на шелестящих травах встречаешь буйный зелёный лист цветка, который расцветает, украшенный живыми красками. Откуда он взял соки, что так его вскормили и нарядили? Отгадать нельзя. Всё вокруг уничтожено, на нём одном цвет молодости. Рядом с отцом, пожелтевшим и промёрзшим от морозной мудрости и прокисшим от неслыханной гордости, Ануся улыбалась как тот цветок всякими дарами счастливейшей природы.

Она, как пчёлка, взяла из науки то, что в ней подходило её склонности, но не дала себя спутать холодными оковами её бессмысленных формул. Живое воображение, горячее сердце, поэтичное расположение, немного мистицизма, чистого, как вечерняя роса, делали Анну одним из самых привлекательных созданий, цветущих на утешение и умерщвление людей.

Анна была среднего роста, тонкой, с немного смуглым цветом лица, за которым проглядывалась пурпурная кровь золотых тонов, текущая буйными волнами; с тёмными волосами, чёрными глазами, головку имела немного маленькую, черты мелкие, но дивно привлекательного выражения. Холодный разбор этого личика, имеющего в себе что-то детское, не позволял назвать её красивой, всё-таки среди ста ровесниц взгляды притягивались к ней и оторваться не могли. Имела ту привлекательность, какую даёт сочетание раскрепощённого ума и живо бьющегося сердца; в её глазах светились чувство и разум, уста смеялись мудростью и любовью.

Несмотря на работу всякого рода, которой не гнушалась, потому что перо так же как игла чуждыми ей не были, Анна женским инстинктом заботилась о своих красивых ручках, а наряду, всегда неизменно простому и скромному, умела придать такую привлекательность, что выделял её среди наиболее броских туалетов. Она несла с собой аромат какого-то превосходства. Часто большие дамы уступали ей дорогу, словно чувствовали в ней переодетую королеву.

Добавим, что с серьёзностью в ней соединялась детская простота.

Влияние отца, которому обязана была всем, действительное большое, и удачно развитая собственными силами эрудиция в её голове – сделали из неё слепо привязанного к нему ребёнка, вылитую для него невольницу и служанку.

Отцовские труды, почти каждый день ей внушаемые с безжалостной грубостью, она оплачивала полным отказом от себя; дома была всем для бесконечно требовательного Чапинского; работая в городе и зарабатывая чтением лекций в пансионах и частных домах, относила свой горько заработанный заработок, чтобы им увеличить удобства отца…

У самой часто не было платья, латала свою бедную одежду, которая и долго служить, и свежим должна была казаться, но старалась, чтобы старику всего хватало, нежила его как ребёнка. А по мере того как старел, он становился более требовательным, более докучливым и трудным в жизни.

Младше Франка, но более серьёзная, чем он, Анна любила его одновременно как брата и как будущего спутника всей жизни. Оба давно поведали друг другу, что, какие бы препятствия им не встретились, они победят их терпением, переждут бурю, помёрзнут молодость, но любить друг друга должны всегда и жить не будут друг без друга.

Старая Ендреёва, немногим более смекалистая, чем Чапинский, который ни о чём не догадывался, делала вид только, что не знает о романе сына, чтобы не усиливать опасной любви, которая, согласно её мнению, должна была пройти. Не желала, чтобы Франек быстро женился, не хотела знать об Анне… и, однако, как-то любила её за то, что она привязалась к её сыну, и краем глаза следила за Франком.

Чапинский, который не думал скоро выдавать дочку замуж, потому что это могло замутить его комфортную и спокойную жизнь, дав раз понять дочке, что Франек, как он выразился, мальчик без будущего, больше о нём не заботился, полагаясь на слепую веру и послушание Анны.

Ануся поплакала в уголке, вытерла глаза, но любовь ещё усилилась…

Почти каждый день они друг с другом виделись, но всегда на улице, в воротах дома, на прогулке… только. Порой, однако, беседы их продолжались долго, потому что там их никто не подстерегал, никто им не мешал.

* * *

Отец давал Анне много, может, даже слишком, свободы, но проистекала она от веры в неё и воспитания, которым её, как бронёй, укрепил на будущее. Ануся в действительности заслуживала это доверие. Не была ни только легкомысленной, но понять не могла того чувства кокетства, которое порой на какое-то время охватывает меньше всего склонных к непостоянству женщин.

Только Франек был для неё единственным человеком, которому желала понравиться, только для него хотела быть красивой, а в его глазах ловила успокаивающее восхищение…

Во время похорон Совинской, на которые, она была уверена, что Франек пойдёт, Анна два раз с Подвала выбегала в Старый Город, чтобы о нём проведать. Её охватило какое-то опасение, какой-то непривычный страх. Когда Франек узнал об этом от служанки, в его глазах появились слёзы, хотел сразу бежать, дать ей весточку о себе, благодарить, но как было вырваться от матери? Как попасть к Анне, которая уже в эту пору неотступно при отце должна была бдить, а Франек прийти туда не имел права?

Бедный парень, рассеянный, неспокойный, едва коснулся ужина, поцеловал руку молчащей матери, которая уже снова потихоньку перебирала бусины чёток, и побежал закрыться в свою комнатку.

Там на мольберте стояла начатая с огненным чувством, с юношеской надеждой картина достаточно больших размеров, в которую Франек хотел перелить всю душу. Была это его мечта… но сегодня на неё даже не взглянул, думал о родине и об Анне.

Это полотно говорило, однако же, о его привязанности к родине. Была это его первая поэма, первая песнь пробуждающейся груди. Сверху хмурое небо, покрытое разорванными полночным вихрем облаками… в далеке сёла, костёлы, леса, горы и долины наши польские, покрытые туманом и дымом… Кое-где курящиеся пепелища непогасших пожаров, повергнутые кресты… торчащие нагие трубы… страшная пустошь…

На первом плане будто бы поле боя, покрытое множеством трупов павших разной смертью за родину… ещё ближе обнажённое тело женщины с окровавленной грудью, представляющее Польшу, с растрёпанными волосами, с путами на руках… А над ним летали стервятники с широко распростёртыми крыльями, с окровавленными клювами.

В масштабности мысли, вылитой на это полотно, в подборе форм, что её выражали, видны были молодость художника, горячность духа, который думает, что силой слова разбудит мёртвый мир, но картина была грустная и действительно производила впечатление на смотрящих.

Франек её рисовал, хорошо зная, что ни в Школе Изобразительных Искусств, ни на выставке этим трудом не сможет похвалиться, потому что отгадали бы чувство, что её изобразило, – но он должен был исповедать, что было в душе… Больней всего ему было, что даже Анне он мог показать только рисунок.

Но сегодня картину обошёл, не взглянув на неё, и упал на кровать в великой борьбе с самим собой.

Молодому ещё год назад улыбалась жизнь, сегодня она вставала перед ним с суровым обликом обязанностей – Франек чувствовал необходимость самопожертвования и боль от расставания с тем, что ему на свете было всего дороже.

В нём боролись необходимость жизни с необходимостью жертвы – ради отчизны.

– Нечего заблуждаться, – сказал он себе, – morituri te salutant! насчёт розовых надежд в мире… С сегодняшнего дня мы не свои. Пробуждается родина, встаёт, зовёт детей: "Подайте мне руки, поднимите из могилы!" Мы должны отказать ей в руках? Мы, малодушные, должны сказать: "Нет… не дадим тебе руки, потому что мы тебя не поднимем, а погибнем с тобой"? Но что же станет с бедной матерью, что станет с Анной, когда мне придётся пасть, стонать в кандалах в Сибири или окончить жизнь от пули или от боли, когда нас победят?

И подумал, а внутренний голос ему отвечал:

– Есть Бог для сирот, есть родина, что их приголубит…

– Когда однажды брошусь в эту дорогу, – говорил он себе, – я уже над собой не властен, должен идти до конца… а там… чувствую смерть. Умереть таким молодым, не вкусив жизни!! Моя Анна! Где же эти наши мечты! Матушка моя, где же спокойные дни старости, которые я хотел укутать такой заботой за то время горьких слёз и работы, посвященное мне?

– И тут была какая-то мысль, – сказал он, ударяя себя в лоб – и тут было чувство, что желало реализоваться… Всё нужно отдать в жертву! Всё… для родины…

Он прошёлся и посмотрел при свече на свою начатую картину, потом на тихий уголок, с которым было связано столько воспоминаний. На стене висел портрет Анны, набросанный по памяти, представленной как святая; когда он на него посмотрел, у него на глазах заблестели слёзы, но тут же затушил свечу, чтобы не дать овладеть чувству, и бросился на кровать.

В груди великой отвагой билось его сердце, потому что вспомнил все унижения, каких не раз был свидетелем – это безжалостное, жестокое, насмешливое правление, которое должно было разбередить самую спокойную душу; этих торжествующих солдат на улицах, этих плоских служак, гордо поглядывающих из карет на толпы и сгинающихся до земли перед силой… и всё, что слышал, на что глядел, что когда-либо в жизни кровь его гнало к краснеющему от позора лицу.

Наполовину во сне, наполовину наяву он видел звенящие в снегу шеренги окованных братьев, гонимых в далёкую метель за то, что любили родину, что смели вздыхать, что подняли головы, что мечтали, что плакали…

И старцев, сидящих над могилами расстрелянных сыновей.

И вдов, плачущих под виселицами повешенных мужей.

И детей, брошенных в добычу московскому образованию за то, что остались сиротами после изгнанников.

И тех оплёванных, людей, носящих польское имя, которых покрывали золотом за отречение от самых святых чувств.

И осквернённых распутством тех бездушных палачей женщин.

И опустевшие костёлы, и разрытые кладбища, и обворованные святыни, и увезённые памятки, и исковерканную злодейскими перьями историю… и закрытые уста, и сдавленные железными оковами сердца.

– Что же удивительного, что на дне этого кубка горечи есть отчаяние? – воскликнул он. – Что пойдём умирать, чтобы не унизиться! Не спасём родины, потому что мы одни, слабые, а сосредоточились на нас все; одни свирепостью, другие преступным равнодушием, потому что из народов, что нас признают героями, ни один капли крови не даст за Польшу… Да! Но в героическом порыве мы будем свидетелями истории, запишем кровью, что смерть и мученичество были так страшны, что нам пришлось напасть и схватиться голыми руками за их заострённые мечи!

В таких мечтах, разгорячённый, дожил Франек до дня. В окно глядел утренний рассвет, когда, уставший, он смежил веки, а в его снах продолжались видения дня и вечерняя борьба духа. Он видел какое-то гигантское погребение и себя, и Анну, и гроб, покрытый пальмами, и синие тучи, в которых тонул нагой зимний пейзаж…

Колокол костёла Святого Иоанна разбудил его серебряным звуком, всходило солнце, Франек чувствовал необходимость увидеть Анну, ему пришлось выйти пораньше, чтобы подождать её; поэтому он вскочил, оделся и потихоньку выскользнул из дома.

* * *

После вчерашнего дождя утро было как младенец, выходящий из купели… Свежее, полное благоухания, которое с берегов Вислы и лесов долетало даже в эти уголки города.

Когда, пройдя улицей Святого Яна, Франек поглядел на Вислу и синеющую даль, покрытую туманом, как серебристым покрывалом, когда его облила волна ветра, веющего с реки, он почувствовал себя более резвым; мир ему показался таким молодым и красивым, что в гармонии с ним должны были настроиться мысли.

Он побежал к Подвалу, становясь на страже дома, из которого ожидал выхода Анны. Её окно, известное ему, всё убранное зеленью, которую она любила, было открыто; Ануся встала. Он знал её привычки, был уверен, что ждёт его и вскоре выйдет.

Поэтому он сел, задумчивый, опираясь на столбик, уставил глаза в то окошечко, цветущее, как садик, и глубоко задумался… И не пробудился от этих грёз, пока его кто-то легко не ударил по плечу; содрогнулся, вскочил – перед ним стояла Анна в белом платьице, бледная, грустная, но с улыбкой на детских губках.

– Ты, беглец мой! – воскликнула она, очевидно принуждая себя к весёлости. – Но сколько же ты стоил мне беспокойства! Всю ночь я провела в лихорадочных грёзах; снились мне кандалы, солдаты, отгоняющие меня прикладами, крики, дым, кровь и выстрелы; я вся ещё дрожу.

– О, моя дорогая Анна! Успокойся же, прошу! Стоит ли обо мне так тревожиться и у себя здоровье, такое нужное, отбирать? Скажи, ты предпочла бы, чтобы, когда все туда пошли, я один презренно, равнодушно, остался взаперти дома из-за какого-то страха? Ты бы не стыдилась за меня?

– И любить бы тебя не сумела… жалела бы, может, только. Но мы понимаем друг друга: ваше дело – идти на опасность, наше – мучиться и молиться; мы вас не задерживаем, оставьте нам наши слёзы!

Они с невыразимой грустью поглядели друг на друга и их дрожащие руки сжались в молчании.

– Пойдём, – сказала Анна, – я иду пить мою воду в Саксонский сад. Походим в тени этих старых деревьев, которые, неизвестно, долго ли будут укрывать такой покой… украдём час у тяжёлой жизни… а ты мне расскажешь, – прибавила она, – как это там было вчера. Я знаю от служащей с улицы, что похороны были видом манифестации; что с них пошли вы на Волю… Ведь ты был на Воле? Ну! Говори мне, всё и всё. Эта великая и прекрасная картина после тридцатилетнего гнёта с такой энергией пробуждающегося народа. И моё сердце бьётся с какой-то гордостью… Значит, мы живём! И мы живём всё-таки!

– Да, дорогая Анна, – сказал Франек серьёзно, – я не со вчерашнего дня чувствую, что живём. С полугода пробуждалась эта жизнь; напрасно привыкшие ко сну умоляли, чтобы сна не прерывать; мощь этого чувства была сильнее, чем их холодный разум.

Тут парень рассказал ей, как вчера метери, о похоронах Совинской, но с ещё большим, может быть, чувством, со слезами в глазах. Анна плакала, разгорячённая его пылом, обрадованная, сияющая… казалось, растёт от силы его слов.

Франек первый прервал молчание вздохом, руку её поднёс к устам и слеза, как капелька росы, упала на неё.

– Я отгадала мысль, что излучалась в этой слезе, – тихо отвечала ему Анна. – Да… нам, возможно, со всем, о чём когда-то мечтали, придётся попрощаться!

– Попрощаться! А, нет! Но всё это мы должны принести к алтарю общих жертв и ждать, не захочется ли судьбе взять нашу молодость, надежды, любовь, мечты, чтобы ими устелить дорогу победной карете искупления! Кто же знает? Я чувствую, дорогая Анна, что не принадлежу себе, что то, что имел самого дорогого, любовь к матери и тебе, должен буду бросить, когда меня позовёт долг… когда судьба меня обречёт на виселицу мучеников, на убийство невинных детей, на жестокость палачей либо изгнание в ледяные пустыни. О, Анна! Каким же дорогими кажутся мне эти краденные минуты, это утро, это счастье, что держу твою ладонь в руках; что смотрю на тебя, что слышу твой голос, что мы ещё вместе! Завтра!..

– Завтра… всегда неопределённо, мой дорогой, – отвечала Анна. – И я чувствую себя полькой… имею мужество, сумею остаться вдовой, верной воспоминаниям, хоть не имела мужа, и выдержать сердцем, что раз изрекла устами… Мученику стократ больше принадлежит. Не бойся, я тебя не задержу, слезами не ослаблю… сумею терпеть и ждать; а когда мысль твоя прилетит ко мне издалека, найдёт всегда в белой одежде свою невесту. Ты знаешь, – сказала она, – как я понимаю жизнь… среди бесконечности жизни минуту сна, проснёмся от него на том свете, подадим друг другу руки и полетим к трону Божьему, от пыли земли отряхая крылья.

– О, ты чистый дух! – сказал Франек. – Я почитаю эту твою веру и покой. Но я не дошёл до того совершенства… у меня слёзы накручиваются по моему земному счастью; мне казалось, что и я имею на него право, право к тому ломтику хлеба нищих у монастырской дверки… а тут придётся умереть с голоду!

– Франку, я, слабая женщина, должна утешать тебя. Ведь это опрокинутый мир! – засмеялась Анна. – Разве мы не вкусили того, чего немного людей имеет в жизни – чистой привязанности? Разве мы не доверяем друг другу и не счастливы в эту минуту? И мы были в Аркадии!!

– О, коротко!

– Коротко, долго! Это ли понятия, к которым можно привязывать вес? Лучше ли износить эти белые одежды до остатка и порвать их на лохмотья, или в них ступить в могилу?

– О, не произноси этого зловещего слова!

– Ты знаешь… я добавлю: да, в могилу, лишь бы вместе!

– Анна, не будем говорить об этом!

– Хорошо, ты думаешь, что мы сможем говорить о весне, фиалке и сердце? Обернись, посмотри на эти лица, послушай эти шёпоты… Не чувствуешь как бы преддверия бури? Как бы предвестника великих событий над нами?

Глаза Анны горели, грудь живо поднималась под белыми одеждами; она взяла руку задумчивого парня и сильно сжала.

– Сядем, – сказала она, – я устала.

Она склонила лицо.

Молчащий Франек держал её дрожащую руку, поглядел и увидел на бледном лице две струйки слёз.

– Анна! Ради Бога! Что это?

– Ничего… я женщина… Давая тебе мужество, я исчерпала его… и дрожу теперь. Что с нами станет? Справимся ли с великими обязанностями? Найдёт ли пробуждающийся народ, как Петровин, саван свой белый, чтобы им укрыться, и несгнившие члены, чтобы двигать? Нам нужно быть великими! А мы встаём из тридцатилетних… из столетних кандалов! Лучше не двигаться и умереть, чем двигаться, чтобы показать слабость и рассыпаться в прах трупом. Видишь, чего я боюсь?

– Зря боишься, – сказал Франек, – потому что энтузиазм огромный!

– Но будет ли этот огонь гореть? Не прогорит ли так вдруг, как начался, одной силой своей?

– Нет, нет, нет! Есть что-то, что придаёт мужества, что говорит нам потихоньку: "Только осмельтесь!" Погляди на страну. Москва ищет заговоров; из конца в конец все, без исключения, принадлежат к этому союзу, кроме тех существ, что душу свою дьяволу продали. Они, имея войска, дрожат за своих солдат; у них есть твердыни, есть кандалы и виселицы, деньги и ложь, которой так хорошо умеют прислуживаться, а чувствуют себя слабыми! Тут дети инстинктом указывают шествие народа, а народ идёт за детьми и дело поднимается; там самые мудрые крючкотворцы головы себе ломают и ничего предпринять не могут. Вот судьба тех, что идут против закона Божьего. Наша победа есть только вопросом времени; они могут удержаться на волнах дольше, короче, но должны утонуть.

– Дай Боже, чтобы слова твои были пророчеством, – отвечала Анна, – хотя бы нам всем пришлось умереть ради правды. Ежели что делает жизнь сносной, это вера во что-то более благородное, чем перешивание повседневного хлеба.

Она договаривала эти слова, когда достаточно приличный, но дивно вылощенный молодой человек в очень аккуратном утреннем костюме мелькнул за дверью, вышел на улицу и с некоторым акцентом, как бы довольный, что поймал её на деле, поздоровался с Анной:

– А! День добрый, панна Анна!

Франк немного дёрнулся, она осталась спокойной, кивнула головой и желающему уже уйти с триумфом моднику дала знак, чтобы приблизился.

– Что же ты делаешь тут так рано? – спросила она его. – Я воду пью. Я не в курсе, знаешь ли ты его, это мой старый друг, пан Францишек, – прибавила она с улыбкой, – идёт на работу. Что же пана Эдварда могло привести сюда в такую пору?

Бледный паныч немного зарумянился.

– Кто же знает, – сказал он несмело, – может, надежда увидеть тут вас, хоть издалека…

– А, это бы и вправду было забавным! – рассмеялась Анна. – Чем же для вас может быть интересным созерцание меня? Вы хотели бы внушить мне, что ваше нежное сердце бьётся для меня? Смотри, пан… на это серое платьице, на загорелое лицо, на бедную одежду прошлогодней моды и скажи сам, как такой красивый юноша, украшение салонов может даже подумать о такой золушке, как я?

– А, пани, я не знал, что ты умеешь быть такой безжалостно насмешливой, – сказал Эдвард тихо, бросая на неё хмурые взгляды.

– Нет, пане, я не насмешлива, но сухое, холодное, прозаичное существо… Такой меня Господь Бог сотворил. Мы предоставим пана Эдварда атласовым мечтам и пойдём напиться воды.

И ушли вдвоём, бросая немного смешанного юношу, который хотел побеспокоить Анусю, а сам чувствовал себя каким-то прибитым и удручённым её хладнокровием и спокойствием.

– Почему есть такие люди? – спросила через минуту Анна. – На что это надо?

– Ты когда-нибудь видела, как в магазине пакуют стекло или фарфор?

– О… нет…

– Обычно между ними напихивают сена, соломы, нарезанной бумаги. На свете люди типа Эдварда вполне играют роль нарезанной бумаги и сена.

Если бы не их деликатное ничтожество, мы все бы в этом путешествии жизни побились бы один о другого. Они есть ватой… и соломой.

– Довольно точное сравнение, – сказала Анна, смеясь, – но мы тут болтаем, а час моих лекций приближается и не даёт мне времени с тобой немного поспорить.

Стало быть, до свидания, Франку, будь в хорошем настроении. Нужно много духа, потому что дело великое… Sursum corda!

И учительница латыни исчезла за старыми деревьями. Не удивительно, была всё-таки дочкой профессора.

* * *

Вечером снова старая Ендреёва напрасно ждала сына, который припозднился. Надо было к этому привыкнуть; вся молодёжь, точно пронизанная электрической искрой, чувствовала себя ответственной, нуждающейся в каком-либо действии, и пыталась на общих совещаниях найти способ поведения.

Франек не мог и не хотел отделяться от товарищей, главенствовал над ними сердцем и готовностью к самопожертвованию. Были минуты, когда опасность, какой подвергался он и другие, пронимала его дрожью, но при воспоминании о долге возвращалось юношеское мужество.

Все были им оживлены, стремительное течение тянуло их дальше и дальше. Нужно было знать тридцатилетнее правление Пашкевича и Муханова, чтобы оценить, сколько было настоящей отваги в этих попытках некоторой политической работы, малейший след которой тянул за собой приговор без суда в Сибирь, в солдаты, в шахты, в изгнание, в тёмные подземелья цитадели… на нескончаемые пытки.

Боль и унижения, которые вынудили к таким жертвам, были страшные. Правительство не умело быть ни мягким, ни логически суровым, как при Николае, страдало наполеоновским полулиберализмом, говорило о реформах, критиковало прошлое, а шло по-пьяному, качаясь на проложенном тракте. В его хорошие желания и искренность верили, пожалуй, те, что их не испробовали.

Только слепые это состояние вещей, странное в действительности, могли вместе с правительством объяснить наговорами из заграницы, заговорами какой-то горстки людей; весь народ, за малым исключением отщепенцев, насмехающихся над силой, чувствовал себя захваченным необходимостью работы ради общественного блага.

Но странным феноменом те, что для этой работы образованием, положением, связями, качествами наиболее были полезны: паны, всесильная шляхта, даже интеллигенция, боязливо отстранялись от соучастия, замыкаясь в законных границах. Одни не хотели брать этого на совесть, другие не имели веры. Оставалась горсть детей, молодёжи, людей, оживлённых горячим желанием. Может быть, эта молодёжь, более дерзкая, потому что меньше видела последствия, сильная огромным чувством, одна только была способна покуситься на гигантскую мощь, потому что она одна её не признавала. Старшие считали армию, флот, миллионы, дипломатические отношения… и страх их охватывал.

Поэтому рекомендовали с одной стороны спокойствие и работу, с другой фанатично устраивали заговор. Но это был заговор, какого мы не встретим в истории, поскольку все принадлежали к нему, если не делом, то молчанием и знанием, состраданием и желаниями, никто не смел ни сопротивляться ему, ни выступить против него. Почти повсеместно признавали его неэффективность, не смели отрицать трудолюбия, нужды, необходимости. Эти совещания и суета возле чего-то, ещё не обозначенного в будущем, невидимой сетью растягивались от простого рабочего, который желал борьбы, вплоть до салонного модника, который не желал особенно нарушать мир, но стыдился показать себя безучастным.

Учащаяся молодёжь была очагом, вокруг которого всё сосредотачивалось и отогревалось. Франек принадлежал к ней телом и душой; в эти минуты плохо знали, что делать, но инстинкт указывал необходимость манифестации, протеста против настоящего положения вещей. Некоторые тише произносили слово "революция", но большая часть видела ещё только невозможность её.

Не было дня, чтобы где-нибудь не собирались, на улицах, в кофейнях, в домах молодёжи, на прогулках. Там рождались проекты неожиданных манифестаций, которые завтра на улице все повторяли из уха в ухо, о которых за неделю вперёд часто знали дети и сторожа домов, а полиция не знала или задержать их не могла.

Правительство, стиснутое между двумя крайностями: суровой репрессии, бесполезность которой испробовало; и снисходительности, которая казалась ему равно опасной, иногда холило и лелеяло, не желая дать того, что бы удовлетворило народ. Только одно нужно было, что бы закончить дело: присоединить взятые провинции и дать широкие свободы; но чувствовала Москва себя слишком слабой, чтобы быть справедливой.

После похорон Совинской, как после каждой из этих первых манифестаций, была минута какого-то неспокойного отдыха, выжидания результатов, совещаний над тем, что следовало делать дальше. Никто там как-то подозреваем и схвачен не был; это добавляло мужества для дальнейшей работы, которая везде вызывала неосознанное опасение. Ожидали, что это, может, само собой выпадет.

В этот вечер Франек побежал в дом своего товарища на отдалённой улице, где в комнатке на третьем этаже собралось их около двадцати.

На удивление неосторожно всё это делалось; никто слишком не страховался: отворяли окна, говорили громко, не остерегались людей, не было, однако, почти примера предательства.

Физиономии этих героических заговорщиков могли удивить самого серьёзного человека и пронять тревогой мыслящего наблюдателя. Не было среди них старый и более зрелых, все воспламенённые огнём молодости, многие из них не заросшие ещё пушком.

Каким же должно быть состояние страны, что позвала, – несмотря на самые жестокие преследования, несмотря на самые страшные угрозы – людей в том возрасте, когда нужно думать только о жизни, почти на верную и неизбежную смерть, лишь бы подняться из унижения.

Рядом с Франком, который молчал, но энергичным молчанием готовности к действию, мелькали почти детские лица, среди которых особенно одно поражало выражением безудержной и сосредоточенной в себе силы. Был это юноша небольшого роста, не слишком видных черт лица, по губам которого пролетала частая улыбка, как бы приправленная насмешкой и желчью. Жёсткие волосы, торчащие надо лбом и коротко постриженные, придавали ему какой-то дикий характер в противоположность с молодостью и мягкостью взгляда. Видно было, что эта острота и шероховатость в обхождении, которые показывал, вытекали из убеждений, не из характера, что был бы собой, если бы на нём не тяготела рука притеснения, что даже из твёрдого камня сумеет выжать слёзы.

Один мужчина чуть постарше, с сигарой во рту, сидел так глубоко в углу, в тени, что его заметить было почти невозможно. Звали его там не по имени, но Сибиряком. Бледное лицо, немного остывшее, грустное, было похоже на каменную глыбу, на котором застыла вечная непередаваемая боль, но уже преобразованная в натуру человека. Он почти не говорил, лишь изредка и коротко.

Молодой человек, которого товарищи называли Млотом, по причине энергичной речи и частого ударения о стол кулаком, как раз только что получил голос. Повернувшись лицом к Сибиряку, он говорил медленно, с выражением пронизывающей насмешки.

– Да, это правда, мы, молодые, не понимаем ничего. Но если мы ни на что не способны, делайте вы, старшие, мы пойдём охотно под ваши приказы… только не просто сидеть сложа руки! Страна уже достаточно, чересчур натерпелась стыда в течение тридцати лет; хочет наконец доказать, что жива; хочет встать из могилы.

Медленный и серьёзный голос Сибиряка раздавался из угла:

– Достойные дети! Не таким образом Польша выбьется из неволи, ни оружием, ни кровью будет выкуплена, но выносливой работой и смирением.

– Выкупим её или нет, но её кровью от пятен очистим.

– Стоит ли так кровь тратить? И чью? Сиротскую, самую дорогую, самую горячую; кровь тех, что больше всех готовы к самопожертвованию? Послушайте! Хотите борьбы? Она перед вами; она достойна Польши и польских детей, будет это бой не менее суровый, не меньше стоящий жертв, но бой героически великий: правды против лжи. В течение тридцати лет мы молчали и склоняли головы, не смея открыть уст; сражаемся теперь, становясь в оборону наших прав, тем оружием, которому научил Христос: не мечом Петра, но любовью Павла и евангельской добродетелью.

– С Москвой? – прикрикнул Млот. – Это так, как если бы ты сказал с цыганом говорить на латыни или со скотом вести теологический диспут. На что это пригодится? Добродетель!.. Да, но добродетелью римской, virtute, силой руки; иной силы русский не понимает, чем кулак между глаз.

– Но наш кулак не достаточно сильный, – сказал Сибиряк, вздыхая. – Что бы вы сказали о человеке, который бы бросил вызов неприятелю более слабой рукой, левой, когда другая сильнее? Судьба хотела, чтобы нас окружили и сжали сильные враги; против них уже нужно использовать не тела с жалкими силами, но силы духа, что сдвигают горы и заполняют пучины.

– Да! И снова страдать века… и до бесконечности поднимать это ярмо унижения, издевательства, нужды, пока всякие силы духа забьёт плеть палача.

– А кто тебе сказал, что, именно поднимая это бремя, вместе того чтобы потерять, мы не наберёмся сил? У тебя есть доказательства на стране и на себе? Где неволя легче, там и любовь к родине слабее; русские своим варварством переделывают нас в героев и мучеников, каких даже нужда и тоска изгнания сделать не сумели.

– Нет! – ответил Млот, ударяя рукой по столу, согласно своей привычке. – Нет! Тридцать лет минуло в спокойствии… мы нуждаемся в борьбе и кровавой бане для подкрепления. Ты думаешь, что я, которому нет и двадцати лет, что товарищи мои, равно горячие, как я, и равно молодые, не видим всей дерзости наших планов? Но потому, что они материально невозможны, мы верим в них, мы имеем глубокую веру в чудеса; мы знаем, что горстка студентов, рвущаяся на сорока– или шестидесятимиллионное государство, с которым Франция и Англия справиться не могли, покажется безумной… но рассчитаем также гниль, что подтачивает это гигантское тело. В этой московской глыбе тоже отзывается желание свободы, постепенно бросают составляющие её элементы, начинается дезорганизация. Только рука Николая могла этот ферментирующий хаос задержать от распада морозом деспотизма, так же, как Сибирь сохранила умершего тысячи лет назад мамонта. Нашими союзниками есть болезни неприятеля: его глупость и упорство.

– Да, но вы собираетесь завтра в поход, как вижу, – прервал Сибиряк, – когда долго ещё не можете быть к нему готовы… Народ…

– Народ будет с нами, – порывисто прервал молодой человек, – купим его себе землёй.

– Народ уже из другого источника её ожидает, а правительству верит больше, чем нам, оно столько лет ему обещало… и до сих пор ничего не дало. Для народа нужны долгие годы и большое терпение с нашей стороны.

– Горячая страстная борьба быстро доведёт до зрелости, – сказал Млот. – Народ потянется за нами! Только отваги, только дерзости!

– Ей-Богу, он хорошо говорит, – сказал другой. – Нечего колебаться, к этому нужно стремиться всякими способами. Россия линяет как змея, меняет кожу, это пора слабости; сейчас или никогда нужно выбраться из её когтей.

– С чем, как? – спросил старший. – Вы думаете! Без оружия, без запасов, без денег, без командиров и без людей!..

– Вы прожили сорок лет и не видите уже ясно перед собой, слёзы вам взор затуманили, – крикнул кто-то другой из угла. – Не отбирайте у нас храбрости! Мы найдём оружие, а нет, то отберём его у неприятеля, денег даст страна, командирами мы сами сделаемся, народ приобретём, подхватим, потянем за собой.

Сибиряк замолчал и вздохнул.

– Но мы сами хорошо видим, – прибавил Млот, немного остыв, – что к этой борьбе нужно готовиться; она не может прийти завтра. Подготовительная работа огромна, особенно, что и с достойными маловерами, как вы, нужно бороться, что нашей грудью и огнём мы должны положить огонь в остывших, разжечь его, захватить, потянуть… Много из нас падёт, но Польша встанет!

Один из присутствующих подбросил шапку вверх и воскликнул:

– Польша ещё не погибла!

– Ох! Ох! Тихо там! – крикнул другой. – Чтобы она не погибла, нужно сперва уметь молчать.

– Значит, за великое дело, – добавил Млот медленней, – за агитацию, за определение сути, за движение, которое бы распространяло в нас пламя, а неприятелю комариными укусами не давало отдыха.

– Ты хорошо сказал: комариными укусами, – рассмеялся Сибиряк, – Но ты слышал когда-нибудь, чтобы комары кого-нибудь съели?

– Не вижу разницы, если бы комаров было много, если бы ими управлял добрый вождь и если бы не были глупы, – рассмеялся Млот. – Впрочем, – добросил он потихоньку, – вы думаете, что мы уверены в триумфе, что мечтаем об обязательной победе? Вовсе нет! Мы знаем, что можем пасть, чувствуем, что падём, может, если бездушная политика Европы не протянет нам руки, но, несмотря на кровавые жертвы и возможное падение, этот протест крови и мученичества необходим. Россия разглашает, что старых детей Речи Посполитой, самой свободной на свете, накормила уже досыта… воздухом своих обещаний. Европа, которой хочется торговать спокойно, радуется, что мы такие покорные, что рыцарский дух в нас погас, одной проблемой меньше на её голову. Ещё лет двадцать и польское имя, дух, будущее, всё заснёт в блаженном сне… Революция может только оживить чувства, кровопролитием пробудить традиции и записать красными буквами на страницах истории новый иск перед судом вечного правосудия.

– Герои! – сказал Сибиряк. – Я видел многих людей таких же горячих, как ты, также полных желания самоотречения, но также я видел много быстро остывших и падающих от дуновения русской угрозы… В нашей природе есть горячка порывов без упорной настойчивости; сперва учитесь, чтобы сделаться несокрушимыми.

– Будьте спокойны, – сказал, выходя из угла, блондинчик, свежий и деликатный как девушка, с длинными, спадающими на плечи волосами, – не один из нас пробовал себя огнём, голодом, болью… Это не метафора… это история… Я видел такие шрамы.

Когда он это говорил, другой подскочил к краснеющему товарищу и силой обнажил его млевую руку, на которой был виден глубокий след недавно зажившего ожога… Блондин устыдился.

– Они мне так досаждали, – сказал он, улыбаясь Сибиряку, – называли девушкой, ребёнком, что я в конце концов должен был показать им, что могу. Я палил руку над огнём несколько минут, пока мясо не изжарилось, и не пискнул… Не хвалюсь, потому что это глупость… есть лучше меня…

У Сибиряка слёзы пустились из глаз, он наклонил голову, вздохнул и не сказал ни слова.

– О! Вооружайтесь, вооружайтесь, – воскликнул он после долгого молчания, – потому что неприятель, с которым будете иметь дело, не имеет ни души, ни сострадания; не с людьми сражаться будете, не с турком, не с татарином, что есть ангелами доброты рядом с ними, но со скотами, бедностью и неволей разъярёнными, оглупевшими, или с испорченным и гнилым плодом той бюрократической цивилизации, которая не знает иного Бога, чем жадность и распутство!

– Наша борьба будет в то же время миссионерством, – воскликнул другой, – она потечёт на неприятеля, мы их обратим.

– Не знаю, – воскликнул старик, – много уже миссионеров пожрали их идолопоклонники и много пожрут их ещё, оскверняя спьяну их могилы.

– Ты желаешь борьбы духа, а не веришь в наш? – спросил кто-то.

– Верю, – воскликнул старик, – но… видите, я… я поседел в трудах! Дай вам Боже вырасти в счастье!

– Мы также желаем поседеть в трудах, чтобы на нашем поколении не тяготела вина бездейственного онемения.

– Но ad rem, ad rem, – отозвалось несколько голосов, – к сути. Что делать?

– Своё! – отпарировал Млот. – Кто может, на деревню к людям, кто хочет, к челяди и ремесленникам, разогревать дух, готовить умы, быть везде и не дать захватить себя нигде; где падёт один, встанут десять на его место, – и дальше! Дальше! И дальше!

Начали тише беседовать между собой; кто-то шепнул о необходимости печати.

– Но это вещь невозможная, – прервал другой, – русские ужасно следят.

– И мы также будем следить!

– Полиция!

– И мы должны иметь нашу полицию!

– Браво! Браво!

– А ты, старый Кассандра, смотри, радуйся, если можешь, и в работе нам не мешай.

– Кого бы ваш достойный пыл не захватил! – шепнул, улыбаясь, Сибиряк.

В эти минуты дверь медленно отворилась и к великому ужасу на пороге появился российский мундир. Была минута паники, но стоящие ближе к двери подали руки прибывшему, который быстро бросил взгляд по комнате. С ним доверчиво стали шептаться, с любопытством окружая его.

В этом мундире тоже скрывался ребёнок Варшавы, но уже смолоду впряжённый в московский плуг, бремя которого выработало в нём новые качества и силы. На этом бледном личике, освещённом полными остроумия глазами, видна была сосредоточенная энергия и хитрость невольника, в глазах горела пылкость притесняемых, желание свободы, воспламенённые до отчаяния, протест людского духа против угнетающей его силы.

Сказав только потихоньку несколько слов, офицер схватил со столика папиросу, зажёг её от свечи, втиснул какой-то свиток в руку Млоту, закрутился и исчез.

– Вы ему верите? – спросил один. – Э! Будьте осторожны… кто его знает!

Млот рассмеялся.

– Я ручаюсь за него, как за себя, – добавил он громко. – Будьте спокойны, дай Бог нам только больше таких!

– Славу Иисусу Христу! – отозвался светлый и весёлый голос в дверях и показалась бритая голова бернардинца, круглое лицо, светящееся, румяное, улыбчивое.

– Ха! Брат! – воскликнуло несколько голосов. – Во веки веков! Во веки веков! Как поживете?

– Добрый вечер!

– Здоров ли, отец? – и молодые начали его обступать, выкрикивая.

Отец Серафин, небольшого роста, но крепкий, смотрел на собравшихся и его лицо ещё светлей прояснилось.

– Ха! Что это тут за великая рада… синедрион какой-то… Ха! А вы позвали на помощь Святого Духа? А без Бога ничего, а без Пресвятой Богородицы, королевы неба и земли, и Короны Польской ни шагу! Ха? А помните вы о том?

– Когда между нами, отец, – отозвался кто-то сбоку, – есть и пара лютеран, и пара евреев неверных.

– О, тогда мы их сразу обратим вот этим! – добавил ксендз, поднимая поясок с большими узлами. – Это средство испробовано на отщепенцах, двадцать пять ударов по заду и католик готов, даже Катихизис угадает, не уча его. Ну, ну. Но что там у вас слышно? – прибавил он.

– Всё хорошо, – сказал один, – русские, обеспокоенные похоронами Совинской, повесили носы… а мы наши вверх.

– Вот и она, достойная женщина, была, по-видимому, кальвинисткой или лютеранкой, – проговорил ксендз. – Как жаль! За ней бы бернардинцы пошли и погребение выглядело бы куда как торжественней! Говорите, что хотите, ни один протестантский доктор не говорит так проповеди, как кто-нибудь из нас её у могилы произносил… от сердца! Ха! А вы были, я слышал, сразу и на могиле генерала. А, фигляры! Чтобы с Москвой шутку сыграть!

И он начал смеяться, взявшись за бока.

– Ха! И с авантюрой! – прервал кто-то. – Мы победили двоих хромых инвалидов, что от нас защищали доступ к саду, и нагнали страха попу, что хотел их важностью своей бороды поддержать.

– Вот это хорошо! Хорошо! – засмеялся бернардинец. – Пусть всё-таки почувствуют, что мы ещё не померли. А всегда с Богом и no-Божьему, дорогие дети! И с молитвой на устах; потому что только во имя религии мы уважаем народ, а без народа не сделаете ничего.

– Это мы знаем! – сказал Млот. – И без вас также ничего не будет, дорогой ксендз.

– Что касается нас, – отпарировал, оглядываясь, отец Серафин, – я скажу вам на ухо, но на ушко: рясы бедной братии, сутаны бедных викариев, деревенский клир будут с родиной и с вами, и с народом; что касается нашей толстенькой аристократии, отъевшейся на добрых доходах с церковных земель, развалившихся на канонической лавке, реверендиссимусов, учёных теологов, которые за границей в космополитов под предлогом ортодоксии выучились, а от всякой свободы духа убегают, как дьявол от святой воды… на этих лучше не рассчитывайте.

– И без этих мы также обойдёмся! – воскликнул Млот.

– Мы, простачки, – докончил отец Серафин, – верим и чувствуем согласно словам Христа; они, мудрейшие, самого Христа берут на пытки, чтобы из Его слов вытянуть то, что им нужно; и говорят, что имеют право из поучений Его шить, что им нравится. Поэтому используют свою мудрость также против Польши, если им будет с тем удобней для получения бенефицей, прелатур, и доброго согласия с Москвой, которая наличными платит за совесть. Но цыц! Потому что, если меня кто услышит, загнали бы только беднягу, клеху, в мышиную нору. Благослови вас Бог! А я retro, потому что не имею времени… и с Духом Божьим, и под опекой Марии, Матери Его… на веки веков… Amen.

Говоря это, он смиренно поклонился и ускользнул, а молодые также начинали расходиться с повеселевшими лицами… некоторый лучик надежды светился тогда почти для всех.

Только Сибиряк встал нахмуренный, смотрел на них долго и, надев шапку, медленно вышел, может, более грустный, чем пришёл.

* * *

Профессор Чапинский, отец Анны, принадлежал к тем людям, которым кажется, что мир только для того создан, чтобы они над ним могли насмехаться и издеваться. Вся его жизнь проходила в жалобах и горькой критике людей и их дел; в каждой вещи он усматривал кривую сторону легче всего и только её мог разглядеть. Когда его жизнь не обеспечивала матриалом для возмущения, тогда он гневался на окружающих, на себя, или молчал, кислый. Нужно было очень привыкнуть к старику, чтобы с ним выжить, потому что самый весёлый человек чувствовал себя вконец пришибленным этим язвительным нравом, не прощающим никогда и никому.

Чапинский испытывал некоторого рода дивную сатисфакцию, оживлялся, молодел, улыбался, когда ему выпадала какая-нибудь добрая оказия, когда узнавал о чьей-нибудь глупости или досадной ошибке. Тогда он потирал руки, блестели его глаза, а из уст лился поток вдохновенных слов. Только существо такой правильной, свежей и молодой натуры, так счастливо одарённого сердца, как Анна, могла при нём не перемениться в мизантропа, не приобрести ту психическую и сердечную привычку ворчать на всё и всех. В Анне, напротив, – через закон антитезы – выработались только непередаваемая доброта и снисходительность; а в результате этих отцовских нападок на свет девушка в весне жизни, с горячим чувством и желанием счастья, покоя, с мечтами о рае слишком рано вооружилась в неверие, в резигнацию, в мужество, какого чаще всего не хватает этому возрасту.

Не испортил её отец, поднял только выше, чем встала бы своей силой. Другая, может, не смогла бы любить того, коего ей так черно рисовали; в её сердце пробудилось только сострадание и ещё большая любовь к людям; чувствовала, что они несовершенные, не признавала порочными.

Когда отец издевался над ними и смеялся, она молчала, не противоречила ему, знала, что бороться с ним не должна и не сможет; но часто украдкой слеза тихо стекала с её век.

Чапинский, как мы говорили, вовсе не принадлежал к особо рьяным сторонникам правительства, имел личную к нему неприязнь, а кроме того, легко ему было – привыкшему к поиску плохого – найти чёрные стороны в том, что никогда белых не имело.

Просыпающийся после долгой спячки дух оппозиции непомерно оживил старика; его порадовали проявления благородных чувств, с явной опасностью и отвагой так неожиданно приходящие свидетельствовать, что Польша не сгнила ещё… на приготовленном для неё ложе. Он почувствовал себя в своей стихии и в первые дни уста его полны были похвал для достойной молодёжи, хотя за ними чувствовались выдающие себя полусловами сомнения о будущей направленности дела. Чапинский был скептиком по той самой причине, из-за которой был мизантропом: одно не идёт без другого. Он, однако, должен был признаться себе самому, что об этом направлении тоже ясного не имел понятия.

На следующий день на улице профессор встретился с Франком. Обычно молодой человек пользовался такими случаями, чтобы завязать разговор; потому что иначе они вовсе не виделись, разве что только случайно столкнувшись.

Так и теперь случилось. Профессор сам его остановил и, с на удивление хорошим настроением схватив за руку, шепнул на ухо:

– Вы были на похоронах?

– А как же, пане профессор!

– Что же тогда? Удалось вам? Браво! Браво! Obstupuere… не ведают, что предпринять… пришёл час и на том не кончится, лишь бы разумные головы всё дело вели.

– Прошу прощения, профессор, нам кажется, что это не головами, но сердцами вести нужно.

Чапинский, которому Франек первый раз в жизни отважился сделать некоторое замечание, остановился и посмотрел ему в глаза, совсем так, как если бы гусыня пела голосом соловья.

– Ха! – воскликнул он. – По-молодому! В предводители… Вот это да! Что я всегда говорил! Молодёжь для действия, но не для совета. Непромах! Наделаете сердечных глупостей!

– А что же до сих пор мы сделали умом, пане профессор? На протяжении прошедших тридцати лет? – спросил Франек.

Чапинский ещё больше удивился от этого вопроса; молодой человек никогда не был с ним таким смелым, не знал также хорошо, что отвечать, потому что этих размышлений не любил и всегда против них роптал; не мог поэтому выступить в их защиту.

– И умы глупые, – сказал он наконец, – и сердца неразумные. Тут нужно ещё нечто иное, чем официальный разум и голубиное сердце… Нужен инстинкт и незапятнанная правдивость, нужно полное отречение от себя.

– Признайся, пан, что по природе своей молодёжь имеет больше этих качеств.

– Ну! Всё-таки молодёжь! Всё только одна молодёжь… "Молодость! Ты над горизонтом…" Реминисценция Мицкевича… Достаточно, что из этого комментирования пророка мы никогда не выйдем. Было время валенродизма, теперь – порывов молодости. Но тут ещё что-то иное бы нужно.

Хорошо, однако, не зная, что было нужно, профессор хотел улизнуть, когда Франек cum debita reverentia его задержал.

– Главное дело! – сказал он, улыбкой смягчая свою дерзость. – Простите меня, профессор, что я такой навязчивый, но что ещё нужно?

Чапинский, прижатый к стене, не мог отступить, не признавав себя бессильным; к такому простодушному признанию он не был способен, поэтому он нахмурил лоб, сложил губы с педагогической важностью и сказал:

– Что я вам буду говорить? Разве вы слушаете когда-нибудь старших? Разве для вас опыт имеет какое-нибудь значение? Разве разум у вас в какой-нибудь цене? Сомневаюсь. Напрасно бы я рот студил.

– Но ради Бога, профессор, за кого вы нас принимаете?

– За воспитанников мухановских школ и революционеров… Вот что! Значит, для вас разум, как серьёзность, неприятель.

– Но разве нас учили только слепому послушанию?

– Да, и поэтому в вас революцию привили, – сказал настойчиво Чапинский. – Да, да, впихивали в вас это послушание без меры, хотя бы против убеждения и разума, послушание слепое, безотчётное, а кто вас ему учил? Те, которым никто не верил, потому что к ним уважения не было, как к приближённым и пресмыкающихся перед властью прислужникам… значит, также правом антитезы, должны были достать из вашей души неверие и бунт.

– Но мы отошли от дела, профессор! – воскликнул Франек, преследуя медленно двигающегося к дому Чапинского.

– Совсем нет… Но это уже поздно, приятель, вижу, сегодня ты увязался вести со мной диспут.

– А! Нет, но слушать и учиться.

– Значит, ты к деятельным принадлежишь? – спросил профессор.

– А вы могли бы в моём возрасте быть пассивным? – воскликнул Франек. – Я хочу быть более деятельным.

– Расскажи мне, – быстро оборачиваясь, спросил любопытный старик, – потому что в целом до сих пор неглупо.

Они стояли как раз в воротах дома, в который до сих Франку был вход воспрещён, а в который так желал войти; он весь задрожал, видя, что продолжение разговора могло бы ввести его в рай.

Профессор, ожидая категорического ответа, и не очень желая тянуть молодого человека за собой в дом, задержался на пороге. Франек решил воспользоваться возможностью.

"Сейчас или никогда!" – сказал он про себя.

– А! Долгая история, – ответил он, смешавшись.

– Длинная? – спросил Чапинский, поглядывая на часы, потому что наступало время чая, а в отношении времени он был очень точен. – Длинная? Не можете её поведать в нескольких словах?

Франек, который как раз поведать ему ничего не мог, заколебался.

– Вы спешите? – спросил профессор.

– Мне? Ничуть.

– Ну, тогда, ну как же… ты мог бы ко мне войти на моментик.

– А! Очень охотно служу пану профессору.

Чапинский, который едва выговорил те слова, уже было пожалел о приглашении, обернулся и спросил ещё:

– Но, может, ты спешишь на какой-нибудь консилиум?

– Нет, пане профессор.

Стали в молчании подниматься по лестнице. У Франка билось сердце и кружилась голова; значит, наконец он должен был войти туда, в её дом, введённый её отцом. Да, это было реальностью… он не мог сомневаться, шёл по этим ступенькам, по которым она столько раз проходила, приближался, должен был увидеть дверь комнаты Анны, её жилище. Политика, вопрос Чапинского, цель приглашения, всё это вышло из головы, а срочно было всё-таки составить какой-то план для ответа, в котором Франек ничего выдать не мог, и старика не хотел оттолкнуть.

Положение становилось крайне досадным, но как обычно, когда достигается желанная цель, всякие сопровождающие её опасности исчезают, так и теперь. Франек не видел перед собой ничего, кроме Анны.

Анна как раз наливала в первой комнате чай и собиралась поставить чайничек на самовар, когда за молчащим отцом увидела бледное, как призрак, лицо Франка. Это явление было так для неё удивительно, так необъяснимо, так пугающе, что бедная девушка, смущённая, выпустила из рук чайничек и приветствовала отца брызгом кипятка.

Разгневанный Чапинский отступил, но при чужом человеке не подобало показывать раздражение, он пожал плечами; Анна, оправдываясь неловкостью, покраснела и выбежала.

Этот случай испортил старику настроение. Не очень интересовал его Франек, который стоял в стороне и ожидал вопроса, на который не знал, как ответить, однако, нужно было что-то ему сказать.

– Ну и женщины! – воскликнул он. – Героини! Неожиданно открытая дверь, все нервы в работе и, хоть бы был у неё на руках самый любимый ребёнок, то его на землю отпустит. Но уж они сейчас такие родятся. Ну, вот и Анна! Что же вы хотели мне сказать?

– Не знаю, по правде говоря, что пан профессор желал услышать от меня.

– Как это! Не знаешь? – обрушился почти гневно Чапинский, которому и разбитый чайник, и приход Франка испортили настроение. – Всё-таки я спрашивал тебя, кто это всё ведёт, и ты хотел мне объяснить!

– А! Да…

– Ты добавил, что это требует достаточно долгих выводов.

– Действительно, – ответил Франек, приходя постепенно в себя, потому что взгляд Анны, которая показалась на пороге второй комнаты, прибавил ему смелости, – дать отчёт о состоянии умов и ходе дела – нелёгкая вещь.

– Тем более я любопытен, если ты в действительности что-нибудь знаешь.

– Столько же, сколько другие; в этом особенно нет никаких тайн, – начал Франек. – Как раз самое удивительное в этом всём, может, то, что это делается открыто; что принадлежат к этому заговору все, кроме тех, которые сами своими чувствами из него исключили себя; что я, уличный парень, второклассники, ксендзы, женщины, незнакомые прохожие участвуют в заговоре белым днём… взглядами, шёпотами, улыбкой. И это делает наш заговор сильным, потому что в нём нет и не может быть предателей.

– Ох уж эти ваши утопии! – воскликнул Чапинский. – Всё же это людское дело и по-людски идти должны; мы не исключение из общих правил.

– Прошу прощения, профессор; я думаю, что мы в таком исключительном положении. Долгое страдание настраивает народ, тогда как фанатизм организует единичных людей. Известно, что человек может выстрадать и сделать в этом особенном состоянии, в каком, например, были парижане, действующие порывисто, при диаконе Пари, ведь также измученный народ может совершить чудеса в неизвестных делах.

– Лучше бы, однако, не пускаться на чудеса, – сказал Чапинский, – говори, что намечается и как? Хочешь от меня, вижу, отделаться лишь бы чем.

Как раз в минуты, когда этот настойчиво брошенный вопрос отбился от ушей Франка, дверь медленно отворилась и вошёл пан Эдвард, которого утром они встретили в Саксонском саду; одетый так же как прежде, но уже под вечер иначе убранный.

Это был довольно богатый молодой человек, живущий в Варшаве в видах какой-то служебной карьеры, временно был занят в бюро Кредитного и Земледельческого Общества и свободное от небольшой работы время проводил в поисках настоящей любви, о которой мечтал, чувствуя, что рождён для неё. Поскольку имел физиономию куклы после парикмахерской и сердце (казалось ему) очень нежное. На самом деле пан Эдвард прежде всего искал высшие общества, пролезал в более значительные дома, гонялся за панскими связями и мнил себя выше обычного света и улицы, о которых обычно привык говорить с чувством благородного возмущения или сожаления; но, убедившись, что в салонах любовь найти слишком трудно, он гонялся за ней в косвенных сферax. Пан Чапинский был некогда его учителем; Анна казалась ему лёгкой добычей при его внутренних и внешних качествах. Дело у него, однако, вовсе не шло; но начинания всегда трудны и Эдварда это не оттолкнуло. Профессор благожелательно на него смотрел, потому что знал положение и состояние родителей, а, несмотря на то, что Анны выдать не желал, такая для неё партия казалась ему подходящей.

– Хотя девушка стоит чего-то лучшего, – говорил он про себя, – но в настоящее глупое время с трудом и такую куклу можно взять. Если бы хорошо провести, это бы сложилось.

Поддерживаемый отцовской любезностью, Эдвард бывал в их доме. Сегодняшняя утренняя встреча и довольно невежливая отповедь, данная ему при Франке, вместо того чтобы его оттолкнуть, задели за живое. У него было желание отомстить Анне, и он специально пришёл вечером. Застав Франка, которого увидеть тут не надеялся, он как-то немного смешался; эта смелая физиономия художника мешала ему, но профессор принял его хорошо и это пана Эдварда поставило на ноги. Он сел, держа в зубах свою тросточку, рядом с профессором и приветствовал входящую Анну почти издевательской улыбкой. Мурашки пробежали по бедной девушке, потому что испугалась, как бы из мести он не вспомнил при отце об утренней встрече.

– Мы как раз тут говорили о сегодняшних событиях, о тех похоронах, – сказал Чапинский, всматриваясь в прибывшего, который нахмурился и застыл.

В тогдашнем Земледельческом Обществе, хотя оживлённом самыми лучшими желаниями для родины, царило убеждение в необходимости задержать рождающееся движение, в его нелепости. Пан Эдвард, который хотел также походить на статиста, видящего вещи с высшего положения, хвастался пренебрежением к тем (как их называл) детским выходкам. Он был убеждён, что профессор разделял его мнение, как человек опытный; с другой стороны он предчувствовал по мине и физиономии Франка, в котором чувствовал соперника, что, должно быть, он относился к горячим… поэтому ему было срочно выступить со своей теорией.

– Всё это, – прервал он, – ни к чему не приведёт… только к бесполезным жертвам, напрасной трате времени и пустому баламутству умов.

Чапинский не рад был прекословить своему фавориту, но имел свидетелем Франка, с которым только что говорил; должен был быть логичным и стоять при своём. Он сильно покраснел и посмотрел на пана Эдварда.

– Что вы говорите? – сказал он. – Народ должен навсегда остаться немощным в этих всё более тесных оковах?

– Но, прошу вас, профессор, – прервал Эдвард, – этих оков мы не сбросим демонстрациями, увеличивающими только жертвы.

Франек гневался и краснел.

– К этим жертвам вы наверняка принадлежать не будете! – сказал он яростно, влезая в разговор. – Зачем жалеть тех, что идут охотно и зная, что делают?

Эдвард, который научился подражать глубокому выражению урядника Общества, сделал презрительную мину, как человек, который не желает даже разговаривать со слабейшим.

– Это всё уличная болтовня, – сказал он, – болтовня, которой мы наслушались вдоволь… – и он с состраданием зажал губы.

Чапинский не знал, что с собой делать, глубокое молчание предшествовало подаче чая, коий принесла Анна. Эдвард предпочёл бы оторваться от разговора и приблизиться к дочке профессора; но та без должного уважения к франту, видя, что он хочет к ней подойти, вышла, будто бы чего-то ища, в другую комнату. Эдвард остался среди салона, и, не зная, куда повернуть, пошёл смотреть портрет профессора, нарисованный в более молодые его годы Кокуларом, и вовсе не заслуживающего чести, которая его встретила. Портрет, если бы умел говорить, сам бы выразил своё удивление наблюдателю; а Чапинский, видя, что он истово восхищается отвратительной мазнёй, сказал только потихоньку, чтобы поднять ей цену:

– Это работа моего приятеля Кокулара.

Чай остывал, нужно было вернуться к столу. Франек и профессор молчали. Эдвард поправил что-то в одежде и рад был сменить разговор, но Чапинский не мог уступить, потому что уже был возмущённый и кислый. Поэтому он сразу сказал:

– Вот так с нынешним поколением: одни в постоянной горячке, другие навеки покрылись льдом.

– Я к замороженным себя не причисляю, – прервал Эдвард, – но к рассудительным.

– Вот чёрт! Кто в ваши годы очень рассудительный, тот на старость… – он хотел уже стремительно добавить "будет глупцом", но сдержался и закончил:

– Тот на старость превзойдёт Соломона.

Насмешливая улыбка выдала злобное намерение.

– Впрочем, что же удивительного, – запинаясь, добавил Эдвард, – что теперешнее поколение такое бедное? У нас не было образования!

– Ну! А вы где-то за границей докончили своё? – спросил немного злобно Чапинский.

– Я? – сказал Эдвард, который на шесть месяцев ездил в Германию и из них три прожил в Висбадене. – Я действительно был в немецком университете.

Франек, наскоро выпив чай, почувствовал, что должен был уйти. Цель была достигнута: он имел уже право войти в этот дом, не нужно им было злоупотреблять… поэтому он поклонился и выскользнул.

Эдвард вздохнул, профессор тоже почувствовал себя свободнее. Анна сразу вышла и уже не показалась. Чапинский, избавленный от необходимости поддержать своё мнение, замолчал, давая болтать франту, и после получасового очень нудного разговора отправил его зевком.

Член-урядник Земледельческого Общества вышел в недоумении, униженный, кислый, что так мало произвёл впечатления.

Однако воспоминание о прекрасной Анне преследовало его, а рядом с этим чувством родилась инстинктивная ненависть к Франку.

– Это какой-то красный, который, должно быть, патриотизмом баламутит девушке голову, – сказал он, выбравшись оттуда.

Франек в этот день прибежал домой счастливый, а по его прояснившемуся лицу мать поняла, что, должно быть, с ним случилось что-то хорошее. Напрасно, однако, бедняга крутилась около него, чтобы добыть тайну. Франек выдавать себя не хотел. Под предлогом срочной работы он закрылся в своей комнате.

Едва он сел за стол, разглядывая картину, над будущим которой так любил думать, когда в первую дверь постучали, и Ендреёва, ворча, пошла её отворять.

На пороге показался молодой человек, который часто бывал у её сына.

– Дома Франек, пани благодетельница?

– Дома, где ему быть!

– Это слава Богу, потому что у меня срочное дело.

– Но за работой.

– О! И я также не для забавы пришёл! – отвечал весело Млот, которого Ендреёва достаточно любила.

Старушка, впуская его, погрозила ему только на носу.

– Слушай-ка, ты! – сказала она, задерживая его. – И у тебя есть, конечно, мать и отец?

– Есть, дорогая пани!

– Вы не очень то шляйтесь и нарывайтесь, чтобы вас, а с вами и моего Франка, русские не схватили. Материнское сердце чувствует и знает, через кожу видит, что вы делаете. Не напрасно уже снова так крутитесь в эти дни.

– Легче было бы сидеть за печью? – спросил Млот.

– До этого ещё далеко, – шепнула Ендреёва. – Но у вас светлей в голове… Ни меры, ни осторожности; бросаетесь вслепую, стремглав с печи.

– Не бойтесь, пани, Франку ничего не будет.

– Разве для меня только о нём одном идёт речь? – воскликнула женщина, вытирая слезу с глаз. – Разве вы все не наши дети? Каждого из вас матерям и не матерям придётся оплакивать.

Млот почувствовал, что у него возле сердца что-то защекотало, но не смягчился.

– Моя пани, – сказал он потихоньку, – мы будем плакать, когда будет о чём… а теперь за работу; слёзы для Господа Бога, для людей руки нужны.

– Если бы вы также этими руками хоть перекрестились! – воскликнула старушка.

Но Млот, не расслышав поучений, вбежал уже в комнатку Франка, дверь за ним закрылась, а Ендреёва сама перекрестила их издалека.

* * *

Несколько долгих месяцев прошли с первых сцен, которые мы набросали, и отделяют их от тех, которые должны создавать дальнейший наш роман. Это время прошло на вид тихо и спокойно, никто, однако, кроме правительства, не обманывался этой мнимой тишиной. Умы были возбуждены, сердца расшатаны, необходимость каких-то решительных шагов слишком очевидна, чтобы кто-нибудь мог ей противостоять.

Страна делилась на два лагеря, которых объединяли желания, и которые расходились в понимании средств.

Шляхта и мотодоры интеллигенции, более холодные, средний обогатившийся класс, хотели, подражая европейскому обычаю, играть в шахматы оппозиции с Россией и медленным давлением добиться от неё уступок, которые бы дали силу для дальнейшего неопределённого действия… когда-нибудь… как-нибудь – при более удачных обстоятельствах.

Те господа, которым в корне не хватало отваги и идеи, хотели откладыванием назавтра заменить план работы и удержаться в законных границах – в стране, в которой не было ни одного такого закона, к которому мог бы воззвать притесняемый, и такого, за который не посмел бы пройти мучитель.

Мелким людям всегда самым мудрым кажется то, что легче всего. Были это всё учёные, практичные и застывшие мужи, по большей части без передних зубов, полысевшие, немного тучные и достаточно богатые; владельцы шоссейных дорог, урядники, что будто бы от польского сердца не отказались, но патриотические нужды хотели сбыть разменной монетой – языком.

Комитет Земледельческого Общества стоял во главе этого великого большинства, ему казалось, что может повести за собой родину.

Рядом, а скорее напротив, была горячая молодёжь, размечтавшаяся, разгорячённая, до сих пор не знающая, куда идёт, но верящая в чудеса, в великие человеческие цели, в братство, в единство, в силу доброго дела, за которые готова была отдать жизнь.

И тут также не хватало определённого плана; он опирался на туманные надежды, возложенные на русских революционеров, на приобщении людей, на внутреннюю слабость России, наконец на общее восстание, которое хотели сделать быстро, таща на него все классы народа.

В тишине и тайне маленькие люди, дети и молодёжь без усов начинала этот бой с самым страшным государством в Европе, а скорее сразу с тремя.

Главным образом опирались на революцию в России, по сути невозможной, потому что русские готовы много говорить и писать, но к работе не склонны; и такой для них всегда наияснейший пан, яснее даже, чем всякое право и свобода. Самые либеральные из них не могут выйти на линию с проложенной дороги, а взгляд на изображение наияснейшего пана пугает их как упрёк совести.

Как итальянки, подводя к покою любовника, закрывают образ Мадонны, они бы готовы царский портрет заслонить, когда читают "Колокол" или украденные воспоминания Герцена. Царь, может, уже не является для них тем младшим Господом Богом, каким некогда бывал, но остался предрассудком. Не почитают его уже как божество, но ещё боятся его как сатану.

В течение этих нескольких месяцев пару раз повторились более смелые манифестации и начали показываться бедные, несмелые, тайные печатные издания на серой бумаге, отбиваемые щётками. Первая и самая большая манифестация, приготовленная молодёжью, состоялась в годовщину дня 29 ноября на Лешне, на улице перед образом Божьей Матери. Народ в большом числе прибыл туда вечером, встал на колени и громко запел патриотическую песню, первый раз за тридцать лет. Звуки её разошлись и отбились о тысячи удивлённых ушей.

Толпа, несмотря на грязь и холод, была огромная; давка людей, особенно женщин, была сверх ожидания, впечатление этого вечера было мощным, электризующим… Все вернулись домой тронутые, разгорячённые, заплаканные, но с победным чувством. Во время этого богослужения раздавали среди собравшихся изображение Килинского, молитвы, Ноябрьское Евангелие; полиция и жандармы стояли ошеломлённые, смотрели, не знали, что делать.

Франек, Анна, даже старая Ендреёва были в тот вечер на Лешне. Франек готовил и рисовал картинки с сапожником-героем, старуха с другими их раздавала; она также первая затянула запрещённую песню, сначала несмело, но, когда её поддержали тысячи уст, она громко разошлась и выжала потоки слёз.

С того дня, который давал какую-то надежду, потому что прошёл почти без арестов и преследований, Франек почувствовал за собой какое-то невидимое око, которое следило за каждым его шагом. Часто встречал одни и те же лица в разных местах, заглядывающие ему в глаза, точно самую тайную мысль хотели добыть из его глубины; он случайно проведал, что о нём усердно спрашивали у разных особ.

В квартиру Ендреёвой приходили под разными предлогами незнакомые люди, пытаясь завязать какой-то подозрительный разговор. Неосторожная, но инстинктивно предчувствующая шпиона старуха, как все варшавяне, отправляла этих непрошенных гостей чуть ли не кочергой.

Франек, со дня на день всё более деятельный, мало засиживался дома.

Приближающийся февраль, на который планировали созвать общее собрание Земледельческого Общества, давал правительству пищу для размышления, а молодёжь подгонял к деятельному выступлению, – решили воспользоваться этим съездом и втянуть шляхту в живую оппозицию, в участие в манифестациях, наконец в важное для дела торжественное решение наделить крестьян собственностью.

От этого шляхта ещё несмело защищалась, не отрицала она возможности, но сомневалась, подошла ли пора, желала идти систематически, постепенно; учёные экономисты комитета прорабатывали и читали разные красивые рассуждения, доказывающие, что дела такого значения должны быть досконально просчитаны, чтобы принесли добрые плоды и цель.

Потихоньку не очень желали друг другу жертвы, откладывая её ad feliciora, но громко объявляли о всякой к ней готовности.

Хотя велики и неоспоримы заслуги Земледельческого Общества, роль его в то время была уже закончена – для более живого действия не имело оно ни охоты, ни силы, нужно его было тянуть и подталкивать. Стояло с народом в оппозиции – члены, молча при людях, между собой жаловались на агитацию, боялись её. Винить их за это нельзя, они были убеждены, что управляют самым лучшим образом, делали всё согласно совести.

С нетерпением ожидали общего собрания, которое и правительство, и само Общество хотело быстро провести, сбывая обещаниями настаивающих на решительном выступлении. Думали, что осторожность предотвратит всякую вспышку, которую остерегались, бегая и пугая заранее ужасными крайностями: роспуском Общества, которое на самом деле уже было самим собой обречено на смерть.

Правительство его ещё боялось, потому что чувствовало, что комитет, выбранный большинством, мог в данном случае представлять некую народную власть; даже его робкие члены потихоньку, при закрытых дверях, раздавали между собой министерства, уверенные, что при успешном обороте дела они будут к ним ближе всех – комитет считал себя ещё очень сильным и полагал, что представляет страну.

Но представлял только осторожную силу безвластного сопротивления; сердце народа билось живее в самой столице и её жителях. Пренебрегали этой горсткой так называемых Красных и улицей.

Спустя полгода в положении Франка и знакомых нам особ почти ничего не изменилось; молодой человек приобрёл только свободный доступ в дом профессора, который сильно занимался общим делом; он был любопытен, а от Франка всегда мог чего-нибудь узнать, хотя бы такое, о чём уже все знали заранее.

Эдвард приходил также, но, всегда придерживаясь консервативного пути, опротивел Чапинскому своим одолженным умом. В то время все служащие Общества имели одну голову, готовые аксиомы которой кормили великую толпу, как тот хлеб в пустыне – делились ими все.

Не будем говорить уже об Анне, которая над франтом вежливо смеялась, но способом раздражающим.

Это должно было его оттолкнуть; стало совсем иначе. Эдвард, непомерно удивлённый тем, что не смог заполучить простую девушку, что ни фигурой, ни умом, ни своим превосходством не мог ослепить Анну, настаивал на невозможной задаче; сказал себе, что заставит её полюбить себя, и направился к этой славной цели с помощью парикмахера, портного, парфюма и облегающих перчаток. Эти орудия осады разбивались о гранитное сердце Анны, которая улыбалась, поглядывая на него, и безжалостно шутила над ним.

Эдвард видел в них зародыш будущей страсти, какую-то новую её форму и очень искусную. Ничем невозможно оттолкнуть от себя глупость.

Между Франком и ею любовь проходила все известные и изученные стадии, какие обычно проходит в молодых, свежих сердцах; только была более серьёзной, чем обычная юношеская страсть. Оба уверенные в себе, спокойные за будущее, они вкушали то счастье, какое даёт чистая привязанность, что из страсти едва испытала горячку поцелуев, а не вкусило даже в мечте адские наслаждения, которые вечно рождают желания.

Они почти ежедневно встречались в саду, на улице. Иногда Франек прибегал к профессору, иногда (делая вид, что его ищет, хоть знал, что его не найдёт) заставал одну Анну. Тогда сплетались их дрожащие руки, склоняли на плечи головы и в грустном мечтании проходило незаметное мгновение. Но Анна не позволяла Франку даже сесть рядом с ней, потому что хотела остаться достойной и его, и себя; потому что его и собственного сердца боялась.

Франек также всё меньше имел времени, принимая участие во всяких совещаниях, приготовлениях, тайных и опасных работах. Принимала также и Анна в них участие: была часто посланцем, иногда миссионером; кружилась в круге, который ей очертили. Оба горячо слились в отвращении к Эдварду, который платил Франку равной монетой.

Вечером 23 февраля двери у Ендреёвой были заперты на ключ, на столике горели старая лампа и пара свечей, глухая тишина царила в обоих комнатках, а несколько человек были очень заняты какой-то странной работой.

Давно уже ходили глухи вести о какой-то манифестации в Старом Городе; знало о ней правительство, или нет, казалось, никаких шагов не предпринимало, чтобы её предотвратить. Впрочем, многие не верили, что она может осуществиться; иные находили, что уже этого достаточно, что это ни к чему не служило.

Совещания Общества проходили с лихорадочной поспешностью, съезд был многочисленный; но лидеры, которым было важно, чтобы комитет жил (потому что комитет был у них на первом плане), выкручивались, как могли, от всего, что могло подвергать их опасности. Они чувствовали, что город дрожит от нетерпения, что земля сотрясается под их ногами, но непомерной ловкостью хотели увернуться от опасности и всякие более смелые проекты откладывали на завтра… завтра думая тайно разъехаться. Так великие дипломаты, комитет Общества постановил и подгонял уже к закрытию собрания.

Проектировали некое обращение к власти и отклонили его; хотели из всего увернуться… лишь бы жить! Лишь бы жить!

Город хорошо это понимал; таким образом, готовились к такой манифестации, которая бы вынудила собрание к очень решительному выступлению. Нет сомнения, что значительная часть поддалась бы впечатлению, пылу, крику.

Рассчитывали на это с одной, дрожали с другой стороны, и подгоняли заседания к концу; наконец пытались чем-то удовлетворить желания и придумали (хоть против воли многих) выкуп чиншев – вершина того, на что мог согласиться кабинет, его поп plus ultra.

Между тем в тишине, по углам работала молодёжь; да и у Ендреёвой не бездельничали.

Двери были старательно заперты, внизу стояла бдительная стража, две незаметные фигурки свистящих уличных мальчишек патрулировали вдалеке, а за столом у лампы шили хоругви с национальными цветами, приготавливали бедные флажки. Франек рисовал на них польских орлов и Погоны, а этого было нужно много.

Ендреёву охватывал то страх за сына, то религиозно-политический пыл; попеременно появлялись в её глазах слёзы боли и надежды; как Авраам готова была к жертве, но рука её дрожала.

Для этого таинственного производства хоругвей, которые до послезавтра должны были прятать, не слишком подбирали помощников; две служанки, несколько женщин из Старого Города, один челядник столяра охотно помогали. Вовсе не опасались, что разболтают; потому что там, где речь шла о деле родины, там и самые слабые умели молчать.

Франек временами бросал работу, ходил хмурый, грустный и задумчивый.

Млот, который горячо и весело руководил работой над хоругвиями, увидев, что приятель беспокоится, вывел его с собой в другую комнату.

– Что с тобой? – спросил он тихо.

– Ничего… думаю о послезавтра. Боже мой! А что если из-за этой нашей работы прольётся кровь? Что если из-за нас погибнут люди? Тяжело иметь это на совести.

– А мы не рискуем нашей жизнью? – спросил Млот.

– Да, мы её отдаём добровольно; но, те, которых схватят… что неожиданно падут… эти жертвы, эта кровь!

– Во-первых, – сказал Млот, – я не ожидаю, что до этого дойдёт. Русские хотели бы это движение в Польше скрыть от мира, а кровью бы о нём разгласили сами; во-вторых, когда идёшь туда, где рубят дрова, нужно приготовиться к падающим щепкам. Молоком и сливками родины не выкупим, это напрасно!

– Но это мучает! – вздохнул Франек, в котором отзывалась более мягкая природа художника.

– Ничто на свете не рождается без боли, – прервал Млот. – Не отбирай у других храбрости, ежели сам хочешь отступить!

Франек весь запылал, сорвался, обнажил грудь, порвав одежду, и резко воскликнул:

– Чёрт возьми! Ты даже не понимаешь меня, пожалуй. Возьми жизнь, потому что не о моей тут идёт речь…

– Ты такая баба, – закончил Млот, сердечно его обнимая. – Приятель, если бы ты ходил на медицину и привык видеть резку мяса, кровопролитие и трупы, не столь бы тебе это на нервы действовало. Я признаюсь тебе, что, если русские дьяволы группу возьмут и если нас также несколько падёт, не будет слишком дорого. Эти бестии так уже носы задирают и так в себе уверены, что аж охота берёт немного им рога притереть, этим скотам. Посмотри на эту бородатую дичь, летающую по улицам Варшавы; на варварство, с каким расталкивают и топчут этот достойный народ; на этих старцев, которых давят разогнавшиеся экипажи; на горящие ночные огни, от которых почернел Зигмунт; на эти татарские патрули; на наше ежедневное унижение, постоянное, подавляющее… и скажи мне, можно ли выдержать Польше? Правление русских – это как топтание кабана. Пасть от человека – это ещё ничего; быть уничтоженным быдлом… Ужасно! Тебя мучает, что падёт нас, может, несколько, – говорил дальше Млот, – а сколько сгнило в казематах? Умерло в Сибири? Испустили дух под розгами, расстреляли на перекрёстках с фанатичностью и сатанинской насмешкой; сколько жертв поглотила темнота и молчание, Абрамовичи, Лейтовы и вся эта псарня панская! Не лучше ли умереть, убивая и защищаясь, в одну минуту, чем мучиться и служить им ежедневным посмешищем?

– Достаточно! Достаточно! – прервал Франек. – Как говорит Чапинский: "Alea jacta est", но ты знаешь, в преддверии великой жертвы Христос обливался кровавым потом и плакал, душа содрогается и защищается, прощаясь, может, с земной надеждой!

– А! Я забыл! Ты влюблён! Вот и вся тайна медлительности! – прибавил Млот. – Прошу прощения!

– А знаешь ты, как я люблю? – сказал с некоторой гордостью Франек. – Мы давно распрощались с счастьем грёз. Она обещала мне приходить на мою могилу, ежели у меня будет могила, а замуж никогда не выходить, или последовать за мной в Сибирь… или лечь рядом со мной, если будет можно. Ты её не знаешь, это сердце золотое! Это душа польская! Я ей поклялся умереть с её именем на устах. Вот наши обеты… Но бедная мать моя, она, пожалуй, этого не переживёт.

– Почему, чёрт подери, ты делаешь себя заранее мучеником? – прервал Млот. – Слушай, и у меня есть отец, есть мать, святая и достойная, и любящая меня, но… как любят младшего ребёнка, это достаточно сказать… и я, может, также люблю какую-нибудь мартышку, но на пароль: "Родина!" я, солдат, становлюсь в шеренгу и иду, хоть знаю, хоть чувствую, хоть уверен, что погибну.

Они пожали друг другу руки.

– Ты знаешь, – ответил тише Франек, – и я в этом уверен; есть предчувствия, которые не обманывают.

– А поэтому нечего уже и говорить! – воскликнул Млот, улыбаясь. – Пойдём хоруговки готовить, и весело! И энергично взойдём, как достойное солнце в розовых облаках!

На часах било двенадцать, когда потихоньку эта горстка, окончив работу, незаметно расплылась в разные стороны Старого Города.

* * *

Вечер был хмурый и туманный, лампы едва бледно освещали ближайшие предметы; в сумраке в окнах Дворца Наместника засветился первый этаж – залы, в которых заседало Земледельческое Общество, спешно желающее закончить свои совещания.

В городе царило какое-то необычное оживление, хоть на первый взгляд ничего чрезвычайного не происходило; на улице прохожие передавали друг другу на ухо как бы тайный пароль: "На Старый Город!" Со всех сторон по тесным улочкам стекался народ, особенно молодёжь, челядь, женщины к улицам Св. Яна и Долгой, к пуалинскому костёлу.

Но по мере того как сосредотачивались кучки, спокойно стоящие в каком-то немом ожидании, и русская гвардия, полиция, жандармы начали пробуждаться, заглядывать, проталкиваться. Тут и там пролетал конный посланец… пробегали кучки солдат, не в состоянии протиснуться через скопившихся людей, не смея ещё на них броситься.

Какое-то время в молчании оглядывались, шептались, ждали… А среди этих скопившихся масс пробивался кто-то младший, как бы с приказом, запыхавшийся, разгорячённый, и перед ним все расступались. Во всех верхних окнах высоких старых каменичек Старого Города горел свет, было полно набившихся голов любопытных.

Толпа была такая густая, что, кажется, брошенная сверху булавка не упала бы на брусчатку, собравшиеся всё прибывали, двинуться было невозможно, а давка увеличивалась с каждой минутой.

Вдруг со стороны паулинского костёла показались факелы, послышался шум и крики, множество хоругвей с орлами, с Погоней, только некоторые с национальными цветами, мелкие, украденные из-под носа русских, мелькнули над головами, несколько больших предшествовало; когда над толпой начали развеваться белая польская птица свободы и радости, доблестная Погонь литвинов, изо всех уст послышался радостный, как бы пророческий крик неописуемого счастья. И в это безумие примешались не одна слеза, не один плач. В середине густых отрядов шли люди, несущие через Старый Город факелы, хоругви, флаги, присоединяя за собой собранные толпы, казалось, хотят с ними вместе направиться на площадь перед замком. Что-то одновременно вдохновило во всех мысль:

– Ко Дворцу Наместника, к братьям шляхте!

– Да, с этими Орлом и Погоней, чтобы напомнить им, чьи они сыновья!

Но чуть только этот отряд от паулинского костёла двинулся к рынку Старого Города, когда отовсюду увидели обступающие толпы жандармов. Одни занимали дороги, другие на конях направились вброд через это море женщин, детей и старцев, нанося удары и разгоняя. В одну минуту возник шум, крик, неслыханное замешательство… масса безоружных людей заливала эту горсть солдат, мелькающих обнажёнными саблями и напрасно желающих проложить себе дорогу.

Голос какого-то командира вдалеке, проклятия сбиров, крики женщин, неоконченное пение молодёжи, которая начала песнь, бряцанье выбиваемых окон, лязг сабель, которые секли и убивали, слились в шум, страшный и дикий.

Среди этой людской толпы, мечущейся в разные стороны, глазам также трудно было разглядеть что-нибудь более отчётливое. Вылезал на верх жандарм, то снова видны были руки, что его с коня стягивали, факелы пугали коней, сверху домов начали бросаться камнями, горшками, кто что имел; вылетело несколько стульев, слышны были хлопающие двери домов и медленно всякими тропинками, дворами, тайными дорожками расплывающаяся толпа. Только более запальчивые с голыми руками, в темноте сражались ещё с массой, которая опоясывала рынок и старалась его очистить.

Это всё продолжалось недолго, но картина была ужасающей… глухой стон с одной стороны, проклятия с другой; полиция, пытающаяся схватить, жандармы, мечущиеся во все стороны… на брусчатке недогоревшие остатки дымящихся факелов, поломанные хоругви… несколько раздавленных человек, несколько раненых женщин, камни, осколки, полена.

За народом, который чудом исчез в улочках, воротах, дверях и окнах, в щелях Старого Города, точно шум угрозы и проклятий глухо слышался в воздухе.

Ещё мгновение и русские остались одни, грабя дома, вламываясь во дворы, штурмуя ворота и ища неспрятавшихся виновников этой первой, но грозной, манифестации, потому что поддержанной тысячами (которая вылилась бы в город, если бы не варварское нападение войска, что подавило её и рассеяло, а на самом деле только разогнало неустрашимых).

Было очевидно, что дело было начато, но ни в коей мере проигранным считаться не могло; народ ушёл грозный, а те, что плац получили, первый раз почувствовали, что не удасться им безнаказанно этот униженный народ топтать.

Сабли испачкали кровью невинных, но на лицах тех военных, что секли женщин и детей, остались следы яростного отчаянья слабых. Погнутые каски, раздавленные кони, зазубренные сабли, обожжённые факелами лица, переломанные камнями и оружием плечи свидетельствовали, что невольники наконец затрясли кандалами.

Глухая тишина царила на рынке Старого Города; кое-где испуганная полиция пробовала ещё долбить в двери, прислужники красных воротников без шапок, оборванные солдаты, которые будто бы чего-то искали…

Иногда сверху, неизвестно откуда, пролетал над их головами издевательский смех, но когда поднимали глаза, замечали тёмные окна и только молчащие стены.

На поле брани командиры лихорадочно рассказывали о своём триумфе.

В остальном городе после минутной дрожи (потому что на крик боя все живые полетели на Старый Город), царила могильная тишина… вынужденная. Из Дворца Наместника быстро расходилась испуганная, любопытная шляхта, уходили домой. Встречающиеся шептали друг другу на ухо новость о нападении солдат на толпу… по улицам шли чёрные фигуры, то сбивающиеся в кучки, то рассыпающиеся в отдельные шеренги; везде полно войска… патрули, целые отряды, одни на Замковой площади, другие при дворце Наместника, на Саксонской площади…

Но тихо… Все разбежались по домам рассказывать о событиях.

У Ендреёвой двери закрыты, свет погашен; в первой комнате, как в могиле, в другой – на кровати Франек, около него кровь… мать в слезах, служанка и один товарищ с рассечённым лицом.

Двое раненых, а хуже всех ранено сердце матери, потому что должно бояться, как бы не постучал кто-нибудь в дверь, как бы не нашли Франка, рана которого есть доказательством вины. Остановили кровь, но за доктором послать невозможно, это было бы выдать себя… жандармы у дверей, полиция кружит и ищет виновных… Виноваты как раз те, которые пострадали, иных им доказательств не нужно. Правительство должно иметь виновников: будь что будет!

Ендреёва попеременно то летит к образу Божьей Матери, встаёт на колени и молится, то возвращается к сыну и целует его руку, перевязанную бинтами.

Франек был бледен, но ни шипел от боли… ради матери… улыбается, только слезы накручиваются на глаза; это рука, это правая рука, а чувствует, что ей уже владеть не будет – глубоко рассёк её палаш солдата.

Млот, раненный в голову, потоптанный конями, с растрёпанными волосами, хоть у него кровь льётся по щекам и стекает по шее, молчит, стиснул уста, а глаза его полыхают огнём… дрожит ещё неоконченной битвой. Обернул полотенцем голову и не думает о себе, думает…

– Много, много подавили, а сколько женщин! Сколько детей!

– Я видел женщину с отрезанной рукой…

– Я видел старичка, седые волосы которого валялись на камнях; он стонал, прося сострадания, жандармская лошадь давила ему грудь.

– Ради Бога, зачем это вспоминаете! – воскликнула, ломая руки, Ендреёва. – Достаточно того, что глаза видели, чего не забудет никогда сердце. О, дикие звери! Кони не хотели идти на людей, а они секли палашами безоружных. Но у меня тоже была радость, что горшок с кипятком бросила на голову какому-то псу, видела, как он схватился за голову и съехал с коня.

– А, пани, тихо! – прервала служанка. – Паничу ещё хуже слушать.

– Вы оскорбляете меня… Тихо уже, тихо!

– Поглядите-ка в окно, есть там стража? Нельзя ли, чтобы девушка выбежала за доктором? Или уже хоть за цирюльником?

– Цирюльник в другой каменице.

– Но за дверь высунуться невозможно.

– Нет, до завтра всё-таки ничего со мной не станет, а кровь остановлена.

Франек лгал, потому что красные пятна уже прошли сквозь несколько простыней и медленно падали с них капли на пол, но он должен был успокоить мать.

Кто-то выглянул в окно; везде стояли патрули, молчаливые, как статуи, на конях, какие-то чёрные фигуры сновали в тишине под домами. Старый Город был, очевидно, ещё под стражей, никто на улицу не отваживался выходить.

– В общем-то, я и в цирюльнике не уверена, – отозвалась Ендреёва, – я знаю, что он ходит брить какого-то генерала. Может, перешёл на стороны Москвы.

– Где же! – прервала девушка. – Я сама слышала, как он говорил, что, когда подбирается с бритвой к его бороде, аж рука у него дрожит, так хочется его ударить.

– Ну что, кровь? – спросила мать. – Ты очень бледный!

– Нет, нет! Я необычайно устал, выпил бы воды, – сказал Франек, находя голос в груди.

– Слушайте-ка, – воскликнул Млот, подумав. – Раздавленные ноги – это ничего, удар в голову – это мелочь, только очень заметная. Если бы вы мне дали, во что переодеться… Франек так, не перевязанный, до завтра остаться не может; из вас ни один ничем не поможет. Я сюда так бы прислал доктора, что живая душа не заметила бы. Я знаю одного достойного, что носит русский мундир; он скажет им, что тут живёт. Но загвоздка в том, что и мне в руки полиции с этой раной попасть не хочется.

– Оставь в покое! Сядь, сядь, до завтра… ничем не поможем! – шепнула грустно Ендреёва.

– Если б вы меня послушали! – прервал Млот. – Я всё прекрасно сделаю, только вашу шляпу возьму.

– Мою? А это как?

– Я должен переодеться в женщину, тогда меня всё-таки пропустят; усов, слава Богу, нет ещё. Дайте мне лишь бы какую юбку, прошу прощения, платок, салопу, а прежде всего шляпу.

Довольная Ендреёва вскочила.

– И ты бы это сделал? – спросила она, целуя его в окровавленную голову.

– Не сделал бы, но сделаю, и то пока ещё немного горячки есть и злости, усиленной от боя, потому что я знаю свою натуру, знаю, что потом силы убегут от меня. А, – добавил он на ухо, – и мои ботинки полны крови, и нога распухает.

Слёзы старухи побежали из глаз как горох и она медленно его оттолкнула.

– Нет, нет! Это было бы жестоко. А если схватят? Этого быть не может! Не пойдёшь!

Но затем она поглядела на сына и заметила, что лицо его становилось всё бледнее, а на полу лужица застывающей крови убеждала в опасности, потому что увеличивалась. Мальчик держался всей силой души, но каждую минуту какой-то туманный сумрак и белые хлопья проскальзывали перед глазами; его охватил лихорадочный сон.

Млот исчез, кивнув служанке. И он заметил, что срочно нужна была помощь; он подхватил первое женское платье, какое нашёл; смеясь, но дрожа, надел его, а когда поглядел в зеркало, сам себе удивился… так был похож на красивую, немного мужественную и сильную девушку. Такие герои с незаросшими лицами были способны на самые большие жертвы. Деспотизм, как горячий климат, рождает преждевременную зрелость.

Нельзя было освещать лестницу; осторожно открылась дверь и Млот с опухшей ногой в темноте начал спускаться вниз, каждую минуту шипя от боли. Когда наконец с великой болью он дотащился до двери, нашёл её закрытой; сторож, который, дрожа, стоял на часах, не сразу, когда ему заплатили, согласился осторожно её открыть и выпустить на улицу. В трёх шагах стоял солдат, в пяти – пьяный полицейский. Млот миновал первого, а другой схватил его за руку.

– Возвращаюсь домой с работы, – сказал тоненьким голосом молодой человек, – прошу вас!

– А чего шляешься по ночам? Темнота какая! В участок!

Млот, несмотря на опухшую ногу, вырвавшись, был уже в нескольких шагах и пошёл дальше, обходя в свою очередь другого солдата, жандарма, патруль. От всех удалось ему как-то уйти, и исчез в темноте. Ендреёва из окна осенила его святым крестом, реликвиями св. Бонифация, и хоть ночь была тёмная и туманная, глаза матери увидели, что ему удалось пройти.

Когда она вернулась к кровати Франка, нашла его в той же позе, борящегося с сильной болью и непередаваемой слабостью; он тихо постоянно просил воды, но голоса в груди ему не хватало. Поглядев на мать, он немного оживился.

– Где же Млот? – спросил он, потому что уже забыл о его уходе.

– Как это? Но тихо… Достойное ангельское сердце… Проскользнул.

– Но он раненый.

– О! И помятый. Но пошёл.

– О! Что это за сердце! Что за сила!

– Не говори… это тебя мучает. Сожми руку, может, кровь остановится, а Господь Бог пошлёт доктора.

Ночь была поздняя, глухая тишина как после бури, во всём городе какое-то грозное, молчаливое, важное спокойствие. Ендреёва в отчаянье, которое боялась показать, стояла на коленях у образа Божьей Матери, когда через пару часов кто-то осторожно постучал.

– От Млота, – сказали через дверь. – Впускайте!

Открыли и молодой человек в военном мундире вбежал быстро в комнату. Он даже не поздоровался, бросил взгляд только и…

– Воды! Бинтов! – сказал он живо. – Где раненый? Мать спешно опередила его, ведя за собой; доктор вбежал. Когда раненую руку начали развязывать, Франек, несмотря на усилия, чтобы сохранить сознание, упал в обморок. Ендреёва заломила руки, доктор был хмурый и обеспокоенный; вскоре раненого привели в себя и принялись за перевязку.

– Я потеряю руку? – спросил потихоньку мальчик.

– Ну почему же? Нет! Нет! Крови только много ушло, – шепнул доктор. – Мать слушает; когда будут перевязывать, хоть будет болеть, не кричи… с улицы могут тоже услышать. Бог даст, будешь здоров и отомстишь им этой самой рукой; мужества только!

В тишине, среди ночи, тайком, состоялась эта первая перевязка раны; и хотя доктор сказал, что руку не потеряет, глубоко порезанная, она не позволяла надеяться, что к ней вернётся движение.

– Завтра, – сказал он Ендреёвой, когда всё было окончено, – хотя он больной и ослабленный, я бы желал ему отсюда переехать… в Старом Городе будут, наверное, все дома обыскивать; нужно его спрятать.

– Но куда? Как? – воскликнула Ендреёва.

Молчаливый доктор медленно вышел.

* * *

На следующее утро, хоть ясный день остудил немного фантастические впечатления вечерней встречи, весь город ещё ею дрожал, кипел гневом и ужасом; видно было, что драма едва начиналась; что вовсе не устрашённые вечерней стычкой, воспламенённые кровью, они на этом не остановятся.

В костёлах сразу состоялись траурные богослужения за тех, которые, неизвестные по имени, скончались ночью от полученных ран; описания событий расходились по городу, распространяя возмущение, воспламеняя души. Только комитетные старшины старались на вожжах удержать более горячую шляхту Общества, надеясь наконец добраться до порта без ущерба и отступить законно.

Через два дня заседание должно было закрыться. Назавтра совещались в зале и совещались в городе; значительная часть шляхты чувствовала, что город справедливо требует, чтобы она подала признаки жизни; но более смелых заглушало более холодное большинство, а в конце концов откладывали все до последнего, хотели сбыть обещаниями наделить холопов землёй и разъехаться.

По улицам пробегали разные течения: молодёжи, что пробудилась для жизни, и старших, что желали её привести на какую-нибудь менее опасную дорогу.

Люди, делающие вид очень порядочных, хотели даже вчерашнее происшествие уменьшить и отобрать его торжественное значение; отрицали, что были убитые и раненые; усмехались над теми, которые описывали события преувеличенно.

К вечеру, однако, общее беспокойство возросло. В Старом Городе царила глубокая тишина, но с предвидением бури. Бедный Франек после перевязки раны немного поспал. Мать сидела у его кровати и плакала, молясь; наступало утро; нужно было вынести больного или вывезти куда-нибудь… но куда? Они сами ещё не знали. Продавщица мало имела связей и друзей. Товарищи Франка все заняты были общим делом и собственной безопасностью или страданием. Старуха умела молиться, не смогла ничего придумать.

Всё-таки чуть свет из дома незаметно выскочила достойная служанка Кася, взяв в руки жбанек, будто бы за водой; но со жбаном побежала на Подвал, несмотря не жандармов и полицию.

Хотя было так ещё рано, в окне Анны уже мелькал бледный свет; не знала она ничего ещё о судьбе друга, но не спала всю ночь. Она была поблизости от сражения, на Замковой площади, её оттолкнули жандармы, она едва могла спрятаться дома перед напором солдат, слышала крики, стоны волновали её сердце, она предчувствовала в них голос брата. Из рассказов о раненых, о раздавленных беспокойство создавало сны, которые не давали ей уснуть, – плакала, молилась, дрожала, ждала дня, чтобы выбежать и узнать. Достойное сердце бедной девушки, Каси, всё это понимало, предчувствовало, она полетела прямо к ней, но двери нашла ещё запертыми перед московской массой, и должна была долго стучать, пока сторож, ругаясь и проклиная, не соизволил отворить.

Она первый раз пришла в этот дом, даже не знала, как попасть к Анне, но её вёл инстинкт; она видела девушку в окне, поняла, как к этому окну можно было попасть лестницей; достучалась до кухарки, разбудила служанку, послала её к Анне.

Свободного времени не было, больного нужно было куда-нибудь перенести, чтобы спрятать от более страшной, чем смерть, цитадели. Когда дверь комнаты Анны отворилась в такой неурочный час, бедная девушка при первом её скрипе догадалась о несчастье.

Добрая весть никогда так не спешит, она ждёт пробуждения, уважает сон; зловещая – гонит, преследует, чтобы как можно скорее схватить когтями сердце человека. Прежде чем служанка открыла рот, Анна уже вскочила, судорожно начала одеваться. Со вчерашнего дня она чувствовала несчастье – ждала его.

– Пани, – шепнула служанка, – пришла служанка из Старого Города от торговки.

– Убит? – крикнула, заламывая руки, Анна.

– О, нет! Жив, но…

– В тюрьме?

– Нет.

– Говори! Говори!

– Ранен, легко ранен, только, видите ли, панинка, его оттуда обязательно нужно вынести, они сами не знают, куда; чуть день, будет, верно, ревизия в Старом Городе и возьмут его в цитадель.

Бледная как труп, без дыхания, Анна, наполовину уже одетая, схватила одежду, сама ещё не придумав, что предпримет, не зная, куда пойдёт, чувствовала только, что должна что-то делать, что должна куда-то идти. Она думала упасть в ноги отцу и просить его – но годилось ли тревожить покой и безмятежность старца?

В российском правительстве людского сострадания, уважения к человеческим чувствам нет; тот, кто спасёт несчастного, является соучастником; кто выдаёт его, согласно их мнению, совершает благодеяние; а потом они удивляются, что общественное положение под ними шатается, и жалуются на социалистов! После тех преследований, после этих бездушных жестокостей, после пожаров, убийств, грабежа они рухнут.

– Нет, – сказала Анна, – пусть отец спит спокойно, – я пойду куда-нибудь в другое место искать милости. Но куда?

Её голова кружилась, мысль блуждала в каком-то круге, из которого выйти не могла, память не приводила имён, органы чувств слушать не хотела, потому что боль сжимала сердце.

Но храбрая девушка уже была одета, готова… Анна поглядела на портрет матери, висевший в её комнатке, точно из него хотела зачерпнуть отваги и силы, – и вышла молча.

В кухонке, опираясь о стену, плакала дрожащая Кася.

– Панинка, помоги!

– Слушай, – обратилась Анна к служанке, – скажи пану, когда проснётся, что я пошла в костёл, к больной приятельнице, солги, что хочешь, лишь бы он был спокоен; а ты, Кася, говори, знаешь ли где живёт кто-нибудь из приятелей паныча? Тут, где-нибудь поблизости.

– Из приятелей паныча? А, правда. Тут, во-первых, есть один из Благотворительности, их там живёт двое, что бывают у нас, рядом со Смоленским Отелем, он туда несколько раз меня посылал.

– Пойдём со мной.

Анна шла, но дрожала, ноги её ослабли; опёрлась о стену, набралась сил, отворили ворота и обе выбежали. Постепенно из-за тумана появлялось утро. Город спал во влажных пеленах молчания. Тишина, а посередине неё каждый шаг прохожее раздавался широко, могильно.

– Иди за мной, – сказала Анна служанке, – одна не пойду. Идём, и скорей, уже утро.

Нужно было пройти гауптвахту около Бернардинцев, в которой был слышен лязг оружия, стояли солдаты на часах, глумящиеся над вчерашней кровью и проклинающие поляков и Польшу. Анна медленно прошла, с учащённым сердцебиением, которое перескакивало ей в виски. Перед статуей Богородицы, которая была свидетелем стольких мучений и жестокостей, догорала одна лампада; везде во мраке сновали какие-то таинственные силуэты, которые показывались и исчезали, как привидения. Наконец две дрожащие женщины добрались до дома, Кася постучала в ворота и вошла, предшествуя Анне, на грязную, тёмную, ужасную лестницу.

Но девушка, рождённая в Варшаве, имела тот инстинкт, который имеют иные создания в лесу или горах; выросшая на этой брусчатке, воспитанная в этих тёмных углах, она предчувствовала каждое место, узнавала его, не видя. Такой ранний стук в дверь поднял в доме сильный шум, видимо, принёс какой-то переполох и страх, голос женщины едва наконец успокоил; отворили и Кася среди дыма из трубок увидела нескольких юношей, уже одетых, встревоженных, тихо разговаривающих.

Анна тут же за ней вошла, а при виде её молодёжь испытала чувство дивного уважения и какой-то тревоги, она действительно была героически красива и воодушевлена.

– Я вас не знаю, – сказала она им. – Мне сказали, что вы друзья Франка. Он со вчерашнего дня тяжело ранен, нужно спасти его. В Старом Городе каждую минуту может быть ревизия. Мы должны его оттуда вынести и положить в безопасном месте. Кто из вас за это примется и куда мы его вынесем?

– Сюда, к нам, – сказал первый, высокий молодой блондин, выступая вперёд. – Сюда, я иду с вами, и, если нужно, возьму его на руки и принесу. О! Я догадался, глядя, как он рвался к лошади жандарма, который давил женщину, что палаш, который упал сверху, должен был…

Тут он остановился, увидев, что от его слов Анна бледнела и начинала качаться.

– Он будет здесь в безопасности? – спросила она.

– Гм! Не очень, но куда же его в эти минуты перенести? Не слишком безопасно, но всё равно тут лучше, чем дома. Служу вам… пойдёмте!

– Но каждый по отдельности, – добросила Анна. – Они догадаются, может, увидев вместе столько людей.

– Но прошу, пани, – прервала Кася, – всё-таки мы его на руках не понесём, а я сомневаюсь, что он сам пойдёт, вчера лужа крови из него вылилась… а сколько её потерял, прежде чем дошёл до дома!

Касия замолчала, поглядев на Анну.

– Отнесём его мы, я и господин, – отозвалась Анна, смело направляясь к двери.

– Некоторые из нас пойдут, если нужно, – сказали другие.

– Это обратит внимание, невозможно, схватят всех, – прервала Анна.

– О, нельзя! – воскликнула Кася, которой хотелось плакать.

– Подожди, пани! – сказал другой парень живо. – Тут внизу есть честный владелец дрожки, я ему сейчас же прикажу запрягать и стоять с дрожкой на углу улицы Св. Яна. Франек с нашей помощью сможет туда доплестись, мы посадим его и довезём.

– Пойдём! Пойдём! – воскликнула нетерпеливо Анна. – День белеет в окнах, нам нечего терять. Скорей! Скорей!

– А! Пойдёмте, господа! Смилуйтесь, потому что, Боже упаси, чего, – прервала Кася. – И Ендреёву убьют, она, верно, не даст сына, хоть бы её разорвали, будет его защищать.

Анна вышла, ведя за собой старшего, Кася вела впереди, другой парень побежал к владельцу дрожки. На улице всё больше светало и заметней таскалась заспанная, ворчащая полиция и дико поглядывающие солдаты.

В глазах Анны при виде этих людей блестел всё более горячий пыл, родилось желание мести.

Дошли без препятствий до дверей, которые уже были прикрыты. Анна первая вбежала на верх; пыла, который её вёл и поддерживал, хватило вплоть до двери, там сделалось ей плохо, она остановилась, дрожащей рукой напрасно искала ручку. В первой комнате было ещё темно, блеск дня, попадающий через окно, едва её слабо освещал; Ендреёва отворила им сама, а, заметив Анну, бросилась, плача, ей на шею.

– О, пусть Бог наградит тебя! Пойдём! Как взглянет на тебя, сил у него, может, прибавится.

Таким образом она выдала, что обо всём знала, но в такие минуты притворяться было опасно. Франек дремал, однако, тяжкая боль уснуть ему не давала. Он был страшно бледен. Когда Анна на цыпочках вошла, он, не видя, почувствовал её и вскочил со слабым криком. Глаза его запылали, другую руку он должен был положить на сердце.

– Анна! – воскликнул он тихим голосом. – Анна!

– Это я! Это я!

Но, приблизившись, увидев его, бедная девушка, у которой уже с полчала накапливались слёзы, разлилась напрасно сдерживаемым плачем, закрыла глаза. Когда их подняла, увидела Франка покрасневшим, ожившим; он искал её руку, чтобы прижать к губам.

В молчании встретились их глаза сквозь слёзы и ни один из них не пожаловался на эту боль, которой обязаны были минутой неземного счастья.

– Франку! Брат! – сказала Анна. – Наберись сил… Встань! Ты должен выйти отсюда. У нас есть для тебя безопасное пристанище. Нужно бежать, пока совсем не просветлеет. Вот твой приятель… дрожка ждёт тебя на углу улицы Святого Иоанна… мы тебе поможем… всё дремлет… пропустят нас. Будет ли у тебя достаточно сил?

– С тобой! – сказал Франек, поднимаясь.

Но в эти минуты он съехал на ложе и побледнел. Его сломила страшная боль в руке; он стиснул зубы, нахмурил лоб, встал повторно. Он закачался, но с помощью приятеля и Анны сделал несколько шагов. Ендреёва стояла немного поодаль, плача, ломая руки, шепча молитвы.

– О! Я хотела бы, чтобы он отсюда ушёл, и не могу с ним расстаться. Как он пойдёт, бедняга, потеряв столько крови? Как мне тут одной остаться?!

– Вы придёте к нему, сколько раз вам захочется.

– Я вас провожу, – прибавила Кася потихоньку.

– Спеши! – шепнула Анна. – Светает! Светает! Раненого узнают по лицу, по походке.

Не была прощания с матерью и более долгого разговора; всё больше белый день заглядывал в окна, должны были поспешить; Франек с помощью Анны набросил на плечи плащ и двинулся к двери, но голова у него кружилась и ноги тряслись.

– Силы, брат! Немного! Только немного! – говорила Анна, провожая его. – Собери её! Кто хочет, тот может!

Франек грустно улыбнулся… шёл… Ендреёва вела его, осеняя крестным знамением, до верхней части лестницы; там остановилась. А когда её единственный ребёнок исчез в темноте, долго стояла как вкопанная на пороге; потом пришло ей в голову, что ещё через окно может его увидеть на улице, и побежала к окну. Высунулась из него; увидела его, медленно идущего с Анной… миновали стражу… исчезли.

Старушка опустилась на колени перед образом Богоматери Скорбящей и упала в обморок.

* * *

А! Кто не пережил с нами этих минут, этих двух лет; кто привык смотреть на эти события через стекло предвзятости, презрения, холода и официального осуждения, тот никогда не поймёт подъём духа и гигантских жертв, которые оно ежедневно бросало в добычу слепым убийцам. Те из них, в которых ещё билось человеческое сердце, предпочитали отнять у себя жизнь, пойти сами на пытки, чем быть соучастником палача; но великое большинство затвердевших эгоизмом, страхом, спесью, смелостью от того, перед чем должна была стоять на коленях. Те мученицы и святые зашнурованным дворцовым адъютантам казались демагогией, бунтовщиками. В правительственных кругах чувства милосердия, справедливости, даже рассудительности – исчезли из-за невольничьего, идолопоклоннического уважения к более сильным угнетателям.

От маленького ребёнка до старца все были готовы на смерть, шли на неё спокойно, потому что с той уверенностью в себе, что умирают за правду. Разве у палачей было то же самое чувство? То же спокойствие?

Белый, ясный день немного успокоил Ендреёву Кася дала ей знать, что Франек был в безопасности, бедная вдова вздохнула и начала машинально возвращаться к повседневной работе. Закрутилась по комнате, в которой были заметны следы вчерашнего несчастья. Привела в порядок одну; когда вошла в другую, когда увидела на полу застывшее чёрное пятно крови сына, оставшуюся ещё разбросанную одежду, запачканные тряпки и всё, что там напоминало о Франке, слёзы покатились снова… бедная женщина заломила руки, как в первые минуты, когда её сын прибежал, перепачканный кровью. Вчерашняя картина в её глазах возобновилась, опасность вернулась на ум.

Но нужно было как можно скорей навести порядок, потому что ходили слухи, что с утра обыскивали дома. Касия поспешила всё собрать, помыть, спрятать.

Было уже больше девяти, когда Ендреёва услышала стук в дверь и несколько голосов в сенях, требующих открыть. Она предчувствовала полицию, которую ожидала.

– Отворяйте скорей!

– Отворяй, а то дверь выломаем!

Кася отворила. Вошли одна за другой мрачные фигуры победителей; циркуловый комиссар, холодный, прямой и чувствующий величину и значение своей миссии, которая ему почти давала право жизни и смерти; какой-то другой мужчина, наполовину одетый в мундир, с лицом улыбающегося кота, который напал на мышиную тропу, и жандарм, усатый, нахмуренный, что-то наподобие переодетого в мундир хищного зверя, которому жизнь придала характер гончего пса, лаящего даже, когда не на что.

– А, день добрый, госпожа Ендреёва! – отозвался циркуловый. – Прошу прощения за ранний визит без объявления! – добавил он насмешливо. – А где это ваш сын?

– Мой сын несколько дней уже в деревне, – отвечала спокойно мать набожной ложью.

– Куда же? В свои владения поехал? – прервал насмешливо комиссар.

– Что ты болтаешь! Францишек Прева, – добавил другой, читая из визитчки, – ученик Школы Изобразительных Искусств, двадцать лет и… это он!

– Да, это он! – сказал цикуловый.

– Но его нет, я говорю: в деревне! – прервала Ендреёва.

– Не лгите, ваша милость! – крикнул сурово жандарм. – Его видели вчера, как нёс хоругвь с орлом, а потом бился с солдатом. Есть свидетели! Где сын?!

– Несколько дней назад он сказал мне, что едет в деревню с приятелем; я не видела его!

– С каким приятелем? – спросил вицмундирный.

– Разве я их знаю?

– Как это! Чтобы заботливая мать не знала, куда сын поехал!

– Он что, маленький ребёнок! – возмутилась Ендреёва.

– Но это ложь! – сказал циркуловый. – Мы знаем, что вчера он хорошо крутился и был ранен.

– Ну, тогда вы больше знаете, чем я! Оставьте меня в покое! – крикнула Ендреёва в гневе.

– Видите, – сказал холодно урядник в вицмундире, – если бы вы действительно не знали, что с ним делается и где он, то материнское сердце заныло бы, проведав, что он ранен… Ну что? Гм? И у меня всё-таки есть дети, – добавил, торжествуя от своей проницательности, мундирный психолог.

– Если бы вы имели сердце отца, не преследовали бы сердце матери! – ответила Ендреёва. – Оставьте меня в покое!

Жандарм и те господа поглядели друг на друга; с женщиной не о чем было говорить.

– Оставьте её в покое, – сказали работнику бюро, который стоял, готовый к дальнейшему расспросу. – Нужно его искать, он должен быть тут. Он был сильно ранен… говорят… не мог уйти… Где вы его спрятали?

И начали ходить по углам.

Мундировый имел кошачьи глаза; он заметил дверочку, открыл её и задержался на пороге, следя за малейшей вещью.

– Гм! Недавно вымытый пол! Что это?

– А я в этот день всегда полы мою; а так как паныча нет, я специально там убралась, такой там беспорядок… Прости Боже…

Комиссар, вицмундир и жандарм обошли покой. Тот, который расспрашивал, остановился перед картиной, начал кивать головой, показывая её жандарму.

– Ого! Что это они рисуют! Поглядите, что они рисуют! Эта мазня против правительства. Эта женщина, этот чёрный гриф… Вот какой дух царит между ними!

– Но его нет, – сказал жандарм. – На что попусту тратить время? Пойдём искать где-нибудь в другом месте.

Зелёный мундир с важностью подошёл к Ендреёвой.

– Моя пани! – сказал он с той мягкостью инквизитора, которую принимают, когда хотят из глубины твоего сердца добыть тайну. – Вы очень плохо делаете, что скрываете сына и его распущенность. Правительство – мягкое и справедливое, но в собственном интересе должно молодёжи укротить этот дух бунта, который угрожает обществу. Ваш сын заслужит в итоге виселицу.

– Я предпочла бы видеть его на ней, чем на твоём месте! – отпарировала торговка, подбочениваясь. – Оставьте меня в покое!

И указала им на дверь.

Работник бюро побледнел, жандарм стиснул зубы, циркуловый пожал только плечами.

– Только без этого шума! – воскликнул он. – Можете попасть в цитадель.

– Виновные и невиновные в неё идут! Что тут у вас странного! – ответила Ендреёва. – Ну, тогда пойду!

– Уж вы не промахнётесь!

И, угрожая, они вышли прочь, стуча в другие двери и грабя каменицы.

Уставшая, больная, полуживая Анна вернулась к отцу, который ворчал, что она рано вышла, а она была не в состоянии это объяснить. Доверял ей, однако, и не подозревал в легкомыслии.

Ходил только по комнате, бормотал, возмущался, сплёвывал, а вчерашние события и неспокойный сон вызывали в нём необычное раздражение. Когда Анна вернулась, он только спросил её:

– А всё-таки где ты была?

– Не спрашивай, отец мой! – отвечала ему спокойно. – Ходила спасать человека, помощь женщины была нужна.

– Ещё и ты у меня куда-нибудь влезешь! Что это такое? – пробормотал Чапинкий. – Для чего это?

– Отец, я должна была! – говорила Анна, падая на стул. – Не гневайся, прошу, а верь мне немного.

– Но хоть скажи мне, что это было такое?

– Теперь ничего, всё позже.

И девушка выбежала, плача, а старый пенсионер пожал только плечами и покивал головой.

– Ещё и меня, старого, во что-нибудь вплетёт! – сказал он.

Именно на эти слова дверь отворилась и улыбающееся личико пана Эдварда всунулось в комнату, а за ним юноша, ранний визит которого, казалось, объясняется любопытством, с каким вокруг оглядывался.

– Что же вы скажете обо всём вчерашнем? – спросил он. – Вы там были?

– Я? Я был на заседании Общества. Там всё-таки не было людей приличных: чернь, дети, торговцы. Мы обсуждали выкупы чиншов. Но что вы скажете, разумно ли это? Разве это обдуманно? Они готовы подставить Земледельческое Общество. Муханов только зубы скалит. Общество… комитет.

– Э! – шикнул нетерпеливый профессор. – Уж это ваше Общество, возможно, своё сделало. Что от трупа, который только смердит… даже если был очень любимым при жизни.

– Как это, профессор? О! Я чувствую в этом влияние панны Анна!

– Влияние на меня! – возмутился, громко смеясь, Чапинский. – Где же вы учили, чтобы яйца курицу учили?

– А сейчас это так, пане профессор!

– Но не у меня! – отпарировал профессор. – Общество было милой институцией, полезной, достойной, но разговаривать сегодня о навозе и выкупе, когда в городе льётся кровь, это уже хуже, чем бесчувствие. Сами себе приговор подписываете. Делайте что-нибудь!

Молчаливый, серьёзный, как всегда, когда пытался строить из себя очень умного, Эдвард принял физиономию красивого урядника, известного по чёрным глазам и лысине, и ответил с важностью:

– Мы делаем, что возможно, и как римские сенаторы, готовы на креслах наших курульских…

– Вы готовы дать окружить себя жандармами для безопасности, – рассмеялся профессор.

– Что же? Или нам пойти биться на улицу? – спросил Эдвард.

– Ещё нет, – сказал Чапинский, – но вы могли бы хоть вылезти из грязи и чиншов, когда вас там куча, сказать всё-таки, что и вам, и родине чего-то не хватает.

Эдвард принял таинственную мину, всегда по образцу физиогномики, которой любил подражать, и сказал:

– Что будет возможно, то и сделаем, но эта улица! Эта улица! Что вы на это скажете? Дети, студенты, бродяги!

– Я также удивляюсь, что до этого дошло… но, ничего не делая, вы сами бросили дело в руки детей – это не их, но вас осуждает! Читайте историю: когда князья ничего не делают, выступают из толпы Месанилы, когда старшие молчат, кричат младшие, а если бы молодость замолчала, воззвали бы о мести к небесам камни.

– Я признаюсь вам, что не знаю, что уже отвечать, – сказал Эдвард, – таким нахожу вас сегодня удивительно расположенным; мы не понимаем друг друга.

– Кажется, – сказал немного насмешливо профессор, беря понюшку.

– После вчерашнего урока кажется, что это не повторится, – сказал Эдвард с ударением.

– Вы думаете?

– Хорошо их там потрепали.

– Несколько раненых… даже убили…

– Байки! Только плашмя били… помяли.

Чапинский нахмурился и замолчал, прошёлся по комнате.

– А что там? Холодно на дворе? – спросил он.

Эдвард, удивлённый внезапной переменой разговора, не знал, что отвечать.

– Холодно? Да… влажно… А панна Анна?

– Панна Анна уставшая, всю ночь не спала после вчерашнего страха.

– Может, там была?

– Нет, но смотрела на эту трагедию с угла улицы, а крик и шум аж до неё доходили; много убегающих через Пивную пробегали под нашими окнами.

Эдвард ничего ещё не отвечал.

– Сегодня у вас, наверно, какое-нибудь заседание, идите на него, – сказал профессор, очевидно, избавляясь от него.

– Моё почтение панне Анне.

– Очень благодарю от её имени… день добрый.

– День добрый.

И Эдвард вышел очень кислый. Утешало его то, что должен был показаться высшим, чем уличная толпа.

* * *

Франек после сна, который его немного подкрепил, после нового осмотра раны, с полудня был в нормальном состоянии, чувствовал, что молодость пересилит эту опасность, в грудь вступила какая-то надежда; беспокоился только о том, что как раз приходила минута активности, для которой он был уже потерян.

В соседней комнате шептались, проходили явные совещания, впрочем, он знал, что после вчерашнего поражения, завтра, прежде чем Общество распадётся, город попробует ещё раз призвать их с собой к действию. А его там не будет.

Когда он так сидел, погружённый в думы, к вечеру Анна, беспокойство которой постоянно разливалось слезами, не выдержала, чтобы не проведать; прибежала смелая, потому что с чистой совестью, одна к ложу больного, чтобы его словом утешения отрезвить.

Какой же спокойной и сладкой была тихая их беседа в этой малюсенькой комнатке, в сумерках!

– Ну вот, – сказал медленно Франек, беря её маленькую ручку, которую прижал к устам, – всё, может, наше счастье, вся слава моя, вся жизнь, дорогая Анна! Кто знает, что со мной будет? Кто знает, что будет с нами? А этот час, который ты для меня выкрадываешь, не боясь людей, наговоров, подозрений, не отказываясь смотреть на страдания… о! это час неземного счастья! Я его никогда, никогда не забуду. Не есть ли это самый чистый цветок того, что земля и жизнь могут дать? Верь мне, даже эта слабость, рана, это моё увечье что-то добавляют к этому счастью; я рад, что ранен.

– Мой дорогой, – отвечала девушка, – я бы меньше сегодня желала этого счастья, так горько заправленного кровью, а тебя за это видеть таким, каким был, не с этой болью, которую ты должен подавлять в себе, которая помимо твоей воли проявляется у тебя на лице. Не говори, будем мечтать о будущем, успокойся!

– Что же делается в городе?

– Город спокоен, но дрожит…

– Он спокойным быть не может.

– Говорю тебе, видимых, по крайней мере, никаких следов движения, как если бы всякую мысль манифестации отбросили.

– Что же! Пожалуй, изменились планы!

– Кажется… спи, отдыхай и думай о своей картине.

– А! Чем же я буду её рисовать! Поднимется ли рука, кто знает! И в любом случае не скоро.

– О! Увидишь! Молодость творит чудеса.

– Да, на это и впрямь нужно чудо, потому что чувствую, что она мертва и как не моя, не будем говорить об этом.

– Не будем говорить.

Но не говоря ни о родине, ни о себе, ни о любви, – потому что всё волновало – в итоге говорить было не о чем. Нужны ли там слова, где нет ничего более красноречивого, чем глаза и взгляды?

Мгновение незаметно прошло во мраке, они держались за руки, Франек был бледный, она плакала, но отвернулась к окну, думая, что эти слёзы пройдут незамеченными, даже не вытирала их, чтобы не выдать себя этим движением; только при прощании Франек их заметил и из его мужских глаз брызнула капля небесной росы. Как-то удивительно грустно попрощались.

Едва Анна ушла, Млот вошёл в комнатку; раны его уже были лучше; под предлогом флюса он завязался чёрным платком, ноги ему чем-то намазали и даже неплохо ходил – не было времени отдыхать. Млот предводительствовал, а без него ничего не делалось; поэтому с полудня уже крутился. Подкреплялся то рюмкой водки, то едой, то специальной разгорячённостью. То был железный, хоть на вид маленький и слабый человечек, а детское выражение лица покрывало в нём несломимую энергию.

– Ну, добрый вечер! – сказал он, входя. – Как ты? Как рука?

– Ну, висит себе, есть там какой-то её остаток, но, возможно, большого утешения в ней не будет.

– Ты шутишь! Если бы даже у тебя эта отпала, в этом возрасте… ба! Другая у тебя готова отрасти; я вчера чувствовал себя напрочь раздавленным, порубленным как скорлупа от ореха, который разбили, сегодня я снова… будто только что родился.

– Счастливый… я много крови потерял.

– Восстановишь её… Сердце твоё бьётся, правда? Ты всё-таки знаешь, что сердце её фабрикует. Я надеюсь, что в такой приличной фабрике дело пойдёт, как следует. Но мне жаль, жаль тебя, что ты не будешь с нами!

– А! Завтра, значит, что-то будет? – спросил Франек.

– Надеюсь! Демонстрация гигантская, очень сильная. Сначала богослужение за падших с двадцать пятого…

– Кто пал?

– Возможно, несколько от ран умерло, но это всё равно. Из Лешна мы пойдём в Старый Город; там мы имеем приготовленные образы, образки, кресты; всё-таки русские, что на орлов рвутся, на эмблему Христову броситься не могут. Думаю, что это нас спасёт от кровавых сцен. У Бернардинцев в утренний час готовятся похороны одного достойного сибиряка, группа из Старого Города соединится с ними, пойдем во дворец Наместника и вынудим этих трутней к какому-нибудь решительному шагу. Всё-таки и в их жилах не вода течёт, а лишь бы искра…

– О! Не говори же мне! Я тут в кровати, бессильный, в такой решительный час – это ужасно.

– Неси покаяние за то, что ты горячка; если Бог даст триумф, пойдёшь с триумфом в лавровом венце.

– Триумф! – прервал грустно Франек. – Можешь ли ты говорить о триумфе? Разве мы, бедные, надеемся на него? Даже мечтать о том можем ли? Работаем ли мы для него? Мы идём на мученичество, на смерть, чтобы дать свидетельство правды?

– Да, и невольно победим! – добавил Млот. – Я уверен, только вместе, только смело, как говорит русинская песенка.

– Нет… мы падём! – сказал художник. – Но с тем утешением, что по трупам нашим пройдёт когда-нибудь победный кортеж.

– Не буду с тобой спорить, но что же скажешь о проекте?

– Всё хорошо, – отпарировал Франек, – только мне не нравится утро, сомневаюсь, что это может получиться. В белый день люди всегда менее смелые, говори, что хочешь, и часы имеют своё влияние. Много людей, что бы ночью пошли, в солнечном блеске испугаются шпиона и предателя.

– Может, ты и прав; как художник ты должен был задуматься над солнечными эффектами, – пошутил Млот. – Но тут periculum in mora. В полдень заседание Землевладельческого Общества закрывается, обыватели и комитет готовы тут же пойти врассыпную и исчезнуть. Всё пропало. Поэтому нужно опередить полдень и наэлектризуемся сначала утренним богослужением в Лешне.

– Дай Боже! Чего-то грустно…

– Великая вещь! Ты хворый и влюблённый, это две вещи ослабляющие, – засмеялся Млот. – Я, признаюсь потихоньку, имел и имею уродливо мягкое сердце: каждое женское лицо есть для меня сном о любви. А! Так бы безумно влюбился. Но знаю, что если бы допустил любовь, родина шла бы за возлюбленной; этого не хочу, и поэтому не вижу иных женщин, чем те, в которых с самым большим желанием влюбиться невозможно. Прежде всего родина!

Франек только улыбнулся.

– Будь что будет, – закончил молодой человек, – завтра великий поход, переходим Рубикон. Русские будут ошарашены; что-то великое и решительное должно произойти. Силы их незначительны, испугаются раздражать; мы также ещё сегодня не сможем ничего сделать, но сыграем praeludium andante maestoso. Доброй ночи! Иду поспать пару часов, потом за работу. Нужно распорядиться кагортой, разослать людей, разогреть сердца… и приготовиться к побегу. Потому что, кто знает? А здесь, признаюсь тебе, касса моя и патриотичная, выносят разом восемь золотых, шесть грошей. Э, как это будет! Не беспокойся. Доброй ночи!

Пожали друг другу руки. Млот выбежал, но обернулся на пороге.

– Хэй! – воскликнул он. – Если бы, кроме доброй ночи, мы на всякий случай сказали друг другу: «До свидания у Авраама!..» Я могу с этим столкнуться…

– Вот видишь! Не любишь, а мечтаешь неизвестно о чём!

– Правда! Это глупость. Но дай поцелую тебя в лоб; не бойся, больной руки не коснусь.

Он положил ему на лоб горячий поцелуй и исчез.

Свидание с Анной, разговор с Млотом, боль, болезнь, тоска, всё это вместе воспламенило Франека. Он подумал о матери, как бы её предчувствовал, потому что именно она вошла в его комнатку.

Она боялась выдать сына. Чувствуя, что движения её полиция может выследить, она не смела прийти днём; но полдня летала по городу, пересаживаясь с дрожки на дрожку, чтобы сбить со следа шпионов и открыть, не следят ли за ней. Входила к знакомым и выкрадывалась от них тыльными дверями; три раза меняла одежду, наконец добралась до Смоленского Отеля, там отправила кучера, вошла прямо на третий этаж в белом платке, а вернулась, прикрытая чёрным, и впотёмках добежала до приюта сына.

Бедная женщина была измученной, пот лил с неё каплями; привыкшая к сидению, она запыхалась и ослабла.

Франек, ни о чём не зная и видя её такой смущённой, только целовал ей руки.

– Что с тобой, матушка?

– Но что со мной может быть? Здорова, как пень. А ты? Как тебе?

– Мне отлично! – сказал Франек. – Только предпочёл бы хоть руку потерять, лишь бы не сегодня, не теперь.

– Почему?

– О, я что-то знаю!

Старуха также догадывалась, но отрицала.

– Что тебе сниться? Думай лучше, как бы выздороветь, потому что знаешь, что ты для меня – весь мир. Я дождалась утешения. Теперь я старая, ты должен заботиться обо мне.

– Матушка, не напоминай мне этого. Когда я подумаю, что, может, рукой владеть не буду…

– У тебя есть голова… всё-таки и с этой рукой ничего плохого не станет… Бог милостив к достойным людям! А я буду так молиться! Но ты тут один! Пожалуй, я при тебе останусь; тогда хоть поправлю тебе постель, принесу, что нужно.

– О, это не позволю! – ответил Франек. – Достаточно, что ты сегодня дома не ночевала, уже шпионы знать будут… Потом ко мне сюда на ночь придёт цирюльник и ничего мне не нужно. О, идите, матушка! Идите, прошу, и отдохните!

Ендреёва вздохнула, хотела хоть посмотреть на своё дитя.

– Тогда позволь мне хоть посидеть, покуда цирюльник не придёт.

И начала доставать разные мелкие вещи, которые набрала с собой в магазинах, всё, чем думала принести какое-нибудь облегчение ребёнку и удобство, может. Сок, булки, фрукты, какой-то бульончик в горшочке, который готовила сама, – были это материнские помыслы сердца, на которые никто, кроме женщины и матери, решиться не может. Поставила это, поправила подушки, навела порядок в комнате, пока наконец не пришёл цирюльник.

Ендреёва в молчании поцеловала сына, повесила ему на шею реликвию св. Бонифация, перекрестила святым крестом, заплакала… три раза возвращалась от двери, пока наконец, собравшись с силами, вышла из дома, завернула на Диканку, на Саксонскую площадь, Вербовую, Белянскую и Долгую, кружа, прежде чем дошла до дома. Хотела обмануть шпионов, хотя на этот раз они наверняка имели какую-то иную работу.

Цирюльник, который охотно взялся смотреть ночью за больным, был маленький человечек, хромой, к несчастью, но имеющий в себе немного цирюльничьего характера прошлых времён. Неудержимый болтун, весёлый как щегол, шутник, знал город, людей, улицы и свою любимую Варшаву на пальцах; был немного злобный, но в корне честный.

Из ужасного проходимца он вырос в разновидность шута, а испорченность молодости, по которой носил памятку, охромевший от шалостей, вся сегодня перешла в рот и язык. Маловер и набожный, имел он свою варшавскую, ту прочувствованную больше сердечно, чем выученную, честную веру, которая о догматах не очень заботится, а всё измеряет поступком.

Как великое большинство нашего народа, цирюльник считал себя католиком и был им, но над ксендзами шутил, коль скоро почувствовал, что они не были для него такие, какие нужны, от костёла готов был бежать, если ему в нём русским засмердило; и дело не столько шло у него об обряде, сколько о христианстве в сердце, о любви, о жертве.

Как великое большинство, он был демократом, не учёным из книжки, но из традиции, не любил того, что лезло в гору, хотя уважал то, что из добродетели вышло на верх; он насмехался над признаком официального величия и считал себя равным хотя бы самому благородному сенатору, и гораздо лучшим, чем недобрый король. Для послушания, для слепого фанатизма запрячь его было нельзя; хотел знать, что и для чего делал, а пойти слепо не мог, пожалуй, только за тем, кому слепо верил.

Звали его Поликарп Федер, но с год или больше переделался на Федеровского, чтобы не выглядеть немцем. Поляк был горячий, о том нечего и говорить. Рождённый в Польше, женатый на польке, получивший образование в Польше; слова по-немецки не знал, хотя прадед его ещё практиковал в Нюрнберге.

– Ну, что там, паничку, ручка? – спросил он, садясь.

– Что же, дорогой пане Федеровский, болит, медленно…

– Ну, это хорошо, что болит; это знак, что живёт. Если бы не болела, было бы хуже.

– Несомненно.

– Может, перевязать бинты? Немеет? Нет?

– Немного, но оставим её в покое.

– Хочешь спать? – спросил он.

– О, нет!

– Нужно бы заснуть, я тут посижу; положить удобно руку и ни о чём не думать, и упаси Боже, о той красивой девушке, что тут была! – усмехнулся Федеровский. – Это доктор запрещает, потому что рана будет жечь.

Франек также улыбнулся.

– Пане Поликарп, – сказал он, – думая об этой девушке, человек только успокаивается; это ангел.

– Прошу прощения… я не знал! Теперь, вы это видите, когда ангелы оделись по-граждански, их не узнать. Спать хочется? – спросил он спустя мгновение.

– Нет, пане Федеровский, совсем нет.

– Это ничуть не повредит. Еда – это не необходимость, но заснуть было бы неплохо, хоть и для этого не нужно принуждать себя. Что бы мне вам рассказать, чтобы позабавить?

– А можно ли сейчас развлекаться, – спросил Франек, – когда весь город дрожит от боли и гнева?

– А, это правда… Кипит, не дрожит… ещё немного и кувшин треснет и кипяток московским кухаркам руки ошпарит.

Несмотря на рану и усталость, сон как-то не шёл к Франку; достойный Федеровский сидел при нём, то молча, когда видел, что тот задремал, то развлекая его отрывистым разговором, когда открывал глаза; но за его счастливой весёлостью чувствовалась проглядывающая сердечная забота о больном, о родине, о городе, о будущем.

Он спрашивал также Франка о всех надеждах для Польши, о каких слышал, и которым ещё как-то не мог поверить.

Только под утро оба, больной и лекарь, заснули глубоким сном; а Федеровский, проснувшийся уже белым днём, спокойный, потому что видел Франка спящего без горячки и дышащего свободно, выскользнул из дома.

Утро этого дня встало ясное и красивое, но больной, который не много спал ночью, теперь после усталости и впечатлений не мог так легко пробудиться. Уже весь дом был на ногах, а он спал ещё и спал долго, долго.

В этом сне, однако, пролетали дивные сновидения, остатки предыдущих дней, сцены из того вечера двадцать пятого на Старом Городе, прогулки с Анной, преследование полиции, сметения в городе, какая-то процессия с крестами и противостояния с разъярённой армией. Франек постоянно чувствовал себя среди них, но бессильный, метаемый людской волной и немой. Рвался, чтобы быть деятельным, но руки были скручены, рот связан, ядра прибиты к ногам. Со всё более неприятным кошмаром метаясь во сне, Франек наконец пробудился, очень поздно, удивляясь, когда увидел сквозь одно окошко широкий луч ясного солнца, из которого он заключил, что оно было уже высоко, что наступал полдень. Дивная тишина казалась несогласной с временем суток, когда обычно эта часть города бывает очень оживлённой и шумной.

После тишины наступил рокот ещё более непонятный для прислушивающегося Франка, потом какой-то далёкий выкрик, как бы тысячи голосов смешались вместе в великий хор ужаса. Не в состоянии ничего разобрать, Дитя Старого Города почувствовало сердце, бьющееся в лоне, догадалось о решительном часе.

А здесь никого вокруг, у кого можно узнать, спросить.

И бессильному нужно было остаться со смертельным страхом за своих, в неизвестности об их судьбе. Он напряг слух… Издалека слышались всё более сильные крики, потом как буря прилетел шум конских копыт, топающих по брусчатке, потом далёкий шум и гробовая тишина.

Очевидно, в городе начиналась та сцена, о которой вчера рассказывал Млот.

Франек страдал, холодный пот обливал ему виски, он пробовал двигаться, встать, и почувствовал, что имеет на это достаточно сил; пришёл ему на ум приятель, который, также раненый, участвовал, однако, в мероприятии; а он, он лежал, нежась, в кровати.

– Кто же знает? – воскликнул он. – Вид раненого, как я, может, пробудил бы к мести, может, добавил бы отваги, пыла, а я тут щажу себя и отдыхаю. Будущее и так неопределённое. О, если бы я мог пойти к ним и встать в ряды, увидеть, крикнуть с ними вместе и ещё один голос отчаяния добросить в этот великий хор!

Его нетерпение росло, Франек воспламенялся. В эти минуты со стороны Замка вблизи послышался сильный, болезненный крик и волосы на голове встали.

– Погибнуть с ними! Погибнуть! – воскликнул он и встал на ноги.

Молодость и пыл вдохновили его великой силой, он не чувствовал уже боли в раненой руке, которая висела завязанная на перевязи, вскочил с кровати, плащ лежал около него, здоровой рукой натянул его себе на плечи, схватил шапку и, не думая, что делает, только послушный инстинкту, который велел ему идти, подскочил к двери, отворил её; дома было совсем пусто, никого; кто жив, выбежал на улицу.

– И я должен быть там, где мои! Пусть погибну с ними! Но вместе! – воскликнул он.

Опираясь рукой о стену, он сбежал с лестницы, хоть головокружение его предостерегало, что не мог ничего принести туда в помощь, кроме тихо бьющегося сердца.

Все двери были настежь открыты, все живые были на улице, толпы тиснулась через узкий проход с Беднарской, около Благотворительности, на площадь перед замком. Франек отрезвился от воздуха, солнца, которое ясно освещало эту сцену, и поплёлся весь дрожащий за другими. Давка была огромная, задевали за его больную руку, но он уже ничего не чувствовал.

– Русские! Разбойники! – кричали. – Порубили крест! Разбили образ Богородицы! Убили ксендза! Вломились в костёл!

– О, Иисус, не пустишь ли на них огня с небес! О, спаси нас, Святейшая Мать!

Женщины плакали, молодые кипели.

– Идём! Идём! Дадим им все поубивать себя! – кричали. – Пусть позор и месть их преследуют за мученичество безоружных! Пусть мир докажет, что мы страдаем! – раздавались голоса из толпы.

Франек ничего заметить ещё не мог, подхватывал слова и из них только догадался о сцене, которая наконец, когда он кое-как пробился через толпу, полностью открылась его глазам.

Перед костёлом бернардинцев стояла перевёрнутая траурная повозка, метались около неё бородатые казаки, разгоняя толпу, которая подбегала и сосредотачивалась, вместо того чтобы рассеиваться.

Площадь отовсюду наполнялась народом, улицы были им залиты, со стороны Замка скапливалось войско, всадники бежали за приказами и возвращались с ними, бросаясь на людей, – очевидно уже были приготовлены к вооружённому выступлению. У сужающейся улице при доме Мальча толпа была наигустейшей и ещё каждую минуту увеличивалась, как бы умышленно вставая напротив войска; в домах открытые окна, тысячи голов, тысячи окриков ужаса. Молодёжь, дети, бродяги бросались с голыми руками навстречу тем вооружённым толпам, которые стояли ещё остолбенелые… с издевательским смехом упрекали бессилие силы.

Франек, не обращая уже ни на что внимания, приблизился быстрым шагом к толпе, стоящей перед домом Малча – почувствовал себя сильнее, когда увидел, что он окружён горячей молодёжью. Млот его увидел и остолбенел, поднял руки, хотел крикнуть, но не было времени на приветствие и разговоры; в эти минуты от Замка энергичным шагом начала подходить пехота, как бы для того чтобы разбить всё более вырастающую толпу. Остановилась. Какой-то вызывающий крик послышался с обеих сторон и, прежде чем поверили в то, что могли выстрелить в безоружных, профанируя крест, – уже сухой выстрел послышался по всей линии. Синее облако разделило нападающих от жертв.

Войска и правительство, что приказало эту варварскую экзекуцию, были уверены, что один выстрел рассеит эти группы и сдержит.

Произошло совсем противоположное – чудо в истории почти неслыханное. Сильные после выстрела почувствовали себя слабыми, а народ приветствовал мученичество окриком триумфа. Этот выстрел говорил миру, что Россия не правила в Польше, только силой, пулями, насилием.

Со всего города толпа начала выливаться на площадь, армия стояла ошарашенная, не знала, идти дальше и убивать, или уступить. Была минута переполоха, сомнения, среди которого народ Варшавы подхватил принадлежащую его геройству победу. В той группе, где стоял Франек, послышались крики, несколько человек упало, тут же толпа подхватила окровавленные тела и понесла их как победный штандарт. Одни с ними бежали в Земледельческого Общество, которое при отголоске выстрелов спасало жизнь и cum omni formalitate закрывало заседание, запечатанное кровью нескольких более горячих членов общества; другие несли по городу обнажённые трупы с разодранной грудью. Русские остолбенели – нужно было или прикончить всех, или отступить. Смешанный Горчаков отступал перед ответственностью резни, предпочитал признать себя слабым и виновным.

Это признание превосходства мученического народа было, мы скажем правду, – благородным; выдавало в нём и в тех, что его окружали, искру чувства и стыда. Последователи проклинаемого в то время Горчакова и Муханова, доктринёры, которым гордость ампутировала головы и сердца, не были способны на такое человечное и неполитическое деяние.

Варшава кровью нескольких жертв выкупила минуту жизни, блеск свободы после веков неволи. Этот день опишут когда-нибудь историки… мы вернёмся к нашему роману.

В течение нескольких часов город боролся ещё в немой битве с правительством, уже всё более смягчающимся, но было очевидным, что победа была на нашей стороне. Собравшиеся под вечер в Ресурсе обыватели выбрали между собой послов к князю Горчакову; этот шаг был уже ощущением силы, почти вся власть перешла в руки нескольких человек, которые отдали её городу, умоляя, чтобы мы доказали, что умеем управлять собой. Войско в результате этих переговоров в Замке, которые были глупым, но честным отказом правительства от власти, начало постепенно уступать, народ успокоился; среди торжественной тишины улиц вся жизнь сбежалась к Ресурсу, к Европейскому Отелю, в котором сложили тела павших, в тихий дворец Замойских, в котором Земледельческое общество совещалось над восстановлением утраченного положения, не над спасением родины – родину для них представлял комитет.

Тем временем Ендреёва, как только улеглось, побежала посмотреть на сына, протиснулась как-то до дома и упала на пороге, найдя комнатку пустой. Никто не знал, что случилось с Франком. Матери пришло на ум, что его русские с утра нашли и забрали, ибо не могла допустить, что сам вышел.

Не могли ей тут о нём ничего поведать; цирюльник Федеровский клялся, что до белого дня его стерёг, позже никто не знал о нём, а русских в доме и полиции не было. Старушка лежала на лестнице, руки опрокинула на пол, голову на них повесила и плакала, рыдала, бедняга.

С другой стороны Анна, тоже беспокойная, с рассказом о победе шла к Франку, а вместо него нашла мать, лежащую и болезненно стонящую на пороге.

– Что же случилось? Францишек? Где Францишек? – воскликнула она, бледнея.

– Нет его! Нет! – крикнула мать с выражением трагической боли, которую только отчаяние добывает из груди человека. – Не знаю, никто не знает, что случилось. Пойдём, панна Мария! Пойдём! Пойдём искать между трупами… Вы знаете, кто убит? Или нет! В Замке! В цитадели! Может, его русские схватили. А! Я несчастная! Я ничего не знаю.

Анна с заломленными руками стояла перед этой великой болью материнства, при которой бледнело её собственное отчаяние, почти не веря глазам и ушам. Неудержимые слёзы вдруг вырвались из её груди к глазам, а с ними крик:

– О, мой герой! Даже боль не смогла приковать его к ложу. Пойдём его искать, пойдём! – воскликнула она живо. – Дайте мне руку, моя пани, пойдём вместе, ничего нам не сделают… мы должны найти его. Но как же он встал? Как сумел выйти? Никто его не видел, не задержал?

– Никто, никто! – повторила, поднимаясь, мать.

На эту трогательную сцену прибежал повторно снизу Федеровский.

– Ну, кто бы это подумал! – воскликнул он. – Если бы я знал, я бы его на ключ закрыл.

– Он бы из последних сил двери выломал! – ответила Анна. – Но ничего больше не знаете о нём?

– Ничего не знаю, бегал расспрашивать… никто не может ничего поведать, видел его только мальчик, как плёлся ещё перед выстрелом и стоял бледный под каменицей Малча!

– А! Там, где этих двоих убили!

Женщины молчали.

– Пойдём! – прервала мать. – Идём, скорее, я должна найти его, увидеть. Он не мог умереть, он живёт, он мучается, а меня там нет при нём!

– И меня! – тихо добавила Анна.

В отчаянии обе несчастные женщины поплелись вместе по улице к Европейскому отелю, который охранял молчаливый отряд всадников. Несмотря на это, около него было много снующих фигур. Город был успокоен как бы насилием, которое как бы сам себе причинил, на улицах пусто, солдаты, униженное собственным преступлением, какие-то молчаливые экипажи в темноте туманной ночи проскальзывали к Ресурсу и по Краковскому Предместью. У отеля конница преграждала дорогу, но на стон, который вышел из уст Ендреёвой, шеренги открылись и женщин впустили, догадываясь о какой-то боли, которую ещё в эти минуты уважали.

Анна и Ендреёва вошли в дверь и с тихой, но в то же время неспокойной толпой вошли в помещение, в котором лежали трупы. Там царила торжественная тишина. Немного света, несколько нахмуренных человек, молчащих, на страже, посередине тела пяти мучеников с окровавленной грудью. Засохшие раны едва были видны; на пожелтевших лицах виднелось выражение боли, с которым оставили свет. Удивительной иронией судьбы в этих февральских мучениках были избранники из всего общества, как бы специально назначенные жертвы: шляхтич, рабочий, студент, юноша, старец, мальчик.

Эти открытые останки, охраняемые незнакомыми людьми, охраняемые по доброй воле, пробуждали чувство какого-то страха, которым все были пронизаны, торжестенная тишина ночи ещё её увеличила. Ендреёва и Анна забыли немного о собственном страдании рядом с этими жертвами, рядом с которыми не было семьи, только народ, признающий их своими избранными детьми. Но их взгляд, пробежав по трупам, принёс утешение в сердце – Франка между ними не было, короткая радость; рядом они услышали шепчущих и рассказывающих друг другу, что полегло гораздо больше жертв, но кучи их были убраны и с камнем у шеи брошены в Вислу, а раненых русские схватили, чтобы поместить в тюремный госпиталь.

Ендреёва снова почувствовала сжимающееся сердце, глаза Анны затмились пламенем возмущения; но обе онемели от этого вида и не могли рта открыть. У них был хоть лучик бледной надежды, а те, которым эти застывшие останки принадлежали – матери, отцы, жёны, сестры… не имели уже никакой. Ендреёва, остыв немного, опустилась на колени молиться. Какой-то высокий мужчина медленно подошёл к ней.

– Моя пани! – сказал он серьёзно. – Не нуждаются они в нашей молитве, их мученические души там, на небе, что-нибудь для нас и родины выпросят.

Старушка начала плакать, Анна дрожала; почувствовала в себе тот пыл, который женщин превращает в героев. Она поняла в эти минуты то, чего не могла понять никогда, – что и слабая женщина может схватиться за оружие, как та черногорская мать, что, потеряв троих сыновей, из рук последнего схватила хоругвь. В голове у неё закружилось.

Прикованные к этим останкам, разодранные груди которых так много говорили о родине, обе женщины стояли, не зная, что делать. Наконец Анна легко толкнула старушку и сказала ей:

– Пойдём! Кто-нибудь из товарищей должен был его видеть. Пойдём, моя пани… вам это только разрывает сердце.

Почти в эту же минуту через толпу, которая всю ночь возле останков несла стражу, чтобы их не похитили, протиснулся Млот с перевязанным лицом. Не заметил он Ендреёвой, но она его схватила за руку и дрожащим голосом спросила как Каина:

– Мой сын!.. Мой сын… Что ты сделал с моим сыном?

Бледный, уставший молодой человек обернулся; нужно было какое-то время, чтобы он опомнился и узнал женщину; он был взволнованный, изнурённый, смешанный, но торжествующий. Ему пришло в голову, что на минуту он видел Франка; но перед матерью он признал это необходимым утаить.

– Что же случилось? Он вышел?

– Вышел, видно, на улицу, услышав шум. Нет его дома, никто ничего не знает.

Млот молчал, Ендреёва снова плакала.

– Идите, пани, отсюда! – сказал он тихо. – Смотреть на это нельзя долго. Сойдём вниз, там есть такие, которые нам, может, о нём поведают.

И привёл её в залу, в которой, шепча, лихорадочно разговаривая, прохаживалась бурлящая толпа, раскачивающаяся как волна, советовалась и была беспокойной. Млот побежал к одному из товарищей и тут же с ним вернулся, подмигивая Анне.

– Мы ничего не знаем о Франке, – сказал он. – Одно только то, в чём мы уверены, за что ручаемся, – что жив.

– Как это? Значит, что-то знаете? Говорите!

– Мы знаем, что он жив! – добавил другой, и, отступив на шаг, шепнул на ухо Анне: – Забрали его в цитадель. По-правде говоря, он ранен, у него прострелена нога… но кажется, что не опасно… теперь его освободят, это точно. Отведи, пани, отсюда мать, нужно её приготовить.

Губы Анны судорожно задрожали, она взяла старушку под руку и вывела почти силой. Снова они должны были протиснуться через стоящую стражу и, поймав запоздавшую дрожку, вернулись в Старый Город.

На протяжении всего пути Анна молча думала, что предпринять: сказать матери, или скрыть то, что ей шепнул на ухо незнакомый мужчина. Она чувствовала, что одна заняться Франком не сможет, что только матери может быть разрешено ходить и просить за него. Посадив Ендреёву, дрожащую и заплаканную, на стул, Анна припала к её коленям как ребёнок.

– Дорогая пани! – сказала она. – Мужества! Мужества! И нам, женщинам, оно теперь нужно и мы не избавлены от жертвы. Франек жив!

– А где он? Где?

– Он, возможно, легко ранен; но говорят, что его схватили русские и отвезли в цитадель.

– А, великий Боже! – крикнула Ендреёва. – Они его там добьют!

– Нет! В эти минуты стыд… Божье чудо в людях без срама… охватило их; через эти жертвы мы победители; в городе не они, а Городская Делегация господствует и правит; власть в их руках. Завтра пойдёте к ним и они вам освободят сына.

Старуха молчала, шепча какую-то молитву.

– Лягте, отдохните! Франек своей кровью выплатил долг отчизне, завтра его отберём. Простите, что в такие минуты ухожу; но отец… я должна домой возвращаться.

– О, иди, дитя моё! Иди! Я не засну, молиться буду. Франек жив! Но это ещё милость Божья!

Как можно спешней Анна побежала к отцу; там ждала её настоящая буря. Чапинский, испуганный, раздражённый, гневался одновременно на русских и на дочку, которая его покинула; догадался обо всём, страшно бранился, дожидаясь её возвращения. Едва она показалась в дверях, он напал на неё, воспламенённый гневом.

– Вот как! Об отце ради каких-то любовников патриотов забываешь! Милая дочка! Среди опасностей первая мысль о каких-то там сопляках, а ты, старик, умирай в углу! Не узнаю своей дочери!

– Дорогой отец! – ответила с покорностью Анна. – Я никуда не ходила, кроме как туда, куда звал долг утешить страждущих; я не видела никого, можешь быть спокойным.

– Но я… я тут один! А ты носишься как непоседа по свету… ночью.

Он хотел ругаться и к этому был приготовлен. Но взгляд на Анну, серьёзную, спокойную, сильную своей невинностью, разоружил его; он всё тише бормотал, всё невыразительней ворчал; наконец, надувшись, перестал.

Анна поцеловала его в руку.

– Отец, – сказала она, – иди, ляг; и тебе день этот, должно быть, много стоил. Завтра, может, утро встанет более ясное для нас всех. Мы удержали поле боя; наше собственное городское правительство, выбранное нами, заседает в Ресурсе; русские встревожены своим преступлением.

– Засада! – воскликнул старик. – Вы им верите? У невольников никогда не бывает человеческого чувства. Они слабые, может, сегодня. Ждут сил побольше и делают вид раскаяния… Увидите!

* * *

Назавтра во всём городе, который охраняли уже не российские патрули, но стражи академической и школьной молодёжи, царил беспримерный порядок; войска на время как бы перестали вмешиваться в дела народа. Приказы выходили из Ресурса, где заседала Городская Делегация. Объявили, что торжественные похороны жертв, павших 27 февраля, состоятся 2 марта. Правительство и на это согласилось. Было это второй великой победой.

Спешили к императору с коллективным письмом, которое образовалось ночью и уже начинало подписываться. Все были заинтересованы в погребении; толпы окружили Европейский отель, где ещё покоились тела убитых. Движение умов было неслыханным, возбуждённость чувств огромная, беспримерная. Таких минут, какие наступили после 27 февраля, никакое перо описать не в состоянии; это экстазы народов, в которых они вырастают. Правительство это чувствовало и отступило перед нерушимым чувством силы, которой бы сломить не мог. На улицах царил мир, но в то же время чрезвычайная деятельность; по ним пролетала разгорячённая молодёжь, торжествующая, но серьёзная и уверенная в себе. Порядок делали дети, старшие слушали. Эта новая власть, войском и исполнительной силой которой был отряд едва взрослых мальчиков, так была уважаема, точно распоряжалась бесчисленными полками.

Едва светало, Ендреёва не могла удержаться дома. Сопровождать армию ей было нельзя; потащилась в Ресурс одна.

Это здание изменилось на столицу власти, но власти без всяких признаков, какие её обычно сопровождают, выбором вышедшей из народа и исполняющей свою миссию как святую и тяжёлую обязанность. Старая торговка овощами легко пробилась в залу, в которой несколько измученных бессонной ночью человек сидело у стола: клирик, еврей, купец, обыватель.

– Паны, спасайте! – крикнула она от порога с акцентом сердца, наименее красноречивым, вместе с болью приходящим. – Похороните умерших, спасайте живых! Это ещё очень срочно. Отдайте мне сына, отдайте мне сына!

– Что стало с вашим сыном? – спросил клирик.

– А, пане, послушай! Ты капеллан… Эти паны, может, есть отцами, поймут… У меня один, единственный сын. На Старом Городе его ранил жандарм. Тяжело раненый, он потерял много крови; а вчера сорвался с ложа на выстрелы; полетел и был ранен второй раз. Я не знаю… люди говорят, что его потащили в цитадель. Два раза раненый, разве нужно его сажать в тюрьму? Разве он ещё для них страшен? Паны, освободите его! Освободите!

Все собравшиеся обступили плачущую мать, принимая горячо к сердцу её просьбу. Тут же записали фамилию.

– Иди, пани, – сказал духовный, – иди и будь спокойна; сына вашего выпросим, освободим; дайте только нам на это немного времени.

– Господа, но каждая минута неопределённости для меня это смерть, это пытка!

– Будьте уверены, – сказал другой, – что будем стараться щадить вас каждую минуту. Сделаем всё, что в наших силах. Увы! Сила эта невелика!

– Как это, невелика, вы говорите?! – прервала Ендреёва. – Поддержанные пятью трупами, вы сильны как смерть и мученичество!

Люди поглядели друг на друга и замолчали. Старая, простая женщина из-за своей поэтичной речи показалась вдохновлённой героиней, они склонили перед ней головы.

Но тут же подошли другие дела. Люди проходили, толпа наполняла залы, не было времени на разговоры. Ендреёва поплакала и, подкреплённая словом клирика, медленно ушла.

Она сама не знала, куда направиться. Домой? Там невыносимая пустота, он в цитадели. Её глаза и душа обратились к этому месту, но уже на ногах удержаться не могла, села в дрожку, возница которой понял, что вёз несчастье, – поехала.

У ворот задержала её стража – не разрешено было входить, опасались впустить даже старую женщину, боялись всего. Солдаты стояли у моста немного пьяные и смеялись над прибывающими, с жестокостью, с насмешками, в которых человек может превзойти животное. Лев разрывает, но не издевается над жертвой.

Затем, когда Ендреёва крутится у входа, прибежала другая дрожка из города с какими-то урядниками. Одним из них был как раз тот вицмундирный, который при ревизии у Ендреёвой дал такие доказательства быстроты ума. Она бросилась к нему.

– А, пане, там мой сын!

– Ага! Значит, ты уже знаешь, где? Легко было догадаться, что рано или поздно должен был туда попасть.

– Два раза раненый!

– Жаль, что только раненый, – ответил бездушный человек, – потому что утешения от него ожидать не можешь.

При этих словах Ендреёва отступила, жестокость урядника закрыла ей рот, она подумала, что просить такого дьявола о милосердии было бы преступлением.

Урядник тоже почувствовал, что зашёл слишком далеко, что во имя власти, которую он представлял, обижая самые святые материнские чувства, совершил возмутительное преступление человечества. Смешался.

– Как же ты знаешь, что он раненый? – спросил он медленней, пытаясь отплатить за первую свою грубость. – Говори же! Не знаю, но мог бы ей всё-таки чем-нибудь помочь.

Ендреёва поглядела на него со страшным гневом.

– Слушай, – сказала она, – я не знаю, кто ты, но ничего не хочу от тебя, ты не имеешь сердца, ты ранил мать и чувство, которое сам Бог приказал уважать. Ежели имеешь отца или мать, они тебя когда-нибудь оттолкнут, ежели имеешь детей, они тебя выпроводят. Слышишь, болью, посланной мне от Бога, проклинаю тебя; пусть погибнет мой сын, а кровь его падёт на ваши головы, чудовища!

Несмотря на закалку бюрократа, он побледнел как платок, дрожал, бормотал; это проклятие звучало в его ушах как неминуемый приговор. Крутился, пытался усмехнуться, но губы его посинели, а глаза поблекли.

Ендреёва выглядела героически.

– Слуги бездушных, – воскликнула она, – вы будете прокляты! Пусть ваша старость проходит в одиночестве, пусть тяжёлое умирание продлится в одиночестве в пустыне – не знали вы людей, пусть свет вас не знает! Будьте прокляты! Будьте прокляты!

Было это у ворот цитадели, урядник стоял как вкопанный, солдаты, которые немного понимали, дрожали, глядели, не прикажет ли кто схватить женщину, но бюролист развернулся, кусая губы, и медленно пошёл через мост, раздавленный этим приключением. Испорченный, заржавевший в этой опустошающей атмосфере, он имел ещё в себе что-то человеческое на дне, и когда Ендреёва возвращалась домой, он потащился искать её сына.

Франек действительно был в госпитале цитадели. После обстрелов, которые пробили столько благородных грудей, с простреленной ногой упал бедный на брусчатку, теряя сознание. Люди бросились его спасать, внесли в соседний магазин, где ему перевязали новую рану, а боль привела в чувство; но в эти минуты его сразу схватила полиция и солдаты, потащили сначала в Замок, откуда его позже отослали в тот общий русский склад, который называется цитаделью.

Мы знаем уже, сколько виновных и невиновных может ежегодно пройти через русские узилища. Кто же не знает из описаний, из воспоминаний, из лицезрения, по крайней мере, этого места ужасов? Этого невыразимого ужаса заключения? В одном, может, Неаполе при Бурбонах могло существовать нечто подобное. Если бы на осуждение русского правительства нужно было привести что-нибудь решительное, кажется, достаточно было бы описания одного такого заключения, в которое каждый, кто попался, из-за одного того, что там был, есть уже виноватым, откуда никто не выходит без изъяна подозрения, где держат одних из-за того, что что-то учинили, других, дабы что-нибудь не сделали, где суд выпытывает бранью, бичём, страхом, взятничеством и коварством, где подписываются протоколы, какие прикажут, где нет никакого закона, ничего, что могло бы спасти однажды туда пойманного.

Дантовское Lasciate ogni speranza, voi ch’emrate высечено на вратах того ада, в которых людская злоба, жадность, фантазия правят вопреки всяким законам, руководящих миром. В этих стенах, из которых выходят на смерть, изгнание, в которых гниют забытые, умирают, задушенные влажностью и тоской, издевательский смех палачей есть единственным словом утешения.

И есть всё-таки люди, что защищают систему, которая там господствует, которые подают ей руку, что идут с ней и во имя её, заслоняя плащём защитников общественного порядка. Что же ему ещё угрожает, этому порядку, кроме как преступления, которые вынудили бы к революции ангелов?

Знаменитые государственные мужи, покрытые звёздами, после хорошего обеда отвечают на такие упрёки обычно: «Вы не христиане, не умеете страдать!» Можно бы им ответить: «Вы нехристиане, если можете на это смотреть, если в мире с адом хотите быть сынами Христовыми».

С неспокойной душой вицмундирный господин медленно вошёл в цитадель и направился прямо в госпиталь; хотел показать, что был человеком; он был изменившимся от проклятия, слёзы на застывших веках жгли ему глаза. Он пошёл сам искать сына вдовы.

Какой-то седой генерал ходил по плацу и бурчал вполголоса; его руки были сложены на груди, голова опущена, он был явно гневный.

Урядник приветствовал его издалека.

– Ну, что вы скажете? – сказал генерал, останавливаясь. – Каспер Иванович, что вы скажете? Этот старый Горчаков заболел животом, или что? Потерял хладнокровие? Но где Муханов? Где иные, что имеют всё-таки голову на плечах? Что же такого страшного, что несколько человек убиты из этой толпы бунтовщиков? А они выпускают из рук власть, отдают её какой-то там Делегации, признают себя виновными. Правительство пропало, потеряло авторитет. Россию компрометируют. Что это – пять трупов? Я бы их убил пятьсот и только тогда был бы конец.

Старый генерал Ступайко говорил почти с отчаянием:

– Милая наша роль! Будем со стыдом смотреть, как они этих бунтовщиков будут с почестями хоронить. Убили себя… Горчаков обезумел.

Урядник пожал плечами.

– Ну, я сразу говорил, что это плохо! – шепнул он потихоньку.

– Плохо? Что это – плохо? Мало! Я бы их отдал под суд, а они меня отдают под суд за то, что я по их приказу в это отребье стрелял… Всё пропало! Глупцы думают, что они их этим успокоят. Ага! Пока тут наша нога, покоя не будет. Мы потеряли Польшу!

Генерал лихорадочно говорил, не обращая внимания на ответы; урядник медленно ушёл. Дальше он разговаривал сам с собой, грозя кулаком в сторону Замка.

В дверях госпиталя стоял другой военный, бледный и смешанный.

– Что слышно? – спросил тот живо.

– Ничего, господин генерал!

– А в городе?

– Спокойно.

– Что же они, не думают о революции?

– Где же! Они теперь так заняты триумфальными похоронами, лентами, кокардами, речами, торжественностью, что готовы бы дать всех порезать. Но я, господин генерал, пришёл сюда к вам с просьбой.

– Ну что, Каспер Иванович?

– Лежит тут один раненый…

– О, не один.

– Раненый в руку и простреленный в ногу. Отдайте мне его!

– Не могу! Раненым не разрешено показываться на улицах, они бы готовы сделать с ним то, что сделали с трупом, который носили обнажённым по улицам.

– Нет, нет, теперь уже спокойно; они сами работают над усмирением. Бедный мальчик, а мать у него старая.

– Лишь бы из этого не вырос какой скандал. Возьмите его себе… вывозите к чёрту! Лучше пусть дома умрёт… говорят, что мы его тут домучили!

В эти минуты уряднику пришло на ум, что если он умрёт дома, устроят ему демонстрационные похороны, но уже не хотел отступать. Тяготело над ним это проклятие, бремя которого ещё слышал в ушах. Пошёл в зал, где были раненые. Не знал Франка, но знал его фамилии.

В углу, на узкой кровати из-за белых, немного окровавленных простынь выглядывало бледное, красивое лицо юноши. Урядник, идя, каким-то инстинктом тут задержался.

– Вы ранены в руку и прострелены в ногу? – спросил он. – Францишек Прева?

– Я, – ответил тихий голос.

– Поднимешься своими силами?

– Не смогу, но если бы мне кто-нибудь помог…

– Ты встал бы?

– Встал бы. Но зачем?

– Чтобы поехать домой. Вставай! Езжай домой и скажи матери…

Он остановился и, не докончив, ушёл; позвал цирюльника, шепнул ему несколько слов и что-то написал на бумажке.

Цирюльник закрутился около больного, набросил на него плащ, подал руку, какой-то солдат поддержал его с другой стороны. Внизу стояла дрожка, которую взяли силой, и Франек, почти не зная, что с ним делается, выехал один из цитадели с одним только возницей, приказывая везти себя на Старый Город. За воротами его сразу охватила слабость, он потерял сознание.

Возница, которому сказали номер дома, повернулся, посмотрел, покивал головой.

– Может, им там труп только привезу, – сказал он. – Но если поспешу, то кто знает…

Добряк рванул коней… Тряска дрожки и боль разбудили Франка. Каким-то инстинктом самосохранения он здоровой рукой схватился за дверку и крикнул.

Возница усмехнулся.

– Ого! – сказал он. – Какой из меня добрый доктор!

Но поехал медленней.

– Ради Бога! Осторожней! Две раны!

– Уже теперь нога за ногой, но сознания не теряйте, паныч; и благодарите Господа Бога, что отсюда выбрались.

Езда показалась Франку веком; она действительно продолжалась долго. По дороге, когда уже выехали в город, прохожие, видя это бледное лицо, останавливались, догадываясь об актёре кровавой трагедии. Один даже остановил дрожку Был это Млот, который летел в цитадель, чтобы там получить информацию, и удивился, увидев Франка свободным.

– Ты? Откуда? Что?

– Из цитадели.

– Кто же тебя освободил?

– Не знаю… Сильно страдаю… А, домой, домой! – простонал больной. – За доктором!

– А, слава Богу! – воскликнул тот, уже меньше внимания обращая на его стон. – Уступают! Уступают! Опомнились! Нужно ковать железо, пока горячо. Езжай домой, я в цитадель; там мои знакомые; нужно узнать об остальных братьях. Слава Богу, что ты свободен!

Наконец дрожка остановилась у каменицы. На Старом Городе было пусто. Ендреёва только что вернулась, разгорячённая, мстительная, и упала на колени для молитвы, чтобы подавить в себе эти нехристианские чувства. Чувствовала себя возмущённой аж до неверия. Около неё летала, плача и жалуясь, достойная девушка, Кася; не могла узнать своей пани; утешала её, как умела, целовала, плакала над ней.

– Матерь Божья Ченстоховская! Пожалуй, ты сделаешь чудо! – восклицала старуха, заливаясь слезами.

Через мгновение, когда выговорила эти слова, дверь отворилась; возница с батогом в руке, в шапке на голове вошёл в помещение.

– Здесь пани Ендреёва?

– Я только тебе заплатила! – сказала старуха, думая, что вернулся первый возница.

– Но нет, я только что приехал.

– Это не тот! – воскликнула Кася. – А что хотите?

– А здесь пани Ендреёва?

– Да.

– Тогда помогите мне занести вашего больного в дом, чтобы не лежал там на холоде.

– Какого больного? Откуда?

– Из цитадели его везу.

– Где он? – крикнули обе женщины.

– Где он может быть, когда говорю, что в дрожке внизу.

Ендреёва бросилась как безумная, не слушая больше, воскликнула:

– Чудо! Чудо!

Обе с Касей, оставив дверь открытой, полетели к дрожке; а когда мать после стольких волнений, после таких мук увидела лицо сына, она опустила голову и чуть не упала без сознания от радости.

– Ох уж эти бабы! – сказал, подскакивая, возница. – Слишком плохо им, или слишком хорошо, падают как мухи.

Но затем Ендреёва пришла в себя.

Вскоре у ложа Франка сидела сияющая мать. Для неё было тайной, кто спас её сына, приписывали это Делегации, но больше Божьей Матери Ченстоховской, для которой поклялась пойти пешком на торжественное благодарение. Освободителем был окаянный.

Второго марта, когда Господь Бог дал день весны и как бы воскрешения после мученичества для бедной Варшавы, когда её стотысячное население вышло хоронить своих жертв, с такой торжественностью, какой новая история не знает, Франек не мог даже выглянуть в окно на этот незабвенный поход, что в жизни людей, которые его сопровождали, что на него смотрели, есть эпохой, представляет как бы сновидение неземного торжества.

Эта тишина улиц, эта торжественная серьёзность народа, эти дети, несущие стражу, перед рассудительностью которых склонялись седые головы, эти пять гробов, убогих, чёрных, украшенных только тернием и пальмами; эта неизмеримая простота всей торжественности, это согласие всех, подающих друг другу руки при останках, после многолетней борьбы и ненависти, – было это несравненное зрелище, было это что-то, как сени небес прекрасного и святого. Как в жизни людей есть минуты апофеоза, так и в жизни народов; в истории Польши, за исключением дня 3 мая, мало подобных минут. Добровольный отход войск, уважение народной боли было со стороны солдат чудом, после которого она быстро опомнилась, возвращаясь к своей роли, пожалев о честной покорности, как о политическом грехе.

Только Ендреёва сбежала на улицу, чтобы лицезреть протягивающийся по Белянской кортеж, но вскоре заплаканная вернулась к сыну, рассказывая ему о тех пяти гробах и о евреях, которых видела, идущих вместе с нашими ксендзами за кортежем.

Анна пошла вместе с отцом прямо на Поважки. Лицо Франка горело, когда он слушал рассказы, и по нему текли горячие слёзы, слёзы благодарности к Богу, который, казалось, открывает более светлое будущее для Польши.

После этого дня, после этой светлой минуты, почти с часа, когда останки были засыпаны землёй, а народ расплывался с гордостью великой, одержанной над собой победы, – началась новая эра.

Правительство начало борьбу за восстановление той власти, которую было выпустило из рук, пришли разумные советники. Уже вечером можно было увидеть перемену в расположении.

Сразу с похорон Млот с ксендзем Серафином и несколько человек молодёжи пришли, неся обломки пальм и венцов, в опочивальню мученика, чтобы перед ним излить эту радость, чувства – чтобы и его жертве отдать надлежащую дань.

В этот день утром несколько особ прислали анонимно пальмы, украшенные в цветы, Франку. Множество мелких подарков и памяток окружали его. Ендреёва плакала, видя, как знакомые и незнакомые заботились о её сыне, как весь достойный город чувствовал с ней вместе и уважал геройское мужество её ребёнка.

Вся комнатка Франка на это утро была украшена как в праздник, а весёлый лучик солнца, прокравшись сквозь стекло, играл в ней весело на картине, которая стояла на мольберте. Франек умел мужественно страдать. На его бледном лице не видно было упадка духа, страха, боли, был сияющим и господином себе, – он улыбался, а внутренний покой излучался на его красивом лице. Простреленная нога, может, не слишком его донимала, потому что, к счастью, пуля не задела кости, порвала только сухожилия, и было сомнение, восстановит ли полностью владение ею, но рана заживала быстро. Гораздо хуже было ранение, полученное в руку глубокое и болезненное. Франек, несмотря на страдания, ради одной матери, потом для того, чтобы испытать в себе силы духа, силился показать себя весёлым и спокойным.

В этот день только то умиление, которое охватило всех, выжимая слёзы из глаз, давно от них отвыкших, тронуло и больного, слёзы, плоды какого-то незнакомого, блаженного чувства, навёртывались на его глаза.

Возбуждённая Ендреёва каждую минуту поднимала вверх руки и повторяла:

– Чудеса Господни! Никогда подобных не видели глаза людские: неприятель разоружён нашей добродетелью! У могил объединяющиеся люди, сословия, вероисповедания; такой пыл, братство, смирение… О, Боже мой! Пожалуй, конец света!

– Это значит, – сказал, входя, Млот, – не конец света, но начало новой эры.

– Это значит, – добавил за ним ксендз Серафин, – что кто с Богом и no-Божьему, с тем Бог! Quis ut Deus! Мирские люди, – добавил он, – вы, может, думаете, что не имеет значения, какому святому посвящен в календаре сегодняшний день? Гм? Признаюсь вам, что я ксендз не учёный, простой клеха, simplex servus Dei, но я заглянул в календарь. О, чудо! Святой Симплициуш! Признаюсь и в том, что жизни его не знаю, но само это имя имеет большое значение. Simplex! Мы будем просты духом, пойдём простыми дорожками и одержим победу. Вот, что есть, как говорил этот квестарь, как вы знаете…

– Да, простые, как голуби, но и хитрые, как змеи, – добавил Млот живо, садясь у кровати Франка. – Мы как раз по отношению к этим людям, что кривые и хитрые, может, слишком голуби.

– Голубей есть царство небесное! – вздохнул Серафин.

– Но не земное! – рассмеялся кто-то.

– И достаточно, – прервал третий. – Как ты себя чувствуешь, Франек?

– Как? – спросил больной. – Видите, отлично, сегодня не чувствую боли, триумф меня вылечил.

– Это также твой день! – сказал ксендз. – Те пожертвовали жизнь, Бог принял их жертву, ты дал, но у тебя её не взяли. Всегда честь и тебе такая же, как им!

– О, мне! Оставьте в покое! Как тебе кажется? – тише спросил он Млота. – Что теперь будет?

– Ну, это зависит от нас; неприятель на мгновение немного запутался, но к своей природе вернётся; нужно доставать всякие силы, чтобы положение не потерять.

– Но так легко сойти с него на иные, на лихорадочные и отчаянные?

– Нет, – ответил Млот, – этот народ наш чудесный, послушный, святой, нужно им управлять, он слушает, как ребёнок, пойдёт делать, что получится, остальное Бог!

– Праздник! – добавил отец Серафин. – Только верьте!

Вошло несколько менее знакомых лиц, потому что даже множество совсем неизвестных навещало калеку. Разговор был прерван.

Ендреёва принимала всех, вытирая фартуком слёзы, целуя совсем чужих людей с той сердечной простотой, которая растрогала даже самых чопорных людей.

Франек хотел снять свою картину с мольберта, чтобы работа его не казалась выставленной напоказ, но мать и друзья сделать это ему не дали; все проходящие останавливались перед ней и сравнивали ту, что написана красками, с той, которую художник написал собственной кровью в день жертвы. Одна от другой набирала значения и блеска.

Так прошёл день до полудня. Остался только Млот и двое товарищей.

– Что дальше? Что дальше? – спросил снова Франек неспокойно.

– Ты хорошо спросил, – ответил молодой человек. – Трудность как раз в том, чтобы пойти дальше, потому что этот день представляет для нас как бы пограничные столбы. Шаг за ним мы сделаем к неизбежной революции и, кажется мне, в любом случае, неизбежной; шаг назад – кто знает Россию, тот знает, что это означает суровейшую неволю, возвращение к прежней системе, а может окончательное ярмо для Польши. Нужны подкрепления, а если Европа даст нам погибнуть в отчаянном бою, – пусть на неё, на внуков и правнуков падёт мученическая кровь! Есть множество людей, которые говорят: «На том стоять». Дают нам эти боязливые советы наши газеты, консервативная шляхта. Говорят они: «Приобретём сперва народ, вооружимся, подождём», но не знают, что, дожидаясь, мы дождёмся только цепей… Нужно идти вперёд!

Будь что будет! Городская делегация смягчается от любезности правителей, слабеет от страха за собственную шкуру, молодёжь должна дальше толкать лодку доли народа. «Молодость, ты на горизонте…»

– Всё это хорошо, – прервал ксендз Серафин по-своему, – но с Богом! А будет вам нужен капеллан в лагерь, засучив полы, я сяду на коня со святым крестом, чтобы без него не шли во Имя Отца и Сына, и Святого Духа против тех, что разбивают кресты! Хотя бы от пули пришлось упасть… Quod Deus avertat, a кто же тогда вам будет напоминать: «С Богом! С Богом!».

Франек улыбнулся.

– Другое дело, – сказал болтун Серафин, – весело и рьяно! Без этой подкрепляющей пищи весёлости вас всегда съедят желчь и забота, и у края могилы вы будете повторять: «Глупый мир». Кто достойный, тот не хмурый, вот что.

– Вы думаете идти дальше, а я прикован! – вздохнул Франек.

– Не телом, но духом ты с нами, – сказал младший. – Ты изолированный, одинокий, часто силой духа лучше и ясней увидишь, чем мы в пылу сражения; придём к тебе за советом.

– О, вы во мне не нуждаетесь, – сказал больной, – но мне было бы очень больно, если бы ко мне даже голос от вас не долетал. Мне нужно быть с вами.

– Не бойся, прежде чем пробьёт час действия, будешь и рукой с нами; дела так обстоят, что работа протянется долго, а ты должен скоро выздороветь. Мы должны тянуть и идти медленно.

– Festina lente, и с Богом! – прибавил ксендз Серафин.

Когда у ложа Франка происходил этот разговор, бедная Анна, после нескольких дней разлуки, не выпускаемая из дома подозревающим отцом, расспрашивающим теперь о каждом шаге и минуте, всё-таки вырвалась с заплаканными глазами к приятелю, чувствуя, что её отсутствие может удвоить боль; прибежала к Ендреёвой, но, заметив чужих людей, скрылась за ширмой в первой комнатке, дожидаясь, пока они уйдут.

С опущенной на грудь головой, в траурной одежде, которую с этого дня надел весь народ, и никакая сила сорвать его с неё не могла, Анна сидела грустная, а из её уставших глаз лились слёзы.

Каждая минута, украденная из этого короткого времени, которое сумела вырвать у отца, было для неё великой потерей, а там, у его ложа, разговаривали и смеялись так невыносимо, так беспокойно. По ударам пульса в висках она считала уходящие секунды. В одной секунде столько счастья может поместиться!

Франек не знал о её приходе, но предчувствовал, что она должна быть близко, понял, что она пришла, по лёгкому шелесту платья, не уловимому для других, по чему-то, что встряхнуло его сердце. Ендреёва, которая её полюбила в минуты недоли, теперь триумфом сына стала немного гордой, и приняла её немного мрачно.

В те дни беспокойства она потеряла из глаз всё, теперь уже возвращалась забота о ребёнке, о ненужной любви, о страшном браке двух бедняков, что хуже, о том, чем ещё, как говорила, за это великое счастье придётся заплатить.

– Если бы это была, чёрт возьми, какая-нибудь простая девушка, Бог с ним! Когда воля Божья, пусть женится, но это… о том ещё будет нужно на коленях просить… но, даю слово, не о чем! Потому что мой Франек стоит хотя бы принцессы!

Она забыла, что сердце Анны редко живёт в груди принцесс.

Из-за этого мрачного лица, с каким её приняла Ендреёва, девушка заплакала; но разве могла она не прийти в этот день и не сказать ему слова утешения, и колебаться для него вынести великую досаду, но необходимую?

Покрасневшая, пристыженная, дрожащая, потому что Ендреёва, видя, что она прячется, что-то гордо бормотала, Анна сидела за ширмой униженная, но полная гордости и важности; однако же это мгновение выдалось ей веком.

Наконец приятели ушли, Франек остался один. Анна с пламенем на лице вырвалась из своего укрытия и поспешила к кровати друга.

Увидев её, Франек, побледнел, поднял глаза в небо, хотел к ней броситься, но заметил тучку, висящую над её красивым лбом.

– Что с тобой? – спросил он неспокойно.

– Ничего, ничего, – отвечала Анна, садясь при нём. – Но и я принесла свою маленькую жертву сегодня. Прошла сквозь огонь к тебе. Не жалею. Ты хотел меня видеть, велел Касе мне сказать. Мимо своего отца, мимо твоей матери, которая, естественно, странно смотрела на такую навязчивую, как я; пришла, вот.

– Только для меня? – спросил Франек тихо. – О, Анна, только ради меня? – и голос его замер на устах.

– Да, только для тебя; потому что я, хоть желала тебя увидеть аж до смерти от боли, предпочла бы для себя смерть, чем стыд. Смотри, вот он облил мне лицо… а не увидишь, что в сердце!

– Анна, дорогая! Не навязывай мне этой жертвы! Она будет ужасно обременять меня.

– Прости! Прости! Но из полной чаши горечи вылилась капля и упала на твоё сердце… О, я чувствую это, из-за неё вся моя жертва потеряна, нужно было прийти весёлой и улыбающейся… Я не сумела, слабая женщина!

– Ты ангел! – сказал Франек потихоньку. – Я негодный, что смел этого требовать, что ни о чём не догадался.

– Слушай! – прервала Анна. – Не будем заблуждаться! Нужно много вытерпеть, но эта горечь есть приправой счастья. Не будем говорить об этом.

– Да, поговорим об этом великом дне.

– Есть ли на это слова? Правда, их не хватает на языке. Чтобы нарисовать эту картину, – воскликнула Анна, – нужен больше, чем художник, больше, чем поэт, нужен пророк и вещун! Что-то невиданное на земле… И небо, которое должно было служить фоном, сделало из себя, что могло: дуновение весны, весеннее солнце, как бы первый день земли; весь город в чёрном, стены увешаны саванами, на них везде белые кресты; и этот чёрный лагерь, и эта страшная и величественная тишина; те тысячи непокрытых голов, это духовенство всех вероисповеданий, эти чёрные гробы, несомые на плечах… пальмы и тернии… О, мой друг! Нет! На это нет слов. Для черт такой страшной своим величием картины должны были наряжаться сердца, а наряжались так, что могли лопнуть; высоко поднялись души, мы были больше, чем людьми, – в течение мгновения.

– Но такое мгновение есть пищей на долгие годы. Почему же я этого не видел своими глазами!

– Потому что лежал, мученик, и видел это в своей душе.

– Да, я видел, – сказал молодой человек. – Вижу, чувствую… И, знаешь, Анна, у меня снова ясновидение, что меня, незаслуженного, ждёт та же судьба, что их, – недолго.

– О, перестань же с этими видениями…

– Позволь мне, ты достойна выслушать это без слёз, потому что умела любить не по-земному, потому что за могилой будешь также моей, как здесь… сейчас… Да, Анна, не будем уже мечтать об ином счастье… оно для нас исчерпано до дна… не выживу.

– Это болезненный бред, ты молодой и сильный.

– Я не от этих ран умру, – сказал Франек.

– Откуда такое предчувствие?

– Не знаю, какой-то третий выстрел меня добьёт… Вижу это… готовлюсь… Я уверен. Вдова ты моя, положи мне руку на лицо… дай мне поцеловать эту белую руку, я никогда не пожму её у алтаря.

– Тихо! Тихо! – воскликнула Анна, у которой собирались на глазах слёзы. – Из сострадания ко мне!

– Ну, значит, тихо; поговорим о чём-нибудь более весёлом. Это химера! Хоть смерти я не боюсь… только дай мне слово, что, если сможешь, если будет можно, закроешь мне этой рукой веки на вечный сон. Анна, ты счастливее меня, потому что ты веришь в пробуждение… а я!

– О, Боже! А ты?!

– Я… буду с тобой искренним. Верю в великого Бога, в Его справедливость, но верю в ничтожество человека; далее за этой жизнью есть для меня… мгла и темнота!

– Больное дитя! – воскликнула Анна. – Разве мог бы человеческий ум тысячи лет напрасно мечтать о бессмертии? Искать его, желать, мечтать о пустой выдумке? Разве мог ли быть сильнее тот ум или фантазия, чем сам Господь Бог? Может ли быть в душе предчувствие и желание того, что не существует?

– Всё это правда, – сказал Франек, – но, моя Анна, я не знаю, встретимся ли мы на ином свете, и это меня убивает!

– На это есть один способ, – отвечала она с улыбкой, – великое сплочение душ на земле, великая любовь… она потянет нас к себе за могилой. Ты болен, не мечтай… О, верь, верь! Будь спокоен! Тут или там, мы найдём друг друга! Мы должны быть друг с другом, а я… если тебя у меня судьба вырвет, пойду за тобой, не пожалею здесь ничего, только, пожалуй, бедного отца сироту, который мне теперь прийти к тебе не позволяет. Но… это мне напоминает, что должна уйти… Погляжу на твою картину… и убегаю. Когда возможно будет ускользнуть, прилечу, приду, пройду снова сквозь этот пламенные взгляды, которые меня преследуют. Будь спокоен!

Она встала, Франек подал ей ту руку, которая была свободна, Анна огляделась и, видя, что Ендреёва не смотрит, быстро положила чистый поцелуй мира на горячем ещё челе. Она вздохнула и вышла зарумянившаяся.

Старуха, которая ходила с чётками по первой комнате, едва кивнула уходящей головой, едва с ней попрощалась, на лице её видны были тучи и бури. Анна прошла возле неё ещё раз, но за дверью должна была остановиться, чтобы вытереть слёзы, бегущие ручьём.

– Да, когда любят, жертв не взвешивают! – сказала она себе. – Мы терпим, и весело. Теперь другая буря и тучи ждут меня на пороге от отца.

Из таких вот пережитых бурь складывается наше счастье… о, бедное счастье земли!

* * *

Болезнь, если не свалит человека, то поднимет его дух; немного внутренней силы и побеждённая боль переменится в мощь, наполняет, поднимает, даёт мужество и добродетель. Кто не погибнет от неё, тот до неузнаваемости увеличится. Так стало с Франком, ложе боли которого вскоре сменилось пророческим треножником; лежал в одиночестве, думал, читал, погружался в себя, принимая в событиях не их физиогномику, но мысль и само содержимое, приобрёл дар ясновидения человеческих дел, который только в особенных случаях бывает собственностью человека. Суждение его было таким метким, совет таким хорошим, а предвидение будущего таким почти всегда неминуемым, что и Млот, и другие собирались у него на совещания, шли к нему, когда нужно было что-нибудь предпринять. Однако же обычно достигали дальше, чем он хотел, а отсюда вытекали вред и разочарования. Однажды начатое движение остановить было невозможно, он хватал даже более холодных людей, всё, что спало на протяжении тридцати лет: ненависть, неверие, желание мести, пробуждалось по очереди и похищало за собой.

Каждый день приносил новый призыв к этому бою, который вели без другого оружия, кроме стойкого мужества. Песни в костёлах, собрания на улицах, тихая и не уступающая ни на шаг оппозиция продлевали борьбу, раздражали язычников, разогревали чувства в самых холодных. Костёл и служба были почти единственным оружием Польши, против которого Москва ещё колебалась выступить со всем своим насилием.

Часть общества боязливо сопротивлялась этому движению, другая её тянула; никто не знал, как это далеко зайдёт, но потихоньку посвященные говорили друг другу: «Революция!»

Иным, более холодным, эта крайность казалась прямо невозможной, надеялись, что в минуту взрыва сдержит её нехватка всего, что могло бы подавать какую-либо надежду.

И так текли часы за часами, дальше и дальше, каждый день приближал границу, на которую все смотрели со страхом.

У ложа больного почти каждый день сбегались для тихого совещания заговорщики. Но можно ли было назвать заговором то, что в действительности было разделённой работой всех, всем известной, кроме тех, которые ни языка польского, ни чувств понять не могли.

Ендреёва сперва была рада, что Франек лежит не покинутый, что о нём не забывали, но в конце концов чувство матери предостерегло, что в этом быть может и есть опасность. Много человек неосторожно, шумно прибегало, выходили толпами, часто поздно ночью; не было ни малейшей осторожности в этих совещаниях; полиция, хотя непутёвая, всегда слепой быть не могла…

Два раза просила старуха Млота о толике осторожности, но он её успокоил, а Франек смеялся над преувеличенным материнским страхом.

– Бумаг никаких не имеем, – говорил он матери, – а что меня приходят проведать больного, ничего более естественного.

Также из сострадания приходили его навестить не только знакомые, но совсем неизвестные. Был даже пару раз пан Эдвард с обеспокоенной миной и неуверенным словом. Несколько весьма неоднозначных фигур тиснулось к ложу Франка этим способом; среди иных какой-то пан Загродский, играющий роль горячего патриота, досконально знающий, что где делалось, и неустанно побуждающий к постоянной манифестации.

Он делал маленькие услуги и показывал великую любовь и поклонение к мученику отечественного дела, как он выражался, несмотря на это, Ендреёва его лисьей мины и подобострастной вежливости инстинктивно вынести не могла. О себе и своём положении Загродский не говорил никогда, только при каждой возможности уверял, что готов отдать жизнь ради любимой родины. Из рассказов его можно было предполагать, что служил в какой-то канцелярии, из оборотов – что мало имел дел; видели его весь Божий день на улице. Везде, где было какое-нибудь совещание, в минуты деятельности всегда где-нибудь терялся; всегда ему что-то мешало, чтобы присоединиться к манифестации, к песне и богослужению – показывался, как неряха, перед бурей, во время бури его не было.

Почувствовав какую-то особенную приязнь к Франку, приходил он к нему в разное время, старался попасть на советы, которые там проходили. Каким-то счастьем это ему не удавалось. Франек также чувствовал отвращение к этому вежливому, покорному, услужливому до избытка человеку, неизмерно угождающему, а лишь бы повод, выливающемуся с потоком слов, заклеймённых преувеличением, которое велело сомневаться в искренности. Когда он раз туда вошёл, избавиться от него оказалось невозможно. Франек, спрошенный о нём, отвечал, кивая головой:

– Очень неопределённая фигура… будем следить за ним.

С того вечера, когда бедная Анна так тяжело заболела, навещая друга, уже редко могла приходить к нему.

Отец всегда встречал её у порога острыми упрёками в легкомыслии, шпионил, считал часы. Боль, которую она испытала, сделала её более боязливой. В её сердце не уменьшилась привязанность к Франку, который вырос в её глазах; но с ним не была такой смелой, как прежде; это дивное обстоятельство повлияло на перемену домашних отношений Чапинского.

Профессор, который с вышины своей пенсии поглядывал на сына продавщицы, как на существо, недостойное приблизиться к его дочери, сам был (нужно наконец сказать правду) сыном бедного мещанина из Лосиц на Подлясье. Его мать продавала огурцы, которых это местечко так много выдаёт; отец сам ходил в капоте за достойной сохой; их бедный домик, родовое гнездо, занимал до сих пор шурин Чапинского, который, женившись на его сестре, скопил наследство.

Двоих братьев выслали из Лосиц сначала в школу в Бялой, где довольно хорошо учились, уже собственными силами добрались до Люблина, заканчивая учёбу, потом до Варшавы, в университет. Один, как мы видели, стал профессором, другой пошёл администраторской дорогой, не в состоянии, однако же выехать далеко.

Непомерно практичный, но достаточно тупого ума, который за определённые границы, где уже одной работы не хватает, а талант становится нужным, не перешёл, брат профессора наконец сделался бургомистром в одном торговом городе. Была это в его понимании ступень для дальнейшего роста; но на этой довольно удобной ступени со дня на день остался на всю жизнь. Женился там, обзавёлся хозяйством, познакомился с местностью и заработал состояние. Позже жена его умерла, дети тоже; вдовцом привязался он к накоплению денег и в этой профессии был слишком удачливым. Тайные сношения с евреями, для которых официальная позиция помогала, ссуда под проценты и тому подобные махинации, а жизнь более чем скромная, потому что каждый день более скупая, сделали его относительно для его положения резом.

По мере того как росли капиталы, росла и скупость пана Порфирия, росла жадность.

Он редко заглядывал в Варшаву, а когда приезжал, из экономии останавливался у брата. Кормил его брат, за что он благодарил его, иногда присылая испорченную дичь, подаренную ему кем-то и транспортированную бесплатно знакомым кондуктором дилижанса. Все их отношения ограничивались этим.

Чапинский младший думал ещё жениться на богатой вдове какого-нибудь мещанина, когда вдруг нежданно пришла апоплексия.

Наследство после умершего без завещания и потомства брата полностью перешло неожиданно к профессору, который не хотел сначала верить ни глазам, ни ушам, когда опись показала наличными в залоговых списках, акциях железной дороги и тому подобных до четырёхсот тысяч злотых, не считая менее определённых векселей и запутанных дел.

Это изменило не только довольно неприятное положение пенсионера, не только его надежды для дочери, но, к сожалению, даже способ созерцания мира.

Профессор, хоть старый, поддался дивной метаморфозе: почувствовал вступающую в него важность капиталиста; деньги, о которых с Сенекой и Горацием он отзывался так презрительно, вдруг стали приходиться ему по вкусу. Находил теперь, что они обязательно нужны для жизни, что только те не признают их важности, которые сами их не имеют. Это пугало Анну, но это совсем ни на что не влияло; осталась, как была, скорее ещё более следила за собой, чтобы не испортиться и не измениться.

Весть об этих деньгах бургомистра распространилась по городу из уст законника, которого Чапинский должен был использовать для ликвидации. Наследство немного увеличили для тем большего эффекта.

Анна была богатой наследницей, молодёжь находила её теперь ещё более красивой. Пан Эдвард уже не из дела чести франта, но всерьёз начал за ней ухаживать.

Его благородство, связи, колигации, разум статиста для отца девушки очень хорошо говорили за него.

Этот великий оппозиционер и патриот, республиканец, пенсионер невзначай сошёл с этой роли на консерватора, сблизился с Эдвардом. По правде говоря, до сих пор он находил, что правительство неумелое, злой воли… что не знает страны, и тому подобное; но также сильно отзывался против распутства молодёжи, недостатка уважения к старшим, против беспорядка духа, который завладел несовершеннолетними детьми.

Анна плакала и молчала; она сперва думала, что это вызывает потребность ворчать. Но позже ей сделалось грустно. Должна была признаться себе, что и отец её был… только человеком.

Обо всём этом Франек не знал; Анна немного старалась о том, чтобы его никто со стороны об этом не уведомил. А так как ничего в её одежде и привычках не изменилось, Франек остался в полной неосведомлённости о большом событии.

С некоторого времени Эдвард, который полюбил Анну, прежде чем она стала наследницей, всё настойчивей начал ей надоедать. Отца был вполне на его стороне; вместе с ним жаловались unisono на распущенность молодёжи; но Анна, которая раньше чувствовала к нему отвращение, теперь показывала ему ещё большее. Сколько бы раз они не встречались наедине, она не скрывала его. Эдвард молчал покорный, сносил, но был упрямым. Ему почти не было дела до красивой Анны, больше о том неожиданном приданом.

Боясь старой Ендреёвой, которая также ничего о том новом богатстве не знала, девушка, осведомлённая Касей, когда Франек был один, прибежала пожать руку приятелю и грустно с ним минуту пошептаться. Между ними эти события проскользнули как могильный саван; их любовь не имела тех ясных горизонтов, которые её раньше озаряли; сегодня оба чувствовали перед ней как бы кладбищенскую стену. Анне трудней было, чем когда-либо, прийти в дом на Старом Городе, потому что Эдвард в открытую за ней шпионил и почти всегда, входя или выходя, она где-нибудь с ним встречалась.

Этот упрямый влюблённый выводил её из себя, но оттолкнуть его было невозможно. Он мягко слушал упрёки, вежливо кланялся, назавтра возвращался снова. Холодная дрожь пробегала по Анне, когда она его видела, а была почти уверена, что его за собой увидит, когда ей меньше всего был нужен.

* * *

Это было хмурым и сырым вечером. По улицам Варшавы пробегали густые патрули, а этот симптом, который попеременно переставал и возобновлялся без видимых причин, часто наводил на дивные домыслы.

Несмотря на стражу, сновали маленькие кучки людей, особенно улочками поменьше, и расплывались по домам. Физиогномика города была грустной, вдалеке среди торжественного молчания били колокола, как бы часы долгой пытки.

На площади около замка было пусто, а ветер с Вислы временами его заметал и, попадая на соседние улицы, шумел в них как своевольный ребёнок. Густые, синие тучи пробегали по небу, на котором можно было только угадывать луну, но её видно не было.

Через Замковую площадь то пробегала какая-нибудь дрожка, которая останавливалась у ворот замка, то проскальзывал человек, обёрнутый плащём, который вдруг вбегал туда и исчезал в тёмных воротах. В немногих окнах светились бледные огоньки, объявляющие о каких-то бодрствующих людях.

Было уже далеко за десять часов.

В одном из нижних апартаментов, выходящих во внутренний двор замка, носящего ещё следы недавней реконструкции при Станиславе Августе, приёмная была полна каких-то личностей, которые при скупом свете одного бра, дымно горящего у стены, выдавались фантастически. Этой приёмной предшествовала узкая комнатка, в которой было несколько казаков и военных секретарей. В нём царила тишина, прерываемая разговором и осторожным позёвыванием этой службы, неприятный запах которой наполнял испарениями табака, водки и лука этот вход; несколько плащей висело на крючках. Казаки имели ту осторожность, что, прежде чем их тут повесили, обыскали карманы, не было ли в них того, что могли бы поменять на табак, водку и лук.

В другой комнате, о которой мы вспомнили, широкой, пустой, обставленной лавками и несколькими плетёными стульчиками, на стене, некогда декоративно украшенной гипсовой лепниной, были прибиты простые часы с гирей, кукарекающие долгие часы ожидания. Они показывали одиннадцать, но имели обыкновение спешить.

Там в разных позах и как бы стыдясь друг друга, сидело несколько особ, которые тихо заходили, опасаясь быть замеченными, и незаметно выскальзывали. Из них по одному призывали в следующую комнату, остальных оставляя ожидающими в углу.

Глубокая тишина царила в этой приёмной власти, в которой подполковник жандармов, какой-то оборванец, пара модников и несколько фигур, не поддающихся определению, скрытых в тени, сидели, стояли и слегка вздрагивали.

Из соседнего салончика иногда долетал сюда громкий голос, который, словно невольно возвысившись, тут же сдерживался. Этот салончик был немногим более нарядный, чем комната ожидания, украшенная только необходимыми предметами: софами, парой длинных столов и несколькими разнообразно выкрученными стульчиками. Одна лампа стояла на круглом столе, полном бумаг, другая, поменьше, на боковом столе, где какой-то склонившийся господин в потёртом фраке писал быстро и неспокойно.

По салону прохаживался мужчина средних лет в генеральском мундире без погон, с сигарой во рту. Его фигуру было сложно описать, потому что в ней не было никаких особенных признаков: лицо потёртое и обычное, глаза погасшие и бледные, кожа лица жёлтая и увядшая, лысоватый – это отсутствие физионогномики почти всегда встречается в слугах деспотизма, заранее склонённых к ярму; смолоду стёрли с них человеческий знак, всякое независимое слово искреннего чувства, всякую искорку жизни – это лица евнухов на душах мясников.

Ничему людскому объявиться на них не разрешено, кроме немого, холодного послушания. Если поглядите на этих людей, есто увидите в них только апатию, холод и заученную пустоту.

Если кто-нибудь из них имеет что-нибудь в себе, внимательно следит, чтобы на верх из него не вышло. Слуги деспотизма должны быть такими, чтобы словом людской независимости не поражали панских глаз. Сперва угнетаемые и мучимые, они формируются в такую массу, в которой отдельного человека нет, все обтёсаны под одной мерке, равные друг другу – инструменты.

Когда одного из них убивают или выгоняют, его легко заменить другим запасным; тот принимает роль предшественника и надевает скроенную на того ливрею – всё хватает, дыра залатана.

Прохаживающийся генерал имел именно такое лицо, только что человеческое, но совсем не значительное. Долгая жизнь, которой дослужился до высокого ранга, научила его сгибаться, лгать, отказывать себе, чтобы никого не поразить, никому не мешать, а идти всё выше, подталкиваемый всеми. Только в деспотизме такая низость идёт высоко, таланты, более самостоятельные – падают раздавленные; поэтому, когда придёт минута опасности, ему не хватает сил, не хватает людей, которых только независимость создаёт.

Генерал курил сигару, долго думал, задумчиво перелистывал бумаги на столе, пожимал плечами, наконец взял поданную канцеляристом бумагу и отправил его жестом руки. Секретарь тихо вышел, генерал стоял и размышлял ещё. Несмотря на застывшее лицо, когда остался один, на нём были видны живые признаки нетерпения и гнева. Потом словно что-то припомнил, открыл дверь в ту приёмную, в которой был запас ожидающих, и кивнул одному из них, оставляя остальных на потом.

Впущенный в салон был вицмундирный человек; жизнь смяла его лицо и стёрла с него всякое выражение, так же, как у генерала; его подбородок был выбрит до волоска, у него были блестящие, красные, глупые, надутые щёки и также лысоватая голова.

Особенным свойством этих урядничьих лиц есть качество эластичности; они чрезвычайно легко переходят на две крайние официальные мины. В отношении к вышестоящим эти лица с покорностью расширяются, сплющиваются, растягиваются, становятся самой пунктуальностью и унижением; в отношении с низшими – удлиняются, вытягиваются вверх, становятся гордыми, становятся высокомерием силы и могущества.

Часто на пороге комнаты, которая отделяет подчинённых от начальников, происходит эта внезапная метаморфоза лица со сладко улыбающегося, широкого, на длинно-вытянутое, суровое и надутое величием.

Вместе с лицом меняется голос и физиономия. При начальнике голос тихий, бархатный, мягкий, шея – склонённая и выпрашивающая ярмо, человек кажется гибким, так, что, кажется, можно бы положить его в карман, и не мешал бы в нём больше, чем батистовый носовой платок; при подчинённых голос становится сухим, грубым, решительным, а физономия – твёрдой, деревянной и непреклонной; чувствуешь, что проглотить его не сумеешь, стал бы тебе костью в горле. Каждый хороший, опытный урядник имеет два таких лица для своей службы, другого выражения в нём не найдёшь, он такой и в личной жизни, мир для него делится на сильных и слабых, для первых лицо делается широким, для других длинным – вот вся техника их жизни, чудесно простая.

Прибывшему генерал не кивнул головой, был зол: прибывший сделался маленьким, мягким.

– Ну? Есть что-нибудь? – спросил генерал.

– Что бы такого уж серьёзного, ваше благородие, ничего, – маленькие вещи, глупости только.

– Есть какие-нибудь имена?

– Нет… сегодня как-то… мы только знаем, что студенты.

– Что мне там ваши студенты, – прикрикнул генерал, топая ногой. – Студенты! Здесь весь народ в заговоре, все к нему принадлежат… а вы нам пихаете в горло детей. Вы слепы, никто из вас ничего не знает, не видит, не понимает, или и вы, может, тайно принадлежите к заговору. Каким образом они знают всё, что делается у меня, здесь… в кабинете, на этом столе, а вы ничего?

– Господин генерал, на это нужно время.

– Но у вас было время, вы набрали достаточно премий, денег и ленточек. Мы были послушными, толпы обнаглели, улица; а сегодня этого уже схватить невозможно. Откуда это идёт? Как?

– Ваше благородие, – сказал с покорностью урядник, – это всё течёт из-за границы.

Генерал остановился и замолчал. Нужно знать, что российские урядники, желая создать иллюзию, что вся Польша к ним расположена, кормится постоянным возложением вины за всякие волнения на заграничное подстрекательство. В их убеждениях только та разница, что всякие – берги, – бурги, – маны и люди немецкого происхождения возлагают это на Францию и Англию, а русские – на немцев, на коварную и хитрую Австрию, даже на Пруссию, желающую опереться на Вислу.

– Но всё-таки, вы… вы, – добавил генерал, без недомолвки добавляя эпитет, которого мы не повторяем, – вы должны смотреть, кто и как приезжает из-за границы.

Чёткое слово не обидело урядника, сделало его только ещё более покорным, он склонил голову и сказал снова:

– На это нужно время.

– Значит, вы ничего не знаете?

– Кроме той истории студентов.

– Будь здоров, завтра прошу прийти с рапортом и принести больше, чем сегодня, я такой мелочью заниматься не думаю, нужны иные вещи. Нет времени.

Урядник вышел, пятясь, с явной радостью вырваться оттуда. Генерал отворил дверь, посмотрел и кивнул другому ожидающему.

Был это известный нам патриот Загродский. Как он там оказался, мы не знаем; перед своими говорил, что ходит шпионить за русскими; русским объяснял, что выслеживает уличные волнения – достаточно, что вечерами навещал господина генерала.

– Ну что, господин Загродский? Что слышно?

Загродский, ещё не привыкший к своей двойной роли, испугавшийся или имитирующий испуг, потому что это чувство очень приобретает сердце русских, желающих, чтобы их боялись, мялся, давился, трясся, прежде чем промямлил слово:

– Так, особенно ничего нового.

– Ничего! У вас всех ничего! И всё ничего! – выпалил генерал. – Что это вы думаете? До каких пор это будет? Россия терпеливая, потому что сильная, но когда однажды потеряет терпение, беда вам! Беда! Сгините до последнего, виновные и невиновные! Возьмёмся по-николаевски. Хотите возвратиться во времена Николая, – они у вас будут!

Загродский, которому это вступление предназначено не было, поскольку представляло вид монолога, ничего не отвечал; генерал приблизился к нему.

– Говори! – сказал он.

– Я только могу обратить… обратить внимание… – как бы специально заикаясь, сказал Загродский, – господина генерала… ваше благородие… что молодёжь очень часто собирается в одном доме на Старом Городе, у одного художника.

– Подожди, – прервал генерал, подбегая к книжке, которая лежала под бумагами, и ища в ней. – Как его имя?

– Францишек, – сказал, давясь, шпион.

– Францишек Прева, раненный 25 и 27 февраля, был в госпитале в цитадели, опасно раненый… Лежит ли?

– Лежит… лежит… – ответил Загродский, – но там у него сходятся.

– Кто там бывает?

Загродский начал сыпать фамилиями, как из рукава.

– Это хорошо, – сказал генерал, – буду знать, что делать. Есть ещё что-нибудь? Это мелкая рыба. Ничего! Доброй ночи! Иди! Нет времени.

Загродский что-то ещё бормотал, но генерал приказывающе показал ему на дверь, а когда после ухода шпиона она отворилась, он высунул через неё голову в приёмную, в тёмных углах которой сидело ещё несколько. Он кивнул, у одного на пороге отобрал бумагу, тихо с ним о чём-то пошептался и дал ему знак, чтобы ушёл; другого привёл за собою в комнату.

Был это весьма приличный человек, бледный, испуганный, и, очевидно, впутанный сюда неизвестно как и зачем. Лицо его выдавало чрезвычайное смущение.

– Господин генерал был так добр меня вызвать? – сказал он с поклоном.

Генеральское лицо стало слишком мягким.

– Садись, я хотел с тобой поговорить, очень извиняюсь, что должен был минутку подождать… я так неслыханно занят… Вот так. Я хотел от тебя узнать, что там в целом слышно?

– Но я, как известно господину генералу, мало могу знать; работаю весь день в канцелярии, потом я бываю только в тех домах, где ничего любопытного услышать нельзя, кроме сочувствия над нынешним состоянием дел.

– Сочувствие! – воскликнул русский с улыбкой. – А почему же вы не стараетесь с этим справиться? Почему не сосредоточитесь около правительства, которое желает только спокойствия и добра стране? Почему нам не помогаете? Цезарь даёт реформы, какие только может, понимаете, что дать вам больше, чем верным своим российским подданным, он не в состоянии… но система Николая повержена. У нас будут некоторые свободы; Россия имеет перед собой великую миссию, вы также призваны разделить её с нами… мы поднимем великое славянское государство.

– Я это понимаю, господин генерал, но кто из нас говорит рассудительней, – говорил молодой человек, – тот бессильный, того никто не слушает.

– Потому что вы боязливые, потому что скрываете убеждения, если какие у вас есть, потому что каждый из вас в глубине скрывает смешную надежду независимости Польши. Как же вы хотите вырваться из когтей шестидесятимиллионного государства? Вы? Кто? Горсть шляхты, немного мещан, потому что людей даже с вами нет, а окружены вы врагами. Но это безумство!

– Мы хорошо чувствуем, – ответствовал молодой человек, – что только в союзе с Россией можем быть счастливы, – усмехнулся он сладко. – Что же говорить об этой буйной молодёжи…

– Против неё нужно создать оппозицию с отвагой, смело… не теряя рассудка.

Генерал говорил так ещё долго, не слушая ответа маленького человечка; после чего отправил его, напихав аргументами, шепнув ещё что-то на ухо. Заглянул в комнату. Сидел там ещё один кандидат и одетая в чёрное женщина. Та забилась в самый тесный уголок. Чёрная вуаль покрывала черты её лица; только по тонкой талии, по ухоженной одежде видно было, что была молодая.

Генерал многозначительно закашлял на пороге; женщина встала и быстро скользнула в салон, дверь которого тут же за ней закрылась. Когда свет лампы упал на её красивое, но бледное лицо, с уставшими, но полными огня глазами, военного поразило выражением ужаса, какой на нём рисовался.

Он приблизился к ней, подал руку и коротко спросил:

– Чего вы так боитесь?

– Всего, пане генерал! За нами шпионят. Может здесь кто-нибудь увидеть? У них есть полиция, а у вас нет никакой.

Мы забыли добавить, что разговор вёлся по-немецки.

– Что говорят в этих кругах?

– Ничего хорошего не пророчат, страх там великий… боюсь улицы, но и вас опасаюсь также.

– Почему же к нам не приблизятся?

– Потому что боятся, потому что им не доверяете!

– Разве они заслужили доверие? Весь народ в заговоре, весь народ сердцем идёт в одну сторону; та только разница, что не все готовы на окончательную жертву. Что говорят теперь те… vous save?

– Уличное движение порицают.

– Да, а участие в нём принимают.

Ещё какое-то время шептались, генерал озирался вокруг.

– Старайтесь, пани, приобрести там кого-нибудь для нас… понимаете? При женщине не всё говорится, не всякое доверяется; нам нужен кто-нибудь из мужчин, выберите, пани, такого, который бы имел амбиции; мы даём ему высокую должность. Vous comprenez? Вы это сможете.

Женщина улыбнулась, лесть её пощекотала, но они печально попрощались, она заслонила лицо и, напуганная, быстро убежала.

В приёмной был ещё один, беспокойный, но генерал подозвал его только к порогу, поговорил с ним в двух словах, грубо и строго, и указал ему на противоположную дверь, в которую тот быстро вылетел, точно гнался за выходящей женщиной.

– Ха! – сказал, зажигая сигару, русский, когда всех отправил. – Дело трудное и неизвестно, пригодится ли на что. Шпионов нужно держать, чтобы за шпионами ходили; следить, бояться и ошибаться… Глупый край и проклятое время!

Камердинер дал знать, что сама пани ждала с чаем. Застегнув мундир, генерал вышел через комнату, отделяющую канцелярию от салона жены, теперь лицо его прояснилось.

Он знал, что там может застать чужих.

Действительно, около генеральши крутились надушенные столичные модники в белых рукавичках и стоящих накрахмаленных воротничках, говорящие с большим возмущением о манифестациях на улице, о демагогах, о красных, о несчастном расположении умов, о глубокой печали, какая пронимала всех хорошо мыслящих людей по причине, что было невозможно даже потанцевать.

Может, громче и красноречивей других говорил о том наш знакомый Эдвард, который играл там роль рьяной поддержки трона и алтаря, защитников общественного порядка.

* * *

Спустя несколько дней бедная Анна под предлогом какой-то покупки вернулась на Старый Город. Она давно уже не видела Франка; не знала даже о нём от достойной Каси, которая два дня на Подвал с корзинкой не заходила, чтобы, как обычно, донести ей о больном паныче. Сердце Анны предчувствовало что-то нехорошее.

– Всё-таки я должна его увидеть! – сказала она и побежала, осторожно оглядываясь, через Пивную улицу и знакомые проходные дома на Старый Город.

Было утро… День хороший и ясный, радость и надежда стекали с небес, на земле было как-то жарко и неприятно, по улицам пробегали люди с лицами, отмеченными удивительной заботой. Анне по крайней мере казалось, что читает на них страх и боль, может, потому, что чувствовала их в себе.

Только у двери дома она вспомнила, что её там ждёт, как обычно, кислый приём старой матери, и она нуждалась в минуте отдыха, чтобы набраться отваги. Потом быстро вбежала на лестницу, пытаясь казаться весёлой, чего в сердце не было.

Её удивило, что дверь Ендреёвой была широко открыта, а внутри она увидела старушку, сидящую на полу, с опущенной головой, с заломленными руками, прибитую, бессознательную. Кася, пытающаяся её поднять, только ходила около неё, плача сама.

Одним прыжком с порога Анна оказалась рядом с Ендреёвой. Сердце её предчувствовало большое несчастье. Дверь в другую комнату была также не закрыта.

– Ради Бога! Говорите! Что снова случилось? – крикнула она. Торговка фруктами подняла голову.

– А! А! Забрали у меня его! Убьют! Взяли… Потащили… Убийцы! – воскликнула она скорбно. – О! Тираны, убийцы! Несмотря на мои слёзы, несмотря на мольбу, несмотря на то, что я перед ними ползала, целуя ноги! Эти бездушные скоты! Эти создания, лишённые сердца, жалости! А он не застонал.

Ануся упала на пол рядом со старухой.

– О, Боже! Кто? Когда? Что случилось?

– Погляди! – добавила мать. – Кровать пустая… нет его! Потащили в цитадель, в госпиталь, на смерть… дитя моё единственное, моё любимое дитя! О, мне уже только умирать!

Долгая, смертельная тишина, прерываемая только рыданиями, повисла над этой жалобной сценой.

– Богородица свершила один раз чудо, но мы чуда Её не стоили, и вытянутую руку убрала назад… и нет его, нет!

Анна зарыдала, несмотря на душевную силу, несмотря на то, что была приготовлена ко всему; она поплелась туда, куда тянула её боль, в ту вторую пустую комнатку, в котором русские сдвинули картину в сторону, таща за собой больного. Ложе его было ещё в беспорядке, возле него валялись книжки, бумаги, карандаши, следы дней, прожитых мужественно в донимающей боли и работе.

Бедная девушка заламывала руки, но поток слёз, который тёк из её глаз, высушили гнев и возмущение; зрачки блеснули огнём; она задвигалась, точно хотела идти и немедленно его у них вырвать. Потом подумала и задержалась ещё, как бы прощаясь с этой комнаткой, в которой несколько мимолётных, украденных минут она провела у ложа приятеля. Пришли ей на ум последние его слова, предчувствия, страхи.

Ендреёву с пола поднять было невозможно; погружённая в отчаяние, прибитая им, неподвижная, она переставала на минуту плакать; но после этого короткого онемения её сотрясали стоны и резкая боль.

Анна почувствовала, что её место было у бока несчастной матери. Вместе со служанкой она подняла старушку, посадили её на стул; но бедняга головой ударилась о стол, закрыла лицо, постоянно плакала.

– Дорогая пани! – сказала ей тихо Анна. – Взгляни, взгляни на Распятого, на скорбящую Мать и опомнись. Он вернётся, они должны нам его отдать. Сохрани себя для него, мы спасём его!

– Спасти? Как же спасти? – спросила женщина. – Разве они понимают человеческий язык, человеческую боль, стон матери? Разве уважают раны, слабость и всё, что люди привыкли уважать? Они меня упрекали, когда я за него просила… Они смели глумиться над моими седыми волосами. Пойти к ним – это приумножить их победу, а себе прибавить унижения.

– Но как же это случилось? Когда? – спросила Анна, желая отвлечь старушку скорбным рассказом.

– Пришли, как разбойники, ночью, потому что стыдятся белого дня; выбили дверь, как жулики, схватили его с насмешкой, с жестокостью. Он не сделал гримасу, не застонал. Утешал меня ещё, был спокоен.

– Всё обыскали! – добавила живо Кася. – Даже мой сундук, дорогая панинка, ища какие-то бумаги, перерыли всё до мелочи. Отцепили образы, распороли стулья, порвали матрасы…

– Нашли что-нибудь? – спросила Анна ослабевшим голосом.

– Что они могли найти! Разве он ребёнок! – ответила Ендреёва. – Пожалуй, нужно разорвать грудь и из неё достать, что там скрывается; но если бы даже разорвали сердце, лишь с жизнью вынули бы остатки чувства.

Боль делала старуху (начитавшуюся священных книжек) красноречивой. Анна плакала снова, но обе не знали, что делать; когда на пороге опять показался какой-то господин в вицмундире, с выбритым лицом, вежливый, кланяющийся, гладкий, приятный и полный выражения сочувствия, которое, входя, надел на лицо, для лучшей игры в комедию.

– Ведь Ендреёва? – спросил он потихоньку самым вежливым образом.

Старуха подняла голову, он ещё раз поклонился, подошёл ближе, посмотрел в лицо, аж до красноты изрытое слезами, и сложил руки.

– Уважаемая пани, – сказал он, – что же это за отчаяние? Ради Бога, успокойтесь. Хотя я незнакомый, зная, какой случай вас затронул, пришёл с добрым советом.

Женщина молча уставила на него глаза, а любезный человек говорил дальше мило и сладенько:

– Не пугайтесь так, пани, ваш сын может быть легко освобождён. Я, как вы видите, урядник, это неприятная сегодня обязанность, но на любом месте с человеческим сердцем можно быть полезным братьям.

Он закашлял, как бы это фразой подавился.

– Увидев вашего сына, охваченный жалостью, я тайно сюда прибыл, – говорил он дальше, – постарайтесь, пани, с ним увидеться, это не невозможно, склоните его, чтобы не скрывал, не упирался напрасно. Правительство отлично осведомлено, что здесь были сходки и совещания, эти детские покушения с мотыгой на солнце… потому что, к чему это приведёт? Я сам поляк, у меня есть чувство к родине… сыновнее, но мы губим родину, желая её спасти. Нужно однажды эти несчастные метания пресечь, чтобы спасительные реформы вошли в жизнь; этот постоянный заговор становится препятствием прекраснейшим планам для родины. У вашего сына, я не сомневаюсь, есть лучшие желания, но детское представление. Правительство хочет только пресечь это несчастное движение. Пусть расскажет, что знает, и будет, несомненно, свободен.

Он долго ещё говорил в этом тоне; Ендреёва слушала его молча, но в конце концов её охватил гнев и она вскрикнула:

– Что он может сказать? Он знает столько же, как и все.

– Дорогая пани, – сказал сладко прибывший импровизированный друг. – Я это говорю с добродушием, я видел его, когда его привезли в лазарет, я в хороших отношениях со следственной комиссией… Я знаю, что от него будут добиваться только искренних признаний, чтобы однажды этих бедных безумцев, что нам мир мутят, взять и привезти в себя. Правительство не хочет быть суровым, но не может терпеть этого дольше; все добрые сыны родины должны приложиться к её успокоению.

Анна поглядела на него с невыразимым презрением, он усмехнулся и на минуту замолчал.

– Дамы, соблаговолите хранить то, что я говорю, в глубочайшей тайне, не повторять никому, что я говорю… я мог бы потерять место. Но вид этого достойного, мужественного юноши так меня взволновал… я и сам отец! – тут он вздохнул. – Я желаю, говорите, просите его, склоняйте, чтобы не скрывал, потому что к чему это приведёт? Искреннее признание его спасёт.

– Можешь ли ты советовать, чтобы мой сын выкупил себя предательством? – крикнула наконец Ендреёва.

– Подумайте, дамы, – облизывая высохшие губы, сказал милосердный урядник, – он себя погубит, а никого не спасёт. Правительство на дороге этих детских заговоров, и так дойдёт и до их содержания; но тут речь идёт о как можно скорейшем освобождении вашего страдающего сына.

– Да иди ты, иуда, ко всем чертям! – воскликнула, ударяя о стол кулаком, торговка. – Ещё чего не хватало! Сын мой – это жизнь моя, это всё! Я умирала с голоду ради него, но если бы подлостью хотел спасти себя и меня, я выгнала бы его навеки!

На такое dictum acerbum урядник побледнел как платок, всё же не потерял приличного выражения лица и не разгневался.

– Но, дорогая моя пани, – сказал он, – разве я мог бы вам и ему советовать подлость? Тут речь идёт только об искренности, которая для него и для страдающих братьев есть спасением. О! Опомнитесь всё же… потому что это напрасные жертвы.

Он пожал плечами.

Ендреёва после вспышки плакала снова. Видя, что тут ничего не добьётся и не убедит, незнакомый приятель медленно вышел, и на пороге только в виде прощания сказал ещё:

– Прошу верить, что меня привело сюда христианское чувство и сердце, я пришёл из долга милосердия… очень сожалею, что здесь пригодиться не могу, но несчастное ослепление охватило всех.

Ендреёва тряслась от злости.

– Смотри, – воскликнула она за уходящим, – с добрым советом ко мне пришёл, чтобы я сына на подлость уговаривала.

Едва прошла минута и шаги услужливого советчика стихли на лестнице, когда другие, более спешные шаги, стали приближаться к верхнему этажу; дверь осторожно приоткрылась, в неё заглянул Млот. Но они бы не узнали его, пожалуй, кроме глаз матери или друга; так был отлично переодет.

Вынужденный скрываться и прятаться, потому что имя его давно было на письме проскрипции, Млот каждый день выглядел иначе. Эти метаморфозы он выполнял с настоящим талантом с помощью одного актёра и одного достойного парикмахера. В этот раз выпало ему быть седым, согбеным старичком, с палкой, в невзрачном капоте, а его молодые ноги отлично подражали походке слабого старца. Анна и Ендреёва поначалу не угадали его, не узнали; только когда он остановился на середине комнаты, выпрямился, снял седые усы, торговка крикнула от удивления.

– А, это ты! О! Чтобы вас всех!.. – начала она. – Это вы, вы погубили Франка. Не знаешь, что он снова взят?

– Мать, благодетельница! Из жалости не упрекайте меня. Я ни в чём не виноват. Я прибыл узнать, хоть за мной следят. Ради Бога! Взяли какие-нибудь бумаги? Вчера я написал ему глупую бумажку.

– О, паныч её сразу сжёг! – откликнулась Кася из угла, которая также была вовлечена во все заговоры.

Млот вздохнул свободней.

Он приблизился к Ендреёвой и, опустившись на колени, поцеловал её в колени.

– Мать! Франек будет свободным, сохраняйте присутствие духа! Кто-нибудь другой более здоровый пожертвует собой для него, мы этому поможем, не нужно никаких усилий… два дня терпения. Только завтра пусть кто-нибудь пойдёт к генералу просить за него. Говорю вам, он должен быть свободным.

Старуха вскочила и в воодушевлении начала обнимать его за шею, но Млот, вырываясь, снова прицепил усы, прибрал старческое выражение лица и с палкой медленно потащился за дверь.

– О, святые это дети! – воскликнула Ендреёва. – Я ему верю, они готовы на всё, они мне его освободят!

* * *

Когда это происходило, в отдельной комнате при лазарете цитадели, не давая отдыха больному, у его ложа собрались урядники, следователи, чтобы как можно скорее, пользуясь испугом и слабостью, вытянуть какую-нибудь информацию, ухватить какое-нибудь необдуманное слово.

Франек, вооружённый терпением, переносил это нападение героически, заслонился болезнью, изнурённостью, становился в их глазах более слабым, чем был в действительности, чтобы и ничего не дать вытянуть из себя, и не показать, что что-то в себе скрывает.

Все эти господа, попеременно допрашивающие, были с ним полны угрозы и страха, либо полны сердечности и сладости. Их роли были разделены, одни колотили в сердце убеждением, обещаниями, другие – силой, презрением, насмешкой, страхом. После генерала, который говорил о Сибири, о розгах, о расстреливании, о виселице, приходил вздыхающий урядник, который доверчиво сетовал на русских, давал добрые советы, обещал помочь и склонял, чтобы напрасно не упирался, положения не ухудшал, потому что, увы, уже всё знают.

С обеими типами этих людей нужно было играть отвратительную комедию. Франек слабел от запугиваний, жаловался на боль, а с лисами принимал покорное выражение лица, будто бы искренне им исповедуясь в своих художественных грёзах, в своём сомнении в деле… с невинностью ребёнка.

Ничто так не учит лгать, как неволя. Выпытывали у него имена, он говорил им такие, которые отталкивали всякое подозрение.

Так прошло пару дней, на третий что-то вдруг изменилось; после навязчивых допросов его на какое-то время оставили, в обхождении прибавилось любезности, а вечером пришёл один из тех, которые его допрашивали, а он стал немного добрее, признаваясь Франку в строжайшей тайне, что, наверняка, его освободят, потому что на самом деле оказывается, что подозрения о сходке были ошибочными, что, возможно, внизу в том же доме стоял кто-то другой, что кто-то признался… в конце концов, что если бы какая-нибудь малейшая попытка, Франка могли отпустить домой.

Бедный мученик уже так легко выйти не надеялся и принял это объявление с удивлением; этот услужливый человек взял адрес его матери.

На следующее утро Франек, как обычно, сидел на ложе и смотрел в окно тем побелевшим взором омертвевшего узника, который ничего не видит, теряясь только в картинах прошлого, когда дверь отворилась и вошёл очень бледный с сильно надутым для важности лицом какой-то генерал, посмотрел на него минуту, помолчал и сказал:

– Ну, твоё счастье, что на этот раз ничего такого важного против тебя не оказалось, а болезнь также способствует, чтобы смилостивились над тобой. Жалуетесь на правительство, мы всё-таки каждый день освобождаем, даже таких, как ты, раны которых очевидно показывают вину и доносят сами. Поедешь домой, но больше никаких заговоров! В третий раз отсюда уже так легко не выберешься. Время опомниться… Тебя хорошо проучили; поблагодари Бога, что мы люди милосердные и не жестокие.

Вся это красивая речь была произнесена в минуты, когда сто невинных шли за решётки с болью, а один раненый, бессильный человек должен был пойти лечиться домой!

Совсем так же, как в первый раз, с помощью какого-то солдата поднявшись с ложа и добравшись до дрожки, Франек во второй раз выехал из цитадели, не зная, кому был обязан этой милостью.

Млот сдержал слово, тайно дали знать другим заключённым, что должны говорить, чтобы отвести от Франка подозрение, те рассказали о сходках в том же доме, в котором жила торговка, но у никогда не существовавшего человека, однако, на месте из допроса оказалось, что он там жил… и так бедный мальчик выбрался снова на волю.

Воля! Но есть ли кто свободный в этой стране, которую кругом опоясывает железная решётка багнетов? Где под предлогом то войны, то политики, то подозрений можно на каждого напасть, каждого заключить в тюрьму и без суда, без доказательств, без меры вины, за сломанную булавку послать на вечные работы в шахты? Кто свободен там, где ни мысль, ни слово, ни сердце, ни одежда, ни цвет его, ни походка, ни фигура, ни грусть и милосердие не свободны? Где, если фантазия правящих не располагает к себе человека, не спрашивает ни о каком праве?

Только иногда расширяется тюрьма, комнату сменяют на город, на провинцию, на более широкое пространство, опоясанное всегда стражей, угрозой, цепью шпионов.

Человек, который имел несчастье здесь родиться, даже сбегая отсюда, чтобы вдохнуть более свободный воздух, не спит и не ест спокойно, потому что первородный гнев российского подданства преследует его, как Божье проклятье Каина.

Когда подъехал Франек, двери стояла Кася со жбаном воды; она не хотела верить глазам своим, опустила кувшин, крикнула, побежала к нему обнимать и целовать, точно он был её братом.

– О, Боже мой! Вот дорогая пани обрадуется! А тут недавно приходил её кто-то уговаривать, чтобы шла за вас просить; она его страшно обругала и ответила, что уже больше унижаться не будет. Думала, что это снова какое-нибудь предательство. А, паничку мой! Как ты выйдешь? Как поднимешься на верх?

Но несколько ремесленников, живущих по соседству, и приятелей Ендреёвой сразу сбежались с криком; помог и возница, и так постепенно по тесным лестницам его внесли, что было не очень легко.

Он потерял много сил, а его омрачённая душа даже той радостью, какую доставлял матери, утешиться не могла. Когда он показался на пороге, Ендреёва даже глазам поначалу верить не хотела; подбежала, облила его слезами, а когда его положили в кровать, тогда она встала на колени, восклицая:

– Франек, два раза Бог тебя спас от смерти, два раза от худшей, может, чем сама смерть, судьбы! Я это перенесла, как должна была: без жалоб, без богохульства… жертвуя отчизне, что имела самого дорогого, но сегодня, сегодня достаточно уже пожертвований, с меня довольно. Бог только раз требовал от Авраама, чтобы пожертвовал Ему сына; я этих людей уже не допущу к тебе… ты должен отдохнуть и остаться для меня.

Франек ничего не отвечал, несколько слёз упало из его глаз.

Он подумал только: «Если бы выздороветь, если бы вернулись силы, бедная мать не сопротивлялась бы, если бы я в пятый раз сложил мою жертву на святом алтаре».

* * *

Новость об освобождении художника громыхнула по городу и для неисправимых оптимистов хорошей темой для прославления мягкости правительства, которое на самом деле было не милосердным, но слабым и нелогичным. То, что ему считали за доброту, было просто глупостью.

Пан Эдвард того же вечера, довольно неудачно думая, что Анна обо всём уведомлена, сам ей о том первый объявил.

На бледном лице девушки выступил румянец. Она простила франту его равнодушие за эту добрую новость, которую некому была раньше ей объявить. Она бы с радостью сразу побежала пожать руку другу. Увы! Не могла, не было причины выйти так поздно, а пан Эдвард собирался весь вечер развлекать её рассказом со своего положения о неловкости красных.

Профессор, которого моральная победа партии движения, её перевес, снова вогнали в оппозицию против неё, как раньше был в оппозиции к правительству, которого, впрочем, приобретённое состояние сделало другом мира, достаточно симпатизировал Эдварду.

Когда так грустно проходил вечер в жилище на Подвале, у ложа Франка сидела Ендреёва, нежа его, рассказывая ему свои разные личные страдания, мечтая наяву о будущем счастье.

Случаю было угодно, чтобы в этот же самый день утром кто-то ей разболтал о богатствах, упавших на Чапинского, о наследстве, ещё преувеличенном, как обычно, услужливыми языками.

Ендреёва, которая отталкивала бедную Анну, сначала изумилась; отрицала даже, не в силах понять, почему бы это от неё скрывали; наконец поверив, она тихо подумала, что это была бы хорошая жена для Франка, который так любил её с детства… Франку с ней по крайней мере не нужно было бы работать на хлеб.

И ей было досадно, что она так оттолкнула от себя Анну, и гневалась, и беспокоилась старушка, и думала, что утешит сына, объявляя ему об этом неожиданном счастье.

– Представь себе, дорогой мой! – отозвалась она, рассказав вволю всё, что ей радость к устам принесла. – Ведь эти Чапинские… какие счастливые люди. Они уже с несколько недель или больше… получили после его брата огромное наследство. Анна будет богатой наследницей.

Франек вздрогнул, будто поражённый молнией; мать испугалась, потому что он побледнел и машинально схватился за сердце; на его лице выступило выражение боли.

Анны не было… Уже теперь он знал, почему она не пришла!

Мать не поняла ни этого чувства, ни этого неприятного впечатления, какое он испытал, узнав об этом богатстве, какое их разделяло. Она всматривалась в лицо сына, хотела ему, говоря о том, дать понять, что была бы не против… рада бы его счастью; но бледное, грустное, страдающее лицо Франка наконец замкнули ей уста холодом грусти.

Ендреёва почувствовала, что чего-то не понимает, пожала плечами и перестала говорить об этом.

Когда его раны перевязали, когда под предлогом необходимости отдыха закрыли дверь первой комнаты, и Франек с маленькой лампой, горящей в углу, остался один, волнение, слабость, неприятно теснящиеся в душе, камнем упали ему на грудь.

Тень единственного счастья отползала от него. Анна! Анны не было… Значит, и она, как другие люди, была подчинена этому разбойничьему впечатлению богатства, которое портит самых лучших. И Анна была бедным, слабым, только земным существом.

Это было первое, но убийственное разочарование на сердце, в которое он так верил, при котором надёжно отдыхал. Впечатление, какое он испытал, было ужасным; всё, на чём свет стоял для него, рухнуло.

Если Анна могла его предать, что же говорить о других? Сердце, любовь, верность – были это только сказки, придуманные, чтобы усыпить детей. Нужно было идти живым в холодную пропасть сомнения… быть навеки погребённым в берлоге очевидности, гнилой и отвратительной.

Мало в жизни таких донимающих пыток, когда человек, существо, что для нас представляет лучшую частью человечества, – падает и обманывает; тогда катоклизм поглощает сердце, жизнь становится бременем. Чем потоп был для мира, тем такая минута есть для человека.

Франек, опираясь на руку, потихоньку плакал как дитя, выплакивал остаток веры и надежды. Не хотел он Анны, отказался бы от неё с удовольствием ради её счастья; но ему было необходимо видеть её чистой, святой, незапятнанной никакой грязью и слабостью; нужно было знать, что прикосновение к золоту не переделало её в самолюбивое животное.

Пару раз мать неспокойно заглядывала за дверь; подходила даже к кровати смотреть на него, убедиться, не нужно ли чего. Франек притворялся спящим и быстро вытирал слёзы с глаз, чтобы они его не выдали. Старушка на цыпочках уходила, утешенная тем, что он так сладко спал.

Франек до утра не сомкнул глаз. Только на рассвете это сильное давление сменилось лихорадочным сном. Только в нём отразились страдания реальности. Увидел Анну, с презрительной улыбкой проходящую мимо него, идущего с палкой, просящего у её двери милостыню, отталкиваемого нарядными слугами.

Как же он удивился, когда, открывая глаза, охваченный тяжёлым, оловянным сном, увидел сидящую напротив него на стуле… её, Анну, в чёрном платьице, с деревянным крестиком на груди, с опущенными руками, с опущенной головой, глядящую на него слезливыми глазами. Пробуждение было как бы светлым видением… небес!

О, как же она была прекрасна с этим покоем чистой души, с этими глазами, застеклёнными слезами, с улыбкой, полной серьёзности, на губах!

Франек вскрикнул, но его голос замер на губах; обе руки он хотел вытянуть к ней, потому что забыл, что одна из них была мёртвой. Анна подскочила и, как раньше, пожала руку друга, глядя на него глазами, к оживляющему блеску которых он так привык.

Долгим, торжественным было молчание обоих; потом во Франке снова начали просыпаться злые мысли, на мгновение уснувшие, и он поглядел на неё так, что она почувствовала, как он сурово её подозревал.

– Это сон или явь? – спросил Франек. – Ты… пани… Анна! Ты у меня? Ты рядом со мной? Когда я… уже не надеялся… увидеть тебя больше?!

– Почему? – спросила она спокойно.

– О, ты знаешь! – ответил Франек.

– Пожалуй, потому, что ты был в тюрьме, за решёткой которой нет надежды! – воскликнула Анна, пытаясь ещё обманывать себя.

Они переглянулись, не было необходимости говорить больше.

– Ты знаешь, – прибавила Анна, – что я от тебя усиленно хотела утаить.

– Только со вчерашнего дня я знаю и в горячке отчаяния провёл всю ночь; ты мысль, что ты могла измениться… ты тоже… даже ты… ядом меня жгла.

Обиженная Анна отошла.

– Ты мог это подумать? – сказала она тихо.

– Прости меня! Вчера утром меня освободили, а я не видел тебя; узнав в то же время о том несчастье (потому что иначе назвать это невозможно), я почувствовал себя словно убитым.

– О, бедный человек! – отвечала женщина. – Как тебе легко пришло сомнение в сердце людском. Я могла бы тебе это вечно помнить, но не могу разгневаться на тебя. В этом также немного моей вины. Почему не сказала тебе всё сама? Но нам сомневаться друг в друге… годится ли?

– Я виноват, прости! – сказал Франек. – Ни слова больше!

Анна грустно рассмеялась.

– О, я бы имела право больно чувствовать это моё богатство, потому что оно только теперь немного открыло мне сердце твоей матери. Если бы ты знал, как иначе она приняла меня сегодня, как я могла почувствовать, что во мне она уважала этот несчастный блеск золота. Ни покорностью, ни благодарностью, ни любовью к тебе не могла я купить её сердце, а сейчас!..

– Анна, прошу тебя, не говори ничего про мать!

– О, я не виню её, но себя! Она невольно подчинилась излишней любви к тебе, а я сурово унижена.

– Дорогая Анна, достаточно! Это мучает! Пусть для нас ничего не изменится. Мы те же и сердца те же самые! Не правда ли?

Их руки ещё раз сплелись; разговор продолжался тихим шёпотом, который никто повторить не сумеет, потому что беседа влюблённых есть больше музыкой, чем словом.

* * *

После описанный событий в Старом Городе всё снова вернулось к прежнему порядку, и пошла жизнь плавно, как она обычно идёт, без больших потрясений, без резких переворотов, однообразным бегом, который не позволяет посчитать ни дней, ни часов, похожих друг на друга.

Нога Франка, в которой пуля не повредила кость, заживала чрезвычайно быстро, только рука, насчёт которой сперва делали лучшие прогнозы, как-то тяжело поддавалась лечению. Рана была нанесена таким образом, что её было трудно перевязывать, что замедляло заживление. С палкой или тростью Франек мог прохаживаться по комнате, но рука неподвижно висела, пальцы двигались с трудом, омертвевшие, отказывались служить.

Теперь меньше навещали больного, потому что и сама молодёжь рассудила, что его подставлять не годилось, а Ендреёва как лев защищала дверь, ругала, впуская более подозрительных, следила, чтобы группами не входили.

Иногда на пороге доходило до бури, в которой старая торговка, не умеющая отмерять слова, давала узнать себя давним приятелям Франка. Зато к Анне проявляла всё больше уважения, заботу, почти материнскую благодарность, и со слезами целовала её белые ручки, на что растроганная девушка, забыв о предубеждении, обнимала её колени.

Но, увы, Анна очень редко могла прийти, отец был суровым, пан Эдвард неумолимо за ней шпионил; была теперь другая служанка, а поэтому было меньше причин выбегать в город, и дольше в нём задерживаться. Проводить время у Франка ей было нельзя, она пожимала ему руку и грустная уходила, а находила его теперь удивительно хмурым, всё более мрачным, хотя силы и здоровье возвращались.

На сердце его лежал какой-то могильный камень, чувство, которое сам себе объяснить не мог; знал, что происходит нечто, что весь город дрожит, что волнуется и крутится в болезне нетерпения – а он сидел взаперти и бездеятельный… едва гул долетал издалека.

Так наступили первые дни апреля.

Чувствовалось, что приближается какой-то перелом. С каждым днём народ выступал более грозно и смело, улицы кишели, – когда как гром упала на всех новость о роспуске Землевладельческого Общества.

А так как всё тогда служило поводом к манифестации, можно было не сомневаться, что и этот удар, неверно нацеленный на унижение страны, на дезорганизацию её, чтобы на руинах строить новый беспорядок, также вызовет проявление сочувствия к Обществу и его явному главе.

Был это также последний день триумфа, по-настоящему грустный день. Сбежались тысячные толпы, чтобы увенчать здание Общества и повесить на нём эмблему старой Польши, потом потекли, вызывая Замойского, чтобы показать ему, что то, что хотели убить, поднимается, что достойный муж хорошо послужил родине своей стойкостью.

В смотрящих на эти признаки запала русских было видно, что уже готовы были противостоять, что ждали только повода, чтобы схватиться за оружие, за своё единственное оружие, потому что другого, кроме палки и животной силы, не имели и не верили ни в какую иную.

Вечером того дня, когда умы молодёжи разогревались одержанной победой, у старших головы склонились на грудь, обременённые зловещими предчувствиями. В людях росли смелость, разгорячённость, желание какой-то новой жизни, ослепляющие взгляд на последствия; в правительстве появился новый элемент деспотизма, вынутый из наших собственных внутренностей, человек, который так не колебался пролить чужую кровь, как другие пролить собственную.

На следующий день после овации ничего на вид не изменилось, но под вечер оживление в толпах, казалось, снова объявляет какую-то манифестацию, впрочем, привычную уже и повседневную.

Вечером стоял Янек, опираясь на трость, у окна; старой Ендреёвой не было дома. Он дремал, прислушиваясь к шуму города, когда со стороны Замковой площади до него донёсся как бы шум далёкой волны, как бы отдалённый хор тысячи смешанных голосов. Знал он уже эти звуки и ухо его подхватило в них предчувствие какой-то новой борьбы.

Он снова был один, сердце сильно забилось, грудь кипела; он чувствовал, что там в городе что-то делалось…

То слышались более оживлённые голоса, то исчезали, утопая в могильной тишине. Что-то, словно звук бубна, иногда печально доносился издалека, что-то, как бы поспешные шаги солдат. Франек облился смертельным потом… Шаги долетали до него прямо с улицы, через окно. Он посмотрел: во мраке спешным шагом к Замку направлялось войско. Им командовал офицер с обнажённой саблей.

Волосы на его голове задвигались, кровь ударила в лицо, никого не было, кто бы привёл его в себя и задержал; Франек почувствовал это желание соединиться со своими, которому противостоять было невозможно. Он насторожил уши. Громыхнул пушечный залп со стороны цитадели, над замком засветилась пущенная для знака ракета.

– Там, может, убивают наших братьев, – воскликнул он, – а я тут немой, бездушный, буду бездеятельным свидетелем резни… О! Нет! Никогда! К своим! В ряды!

До него долетал всё более выразительный крик, безумный, вызывающий, это безоружный народ начинал битву с железом. Франек, не задумываясь ни над чем, схватил шапку, трость и заковылял по лестнице, с горячей головой, бессознательный, из последних сил, чтобы как можно скорее попасть на предзамковую площадь, где он чувствовал, снова готовился какой-то героический бой безоружных с дикой массой.

На улице он встретился с бегущими отовсюду и направляющимися к замку людьми; челядь из мастерских, падёнщики в передниках, женщины с распущенными волосами, старцы, дети… Всё это, как бы призванное на смерть, с готовностью на неё летело, восклицая:

– Русские убивают наших!

Как всегда в минуты такой опасности народ, вместо того чтобы рассеяться, сосредотачивался, сбегался, мчался толпой туда, где она была самой большой. Цирюльник заметил Франка, который его осматривал.

– Ради Бога! А вы тут что делаете?

– Иду туда, куда все идут! Не могу, не выдержу! Не говорите ничего! Если бы были заперты двери, я выскочил бы в окно… это сверх моих сил. Ведите меня, но пойдём, помогите мне, но не держите, это напрасно… там наши погибают, там и нам нужно умереть. Пойдём к своим, встанем в ряды и грудь обнажённую подставим… Пойдём!

Остолбеневший на мгновение цирюльник с уважением поддался этой вспышке чувства, подал руку калеке и они пошли.

От угла Святояньской улицы они увидели развёрнутые войска на площади и играющих барабанщиков, а напротив огромные толпы людей, которые со всех сторон пробивались на эту площадь кровавой экзекуции.

Франек со своим товарищем, проталкиваясь под стенами, добрались до угла Подвала и Сенаторской; но бедный юноша слишком верил своим силам: не мог уже идти дальше; добравшись до стены, опёрся на неё, поглядывая безумными глазами на шеренгу русских, которые стояли в готовности ударить на детей, на старцев и женщин.

В эту минуту среди окружающего шума, который всё усиливался, с крестом во главе вышли через Сенаторскую ксендзы капуцины и с образом Спасителя, как щитом, встали против убийц. Франек, заметив, что войска целяться в людей, поднял сжатый кулак, и невольно его глаза обратились на окна Анны, в которых, несмотря на мрак, различил её бледное лицо.

В эти минуты разлетелся дикий крик массы, как бы рычание зверей, которые после долго сидения в клетке наконец бросаются на жертву.

Сухой выстрел упал в толпу, всё более густо скапливающуюся.

Устрашённый товарищ Франка немного отступил к Подвалу, напрасно желая его потянуть за собой, молодой человек стоял камнем на месте. От этой солидарности в героическом мученичестве его нельзя было оторвать. Лицо его горело святым огнём, рука, несколько месяцем неподвижная, первый раз поднялась, сжалась в кулак и пригрозила врагам… указывая на небо.

Было это последнее усилие ребёнка народа, Франек обратил глаза к Анне… и упал.

Русская пуля, хорошо нацеленная, на сей раз угодила в самую грудь, он схватился за неё, немного припадая к земле, а окровавленная рука, которой зажал рану, ища опоры на стене, полосой мученической крови написала на ней одну из жалобных страниц истории нашего сражения за родину.

Рядом смертельно раненый десятилетний мальчик в конфедератке одной рукой схватился за сердце, другой подбросил польскую шапочку вверх и воскликнул ослабленным голосом:

– Польша ещё не погибла!

И упал.

Русские собирались второй раз стрелять в безоружных среди криков с обеих сторон, когда Анна, которая в человеке, стоящем у стены, с рукой на белом платке, скорее почувствовала, чем узнала Франка, выбежала как безумная, бросаясь сквозь толпу к нему. Она пролезла через стиснутые шеренги, подставляя врагу грудь, но когда дошла до места, на котором надеялась ещё увидеть его живым и утащить с собой, прибыла только впору, чтобы почувствовать его последнее дыхание и увидеть блеск гаснущих глаз, обращенных к ней. Его губы горько улыбнулись, но с выражением непередаваемой благодарности – он её узнал – и прощался этим взглядом навеки.

Для Анна опасность, русские, бой – всё исчезло; умирающий, умерший Франек лежал перед ней.

– Ради Бога! – воскликнула она. – Ради Бога! Кто сострадателен, кто человек, кто имеет сердце, помогите! Понесли его!

Но шум был ужасный, люди толкались, бежали на русских и падали трупом… убитые заполняли дорогу.

На брусчатке извивались в муках умирающие тела, которые солдатство хватало и тянуло, добивая и грабя. Толпа в слезах глядела и подавала палачам оставленное ими оружие.

Когда уже остывающий труп несли к каменице на Подвале и поднимали в сени дома, в котором жил отец Анны, на площади разыгрывалась сцена невиданной в наши дни жестокости. Солдаты тащили за ноги живых ещё, едва раненых людей, разбивая им головы о брусчастку Прикладами давили черепа на камнях, издевались над детьми, которые с улыбкой умирали, чувствуя, что их кровь не будет потерянной для страны.

Дикий вой пьяных солдат слышался вместе с гимном Богу, который пели капелланы, с криками тысяч, которые бесстрашно опережали друг друга, идя на смерть.

Постепенно чёрная ночь опустила занавес на эту картину, которая в сумерках всё больше казалась чудовищным сном даже тем, что к подобным привыкли. Озверевшая чернь гуляла, утешаясь лёгкой победой… сражалась железом с крестом, песнью и желанием мученичества.

Одержанный триумф был велик; так велик, что нужно было стыдиться трупов, хватать раненых, убирать ночью следы крови, счищать их назавтра и стирать памятки великой победы… воспоминания «в кровавой стычке (!) спасённого общественного порядка».

Это грустные минуты для тех, кто был вынужден на них смотреть, вечный позор для тех, кто принимал в этом какое-либо участие; грустный триумф для войск, для правительства, что показало себя таким бессильным, вплоть до насилия, для советчиков резни и палачей. Но Бог через неё хотел показать свету, чем они являются, что идут во имя порядка и спокойствия, внешне защищая правду, чтобы привить беззаконие и заслонить деспотизм.

* * *

Над телом несчастного стояла на коленях Анна и плакала, но слёзы её высыхали на глазах. Она ничего не видела, держала его руку, из которой уходило тепло, остывающую, мёртвую, трупную, неподвижную. Дверь с улицы была немного прикрыта, текли волны людей, проходя мимо них, солдаты преследовали их и прижимали. Тень прохожих остановилась и закрыла для неё остаток хмурого света. Она вздрогнула в испуге, что эти мёртвые останки могут у неё забрать. Вокруг кричали, что раненых и убитых русские тащат в Вислу. Анна живо сама закрыла дверь на засов и осталась в темноте с трупом любимого.

Нужно было хоть труп спасти, чтобы над ним ещё не глумились, хоть знать, где его земля притулит, чтобы пойти туда с молитвой и слезами.

Но и этого не допустил Бог, который хотел, чтобы жертва была полной и великой. Постучали в дверь, начали в неё бить прикладами, кто-то по полосе крови, что вела к порогу, указал, что туда волокли раненого или убитого; солдаты начали выламывать ворота… Анна обхватила его белыми руками и лишилась чувств.

Когда она пришла в себя, когда огляделась вокруг, увидела, что она на кровати, а у изголовья сидел испуганный отец и вытирал слёзы. Всё её платье была запятнано кровью, руки ею залиты; солдаты, отрывая её от трупа, вырвали её длинные косы, помяли несчастную. Полумёртвая, побитая, она пробудилась и застонала, когда возвращающаяся память привела ей страшную смерть любимого брата.

Его не было… Даже труп с другими потащили в незнакомую могилу. Куда? Один Бог только знал.

На улицах слышались лязг оружия, издевательский смех и глумления, ругань и угрозы; весь город заливали войска и пушки.

Где-то с волнами Вислы, с камнем у шеи плавало тело мученика и покоилось на дне, на жёлтом песке родной реки.

Не скажу вам ничего о матери.

Её не было дома ни в тот день, ни в последующие; позже говорили, что, не возвращаясь в него, она села под костёлом, притулилась к Богу, чтобы в нём найти утешение.

Но и тут плакать и молиться было преступлением.

Не скажу, что стало с другими. Это история свежая и не остывшая; её окончание в руках Божьих.

Так погиб достойный ребёнок Старого Города.

1863

Примечания

1

Будь проклято то время, когда я любил тебя (итал.) Тосканская народная песня.

2

Gratiae status (лат.) – Милость положения.

3

Onera status (лат.) – Бремя положения.

4

Accipe onus pro peccatis (лат.) – Прими это бремя за грехи.

5

Gaudeamus i Те Deum laudamus (лат.) – Тебя, Бога, хвалим.

6

Data occasione (лат.) – При известной возможности.

Content

Юзеф Игнаций Крашевский
Орбека. Дитя Старого Города

Орбека

ROZDZIAŁ I

ROZDZIAŁ II

ROZDZIAŁ III

ROZDZIAŁ IV

ROZDZIAŁ V

ROZDZIAŁ VI

ROZDZIAŁ VII

ROZDZIAŁ VIII

ROZDZIAŁ IX

ROZDZIAŁ X

ROZDZIAŁ XI

ROZDZIAŁ XII

ROZDZIAŁ XIII

ROZDZIAŁ XIV

ROZDZIAŁ XV

ROZDZIAŁ XVI

ROZDZIAŁ XVII

ROZDZIAŁ XVIII

ROZDZIAŁ XIX

ROZDZIAŁ XX

Epilog

к D. Z. F

Дитя Старого Города Картина, нарисованная с натуры

Примечания