Рэйчел Луиза Снайдер

Без видимых повреждений

Барбаре Дж. Снайдер

© Rachel Louise Snyder, 2019

© Е. Курова, перевод на русский язык, 2021

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

© ООО “Издательство АСТ”, 2021

Издательство CORPUS ®

Предисловие

Из центра Биллингса арендованная машина несет меня к загородному четырехэтажному дому на холме, откуда можно обозреть всю округу. Внешний мир видится как в телескоп: горы, равнины, запасные пути в любой уголок Монтаны и за ее пределы. Человек, ради встречи с которым я здесь, долго избегал меня. Пассивное избегание. Я уже приезжала в Биллингс из Вашингтона, говорила с его дочерями, бывшей женой, социальными работниками. Приезжала не раз. Познакомилась с людьми – кое с кем из полиции, из прокуратуры, с адвокатами, работниками гостиницы, даже владельцем типографии, жена которого устроила в цокольном этаже музей, посвященный женщинам. И вот наконец, в третий мой приезд, он согласился на встречу.

Мне случается беседовать со многими, кто не жаждет говорить со мной. С теми, кто убил кого-то из членов своей семьи; с теми, кто сам едва не оказался жертвой; с теми, кто арестовывал убийц; с людьми, чье детство прошло рядом с тем, кто мог их убить. Такие, как Пол Монсон, не склонны говорить, они не хотят выражать вслух всю глубину своих утрат, ибо эти утраты с трудом умещаются в их сознании.

Подхожу к дому – в нем слышится шарканье; на мгновение мне приходит в голову, что Пол не откроет мне, что он передумал беседовать. Я в Биллингсе уже несколько дней, он знает об этом. Мы долго говорили с Салли Сжаастад, бывшей женой Пола, но ей не удалось с первого раза уговорить его встретиться со мной. Вторая и третья попытка также не увенчались успехом. Честно сказать, я удивлена, что он вообще согласился. На глухой серой двери полно вмятин.

Наконец, дверь открывается. Пол почти не поднимает глаз. Он сутуловат, у него редкие седые волосы и изможденное лицо. Выглядит на свой возраст – слегка за шестьдесят. Пол открывает дверь шире; не глядя в глаза, жестом приглашая меня войти. На нем джинсы и синяя, наглухо застегнутая рубашка. Кажется, он стискивает зубы.

Пол сам построил этот дом. Такое впечатление, что в него только что заселились: отделки почти нет, по углам открытые коробки. Телескоп упирается в ковер, как будто уже отслужил свое. За окнами видны только горы. Пол сдержан, молчалив и педантичен. Мы сидим в столовой, Пол не отводит взгляда от своих пальцев, барабанящих по гладкому краю стола. На столе груды бумаг. Наугад я делюсь впечатлениями об арендованной машине, и это задает тон беседе, направляя ее в безопасное русло.

Отец научил меня разбираться в машинах: показал, как менять масло и шины, как измерять уровень жидкости и заменять воздушные фильтры. От него я узнала о механике поршня. Самые азы, но этого достаточно. Пол – конструктор-электротехник – человек инженерного склада. Автомобили – самая подходящая для него тема, где все знакомо и ясно. Уравнение легко решается – напряжение обеспечивает искру между электродами свечи, воспламеняет топливно-воздушную смесь, и вот двигатель заведен. Всё предсказуемо. Всё исправимо. Если что-то пойдет не так, проблему легко решить. Я слушаю его. Он рассказывает о первых машинах, которые сам купил дочерям. У Алиссы была Хонда Сивик. У Мишель – белый Субару. А у Мелани машины не задерживались – он купил ей не одну. Он понимает, что мы еще не коснулись темы, ради которой я здесь, напряжение висит в воздухе, как влажный пар.

Роки обожал машины. Пол помнит его первую; кажется, зеленый Опель. Роки – это его зять, муж средней дочери, Мишель. «Первое, что помню, – это как он затормозил здесь у бордюра – приехал увидеться с Мишель», – вспоминает Пол. Сначала машина, потом человек. И после Роки немало времени проводил с одним из своих Мустангов. «Одну машину он сам собирал, а другая была из запчастей, – так помнится Полу. – В этом был его главный интерес, он подолгу оставался в гараже один». По словам Пола, они с Роки так и не стали близки, как положено тестю и зятю. Мишель и Роки были вместе почти десять лет, но Пол помнит лишь один разговор с Роки о Мустанге. Роки попросил посоветовать, каким цветом красить машину. По мнению Пола, если не можешь выбрать цвет, остановись на белом. Белый всё прощает. Даже если покраска будет с огрехами, всё равно не так заметно, «белый есть белый».

В ноябре 2001 года Роки Мозур купил ружье в интернет-магазине Thrifty Nickel, там можно выбрать что пожелаешь – от хорька до трактора или пианино. Потом он отправился домой, где Мишель только что накормила детей ужином. Сосед видел, как Роки заглядывал в окна. Затем он застрелил их всех по одному: Мишель, Кристи, Кайла, после чего выстрелил в себя.

История потрясла весь штат. Мишель было всего двадцать три, детям – шесть и семь лет. В первом и во втором классе. Учились читать. Рисовали человечков и леденцовые деревья. Пол нашел Кайла на ступеньках, Роки лежал внизу лестницы, лицо его было искажено, руки исписаны, словно фломастером. Машина Мишель была на месте, и Пол надеялся, что она жива. Он побежал на задний двор, потом в гараж. Увидел Мустанги Роки. Сумку с семейными видео. Приехавшая полиция нашла Мишель.

В дом Пола Монсона меня привел путь, которым многие журналисты добираются до самых значимых историй: через запутанные знакомства и дороги, через годы расследований. Летом 2010 года я стояла перед домом своего друга Андре Дубуса в Новой Англии, когда приехала его сестра Сьюзанн. Следующие несколько часов определили ход моей жизни на ближайшие десять лет.

Примерно годом раньше я вернулась в Штаты после долгой жизни за границей, в основном в Камбодже, где провела шесть лет. Адаптироваться было нелегко. Приходилось сидеть на совещаниях в университете, где я числилась в должности старшего преподавателя, демонстрируя компетентность в бюрократических тонкостях и педагогике, которые были для меня китайской грамотой. Живя в Кам бод же, я писала о групповых изнасилованиях, проблемах в обществе после геноцида, о бедности и правах трудящихся, по сути, обо всем, что касалось выживания. В Пномпене за ужином разговоры экспатов велись в основном о суде над военными преступниками[1], секс-трафике, насилии, политической коррупции. Как-то раз я гуляла с собакой в ближайшем парке, и вдруг мой сосед – водитель такси – резко притормозил и буквально втащил меня на сиденье машины, я с трудом удержала собаку на коленях, и машина резко рванула из парка Хун Сен. Оказалось, что за мгновение до этого здесь застрелили человека, и Софал, водитель, решил отвезти меня в безопасное место. В другой раз, тоже на прогулке с собакой в том же парке, я стала невольным свидетелем самосожжения – какой-то человек поджег себя, и я окаменела от ужаса, видя, как он горит. Моя подруга Миа, тоже жившая в Пномпене, говорила, что мы стоим на передовой в войне за человечность.

Нельзя сказать, что в США не было проблем – нищета, болезни и стихийные бедствия не обошли нас стороной. Но я успела забыть, что жить здесь вполне возможно: если иметь желание и средства, без труда защитишь себя от большинства этих проблем. Моя новая жизнь оградила меня от историй, которым я посвятила десятилетия, совершенно неожиданным образом. Я не была несчастной. Просто меня не покидало беспокойство. Старшеклассницей я занималась художественной литературой, но после школы меня потянуло к документалистике, потому что в ней я сразу увидела более прямой путь к переменам. Меня манили скрытые уголки мира, судьбы бесправных и обездоленных, потому что в какой-то степени я понимала, каково быть невидимым и неуслышанным, каково переживать трагедию, выходящую за пределы человеческих сил.

В тот давний день 2010 года мы с Сьюзанн поговорили о хозяйстве ее брата. Она с семьей была занята сборами к предстоящим ежегодным каникулам в глуши штата Мейн, ее брат Андре вручил ей внушительный список необходимых покупок. Она рассказала мне, что работает в агентстве по борьбе с домашним насилием в своем городе, и что они недавно запустили программу под названием “Группа риска домашнего насилия”. Их главная цель была проста: попытаться предвидеть вероятность убийств на почве домашнего насилия до того, как они случатся, и постараться предотвратить их.

Мне это сразу показалось маловероятным. Столь маловероятным, что я усомнилась, верно ли поняла суть. Помнится, я спросила: «Предсказать? Вы сказали “предсказать убийства на почве домашнего насилия”?»

За годы моей работы мне случалось иметь дело с домашним насилием, и не только в Камбодже, но и в Афганистане, Нигере, Гондурасе и других государствах. Но эта тема не была для меня центральной, она всегда оказывалась на периферии какой-то другой истории, которой я занималась, и потому представлялась обыденной. Юные девушки из Кабула, осужденные за преступления чести; индийские девочки-невесты, с которыми можно было говорить только под надзором мужчин; тибетские женщины, подвергшиеся насильственной стерилизации китайскими властями; невесты-подростки из Нигера, отверженные и изгнанные из своих селений из-за послеродовых свищей; румынские женщины, которых Чаушеску заставлял непрерывно рожать, ставшие бабушками в тридцать лет, обреченные на нищету; камбоджийские проститутки, избиваемые и насилуемые богатыми кхмерскими юнцами. Все эти женщины разных стран, униженные мужчинами и привычно подконтрольные им. Мужчины создавали правила, и нередко путем физического насилия. Эта идея просвечивала во всех историях, собранных в разных странах и описанных мной, как затененный фон, столь очевидный, что я и не замечала его. Обычный, как дождь. Если до той встречи с Сьюзанн Дубус я и задумывалась о домашнем насилии, оно представлялось мне тяжким уделом немногих несчастливцев, не более чем результатом неверного выбора или жестоких обстоятельств.

Женщины, запрограммированные быть жертвами. Мужчины, запрограммированные быть палачами. Однако я никогда не видела в этом социального зла, эпидемии, с которой можно бороться. И вот передо мной Сьюзанн Дубус, и она поднимает вопрос о предотвращении этого насилия, которое впервые предстало для меня как масштабное зло. Юная индианка, еще ребенком выданная замуж, стерилизованная тибетская женщина, заключенная в тюрьму афганка, домохозяйка из Массачусетса, искалеченная мужем – всех их, как и других жертв домашнего насилия, объединяет одно – отсутствие поддержки. Камбоджийскую проститутку привели на грань жизни и смерти те же силы, которые ежегодно губят тысячи женщин, детей и мужчин (но в основном первых и вторых) в США и во всем мире. В среднем по планете от рук сексуального партнера или члена семьи ежедневно гибнет 137 женщин[2]. В эту цифру не включены дети и мужчины.

В тот день всё во мне внезапно всколыхнулось. Передо мной предстали лица тех женщин разных стран, о которых я писала десятилетиями, и я вдруг осознала, как редко вглядывалась в то, что происходило в моей родной стране, как не замечала ее проблем и их значимости. От меня ускользала их связь с другими судьбами и лицами. Повсеместность домашнего насилия, не знающего географических, культурных, языковых границ. Быть может, эта вереница судеб прошла передо мной, чтобы однажды я смогла встретиться с Полом Монсоном и увидеть горы из окна его гостиной.

Я последовала за Сьюзанн на фермерский рынок, в гастроном, в винный магазин, где она делала покупки к путешествию. Помогла донести лед, персики, мясо для гамбургеров. Задавала ей вопрос за вопросом, пока она вела машину, порой в разговор вступала и ее мать, сидевшая рядом. Как это работает? Много ли удалось предотвратить? Что еще можно предвидеть? Самым разным вопросам не было конца. Как многие дилетанты, едва знакомые с проблемой, я была в плену типичных предрассудков: если всё так плохо, жертва просто бежит. Охранный ордер решает проблему (а если жертва не обновляет его, значит, и проблемы больше нет). Обратиться в убежище – вполне адекватная реакция жертв и их детей. Домашнее насилие – это частное дело, оно никак не связано с другими формами насилия, самая заметная из которых – массовые расстрелы. Раз нет видимых повреждений – нет поводов для тревоги. И, пожалуй, самое главное – если мишень удара не ты сам, то насилие не имеет к тебе отношения.

В следующие несколько лет Сьюзанн Дубус и ее коллега Келли Данн терпеливо посвящали меня в историю проблемы, которая и сегодня зачастую остается неведомой большинству, заставляя меня осознать весь ее масштаб. Я поняла, почему прежние подходы не работали, и узнала, что будет эффективным сегодня. В период с 2000 до 2006 годы было убито 3200 американских военных; за тот же период домашнее насилие в США унесло жизни 10600 граждан (эта цифра, скорее всего, занижена, так как взята из Дополнительных отчетов по убийствам из фондов ФБР, сведения для которых полицейские участки предоставляют добровольно). Ежеминутно двадцать американцев подвергаются нападкам со стороны своих партнеров. Кофи Аннан, бывший секретарь ООН, назвал насилие, направленное на женщин и девушек, «самым постыдным нарушением прав человека»[3], а Всемирная организация здравоохранения назвала его «глобальной проблемой здравоохранения эпидемических масштабов». Исследование, инициированное Управлением ООН по наркотикам и преступности, показало, что только в 2017 году порядка пятьдесяти тысяч женщин в мире было убито партнерами или членами семьи[4]. Пятьдесят тысяч женщин. В отчете ЮНОДК дом назван «самым опасным местом для женщин»[5]. Несмотря на растущее число данных о мужчинах – жертвах домашнего насилия, подавляющее большинство жертв – 85 % – это женщины и девочки. На каждую погибшую в результате домашнего насилия женщину в США приходится девять, едва избежавших смерти. Рассказ о программе Сьюзанн Дубус и Келли Данн, направленной на прогнозирование домашнего насилия, стал моим первым очерком в New Yorker в 2013 году.

Он стал отправной точкой этой книги, когда я поняла, что еще так много нужно сказать. После нескольких лет журналистской работы по этой теме я начала осознавать саму возможность противостояния домашнему насилию – главное обратить на него внимание. Следующие восемь лет научили меня многому; так, я поняла, что домашнее насилие тесно соседствует с другими проблемами нашего общества, такими как образование, экономика, душевное и физическое здоровье, преступность, гендерное и расовое равенство, и тому подобными. Поборники тюремной реформы вновь и вновь сталкиваются лоб в лоб с домашним насилием: преступники лишь ненадолго попадают в тюрьму, причем исправительная работа с ними практически не ведется, а затем эти люди опять оказываются в обществе, и всё возвращается на круги своя. Частные случаи насилия имеют общественные последствия колоссального масштаба. Встречаясь с людьми в Калифорнии, Мэриленде, Огайо, Нью-Йорке, Массачусетсе, Орегоне и других штатах, я поняла, как тяжело им выжить в этой частной войне, и осознала цену этой войны для каждого лично и для всех нас как нации: это разбитые общины, разрушенные семьи, сломанные судьбы. Исковерканные жизни, утраченные возможности. Гигантское финансовое бремя на плечах жертв, налогоплательщиков, системы уголовного правосудия. Расходы на здравоохранение, связанные с домашним насилием, ежегодно обходятся налогоплательщикам более чем в 8 миллиардов долларов, а жертвы теряют более восьми миллионов[6] рабочих дней в год. Более половины бездомных женщин в нашей стране оказываются без крыши над головой именно из-за домашнего насилия; оно занимает третье место среди причин утраты дома. Подавляющее большинство мужчин-заключенных впервые испытали на себе домашнее насилие или стали его свидетелями в детстве в собственной семье; дети, выросшие в таких семьях, находятся в группе повышенного риска нарушений развития[7]. А массовые расстрелы, всё более многочисленные с каждым годом? Большинство из них также попадают в категорию домашнего насилия. В апреле 2017 года адвокатская группа «Безопасность в каждом городе»[8] опубликовала отчет, согласно которому 54 % массовых расстрелов в США в наши дни были связаны с домашним насилием[9]. Эта статистика публиковалась во всех СМИ. Связь между массовыми расстрелами и домашним насилием стала темой новостных статей и авторских колонок по всей стране, но с некоторым изменением. Вместо «связаны» СМИ использовали слово «предсказывает»[10]. Например, «домашнее насилие предсказывает массовые расстрелы более чем в половине случаев». Когда репортер PolitiFact поставил под вопрос статистику, приведенную адвокатской группой[11], представив гораздо меньшую цифру, полученную в ходе исследования Джона Алана Фокса[12], профессора Северо-восточного университета, самое важное оказалось запрятано в середине статьи в цитате Фокса: «Можно с уверенностью говорить, что порядка половины массовых расстрелов являются крайними проявлениями домашнего насилия».

Иными словами, речь не идет о том, что домашнее насилие предсказывает расстрелы. Оказывается, массовые расстрелы более чем в половине случаев и есть домашнее насилие. Достаточно вспомнить, например, об Адаме Ланца из Ньютона, Коннектикут, начал смертельный марафон со своей матери, а дальше двинулся в начальную школу Сэнди Хук. Девин Патрик Келли приковал свою жену к кровати наручниками и привязал веревкой, а потом отправился на машине в Первую баптистскую церковь в Сазерленд Спрингс, Техас. Можно заглянуть и в более далекое прошлое – когда случился первый, по мнению многих, массовый расстрел в США – в августе 1966 года Чарльз Уитмен открыл огонь по студентам в Университете Техаса в Остине, в результате погибло шестнадцать человек. Многие забыли, что этот приступ ярости начался предыдущей ночью, когда жертвами стали его мать и жена. В 46 % массовых расстрелов фигурирует домашнее насилие. Оно присутствует фоном в личных историях многих стрелков. Омар Матин, убивший 49 человек в ночном клубе «Орландо Палс» в июне 2016 года, задушил первую жену; такое преступление признается правонарушением в штате Флорида, где он жил, и по федеральному закону ему полагалось тюремное заключение сроком на десять лет. Но ему так и не было предъявлено обвинение. Вспомним и три наводящие ужас недели в октябре 2002 года, когда снайпер по имени Джон Аллен Мухаммед держал в осаде Вирджинию, штат Мэриленд, и Вашингтон, округ Колумбия, расстреливая людей, как казалось, наугад. Начальные школы не работали в эти недели, хозяева заправок запасались брезентом, чтобы защитить клиентов. В действительности, на совести Мухаммеда была долгая череда издевательств над женой Милдред, с которой он уже не жил совместно. Его нападения были прикрытием. Он сообщил полиции, что, наугад стреляя в случайных людей, надеялся скрыть свой истинный план – убить Милдред. Но случилось ли бы всё это, если бы мы вовремя обеспечили внимание и поддержку юному Диланну Руфу, который годами видел зверства своего отца в отношении мачехи?[13] Быть может, это спасло бы жизни девяти прихожан Епископальной церкви методистов Эмануэль в Чарльстоне, штат Южная Каролина, в июне 2015 года?

Увы, все эти трагические случаи – лишь то немногое, что удерживается в памяти людей. Подобных драм намного больше. В США под массовым расстрелом понимают убийство четырех или более людей, а значит, подавляющее большинство массовых расстрелов освещается только в местных или региональных новостях, а порой и вообще не получает огласки. Так, через пару дней исчезает память о тысячах ежедневно убиваемых женщин, мужчин и детей. Эти случаи и множество им подобных не оставляют сомнений в том, что домашнее насилие – не просто частная проблема, а вопрос общественного благополучия, требующий безотлагательного решения.

Осмысление этих событий привело меня к помятой двери Пола Монсона весной 2015 года. К тому времени я уже несколько лет была знакома со многими членами его семьи и слышала историю Роки и Мишель от ее матери и сестер. Пол был не в состоянии говорить об убийствах. Я видела, что его боль поглотила его без остатка, а чувство вины не дает дышать. Домашнее насилие – нелегкая тема для разговора. И, как я узнала, занимаясь этим делом, о нем трудно писать журналистское расследование. Его груз непомерен, но при этом история покрыта тайной. Репортер может находиться в зоне военных действий и описывать свои наблюдения. Можно приехать туда, где царят голод, болезни, и написать о бедствиях в режиме реального времени. Можно отправиться в клинику ВИЧ / СПИД, онкологический центр, лагерь беженцев или приют, и написать о страданиях их обитателей. Можно подойти к этим проблемам общества, экологии, социального благополучия и геополитики изнутри, и рассказать о них в режиме реального времени, наблюдая их прямо перед собой. Даже если пишешь о проблемах послевоенного времени, как мне нередко случалось в Камбод же, то осознаешь, что твои собеседники в безопасности, просто потому что война, природная катастрофа или иная трагедия, приведшая тебя туда, уже позади. В случае домашнего насилия самое сложное – это писать о ситуации, непредсказуемой настолько, что всё написанное может поставить под угрозу безопасность тех, о ком пишешь, а они и так находятся в зоне повышенного риска. И всё же по канонам журналистской этики каждый имеет право высказаться о происходящем – будь то жертва или преступник. Для меня это вылилось в несколько эпизодов, когда я провела месяцы, порой годы, беседуя с жертвами, а результат был нулевым, ибо даже попросить о беседе с оскорбителем значило поставить под угрозу безопасность жертвы. Например, я больше года беседовала с одной женщиной, а дальше ей пришлось отказаться от наших встреч – просто чтобы защитить себя. Многие годы она провела с мучителем, который раздетой привязывал ее к трубам отопления, или накидывал ей на голову одеяло, обмотав шею изолентой. История ее мучений и долгожданного освобождения – одна из самых ужасающих в моей практике. Даже сейчас, в этих строках я многое опускаю, сохранив лишь упоминание о трубах отопления и одеяле, поскольку они фигурируют во многих других историях и не указывают именно на нее.

В случае домашнего насилия для жертв часто всё не заканчивается раз и навсегда. Женщины, которым удалось вырваться от своих мучителей, зачастую проводят всю жизнь, обсуждая с ними возможность опеки над детьми. И даже если дело не касается детей, многие жертвы вынуждены быть начеку еще долго после ухода от мучителя, особенно если результатом издевательств стало тюремное заключение. Если у них появляется новый партнер, они оба оказываются под угрозой. Одна из женщин, с которыми я беседовала, назвала это состояние «держать голову на шарнире», по крайней мере, пока дети растут. Визиты и встречи с детьми известны как потенциально опасные события даже для тех жертв, которым удалось выйти из ситуации. Я знаю историю женщины, лицо которой было разбито о каменную стену во время опекунского визита, причем дети видели эту сцену из машины. На тот момент она уже много лет была в разводе. Вчера (12 сентября 2018 года), когда я писала эти строки, в Бейкерсфилде, штат Калифорния, было застрелено 6 человек, включая бывшую жену стрелявшего и ее нового друга. Поиск в Google по ключевым словам «отдельно живущий супруг» и «убил» дают более пятнадцати миллионов результатов. Избежать жестокого отношения один раз не значит навсегда оказаться в безопасности. Это подтолкнуло меня к необходимости удерживать хрупкое равновесие между канонами журналистской этики и безопасностью тех, кто решился на беседу со мной. По возможности я разговаривала со многими людьми касательно одного и того же случая, но иногда поиск агрессора может привести к риску для жертвы. Имена некоторых из моих собеседников изменены, а информация о личности не упомянута для сохранения их безопасности и тайны частной жизни. В иных случаях кого-то из участников или свидетелей событий уже не было в живых. Мой подход состоял в редактировании, а не изменении информации, за исключением имен. Каждое изменение указано в тексте.

Домашнее насилие не похоже ни на какое другое преступление. Оно происходит не из-за того, что кто-то оказывается не в том месте и не в то время. Считается, что наши дом и семья священны, «тихая гавань посреди безжалостного океана», как настойчиво вбивала нам в голову преподавательница социологии в колледже (именно на ее занятии я впервые услышала эту фразу). Вот это и делает ее столь неубедительной. Ведь домашнее насилие совершает тот, кого ты хорошо знаешь, тот, кто заверяет тебя в своей любви. Оно может быть скрыто от самых близких, и часто физическое насилие не столь страшно, как эмоциональное. Не счесть тех, кто клялся в любви к своим жертвам, издевательства над которыми привели их за решетку. Сама мысль о том, что кто-то настолько захвачен любовью, что оказывается совершенно бессильным перед ней, это сильный афродизиак. Хотя интеллектуальное усилие, необходимое, чтобы заставить человека понять, что его любовь и его насилие имеют единую природу, безусловно, лицемерно. Я поняла, что нарциссизм – частое явление у насильников. Нередки и другие факторы, из-за которых лицемерие становится условием выживания: зависимость, нищета, другие причины для отчаяния – всё это может быть губительным в сочетании с токсичной маскулинностью особого рода.

Согласно представлениям, укорененным в нашей культуре, у ребенка должен быть отец, несмотря ни на что, отношения являются непререкаемой ценностью, семья – ячейка общества; личные вопросы лучше решать без огласки, нельзя отказываться от брака и растить ребенка в одиночку. Мишель Монсон Мозур вновь и вновь повторяла эти истины, уверяя свою мать, что не желает растить детей в «разрушенном доме». Как будто дом, где один взрослый издевается над другим, не разрушен, а у разлома есть степени.

Эти идеи коварны и устойчивы. Они становятся очевидными, когда наши политики обсуждают повторное введение Акта против насилия над женщинами, при этом утверждая его копеечное финансирование из федерального бюджета. В настоящее время ассигнование на этот Акт не превышает 489 миллионов долларов[14]. Для сравнения: годовой бюджет Департамента Юстиции, в юрисдикции которого находится Отдел по вопросам насилия над женщинами, сейчас составляет 28 миллиардов долларов[15]. Или взглянем на это иначе: самый богатый человек в мире, Джефф Безос, состояние которого оценивается в 150 миллиардов долларов, мог бы поддерживать финансирование Акта против насилия над женщинами на текущем уровне еще триста лет, и при этом ему удалось бы выкроить пару сотен миллионов на то, чтобы обеспечить себе скромное существование[16].

Но есть и другие способы заставить жертв остаться жертвами. Например, когда наша судебная система вынуждает их защищаться, предлагая лицом к лицу встретиться с тем, кто, возможно, пытался их убить, с тем, кто, как им прекрасно известно, в следующий раз действительно может в этом преуспеть. Мы видим это по судебным постановлениям, которые выносят жестоким преступникам символические приговоры, например, штрафы. Несколько дней в заключении как наказание за грубейшие издевательства. Мы понимаем, почему органы правопорядка представляют домашнее насилие как досадное недоразумение, «бытовую ссору», а не преступление, каковым оно является на самом деле. Уверена, что, будь все наоборот, если бы женщины избивали и убивали мужчин в таких огромных количествах – пятьдесят женщин в месяц в США гибнут от рук своих партнеров, причем только от огнестрельных ранений, – эта проблема была бы на первых страницах всех газет страны. Немедленно бы нашлось финансирование на исследования, посвященные тому, что же с женщинами не так.

И после всего этого нам хватает дерзости спрашивать, почему жертвы не уходят от своих мучителей. В действительности многие жертвы, подобные Мишель Монсон Мозур и ее детям, втайне активно пытаются уйти, шаг за шагом, с предельной осторожностью делая всё возможное, чтобы достичь цели. Во многих случаях, включая и этот, мы судим поверхностно, считая, что остаться с обидчиком – выбор женщины, хотя в действительности мы просто не знаем, как выглядит жертва, которая уходит медленно, осторожно просчитывая каждый шаг. Это неудивительно, если учесть, что большую часть истории человечества домашнее насилие не считалось злом. Еврейская, исламская, христианская и католическая религии традиционно считали, что муж вправе воспитывать жену, как и всех, кто ему принадлежит, включая слуг, рабов и животных. Конечно, всё это проистекает из трактовки святых писаний – Корана, Библии, Талмуда[17]. Некоторые из этих трактовок даже содержат инструкции, как именно бить жену: например, избегать прямых ударов в лицо, или же бить так, чтобы не наносить серьезные травмы. В девятом веке Гаон из Суры утверждал, что насилие со стороны мужа менее травматично, чем со стороны незнакомца, поскольку по закону жена находится в подчинении мужа[18]. В США у пуритан существовали законы, запрещающие избиение жены, хотя по большей части они были символическими, и следовали им крайне редко. Напротив, избитые жены считались виновницами происшедшего, так как спровоцировали мужей, это убеждение стойко присутствует во всех письменных свидетельствах домашнего насилия, по сути во всем, что написано об этом до 1960–70-х годов. В тех редких случаях, когда дело доходило до суда, судьи принимали сторону мужчин, если ущерб, нанесенный женщинам, не повлек за собой полную потерю трудоспособности[19].

Лишь в прошлом столетии в США были созданы законы против избиения жен, но даже те штаты, которые первыми стали вносить их в законодательство в конце девятнадцатого века, – Алабама, Мэриленд, Орегон, Делавер и Массачусетс, – редко обеспечивали их исполнение[20]. Американское Общество против жестокости в отношении животных появилось на несколько десятилетий раньше, чем законы против жестокости в отношении жен; это позволяет предположить, что животных мы ставим гораздо выше, чем жен (в 1990-е годы количество приютов для животных втрое превышало число приютов для жертв домашнего насилия)[21]. Сейчас, осенью 2018 года, когда я пишу эти строки, в мире существует больше десятка стран, где насилие против супруга или члена семьи абсолютно законно, то есть конкретных законов, направленных против домашнего насилия, там просто не существует. Среди этих государств – Египет, Гаити, Латвия, Узбекистан, Конго и другие[22]. Есть еще Россия, где в 2017 году домашнее насилие, не приведшее к телесным повреждениям, было выведено из списка правонарушений[23]. И, конечно, Соединенные Штаты, где первый генеральный прокурор при Администрации Трампа не счел домашнее насилие поводом для предоставления убежища, поскольку «иностранному гражданину», попавшему в такую ситуацию, просто «не повезло»[24]. Иными словами, если в наши дни вам «повезет», и правительство родной страны подвергнет вас преследованиям, то вы сможете ходатайствовать о предоставлении убежища, но как быть, если насилие происходит за закрытыми дверями? Ну что ж, значит вам не повезло, и вы остаетесь с этой проблемой наедине.

Многое из того, что стало юридическим прецедентом в отношении домашнего насилия в США, появилось совсем недавно. Только в 1984 году Конгресс наконец принял закон в пользу женщин и детей, ставших жертвами насилия; он получил название Акта о предотвращении и преодолении последствий семейного насилия и обеспечил финансирование убежищ и других ресурсов для жертв[25]. Только в начале 90-х сталкинг стал классифицироваться как преступление, но и по сей день его часто не рассматривают как угрозу, каковой он является; причем угрозу в нем не видят ни правоохранительные органы, ни агрессоры, ни даже сами жертвы, несмотря на то, что три четверти женщин, убитых в Америке, подвергались сталкингу их же партнерами, бывшими или настоящими[26]. Почти 90 % погибших в результате домашнего насилия в течение года до смерти подвергались преследованию и избиениям[27]. Общенациональная горячая линия для жертв домашнего насилия появилась только в 1996 году[28].

Сьюзанн Дубус рассказала мне, что в стране существовало три течения, благодаря которым наше отношение к домашнему насилию радикально трансформировалось. Одно из них появилось вместе с ее программой в 2003 году – организация Команд Высокого Риска в агентствах против домашнего насилия, которые ставят целью количественную оценку опасности любой конкретной ситуации домашнего насилия и обеспечивают защиту жертвам. Еще одно направление – открытие в 2002 году первого центра семейного правосудия; его основателем в Сан-Диего стал Кейси Гвинн, бывший адвокат, такие центры объединяют услуги для жертв под одной крышей: полиция, адвокаты, компенсации жертвам, психологическая помощь, образование и множество других (в Сан-Диего движение объединяло пять разных агентств. В других регионах количество партнеров разнилось). Третье течение – Программа оценки летальности, возникшая в Мэриленде в 2005 году по инициативе Дейва Сарджента, бывшего полицейского, сосредоточена на действиях правоохранительных органов в сфере домашнего насилия[29].

Возникновение этих трех программ примерно в одно время – не просто совпадение. Женское движение 1970–80-х годов привлекло внимание всей страны, только начавшей сживаться с идеей равноправия, к проблеме домашнего насилия. В тот период больше всего внимания уделялось созданию убежищ – их строительству, финансированию, укрытию жертв от преследователей. В 90-х всё изменилось. В беседе со мной юристы, адвокаты, полицейские, судьи со всех уголков Америки говорили о двух значимых событиях, лежавших в основе проблемы. Первым из них стало дело Симпсона.

Для многих Николь Браун Симпсон стала воплощением нового типа жертвы. Она была красива, богата и знаменита. Если с ней случилось такое, то это могло случиться с кем угодно. История насилия Симпсона над ней была известна правоохранительным органам. Он был арестован, затем выпущен под залог, далее суд Калифорнии предписал ему «консультирование по телефону» (после чего дело было закрыто). 911 аудиозаписей Николь представляли редчайшую ситуацию: женщина, преследуемая человеком, который уверяет ее в своей любви. Здесь было всё – угрозы, принуждение, террор. Ее убийство вывело на первый план многолетнюю дискуссию правозащитников о том, что такое могло произойти с кем и где угодно. Главной проблемой на тот момент стал вопрос: как помочь тем, кто не может сам обратиться за помощью? Но когда в местных газетах появились сообщения о Николь Браун Симпсон и Роне Голдмане, впервые в примечаниях стали упоминаться и места, куда можно обратиться за помощью. Внезапно беспрецедентное количество жертв насилия воспользовалось этой возможностью. Сразу после суда резко возросло число звонков на горячие линии, в убежища и в полицию[30]. О домашнем насилии заговорили на национальном уровне.

Кроме того, дело Симпсона стало боевым кличем для жертв неевропеоидной расы, которые с полным правом задавали вопрос о том, почему привлечь внимание общественности к убийству в результате домашнего насилия стало возможным лишь когда его жертвой стала богатая красивая белая женщина. Ведь цветные женщины подвергались домашнему насилию ничуть не реже, а то и чаще, чем белые женщины; вдобавок они несли бремя расового неравенства. Сегодня эта сторона проблемы как никогда активно обсуж дается в контексте последствий дела Симпсона сообществами коренных американцев, иммигрантов и малопривилегированных групп населения во многом благодаря второму крупному событию, изменившему наше отношение к домашнему насилию: принятию закона об искоренении насилия в отношении женщин.

Этот закон квалифицировал насилие по отношению к близкому партнеру в сферу полномочий правоохранительных органов, которые прежде рассматривали его как частное семейное дело, проблему женщин, а не системы уголовного правосудия. Он впервые был представлен Конгрессу сенатором Джозефом Байденом в 1990 году, но законопроект приняли только осенью 1994 года, через несколько недель после завершения суда над Симпсоном. Так наконец, впервые в истории, города и населенные пункты страны смогли получить федеральное финансирование для решения проблемы домашнего насилия. На эти денежные средства были организованы целевые обучающие программы для служб экстренного реагирования, введены адвокатские ставки, созданы приюты, временное жилье, занятия по противостоянию агрессорам, предоставлена правовая подготовка. Финансирование, обеспеченное этим законом, позволило жертвам насилия не оплачивать анализы по его подтверждению, а также, в случае выселения пострадавшей стороны с места жительства из-за связанных с насилием событий, она могла получить компенсацию и помощь; жертвы с инвалидностью, а также те, кому требуется правовая консультация, были обеспечены необходимой поддержкой. Эти и многие другие системы и услуги, которыми можно пользоваться сейчас, стали прямым итогом принятия Закона об искоренении насилия в отношении женщин. В то время сенатор Байден сообщил Associated Press, что «[домашнее насилие] является преступлением на почве ненависти. Моя цель – дать женщинам все возможности в пределах закона взыскивать компенсацию в рамках не только уголовного, но и гражданского права. Я хочу довести до сведения государства, что гражданское право женщин – право быть в безопасности – находится под угрозой»[31].

Закон об искоренении насилия в отношении женщин необходимо продлевать каждые пять лет. В 2013 году продление было приостановлено, поскольку республиканцы выступили против правоприменения закона к партнерам одного пола, коренным американцам, проживающим в резервациях, и иммигрантам без документов, которые подверглись избиению и пытались подать документы на получение временной визы. После горячих дебатов в Палате общин и в сенате срок действия закона всё же был продлен. Вскоре встанет вопрос о следующем продлении. Американские правозащитники, с которыми я беседовала, остро чувствуют шаткость своей позиции и финансирования, когда глава государства демонстрирует неприкрытую враждебность и сексизм в отношении женщин; более того, около десяти женщин предъявили ему обвинение в приставаниях и посягательствах сексуального характера, а первая жена – в сексуальном насилии (позднее она уточнила, что имела в виду не уголовное преступление, а факт принуждения)[32]. Роб Портер – начальник секретариата Трампа и известный агрессор, продолжал работать в Белом доме, пока средства массовой информации и внешнее давление – но не нравственные побуждения – не заставили президента отправить его в отставку. Мы и правда живем в мире, где право владеть оружием намного весомее права на жизнь. По словам Кит Груелл, пережившей насилие и ставшей активистом движения против него, «последствия слов и действий [Трампа] имеют принципиальное значение для женщин. Мы с ужасающей скоростью несемся вспять».

Не так давно я завтракала с женщиной по имени Линн Розенталь. Она первой заняла должность координатора по связям между Белым домом и агентством против насилия в отношении женщин, должность, которая была введена администрацией Обамы и остается вакантной в течение двух лет правления Трампа. Я спросила ее: если бы не стояла проблема финансирования, и она могла бы делать всё, что считает нужным, имея все необходимые ресурсы, как бы она разрешила проблему домашнего насилия? Она ответила, что создала бы сообщество единомышленников для изучения того, что действительно работает, и вложилась бы во всё. «Можно рассматривать лишь маленькую часть системы и считать, что в ней таится чудодейственное средство. Так люди и стремятся поступать. Если бы мы могли направить усилия в одну сторону, то в какую? Суть в том, что одного направления нет». В этом-то всё и дело: домашнее насилие влияет практически на каждый аспект современной жизни. Но при этом наш всеобщий отказ признать его публично выдает поразительное непонимание его повсеместного присутствия.

Цель книги «Без видимых повреждений» в том, чтобы показать, как домашнее насилие выглядит изнутри. Каждая из трех частей книги посвящена одному глобальному аспекту. В первой части обсуждается самый трудный вопрос: почему жертвы не уходят (Кит Груелл однажды сказала мне: после ограбления банка мы не говорим управляющему: «Нужно перенести банк в другое место»). Жизнь и смерть Мишель Монсон Мозур показывают нам, что мы не осознаем то, что видим, что вопрос «остаться или уйти» не охватывает бессчетные мощнейшие факторы, на которых строятся насильственные отношения.

Вторая часть, возможно, самая сложная для изложения, посвящена глубинному анализу насилия с учетом отношения к нему самих агрессоров. Слишком часто мы игнорировали их взгляды, беседуя исключительно с жертвами, правозащитниками и полицией. В нынешней атмосфере токсичной маскулинности меня волнует вопрос о том, что собой представляет мужчина-агрессор, как он видит себя в обществе и в собственной семье. За годы работы над книгой я вновь и вновь задавалась вопросом, можно ли отучить агрессора быть агрессором. Ответы распадались на три категории: полиция и правозащитники утверждали, что это невозможно, жертвы надеялись на положительный исход, а сами агрессоры утверждали, что это возможно. Этот последний ответ представлялся мне не теорией, а скорее выражением их желания. Самое распространенное в мире утверждение о домашнем насилии – «оскорбленные оскорбляют».

Как оскорбленному человеку вступить в схватку с болью наедине с собой, не отыгрываясь на близких?

В третьей главе я выступаю в поддержку активистов – тех, кто находится на передовой борьбы с домашним насилием и убийствами на его почве, – таких, как Сьюзанн Дубус, Келли Данн и другие. Я говорю о реальных возможных действиях и о людях, которые их предпринимают. Здесь я подробно рассматриваю инициативы по правозащитной деятельности, юридическим и правозащитным мерам, выясняя, как их воспринимает неподготовленный человек.

В книге я обычно называю жертв «она», а правонарушителей – «он». Я не отрицаю того, что мужчины могут быть жертвами, а женщины – правонарушителями, и знаю как об относительной нехватке ресурсов для однополых партнеров, так и о мрачной статистике по домашнему насилию в ЛГБТК-среде. Я рассуждаю в двух направлениях: во-первых, по всем показателям большинство агрессоров всё же мужчины, как и большинство жертв – женщины. Я использую местоимения она/он/они для единообразия изложения. Следует принять во внимание, что когда я пишу «она», имея в виду жертву, или «он», подразумевая агрессора, я осознаю, что любой человек, независимо от пола, может оказаться в одной из этих ролей.

По аналогии с уже сказанным, несмотря на то что стало принято называть жертв домашнего насилия «выжившими», а в некоторых ситуациях – «клиентами», чаще всего я отказываюсь от этих терминов, если не знаю наверняка, что они действительно выжили, то есть смогли выйти из деструктивных отношений и построить новую жизнь для себя и своих семей. Многих собеседников я называю их полными именами или по фамилии, а тех, кто поделился своими историями подробно, то есть в терминах документального жанра, стал «персонажем» – просто по именам.

Наконец, термин «домашнее насилие» долго был предметом разногласий между выжившими и правозащитниками. Присвоение насилию определения «домашнее» несколько смягчает значимость, как бы заставляя думать, что угрозы со стороны члена семьи заслуживают меньше внимания, чем подобные действия со стороны чужого человека. В кругах правозащитников в наше время появился термин «насилие со стороны интимного партнера» или «терроризм интимного партнера». Но и с этим термином есть проблемы, поскольку он как минимум не включает насилие со стороны кого-то, кто партнером не является. Аналогичные ограничения и у термина «супружеское оскорбление». В последнее десятилетие приобрел популярность также термин «частное насилие». И все-таки все эти определения эвфемистичны в том смысле, что они не охватывают всей совокупности факторов: физических, эмоциональных и психологических, которые столь значимы в таких взаимоотношениях. Много лет я пыталась найти наилучший термин, и пока не смогла, хотя мне думается, что понятие «терроризм» наиболее точно описывает взгляд на такие отношения изнутри. И тем не менее поскольку существует коллективное понимание термина, как правило, в книге я использую именно понятия «домашнее насилие» или «частное насилие», если только не цитирую чьи-то слова или если очевидна контекстуальная избыточность, в этих случаях я применяю описанные выше термины.

А теперь вернемся в дом Пола Монсона, в тот предвечерний час. Наша беседа о машинах наконец исчерпала себя, и мы заговорили о том, чего он избегал, о самой сути его неизбывного горя: о дочери и внуках, которых не стало.

Часть I. Конец

Маленькие безумцы

У Пола Монсона дом открытой планировки: гостиная, столовая, кухня. Он рассказывает: «Тут бегали мои внуки. Кристи и Кайл. Как только приезжали, сразу начинали носиться. Летели сломя голову через весь дом, как маленькие безумцы. Кристи и Кайл – дети Роки и Мишель».

Пол родом из Майнота в Северной Дакоте. В Монтану он приехал работать. Его отец умер уже давно. А отчима звали Джил. Сначала тот был фермером, потом – владельцем передвижного парка развлечений. Пол говорит, что отчим «за доллар бы удавился». Мишель обожала дедушку с бабушкой.

«Часто люди думают, что девочкам нравятся парни, похожие на их отцов, – говорит Пол, – но Роки был совсем не таким, как я».

Может быть, Мишель привлекала энергия Роки. Или, может, дело было в том, что, когда они познакомились, она была подростком, а Роки, который выглядел гораздо младше своих двадцати четырех, имел доступ к еще незнакомому ей миру взрослых. Собственное жилье, выпивка, никто ему не указ. Если бы Мишель не забеременела в четырнадцать и не родила Кристи в пятнадцать, если бы Роки не был настолько старше, их связь могла бы пойти по накатанной колее подростковых романов. Эмоции через край, непреодолимое влечение, и, наконец, полное угасание. А потом новая интрижка. «Думаю, он был уже взрослым, хотел остепениться, – говорит Пол, – обзавестись семьей и всё такое».

Пол рассказывает, что они с Мишель почти каждый день обедали вместе. Он работал поблизости и в свой перерыв заходил к дочери, а Роки вряд ли знал об этом. «Я приносил свой обед, и мы вместе смотрели шоу Спрингера по телевизору. Я с ней ладил лучше, чем с остальными дочерями. Даже не знаю почему. И наша симпатия была взаимной».

И тут Пол тянется за стопкой скрепленных резинкой DVD с семейными видео. Говорит, что он заранее переписал их к моему приходу, для меня. Семейные видео. Роки снимал их год за годом и особенно любил записывать совместный отдых на природе, походы, в которые они ходили всей семьей практически каждые выходные. В основном на DVD записи будничной жизни Мишель, Кристи и Кайла, а не особые случаи вроде праздников и дней рождения. Пол говорит, что все их пересмотрел по многу раз. Он искал намеки, что-то, что указало бы на предстоящие события, но остался ни с чем. Типичная семья. Трехлетняя Кристи на диване смотрит мультики. Кайл на берегу ручья с детской удочкой в руке пытается поймать рыбу. Несколько записей со спящей на кровати Мишель: Роки будит ее, окликая по имени. Ничего подозрительного, говорит Пол. Я решилась посмотреть эти видео только через несколько лет после нашей встречи.

Бывшая жена Пола Салли Сжаастад знала о Роки не больше, чем Пол, несмотря на все те годы, что они прожили бок о бок. Дочери Салли и Пола Алисса и Мишель переехали к Полу, когда им было пятнадцать и четырнадцать. Пара развелась задолго до этого – когда Мишель было восемь – и в основном девочки жили с Салли. Но в подростковом возрасте они поняли, что у отца их ждет свобода, которой никогда не допустила бы мать.

Иногда Салли звонила Полу, а он даже понятия не имел, где девочки, или мог сказать, что они в таком-то доме, но когда Салли туда приезжала, их не было на месте. Однажды Пол наобум дал ей адрес дома для мальчиков, которые выпускались из Пайн-Хиллз и проходили подготовку перед тем, как вернуться в общество. Подростки с зависимостями и поведенческими отклонениями. Слишком юные для тюрьмы, но слишком опасные, и для самих себя, и для других, чтобы жить дома. Такие неблагополучные мальчики и населяли Пайн-Хиллз. Салли хорошо знала это место, потому что участвовала в программе профессиональной реабилитации от штата Монтана; она помогала людям с ограниченными возможностями, искала для них работу.

В тот вечер разъяренная Салли подъехала к этому дому в поисках Мишель, которой тогда было всего тринадцать или четырнадцать. Салли поговорила с каким-то мужчиной, и он подтвердил, что Мишель была здесь, но уехала с парнем по имени Коди. Салли взвилась. «Моей дочери, – сказала она, – запрещено здесь появляться. Запрещено». Через три часа Мишель вернулась.

В другой раз Салли подъехала к дому Пола и заметила припаркованный зеленый хетчбэк. Эту машину она видела впервые. Салли постучала, но никто не ответил. Однако она уловила движение в доме и постучала громче. Ответа не последовало. Она ушла и вернулась чуть позже. Никакого эффекта. Тогда Салли прокричала через дверную щель, что если ответа не будет, она вызовет полицию. Это сработало. Мишель открыла. С ней был парень со спадающими каскадом спутанными волосами, в футболке и джинсах. Парень с такой мощной челюстью, что казалось, будто он всю жизнь только и делал, что стискивал зубы. А еще у него были пухлые губы и ямки от прыщей на щеках. Так Салли познакомилась с Роки. Он казался скромным и старательно избегал зрительного контакта. Салли велела ему уйти и не приходить, когда Пола нет дома. Роки пробормотал, что и так уже уходит.

Позже Салли сказала Полу, что этот парень слишком взрослый для Мишель. Она не знала, сколько ему лет, но любой парень, достаточно взрослый для того, чтобы иметь собственную машину, слишком взрослый для четырнадцатилетней Мишель. Салли думала, что они с Полом решили эту проблему. Думала, с Роки покончено. Она не могла и представить себе, что дочь ее не послушает; Салли все еще считала Мишель маленькой девочкой, которая без напоминаний выполняла работу по дому и никогда не прогуливала школу. Мишель всегда была послушной. И когда настало время взрослеть, – а это случилось гораздо раньше, чем всем им хотелось бы, – она повзрослела. Стала самостоятельной, словно по щелчку. Подростком ей побыть практически не довелось.

Ростом Роки был где-то метр семьдесят; жилистый, нервный, тревожный и энергичный. Впрочем, члены его семьи описывают Роки немного иначе: тихий и даже отрешенный, но скромный. Перед тем, как застрелиться, он взял диски, сложил их в сумку и убрал в гараж. Он хотел убедиться, что с ними всё будет в порядке. Со свидетельством, что они были счастливой американской семьей. Если бы всё произошло так, как он спланировал, то, возможно, сохранилась бы именно эта история. Великая американская трагедия. Он написал послание у себя на предплечьях. Его никто не должен был увидеть, и никто не помнит, что именно там было сказано. Что-то вроде «я заслужил гореть в аду».

Пол говорит, что вмятины на входной двери дома остались с тех пор, как Роки пытался выбить ее, чтобы добраться до Мишель. Но тогда никто не счел этот поступок жестоким и тем более опасным. Это тот род жестокости, который сложно зафиксировать, когда становишься его свидетелем, но в обратной перспективе всё становится абсолютно очевидно – именно так и выглядит домашнее насилие. Не только Пол не смог разглядеть последствий этого случая. Но представьте, что у входной двери дома Пола не Роки: какой-то мужчина колотит в дверь, пинает ее и орет на женщину внутри. Представьте, что это незнакомец. Разве тогда вы не вызвали бы полицию? Разве тогда вы бы не вмешались, чтобы дать отпор? Но когда речь заходит о людях, которых мы знаем, о людях, которых мы привыкли видеть в другой роли – об отцах, братьях, сыновьях, матерях, и т. д. – мы не понимаем, что становимся свидетелями насилия. Сейчас Пол говорит, что он бы вмешался, сделал бы что-нибудь. Сам свершил бы правосудие. Так принято в Монтане, с ее либертарианской, индивидуалистической культурой. Он не доверяет системе. Не думает, что полиция сделала хоть что-то, чтобы спасти его дочь. Как, впрочем, и прокурор. «Я расскажу, как это делается в Монтане», – говорит Пол. Когда он запросил информацию о вскрытии тел, следователь ответил, что может предоставить данные только о кровных родственниках Пола. Мишель, Кристи, Кайле. Но не Роки. А запрос Гордона Мозура, отца Роки, удовлетворили без нареканий. И он получил результаты всех четырех вскрытий. «Считается, что всё принадлежит мужчине, – говорит Пол, – патриархат устанавливает правила». Пол качает головой. «Чем больше думаешь об этом, тем больше это бесит», – говорит он. Пол достает коричневую папку-гармошку и показывает те результаты вскрытия, которые ему удалось получить. В акте Кайла указано следующее: «Одежда на теле поступившего… мальчика пропитана кровью». Следователь написал, что незадолго до смерти умерший употреблял в пищу мармелад. В акте Кристи сказано, что у нее обнаружено огнестрельное ранение «со следами пороховых зерен». Ее сердце весило 180 граммов.

Я указываю на наградную доску на стене гостиной. На огромной белой стене она выглядит немного неуместно и одиноко. На доске выгравирована дата, когда Мишель окончила школу. Старшая школа Биллингс, выпуск 1997 года. К тому времени Мишель уже жила с Роки, и у нее было двое детей младше трех лет, но тем не менее она закончила школу в срок. Мишель родила Кайла через год после Кристи. Девушка перевелась в школу для, как сказал Пол, «детей, у которых уже были свои дети», примерно в шести кварталах от прежней школы. Каждую зиму, а в Монтане они суровые, Мишель толкала коляску с обоими детьми вверх по холму. «Я видел, как она это делала, и думаю, это многое о ней говорит». Именно этого момента Пол и боялся. Он склонил голову. Теперь наградная доска у него в руках. Он встал, снял ее со стены, и качает, словно ребенка. Одной рукой Пол с нежностью стирает с доски пыль. Его пальцы пробегают по металлической поверхности, а на глаза наворачиваются слезы. Он глубоко вдыхает, пытаясь совладать с собой. Именно поэтому родители погибших детей, особенно отцы, со мной не разговаривают. Они хотят избежать этого самого момента.

Салли Сжаастад не такая. За несколько лет я провела наедине с ней много часов. Салли хранит память о дочери, говоря о ней, пересказывая и вспоминая всё, что только может. Хранит все вещи Мишель и внуков: письма и рисунки, которые дети дарили по праздникам, записки от Мишель, когда она сама была ребенком, вырезки из местных газет с материалами об убийстве. Салли проезжает мимо школы, в которую ходили Кристи и Кайл, школы, на территории которой установлена мемориальная скамейка с их именами. Салли говорит, что, узнав об убийстве, состарилась за одну ночь, за четыре месяца набрала восемь килограмм, измучилась и как будто согнулась. На фотографии, сделанной еще при жизни ее дочери, я не узнала Салли даже после того, как она показала на себя пальцем. По моим наблюдениям, столкнувшись с непереносимой трагедией, женщины часто говорят не переставая, а мужчины, наоборот, молчат. Вокруг Салли – вихрь воспоминаний, похожий на огромное гнездо; Пол несет свои воспоминания в себе, словно камни.

Салли всегда казалось, что Мишель была слишком ответственной для своего возраста. Она стригла газон, мыла посуду, пылесосила ковер – и всё это по собственной инициативе. В год, когда Мишель с сестрами продавала сахарную вату и проверяла билеты в детском парке развлечений «Ландерс», она положила заработанные двадцать долларов в конверт с открыткой, на которой написала, что это для мамы, чтобы помочь ей с продуктами и другими расходами. Когда Салли открыла конверт, она разрыдалась.

«[Мишель] ничего не стоило бросить [школу]», – говорит Пол. Тихим, как будто надорванным голосом. Он вытирает глаза тыльной стороной ладони. «Я не обрадовался, когда Мишель забеременела, но я гордился тем, что она закончила школу. Она не сдалась».

Для женщин, подобных Мишель Монсон Мозур, характерно такое упорство. Решительность и стремление любым способом сохранить жизнь себе и детям. Эти женщины не бросают. Они терпят издевательства мужей, потому что понимают нечто, чего большинство не может взять в толк; изнанку, нечто, существующее вопреки логике: как бы опасно ни было дома, практически всегда уйти – гораздо опаснее. Многие из них планируют развод, как это делала Мишель. Они остаются. Они выжидают. Они охраняют детей. Они хладнокровно балансируют на передовой. Бдительные и терпеливые, всё время ищущие лазейку, чтобы ускользнуть, не пострадав. Столько, сколько это возможно.

Сестры не разлей вода

Впервые Мишель и Роки встретились в будний день после школы, в доме, где тусовалась компания подростков. У Алиссы была лучшая подруга Джессика, она-то и сошлась с Роки сначала. Вместе они пробыли пару недель, может быть месяц. Алисса даже не обратила внимания на этого незнакомца с пушистой копной волос. Уже позже, когда Мишель рассказала о своих чувствах к Роки, Алисса смогла его вспомнить, и то с трудом. Мускулистый, лицо в мелких оспинках. Волосы каскадом спадают на плечи. Девчонки считали его симпатичным. Смешным.

Алисса рассказала, что Мишель сразу же влюбилась в Роки. Он казался дружелюбным, надежным. Был старше Мишель на десять лет, и год провел в техасской тюрьме за незаконное хранение наркотиков, но это ее не заботило. Ведь он работал, жил отдельно. Мишель зацепило то, что ею заинтересовался парень постарше. Значит, никакой родительской опеки. Значит, свобода.

Изначально именно желание быть свободнее подтолкнуло сестер переехать к отцу. Пол был неразговорчив, держал при себе свои мысли и чувства. Постоянно что-то просчитывал, прокручивал в голове, осмыслял. Частенько выпивал. Как и большинство мужчин. Особенно в Монтане, где термин «свой парень» так же распространен, как майские снежные бури, и им можно описать любого мужчину, от ковбоя и до адвоката, главное, чтобы он периодически закладывал за воротник, умел держать ружье и был не дурак порыбачить. Роки был «своим парнем». Большинство парней, с которыми тогда общались Алисса, Мишель и Мелани, были такими.

Роки и Мишель встретились в доме семейной пары, с ребенком которых сидела Джессика. Биллингс, как пласт горной породы, – всех объединяют родственные или дружеские связи. Все знают друг друга или друг о друге. В том доме был бильярдный стол и гараж, где иногда собирались подростки. Роки подъехал к дому, Мишель его увидела, и, наверное, это отозвалось бабочками у нее в животе, потому что они практически сразу же стали встречаться. Два-три дня – и всё, говорит Алисса. Они были без ума друг от друга уже к концу первой недели знакомства.

Когда Мишель рассказала матери, что беременна, Салли хотела подать на Роки в суд за половую связь с лицом, не достигшим совершеннолетия. Она и поверить не могла, что мужчина в его возрасте свяжется с девочкой вроде Мишель. Он вообще нормальный? Но Мишель кричала, что убежит с Роки и ребенком, если мать хотя бы одной ногой ступит в полицейский участок. Это потрясло Салли до глубины души. Неужели Мишель правда убежит? Навсегда? Как же она защитит дочь, если ее даже не сможет найти? Если она окажется где-то там, в большом мире, с новорожденным ребенком на руках, недостаточно взрослая даже для того, чтобы водить машину?

В конце концов Салли обратилась к психологу, и ей посоветовали выждать, принять ситуацию насколько это возможно, и постараться поддерживать Мишель. А Роки она надоест. Салли помнит, как психолог говорил: «Ему не понравится, что его девушка не может вместе с ним даже в бар сходить». К моменту убийства Мишель побывала в баре один раз за всю свою жизнь. Она ни разу не ездила в отпуск с подругой. Друзья никогда не приходили к ней в гости. Мишель не числилась в книжном клубе, не ходила на йогу или в клуб молодых матерей. Она не была частью чего-либо большего. Роки был ее миром.

Алисса думает, что, может быть, Роки так сильно зацепил Мишель потому, что когда они познакомились, Алисса и сама встречалась с парнем постарше. Алисса и Мишель были неразлучны. Всегда. Даже в ясельном возрасте. На семейных видео они всегда рядом. Сестры не разлей вода. Смеются, устраивают кучу-малу перед полосатым диваном в гостиной. В день, когда Алисса научилась кататься на двухколесном велосипеде, Мишель сидела на траве и смотрела, как сестра, вихляя, едет по тротуару на розовом велосипеде с белой корзиной на руле. Алисса исчезает из кадра, а затем возвращается, и едет уже увереннее, с гордой улыбкой. Останавливается, теряет опору и падает, ударяясь задом о педаль. Салли подхватывает на руки кричащую дочь.

Следующий кадр: теперь поедет Мишель на своем серебристом двухколесном велосипеде с удлиненным красным седлом. Она скользит по тому же тротуару, а потом возвращается и, возвращаясь, машет рукой. Управляясь с велосипедом одной рукой – другая поднята высоко над головой – Мишель машет отцу и улыбается широкой, победоносной улыбкой-полумесяцем.

Все три сестры были очень близки. У младшей из них, Мелани, диагностировали СДВГ, и после развода ей было сложнее всего. Она кричала, пиналась, ее накрывали приступы ярости. Салли уделяла Мелани повышенное внимание, так что Мишель и Алисса были предоставлены сами себе. Они укладывали челки, красились помадой и тушью и слушали Aerosmith и AC/DC. Тогда Мишель запала на Стивена Тайлера. Сестры зависали в парке Пайонир или Норт-парке. Иногда гуляли к Римс – месту, где, окаймляя Биллингс, выходят на поверхность пласты песчаника, которым восемьдесят миллионов лет. В Римс стекались любители всех видов пешего туризма, собаководы и строптивые подростки. На рассвете и закате Римс излучает пылающую красоту, как красные скалы Седоны. С Римс открывается вид на долину Биллингс и за горизонт. Это воплощенные миллионы лет, бесстрастные волны уходящего времени.

Но с Римс связывают и другие явления. Почти каждый год там находят тело: кто-то совершает самоубийство, кто-то получает ранение или оказывается застрелен при попытке скрыться от полиции, кто-то падает с утеса Сакрифайс – известняковой скалы, которая выступает над рекой Йеллоустоун и в высшей точке над обрывом достигает ста пятидесяти метров. Легенда гласит, что двое воинов народа Кроу сбросились с этого обрыва, после того как вернулись в родное поселение и обнаружили, что оспа уничтожила всех их сородичей; в честь этого события назвали скалу Сакрифайс (Жертвенный утес)[33]. Римс – самая известная достопримечательность Биллингса, место обитания сурков, чернохвостых оленей, соколов, летучих мышей, ястребов и нескольких видов змей, включая западного гремучника, ядовитого, с ромбовидным узором на спине. Однажды Роки принес такую змею в дом, где жил с Мишель и их общими детьми.

Что у него внутри

Роки был таким же неразговорчивым, как и Мишель. На тусовках и с новыми людьми. Он был неуравновешенным и строптивым, но природу обожал: рыбалка, походы. В этом он был похож на отца. А на деле, во всем: любовь к отдыху на открытом воздухе, неразговорчивость, даже его настоящее имя – Гордон – такое же, как у отца. Прозвище, в честь боксера Рокки Морчиано, Роки тоже получил от отца, когда был еще ребенком.

Роки был старшим из троих детей Гордона и его первой жены Линды. Они жили в городе Колумбус, штат Огайо. Младшего брата Роки звали Майк, а младшую сестру – Келли. Они ладили, но были не слишком близки. Дрались, проводили время вместе, игнорировали и защищали друг друга. Майк и Келли брали пример со старшего брата.

Гордон говорит, что в другое время, в другом веке он, вероятнее всего, никогда бы не женился на Линде. Он четыре года отслужил в ВВС, а вернувшись попал в самый разгар американской сексуальной революции. «Я думал, что умер и очутился в раю», – поделился со мной Гордон. Он сказал это с каменным лицом, не выражающим удовольствия или ностальгии. Гордон нашел девушку, она забеременела, и он забыл о сексуальной революции. Пришел в чувства, снова стал обязательным и благородным, и решил, что правильный поступок – жениться на девушке, которая ждет от тебя ребенка. «Ее родители говорили, что ребенку нужен отец. На это сейчас отвечают: ну так он и есть у ребенка, подумаешь! Но я взял ответственность на себя и женился». Не то чтобы Гордон не хотел детей. Он любил всех троих. Любил Роки, даже когда тот стал настоящим наказанием.

Когда Гордон и Линда развелись, она отдала ему полное право опеки над всеми тремя детьми. Вскоре после расставания с Линдой Гордон начал новые отношения с коллегой. Ее звали Сара (Линда не хотела говорить это на запись, но утверждала, что Гордон и Сара начали встречаться еще до развода). Так у Сары появилось трое детей. Она их вырастила.

Она их любила и, конечно, воспитывала. Сара рассказала мне, что как-то раз, когда они еще жили в Колумбусе, Роки и Майк поссорились в гостиной. По словам Сары, Роки упорно доводил Майка, пока тот не взорвался. «Майку за это прилетело, и я сказала Гордону: это не Майк виноват, а Роки» – рассказывает Сара. Майк был очень вздорным. Он кричал, но подстрекал его к этому Роки. «Из-за затей Роки остальные вечно влипали в истории», – говорит она.

Гордон и Сара поженились в Огайо и через два дня переехали с детьми в Монтану, где Гордон заранее нашел новую работу. Супруги не предупредили детей. И Линду не предупредили. Сейчас они думают, что стоило обсудить это с детьми, как-то смягчить ситуацию. Дать им время свыкнуться с предстоящим переездом, посмотреть дом заранее. «Пожалуй, это было не лучшим решением», – говорит Сара. По словам Линды, чтобы их найти, ей пришлось нанять частного детектива. Гордон говорит, что она нашла их практически сразу – его новый начальник приятельствовал с его прежними коллегами. Но письма и открытки от Линды приходили нерегулярно, и дети вновь встретились с матерью только через пять лет после переезда.

«Все эти мысли, что приходят в голову, потому что, ну вы знаете – “мужчины с Марса”, – но мне всегда казалось, что есть что-то такое, что я мог бы сделать, и это спасло бы моих внуков, – говорит Гордон, – я всё время возвращаюсь мыслями к разводу. Не может же быть так, что он не влияет на детей. Но ведь каждый год случается столько разводов, и в них вовлечены миллионы детей!»

Хотя у детей Гордона всегда были проблемы с учебой, после переезда Гордон и Сара поняли, что дети отстают гораздо сильнее, чем они предполагали, и наняли репетиторов; но несмотря на это, успеваемость детей не улучшилась. Все трое не закончили школу. Гордон утверждает, что Линда сажала их перед телевизором или таскала везде с собой: по магазинам, и везде, куда она ходила. «Вместо того, чтобы учить их азбуке и всему остальному; так что у детей всего этого не было», – говорит Гордон. Конечно, в беседе со мной Линда вспоминала всё по-другому. Гордон признает, что он был из тех отцов, которые избегают конфликтов, а не разрешают их. Даже Сара говорит, что он никогда не выказывает никаких эмоций, пока «по телевизору не покажут какую-нибудь политическую программу. И вот тогда у дома реально крышу сносит. Но если речь о нашей жизни, наших детях, ему все по барабану. Никакой реакции, – рассказывает Сара – отчасти, дело в эпохе, в которую он вырос».

«Я – мастер избегания», – говорит Гордон.

Практически сразу после переезда у Роки начались проблемы. В свои двенадцать он напивался до беспамятства и пристрастился к мелкому воровству. Воровал кассеты с записями любимых групп: Aerosmith, Black Sabbath. Как-то раз украл велосипед. Когда Сара находила бутылки из-под Mad Dog 20/20 в кустах за забором на заднем дворе, она знала, что их туда закинул Роки. Когда Майк вел себя агрессивно, Роки был пассивен. К седьмому классу Сара и Гордон знали, что ему нужна помощь.

Они отправили его в Пайн-Хиллз, дом для мальчиков с поведенческими отклонениями. Там он ходил к психологу. По словам Гордона, специалисты, врачи и учителя, сконцентрировали внимание на разводе. Как будто именно развод виной всему, что пошло не так: тому, что Роки пустился во все тяжкие, тому, что он напивался так, что, по словам Сары, у него вываливался язык и закатывались глаза. Но Гордон думал: быть того не может! Когда мы развелись, скандалы закончились. Разве это плохо? Как-то на сеансе семейной психотерапии врач спросил Роки, не грустит ли он из-за ухода матери, и мальчик сказал: «Нет. Стало лучше». Сара повернулась к нему и спросила, правда ли он так считает, а Роки ответил: «Да, когда она ушла, стало лучше, потому что мы начали больше времени проводить [с папой], а их ужасные ссоры прекратились».

Даже если дело в разводе и неожиданном переезде, если именно в них причина ситуации с Роки, как же излечить нанесенные ему раны? Терапия. Стационарное лечение. Разве не в этом заключалась миссия Пайн-Хиллз? Исправить их сына? Какая разница, в чем источник его боли и злости? Что заставило его напиваться до потери сознания в тринадцать, четырнадцать лет? Заставило его красть всё, что попадалось под руку? Соглашаться с оговоренными правилами о комендантском часе и алкоголе, а потом нарушать их снова и снова, как будто он не должен ни перед кем отчитываться? Иногда Саре казалось, что Роки родился бессовестным. Он мог быть обаятельным, а мог включить манипулятора, быть милым или лицемерить, мог веселить или отмалчиваться. Гордон вспоминает слова одного из наркологов о Роки: «Что бы он ни держал в себе, он это не отпустит».

Сара говорит, что Роки не доверял женщинам. Они ему не слишком нравились. «Я думаю, когда Линда все-таки ушла, они об этом особенно не разговаривали. Гордон и дети. Линда и дети. Я думаю, это наверняка повлияло на Роки, ведь он был первенцем и любимцем Гордона», – говорит Сара. Затем она упоминает переезд, внезапный отъезд из Огайо в Монтану. «Когда мы все уехали, почему [мы] не говорили об этом?» Сейчас это кажется ей невероятным. Чего они боялись? «Невероятно» – неподходящее слово, подходящего просто нет. Почему они не обсудили это? Всё это? Как семья? Сейчас, под ретроспективным взглядом на тот ужас, в котором они живут, Сара и Гордон поражаются тому, как они могли когда-либо считать, что открытый, честный разговор о такой распространенной вещи в наши дни, как развод, новый брак или переезд в другой штат, настолько труден, что лучше промолчать? Может быть, эта беседа дала бы Роки ответы, в которых он нуждался? Может быть, этот разговор смог бы как-то облегчить его боль?

И Сара, и Гордон говорят, что Роки так и не повзрослел. Когда Мишель вошла в его жизнь, она была очень молода, но став матерью, она его переросла. «Он просто не мог этого понять, – рассказывает Гордон, – она выросла, а он нет. И, по правде говоря, чем больше узнаешь…» Гордон замолкает. Думает о том, подорвало ли раннее употребление наркотиков и алкоголя эмоциональное развитие Роки.

Сейчас Сара и Гордон живут именно так. В бесконечной, замкнутой петле поиска вариантов возможных действий в прошлом. Это наследие убийств на почве домашнего насилия, травма, которая оставляет отпечаток на многих поколениях семьи. Что мы упустили?

Сара и Гордон даже толком не могут оплакивать убитых, мысленно всё время возвращаясь к тому, что Мишель, Крис ти и Кайл должны и сейчас быть здесь. Кристи как раз заканчивает колледж, а Кайл, наверное, выбирает основную дисциплину. Или, может быть, рыбачит со стареющим отцом. Мишель в халате медсестры склоняется над новорожденным. Саре и Гордону не скрыться от того, что сделал Роки. От его последнего действия, которое полностью затмило всё то, кем он был, всё то хорошее, что было в нем.

Сара сказала мне, что как-то раз на одном из выездов на природу, примерно за год до происшествия, она почувствовала невероятное облегчение и благодарность за то, что их семья не распалась. Эти ужасные, хаотичные подростковые годы, когда Роки был в Пайн-Хилз, а позже – в техасской тюрьме, а Майк отбился от рук и постоянно ввязывался в драки. «Ну наконец-то, наконец-то, – думала Сара, – мы стали нормальной семьей». Но эта мысль не задерживается надолго. Любое воспоминание о том времени автоматически отзывается тягостным ощущением потери. Они ведь что-то упустили, – что-то, что, вероятно, происходило прямо у них под носом.

Они не виноваты.

Умом они это понимают.

Но чувствуют совсем иначе.

«Тебе просто не хочется больше жить, – говорит Гордон, – но выбора нет».

Они живут в состоянии безысходной скорби. В своеобразном эмоциональном чистилище. Сара и Гордон знают, что не одиноки в своей грусти, в своей ярости, но уверены, что одиноки в своей вине. Семья Мишель тоже несет этот груз. Ярость, грусть и, самое главное, – невероятную, тяжкую ношу вины. Что мы упустили?

Но нельзя упустить то, чего не ожидаешь.

Сара вспоминает, что когда Роки впервые привел Мишель домой, она была такой же неразговорчивой, как и он сам. «Но оказалась совсем другой», – замечает Сара. Ее неразговорчивость отличалась от неразговорчивости Роки: «Мишель много рассуждала о том, что окружающие всегда считают неразговорчивых людей глупыми. Она знала, что и о ней так тоже думали, но если не считала, что что-то стоит обсуждать, то молчала и слушала».

В первое время Мишель редко заезжала к родителям мужа, потому что у Роки был свой трейлер в Локвуде. Но Сара и Гордон с самого начала поняли, что Роки настроен серьезно. Когда Мишель забеременела, они узнали, сколько ей лет на самом деле, и были просто вне себя. Сара помнит, как она сказала Роки, что если родители Мишель подадут в суд, «мы тебя не сдадим, но и выгораживать не станем».

Мишель узнала, что беременна, в сентябре 1993 года, в день, когда ей исполнилось пятнадцать. Срок рождения ребенка – Кристи – поставили на апрель. Салли рвала и метала. Она винила Роки в том, что он связался с четырнадцатилетней. Винила родителей Роки. Винила себя. Но проблемы всё это не решало. Мишель сказала, что Роки – отличный парень. Ему просто нужно дать шанс, узнать его так же хорошо, как знает его она.

В декабре 1993 года Салли повезла всех троих дочерей на каникулы в город Майнот в Северной Дакоте. У Мишель заболела спина, и они решили, что дело в восьмичасовой поездке в машине. Но потом Мишель стошнило, она не могла есть, и у нее начался жар. Салли испугалась. Ее дочь была только на шестом месяце беременности.

Когда они вернулись из Майнот, Салли отвезла Мишель в больницу и сказала медсестрам в приемном покое, что у дочери начались схватки. «Я родила троих. И я понимала, в чем опасность таких ранних родов для Мишель», – говорит Салли. Но прежде чем кто-нибудь зашел оценить состояние Мишель, прошло много часов. Салли казалось, что доктора не воспринимали Мишель всерьез, потому что сочли ее очередной нерадивой несовершеннолетней матерью. Это ее просто взбесило. Следующие две недели Мишель провела между палатой и реанимацией.

Медработники слишком поздно поняли, что Мишель действительно рожает. Процесс было не остановить. Никто не знал, мертвым или живым родится ребенок. Салли овладел страх. За дочь, за внука. Когда ребенок родился, это была девочка с такими крошечными и неразвитыми легкими, что ее поместили в отделение реанимации и интенсивной терапии, и никто не знал, проживет ли она хотя бы ночь, не говоря уже о неделе, месяце, целой жизни. Ее назвали Кристи Линн. И дали фамилию Роки – Мозур. Кристи была точной копией своей молодой матери: бледная девочка с точеной верхней губой и ищущим взглядом.

Родившись, Кристи была размером с чашку. И каждый день, каждый час, пока медсестры ухаживали за крошкой, закачивали воздух ей в легкие, следили за ее состоянием, разговаривали с ней, Мишель была рядом. Молодой матери казалось, что Кристи жива не благодаря медицинскому оборудованию, докторам или ей самой, а благодаря медсестрам. Они творили чудеса. Кристи провела в больнице много месяцев. Собственно говоря, она оставалась там до изначально ожидаемой даты родов, и только тогда ее, всё еще подключенную к аппарату искусственной вентиляции легких, разрешили забрать и перенести в комнату Мишель на втором этаже дома Салли, под их ответственность. Роки был с ними каждый день, надо отдать ему должное. Он приезжал; он звонил. Салли не разрешила ему жить с ними, но позволяла приходить каждый день, на весь день. Преданный, взволнованный, пытающийся помочь, чем только может, он всё еще не нравился Салли, но она уважала его преданность. И, кажется, Мишель и Роки были влюблены друг в друга и в своего новорожденного ребенка.

Папа всегда выживает

Как-то раз в июле 1992 – го года, когда Кристи исполнилось шесть месяцев, Салли вернулась с работы и нашла записку от Мишель. Мишель писала матери, что они с Роки и Кристи должны попытаться стать «настоящей семьей». Сказала, что ради дочери хочет дать новой семье шанс. Писала, что переезжает в крошечный трейлер Роки и будет жить там. Потрясенная Салли рассказала об этом Полу. Конечно, они не могли заставить Мишель вернуться. Всё, что было в их силах – это попытаться поддерживать дочь, дать ей понять, что они всегда готовы прийти на помощь.

Полу было больно думать, что они все станут жить в этом крохотном трейлере. «Если развести руки в стороны, они касались стен», – говорит Пол. Поэтому он купил участок земли на окраине Биллингса и построил себе новый дом, тот самый, в котором я встретилась с ним. Дом с покрытой вмятинами входной дверью. Когда Пол переехал, он стал сдавать старое жилье в аренду Роки и Мишель, и они смогли съехать из безотрадного трейлера.

Мишель сдержала слово. Начав оставлять Кристи в «Раннем старте молодых семей» – детском саду для школьников, которые уже обзавелись детьми, – она вернулась к учебе. К удивлению домашних, чуть больше чем через год после рождения Кристи она снова забеременела и родила Кайла. И Мишель, хоть ей не было и восемнадцати, справилась с двумя грудными детьми. В те годы Пол иногда видел, как посреди суровой биллингсовской зимы она, одновременно толкая коляску с Кристи и неся Кайла в слинге, преодолевает три с половиной километра, чтобы добраться до «Раннего старта». Мишель ни разу не попросила о помощи. По прошествии некоторого времени, чтобы дочь могла ездить в школу, Пол купил ей подержанную машину. И школу Мишель окончила в срок.

Денег не хватало. Когда Мишель и Роки познакомились, он работал в сейсмической бригаде и постоянно мотался по западным штатам. Иногда приходилось работать по двадцать часов в сутки, семь дней в неделю и далеко от Биллингса, так что Роки уволился, потому что не хотел надолго оставлять семью. Постоянной работы у него не было, его быстро увольняли по разным причинам. Он работал на строительстве, был кровельщиком. В основном это был тяжелый физический труд, за который толком не платили. Мишель сказала, что хочет вносить вклад в семейный бюджет; ей пришла идея работать горничной в мотеле всего в полукилометре от дома. Так близко, что она сможет метнуться домой, если что-то понадобится детям, и даже машина не нужна. Но Роки пришел в ярость, сказал, что не позволит матери своих детей спать с постояльцами мотеля. Он разозлился так сильно, что Мишель позвонила Алиссе и попросила ее приехать, побыть в доме в знак солидарности с сестрой. По словам Алиссы, Роки был на взводе вопреки всякому здравому смыслу, метался туда-сюда, возмущенный тем, что Мишель вообще могла прийти в голову такая идея. Это был последний раз, когда Мишель заговаривала о работе вне дома.

Контроль, исходящий от Роки, разрастался медленно и начался с мелочей, большинство из которых вполне легальны (хотя со временем Роки стал следить за Мишель, подвергнув ее сталкингу, который нередко является одной из составляющих насильственного контроля. Сталкинг признан преступлением во всех штатах, но предъявить уголовное обвинение за это можно только в двух третях из них, и только если это преступление совершается не в первый раз)[34]. По словам Салли и Алиссы, за первые пару лет стало ясно, что Роки контролировал не только работу Мишель. Он не разрешал ей краситься, звать друзей в гости. Настаивал на совместных поездках за город практически каждые выходные, если позволяла погода. Мишель никогда не появлялась на людях без него. Эван Старк, автор книги «Контроль через принуждение: как мужчины загоняют женщин в ловушку личной жизни» ввел в оборот выражение «контроль через принуждение» для описания способов, которые может использовать абьюзер, чтобы доминировать над жертвой и контролировать каждый аспект ее жизни, при этом ни разу не прибегнув к рукоприкладству. Согласно исследованию Старка, в 20 % отношений, в которых присутствует домашнее насилие, может вообще не быть насилия физического. В написанной в 2016 году статье Абби Эллин для New York Times эта мысль сформулирована следующим образом: «Для жертвы контроля через принуждение угроза может казаться проявлением любви, особенно на раннем этапе отношений, или когда она чувствует себя особенно уязвимой»[35]. Особенно уязвимой, как девочка-подросток, которую соблазняет взрослый мужчина. Особенно уязвимой, как молодая мать без средств к существованию.

В 2012 году Старк написал статью, в которой доказывал необходимость принятия законов по защите жертв от подобного поведения: «Большинство тактик, используемых для контроля через принуждение, не являются незаконными, так как отсутствует состав преступления, их редко соотносят с насилием, и они практически никогда не становятся причиной для правового вмешательства». Старк отдельно выделил такие тактики, как наблюдение и контроль за регулярными бытовыми действиями, особенно теми, которые традиционно ассоциируются с женщинами – воспитание детей, ведение домашнего хозяйства и секс. Контроль варьируется в «диапазоне, – пишет Старк, – от доступа женщин к деньгам, еде и транспорту, до того, как они одеваются, убирают, готовят или занимаются сексом»[36]. Существующей судебной практикой США совершенно не учитывается абсолютное опустошение человека, находящегося в такой ситуации, потеря свободы, которая со временем неминуемо ведет к потере себя. Активистка из Северной Каролины Кит Груелл называет таких жертв «пассивными заложниками» в своих собственных домах. Старк настаивает на том, чтобы мы принимали во внимание не только физические травмы как признак крайней формы домашнего насилия; по его мнению, такие женщины, как Мишель – пленницы. Люди в подобных ситуациях рассказывают о том, как их сожители контролировали то, как они выглядят, что едят, во что одеваются и с кем общаются. На протяжении многих лет абьюзер медленно отрезал все возможные пути к отступлению – семью, друзей, сообщества – которые когда-либо были у жертв. И в конечном счете контроль через принуждение заключается в том, чтобы полностью лишить человека свободы.

Старк внес решающий вклад в разработку закона о контроле через принуждение, который в 2015 году был принят в Великобритании: в соответствии с этим законом подобные действия караются тюремным заключением на срок до пяти лет[37]. Во Франции также существует отдельный уголовный закон для урегулирования преступлений, связанных с «психологическим насилием». В Соединенных Штатах такого закона нет.

Алисса помнит, как однажды вечером подвозила сестру. Это было после рождения Кристи, но до того, как Мишель забеременела во второй раз. Алисса думает, что Мишель тогда было около шестнадцати. Внезапно сзади на огромной скорости вырулил Роки, резко развернувшись так, что оказался со стороны водителя и начал движение против встречного потока машин. Он орал на Мишель в открытое окно.

Теперь Алиссу мучает вопрос: «Почему он не умер? Он постоянно ввязывался в какие-то безумные, лихацкие затеи вроде этой, а ему хоть бы что». Роки прыгал в озера с отвесных скал, проходил по ненадежным бревнам над шестиметровой пропастью, употреблял мет, но ничего никогда не ломал, даже не чихнул ни разу. Как будто какие-то внешние силы оберегали его от опасности. Как будто он был сильнее любой возможной угрозы. И он всеми доступными способами показывал Мишель, что скорее пожертвует собственной жизнью, чем рискнет потерять контроль над женой.

Еще один неотъемлемый элемент контроля через принуждение – изоляция жертвы от ее семьи. Часто эта изоляция не имеет никакого отношения к географии. После первого дня рождения Кристи, когда Гордон подарил Роки видеокамеру, члены семьи Мишель практически не появляются на записях. Роки снимал, как дети играют на заднем дворе или в Рождество открывают подарки у Сары и Гордона в гостях. Снимал совместные выезды за город с детьми и Мишель. Иногда на видео появляется дочь Майка – старшая двоюродная сестра Кристи и Кайла. Но семья Мишель? Если судить по видео, можно подумать, что Мишель появилась из ниоткуда, ни от кого. Салли редко видела Мишель в праздники, хотя они жили в нескольких минутах друг от друга. По словам Салли, Роки раздражали ее визиты, и он часто не разрешал Кристи и Кайлу оставаться на ночь у бабушки (они называли ее «Бугга»). Однажды Салли забежала на минутку, а Мишель сказала ей: «Мам, тебе надо жить своей жизнью и пореже к нам заходить».

После этого Салли чувствовала себя не в своей тарелке. Сначала она была слишком ошарашена комментарием, чтобы проанализировать ситуацию и понять, что именно так ее расстроило. Салли понимала, что у Мишель своя жизнь и своя семья, но ведь они с дочерью всегда были близки. Даже в тот неспокойный год первой беременности Мишель обратилась за помощью именно к Салли. Тогда Салли не приходило в голову, что на самом деле не Мишель сказала ей приходить пореже, хотя эти слова и исходили из уст Мишель. Но сам посыл фразы! «Это говорила не Мишель», – сказала Салли. По крайней мере, совсем не та Мишель, которую она воспитала. Сейчас Салли понимает почему: жертвы часто открыто встают на сторону своих мучителей перед семьей, полицией и работниками прокуратуры. Потому что еще очень долго после того, как полиция уехала, обвинение предъявлено, а приговор вынесен, жертве приходится торговаться с мучителем за свою жизнь. И за жизни своих детей. Когда жертвы встают на сторону своих мучителей перед полицией, это происходит не из-за неуравновешенности, как думают многие сотрудники органов внутренних дел; это продуманное действие, призванное обеспечить безопасность в будущем. В какой-то момент Салли увидела это на примере собственной дочери, хотя она и не понимала, что именно видит. Сейчас все говорят о невозмутимости Мишель, ее уравновешенности перед лицом стресса и абсолютной преданности детям. Но в отношениях со своей семьей она была неуступчивой, гордой. Она не хотела вернуться к родителям и признать, что они были правы. Она желала быть частью другой, редкой статистики: быть среди тех, у кого всё получилось. Мишель стойко придерживалась установки о том, что ее дети не будут расти в так называемой «неполной семье». Это одна из вечных задач, которую каждый из родителей так или иначе пытается решить: что лучше для детей – жить с неидеальным родителем, а в случае Роки – жестоким и сидящим на мете, – или вообще без него? Какие из бесконечного множества способов, которыми мы можем навредить нашим детям, нанесут меньше вреда?

Мишель любила Роки, по крайней мере, вначале. Он смешил ее. Он был полон жизни. Он учил детей ставить палатку, рыбачить, вешать гамак. Учил их стрелять в цель из пневматического пистолета. А когда они были маленькими – подбрасывал их в воздух и менял им подгузники. Качал на качелях на заднем дворе и тепло укутывал перед зимними катаниями на санках. Роки контролировал их, был жесток и сидел на мете; но при этом он был скромным, неуверенным, любящим. И долгое время Мишель казалось, что у нее получится балансировать между этими полюсами.

Салли не знает, почему Мишель не открылась ей за все эти годы; возможно, это было связано с гордостью девушки – она не желала признать свою неправоту – и с попыткой не задеть чувства матери: Мишель не хотела, чтобы Салли винила себя за развод с Полом. Поэтому вместо того, чтобы делиться всем со своей матерью, Мишель иногда разговаривала с Сарой. Она могла рассказать о том, что Роки постоянно употребляет наркотики, о том, как они с мужем далеки друг от друга, – он ночи напролет что-то делает с машиной в гараже или курит всё, что под руку подвернется, превращаясь в заядлого наркомана, а она сидит дома с детьми. Даже те, кто проводил время с Мишель, например, Пол, с которым они вместе обедали за просмотром шоу Джерри Спрингера, не знали, как всё было на самом деле, потому что они никогда не видели Мишель вместе с Роки. Мелани и Мишель не разговаривали по душам; обычно Мелани проводила время в гараже, накуриваясь с Роки. Так что Мишель говорила с Сарой, но даже с ней не была полностью откровенна. «В последние годы она говорила о своей семье и о том, почему, по ее мнению, она стала именно такой, какая есть, – рассказывает Сара, – благодаря урокам по воспитанию и уходу за детьми, которые Мишель посещала в колледже, она многое узнала о работе человеческого сознания, о том, почему люди совершают определенные поступки, какие бывают поведенческие модели, и всё такое… Я прониклась огромным уважением к ее уму и нежности».

И она действительно была умной. Достаточно умной, чтобы понимать, что не сможет просто так взять и уйти. Для этого понадобится четкий план и подготовка. Уход – не однократное событие, а процесс.

После всего случившегося, после убийства Мишель, Салли была в ужасе не просто от того, что узнала, что Мишель боролась с Роки за собственную жизнь, но от того, что она ничего не рассказала об этом собственной матери, – заговорив только за несколько недель до своей смерти, и всё равно утаив очень-очень многое. То, о чем Салли узнала позже.

За несколько месяцев до убийств Сара испробовала несколько способов, чтобы вызволить Мишель из дома, действуя и открыто, и намеками. Однажды она оставила невестке брошюру о местных организациях, помогающих жертвам домашнего насилия, в которой упоминался Гейтвэй Хауз – приют для жертв домашнего насилия в Биллингсе. Сара пыталась заговорить об этом с Мишель, но та не хотела ее слушать. Тогда Сара предложила ей на время уехать с детьми к тете в Аризону, но Мишель отказалась. Все эти предложения были продиктованы тревогой за невестку, но Сара волновалась, что переступает личные границы, без спроса вмешиваясь в жизнь Мишель. Она часто чувствовала себя так в отношениях с женой пасынка, даже в мелочах. На одном из домашних видео Сара сидит с Кристи и Мишель на заднем дворе. Кайл качается на качелях, а Роки снимает их всех. Кайлу еще нет двух лет, и его лохматые волосы торчат во все стороны. Сара спрашивает, стригли ли его когда-нибудь, и Роки говорит, что вроде бы нет.

«Я могла бы подстричь немного сзади», – говорит Сара взволнованным голосом. Летний день, на лицах детей видны липкие следы только что съеденных сладостей. «Если она захочет. Я не хочу встревать».

Сара повторяет это два, три раза. Она может постричь Кайла, но не хочет обидеть Мишель, не хочет влезать туда, где в ее помощи не нуждаются. И это показательный момент. Должна ли Сара как свекровь принять ответственность за что-то, одновременно настолько незначительное и настолько личное?

«Они отрастут, – говорит Роки, – это всего лишь волосы».

Сейчас 2017 год, погожий и солнечный весенний день, и я сижу за столом на заднем крыльце дома Гордона и Сары Мозур в дальнем пригороде Биллингса. Сара принесла чай со льдом, крекеры и сыр. Сегодня День матери. У Сары и Гордона никаких планов. Гордон, как и Пол, никогда ни с кем не говорил об убийствах.

Две собаки четы Мозур трутся поблизости в поисках упавшего сыра. По городским, то есть по моим, стандартам задний двор очень просторный, и за ярко-зеленой травой на лужайке явно ухаживают с любовью. В дальнем углу разбита прямоугольная клумба с лавандой и сердцецветом. Посередине сада лежит валун, в который врезана бронзовая табличка.

Отец Роки, как и сын, невысокий мужчина, примерно метр семьдесят, очень неразговорчивый. Когда Гордон говорит, мне часто приходится наклоняться, чтобы что-то услышать. На нем бейсболка Rainbow Run Fly Shop, серая рубашка Eddie Bauer и текстильный ремень с нарисованной рыбой. Он как будто родился в реке, в рыбацких сапогах и со спиннингом в руке. «Я поверил ему как дурак», – говорит Гордон. Он рассказывает о том, как забрал ружье Роки – наследство деда Мишель – и решил, что этим всё кончится. Чтобы поверить, что человек, которого ты растил с пеленок, когда-нибудь может оказаться способным на убийство, нужно иметь невероятно живое воображение. Но это произошло, и теперь Гордон гадает: «Как можно оставить это в прошлом? Как только начинаешь об этом думать, поток мыслей не остановить, в голове вертится “почему, почему, почему?”, и, конечно, ты никогда не узнаешь почему».

Гордон рассказывает, что как-то раз Мишель в панике позвонила ему. Она говорила, что Роки угрожал их убить. Охотничьим ружьем ее деда. Гордон помчался к ним, чтобы забрать Мишель и детей. Роки уже выбежал из дома. Через некоторое время Мишель убедила Гордона, что она знает, как говорить с Роки, и все они вернулись в дом. «Я вывел Роки в другую комнату, – говорит Гордон, – и сказал: “Ты что делаешь, сын? Так нельзя”». Роки ответил, что знает, знает. Конечно, он знал. Гордон разрядил ружье, а затем собрал всё оружие, которое смог найти в гараже и по всему дому, и забрал к себе. Кризис был предотвращен.

По словам Гордона, это было какое-то безумие. «Я наехал на него. Я сказал: “Так не поступают”. [Роки] сказал, что никогда их и пальцем не тронет. А я, дурак, поверил». А я, дурак, поверил.

И Гордон плачет. Молча. Сара обнимает его. Напоминает, что он не виноват. И я чувствую, что его разрывает изнутри. Вина, самобичевание. «Просто, – начинает он, захлебываясь, – я думаю, что мог бы что-то изменить, или защитить внуков, потому что ведь именно так мужчины и поступают, да? И почему до меня не дошло, почему я не понял, что происходит? Не догадался? Ни о чем?!» Гордон говорит, что Роки был молчалив и мог быть очень заботливым: «Я и подумать не мог, что он сделает что-то подобное». Гордон говорит срывающимся шепотом. Я думаю о Поле Монсоне; сколько усилий требуется этим мужчинам, чтобы удержать такую невероятную боль внутри. И как несправедливо, что мы живем в мире, в котором их убеждают, что они должны стыдиться своих слез.

Годы шли, и Мишель выросла и переросла Роки, рассказывает Сара. На многочисленных видео с выездов на природу на лице Мишель практически всегда стоическое выражение. Она усмехается, но редко улыбается. Закатывает глаза. Она отворачивается от камеры, кладет голову на сгиб руки, свернувшись на камне. Она не работает на камеру, как Роки, не играет на публику. Не притворяется счастливой, если не счастлива на самом деле. Не скрывает, что ей не нравится, когда ее снимают на видео или фотографируют. Многочасовые видео, в которых Мишель сидит на валуне и смотрит, как дети рыбачат на берегу или окунают пальцы ног в холодную реку, а на фоне слышны потрескивающие звуки леса – пение птиц, вода, текущая по камням, хруст ветки – оркестр без границ. Эта музыка природы; тоскливый, одинокий стук дятла звучит как воплощенная изоляция.

Роки выступает в роли оператора. Он снимает панораму из камней и берез, пока объектив не останавливается на его молодой жене. У Мишель длинные, абсолютно прямые каштановые волосы, и она несет Кристи вниз по камням. На Кристи розовые спортивные штаны и толстовка камуфляжного цвета, которая ей велика. Вязаная шапка с символикой американского футбольного клуба Сан-Франциско Форти Найнерс. Девочка выглядит несчастной. Тихой. Слишком задумчивой для ребенка: как будто решает сложную задачку. Может быть, пытается понять, как перебраться через камни. Кайла в кадре нет. Он где-то рядом. Он озорник, любит посмеяться. За кадром Роки говорит жене: «Улыбнись». Она смотрит в объектив. Полуусмешка-полуулыбка. Потом видео, где Мишель сидит на огромном валуне, а дети со скрещенными ногами по обе стороны от нее. Кристи прижимается к матери. Они похожи словно близнецы: обеих природа одарила стройными руками и ногами и широкими улыбками. Камера дергается туда-сюда, от сосны к чертополоху у ее ствола, а затем внезапно мы оказываемся в доме на колесах, где Мишель и Кристи сидят друг напротив друга за покрытым клеенкой столом. На подоконнике за Кристи стоят рулоны туалетной бумаги. Одна рука девочки вытянута вперед на столе: Кристи лежит, облокотившись на эту руку, и кашляет. «Больная девочка, – говорит Роки, – какая-то ты несчастливая». Ему никто не отвечает. Питбуль Бандит лежит на спальных мешках в палатке на улице. Кайл в футболке с Микки-Маусом сидит на бревне. Вдали виднеются водопады, слышится весеннее пение птиц. Эта тишина режет слух на контрасте с домашними сценами, где на заднем плане постоянно гремит хеви-метал. Неважно, смотрят ли дети телевизор, играют в саду, сидят за столом или на диване – эта музыка вездесуща и беспросветна, как зубная боль.

Следующий кадр – за валуном. Роки окружен камнями, по которым струятся ручейки. Он зовет Бандита. Собака не двигается. Зовет снова. Безуспешно. Тогда Роки протягивает руки, хватает пса за передние лапы и пытается притянуть к себе. Но Бандит в страхе сопротивляется, вырывается изо всех сил. Роки пробует еще раз, а потом решает прекратить. Бандит не осознает своей собственной силы и отходит, съежившись. «Правильно, Бандит, – говорит Мишель. – Слишком опасно». Видео обрывается.

Продавленная верхняя койка в крошечном доме на колесах. «Это большая мамочка спит в кроватке», – говорит Кристи. Мишель бормочет: «Большая мамочка». Кристи держит камеру. Роки ищет чистые носки в шкафчике; Кайл спрашивает, можно ли ему «камать». Дети используют слово «камера» как глагол. Изображение покачивается, пока Кристи без возражений передает видеокамеру Кайлу. Мальчик снимает тело отца снизу вверх. Джинсы, бордовая футболка, белая бейсболка с черной каймой. «Большой папа», – говорит Кайл.

«Как меня зовут?» – спрашивает Большой папа. «Роки Мозур». «Какой-какой Роки?» – переспрашивает Большой папа. Дети неуверенно отвечают: «Роки Эдвард Мозур». Нет, Гордон Эдвард Мозур. С ракурса Кайла его отец кажется высоким как уличный фонарь, таким высоким, что его голова вполне могла бы затеряться в облаках. «Почему никто не называет меня Мишель, – спрашивает Большая мамочка у Роки, – я мамочка. Почему не Мишель?»

Видео от весны 2001-го снимала Мишель. Это редкость. На Кристи желто-голубая безрукавка, на Кайле – рыбацкий жилет. Роки расположился чуть подальше: он стоит по бедра в воде, леска удочки змеится, раскачиваясь туда-сюда; Бандит неподалеку принюхивается к песку. Мишель снимает пейзаж. Скрученная сосна, можжевельник, ель. Семья приехала порыбачить в ручье. Может быть, это Моррис-Крик. Или Энтилоп-Крик. Никто уже точно не знает. За Роки громоздятся горные породы. Мишель спрашивает детей, знают ли они, какой сейчас месяц.

“Нет”, – отвечает Кайл.

“Нет?”

Они долго молчат. А потом Кристи говорит: «Апрель».

«Апрель? Нет, май, – возражает Мишель, – а день какой?»

Но дети не отвечают. Они сидят на песке. Кайл рыбачит. Кристи смотрит на воду. Бандит пробегает мимо: светло-бурый мех, большое белое пятно на шее. Камера мельком снимает пейзаж, семью, и опускается ниже и ниже, фокусируясь на руке Мишель. Левая рука, обручальное кольцо. Камера замирает. Ровно настолько, чтобы было понятно – это действие не случайно. У Мишель длинные, тонкие пальцы, ее кольцо для помолвки – небольшой квадратный бриллиант на ленточке из более мелких бриллиантов. На обручальном бриллианты того же размера. Камера останавливается, отмечает это и движется дальше. Затем снова возвращается и выключается.

В следующем кадре Роки идет по упавшему дереву, перекинутому через пропасть над огромными валунами и несколькими водопадами. Он ухмыляется на камеру, усмехается, поднимает одно колено и руки как каратэ-пацан. Дети смеются. Папа чокнулся! Роки переходит пропасть, прыгает на камень, оглядывается, а затем идет обратно, для баланса расставив руки в стороны. Когда он благополучно сходит с бревна на кучу листьев, Кайл говорит: «Папа всегда выживает».

Мишель целится из охотничьего ружья в мишень на дереве. Промах. Теперь очередь Роки. А теперь Кристи в ее зеленом купальнике. Теперь Кайл; ружье больше, чем дети. В этот раз с ними поехали Алисса и ее парень Эйван Арн. Блондинистые волосы Эйвана собраны в длинный неряшливый хвост. Роки называет себя семейным фотографом.

«Алисса, если хочешь, поработай за меня», – говорит Мишель, имея в виду, что Алисса может поснимать те несколько раз, которые должна была снимать Мишель. Эйван перекладывает топор поближе к дровам. Роки закрепляет блесну, а затем они с Эйваном идут к берегу и забрасывают удочки. Река бежит быстро, и белая пена перескакивает через камни. «Зая, – говорит Роки, – у тебя нет работы».

Медведь атакует

С Эйваном я встретилась у него дома: парень живет с несколькими большими собаками, и они неустанно пытаются выпросить кусочек мяса, которое Эйван только что сам закоптил и принес мне на бумажной тарелке. Вкуснее мяса я не пробовала. Коптильню на заднем дворе в Монтане можно встретить так же часто, как гриль на задних дворах в других штатах. Для меня это культурологическая странность; я даже не знала, что обычный человек может иметь коптильню, пока не приехала в Монтану и своими глазами не увидела, что они здесь есть у всех. Алисса с дочерью тоже зашли к Эйвану. Они уже давно расстались, но по-прежнему дружат. Люди курсируют туда-сюда. Крутые парни из тех, что ходят в кожаных куртках и ездят на мотоциклах, жмут мне руку, жуют копченое мясо, выходят покурить и глотнуть пива. Сейчас волосы у Эйвана покороче, а лицо покруглее, чем на видео, но он по-прежнему выглядит как настоящий потомок викингов.

В детстве Эйван был лучшим другом Роки. Они играли в приставки Atari и катались на велосипедах по району. Эйван говорит, что у Роки всё время были неприятности – он воровал, пил, – но не рассказывал о своих проблемах дома. Однажды Роки просто исчез, и оказалось, что на большую часть года его отправили в Пайн-Хиллз, а после этого он на некоторое время переехал во Флориду, чтобы пожить с родной матерью, которая туда переселилась, так что Эйван больше ничего о Роки не слышал.

Эйван и Роки снова начали общаться после того, как Роки и Мишель сошлись и завели детей. Потом Эйван начал встречаться с Алиссой, они съехались, и Роки иногда приезжал в гости, чтобы пообщаться с другом, но Мишель почти совсем не появлялась. «Он никогда не упоминал ее возраст, – говорит Эйван, – я знал, что он ее контролировал, но о его жестокости понятия не имел».

На первых порах Роки и Эйван тусовались вместе, нюхали кокс и напивались до беспамятства. Но через некоторое время Эйван сказал, что с него хватит. Он немного успокоился, прекратил ходить на вечеринки, поступил в университет и стал дизайнером в фирме, предоставляющей консалтинговые услуги для электроэнергетических компаний. «Он не хотел останавливаться, – рассказывает Эйван, – вообще не собирался… Я ему говорил: чувак, ты так убьешься. Ты че делаешь? Давай закругляйся. А он мне: да всё будет тип-топ».

Они могли не разговаривать неделями, а иногда и дольше. Роки не шел на конфликт, когда дело касалось его личной жизни, то есть Мишель и детей. Эйван начал встречаться с Алиссой, когда ему было чуть больше двадцати, и через некоторое время Алисса стала делиться с ним историями о том, что происходит в доме Мишель; Эйван пытался затронуть эту тему с Роки. «[Роки] отвечал что-нибудь в духе: чувак, это не твое дело. Он сам с этим разбирался; это его семья, так что я не должен был влезать», – сказал мне Эйван.

Он знал, что всё плохо, но не знал насколько, и понятия не имел, что с этим делать. Несколько раз, когда Мишель удавалось вырваться к Алиссе и Эйвану, она вслух размышляла о том, на что способен Роки. Намекала на то, что он угрожал ей и детям. Эйван говорит, что не понял, о чем Мишель спрашивала его на самом деле, а ведь он был единственным известным ей другом, который вырос вместе с Роки, и она хотела знать, ей было необходимо знать, сможет ли ее муж на самом деле решиться воплотить в жизнь свои угрозы: убить ее и детей. Эйван не понимал, что она говорила на особом языке; приглушенными стыдом, страхом и экономической зависимостью словами, которые используют большинство жертв домашнего насилия. И Эйван отвечал Мишель: «Я себе представить не могу, чтобы он поднял руку на тебя, и уж тем более на детей». Только не на детей.

Но Мишель не рассказывала, что когда Роки был на нее зол, он забирал детей. Их не было часами: он увозил их в кино, за город или еще куда-нибудь, а Мишель сидела дома, волнуясь, в отчаянии, что в этот раз он может не вернуться, так дети стали пешками, с их помощью Роки подчинил жену себе, сделал покорной. К моменту его возвращения она была благодарна просто за то, что с детьми всё в порядке. Роки не нужно было бить Мишель. Она и так была в его власти.

За эти годы Алисса и Мелани пробыли в доме Мишель дольше, чем кто-либо еще. К тому времени Мелани сама сильно подсела на наркотики. Когда она училась в старших классах, Роки предложил ей попробовать мет, и впервые в жизни она почувствовала, что может сосредоточиться. Это было что-то вроде самолечения: у Мелани целыми днями не терялась концентрация, она могла делать домашку, зависать с друзьями, и еще оставалось время на любую движуху. Мелани не нравился Роки, не нравилось быть рядом с ним, но он доставал ей наркотики, так что она терпела его маниакальное поведение. Они сидели в гараже, вдалеке от дома, и Роки возился с одним из своих мустангов – кузов открыт, колеса сняты – и говорил, говорил без остановки, совсем не похожий на того молчаливого мужчину с опущенными глазами, который сидел с ними за праздничным столом. Мелани говорит, что Роки пробавлялся дилерством, чтобы немного подзаработать. Он был строителем и зимой часто оставался без работы, а Мишель работать запретил, так что денег всегда не хватало.

По словам Мелани, однажды Роки взял ее с собой на наркосделку в другой штат – Северную Дакоту. Сказал, что если их поймают, то пересечение границ штата повлечет за собой более серьезное обвинение, и именно на этот случай он берет ее с собой: ей только нужно будет сказать, что это ее наркотики. Она ведь несовершеннолетняя, так что никаких проблем не возникнет, обещал Роки. Мелани была молодой и глупой, и ей были нужны наркотики, так что она согласилась. И они периодически мотались на такие сделки: уезжали после того, как Мишель ложилась спать, возвращались до того, как она просыпалась. За это Роки давал Мелани 28 граммов травки. Иногда она с ужасом вспоминает эти времена, особенно с тех пор, как у нее самой появились дети. Мелани не употребляет уже давно, несколько лет, но тяга никуда не делась, и назойливая мысль о тех ужасных вещах, которых ей чудом удалось избежать, неусыпно мелькает в ее мозгу как красная лампочка пожарной сигнализации.

По словам Мелани, с годами состояние Роки становилось всё более параноидальным, наркотики притупили логическое мышление и рациональное восприятие действительности. Однажды он сказал девушке, что за ним, за ними обоими, следит ФБР. Что им нужно быть как можно осторожнее. Роки считал, что в переулке за домом установлены камеры. Мелани знала, что это всё из-за наркотиков, но молчала и старалась игнорировать такие тирады. Она перестала приходить к Роки после того, как он начал колоться. Мелани было почти двадцать, когда однажды Роки сказал ей, что федералы вылезают из мусорных баков в переулке, и с тех пор она больше не могла находиться рядом с ним. Это утомляло. Хотя за год до убийств Роки перестал употреблять. Но, по мнению Мелани, было уже слишком поздно, последствия для мозга оказались необратимы.

Алисса говорит, что Роки пытался и ее подсадить на наркотики, когда они только познакомились, но она отказалась. Говорит, что перестала доверять Роки после того случая, когда он выехал на встречную полосу, чтобы наорать на Мишель. Это открыло ей глаза на его безумие, на то, с какой легкостью он рискнет своей жизнью и жизнями других, лишь бы отомстить за то, что принял за обман. Иногда Роки кричал на Мишель из-за того, что Алисса слишком часто к ним заезжает, что они слишком много времени проводят вместе, но, судя по всему, Алисса осталась единственным человеком, с которым Мишель продолжила общение, несмотря на запреты Роки.

И всё же Мишель не рассказывала Алиссе о том, как много она вытерпела от Роки. В ее браке были и обычные сложности: стесненное материальное положение, маленькие дети, ожидания и обязанности по дому и вне дома.

Салли рассказывает, что Мишель всегда хотела учиться в университете, но была вынуждена дождаться, пока ее дети пойдут в школу. Как только Кайлa приняли в детский сад, она сразу же поступила в Университет штата Монтана в Биллингсе (МБУ) и подала заявление на материальную помощь. В приемной комиссии Мишель сообщили, что для того, чтобы иметь право на любое пособие, необходимо предоставить налоговые декларации родителей; девушка пришла в ужас. К тому времени она уже много лет не зависела от родителей; они не содержали ее лет с пятнадцати, так что она сказала комиссии, что не станет подавать декларации, и что должен быть другой способ получить материальную помощь. Мишель думала, что автоматически удовлетворяет критериям, ведь она совершеннолетняя, и у нее нет никаких сбережений и никакого дохода, кроме тех денег, которые поступают от Роки.

Ей сказали: выходи замуж, это даст право на стипендию. Тем же вечером Мишель позвонила Салли. Девушка сообщила, что в следующую среду они с Роки собираются пожениться у мирового судьи, и пригласила Салли на церемонию. Это было неожиданно, но восторгов не вызвало. К тому времени Мишель и Роки были вместе уже почти восемь лет. Такая горькая насмешка судьбы для Мишель – она столько усилий прикладывала для того, чтобы уйти от Роки, и была вынуждена выйти за него замуж из-за выверта системы. На свадебных фотографиях Мишель одета в пастельное платье по щиколотку и выглядит болезненно-худой. Кристи и Кайл ползают по траве под столом, на котором Мишель и Роки разрезают торт. На церемонии, которая состоялась в парке под навесом для пикника, присутствовали обе семьи и несколько гостей. Солнечный день, кругом изумрудная зелень. Мишель не улыбается.

Той же осенью Мишель начала посещать обязательные общеобразовательные курсы в МБУ. Она хотела стать медсестрой. Девушка навсегда запомнила то, как медсестры заботились о ее дочери, когда Кристи лежала в отделении интенсивной терапии, и была глубоко благодарна им за то, что они сохранили Кристи жизнь. Университетский городок располагался так близко к дому Мишель, что она могла ходить туда пешком. Так что она оставляла детей в школе, а затем сама шла в университет и всегда, всегда Роки следил за ней, ходил за ней, когда мог, убеждаясь в том, что она идет именно туда, куда сказала, делает то, что обещала делать. Роки не пытался скрыть того, что следит за женой, как будто хотел, чтобы она об этом знала, хотел, чтобы она понимала, что принадлежит ему, что он ее контролирует, что он позволяет ей это излишество – посещение университета; но один неверный шаг, и он всё отнимет.

Мишель было сложно заниматься в послеобеденные и вечерние часы, когда детям постоянно было что-то нужно – еда, развлечения, вечерние ритуалы – и Роки всё время ее отвлекал, поэтому она сказала мужу, что ей нужно заниматься в библиотеке, иначе экзамены не сдать. Но Роки не позволил. Тогда она сказала ему, что у ее однокурсников есть учебная группа. И они все вместе занимаются в библиотеке. Но Роки всё равно не позволил. Или она занимается дома, или никакого университета. И Мишель соврала. Сказала, что записалась на еще один курс, а сама ходила в библиотеку, чтобы заниматься в тишине и покое. Ей приходилось внимательно отслеживать расписание, чтобы ничего не перепутать, ведь если бы она пропустила пару, Роки узнал бы об этом. И Мишель сохранила этот секрет от мужа до самой своей смерти.

Осенью 2001-го года Мишель стала подозревать, что у Роки есть любовница. Она утверждала, что у нее есть доказательства, но Роки всё отрицал. Алисса помнит, как они с сестрой обсуждали это, помнит, как Мишель говорила, что и так много вытерпела от Роки, и не собирается мириться еще и с этим. Салли видит ситуацию в несколько другом свете: «Мишель искала причину уйти от Роки. Она была слишком гордой, чтобы просто уйти, и знала, что он будет ее искать». Измена мужа стала для Мишель чем-то вроде прикрытия, понятным любому рациональным завершением отношений. Мишель сказала, что боится подхватить что-нибудь, так что Салли отвезла ее к доктору в клинику Риверстоун. Мишель говорила, что не может заниматься; гнев и страх поглощали ее. По словам Салли, она всегда была мнительной. А Мишель нужно было сохранять внутренние ресурсы, чтобы делать домашнее задание. Доктор прописал ей антидепрессанты. Позднее Мишель рассказала Салли, что Роки нашел таблетки, сказал, что ему не нужна «жена-психопатка» и выбросил их.

Как-то вечером в конце сентября Мишель приехала к Салли с детьми и попросила мать побыть с внуками. Она сказала, что собирается открыто поговорить с Роки об измене. Салли помнит, как Мишель сказала ей: что бы ни случилось, не отдавай ему детей. И Мишель ушла.

Через полтора часа к дому Салли подрулил Роки. Она увидела, как его белый субару подъезжает к обочине и, следуя инструкции Мишель, побежала закрывать входную дверь. Позже Салли сказала, что ее напугал взгляд Роки. Она привыкла, что зять безмолвно присутствует за обеденным столом или незаметной тенью сидит в машине. Но в тот раз его искаженное гневом лицо шокировало женщину. Роки рванулся через двор и подскочил к задней двери в ту самую секунду, когда Салли задвинула щеколду. Он навалился всем телом о дверь, и послышался треск. Салли велела Кристи и Кайлу идти в гостиную. Мелани, которая была на шестом месяце беременности, пошла с ними. Роки продолжал выламывать дверь, и Салли вновь услышала треск. Она прокричала Мелани, чтобы та звонила 911. Кристи и Кайл сидели на диване, и когда Салли посмотрела на них, она увидела то, отчего кровь до сих пор стынет у нее в жилах. Дети не казались напуганными, не бились в истерике. Не кричали. Не плакали. Они впали в ступор, их глаза затуманились. «О Господи, – подумала Салли, – ведь они это уже видели. Они видели отца в таком состоянии».

Салли услышала, как разбивается стекло задней двери, а потом стук шагов Роки по кухонному полу. Она накрыла своим телом Кристи и Кайла, ухватилась за диван и попыталась защитить их от отца. Роки схватил Салли за шею и за руку и скинул с них. Схватил Кристи, удерживая ее за талию. Кристи даже не вскрикнула, и только сказала: «Всё нормально, Бугга, я пойду». К этому времени Мелани уже позвонила 911. Салли всё еще частично прикрывала Кайла своим телом. Из руки Роки хлестала кровь. Он рванулся к входной двери мимо Мелани, которая пыталась ему помешать. Он яростно отбросил девушку свободной рукой. И вот Роки уже открывает дверь в машину и бросает Кристи внутрь, как огромную мягкую игрушку, которую выиграл на деревенской ярмарке. И стремительно уезжает в неизвестном направлении.

Всё закончилось очень быстро.

По словам Салли, приехавшие полицейские повели себя равнодушно. Спросили, какое обвинение она хочет выдвинуть против Роки. Салли помнит свои мысли в тот момент: «Но разве это не ваша работа?» Через год после убийств тогдашний начальник полиции Рон Тассинг в разговоре с местным репортером признал, что его сотрудники могли бы вести себя более «чутко», при этом добавив, что «очевидно, такие случаи для нас – гораздо более будничное явление, чем для жертв».

В конечном итоге Роки предъявили обвинение в незаконном проникновении в жилище и сопутствующий имущественный ущерб. По мнению Салли, полицейский отчет преуменьшил ужас ситуации… разбитое стекло, крики, исступленная ярость Роки. А в отчете значилось, что «в ходе проникновения в дом тещи ответчик выломал стекло задней двери, чтобы забрать свою девятилетнюю дочь» (Кристи было семь). Но у Салли сохранились сделанные тем вечером фотографии: разбитое стекло, кровь на стене, нанесенные Мелани повреждения – руку девушки от локтя к запястью покрывают синяки – и застывшая корка на полу в тех местах, где кровь капала с рук Роки. И Салли помнит глаза детей – пустые, бесстрастные – и этот ужасающе-холодный взгляд зятя. Взгляд, который она назвала воплощенным злом.

Ту ночь Мишель и Кайл провели в доме Салли. Это был конец сентября 2001 года, и впервые за всё время с тех пор, как она сошлась с Роки, Мишель начала рассказывать Салли об их совместной жизни, о том, как муж контролировал ее передвижение и круг общения, как он пытался запретить ей видеться с Алиссой, как забирал детей, используя их как рычаг, чтобы управлять ею, как угрожал убить всех троих. Истории о том, как Роки бил ее при детях. Многие говорили мне, что и не подозревали о физическом насилии со стороны Роки. Гордон и Сара, Пол, Мелани. По их словам, никто из них не видел этому явных подтверждений. Сара говорит, что обязательно увидела бы синяки на теле Мишель, но такого ни разу не было. Но Салли и Алисса знали: Роки поднимал на Мишель руку, да и сама девушка в письменном заявлении, которое позже отозвала, написала о том, что муж ее бил. Салли рассказывает мне об этом, мы сидим на диване, а в углу комнаты висит большая помещенная в рамку фотография Мишель с детьми. Дом Салли всего в полутора километрах от места, где жили и были убиты Мишель и ее дети, в тихом закоулке Биллингса, невдалеке от аэропорта и Университета Монтаны, в котором училась Мишель. Прямо за домом Мишель, буквально в нескольких шагах от места, где погибла девушка, расположена парковка пункта неотложной помощи больницы Святого Винсента. В ту ночь Салли впервые услышала о гремучей змее, которую Роки недавно где-то поймал и посадил в клетку в гостиной. Мишель пришла в ужас. Сказала, что Роки может подложить змею в кровать, пока она спит, или подбросить ей в душ. Такое убийство будет похоже на нелепую случайность. Салли сразу же поняла, что ситуация, в которой оказалась дочь, выходит за рамки ее собственных представлений о домашнем насилии. Сидела, слушала и не понимала, как именно поступить. Она позвонила Полу и попросила его избавиться от змеи. Она умоляла Мишель добиться судебного запрета на приближение Роки к ней и детям. Дочь обещала сделать это.

«Я уговаривала ее записать всё это», – говорит Салли. И Мишель записала. Вот что сказано в ее заявлении: «Он избивал меня на глазах у детей. Один раз это случилось во вторник вечером на заднем крыльце прямо перед моим сыном Кайлом. Он угрожал убить меня при детях, при моих сестрах и при своих родителях. Говорил, что убьет меня, себя и детей, если я от него уйду»[38].

Ту ночь Роки и Кристи провели в машине. Позже Кристи говорила, что они поехали «за город». Утром, когда он вернулся домой, чтобы забрать кое-какие вещи для семейного трейлера, Роки арестовали; предположительно, он планировал взять Кристи с собой в лес на выходные. Вместо этого Роки отправился в тюрьму.

Мишель подала заявление на запрет приближения. Генеральная прокуратура выдвинула обвинение в умышленном причинении легкого вреда здоровью сожителю и/или члену семьи (УПЛВ), без отягчающих обстоятельств и по административной ошибке объединила его с жалобой Салли в одно производство, что привело к далекоидущим последствиям. В Монтане необходимо выдвинуть три обвинения в УПЛВ, прежде чем данное действие будет признано особо тяжким уголовным преступлением[39].

Тем субботним вечером, пока Роки сидел в местном изоляторе, Алисса повела Мишель в бар отпраздновать день рождения. Мишель никогда раньше не была в баре. Сестры впервые вышли в свет вдвоем, не боясь Роки. Но, по словам Алиссы, Мишель просто не могла расслабиться. Девушка беспокоилась о детях, о том, правильно ли она поступает с Роки. Мишель не хотела, чтобы дети перестали видеться с отцом; она просто хотела, чтобы их отец изменился.

«Она выпила один стаканчик, – рассказывает Алисса, – а после просто хотела поскорее вернуться домой и побыть с детьми». Ей было двадцать три.

«Роки пытался убедить Мишель, что внешний мир небезопасен, – говорит Мелани, – муж очень сильно на нее влиял. Он не хотел, чтобы Мишель поняла, что на самом деле угроза исходит от него. Это он был опасен».

В понедельник Сара и Гордон внесли за Роки залог в 500 долларов. По словам Сары, они никогда раньше не вносили за сына залог, и она была против, но решила не спорить с Гордоном, и позвонила Мишель, чтобы рассказать ей об этом. Сказала, что Роки звонил в выходные, что он был расстроен и плакал, говорил, что не сделал ничего дурного, что он просто отец, который хотел забрать своего ребенка. И тогда Гордон позвонил профессиональному поручителю, который оказался женщиной; он помнит, как она сказала ему, что многие из «таких женщин» рассказывают сказки про агрессию. Сара и Гордон позвонили Мишель и сообщили, что собираются забрать Роки. Тогда супруги еще верили, что запрет на приближение работает.

По словам Салли, Мишель «слетела с катушек». Она начала орать на сватов по телефону, и те пообещали, что увезут Роки в дом брата, и он останется там, пока всё не уладится, что бы это ни значило. Сара думала, что если Роки поживет у Майка, им удобнее будет за ним присматривать. И они думали, что, может быть, он изменился. К тому времени Роки не употреблял наркотики почти полгода. А у Мишель всё еще было ее ходатайство о защите. Сара сказала, что невестка «была на взводе. Вела себя не как обычно». Мишель действовала нерационально, ее разрывало между злобой и ужасом. Она сказала, что не станет обращаться в приют: зачем? Ведь дом принадлежит ей, ее отцу. Да и Роки всё равно их найдет. Сказала, что станет экзотической танцовщицей, чтобы содержать детей. А потом, что с ней и детьми всё будет в порядке, потому что отец дал ей перцовый баллончик Mace. Mace ее защитит. С Mace она будет в безопасности.

«До нее было не достучаться», – утверждает Сара. Реакция Мишель не отличалась от реакции большинства жертв. Она думала о детях. Она не думала о системе уголовного правосудия или о том, от каких органов по защите от домашнего насилия может получить помощь. Она не рассчитала, в каких из районов Биллингса Роки не будет иметь права появляться, пока у нее на руках защитное предписание. Она отреагировала рефлекторно: драться или убегать? А что сделаешь ты, когда на тебя ринется медведь? Встанешь на цыпочки, завопишь и постараешься выглядеть больше своих размеров или притворишься мертвым? Уж точно не присядешь, чтобы обдумать информацию о том, в какие службы охраны природы сейчас можно обратиться. Медведь не дает времени на размышления.

И вот еще что: медведь атакует не только тебя. Он набросится и на твоих детей. Что будешь делать?

Кстати, а когда Роки выпустят, у Мишель дома будет ждать районный прокурор, готовый ее защитить? Или, может, там будет офицер полиции с заряженным пистолетом, офицер, втолковывающий Роки, что Мишель и дети не собирались выводить его из себя? Или, может быть, там будет кто-то из членов семьи Мишель? Хоть кто-нибудь, где-нибудь, хоть в какой-то системе будет там, чтобы не позволить Роки сделать то, что он может сделать? Чтобы не дать гремучей змее скользнуть в кровать к Мишель в три утра? Чтобы отразить пулю, которая может вылететь из доставшегося от деда ружья? Мелани говорит, что поведение Мишель изменилось сразу же после звонка Гордона и Сары: «Ее уверенность в запрете на приближение… всё это изменилось».

Мишель отказалась от данных ранее показаний. Именно это действие жертв домашнего насилия вызывает больше всего недопонимания.

Мишель отказалась от показаний не потому, что струсила, не потому что сочла свою реакцию на случившееся слишком эмоциональной и не потому, что решила, будто Роки теперь не так опасен. Она забрала заявление не потому, что рехнулась, не потому что была истеричкой и не потому, что для нее это не было вопросом жизни и смерти. Она отказалась от показаний не потому, что солгала. Мишель сделала это, чтобы остаться в живых, чтобы сохранить жизнь своим детям.

Жертвы не уходят, потому что знают – любое резкое движение спровоцирует медведя.

Они не уходят потому, что за многие годы нашли способы, которые иногда помогали успокоить разъяренных супругов: мольбы, упрашивание, задабривание, обещания, публичные проявления солидарности с агрессором в общении с теми самыми людьми – полицейскими, правозащитниками, судьями, адвокатами, членами семьи – без помощи которых жертве вряд ли удастся выжить.

Они не уходят потому, что на них надвигается медведь. А они хотят жить.

Почему жертвы не уходят – не тот вопрос, который нам стоит задавать. Я думаю, правильный вопрос звучит следующим образом: как защитить этих людей? Никаких оговорок. Никаких размышлений о том, почему она не ушла, о том, что она делает или не делает. Один простой вопрос: как нам ее защитить?

Через пару минут после того, как Роки приехал в дом брата, Мишель уже говорила с ним по телефону – согласовывала совместные планы, что-то обещала и вела переговоры – хотя сама не сформулировала бы это таким образом – о сохранении собственной жизни. «Ей нужно было больше времени, чтобы понять, как действовать дальше, – говорит Мелани, – и теперь мне ясно, что после того, как Роки выпустили, сестра так резко изменилась, потому что была напугана».

По словам бывшего районного прокурора Стейси Фармер (в настоящее время Тенни), Мишель в истерике ворвалась к ней офис. Девушка отказалась от всех показаний. Он никогда не угрожал мне, – кричала Мишель. – Не было никакой змеи. Она сама виновата. А Роки – прекрасный муж, прекрасный отец. Мишель и Роки вдвоем сражались против всего мира. Эта система разрушает ее семью. Стейси Тенни знала, что Мишель лжет. Конечно, она лгала. Но что прокурору делать с враждебным свидетелем? Нет доказательств; нет свидетеля.

Много лет спустя я подумала о Мишель в момент, когда услышала слова защитника прав жертв домашнего насилия: «Теперь мы знаем, что именно те жертвы, которые не приходят в суд, те из них, кто не продлевает запреты на приближения, находятся в наибольшей опасности»[40].

Стейси Тенни сказала, что их всех больше всего впечатлила история о змее. Такая конкретная деталь, такой очевидный факт… но во время обыска в доме Мишель, если таковой действительно имел место, полицейские змею не обнаружили. При наличии змеи у них было бы вещественное доказательство. Но змею так и не нашли (неясно, искали ли они. Смотрели ли в гараже? В Монтане полицейские отчеты – закрытая информация). Слово Мишель против слова Роки, и теперь она берет свое обратно, переходит на его сторону. Что могли сделать в полиции? В судебных документах в официальном отчете по иску Салли всего два предложения, которые описывают произошедший в ее доме акт насилия: «В ходе проникновения в дом тещи ответчик выломал стекло задней двери, чтобы забрать свою девятилетнюю дочь. Ответчик был расстроен тем фактом, что жена оставила дочь у тещи в период, когда пара переживала бытовой конфликт». Ни слова о грубых физических действиях в отношении Салли или Мелани, ни слова о крови на стене, ничего о том, как на произошедшее отреагировали дети, ни намека на весь ужас ситуации и невероятную разрушительную силу Роки в тот момент.

«Система уголовного правосудия, – говорит Тенни, – не заточена под несговорчивого свидетеля». И Тенни, как и все остальные, не знала практически ничего о реальной ситуации Роки и Мишель. Все эти годы по всей стране работники прокуратуры говорили мне то же самое.

Но мне говорили и еще кое-что: каждый день в этой стране слушания по убийствам проходят без сотрудничества жертвы.

Роки выпустили под залог, и он сразу же нарушил запрет на приближение, приняв звонок от Мишель. Позже она сказала, что у него было право поговорить с собственными детьми. Супруги встретились следующим вечером в Норт-парке, где Алисса и Мишель когда-то курили и зависали после школы. Наверное, Мишель казалось, что это было в прошлой жизни. Никто не знает, что именно сказал ей Роки, но он убедил жену позволить ему вернуться домой. Возможно, он напомнил ей, что это он платил по счетам, что именно благодаря ему на столе еда, а дети одеты. Роки действительно обеспечивал Мишель; а еще он не позволял ей обеспечивать себя самой. И где бы она спряталась в маленьком Биллингсе, в котором все друг друга знают? Может быть, ей стоило забрать детей из школы и изолироваться на вершине ледника?

А ведь теперь она впустила бюрократию в их дом, в их частную жизнь. «Мишель донесла на него, и это нарушило границы между ними, – говорит Алисса, – она выставила его истинную сущность, то, кем он был на самом деле, на всеобщее обозрение. Никогда прежде она этого не делала. Так она обрела толику контроля над ним. И чтобы выжить, ей нужно было вернуть захваченное».

Ранее в том же году Мишель получила небольшое наследство от дедушки из Северной Дакоты. На эти деньги она купила дом на колесах для загородных поездок, а остаток втайне отдала отцу как первый взнос за дом, который они с Роки снимали с тех самых пор, как переехали из крошечного трейлера. Это было частью долгосрочной стратегии Мишель. У нее нет ни кредитной истории, ни рабочего стажа, поэтому отец станет ее банком, он сохранит деньги, а в договоре будет фигурировать только ее имя, так что в какой-то момент ей удастся легально выселить Роки. Конечно, сам Роки об этом ничего не знал.

Но даже если бы это сработало, как выжить в ближайшее время? У Мишель не было средств к существованию и опыта работы. В тот день, когда Роки выломал дверь в дом Салли, он доказал, что переезд девушки к одному из родителей его не остановит. Может быть, ей стоило бежать из штата, рискуя попасть в тюрьму за похищение, или оставить детей на воспитание отцу, который сегодня учит их плавать, а завтра угрожает пистолетом? Алисса перебрала все идеи, которые только пришли ей в голову. Может быть, Мишель переехать в Калифорнию? Купить парик, набить татуировки, изменить имя и сбежать из страны? К примеру, в Канаду? Сара предложила Мишель деньги на переезд к тете в Аризону. Старый друг предложил домик в лесу за пределами штата. Но Мишель сказала Алиcсе: «Куда мне деться в этом мире?». Роки был готов положить всю свою жизнь и потратить все свои деньги на то, чтобы выследить ее.

Алисса говорит, что перебрала все доступные на тот момент сценарии. Мишель могла сменить имя и изменить внешность, ее можно было бы спрятать, или как-то избавиться от самого Роки. «Понимаете, мысли начинают заходить очень далеко, – рассказывает Алисса, – кто-то должен убить его, потому что иначе он убьет ее». Мишель забрала заявление по той же причине, по которой это делают жертвы по всему миру: они считают любой другой выбор немыслимым. Роки въехал обратно в тот же день.

Когда Сара узнала об этом, она сразу же позвонила Салли. Женщины не были в курсе того, что Мишель уже отменила запрет на приближение. И они обе позвонили в полицию. Сара сообщила, что Роки опасен, но когда Салли позвонила, чтобы сказать, что выдвинула против зятя обвинение в умышленном нанесении телесных повреждений и незаконном проникновении в жилище, оказалось, что эти обвинения с Роки сняли. Та самая административная ошибка. Ее обвинения объединили в одно производство с обвинениями Мишель, и когда девушка забрала заявление, дело закрыли. Сейчас Салли думает, что, возможно, именно эта ошибка в документах поставила крест на жизни ее дочери. Ведь из-за этой ошибки Салли не стала подавать в суд повторно.

Вскоре после этого Мишель в ярости позвонила и матери, и свекрови, и сказала, что полиция пыталась арестовать Роки на глазах у детей, и теперь они расстроены. До звонка Мишель обе женщины не знали, что она забрала заявление. Мишель сказала, чтобы они не беспокоились о ней. В конце концов, у нее был Mace.

Так что Мишель и Роки прекратили общение с обеими семьями. Октябрь длился и длился. Для Сары и Гордона, которые привыкли видеть внуков несколько раз в неделю, пустота ощущалась на физическом уровне. Как-то раз Роки приехал, чтобы вернуть деньги, которые его родители отдали в уплату залога; Мишель осталась с детьми в машине, а Гордон вышел на улицу. Сара всё еще не остыла, и не пошла с ним, но она видела в окно, как дети улыбаются Гордону. Позже он сказал жене, что Мишель не разрешила детям выйти из машины, чтобы обняться с дедом. «Я поверить не могла, что она так поступила, – говорит Сара, – тогда мы видели внуков в последний раз, – она замолкает на секунду, смотрит куда-то вверх, – всех их видели в последний раз».

Мы сидим на заднем дворе, и пока Сара пересказывает эту сцену, Гордон молча плачет, закрыв лицо руками.

Во вторник перед Днем благодарения Алисса заехала к Мишель после работы. Она звонила сестре в понедельник вечером и в течение дня, но Мишель не ответила и не перезвонила; дом казался пустым, свет не горел, и Алисса сразу же почувствовала, что что-то не так, хотя и тогда, и позже она не понимала, в чем дело. Она хотела зайти и проверить, но физически не смогла остановить машину. Тело перехватило контроль над разумом. И девушка проехала мимо.

Алисса позвонила Салли и спросила, разговаривала ли она с Мишель. Сара сказала, что они не общались с октября. Когда Сара повесила трубку, она посмотрела на Гордона и сказала: «Алисса не может найти Мишель».

Последним Алисса позвонила отцу: «Папа, – сказала она, – кажется, что-то случилось».

Тот, кого ты любишь, лишит тебя жизни

Холодное февральское утро, окраина Детройта.

Жаклин Кэмпбелл стоит в огромной просторной аудитории и кажется совсем маленькой на фоне гигантских экранов. Этим утром Жаклин специально прилетела из Балтимора, чтобы обучить около сотни собравшихся здесь людей тому, что создала тридцать лет назад, назвав “оценка рисков”. Изначально руководство было составлено, чтобы помочь медицинским работникам выявить потенциальных жертв домашнего насилия в кабинетах неотложной помощи, и на данный момент оценка рисков, пожалуй, является единственным важнейшим инструментом, который используется при рассмотрении дел, связанных с насилием со стороны интимного партнера, а также при помощи жертвам и распространении информации о данной проблеме. Ответы жертв на вопросы оценки рисков по списку помогут определить, что произойдет дальше: будет ли преступник арестован, осужден и признан виновным, будет ли жертва выдвигать обвинения, переедет ли в приют и пройдет ли через весь судебный процесс. Нередко ответы помогают определить гораздо более недвусмысленный исход: жизнь или смерть. Оценка рисков изменила представление о насилии со стороны интимного партнера и действия по отношению к этому феномену в Америке и за ее пределами. Этот документ пробил культурные и политические барьеры, и сейчас он взят на вооружение полицией, юристами, судьями, правозащитниками, медицинскими работниками и многими другими людьми. Он послужил основой для исследований и регулятивных документов и спас множество жизней.

Жаклин Кэмпбелл – высокая, изысканная дама с густыми золотисто-каштановыми кудрями, в твидовом пиджаке и черной блузе, с массивным ожерельем на шее. В ее голосе всегда слышна улыбка, как у ведущей государственного радио, которая обязана рассказывать слушателям об ужасных новостях, но ей всё равно удается нести успокоение. Этот голос поддержал бы вас, если бы именно таким голосом вам сообщили о том, что ваша мать серьезно больна или ваша любимая собака умерла. Жаклин рассказывает о насилии в семье, о тех ужасных вещах, которые люди делают друг с другом, но в ее голосе слышится убежденность врача, заверяющего, что вы в хороших руках. В одном только Мичигане за январь 2017-го года было убито восемьдесят шесть женщин и пятеро детей, сообщает Кэмпбелл. Многих жертв присутствующие в зале знали лично.

Все участники лекции – полицейские в форме и в штатском, районные прокуроры, другие работники прокуратуры, защищающие права жертв домашнего насилия активисты, психотерапевты, работники сферы здравоохранения и волонтеры приютов – собрались в этом зале, чтобы обсудить проблему насилия в семье. В презентации Кэмпбелл снова и снова появляется мрачная статистика домашнего насилия: вторая по величине причина смерти среди афроамериканок, третья по величине причина смерти среди коренных американок и седьмая по величине причина смерти среди представительниц европеоидной расы.

Кэмпбелл говорит, что в Соединенных Штатах каждый год убивают двенадцать тысяч подвергающихся насилию женщин[41].

В это число не включены дети. В него не включены агрессоры, которые совершают самоубийство после убийства своих сожителей, те самые убийства-самоубийства, о которых каждый день пишут в газетах. Статистика молчит и об однополых отношениях, в которых один из партнеров мог скрывать свои сексуальные предпочтения от общества. Кроме того, эта статистика не учитывает других членов семьи, например, сестер, теть и бабушек, которых часто убивают вместе с главной жертвой. Не учитываются и невинные прохожие: например, двадцать шесть прихожан в техасской церкви, куда пришел зять, чтобы убить свою тещу, или двое работников спа в Висконсине, которых убил бывший парень одной из клиенток. Это бесконечный список. И в него не включены территории, которые не сообщают информацию об убийствах, потому что данный тип отчетности, поступающий в ФБР через специальную базу данных, является необязательным. Так сколько же людей в год умирает из-за домашнего насилия? Как же быть со случайными прохожими, другими членами семьи, самоубийствами убийц? С жертвами, которые не смогли вытерпеть мучений и покончили с жизнью сами? С несчастными случаями, которые оказываются не такими уж случайными: жертв выкидывают из машин, сбрасывают с обрывов, вместе с ними врезаются в деревья. Эти трагедии навсегда остались вне категорий.

В этом зале Кэмпбелл окружена понимающими людьми, которые знают, как работает домашнее насилие. Многие из них знакомы со статистикой лично, и они видят не цифры, а лица женщин, мужчин, детей, попавших в порочный круг агрессии, которой, кажется, нет конца. Кэмпбелл рассказывает историю двадцатишестилетней женщины из Мэриленда, недавно убитой своим семнадцатилетним партнером. В Мэриленде насильственная смерть – главная причина материнской смертности. По словам Кэмпбелл, то же верно для Нью-Йорка и Чикаго. Иностранным армиям, международным террористам и нетрезвым водителям можно нас и не убивать, мы и без них отлично справляемся.

У этой пары из Мэриленда – двадцатишестилетней женщины и семнадцатилетнего мужчины – также был двухмесячный ребенок, а помимо этого у женщины было еще трое детей от трех других мужчин. Ее пятилетний ребенок видел, как мать расстреляли, он смотрел на это и кричал. Двое других малышей прибежали на крик и тоже увидели мертвую мать. Трое маленьких детей с травмированной психикой и новорожденный. Биологический отец одного из детей жестоко с ним обращался. Отец убитой жестоко обращался с ней, когда она сама была ребенком. Над семнадцатилетним парнем в детстве издевались так сильно, что его забрали из семьи на пять лет. Слои, годы, поколения насилия.

Когда Кэмпбелл и ее коллеги выяснили, что случилось с этими детьми после убийства, оказалось, что новорожденного воспитывают родители умершей матери, включая ее жестокого отца. Остальных тоже воспитывают агрессоры. А когда через двенадцать лет тот семнадцатилетний парень выйдет из тюрьмы, вероятнее всего он получит право на воспитание своего ребенка, который к тому времени будет подростком. Так прямо перед нашими глазами закручивается спираль насилия в рамках одной неблагополучной семьи. Кэмпбелл говорит, что они сообщили чиновникам из Мэриленда, что: «[Через двадцать лет] мы увидим еще одно дело, в котором будут фигурировать эти самые дети…». Чиновники проигнорировали замечание, сказав Кэмпбелл, что их не интересует, что может случиться в будущем. Их не интересует то, как дети, ставшие свидетелями насилия, вырастая, сами попадают в этот порочный круг. Им нужен безотлагательный ответ. Что делать прямо сейчас?

Но смысл именно в будущем.

«Речь идет о профилактике в долгосрочной перспективе», – рассказывает Кэмпбелл. Необходимо научить людей тому, как воспитывать ребенка, не проявляя жестокости, как создать систему, которая обращается к детям и родителям и предоставляет возможность интенсивного психологического консультирования должного уровня. А сейчас, даже если один из родителей был убит, детям повезет, если они побывают хотя бы на одной консультации у психотерапевта.

Но есть и хорошие новости, говорит Кэмпбелл, и несколько присутствующих смеются, потому что до настоящего момента всё звучало более чем мрачно. Кэмпбелл рассказывает, что в штатах, где «есть хорошие законы и ресурсы, касающиеся домашнего насилия», и мужчин, и женщин, – но главным образом мужчин, – реже убивают сожители. Да, мужчин. Причинно-следственная связь кроется в гендерном различии. По словам Кэмпбелл, штаты, в которых ниже мужская смертность, – это те штаты, где приняты грамотные законы по защите, и жертвам насилия доступны работающие ресурсы. Иными словами, Жаклин говорит следующее: «Женщины, подвергшиеся насилию, часто не видят другого выхода, кроме как убийство мучителя». В действительности, с 1976 года численность убитых женщинами мужчин упала почти на семьдесят пять процентов[42].

Имеется в виду, что есть штаты, в которых подвергающимся насилию женщинам не нужно прибегать к убийству своих мучителей, чтобы вернуть себе свободу. Хотя национальной статистики не существует, некоторые штаты собирают эти данные. Например, в Нью-Йорке две трети женщин, заключенных в тюрьму в 2005 году, до совершения преступления подвергались насилию со стороны убитого ими человека[43]. Хотя до сих пор во многих штатах жертвы лишены права использовать длинную историю непрекращающегося насилия от рук сожителей в свою защиту. Одна из женщин, с которой я беседовала – Латина Рей – находится в заключении в Северной Каролине за убийство первой степени; она говорит, что вынесла десять лет издевательств. Ее сожитель избивал ее так сильно, что она полностью ослепла на правый глаз, но долгая история перенесенных ею мучений в деле даже не упоминается[44]. Перед тем, как Латина застрелила своего сожителя его же пистолетом, в ее досье только и значился, что один штраф за нарушение ПДД. Со снимка на ее деле смотрит красивая женщина с золотистой кожей и деформированным глазом.

Слушая Кэмпбелл, я вновь задаю себе вопрос, который так часто слышу от семей жертв: что мы могли сделать? Что мы могли заметить, но проглядели?

Но ведь дело не в семьях. Конечно, их осведомленность можно повысить, ведь, как говорит Кэмпбелл, жертвы действительно иногда делятся своими историями с друзьями или членами семьи. Но нужно принять во внимание другую группу; больше половины жертв убийств в определенный момент времени контактировали с медработниками. Другими словами, многое зависит от таких людей, как сама Кэмпбелл. Не только от сотрудников отделений скорой помощи, но и от участковых терапевтов, врачей отделений акушерства и гинекологии и многих других специалистов. Они часто оказываются первыми или даже единственными людьми, которые взаимодействуют с потенциальной жертвой убийства. Я вспоминаю клинику, в которую Салли отвезла Мишель, когда та думала, что Роки заразил ее венерической болезнью. Хотя HIPAA (закон по обеспечению доступности и подотчетности в медицинском страховании) запрещает сотрудникам клиники раскрывать любую информацию о Мишель, они увидели достаточно, чтобы прописать ей антидепрессанты. Что еще они заметили? Что могли упустить? Зашла ли речь о насилии, которому подвергалась Мишель? Молодая двадцатитрехлетняя замужняя мать двоих детей проверяется на наличие болезней, передающихся половым путем, и ведет себя так, – как бы это ни проявлялось, – как будто ей нужны антидепрессанты. Несомненно, тревожных знаков достаточно, чтобы постараться чуть больше выяснить о ее жизни.

Кэмпбелл помнит, как читала дело женщины, у которой в момент насильственной смерти, произошедшей в результате выстрела в висок, на руке был гипс. Ни в полицейском рапорте, ни в документах из отделения скорой помощи, в котором принимали эту женщину, нет ни слова о домашнем насилии. Гипс! Откуда он взялся? Судя по отчету, никто даже не подумал об этом спросить. Еще одна женщина, с которой встречалась Кэмпбелл, была парализована в результате произведенного ее мучителем выстрела, но после выписки из больницы она вернулась обратно к нему. Кэмпбелл спросила, говорили ли с ней о возможности обратиться в организации, помогающие жертвам домашнего насилия, и она ответила, что нет, но она была бы рада, если бы это произошло. Эта женщина вернулась к человеку, который ее искалечил, потому что ей больше не к кому было обратиться за помощью. Кэмпбелл разозлилась настолько, что пришла в травматологическое отделение, куда изначально привезли ту женщину, где, по утверждению Жаклин, ей сказали, что у них нет времени проводить оценку на предмет домашнего насилия. Кэмпбелл помахала перед ними заполненным в их же отделении листом приемки из медицинской карты на имя этой парализованной женщины и указала на строку, где было черным по белому написано: выстрел произведен мужем.

Во время краткого перерыва посетители проверяют телефоны и пьют кофе. Я спрашиваю одного из полицейских, как он узнал об этой лекции, и мужчина отвечает, что мэр их города, Оберн-Хилс, недавно призвал к более эффективной борьбе с домашним насилием. И теперь они ходят на подобные тренинги по оценке рисков. За неделю до этого им объясняли, как распознать признаки удушения. Позднее Кэмпбелл прервет лекцию, посмотрит на двух присутствующих вооруженных полицейских в форме и скажет: «Спасибо вам за ваш труд по обеспечению безопасности женщин».

После окончания лекции в центральном проходе люди встают в очередь: они хотят поблагодарить Кэмпбелл, хотят рассказать ей истории из своей практики, истории о том, как ее труд спас не просто «жизни» в общем, но жизнь конкретного человека. Как Жаклин помогла этой женщине, которую никогда не видела, этому ребенку, который благодаря ей не вырастет сиротой. Если в мире борцов с домашним насилием и есть статус знаменитости, то он принадлежит Кэмпбелл.

Первым этапом профессиональной деятельности Жаклин Кэмпбелл стала должность школьной медсестры в бедном районе Дейтона. Она знала практически всех учеников, мальчиков и девочек, хотя говорили с ней именно девочки. Девочки с незапланированными беременностями приходили в ее кабинет и рассказывали свои истории. О том, что у них нет выбора, что им не хватает свободы действий. О том, что, по ощущениям, они совсем не контролируют то, как может сложиться их жизнь. Благодаря своей должности Кэмпбелл наладила связи с городскими социальными службами и иногда обращалась к социальным педагогам за консультацией по проблемам учениц. Одна девушка, Энни, пришла к Жаклин, будучи подростком, и сказала, что забеременела, а ее родители отравляют ей жизнь. Кэмпбелл почувствовала особую солидарность с Энни, но она не знала, как именно помочь девушке. Тайрон – отец ребенка – тоже был знаком Кэмпбелл, хотя до беременности Жаклин даже не подозревала, что Тайрон и Энни встречаются. По словам Кэмпбелл, «Тайрон был обаятельным, просто дивным. Таким прекрасным парнем». Конечно, он был не готов связать себя обязательствами на всю жизнь, а дома у Энни были проблемы, но ей удалось получить социальное пособие и съехать в отдельную квартиру. Энни бросила школу, но продолжала общаться с Кэмпбелл, рассказывала ей о своих делах. Иногда Кэмпбелл связывалась с еще одной социальной работницей, которая была знакома с Энни через программу помощи молодым матерям в сложной ситуации. Жаклин молилась, чтобы Энни удалось прийти к полноценной жизни.

Однажды Кэмпбелл позвонила социальная работница Энни и сказала, что у нее плохие новости. Тайрон убил девушку, нанеся больше дюжины ножевых ранений. Это ужаснуло и обескуражило Кэмпбелл. И она поступила так же, как поступил бы любой другой человек после такого случая: попыталась понять, что же упустила, как могла вмешаться, чтобы остановить это, как именно могла помочь, чтобы избежать этого ужаса. Жаклин сходила на похороны, попыталась прийти в себя. А позже, анализируя произошедшее, вспомнила, что несколько раз видела Энни с подбитым глазом, вспомнила, что девушка говорила общими фразами, обходила тему побоев, говоря что-нибудь вроде «мы не ладим», или «у нас сейчас проблемы». Энни не могла подобрать слова, а Кэмпбелл еще не знала языка жертв насилия. Энни всё сказала, но Кэмпбелл не поняла ее. Это было как удар под дых. Жаклин думала, что может слушать Энни и поддерживать ее, и этого достаточно. «Если бы мне хватило ума спросить…», – говорит Кэмпбелл. Если бы хватило ума задать наводящие вопросы, чуть-чуть надавить и не бояться влезть в чужое дело.

Поэтому всю свою профессиональную деятельность Кэмпбелл посвятила тому, чтобы научиться задавать правильные вопросы.

Кэмпбелл всегда интересовалась общественным здравоохранением, но у нее не было долгоиграющих карьерных планов, только неопределенные порывы. Ей казалось, что работать медсестрой неплохо, но она может больше; ей хотелось большего. Тогдашний муж Кэмпбелл переехал по работе в Дейтон, в Детройт, в Рочестер, и она последовала за ним. Благодаря интересу к общественному здравоохранению Жаклин поступила в магистратуру в Государственный университет Уэйна. Диссертационный совет дал ей туманное указание «предотвратить что-нибудь плохое в сообществе». Кэмпбелл думала организовать какую-нибудь кампанию, например, за то, чтобы люди обязательно пристегивались.

Указание комиссии изменило жизнь Жаклин. Когда Кэмпбелл начала писать диссертацию, литературы об убийствах, связанных с домашним насилием, практически не было. Она вспомнила о том, как работала медсестрой, вспомнила тех девушек, которые говорили о собственном будущем с такой безысходностью, и решила рассмотреть основные причины смерти молодых афроамериканок. «Я представляла себе, как учу их обследовать молочные железы», – говорит Кэмпбелл. Вместо этого к своему ужасу Жаклин узнала, что главной причиной смерти молодых афроамериканок является убийство. Преднамеренное убийство! Как вообще возможно, чтобы такое огромное количество молодых афроамериканок убивали?[45]

Кэмпбелл сохранила связь со многими учениками той школы в Дейтоне, так что своим «сообществом» она избрала тех самых афроамериканок, которым на тот момент было слегка за двадцать.

В общественном здравоохранении, говорит Кэмпбелл, сидя в своем кабинете в Школе медсестер Университета Джона Хопкинса, всё начинается со статистических таблиц смертности. У кабинета Кэмпбелл собрались студенты, чтобы встретиться с ней у архивных шкафов, которые называют “стеллажами насилия”. Жаклин помнит, как пыталась объяснить диссертационной комиссии, что об убийствах почти нет клинических данных, и ей сказали собрать эти данные самой. Для своей магистерской, а затем и докторской диссертации, которую Кэмпбелл защитила в Университете Рочестера, Жаклин тщательно изучила дела об убийствах из полицейского архива в Дейтоне, Детройте и Рочестере, а также провела интервью с женщинами, подвергшимися насилию, в нескольких городах. Она стала замечать закономерности, которые сейчас могут показаться нам очевидными, но тогда их никто не оценивал.

Внезапно Кэмпбелл получила возможность подкрепить реальными цифрами то, что до этого было известно только в теории: например, что в группе наибольшего риска быть убитыми в результате домашнего насилия находятся жертвы, которые до этого уже подвергались домашнему насилию (первоначальное исследование на базе полицейского архива Дейтона показало, что 50 % жертв бытовых убийств до этого хотя бы один раз посещала полиция в связи с насилием в семье). Уровень опасности имел определенную хронологию. Опасность росла, когда жертва пыталась уйти от агрессора, оставалась на очень высоком уровне еще примерно три месяца, а затем немного спадала в течение ближайших девяти. А через год уровень опасности резко падал. Так что, возможно, Роки Мозура не нужно было навечно сажать в тюрьму; но было необходимо продержать его там достаточно долго. И если бы Мишель нуждалась во времени для того, чтобы наладить свою жизнь, чтобы она смогла обеспечить себя и детей, Роки было нужно время на осознание того, что его жизнь продолжится и без нее. Кэмпбелл поняла, что вещи, которые, как кажется, происходят случайно, словно по щелчку пальцев, на самом деле поддаются количественной оценке и их можно каталогизировать. По крайней мере половина всех женщин, с которыми поговорила Кэмпбелл, не осознавали серьезности своего положения, – это, по словам Жаклин, соответствует действительности и в наши дни.

И даже для тех, кто, как Мишель Монсон Мозур, осознает или чувствует это, абсолютно невообразим тот факт, что человек, которого ты любишь или когда-то любил, человек, с которым у вас общий ребенок, человек, с которым вы связаны обязательствами, тот самый человек, с которым вы делите каждый момент этой жизни, действительно, на самом деле, способен тебя убить. Именно любовь отличает домашнее насилие от любого другого преступления. Когда-то перед всем миром эти люди сказали друг другу: Ты – самый важный для меня человек. И потом, внезапно, их отношения становятся смертельно опасными? Чтобы это осознать, нужно ментально, интеллектуально и эмоционально выйти за рамки вообразимого. «Этот шок осознания того, что любимый человек хочет тебя убить, – говорит Гал Страк, ведущая защитница жертв домашнего насилия в Сан-Диего, – как с ним жить?»

За годы исследований Кэмпбелл определила двадцать шесть объединяемых в практически бесконечную серию комбинаций факторов высокого риска, которые предвосхищают потенциальное убийство. Некоторые из факторов риска достаточно пространны: злоупотребление алкоголем и наркотиками, наличие оружия, необузданная ревность. А некоторые более конкретны: угроза убить, удушение и принуждение к сексу. Изоляция от друзей и семьи, наличие ребенка от другого биологического родителя, угрозы самоубийства со стороны агрессора, жестокость по отношению к беременной женщине и сталкинг увеличивают вероятность летального исхода. Среди факторов риска доступ к оружию, злоупотребление алкоголем и наркотиками и контроль над повседневной деятельностью жертвы и, помимо этого, угрозы детям, ущерб имуществу и попытка жертвы уйти от агрессора в течение предыдущего года. Единственный выявленный Кэмпбелл экономический фактор – хроническая безработица. Жаклин немедленно подчеркивает, что многие из перечисленных факторов не приводят к насилию, но они могут сделать нестабильную ситуацию смертельно опасной. Важно не наличие одного из факторов, а сочетание конкретных, каждый из которых несет определенную нагрузку. Кэмпбелл просила женщин заполнить хронологическую шкалу инцидентов, что-то вроде списка надругательств, чтобы они своими глазами могли увидеть, наблюдается ли обострение ситуации. По словам Кэмпбелл, многие проводят оценку рисков без хронологической шкалы, и из-за этого упускают важнейшую информацию об обострении ситуации и не дают жертвам возможность почувствовать себя увереннее, осознав собственную ситуацию как часть коллективного целого (и действительно, я много раз видела, как оценку рисков проводят по всей стране, и полицейские, и правозащитники, и практически никто из них не заполнял хронологическую шкалу).

Удушение – один из тех тревожных сигналов, на который Кэмпбелл указала в своих ранних исследованиях, но оказывается, что это гораздо более значимый показатель, чем, к примеру, удар или пинок. 60 % процентов жертв домашнего насилия душили[46], когда они состояли в травматических отношениях – часто это происходило регулярно, в течение многих лет – и подавляющее большинство душителей – мужчины (99 %)[47]. Те из жертв, которых душили пока они не теряли сознание, в первые двадцать четыре или сорок восемь часов после происшествия состоят в группе повышенного риска смерти от инсульта, отрыва тромба или проникновения инородного тела при вдохе в дыхательные пути (жертвы захлебываются собственной рвотой). Такие инциденты могут привести к поражению головного мозга, – незначительному или сильному, – поскольку не только отсекают доступ кислорода в мозг, но и часто сопровождаются ударом по голове тупым предметом. Тем не менее в отделениях скорой помощи жертвы домашнего насилия не проходят планового обследования с целью выявления признаков удушения или поражения мозга, и сами жертвы, которые обычно плохо помнят произошедшее с ними, часто даже не знают, что теряли сознание. Это значит, что диагнозы редко оформляют, телесные повреждения нивелируются, а приговоры агрессоров смягчаются[48]. Гал Страк, – руководитель Института подготовки для предотвращения удушений, сегодня является одной из самых влиятельных фигур в сообществе по борьбе с домашним насилием в вопросах удушения и его негативных последствий. В 1995 году она была ассистентом окружного прокурора Сан-Диего, когда две несовершеннолетние девочки были убиты «во время ее дежурства». За пару недель до смерти одной из пострадавших, зарезанной в присутствии подруг, эту девочку душили, и на место выезжала полиция. Но когда полицейские приехали, девочка отказалась от данных показаний, и обвинения не были предъявлены. Другую задушили и подожгли. Обе обращались за помощью в организации, помогающие жертвам домашнего насилия, и составили планы безопасности. Страк считала, что Сан-Диего был одним из городов с лучшей системой борьбы с домашним насилием. У них даже функционировал специальный совет и суд по делам, связанным с этой проблемой. По словам Страк, специализация присутствовала во всем.

Страк и Кейси Гвин, – соучередитель Института подготовки и, на тот момент, начальник Гал, – чувствовали, что в какой-то мере ответственны за смерть девочек. Как и многие другие в этой сфере, они задались вопросом, что же они упустили. Очень часто именно резонансное убийство, например, смерть Мишель Монсон Мозур или тех двух девочек-подростков, оказывается событием, которое наконец вызывает долгожданные перемены. Внезапно находят деньги.

Организуют тренинги, открывают новые программы. На помощь зовут Данн, Страк или Кэмпбелл.

Страк изучила триста дел о домашнем насилии, в которых фигурировало удушение без смертельного исхода[49]. Оказалось, что в подобных случаях удушение во много раз увеличивает вероятность убийства. Однако в данном исследовании только у 15 % жертв были травмы, достаточно заметные для того, чтобы их можно было сфотографировать для отчета. В результате полицейские часто преуменьшали значимость произошедшего, перечисляя такие повреждения как «краснота, порезы, царапины или ссадины на шее»[50]. Сотрудники отделений скорой помощи отпускали жертв, не делая им компьютерную томографию и МРТ. Сейчас Страк и представители сообщества по предупреждению домашнего насилия полагают, что большинство повреждений от удушения – внутренние, и что сам акт удушения часто предваряет убийство[51].

«Согласно доступной нам статистике, за удушением обязательно последует убийство», – говорит Сильвия Велла, практикующий врач и детектив департамента полиции, сотрудник подразделения по борьбе с домашним насилием в Центре семейного правосудия в Сан-Диего. «Агрессоры не идут на попятную»[52].

Не все исследователи поддерживают эту точку зрения[53]. Какими бы ни были исследования и данные, человеческое поведение непредсказуемо, а иногда и необъяснимо, и числа не всегда абсолютно надежны. Некоторые преступники убивают, но не душат, а некоторые душат, но не убивают.

Страк заметила, что во многих из трехсот случаев удушения, которые она рассмотрела, имело место мочеиспускание или дефекация – эти действия она связала с проявлением страха пострадавших. Затем Страк проконсультировалась с врачом скорой помощи по имени Джордж Мак Клэн, который указал ей на совсем иное толкование данного вопроса. Мочеиспускания и дефекация – такие же физические функции организма, как пот или пищеварение, они происходят неосознанно, их контролирует вегетативная нервная система. Крестцовый нерв в стволе головного мозга – именно эта часть мозга прекращает функционировать последней – контролирует мышцы сфинктера. Таким образом, согласно объяснениям Мак Клэна, мочеиспускание и дефекация являются не признаками страха, но знаком того, что каждая из этих жертв была очень близка к смерти. Однако все вышеупомянутые дела были классифицированы как проступки[54].

Страк поставила для себя задачу научить всех специалистов по домашнему насилию – от полицейских до координаторов, работников приютов и юрисконсультов – распознавать признаки удушения. С середины девяностых Страк и Гвинн ездили по стране, проводя тренинги по анатомии, дознанию, ведению судебных дел и обеспечению безопасности жертв в случае удушения; согласно подсчетам Гвинн, они подготовили более пятидесяти тысяч людей. В 2011 году Страк и Гвинн содействовали учреждению Института подготовки для предотвращения удушений при помощи гранта от Управления по борьбе с насилием в отношении женщин[55]. На базе этого института, который находится в Сан-Диего, а также при содействии его сотрудников по всей стране проводятся четырехдневные семинары подготовки инструкторов при участии консультативной группы, включающей докторов, медсестер, судей, выживших потерпевших, полицейских и работников прокуратуры. По некоторым сведениям, в полицейских участках страны тематической подготовке уделяется намного меньше времени – максимум пара часов, а часто вообще нисколько.

В 2013 году Гвинн, Страк и еще несколько влиятельных фигур в сообществе по борьбе с домашним насилием внесли в Комиссию по наказаниям при Верховном Суде предложения, в которых изложили информацию об особой опасности удушения и придушения. Как следствие, Верховный Суд внес в отчет комиссии по наказаниям формулировку, которая непосредственно касалась удушения и придушения[56], и рекомендовал увеличить тюремный срок тем, кого признают виновным в совершении этих действий. Сегодня удушение считается тяжким преступлением в сорока пяти штатах[57], и, по словам Гвинн, «в каждом штате, где удушение, при содействии многопрофильной бригады медиков, рассматривается как уголовное преступление, наблюдается снижение числа убийств». Например, в промежуток между 2012-м и 2014-м годами в аризонском округе Марикопа количество убийств, связанных с домашним насилием, снизилось на 30 %[58] . Гвинн и ее коллега Дэниэл Ринкон, сержант уголовного розыска Скоттсдейла и один из сотрудников Института обучения профилактике удушения, утверждают, что в первую очередь это произошло благодаря тренингам, которые их команда проводила по стране для всех – от диспетчеров до сотрудников служб экстренного реагирования и экспертов-криминалистов – и, во-вторых, благодаря привлечению медсестер-криминалистов к осмотру жертв удушения. Округ также закупил цифровые камеры высокой четкости, которые помогают запечатлеть визуальные доказательства, такие как лопнувшие сосуды, отпечатки пальцев и другие индикаторы. До проведения такой подготовки и криминалистических экспертиз удушение становилось причиной судебного разбирательства только в 14 % случаев; сейчас эта цифра приближается к 62 %.[59] Хотя программа слишком новая, чтобы можно было выводить прямую причинную связь, окружной прокурор Марикопы Билл Монтгомери сказал мне: «Глядя на объективные данные, можно заметить, что с тех пор как мы стали уделять больше внимания случаям удушения при домашнем насилии и усовершенствовали наши навыки расследования, обвинения и привлечения к ответственности, мы наблюдаем значительное снижение количества убийств, связанных с бытовым насилием». В 2016 году, в период написания этой книги, по законодательству Кентукки, Нью-Джерси, Южной Каролины и Северной Дакоты удушение не считалось тяжким преступлением. То же верно для Огайо и Вашингтона, округ Колумбия[60].

И всё же при рассмотрении любого дела необходимо распознавать и диагностировать удушение и поражение головного мозга. Сильвия Велла написала диссертацию об удушении; она помнит одну из участвовавших в ее исследовании женщин двадцати семи – двадцати девяти лет, на шее и ухе которой были замечены настолько крупные кровоизлияния, что Велла немедленно отправила пострадавшую в отделение скорой помощи, где у нее при осмотре обнаружили рассеченную сонную артерию. Женщина позвонила Велле из больницы и сообщила, что ее поместили в охраняемую палату под чужим именем. «Никто не знает, почему у нее не случился инсульт, – говорит Велла, – врачей поразило, что эта женщина смогла выжить».

И если удушение достаточно хорошо описано в медицинской литературе, то на черепно-мозговые травмы (ЧМТ) сообщество по предотвращению домашнего насилия обратило должное внимание только сейчас. Большинству жертв домашнего насилия, при обследовании которых замечают признаки ЧМТ, не ставят официального диагноза, отчасти потому, что у них редко выявляют видимые повреждения, и потому в отделениях скорой помощи обычно не делают компьютерную томографию (КТ)[61]. «Если в отделение [скорой помощи] поступает ребенок со спортивной травмой или жертва автомобильной аварии, пациент с постконкуссивным синдромом, мы отлично знаем, что делать», – говорит Кэмпбелл, которая также является ведущим автором исследования, рассматривающего последствия полученных в результате домашнего насилия черепно-мозговых травм для центральной нервной системы жертв. К таким симптомам относятся проблемы со зрением и слухом, судороги, звон в ушах, потеря памяти, головная боль и потеря сознания. «Но почему-то, когда речь заходит о жертвах [домашнего насилия], мы действуем менее профессионально, – рассказывает Жаклин, – мы не говорим: “Скажите, вы теряли сознание в процессе получения этих синяков? Возможно, до этого вас также душили или вы получали травмы головы?”, – так что нам надо постараться действительно следовать протоколу при осмотре подвергшихся насилию женщин».

Существует HELPS – опросник, который дается пациентам до проведения томографии с целью выявления жертв домашнего насилия с ЧМТ, но данный документ не распространен и не стандартизирован. Одри Бергин, директор правозащитной организации против домашнего насилия DOVE в больнице Норт-веста, Мэриленд, говорит, что хотя опросник HELPS не используют в их отделении скорой помощи, на их программе работает медсестра, которая просматривает истории болезни пациентов на предмет случаев домашнего насилия и выявляет события, которые, возможно, могли привести к получению ЧМТ. В одном из писем Бергин сообщила мне, что в недавнем прошлом даже ее сотрудники отмечали таких пациентов, как «трудных»[62]. Полицейские могут отклонить иск от такого человека, посчитав его пьяным, прокурор штата может счесть, что у него психическое расстройство; и даже медработник может отмахнуться от такого пациента, решив, что он излишне драматизирует. Бергин и ее коллегам удалось вмешаться в этот процесс, встав на сторону пациентов и объяснив остальным причастным, что именно ЧМТ вызывает некоторые из этих симптомов и поведенческих реакций.

На пути диагностики и лечения иногда возникают еще более заурядные препятствия. Не в каждой больнице есть магнитно-резонансный томограф, а там, где есть оборудование, может не быть служащих, которые дежурят двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Жертв из сельской местности и малообеспеченных районов однозначно необходимо перевозить в травматологические центры, а это слишком дорого. Прибавьте к этому недостаточную компетенцию специалистов, оказавших первую помощь, и такой же персонал служб экстренной помощи, и многие пострадавшие до конца жизни будут пытаться справиться с последствиями невидимой, невыявленной, неподтвержденной травмы, и при этом ситуация практически всегда обернется против них, – их посчитают сумасшедшими, и именно их обвинят в произошедшем[63]. Правозащитники рассказывают о женщинах, которые теряли работу и право опеки над детьми; о женщинах, не имеющих практически никакой и совсем никакой медицинской, эмоциональной и финансовой поддержки. Велла помнит участницу исследования, жизнь которой «была непоправимо разрушена» повреждениями мозга, вызванными удушением. Она потеряла работу, переехала обратно к родителям, и нуждалась в постоянном сопровождении. «Она выходила на крыльцо и забывала, куда шла», – рассказывает Велла. Другая женщина, о которой писала Велла, разучилась читать и писать, и ее детей забрала служба защиты, потому что они решили, что эта женщина не в состоянии за ними ухаживать (Велла говорит, что эта женщина вновь научилась читать и писать и восстановила опеку над детьми). Нередко жертвы домашнего насилия плохо помнят происшествия, которые навлекли неприятности на их сожителей. Они были в одной части дома, и внезапно оказались в другой, а вспомнить последовательность событий не удается. Они описывают ситуацию расплывчато, но правоохранительные органы и суды возлагают бремя доказывания на их плечи. Неподготовленным сотрудникам кажется, что такие потерпевшие лгут. Часто жертвы ведут себя истерично, и это тоже может быть проявлением симптоматики. То, что исследователи знают о солдатах, футболистах и жертвах автомобильных катастроф, только сейчас становится достоянием сообщества по борьбе с домашним насилием: частичная потеря памяти, отказ от показаний, изменение деталей и другие проявления, включая тревожность, повышенную бдительность и головные боли, могут быть симптомами ЧМТ.

Кэмпбелл назвала эти факторы риска опросником по оценке риска. Вспоминая свою прошлую профессию, она предполагала, что медсестры будут использовать этот опросник в отделениях скорой помощи. Но оценка риска распространилась далеко за пределы этих отделений, и попала в кризисные центры, приюты, полицейские участки, юридические бюро и суды. Сейчас этот опросник используют по всей Америке и во многих странах по всему миру. Он изменил наш подход к осмотру жертв домашнего насилия и помощи им.

Согласно исследованию Кэмпбелл, женщины часто не осознают степень опасности, которой подвергаются, то есть они могут не понимать, как оценить эту опасность в более широком контексте. Могут не ощущать, что опасность растет. Не знать о конкретных переменных, указывающих на предстоящее убийство интимным партнером. Считать, что с детьми всё будет в порядке, и что их наличие даже дает какую-то защиту. Как там говорят: «Он не ударит меня при детях».

Теперь семья Мишель знает: то, что Роки не давал девушке с ними видеться – признак контроля через принуждение. Но раньше они этого не знали. А еще они не знали того, что доступ агрессора к оружию является одним из индикаторов наибольшего риска последующего убийства в связи с домашним насилием. Пол Монсон никогда не задумывался, есть ли у Роки оружие. У всех в Монтане есть оружие, а если и нет, то его легко достать.

Как-то раз полицейский в Биллингсе сказал мне, что в Монтане стоит человеку достигнуть совершеннолетия, как оружие буквально начинает сыпаться на него со всех сторон. Теперь Салли знает о сталкинге, о зависимостях, о непостоянной занятости. Но они с мужем слишком поздно об этом узнали. Невероятная эмоциональная тяжесть сожаления и вины, теперь этого не забыть. И они бы так хотели узнать об этом раньше.

Но ведь Мишель знала, что Роки опасен, даже если она и не понимала насколько. Мишель подозревала. Потому что она инстинктивно отказалась выдвигать против него обвинения. Она знала, потому что в воскресенье перед смертью была в гостях у Алиссы и Эйвана и говорила о том, каким грубым стал Роки. О том, как она его боялась. О том, что готова уйти. Именно такой контекст, такой набор переменных делает ситуацию настолько взрывоопасной. «Она не собиралась больше терпеть. Это было очевидно», – говорит Эйван. Алисса и Мелани подтверждают. То, как она говорила об этом в последние выходные своей жизни. Она была сыта по горло. И если Алисса, Эйван и Мелани это понимали, очевидно, что понимал и Роки, и это осознание что-то в нем всколыхнуло, напугало его до смерти. В этот раз всё серьезно. Мишель это знала, потому что отправила детей в дом Салли, чтобы обезопасить их. Знала, потому что подала на запрет на приближение, изо всех сил вцепилась в систему, проверяя, поможет ли это.

Но Мишель не знала, как собрать воедино все подсказки, проявившиеся за годы, недели и дни до убийства. Эти подсказки помогли бы девушке увидеть полную картину, которая показала бы, в какой сильной опасности она находится на самом деле. Но Мишель не заметила эскалации, хотя инстинктивно понимала, что ей нужно действовать так, как будто она заодно с Роки.

Зато Мишель видела то же, что и многие женщины до нее: агрессор кажется сильнее системы.

И как именно Мишель это поняла? Все просто: Роки вломился в дом Салли, сбил Мелани с ног, оттащил Салли за шею, когда та пыталась закрыть собственным телом Кристи и Кайла, пыталась их защитить, а потом он похитил Кристи. Расшифровка этих действий имеет решающее значение. Роки ворвался в дом, атаковал двух женщин, насильно забрал ребенка. Эти действия одно за другим указали Мишель на то, что меры безопасности, к которым она пыталась прибегнуть – оставить детей с матерью, разобраться с Роки самостоятельно, и, наконец, заявления о том, что уедет от него навсегда – были слабее, чем то, чего хотел он. Полиция действовала так, как будто жертвы – Салли и Мелани – излишне драматизировали произошедшее с ними. Какой-то парень забирает своего собственного ребенка. Так это же его ребенок. Гендерно-окрашенный посыл имеет решающее значение: мужчины сильные, а женщины слабые. Мужчины обладают властью, женщины ее лишены. Мужчины рациональны, женщины истеричны. Не важно, кто ты – жестокий агрессор или законопослушный полицейский: мужчины с обеих сторон баррикад в войне за жизнь Монсон донесли до женщин свое мнение. А когда за Роки внесли залог, это стало для Мишель еще более важным знаком. В этот раз Я не просто сильнее тебя: для системы моя свобода важнее, чем твоя безопасность. Роки манипулировал, кем только мог, чтобы не потерять свободу – в этот раз Гордоном и Сарой, – и таким образом сохранил контроль над Мишель. И сейчас это не просто контроль; это контроль и ярость.

И в этих небольших отдельных эпизодах Роки показал жене нечто гораздо более важное: если она попытается сдержать его, попытается использовать систему против него, то он победит, и если Мишель этого не понимает, то он убедится в том, чтобы до нее дошло, он обострит ситуацию и заберет самое ценное, что у нее есть: детей.

И Мишель сделала то, что многие годы делают другие жертвы. Это неосознанный поступок, но именно он является последней отчаянной попыткой спасти себя и детей от мужчины, который всегда был опасен, а сейчас опасен, зол и страшен в гневе. Он превратился в медведя. И Мишель перешла на его сторону. Она вновь обратилась к системе и попыталась продемонстрировать свою преданность, отказавшись от запрета на приближение и отозвав собственное заявление. Мишель попыталась вернуть себе милость Роки, выиграть немного времени, чтобы придумать безопасный способ уйти. Иначе говоря, Мишель Монсон Мозур абсолютно точно не собиралась оставаться. Она была жертвой, которая пыталась понять, как ей остаться в живых, – пусть Мишель и не считала себя таковой.

Зачастую к тому времени, как ситуация накаляется настолько сильно, становится слишком поздно что-то менять, если работники судебной системы – полицейские, правозащитники, судьи – не имеют представления о контексте данной ситуации и не располагают соответствующими инструментами для ее устранения. Необходимо судебное преследование, основанное на фактических данных (а не на показаниях свидетелей, то есть жертвам не придется давать показания в суде; в следующей главе я расскажу об этом подробнее) или нужны полицейские, прошедшие подготовку по распознаванию эмоциональной и психологической динамики поведения людей в подобных ситуациях, или судьи, которые могут оценить смертельную опасность ситуации и предложить стратегии сдерживания, от которых преступник не сможет отмахнуться. Как-то раз я заполнила форму оценки рисков по данным Мишель. Она набрала примерно шестнадцать – восемнадцать баллов (ответы на два вопроса из списка мы никогда не узнаем). Это число – индикатор наиболее высокого риска убийства в контексте домашнего насилия.

Именно непонимание контекста таких решающих моментов делает вопрос “Почему она не ушла?” настолько возмутительным.

Вспомните Мишель Монсон Мозур. Вспомните любое убийство интимного партнера в любом месте и в любое время, и вы не увидите разницы: каждый раз жертва делала всё, что только могла. Она пыталась снова и снова; но вопрос не в том, остаться или уйти. Вопрос в том, уйти или умереть.

Они остаются, потому что хотят жить. Но всё равно умирают. Мишель Мозур осталась ради детей и ради себя. Она осталась из гордости, осталась из любви, осталась из страха и под давлением культурных и социальных сил, над которыми была не властна. И любой человек, достаточно подготовленный для того, чтобы оценить ситуацию целиком, понял бы, что на самом деле Мишель не осталась: она медленно, на цыпочках, кралась к свободе.

А потом они помолятся

В понедельник перед Днем благодарения Мишель забрала Кристи и Кайла из школы. Некоторое время у них в гостях была подруга Кристи, а потом ушла. Мишель накормила детей ужином. Может быть, немного с ними поиграла. Может быть, они вместе посмотрели телевизор. Мишель собиралась поехать к отцу и помочь ему убраться дома перед праздником к приезду бабушки из Северной Дакоты. Но Мишель не приехала. Примерно в пять вечера сосед видел, как Роки выглядывает в окно. Алисса звонила и звонила. В понедельник вечером, во вторник утром, днем, вечером.

С Сарой, Гордоном и Салли Мишель не общалась с сентября, с тех пор как она забрала заявление. Салли виделась с детьми только на Хэллоуин – Мишель отправила их к бабушке похвастаться костюмами. А Сара видела Роки всего один раз, в день, когда его освободили под залог; она потребовала объяснений: «Зачем ты вломился в дом к теще?» То, что Роки рассказал в ответ, так сильно отличалось от истории Мелани, что Сара, возможно, впервые в жизни поняла, «что значит быть патологическим лгуном». «Ты болен», – сказала она сыну. И это была одна из ее последних фраз, обращенных к нему.

В Биллингсе похолодало и выпал снег. Мишель сказала Алиссе, что у нее появилось больше доказательств предполагаемой измены Роки, но она не стала вдаваться в подробности. Как-то вечером перед Днем благодарения Мишель приехала к Полу с детьми и чемоданом. Она сказала, что наконец-то уходит от Роки и попросилась остаться на ночь.

Утром Мишель заставила Пола пообещать, что ни под каким предлогом не позволит Роки забрать детей. Видимо, Роки следил за домом Пола, потому что как только Мишель ушла, он уже стучался в дверь, умоляя Пола отдать ему детей всего на пару часов. Он обещал, что ничего не сделает. Просто хочет сводить детей в кино на Гарри Поттера. А потом сразу привезет их назад. И Пол ему поверил.

Ту ночь Роки провел с детьми в отеле, а Мишель чуть с ума не сошла от волнения. Она говорила с Мелани и Алиссой, съездила к Алиссе и Эйвану и провела у них много времени – раньше Роки практически не позволял ей этого. Они сидели в джакузи и разговаривали о том, что на этот раз Мишель действительно сыта всем этим по горло. Она окончательно и бесповоротно убедилась в том, что Роки никогда не изменится, и что пора от него уходить.

В воскресенье Роки снова пришел к Полу, и в этот раз он колотил в дверь руками и ногами и звал Мишель. Так же, как шесть недель назад в доме Салли, он всем весом пытался выломать дверь – следы от ударов я увижу через много лет после происшествия. В этот раз ему не удалось прорваться в дом, поэтому он сменил тактику, сказав Мишель, что Кристи дома, и у нее кровавая рвота. Конечно, Мишель хватило ума понять, что Роки лжет, но она всё равно вернулась домой, и какая мать поступила бы иначе? Разумеется, с Кристи всё было в порядке. Тем же вечером Мишель вернулась в дом отца, оставив детей на ночь с Роки.

В понедельник Кристи и Кайл пошли в школу. Они писали маленькие сочинения о предстоящем празднике, и Кристи написала о том, как здорово она провела время в выходные, плавая в бассейне отеля, и о том, что в День благодарения она увидит своих теть, и что когда ее бабушка приедет из Северной Дакоты, они будут сидеть вокруг большого стола и… молиться Богу, благодаря его за всё хорошее, что он для них сделал. Кайл написал о том, что учится кататься на велосипеде. Пока дети сидели в школе на своем последнем уроке, их отец нашел на Thrifty Nickel номер парня, который продавал подержанный пистолет Llama калибра 45. Позже продавец скажет полиции, что Роки упомянул, что покупает его для своей жены. Парень решил, что в подарок. По закону продавец не обязан наводить справки о покупателе или соблюдать период трехдневного ожидания перед передачей товара.

После того как Мишель забрала детей из школы, они отправились домой, в дом, зарегистрированный на ее имя. А Роки согласился пока пожить у Сары и Гордона. Мишель накормила детей ужином, и они стали готовиться ко сну. Зубная паста на щетках осталась нетронутой. Незадолго до того, как дети легли спать, пришел Роки.

Может быть, она подумала: нужно бежать. Может быть, она подумала: как мне его выпроводить? Может быть, она подумала: с меня довольно; я могу постоять за себя. Нам уже не узнать. У Роки были купленный через Thrifty Nickel пистолет и канистра с бензином, и он планировал сжечь дом, чтобы их смерть выглядела как несчастный случай. Ужасная трагедия. Пожар в доме. Роки взял кусок жевательной резинки и засунул ее в замок зажигания машины Мишель на случай, если она попытается сбежать.

Судя по всему, когда Роки вошел в дом, Мишель запаниковала и попыталась спрятать детей в подвале. Ее сумочка исцарапана, а содержимое вывалено наружу. Может быть, она в панике искала баллончик Mace, который ей дал отец. Роки застрелил Мишель первой. Четыре выстрела. Два раза в грудь, один в голову и один – в плечо. Она упала замертво в кладовке в задней части подвала. Дети видели, как их отец убивает мать. И они пытались убежать. Вслед за Мишель Роки выстрелом в голову убил Кристи. Она упала у подножья лестницы. А потом Кайл. Он почти добежал до верха, но отец застрелил и его, и мальчик, истекая кровью, скатился до середины лестницы.

Роки взял семейные видео, сложил их в сумку, а сумку отнес в гараж. Он нацарапал записку и оставил там же: «Я ни изменсчик» [sic]. И дальше: «Я люблю Мишель всем сердцем. Пака смерть ни разлучит нас». А потом он разлил по дому бензин, зажег спичку, спустился в подвал и застрелился. Жаркий огонь горел медленно.

И Роки умер не от пулевого ранения. Он умер от отравления угарным газом. Может быть, он лежал в окружении убитых и думал о том, что наделал. Может быть, именно тогда он написал на руке: «Я дьявол». Или, может быть, «Я должен гореть в аду».

Они умерли в понедельник вечером, все четверо. Дом тлел, но так и не загорелся. Стояла зима, окна были плотно закрыты, и без кислорода огонь затух. Дым клубился и кружился, пока огонь не утих, оставив после себя черноту и разрушения. Стены будто расплавились. Когда полицейские вошли в дом, телевизор почему-то всё еще работал, правда, горел только синий экран. Алисса это помнит. Синий экран и расплавленный черный пластик. Вопреки логике. Стены, полы, окна: всё покрывал пепел. Большая часть мебели сгорела.

К вечеру вторника Мишель всё еще не снимала трубку, и Алисса позвонила отцу. Они вместе позвонили Салли. И втроем поехали к Мишель. Как только они вышли из машины перед темным домом, они почувствовали запах. Едкий дым. Бензин. У Пола был ключ, и он пошел к двери. Внезапно ему в голову пришла ужасная мысль. Может быть, Роки поставил что-то вроде мины-ловушки; и Пол велел Салли и Алиссе ничего не трогать.

С колотящимся сердцем он открыл дверь и осторожно шагнул внутрь. Позвал Мишель. В доме стояла зловещая, глубокая тишина, прерываемая только потрескиванием, и этот запах, он чуть не сбил их с ног. Они завязали рты чем могли. «Я всё поняла, – говорит Алисса. – Поняла. Сразу же поняла». На подвальной лестнице Салли увидела детей, а у ее основания – Роки. На его лице застыла гримаса. Она преследует Салли по сей день. Открытые, пристально смотрящие глаза. Воплощенное зло. Лицо дьявола. Салли пришлось долго вглядываться в это лицо, чтобы убедиться, что это действительно Роки. Теперь ей не забыть. Лицо, искаженное агонией и яростью. Лицо человека, которого когда-то любили. Позже Салли скажет, что на лице Роки отражались его «страсти». «Он пережил много боли, – говорила она, – его исковеркала жизнь». Но чтобы это понять, Салли потребовалось много лет. Салли не видела Мишель, но она знала. Она знала. И она обмочилась прямо там, на лестнице, а потом выбежала из дома к обочине. Салли зашла к соседям, позвонила от них в полицию и одолжила сухие штаны.

Алисса выбежала на середину двора перед домом, упала на колени, и ее вырвало.

Пол выбежал на задний двор, он искал Мишель, он думал, что, может быть, может быть, она всё еще жива, может быть, она выжила, может быть, она где-то здесь. Он побежал в гараж, к Мустангам Роки, и обнаружил кассеты и записку.

Приехала полиция. И они нашли Мишель.

Я не могу здесь больше жить

Вечером Дня благодарения, на следующий день после того, как Мишель, Кристи, Кайла и Роки нашли в выжженном доме, Сара вышла в продуктовый магазин. Бывало, она терялась среди полок, ведь обычно за покупками ходил Гордон. А сейчас женщина была как будто в трансе: все эти родственники, которые приехали на праздник… Ведь это конец привычной жизни, но почему-то они должны продолжать быть людьми, выполнять все эти рутинные действия: есть, спать, мыться, одеваться. В этом году они праздновали День благодарения в ресторане Перкинс, почти в полной тишине. Сара подумала, что вечером после праздника в магазине никого не будет, так что она забежала туда, но в очереди к кассе встретила бывшую коллегу с дочерью. Она поздоровалась с Сарой, пожелала ей счастливого Дня благодарения. Сара ответила на поздравление, хотя и не помнит как. Женщина представила свою дочь и сказала, как здорово, что внуки и вся семья сейчас в сборе. Она достала фотографии детей и показала Саре. Такие милые. И, кстати, а есть ли внуки у Сары?

Ну и? Есть у нее внуки? Вчера их было четверо. А сейчас двое. Это значит у нее четверо внуков, или всё же двое? Как это посчитать? Убийство плюс убийство плюс убийство. Сара не знала ответа. У меня есть… у меня было. Четверо, сейчас двое. Их больше нет. Всё как в тумане. Она не знала, что отвечать.

Их? Сара помнит, как женщина переспросила. Их обоих? И Сара впервые сказала это вслух: ее внуков застрелил их отец.

К тому времени история прогремела по всей стране: от Биллингса до Солт-Лейк-Сити и Спокана.

Лента для покупок остановилась, продавщица вышла из-за прилавка и обняла Салли, и четыре оглушенные болью женщины стояли так, замерев в флуоресцентном свете ламп, не находя слов.

После такой всеобъемлющей потери переосмысливаешь свое место в мире. Семья Мишель сделала в точности то же самое, что и Кэмпбелл, когда она узнала о смерти Энни: они задались вопросом о том, что же они упустили, как бы они могли вмешаться. Близкие Мишель винили себя. Они замкнулись в своей боли. Салли, Пол, Алисса, Мелани, Гордон, Сара, Эйван… все они несли эти вопросы как тяжелое бремя. Салли набрала вес и в одночасье состарилась. Алисса впала в транс, она ссорилась с Эйваном, пыталась запечатлеть образ Мишель, с маниакальной частотой рисуя и стирая те же линии снова и снова, годами, как будто находилась в плену бумаги. Жизнь Сары и Гордона застыла где-то между горем и виной, в своем личном чистилище без входа и выхода. «Мы потеряли их всех так же, как и остальные, – говорит Сара, имея в виду семью Мишель, – но вся вина лежит на нас».

Салли снились сны. Эти бесконечные сны длились годами. Ей снилась Мишель и внуки, а в ее доме происходили необъяснимые вещи: вдруг включалась автоматическая игрушка Кайла, к которой никто не притрагивался месяцами. Салли чувствовала их присутствие. Что-то дотрагивалось до ее руки, и она понимала, что это Мишель.

Мелани носила под сердцем ребенка, так что Салли, которая была бабушкой, а потом перестала быть ею, снова стала бабушкой через несколько месяцев. Мальчика назвали Митчелл. В память о тете, которую он никогда не увидит.

История убийства Мишель Монсон Мозур до сих пор не утратила резонанса в Монтане. Во время одной из многочисленных поездок в Биллингс, которые я совершала, чтобы поговорить с семьями Роки и Мишель, социальными работниками и полицией, я зашла в офис окружного прокурора Биллингса. Сейчас эту должность занимает молодой мужчина со светлыми волосами по имени Бен Халверсон. Мы общались по телефону, и когда я упомянула, что хочу поговорить о деле Мишель, он ненадолго замолчал, а затем сказал срывающимся голосом: «Сейчас это дело преследует меня». Когда Мишель застрелили, Бен Халверсон был еще подростком. Он не знал ее лично. Никогда не встречался ни с кем из ее семьи. В частной беседе Халверсон сказал, что в своей личной и семейной жизни никогда не сталкивался с домашним насилием. Прокурор вырос в благополучной семье: они с родителями ездили в загородный клуб, а там никто не говорит о домашнем насилии. Но смерть Мишель подтолкнула Халверсона к этой работе.

В тот день, когда я отправилась поговорить с Беном Халверсоном, к нам присоединилась Стейси Тенни с кипой дел о домашнем насилии наперевес. Она вновь изучила их, готовясь ко встрече со мной, чтобы рассказать, кого и как они судили. Чтобы, в каком-то смысле, продемонстрировать, как они продвинулись с момента смерти Мишель.

При личном общении Тенни – мягкая и немногословная, изящная женщина, глядя на которую думаешь, что она много лет занималась балетом. На Тенни струящаяся шелковая рубашка. Стейси рассказывает мне о том, как сильно ее поразила смерть Мишель. Тенни читала и перечитывала дело девушки, пытаясь, как и члены семьи Мишель, понять, что же упустила. А упустила она то, чего Мишель ей не сказала. «Не думаю, что сейчас поступила бы как-то иначе», – говорит Тенни. Эти слова как будто причиняют ей физическую боль. Именно в ее департаменте с Роки сняли обвинения, которые предъявила Салли, ошибочно объединив их в одно производство с делом Мишель. Хотя первоначально отчет был написан полицейскими, которые преуменьшили серьезность ситуации и не предоставили департаменту Тенни достаточной информации для того, чтобы привлечь Роки к ответственности. Я подумала, что один лишь разговор со мной для этой женщины граничил с подвигом.

Салли отвезла меня в начальную школу, в которой учились Кристи и Кайл. В углу детской площадки в честь детей посажено дерево, и стоит скамейка с табличкой, на которой выгравированы имена их. Учительницу Кристи горе сломило настолько, что она взяла отпуск за свой счет до конца года. Салли говорит, что ее каждый раз будто бьет током, когда на формулярах книг, которые сейчас на руках у ее нынешних внуков, попадаются вписанные когда-то давно имена Кристи и Кайла, ведь и они брали эти книги в библиотеке.

Как-то раз, примерно через год после смерти внуков, Салли приснилась Мишель, которая крестила сама себя в реке, и женщина почувствовала жар в ухе. «После их смерти я всё время молилась, пусть они явятся мне». И потом Салли ощутила этот жар и желание подняться в детскую комнату Мишель, где и увидела Кристи, которая сказала своей Бугге: «Мы в порядке. Папа убил себя, потому что был несчастлив». Салли сказала, что после этого ей стало легче.

После того, что сделал Роки, Пол хотел снести дом, но, по словам Салли, городской совет ему не позволил, и поэтому Пол продал дом за бесценок, чтобы сбыть его с рук и вычеркнуть из жизни. Как-то раз новый владелец позвонил Салли и сказал, что обработал стены пескоструйным аппаратом, чтобы избавиться от въевшейся золы, и обнаружил на золе отпечатки маленьких ножек. «Теперь я знаю, мир духов существует, – говорит Салли, – раньше я во всё это не верила».

Алисса сказала, что сны о том, как она спасает детей, приходили один за другим: она заворачивала племянников в ковры, прятала в матрасах и шкафах, делала всё, чтобы уберечь их от Роки. Алисса рисовала портрет Мишель, и нос всё никак не получался, но она не могла остановиться: стирала, перерисовывала снова и снова, пока как-то ночью не услышала, что кто-то прошептал ее имя. В доме больше никого не было, и Алисса может с уверенностью сказать, что картина улыбнулась ей. С тех пор девушка больше не притрагивалась к этому портрету. Она съездила к месту, где семья – Мишель, Роки и дети – обычно разбивала лагерь, и сфотографировала лес, а позже, когда фотографии были проявлены, среди крон Алисса увидела Мишель, обнимающую детей; Роки и Бандит тоже были там.

Мишель, Кристи и Кайла похоронили в одном гробу нестандартного размера, уложив так, чтобы мать обнимала детей. Как-то раз Алисса показала мне фотографию: все трое лежат в гробу с закрытыми глазами. И я почувствовала, что Мишель – и моя сестра, и что я потеряла ее. Я не могла на это смотреть. Алисса купила книгу «Жизнь после травмы», прочитала ее от корки до корки и прошла все тесты с результатом, который знала и так: она была поражена горем. У нее был посттравматический синдром. Тоска о сестре разъедала ее.

Салли сказала, что больше не может жить в своем доме, в доме, где вырастила троих дочерей. Это причиняло ей слишком много боли. А Алисса сказала ей, что может жить только в этом доме, поэтому она купила его у своей матери и живет там по сей день. Салли поселилась неподалеку. Мелани, которая уже несколько лет не употребляет наркотики и алкоголь, недавно купила свой первый дом недалеко от Биллингса, и для Салли это стало огромным облегчением – то, что с Мелани всё будет в порядке, что наркотики не разрушат ее жизнь, а значит Салли не потеряет еще одну дочь.

Эйван рассказывает, что они с Алиссой ссорились без конца, и в конечном итоге расстались. По его словам, после убийств продолжать эти отношения было нестерпимо. Эйван любил Алиссу больше жизни, но действия Роки разрушили и его жизнь, по крайней мере, на некоторое время. «Они ненавидели [Роки], – говорит Эйван о семье Алиссы, – и это понятно. Но он был моим другом детства. Он не всегда был таким». Эйван растолстел, ушел в запой на несколько лет, но потом ему удалось найти выход, и он вернулся к жизни. Теперь у него есть собаки, частичная опека над дочерью, дом и работа, и он может коптить вкуснейшее мясо на свете, так что всё не так уж и плохо. Сара и Гордон отгородились от всех. По словам Сары, около года на ее работе практически никто не говорил об убийствах, даже тот коллега, которого она считала одним из лучших друзей. Намного позже он объяснил Саре, что не знал, что сказать, и поэтому молчал. Каждый день она приходила в безмолвный дом к безмолвному мужу. Они не могли об этом говорить. Не могли горевать. Не могли разделить боль друг друга. Просто застыли, словно замороженные, и не могли сдвинуться с места. Они не могли с этим справиться. Сара посещала психотерапевта, а Гордон молчал как рыба. «Он всё сильнее отдалялся и закрылся в себе», – говорит Сара. «И в один прекрасный день я ему сказала: “Мне этого не вынести. Я возвращаюсь не домой, а в черную дыру”».

И Сара собрала вещи. И хотя к тому времени они с Гордоном были вместе уже несколько десятков лет, и она не могла представить свою жизнь без него, Сара ушла. Она сняла квартиру в городе и сказала мужу, что не вернется. «Это разрушает семьи, – говорит Сара, – я не хотела разводиться, но больше не могла так жить».

И в Гордоне что-то сломалось. Возможно, он понял, что и так потерял слишком много и не может потерять еще и жену, и хотя откровенные разговоры для такого мужчины сопоставимы с тектоническим сдвигом, он самостоятельно обратился к психотерапевту, начал пить антидепрессанты и ходить на психологические консультации вместе с Сарой. Гордон понял, что ему стоило этим заняться уже очень и очень давно. Пока Сара жила отдельно, он приходил к ней, водил ее на свидания, пытаясь вновь завоевать, но полгода она говорила, что не знает, сможет ли когда-нибудь вернуться. Так что он просто продолжал встречаться с собственной женой, ухаживать за ней. Друзья Сары говорили, что в жизни не видели, чтобы кто-то так расставался. И консультации помогли. Гордон начал разговаривать с Сарой о случившемся. Совсем немного, но, с учетом присущей ему молчаливой стойкости, для него это было усилием, которое Сара оценила, увидев, как он старается, и как ему тяжело. И Сара вернулась домой. Вместе они посадили маленький сад в дальней части заднего двора, украсив его причудливыми штучками, которые понравились бы детям: разноцветная черепаха из жести, кормушка для птиц из старого номерного знака, металлический козел, покрашенный белой краской. Для Мишель они посадили русский шалфей и сердцецвет. А посередине положили небольшой валун, который я увидела издалека. Навсегда в наших сердцах. Гордон Эдвард «Роки» Мозур. У него нет могилы. Его кремировали, и родители не знали, что делать дальше. Теперь Роки лежит вдалеке от всех, и я думаю о Поле Монсоне, о том, как он описывал белый цвет. Цвет в себе. Лучший выбор на случай, когда не знаешь, что делаешь. Практически никто кроме родителей не видит Роки, лежащего в «саду памяти», навсегда разбитом у их дома.

И так все они искали способы жить дальше, способы остаться среди живых. Сара стала волонтером в местном убежище для жертв домашнего насилия. Она совсем не религиозна, но говорит, что иногда глядя на радугу верит, что это ее внуки. «Чушь, конечно, но уж лучше так, чем никак», – объясняет Сара.

А Салли прочитала в городской газете что-то, что немного привело ее в чувство после бессмысленной смерти Мишель, Кристи и Кайла. Что-то, что делает их смерти значимыми не только для членов семьи, но и для многих других людей. И Салли села в машину и отправилась в Бозмен, чтобы найти человека по имени Мэтью Дэйл.

Системы, ошибки, случайности

Много лет назад Нилу Вебсдейлу, криминологу и профессору Университета Северной Аризоны – и англичанину – была необходима офтальмологическая операция. Утром в день операции Вебсдейл приехал в офис своего хирурга-офтальмолога, где его встретила медсестра, которая без всяких разъяснений поставила огромный крест на больном глазу профессора. Вебсдейл, как ученый и от природы любознательный человек, спросил, с какой это стати на нем рисуют маркером. Медсестра ответила: «Вы же хотите, чтобы вам прооперировали нужный глаз». Конечно, он хотел именно этого. Но его волнует, что для этого глаз нужно пометить. Доктора, что, обычно ошибаются в таких вещах?

Медсестра сказала, что Вебсдейлу стоит прочитать исследование о врачебных ошибках. По ее словам, в то время ежегодное количество неверно прооперированных пациентов в США, как это ни удивительно, исчислялось десятками тысяч. В особенности женщина порекомендовала профессору почитать статьи о авиакатастрофах в The Atlantic и литературу о врачебных ошибках. Позже Вебсдейл действительно последовал ее рекомендациям, но в тот день, зайдя в предоперационную палату, он увидел множество людей на каталках и с нарисованными на одном из глаз крестами. «Это простое средство, – через много лет рассказывал профессор во время видеоконференции, в комнате, полной зрителей, – для предотвращения ошибочных операций… Изучая ошибки, совершенные во врачебной, авиационной и ядерной сферах, мы пришли к выводу, что проблемы можно устранить достаточно легко, если быть заинтересованными в тщательном, детальном анализе трагедий и несчастных случаев».

Вебсдейл – энергичный мужчина за шестьдесят, который живет во Флагстаффе, и почти каждое утро начинает с короткой пробежки. У профессора коротко остриженные серебристо-белые волосы и фиолетово-голубые глаза. Он сыплет статистикой, фактами и теориями, как разговорчивый персонаж Аарона Соркина; Вебсдейл с его британским акцентом, смягчившимся за многие годы жизни в Америке, – прирожденный рассказчик. Профессор признает, что его взгляды противоречивы. К примеру, он убежден, что абьюзеры находятся в столь же безвыходном положении, что и жертвы. «Все спрашивают, почему жертва не уходит, – говорит Вебс дейл, – но никто не задается вопросом, почему абьюзер остается». А еще есть то, что профессор называет парадоксом домашнего насилия: и книги о насилии над интимными партнерами, и правозащитники говорят о том, что насилие связано с силой и контролем, но, по мнению Вебсдейла, абьюзеры одновременно и сильны, и бессильны. Они контролируют, и они бесконтрольны.

Вебсдейл – в некотором роде специалист по связям и системам, он всегда в поиске значений и метафор. Метка перед операцией. Гениально. Такое простое решение. Интересно, какие еще решения лежат на поверхности, только и ждут, чтобы их заметили? Решения наших грубейших ошибок. И Вебсдейл не просто прочитал книги, которые ему посоветовала медсестра. Он обратился и к опыту других отраслей – не только Федеральной авиационной администрации, но и к ядерной и медицинской промышленности. Как они преодолевали свои ошибки? Как строили системы, в которых вероятность ошибки сводится к минимуму? Вебсдейл узнал о существовании Национального совета по безопасности на транспорте (НСБТ) и о том, как их исследования помогают предотвращать авиакатастрофы. НСБТ выстроили график катастрофы, исследуя каждый этап этого процесса, начиная от авиакассира до пилота, стюардов, механиков, авиадиспетчеров и погодных условий. Они искали пробелы в системе, что-то, что упустил экипаж, еще не введенные механизмы обеспечения безопасности. Они работали не как отдельные эксперты, но как команда: делились знаниями вне зависимости от занимаемых должностей. Вебсдейл читал о врачебных ошибках, о ядерном топливе, о том, чему мы научились после Чернобыля и Фукусимы. Общался с коллегой по имени Майкл Дюрфе, который был медицинским координатором в Департаменте округа Лос-Анжелес по управлению вопросами здравоохранения, команде по предупреждению жестокого обращения с детьми; он занимался рассмотрением случаев детской смертности и насилия над детьми для предотвращения подобных ситуаций в дальнейшем. И словно тлеющий уголек, в голове у Вебсдейла начала разгораться идея. Способ собрать всю информацию из всех этих профессий и применить к ситуации с убийствами, связанными с насилием в семье. Будь системы эффективнее, а люди – не такими разобщенными и погрязшими в своих собственных рабочих вопросах, возможно, мы могли бы снизить количество убийств интимных партнеров так же, как НСБТ удалось сделать авиацию более безопасной.

В тот момент Вебсдейл направлялся во Флориду по вопросам исследования, которое станет его третьей книгой: «Понять домашнее насилие». Работая над книгой, профессор рассматривал дела об убийствах и старые полицейские отчеты и беседовал с работниками правоохранительных органов, и наконец увидел точку пересечения опыта других отраслей, о котором столько читал, с делами об убийствах, которые изучал.

При содействии тогдашнего губернатора Флориды Лоутона Чайлса, Вебсдейл получил федеральное финансирование на создание первой в стране рабочей группы по обзору смертельных случаев домашнего насилия. Они хотели использовать модель НСБТ и адаптировать ее к случаям домашнего насилия, не для того чтобы, по словам Вебсдейла, «обвинять и стыдить», а чтобы призвать людей и системы соответствовать лучшим стандартам, вводить более эффективные программы. По словам профессора, самолеты часто разбиваются по стечению обстоятельств: механическая неисправность, человеческий фактор, сбой системы безопасности, и так далее. «То же верно для домашнего насилия, – рассказывает Вебсдейл, – не существует одного единственного фактора, который можно выявить и изменить; нет, это набор небольших ошибок, упущенных возможностей и непродуктивного общения».

Так что действия по обзору смертельных случаев во многом сходны с тем, как работают расследования НСБТ. Члены рабочей группы расписывают хронологию дела, собирают всю доступную информацию о жертве и преступнике и постепенно вычленяют ситуации, в которых представители системы могли бы вмешаться и не вмешались, или же должны были вмешаться иным образом. Сегодня программа, которую Вебсдейл основал во Флориде, существует по всей стране и даже за ее пределами. В настоящее время рабочие группы по обзору смертельных случаев организованы в более чем сорока государствах, – а в некоторых таких групп несколько, – включая Великобританию, Австралию, Новую Зеландию и другие[64].

Примерно через год после убийства Мишель Монсон Мозур внимание Салли привлекла статья в местной газете. В заметке сообщалось, что в штате формируется новая рабочая группа, комиссия по обзору смертельных случаев домашнего насилия в Монтане (МКОСДН). Комиссия будет расследовать убийства, связанные с домашним насилием, с целью снижения ежегодного количества жертв данного преступления в штате. Салли сразу же ухватилась за возможность получить ответ на вопрос о том, что случилось с ее дочерью; пусть она и не спасла жизнь Мишель, но, может быть, ей удастся помочь другой семье в схожей ситуации. Салли могла указать на обстоятельства, когда с Роки по ошибке сняли предъявленные ею обвинения, потому что их объединили в одно производство с показаниями Мишель, от которых девушка отказалась. Но Салли списывала это на человеческий фактор, а не на ошибки системы. И никто не знал, что бы произошло в случае, если бы эти обвинения не были сняты. В конце концов, Роки обвинили только в злоумышленном причинении ущерба.

Салли поехала в Бозмен на небольшую конференцию по работе новой комиссии; после завершения речи главного докладчика женщина подошла к нему. Его звали Мэтью Дейл, и он возглавлял Управление защиты прав потребителей и Службу поддержки жертв насилия (которая располагалась в здании Управления защиты прав потребителей) Департамента юстиции Монтаны. Дейл и Вебсдейл дружили много лет. Салли рассказала Дейлу историю Мишель, Кристи и Кайла, он выслушал. Женщина без обиняков попросила Дейла заняться ее делом. И дело Мишель стало первым из тех, что рассмотрела МКОСДН. Они попытались ответить на вопрос о том, как Мишель и ее дети могли бы выжить.

Чтобы понять, чем именно занимается эта комиссия, я отправилась в небольшой городок невдалеке от Миссулы, и заселилась в отель, владельцы которого с особым трепетом относились к таксидермии. С потолка свисал канделябр из оленьих рогов. На стене красовалась голова оленя. Это был теплый, уютный дом с толстыми деревянными потолочными балками. В дальнем зале собрались тридцать два человека; они сидели за длинными столами в застеленном коврами безымянном конференц-зале, которых не счесть в отелях по всей стране. Снаружи было непередаваемо красиво. Сквозь раздвижные стеклянные двери зала виднелись снежные шапки гор – редкое зрелище в октябре, а осенние листья разметались по парковке. Отель располагался у небольшой речки, так что воздух обладал осязаемой, острой кристальной свежестью, которую можно ощутить только на Диком Западе. Это могла бы быть встреча каких-нибудь любителей приключений на природе – клуба охотников или рыболовов, – если бы не тема, которая свела нас всех вместе (согласно правилам комиссии, я обязалась не разглашать личные данные жертв, поэтому имена, географические данные, а также такая специфическая информация, как профессии и возраст, были изменены).

Руфь убил ее парень: несколько раз выстрелил в спину и в руку, которой она прикрывалась, чтобы защититься, а потом один раз в голову. Работники полиции называют такое убийство расстрелом. То, как женщина сжалась у ног агрессора, многое проясняет в динамике их отношений. Многое о власти и контроле. В комнате, где умерла Руфь, видны следы от просвистевших пуль: судя по всему, женщина бежала, пыталась выбраться на улицу, но потом, съежившись, упала, и агрессор застрелил ее в упор. Назовем его Тимоти. Убив Руфь, Тимоти несколько раз обошел дом. Обычно между убийством любимого человека и самоубийством проходит много времени. По словам Вебсдейла, «себя убить сложнее, чем другого». Но через некоторое время Тимоти застрелился. Смерть Руфь была ужасной: кровь, хаос и сумасшествие. Не то что опрятное – два выстрела, и готово – самоубийство Тимоти. Через несколько часов комиссия обсудит это различие и его значение.

Бывает, что за год в Монтане случается всего три связанных с насилием в семье убийства, но иногда их количество стремится к двадцати. В год смерти Руфь в штате произошло одиннадцать убийств[65].

Эту двухдневную конференцию ведет Мэтью Дейл. Члены его рабочей группы много месяцев собирали информацию и обменивались сведениями, искали старые документы, беседовали с друзьями, членами семьи, коллегами, знакомыми, соседями, работниками правоохранительных органов, священнослужителями, психиатрами, судьями, инспекторами по надзору и УДО, бывшими учителями, нянями – практически со всеми, кто имел какое-то отношение к жертве и преступнику. Рабочие группы по обзору смертельных случаев домашнего насилия не рассматривают каждое убийство интимного партнера в разных штатах, но обращаются к ограниченному количеству дел, информация по которым может способствовать доработке процедур или систем, которые могли бы помочь сохранить жизнь жертвы. Возможно, были убиты случайные свидетели или дети, или, может быть, найдется источник, который поможет лучше разобраться в ситуации – дневники, письма, посты в социальных сетях или истории электронной переписки. Может быть, пара была необычной – очень пожилые, слишком юные, очень богатые или хронически бедные. А может быть, как в случае с Мишель Монсон Мозур, семьи охотно идут на контакт. Тимоти и Руфь оставили после себя письменную информацию – письма, публикации в социальных сетях и истории, которые пересекались с имеющимися у правоохранительных органов данными.

Дейл – невысокий мужчина с густыми пушистыми волосами и телосложением бегуна. Несмотря на то, что это неформальная конференция, Дейл каждый день приходит в галстуке, с пристегнутым к ремню мобильником. Дейл объясняет собравшимся, которые съехались со всех уголков штата, – у некоторых дорога заняла восемь часов, – что фотографии с места преступления можно посмотреть на отдельном компьютере, но он бы предпочел не показывать их всей группе. Как и следовало ожидать, на снимках – кровавое, чудовищное, гротескное зрелище; ужасающе депрессивное, но при этом показательное. Руфь нашли лежащей на кухне в позе эмбриона. Тимоти – в кровати, руки скрещены, в каждой – по пистолету, грудь прострелена дважды. Позднее появятся детали, которые раскроют важные факты об убийце и его взаимоотношениях с жертвой.

Рабочая группа по обзору смертельных случаев домашнего насилия Монтаны примечательна по двум причинам. Во-первых, они проводят доскональное расследование. Длительное и обширное, как говорит Дейл. Другие группы охватывают больше дел, но копают не так глубоко. Команда из Монтаны расследует максимум два дела в год. И во-вторых, в этом штате многие конгрессмены и судьи – те самые люди, у которых есть реальная возможность изменить закон – открыты для кооперации. Более того, среди членов группы числится генеральный прокурор Монтаны и по меньшей мере один судья. Вероятно, в таком месте как Монтана закон изменить проще, чем в более густонаселенной местности вроде Нью-Йорка.

Подобные рабочие группы не обладают распорядительными и правоохранительными функциями, но, изучая конкретные дела, выявляют, могло ли определенное изменение системы положительно повлиять на ситуацию. Могла ли судебная система сыграть более активную роль в задержании абьюзера и обеспечении безопасности жертвы? Могла ли полиция действовать иначе? Или местная церковь? На самом деле на практике существует бесконечное число возможных действий, и команде необходимо рассмотреть последствия некоторых из них еще до того, как они станут известны. В этом конкретном убийстве-самоубийстве обнаружилось несколько составляющих, которые привлекли внимание рабочей группы. Во-первых, жертва предчувствовала, что умрет; после расставания со своим парнем Руфь осознавала, насколько высока опасность, которой она подвергается, и даже говорила о собственных похоронах. А преступник так часто имел дело с местной полицией, что они ожидали подобного вызова. «Полицейское самоубийство», – так описал поведение преступника один из знакомых с ним полицейских. Совершить такое «самоубийство» можно, к примеру, не последовав приказу бросить оружие и таким образом вынудив полицейского выстрелить. По неизвестным причинам в Монтане самый высокий процент таких самоубийств по стране. Так что, учитывая, что Тимоти был опасен, а Руфь опасалась за свою жизнь, почему система не защитила ее? Что еще они могли сделать? Что еще могут сделать в будущем?

На стене прикреплены огромные листы бумаги, и на их фоне Дейл открывает конференцию напоминанием о необходимости соблюдения конфиденциальности; сразу после встречи все документы должны быть уничтожены. Группа провела много месяцев, опрашивая семьи, друзей и коллег, которые были знакомы с покойной, и всплыло множество удручающих подробностей.

Пожалуй, один из ключевых элементов обзора смертности – это то, что лишь немногие члены группы могут обсуждать открыто, почему же система, частью которой они являются, система, состоящая из трудолюбивых людей, которыми движут благие намерения, совершила грубейшую ошибку, из-за которой кто-то лишился жизни. В эти дни фраза Вебсдейла «не обвинять, не стыдить» звучит очень часто, и я вижу, что она очень много значит. Вебсдейл сказал мне, что за последние двадцать лет авиация стала гораздо безопаснее, но врачебные ошибки всё еще происходят гораздо чаще, чем следовало бы (врачебные ошибки в больницах привели к такому количеству летальных случаев, что этот показатель смертности находится на третьем месте среди остальных причин смерти совершеннолетних граждан Соединенных Штатов)[66]. Вебсдейл полагает, что порожденная НСБТ и активно развивающаяся культура честного, открытого обсуждения ошибок персонала – главная причина относительной безопасности полетов в наши дни. По словам Вебсдейла, сейчас при угрозе безопасности пилот прислушивается ко второму пилоту, к стюардам, ко всем, чей совет может оказаться полезным. Однако в сфере медицины существует строгая иерархия, из-за которой свободное общение невозможно. К примеру, культура операционной, в которой хирург – царь и бог, а богу никто не перечит. Но, по словам профессора, самые эффективные в стране системы – будь то полицейские, правозащитники, социальные работники, инспекторы по надзору, судьи или просто члены семьи – ставят во главу угла работу в команде. В борьбе с домашним насилием на передовой находятся правозащитники и полиция. Две профессии с абсолютно разной культурой: современный феминизм и традиционный патриархат. И действительно: почти десять лет я исследую домашнее насилие по всей Америке, и у всех городов и поселений, где и / или снизилось количество подобных преступлений и / или повысилось количество доступных жертвам сервисов, есть одна общая черта: они разрушили культурный барьер между департаментами полиции и кризисными центрами.

Дейл начинает беседу с вопроса о том, что нам известно о жизни жертвы. Одному из членов группы было поручено собрать как можно больше биографической информации о Руфи. Ее взрослые дети живут в западной Америке. Одна из членов группы – Беки – маркером записывает всё, что нам известно о Руфи, на огромных листах бумаги, прикрепленных к стене.

Руфь работала сиделкой в доме престарелых; она развелась с отцом своих детей за много лет до этого. С Тимоти Руфь познакомилась онлайн, они сразу же вступили в отношения. В своих сообщениях Тимоти называет ее женщиной мечты, несмотря на то что к тому времени они провели вместе всего неделю. Найденные после убийства письма и записки дают рабочей группе уникальную возможность проанализировать образ мысли Руфи и, в некоторых случаях, Тимоти. Руфь несколько раз приезжала к Тимоти домой в трейлерный парк Монтаны, через три месяца он предложил ей жить вместе, и женщина согласилась. Примерно через два месяца она продала большую часть принадлежавшей ей мебели и домашней утвари в Юте, сложила вещи в машину, и переехала в Монтану к Тимоти. Он обещал, что трейлер – временная мера, и скоро они переедут в маленький уютный домик.

Руфь не смогла найти работу в доме престарелых и устроилась в фирму по уборке офисов, хотя Тимоти жил на пособие по инвалидности и при любой возможности нанимался разнорабочим. Руфь приходилось работать по вечерам и по выходным, и Тимоти стал ревновать, хотя и знал, что она на работе. Так что нестабильность отношений пары проявилась практически сразу же. Он злился, когда она слишком много работала, а потом жаловался, что у них всё время не хватает денег. Злился, когда Руфь отказывалась готовить или не мыла кухню, а один раз вышел из себя, когда она проспала до обеда. В записной книжке, которую Руфь, судя по всему, оставила детям, она написала, что не видит для себя выхода. Она уволилась с приличной работы в соседнем штате, продала практически всё, что имела, и теперь ей казалось, что она должна «приложить максимум усилий, чтобы сохранить эти отношения». Руфь поверила Тимоти, когда тот сказал, что испытывает боль, и эта боль заставляет его вести себя нерационально, беситься по мелочам: например, когда Руфь слишком уставала для секса или не хотела ехать с ним на рыбалку. Она работала сиделкой и знала, что такое боль, понимала, что боль калечит, а неправильное сочетание таблеток влияет на характер. Она даже думала, что, может быть, послана, чтобы помочь Тимоти с этими самыми проблемами, что это что-то вроде предопределения, судьбы. Что, может быть, именно она сможет его спасти. Ведь он умел быть нежным: подходил сзади, когда она наливала кофе с утра, обнимал, пока они вместе лежали на диване перед телевизором, был самым ласковым и участливым на свете. А она так давно не была влюблена. Десять, двадцать лет – совсем одна. Но теперь она больше не одинока.

Члены рабочей группы слушают биографию Руфи, и в их головах рефреном звучит главный вопрос: что или кто мог вмешаться в это стечение событий и сохранить ей жизнь? Она рассказывала об агрессивном поведении Тимоти друзьям, и если да, то когда? Она ходила в церковь? Если так, знал ли кто-то из церковной общины о ее проблемах? Может быть, священник? Может быть, ее видели со следами побоев? А ее трудовая биография? Может быть, она пропускала смены? Были ли у нее романы с агрессорами до этого? И если да, чем всё закончилось? Можно ли свести все факты к одному единственному моменту, который перечеркнул бы этот печальный исход? Тот факт, что отношения Тимоти и Руфи так быстро стали серьезными, тоже имеет значение. Недолгие ухаживания – назовем это любовью с первого взгляда – одна из особенностей грядущего домашнего насилия. То же случилось с Роки и Мишель.

Описание хронологии жизни Руфь заняло несколько страниц и часов. Оставшееся пространство на стене займет информация о Тимоти, так что все стены будут покрыты записями.

На заседания рабочей группы Монтаны для контекста приглашают местных жителей. Это не постоянные члены группы, но они помогают в обсуждении конкретных убийств. Для участия в беседе о деле Тимоти и Руфи пригласили нескольких местных полицейских, которые были знакомы с преступником. Тимоти был бывшим военнослужащим и обожал собак. Он страдал манией величия, и часто хвастался своими подвигами в поисково-спасательных операциях, хотя никогда не состоял в поисково-спасательной бригаде. А еще он несколько раз попадал в аварии – на машине, на квадроцикле – и по рецепту врача принимал обезболивающее; судя по всему, Тимоти получал эти таблетки из нескольких источников, включая Департамент по делам ветеранов и пару местных врачей. Как и многие жители Монтаны, он собрал дома небольшой арсенал, но, в отличие от большинства, Тимоти держал всё оружие заряженным на случай внезапного наступления Армагеддона. Вебсдейл объясняет: часто ярость абьюзера просматривается в стиле стрельбы и на картине места преступления. Очень часто в теле потерпевшей обнаруживают множество пуль: это значит, что преступник продолжал стрелять еще долго после убийства, иногда выпуская в жертву весь магазин. Внешний вид мест происшествия указывает на степень исступления убийцы. Часто первым убивают того, кто будет активнее сопротивляться (как в случае с Мишель Монсон Мозур). Кроме того, чрезмерное число пуль может быть выпущено в пасынка или падчерицу, из-за которых у пары возникали конфликты. Бывает так, что в теле одной жертвы находят только одну смертоносную пулю, а в теле другой – целую россыпь. По словам Вебсдейла, эти детали имеют значение. Это ключи к пониманию логики правонарушителя, психологии пары, указания на то, как, например, психотерапевт мог помочь разрешить ситуацию.

В деле Тимоти и Руфи рабочая группа обнаруживает связи, которые до этого наблюдались в других случаях из их практики. Со временем Тимоти действительно нашел дом, и пара переехала из трейлера, но этот дом стоял у черта на куличках, и Руфь оказалась полностью изолирована от мира. Склонность Тимоти к придумыванию историй о своих несуществующих подвигах указывала на укоренившуюся в нем неадекватность и неуверенность и, вероятно, клинический нарциссизм. Как бывший военнослужащий, Тимоти постоянно обращался за помощью в Департамент по делам ветеранов, и у него были проблемы с местной полицией, там его отлично знали. Один полицейский сравнил Тимоти с Йосемитским Сэмом. По словам другого, Тимоти отлично знал, что сойдет ему с рук, и умел обойти закон. Ему выдавали несколько запретов на приближение в других штатах, но в полиции Монтаны об этом ничего не знали, потому что системы разных штатов практически не взаимодействуют. Судя по всему, Руфь тоже об этом не знала. Даже в нашем современном мире гиперподключенности, мире, где дрон доставит вам туалетную бумагу, а робот пропылесосит ковры, мы все еще не можем создать базу данных, которая донесет информацию о преступниках до гражданских и уголовных судов через границы штатов. Одна из бывших девушек Тимоти рассказала члену рабочей группы, что следит за ним через социальные сети, чтобы обезопасить себя и точно знать, что он далеко, хотя сейчас эта женщина со своей семьей живет за тысячу километров от Тимоти, и они не разговаривали уже много лет. В паре случаев ему выдавали временные запреты на приближение, и тогда Тимоти выжидал, пока запрет истечет, и если девушка его не продлевала, то снова начинал ее преследовать. И это был лишь один из его способов обходить закон, ничего не нарушая. «У него была целая куча временных запретов на приближение к другим женщинам, – рассказывает один из членов рабочей группы, – но не к Руфь. Он убил именно ту женщину, которая от него не ушла».

Согласно почерпнутым сведениям, Тимоти однажды был женат, но недолго. Его жена обратилась за помощью к пастору, который пришел на конференцию, чтобы рассказать об этом опыте. Пастор – высокий усатый мужчина, на поясе которого, как почти у каждого из присутствующих, висит пистолет. Это Монтана. Среди членов рабочей группы есть медсестра-криминалист на пенсии, которая так резко заявляет о своей ненависти к оружию, что остальные участники группы постоянно ее поддразнивают. Эта женщина в вязаной жилетке не выпускает из рук возмущенно бренчащих спиц. Дай ей волю и маркер, она бы исписала огромные листы на стенах зала одним словом – оружие, оружие, оружие. «Хотите избавиться от убийств, – говорит она, – избавьтесь от оружия». На протяжении всей конференции она повторяет эти слова как заклинание.

Пастор рассказывает о бывшей жене Тимоти. Они вместе пришли в полицию, чтобы подать на запрет на приближение, и именно он убедил женщину рассказать судье о том, как сильно она была напугана. Судья отклонил ее заявление. Но пастор знал, что жизнь женщины под угрозой: он пришел ей на помощь и создал для нее план безопасности. «Мы купили ей другую машину, – рассказывает пастор, – чтобы Тимоти не смог ее выследить. И церковь нашла для нее безопасное пристанище, но только после того, как нам тоже стали поступать угрозы. Мы уверены, что стоял за ними именно Тимоти».

Полиция, даже местная, которая была в курсе подозрительной истории Тимоти, понятия не имела обо всем этом. Они даже не знали, что он был женат.

Конечно, легко обвинить во всем судью, но судья не знал, что Тимоти преследовал других женщин, не знал, что бывшие девушки накладывали на него запреты на приближение, ведь в большинстве своем эти события разворачивались, пока Тимоти жил в другом штате, не в Монтане. И, что, пожалуй, гораздо важнее: запретами на приближение обычно занимается гражданский суд; только в случае, если его решения не соблюдаются, дело переходит в юрисдикцию уголовного правосудия. А у Тимоти, несмотря на все эти запреты на приближение, о которых практически никто и не знал, конечно же, не было уголовного прошлого. Эти системные пробелы в судах, государственном аппарате и между штатами потрясают воображение.

Итак, именно поэтому деятельность рабочей группы настолько важна. У них есть хронологии жизней Руфи и Тимоти. Местная полиция и священнослужители поделились с ними всей известной им информацией. Они изучили экономическую и культурную обстановку на территории, где произошло убийство, и теперь собирают этот паззл и ищут зацепки. О Тимати знали в органах правопорядка; у него не было постоянной работы; известно, что он занимался сталкингом и не раз попадал под запрет на приближение; в больших количествах принимал обезболивающее; страдал манией величия и нарциссизмом, а также был прирожденным манипулятором. Он врал о своих боевых подвигах и выкладывал в социальных сетях посты о бравых поступках, подтверждений которым (например, статей в местных газетах) никто так и не нашел. Вспомним место преступления. Такая опрятная смерть Тимоти: он удобно устроился на кровати, крови почти не было. Но смерть Руфи была другой. Безумный хаос. Ужас.

Руфь писала о том, что хочет спасти Тимоти, о том, что весь мир отвернулся от него, но она его не оставит. У нее тоже была непостоянная работа и не было поддержки на новом месте – ни семьи, ни друзей. Только пастор в церкви, которую она иногда посещала. Отношения Руфи и Тимоти довольно быстро стали очень серьезными, и Руфь оказалась практически в полной изоляции. Тимоти почти не разрешал ей выходить из дома, говорил, что не может без нее. Здесь есть все тревожные сигналы, давно известные в сфере борьбы с домашним насилием: короткий период ухаживаний, изоляция и контроль, безработица, медикаменты, нарциссизм, ложь и сталкинг.

Следующий вопрос: когда Тимоти и Руфь каким-то образом контактировали с системой? Это поможет определить, в каких случаях представители системы могли бы вмешаться. Рабочая группа медленно формулирует рекомендации, которые впишут в ежегодный отчет для законодательного собрания Монтаны. Можно сказать, легендарный Х на глазу.

Первой точкой пересечения с системой оказывается Департамент по делам ветеранов, в который Тимоти обращался за медицинской помощью. Затем суд с бывшей женой. Полицейские знали Тимоти, ведь он преследовал женщин, и на него подавали запреты на приближение. Кроме того, несколько раз в неделю к нему приходила оказывающая домашние медицинские услуги сотрудница, которая попыталась предупредить своего руководителя о нестабильном состоянии Тимоти, но ей сказали не обращать на это внимание и просто выполнять свою работу. И еще священник из церкви, в которую ходила Руфь. «Это пять точек пересечения с системой, – говорит Мэт Дейл, – Департамент по делам ветеранов, психиатр, полиция, суд и церковь».

Одна из правозащитниц поднимает руку и говорит, что раньше не могла сказать точно, поэтому перезвонила в свой офис и узнала, что, оказывается, Руфь очень давно заходила туда. Сама правозащитница Руфь не видела, но ее заметил один из коллег. В тот день Руфь ездила по городу, сложив в машину все свои вещи. У правозащитницы больше нет никакой информации – было ли это в период отношений с Тимоти, получила ли Руфь помощь, но это еще одна точка пересечения с системой. Еще одна упущенная возможность, если считать приют для бездомных.

На второй день, к обеду, рабочая группа просит всех озвучить рекомендации. Медсестра на пенсии говорит: «Оружие, оружие, оружие. Избавьтесь от оружия». Некоторые полицейские смеются. Из зала доносится: «Это Монтана».

«Ну и что?!» – восклицает медсестра. На вид она милая старушка – только посмотрите, как вяжет, но она сильна в своих убеждениях. Знает, что в этом штате ее битва проиграна, но сдаваться не собирается.

Отовсюду сыплются рекомендации: пять, десять, пятнадцать. Цель – озвучить все идеи, чтобы отобрать самые реалистичные – такие, реализовать которые будет дешево или даже бесплатно, или такие, которые законодательной власти будет просто воплотить в жизнь. Огромное значение имеет тот факт, что Тимоти столько раз выписывали запрет на приближение, а местная полиция не имела об этом представления. Это становится одной из основных рекомендаций: дать полиции по всей Америке доступ к истории подобных запретов. Дейл говорит, что также следует делиться информацией о вождении в нетрезвом виде (ВНВ). Сейчас в Монтане информация о ВНВ остается в личном деле нарушителя. Это простое решение – хранить историю временных запретов на приближение в системе даже после истечения их срока. Есть и другие рекомендации, и все они кажутся весьма незначительными, а некоторые были позаимствованы из предыдущих обзоров: пригласить священнослужителей на подготовительные семинары, чтобы они знали, как помогать жертвам домашнего насилия. «Большинство женщин разговаривают со священниками, а не с полицией и правозащитниками», – как-то раз сказал мне Вебсдейл. Поговорить с представителями Департамента по делам ветеранов о предоставлении врачам электронного доступа к информации об их медицинских услугах и рецептах. Обеспечить суды нужными технологиями. В итоге перечисляют более двадцати рекомендаций, но Дейл и группа отсекают большую часть, ведь в конечном счете только несколько включат в отчет, и хотя в них речь идет по меньшей мере о четырех сделанных группой обзорах, рекомендации не связаны ни с одним определенным делом из соображений безопасности. Так что к тому времени, как отчет за период, который я присутствовала на конференции, составлен, я могу идентифицировать только два или три пункта из тех, что были сформулированы в результате рассмотрения дела Тимоти и Руфи, и среди них – более широкое внедрение опросника по оценке летальности и рисков, а также информирование судей и сотрудников правоохранительных органов и сферы здравоохранения об особенностях и контексте работы над делами, связанными с домашним насилием.

Рекомендации кажутся обескураживающе незначительными. Но благодаря этим, казалось бы, небольшим поправкам, ситуация в Монтане и других штатах существенно изменилась. Мэт Дейл любит приводить в пример одну историю. У женщины был действующий запрет на приближение агрессора, но когда он его нарушил, полицейский не смог прочитать официальный документ по ужасно тривиальной причине: он был напечатан на клочке бумаги. А бумага со временем изнашивается.

Документ был выдан судом, но за прошедшее с момента выдачи время стал нечитаем. В результате в Монтане ввели так называемые карточки надежды – ламинированные карточки размером с водительские права, на которых указаны сведения о личности правонарушителя, прикреплена его фотография и вписаны даты действия судебного запрета и прочая релевантная информация. Жертва может получить несколько таких карточек и раздать своим коллегам, учителям и администраторам в школе ребенка, а также всем тем, кто должен знать о существовании этого защитного предписания. Еще два штата – Айдахо и Индиана – тоже ввели карточки надежды, а более двенадцати других штатов оценивают возможность применения этой программы на своей территории.

Дело Мишель Монсон Мозур и ее детей стало первым в практике рабочей группы по обзору смертельных случаев домашнего насилия в Монтане. Благодаря их работе сегодня Роки не позволили бы выйти под залог следующим же утром. Его бы дольше держали за решеткой. И это дало бы правозащитникам больше времени на то, чтобы связаться с жертвой, обговорить планы безопасности, заполнить таблицу и хронологию по оценке рисков и предложить убежище или другой запасной план, чтобы жертва и ее семья могли грамотно оценить сложившуюся ситуацию. У Мишель не было времени. На нее надвигался медведь. А ведь с девушкой мог встретиться правозащитник, и они вместе провели бы оценку рисков. Сейчас в полиции Биллингса работает уполномоченный сотрудник, отвечающий за предотвращение домашнего насилия – Кэти Нэш; она бы связалась с Мишель так же, как связывается со всеми жертвами домашнего насилия, о которых рапортуют патрульные. И они бы составили план безопасности; например, они могли сменить замки, отправить Мишель, Кристи и Кайла на несколько дней в безопасный дом или отель и надеть на Роки GPS-браслет. Возможно, Роки привлекли бы к ответственности за несколько тяжких преступлений: незаконное проникновение и незаконное нахождение на территории, вандализм, похищение, преступная небрежность, и, вероятно что-то еще. Полиция могла бы периодически приезжать к Мишель с проверками. Судья мог отправить Роки на тренинги по перевоспитанию абьюзеров. Спектр возможностей бесконечен.

Рабочая группа Монтаны сформулировала и другие рекомендации, основываясь на деле Мишель. Они рекомендовали автоматический запрет на контакты с нарушителем, арестованным в связи с нападением на сожителя или члена семьи; сегодня Роки запретили бы связываться с Мишель из тюрьмы. Кроме того, был рекомендован систематический метод предупреждения жертв о скором освобождении их абьюзеров после того, как они отбыли срок или заплатили залог. Помимо этого, любой жертве, которая отказывается от своих показаний, как это сделала Мишель, рекомендовано предоставить информацию о домашнем насилии, включая адреса и телефоны находящихся в ближайшей доступности служб поддержки. Надеюсь, в будущем доказательные обвинения станут более жесткими.

Некоторые рекомендации появляются в отчетах рабочей группы Монтаны и других штатов из года в год. Среди них – всё более широкое внедрение опросника по оценке рисков, а также устранение технологических разрывов связи между гражданскими и уголовными судами и между правозащитниками и полицейскими. И, конечно, подготовительные семинары снова и снова попадают в этот список. Чего не скажешь о контроле за оборотом оружия; по крайней мере, в Монтане.

В разговоре со мной Салли много раз возвращалась к моменту, когда Мишель узнала, что Роки выпустили под залог. Салли рассказывала, как ее дочь мгновенно изменилась, как вся ее уверенность улетучилась. «Она была убеждена, что Роки пробудет за решеткой хотя бы некоторое время», – говорит Салли. Конечно, нет никакой возможности узнать, могли ли вышеперечисленные изменения сохранить жизнь Мишель Монсон Мозур и ее детей. Это будут гипотетические рассуждения. А уверенным можно быть только в одном: если ничего не делать, ничего не изменится. И знаете, в чем был непоколебимо уверен каждый, с кем я разговаривала в Монтане? В том, что смерть Мишель Монсон Мозур спасла много жизней.

Что же будет дальше

Прошло много времени, прежде чем я все-таки посмотрела семейные видео, которые мне передал Пол Монсон. Салли рассказала, как раньше постоянно пересматривала их, просто чтобы услышать голос Мишель. И Пол тоже смотрел их несколько раз, но ничего не нашел, ничего из ряда вон выходящего, такого, что объяснило бы, почему он потерял дочь и внуков.

Долгое время я держала записи у себя, отчасти объясняя это тем, что раз уж Полу не удалось, то и я тоже ни до чего не докопаюсь. Но дело было не только в этом. Честно говоря, я боялась их смотреть. Может быть, не хотела видеть Роки в роли мужа и отца. Или меня страшило то, что я буду внимательно их просматривать, ища зацепки, как это делал Пол, и так ничего и не найду. А может быть, я переживала, что жизненный уклад этой семьи напомнит мне о том, что Роки, Мишель и их дети были такими же хрупкими, ранимыми, напуганными, злыми и требовательными, как и все мы. И что любой из нас, из членов нашей семьи, наших друзей и соседей может оказаться в той же ситуации, что и Мишель. Хотя я еще не встречала жертвы, которая не сказала бы мне что-то вроде: я не типичная жертва.

Но была еще одна причина. Причина, которую редко озвучивают журналисты вроде меня: я так много времени провела с выжившими членами семьи Монсон и Мозур, что ощущала утрату Мишель, Кристи, Кайла и, да, Роки так, что она уже меняла мой мир, затуманивала мое зрение. В моей жизни был период, когда я усилием воли заставляла себя не видеть в каждом мужчине предполагаемого абьюзера, а в каждой женщине – его возможную жертву. Так жить нельзя. Я знала это. И я знаю это. Так что перед тем, как смотреть эти видео, я целый год не обращалась к теме насилия. Я занималась спортом, читала, рисовала, ходила к психотерапевту и сознательно отгородилась от полицейских отчетов о насилии и убийствах.

И наконец, совсем недавно, по прошествии года я вернулась к этой работе. Стоял летний день, я была у друзей, а видео – на моем жестком диске; и я приступила к просмотру. Со всеми видео было что-то не так.

В первом я увидела, как сначала Мишель, а потом Роки спускают Кристи, одетую в розовые штаны и камуфляжную толстовку, вниз по валунам. Роки по ту сторону камеры твердит жене: «Улыбайся, улыбайся». Мы переносимся на кухню: Мишель, одетая в бежевый комбинезон-шорты, очень пьяна, что для нее нехарактерно. Она пытается встать. Смеется как сумасшедшая. Роки тоже смеется. Говорит ей пройти по прямой линии и рассказать алфавит задом наперед. Мишель делает глоток пива, проливая немного на себя. Роки говорит: «Оставайтесь с нами. Мы вернемся после короткой паузы», – как репортер срочных новостей. Следующая сцена: Мишель лежит на полу туалета, она всё еще вдребезги пьяна, ее черное нижнее белье спущено до бедер. Наблюдая за ней, чувствуешь неловкость агрессивного вмешательства во что-то очень личное. Роки произносит: «Кто это с тобой сделал?» И смеется. Мишель усмехается, но ее глаза закрыты. «Уйди», – повторяет девушка снова и снова. Доля секунды, и голая Мишель сидит на унитазе, ей плохо, и Роки хочет заснять, как ее рвет. Она раздражена, но беззащитна, ей сложно управлять размякшими конечностями, cложно не упасть. Роки говорит: «Мы вернемся после короткой паузы. Мы еще вернемся».

Периодически попадаются рождественские видео или съемки с семейных праздников, действие которых практически всегда разворачивается в доме Сары и Гордона, но в большинстве записей участвуют только Мишель, Роки и дети, и чаще всего они отсняты во время семейного отдыха за городом. Роки подговаривает Кайла вместе спрыгнуть с камня в ледяную воду, но Кристи не прыгает. Ее Роки и не просит. Гендерные ожидания уже сформированы. Позже Роки устанавливает камеру на камне, и мы видим в кадре всех четырех членов семьи, это редкость. На Мишель и Кайле спасательные жилеты. Кристи подходит к камере, улыбается и говорит: «Я ем яблоко». Яблоко в два раза больше ладони девочки. Из всех записей, что я просмотрела, только на этой Кристи так оживлена. Она была тихим ребенком. Наблюдательным, но неразговорчивым. Ну а Кайл был шутом. Кристи направляется к своей семье. Роки и Кайл вместе спрыгивают с камня. Через секунду за ними прыгает Мишель. Она вскрикивает, соприкоснувшись с ледяной водой – звук доносится откуда-то из-за камня. И Кристи со своим яблоком остается на валуне одна.

Дети копошатся в гамаке. На заднем плане завывает Том Петти с его «Good love is hard to find». Чуть позже Роки достает со дна реки полотенце. Вылавливает его и говорит: «Оно не холодное, оно теплое», – повторяет это снова и снова, тренируя волю – «Достаточно себя в этом убедить». Он сажает Кайла в надувную лодку, пускает ее вниз по небольшому перекату. «Глупо», – кричит ему Мишель. Роки выпрямляется. Далекие заснеженные горы, где-то далеко-далеко переливается водопад, его еле слышно. Кайл в спасательном жилете и с веслом наперевес пробирается сквозь заросли спартины. А вот он сам в роли оператора: долго снимает каменистую почву, видео размыто, камера движется зигзагообразно. «А в воде жуки», – рассказывает Кайл своим детским писклявым голоском.

«Кайл, а в ней скока жуков?» – спрашивает Кристи. Они стоят у дороги; мимо проезжают несколько машин. Дети качаются на качелях на заднем дворе дома. Июль 2001. Кайл раскачивается так сильно, что цепь взвизгивает. Чуть позже мальчик сидит на диване рядом с сосущим фруктовый лед малышом. Работает телевизор. Начинается реклама, слышен голос диктора: «… наслаждайся жизнью снова и снова на своих условиях». Малыша со светлыми волосами зовут Тайлер, это ребенок соседей.

Роки принес с заднего двора ужа в желтом ведре. Он заходит в дом и спрашивает: «Где Кристи? Я принес ей змею». Девочка кричит, спрятавшись в ванной. «Нет, не надо, мне страшно!» Роки смеется. Протягивает дочери фруктовый лед. «Не надо, – говорит Кристи, – это не смешно». Отец смеется над страхом дочери, отдает ей лед и уходит, забрав ведро.

Они снова на природе. Кристи подкидывает ветки в костер. Мишель снимает. На Роки красная футболка и джинсы, он пьет пиво. Кайл качается в гамаке, пытаясь привлечь внимание отца: «Пап, смотри. Смотри! Папа, смотри!» На фоне грохочет AC/DC. Салли рассказывала, что каждый раз, когда приходила в гости к дочери, в доме играл хеви-метал. И всегда очень громко. Роки отпрыгивает назад как лягушка, подняв одну ногу вверх: он движется в направлении Кайла, но не смотрит на него. Кайл выпрыгивает из гамака, приземлившись на все четыре конечности. Роки бросает взгляд в его сторону, но продолжает прыгать как лягушка, широкими кругами. Кайл забирается обратно в гамак. «Пап, смотри! Смотри!» Роки играет на воображаемой гитаре, мотает головой в такт барабанам. Прыгает всё ближе к Мишель, строит рожи и тянет шею к объективу. В этом есть что-то угрожающее. Но Роки отступает и улыбается. Поднимает бутылку пива и выпивает залпом, так, что адамово яблоко ходит ходуном.

В промежутке между видео из семейных походов мне попался DVD c детскими записями Алиссы, Мишель и Мелани. Иногда Мелани в кадре; есть и видео, отснятые до ее рождения. Три сестры похожи друг на друга и все они – копии Салли. Крупная верхняя губа, круглые глаза, вытянутые лица. Всё детство Алисса и Мишель были неразлучны. На Хэллоуин надевали костюмы клоунов и ковбоев. Кормили друг друга тортом в дни рождения. В одном из видео Пол усаживает обеих девочек в кучу листьев в кузове своего пикапа. Тогда Пол и Салли всё еще были женаты, и Салли периодически мелькает в кадре, стройная и смеющаяся, иногда кудрявая, а иногда с бобом в стиле Дороти Хэмилл. Сестры все вместе принимали ванну, ездили на трех– и двухколесных велосипедах и Big Wheels[67], вместе возили маленькую тележку для продуктов, толкая ее по комнате. Играли в хоровод в гостиной. Пепел, пепел, все они падают.

Роки часто снимал Мишель в нижнем белье. У нее длинные, стройные ноги. На протяжении многих лет Роки снимает задницу жены крупным планом. Такой поверхностный мужской взгляд. Периодически Мишель пытается дать отпор, просит оставить ее в покое, но чаще всего она просто игнорирует мужа, зная, что он всё равно везде пролезет со своей камерой. Как в кино, эта объективация – женщина как эротический объект для режиссера и зрителя – акцентирует динамику власти в их отношениях. Он делает то, чего она не хочет. Продолжает делать, несмотря на ее протесты. И наконец она, как он и ожидал, уступает его власти, и он побеждает. Конечно, мне очень хочется никак не истолковывать такие моменты и, взмахнув руками, воскликнуть: «Да ну ты брось! Это же обычные семейные видео. Он ее просто дразнит». А еще я принимаю во внимание тот факт, что передача власти другому происходит не на пустом месте. Это медленный разрушительный процесс. Личные границы истончаются шаг за шагом, день ото дня, пока человек не перестает чувствовать себя человеком. То, что Мишель полностью лишили власти над самой собой, для меня было абсолютно очевидно: ее доступ к экономическим возможностям отрезан, ее тело снимают по частям, и, наконец, у нее отбирают жизнь. Ну и что такого в том, что он всё время снимал ее в нижнем белье?

То, что она просила его перестать.

А он не останавливался.

И со временем она перестала просить.

Это – потеря власти на базовом уровне.

А вот редкий момент – в роли оператора выступает Мишель. Она снимает Кайла на велосипеде в лесу, приближая изображение через небольшой просвет деревьев. В кадре появляется Роки, он спускается по камням: голый торс, полотенце на плечах и сигарета в зубах. За лето, проведенное на свежем воздухе под солнцем, его волосы выгорели на концах. Когда Роки подходит к Мишель, он еле слышно задает жене какой-то вопрос, вроде бы «что это?». И она робко отвечает: «Мои доказательства».

Это занимает долю секунды. И всё равно я не понимаю, как Пол не заметил. Роки с перекошенным лицом надвигается на Мишель. Бросает сквозь зубы что-то вроде «ах ты ж сука», и его правая рука летит в камеру или в жену. Запись тут же обрывается. Но она запечатлела этот взрыв ярости. Хлесткий и необузданный. Тело Роки не расслаблено, он не дурачится. Он бьет быстрой как хлыст рукой, и камера гаснет. Я пересматриваю запись, пытаясь замедлить эту сцену. Всё очевидно. Роки мгновенно теряет человеческий облик. Он бьет без предупреждения. Это рефлекторная реакция, отработанная не только Роки. Мишель тоже реагирует мгновенно. Выключает камеру одним знакомым движением. Устраняет зрителя. Я позвала друга к себе в офис, и без предисловий говорю: «Посмотри вот это и скажи, что будет дальше».

Момент длится не больше двух секунд. Чихни – и всё пропустишь. Мы смотрим видео вместе с моим другом Доном. Я пересматриваю его уже в третий, четвертый, пятый раз.

«Твою мать», – говорит Дон после просмотра.

И наконец последний DVD. Отец Мишель подписал его «Семья Мозур 2001, последнее видео». И снова поездки за город, снова Кристи и Кайл на диване перед телевизором. Роки снимает рыбу с крючка, его челюсти двигаются так, как будто он что-то жует. А вот небольшой надувной бассейн на заднем дворе, в нем плавает маленькая уточка. «Уточка, – Кристи обращается к птице, пытается ее погладить, – я нырнула, а ты меня напугала!» А теперь кто-то заснял черепаху, которая переходит через двор перед домом семьи. Белая машина Роки припаркована под углом у газона, рядом со скутером. С машины снят капот. Несколько видео без звука: Роки в гараже, в который раз ковыряется в своем Мустанге. И начинается новый сюжет, но неясно, сколько времени прошло с предыдущего. Недели. Месяцы. Кристи в фиолетовом, Мишель снимает, следя за тем, как голова ее маленькой девочки склоняется вниз, к кромке воды, у которой она стоит. Кристи делает несколько нерешительных шагов. Подходит ровно настолько, чтобы пальцы ног чуть-чуть погрузились в воду. И останавливается.

И вот семья в пещере. На дворе сентябрь 2001 года.

На Мишель короткие шорты, обрезанные из джинсов. «Даже в такой темноте, – говорит Роки, переводя фокус со стен пещеры на задницу жены, – покажи мамочке, какая она на самом деле».

В последнем видеосюжете появляется шестиугольная клетка-аквариум. А в клетке, изогнувшись на хвосте и нацелив взгляд в камеру, стоит змея. Ее спина украшена коричневыми ромбами, а мощная средняя часть выдается вперед. Гремучая змея. Слишком крупная для такой клетки, тугая, как взведенная тетива. Роки снимает, а на заднем плане слышны голоса детей. Роки стучит по стеклу пальцем левой руки пять или шесть раз. Змея не двигается, только лениво моргает, следя за пальцем. Тук. Тук. Тук. Пару раз высовывается трепещущий язык. Кажется, змею не интересует человек, который пытается привлечь ее внимание. И вдруг, внезапно… щелчок! Змея врезается в стекло и возвращается в стойку так быстро, что за движением не уследить. Слышен только стук. «Воооу», – произносит спасенный стеклянной стенкой Роки. Папа всегда выживает. «Охренеть».

Это – последний кадр видео. Змея. Стук тук-тук-тук. Роки, демонстрирующий свою власть над существом, которое в другой ситуации в миг бы его прикончило.

Голос Роки: «Охренеть».

И тишина.

Часть II. Начало

Покаяние

Джимми Эспиноза охотился на слабых девушек.

Как магнит притягивал уязвимых. Определял жертву по глазам и манере двигаться. Джимми ловил ищущий, голодный взгляд, и знал – она на крючке. Как правило, пусть и не всегда, это были молодые девушки. Растерянные, управляемые. «Если девушка росла без отца, – рассказывает Джимми, – я знал, что могу ее заполучить». Он одинаково обращался со своими девушками и своими проститутками: как с вещами, которыми пользовался и от которых избавлялся по собственному желанию. Мог ударить, а мог не бить. Мог трахнуть, а мог отвернуться к стене. Он решал что, когда и как. А они ему служили.

Эспиноза не задумывался о том, хорошо или плохо поступает. Не вел внутренних диалогов о морали. Деньги подчинялись особой каннибальской логике улиц: чем больше имеешь, тем больше теряешь. Чем больше теряешь, тем больше хочешь. Чем больше хочешь, тем больше проституток держишь, и так без конца. В 90-х Джимми Эспиноза был одним из самых скандально известных сутенеров в Сан-Франциско. По его расчетам, в удачные дни набегало до пятнадцати тысяч. В те годы в Мишен дистрикт ходили не за латте и дизайнерскими джинсами, а за неприятностями.

Джимми оставил такой след в истории, и кажется удивительным, что его сделали главой программы против домашнего насилия в той самой тюрьме, где он сам когда-то сидел. Его жестокость – в мире, где сейчас живет Эспиноза, к этому слову добавляют притяжательное местоимение мужского рода – была направлена против женщин, которые на него работали, и женщин, с которыми он встречался, против членов враждебных группировок, да против кого угодно, кто на него косо посмотрел. В арсенале Джимми было и изнасилование; себя Эспиноза называл «отморозком из трущоб». В те дни его больше всего заботило, куда бы спрятать свои гигантские залежи денег. Джимми набивал ими матрасы, сиденья машин: всё, что попадалось под руку. Эту дрянь в банк не положишь. Сотенные купюры, скомканные в коробках из-под кроссовок Nike. Эспиноза купил BMW, мерседес, мотоцикл. «Я хочу, чтоб все знали – я та еще скотина, – Джимми всегда говорит в настоящем времени, – я падальщик, братан».

Бритая голова Эспинозы украшена знаменитыми видами Сан-Франциско: Трансамерика, мост Золотые Ворота. Глядя на нее, можно набросать маршрут туристической прогулки. На костяшках Джимми вытатуировано «tuff enuf», а на шее – «Est. 1969».

Не так давно Эспиноза передал пятьсот долларов – сейчас для него это целое состояние – Дому Гекльберри, в котором помогают неблагополучной молодежи из окрестных районов. Джимми называет это место приютом для «сбежавших из дома девушек, которые обычно занимаются проституцией». Эспиноза проявляет раскаяние, обращаясь к множеству загубленных им женщин таким способом. К женщинам, потерянным в большом мире, женщинам, которых он хотел бы увидеть вновь, чтобы извиниться. Он говорит, что не знал. Он не знал. Он боится, что некоторые из них, многие из них, уже мертвы. Эмоциональная ось жизни Джими держится на трех историях. Это пьеса в трех актах; пьеса, оставившая на Эспинозе сильный физический и психический отпечаток. Три истории сводятся к трем вопросам: назовите худшее из случившегося с вами? Ваш самый отвратительный поступок? Худшее из случившегося с кем-то, кого вы любите? Любой, кто прожил жизнь так, что может без промедления ответить на все три вопроса, в какой-то мере понимает, что сейчас движет Джимми. Во время первой истории Эспиноза был еще ребенком, примерно восьми – девяти лет. Во второй он уже взрослый, около двадцати пяти. В третьей он уже совсем вырос. Джимми пересказывает эти истории снова и снова – не потому, что процесс приносит ему облегчение, но потому, что они оказывают огромное влияние на людей, с которыми Эспиноза работает. Тебя неожиданно накрывает волной ужаса, и что дальше? Никому не спастись. И если ты в чем-то схож с Джимми, ты становишься язвительным. А это значит, что тебя снова накроет волной, ведь своей язвительностью ты подбиваешь на это мир. Ну давай. Мне хоть бы что. Я не слабак. Я настоящий мужик. И это работает. Чем злее ты становишься, тем в большее число передряг попадаешь. Чем больше передряг, тем ты злее. Символ бесконечности в реальной жизни.

И ты держишься, пока в один прекрасный день не падаешь замертво, или пока не вмешивается какое-то чудо и не заставляет тебя наконец прозреть. Родись Эспиноза в другом штате, отсиди в другой тюрьме, может он бы оказался тем самым “упавшим замертво”, а не парнем с тремя историями. Многие его знакомые закончили именно так. Он и сейчас ездит по их похоронам. Но Джимми родился в Сан-Франциско, округ Эксельсиор, – районе, откуда «гангстерские» штучки привели его в тюрьму под названием Сан-Бруно в то самое время, когда она стала местом необычного и смелого эксперимента.

До того, как я расскажу историю лаборатории Сан-Бруно и три поворотных истории из жизни Джимми, мне нужно поделиться другой историей. Она началась в шотландской деревне более шестидесяти лет назад с любознательного мальчика по имени Хэмиш Синклер.

Дед Синклера работал каменщиком и умер молодым от силикоза. А его отец был горновщиком, авторитарным человеком, который тоже умер молодым, когда Синклеру было всего тринадцать. Всю свою жизнь Хэмиш имел отчетливое представление о сложностях жизни рабочего класса. Синклер сам принадлежал к этому классу: каждая семья в его деревне Кинлочлевен зависела от работы на местной алюминиевой фабрике. Кинлочлевен с трех сторон окружена горами. В годы взросления Синклера в его деревне не было никакого другого производства, никаких вариантов трудоустройства, кроме как на этой фабрике. «Главной целью любого жителя деревни было поскорее оттуда убраться, – рассказывает Синклер, – если ты рабочий фабрики, и у тебя четверо детей, только один из них сможет занять твое место. Остальным троим нужно уезжать».

Так что Синклер сбежал. Он хотел стать художником, живописцем. Отучился в английской школе Брайанстон, где преподавали по Дальтонской системе, схожей с Монтессори и холистическим подходом к образованию. Дальтон не признавал механическое запоминание, которому учили в большинстве школ в начале двадцатого века, и призывал учеников стать учителями для себя самих. Учебные планы были индивидуализированы, и ученикам давали задания научиться учиться, и делать это самостоятельно. В школе, где учился Синклер, всегда присутствовал учитель, к которому можно было обратиться за рекомендацией, и тьюторы-помощники, но основной идеей было стать активным участником собственного просвещения. Эта философия встроена в его жизнь и работу и по сей день. Как-то вечером в Сан-Франциско мы сидели в ресторане в районе Тендерлойн, он рассказывал о своей жизни, и мне стало ясно, что его карьера состояла из проектов, и что он сам создал методологию для каждого из них, будь то съемки нью-йоркских маршей протеста против войны во Вьетнаме или погружение в Темзу, чтобы отснять протесты против ядерных подлодок. Мы проговорили весь вечер: когда ресторан закрылся, перешли в бар, а когда закрылся бар – к камину в вестибюле ближайшего отеля, и разошлись глубоко за полночь, когда весь город погрузился в глубокий сон. В каждой новой истории, на каждой странице его жизни центральным был акт творения.

Сейчас Синклеру восемьдесят пять. У него копна седых кудрей, и разговаривает он так, как будто бы сошел со сцены в районе Хейт-Эшбери, а на дворе 1968. Он носит Crocs и напоминает мне обаятельно-неопрятного эксцентричного дядю кого-то из моих друзей. За эти годы я так и не разобралась, что у него за акцент. Канадский? Ирландский? Миннесотский? А может быть, шотландский.

История Синклера после окончания Брайанстона длинная, запутанная и увлекательная, и, возможно, когда-нибудь другой автор посвятит ей целую книгу. В этой истории фигурирует мини-отель на побережье Ирландии и вполне реальная темная дождливая ночь, когда Синклер поселил американского режиссера в спальне хозяина отеля, а потом режиссер взял его – оператора и активиста – с собой в Нью-Йорк, где во время протестов против войны во Вьетнаме он случайно ударил офицера ФБР, и ему пришлось бежать в Лондон, но затем Синклер вернулся в Америку и стал центральной фигурой профсоюзного движения, сначала среди угольщиков в Кентукки, а затем среди работников автопредприятий Мичигана. «Я попал в волну социальных беспорядков, и стоял на самом ее гребне», – говорит Синклер о своем приезде в Америку, о ранних годах активизма и гражданского неповиновения. Пока он наблюдал за возникновением Движения за гражданские права чернокожих (Black Power) в Детройте, за развитием феминизма в 1970-х, и путешествовал по стране, организуя американцев и учась у них, у Синклера назрел вопрос: Почему многие из знакомых ему мужчин бьют друг друга? Конечно, не все мужчины. Но те, с кем он работал, кого организовывал, с кем дружил – так часто! Трудящиеся мужчины из Нью-Йорка, Кентукки, Мичигана. И даже англичане. Тогда Синклер еще не задумывался о домашнем насилии. Его интересовали радикальные действия. Классовые политические права и права трудящихся. Он думал о том, что общего у детройтского движения Black Power с движением кентуккских шахтеров. Синклер был социальным активистом, и он пытался организовать их, объединить в одно движение, но постоянно сталкивался с патриархальным, мачистским отношением к тому, кого, почему и куда ему следует вести. После чикагских протестов 1968-го он направился в Детройт, чтобы организовать протест рабочих автоиндустрии. Его, по крайней мере, отчасти, интересовали расовые отношения, он хотел, чтобы больше белых мужчин работали со своими черными братьями. О гендерных отношениях Синклер даже не задумывался.

Он уже несколько лет проработал в Детройте, когда к нему пришла группа женщин, которые тоже хотели создать профсоюз. Некоторые из них были женами мужчин, деятельность которых Синклер организовывал раньше. Синклер был готов помочь любому просящему помощи. Если ты хочешь бороться с системными предрассудками и несправедливыми условиями труда, если ты – воин правосудия, Синклера не интересует твой пол и цвет кожи. Чем больше в профсоюзе членов, тем сильнее их натиск. Чем сильнее натиск, тем выше шансы на перемены. Но оказалось, что мужчины, с которыми работал Синклер, не были столь же эгалитарны в своих гендерных взглядах. Они были категорически против того, чтобы женщины вступали в профсоюз. На дворе 1975 год; движение за права женщин всё еще на этапе становления. Как только на встречи Синклера по созданию местных общественных организаций стало приходить больше женщин, некоторые мужчины, которым он уже помог сорганизоваться, начали жаловаться на женщин, говорить, что женщин нельзя организовать. Организации – для мужчин. «Я пять лет занимался организацией рабочих в общегородском масштабе, – рассказывает Синклер о своей деятельности в Детройте, – и всё разлетелось на куски, когда эти мужчины заявили, что девушек нельзя организовать». Это шокировало Синклера.

Вместе с мужчинами он провел серию встреч, и каждая только усиливала эмоциональное напряжение и патриархальные настроения, пока как-то раз, после третьей встречи, один из мужчин, который занимал ключевую роль в организации остальных, не пришел домой и не избил свою жену так сильно, что несколько женщин – «не женщины, кремень», как их охарактеризовал Синклер, – пришли к нему на следующий день и попросили все отменить. Эти мужчины были настроены серьезно. Многие мужья не хотели, чтобы их жены участвовали в профсоюзе. Это нужно остановить. В то время, по словам Синклера, он не рассматривал избиение жен как нечто достойное порицания с точки зрения морали, но был против потому, что это ломало сообщество.

«Я попал между молотом и наковальней, и за мной началась охота», – рассказывает Синклер. На шесть месяцев он ушел «в подполье», и практически не покидал дом, а если выходил, то обязательно в сопровождении охранников.

Через полгода они объявили перемирие. Мужчины пришли к нему и сказали, что снова хотят организоваться. Синклер ответил, что он только за, а затем спросил, готовы ли они привлечь к делу женщин. Это ошеломило мужчин. Разве этот вопрос не в прошлом? А Синклер сказал: «Ну что ж, я не буду работать с людьми, которые хотят разделить сообщество надвое по гендерному признаку».

Партнер Синклера убедил его, что из Детройта пора уезжать. Мужчины и женщины оказались в безвыходном положении, и если бы он не уехал, его бы просто убили.

И Синклер отправился в Беркли, где его представили Клоду Штайнеру.

Штайнер был гигантом гендерных исследований, отцом движения «радикальной психиатрии» в Беркли в 1970-х; он писал о «внутреннем подавлении» мужчин и женщин и выступал за лечение, основанное на социальной справедливости; он помог популяризировать идею эмоциональной грамотности. Радикальная психиатрия ставила под сомнение стандартные способы клинического лечения, нередко игнорирующие социальную обстановку, в которой жили пациенты – мир повсеместной войны, бедности и расизма. Радикальная психиатрия призывала к систематическим и глубоким социальным и политическим изменениям. Она была антиавторитарным движением, рожденным из контркультуры, открыто критикующей стандартное медицинское вмешательство – медикаменты, насильственную госпитализацию и электролечение. Радикальная психиатрия стремилась разработать такой метод лечения, который позволил бы помочь пациенту с психиатрическим заболеванием, используя не медицину, а социальную теорию и личностные изменения.

Синклер был преданным последователем и другом Штайнера до самой смерти ученого в 2017 году.

В течение пяти лет под руководством Штайнера Синклер работал с шизофреническими пациентами в психиа три ческой клинике недалеко от Сан-Франциско, изучая работы Штайнера и его современников. Он начал понимать, что жестокость – это результат насаждения общей для всех мужчин системы ценностей, которая убеждала их в том, что они – хозяева жизни, их должны уважать, и им должны подчиняться. Они – вершина человеческой иерархии. Такая система ценностей не только обосабливала, но и ограничивала их узким кругом идей о том, кем они могут быть и как могут себя вести.

Но почему? Почему мужчины в это верили? Конечно, Синклер знаком с аргументами об эволюции человека, о том, что мы должны убивать, чтобы выжить (то есть, чтобы есть). Он готов поверить, что может быть когда-то давным-давно в истории человечества у мужчин проявилась некая предрасположенность к жестокости, необходимая для того, чтобы кормить свои семьи. Но это уже много сотен лет как перестало быть важным, и тем более в наши дни. Так что, минуя эту историю, Синклер отрицает представление о том, что жестокость присуща самцам, и что все мужчины рождены сражаться. Начнем с того, что для выживания нам больше не требуется жестокость; напротив, по словам Синклера, нам нужно научиться «доверительно общаться». Но в этой сфере у мужчин не выработалось системы убеждений, потому что их учат жестокости, а не доверительному общению. «Вырастая, мы все должны были научиться жестокости, просто чтобы не отбиваться от стаи, – говорит Синклер, – проблема в том, что с доверительным общением так не работает. Это совсем другой набор навыков»[68]. Читая любую новость об убийстве, связанным с бытовым насилием, вы, скорее всего, столкнетесь с очередной версией вопроса «почему она не ушла?» Зато в 99 % случаев никто не спросит: «Почему он проявил жестокость?» Или даже вот так: «Почему он не подавил свою жестокость?» По мнению Синклера, женщин и мужчин воспитывают по-разному. В тезисах, которые он несколько лет назад прислал мне с одной из конференций, Синклер перефразировал слова помощника шерифа из Сан-Франциско, который сказал: «Мужчины учатся быть мужчинами через превосходство друг над другом и женщинами, и львиная доля жестокости в наших сообществах существует потому, что мужчины постоянно навязывают это выученное убеждение, проявление превосходства через жестокое отношение к супругам, войны банд за территорию, нападения на улицах, вооруженные ограбления и прочие преступления, за которые их отправляют в тюрьму. Мужчин… научили тому, что использование силы и жестокости во всех вышеперечисленных проявлениях для того, чтобы утвердить свое социальное превосходство, – это нормально».

В этом вопросе Синклер ни капли не сомневается по поводу гендерных особенностей. Жестоки именно мужчины. Большая часть насилия в мире исходит от мужчин, будь то домашнее насилие или войны. И даже немногие женщины, которых можно назвать жестокими, по мнению Синклера, чаще всего проявляют жестокость в ответ на жестокость мужчин. Пожалуй, это лучший из известных мне аргументов против того, чтобы вооружить женщин для их защиты от вооруженных мужчин: вооружая женщину, мы указываем ей на то, что она должна вести себя как мужчина, должна перенять его физический, психологический и культурный опыт, подавив в себе то, чему учили всех женщин. Так мы дадим женщинам понять, что если они хотят защититься от жестокости мужчин, им самим нужно стать жестокими. По мнению Синклера, это абсолютно неверное решение. Нам не нужно учить женщин жестокости; мы должны научить мужчин принципу ненасилия.

Мужчин учат не плакать, а женщин уверяют, что плакать – нормально. Мужчин учат, что гнев – единственная допустимая эмоция, женщин учат никогда не злиться. Если мужчина орет – это по-мужски; ну а орущая женщина – стерва, королева драмы и истеричка. Синклер называет это «слоном в комнате». Мы не можем просто взять и сказать, что мужчины агрессивны. Что они выплескивают свою агрессию на других людей. Что именно молодые парни расстреливают своих одноклассников в школах. Массовые убийства. Бандитские разборки, самоубийства, убийства семей, матереубийства и даже геноцид: за всем этим стоят мужчины. Всегда. «Согласно всей доступной статистике домашнего насилия, официальной общей статистике насилия, и любому неофициальному рассказу о домашнем или каком-либо другом насилии на территории Соединенных Штатов и по всему миру, четко прослеживается, что мужчины практически монополизировали все сферы применения насилия, – пишет Синклер. – Обобщенные, сглаженные описания насилия представляются попыткой старательно закрывать глаза на эти важнейшие доказательства… способом осторожно обойти гендерный источник жестокости. Эта ошибка в анализе будет дезориентировать нас в нашем стремлении найти решение этой проблемы».

Другими словами, если мы не можем честно указать на преступников, как же нам найти решение?

Синклер полагает, что страх уличить настоящих преступников сам по себе является чем-то вроде мета-жестокости; отказываясь призвать мужчин к ответственности, мы содействуем укреплению их позиции, становимся соучастниками преступления. Мы живем в мире, где правят люди, которые открыто похваляются этой системой ценностей, и им всё сходит с рук; в мире, где количество посягательств сексуального характера на территориях студгородков зашкаливает, а повседневное насилие является признанным и популярным развлечением; в мире, где бывший генпрокурор Джефф Сешнс счел насилие со стороны интимного партнера недостаточной угрозой для того, чтобы иммигрант мог получить убежище; в мире, где мужчины с преступным прошлым, такие как Роб Портер, получают высочайшие назначения от президента нашей страны, несмотря на это прошлое. Как известно, и сам верховный главнокомандующий в прошлом не чурался насилия, по крайней мере в отношении своей первой жены Иваны, как это описано в ее заявлении на развод. В 2019 году бывший спичрайтер президента Джорджа Буша младшего Дэвид Фрум в своей авторской колонке The Atlantic написал, что «склонность к домашнему насилию указывает на опасный темперамент высокопоставленного чиновника, в том числе на его уязвимость для шантажа… Этот президент намекнул окружающим на то, что сочтет позволительным или, во всяком случае, простительным»[69].

Я вспомнила как недавно сопровождала класс дочери во время выезда в театр на «Камелот». На спектакль съехались четвероклассники со всего города. После представления актеры вышли на сцену на сессию вопросов и ответов, и модератор – тоже работник театра – задал детям два вопроса. Первый: как вы думаете, Гвиневра была неправа, когда дала волю чувствам к Ланселоту, и это привело к предательству ее мужа, Короля Артура? И второй: как следовало поступить Королю Артуру – простить Ланселота или убить его? В ответ на первый вопрос дети хором закричали, что да, она была неправа. Не нужно было давать волю чувствам. В ответ на второй голоса мальчиков-подростков ритмично скандировали: «Да! Убить его! Убить его!» И это – дети, выросшие в либеральном анклаве Вашингтона, округ Колумбия, дети с двумя работающими родителями, дети из семей, члены которых не скованы гендерными стереотипами. И всё же, зрителей спросили только о чувствах героини, проигнорировав чувства героя – как будто Ланселот и Артур лишены человеческих эмоций. А когда появился выбор простить или отомстить, зрители выбрали ответ строго в соответствии с традиционными гендерными ролями. Все мальчики единогласно сказали: убить. Четвероклашки уже убеждены в этом, несмотря на либеральную среду, в которой воспитываются. Для меня стало большим разочарованием, что никто из взрослых – ни учителя, ни актеры, ни сопровождающие родители – не воспользовались возможностью, чтобы обратить внимание на гендерную сторону вопроса[70]. Честно говоря, я даже не уверена, что кто-то кроме меня это вообще заметил.

В ответ на историю Синклер взмахивает руками и произносит: «Да что ты говоришь!» Он рассказывает мне о конференции, посвященной борьбе с насилием, на которую ходил несколько лет назад. Одному докладчику задали вопрос о семье, в которой ребенка подстрекали к тому, чтобы он пошел к своему обидчику и избил его. Обидчиком был мальчик. Ребенок в той самой семье – тоже мальчик. А родитель, который предложил такое решение – его отец. Матери редко подстрекают сыновей «пойти и вмазать тому парню». Этот отец был уверен, что решение проблемы сына, которого задирал хулиган, сводится к проявлению ответной агрессии; это решение продиктовано системой убеждений о роли мужчины, и его вдалбливают в голову еще одного мальчика. Насилие, порождающее насилие, порождающее насилие. Но, по словам Синклера, никто из участников конференции даже не заговорил о гендерной динамике этого сценария. Всех позабавила сама история, предполагаемый результат драки, но не заинтересовал заложенный в ней гендерный посыл. Синклер считает это «частью проблемы». Отказ видеть и признавать гендерный источник жестокости. Значимость не только того «почему», но и того «кто». «Жестокость, – говорит Синклер, – это не проблема отношений между мужчиной и женщиной. Это проблема приверженности партнера [женщины] насилию».

«Агрессивные мужчины знают, что они агрессивны, и они даже похваляются своей мужественностью перед друзьями», – рассказывает Синклер. «Но когда их допрашивают, они часто отрицают, что их жестокость на самом деле жестока. Это отрицание позволяет жестоким мужчинам обвинить жертв в провокации, тем самым минимизировав влияние собственной жестокости, а после искать поддержки своих агрессивных действий у друзей и членов семьи». То есть он полагает, что жестокость насилия преуменьшают: преступники часто говорят что-нибудь в духе «да я не сильно ударил». Они обвиняют жертв в излишней эмоциональности. Утверждают, что не хотели «делать ей больно», когда кидали в нее тем или иным предметом, захлопывали дверь ей в лицо или бросали ее об стену. Как будто виноваты не мужчины, а те самые предметы, стена и дверь.

Через пять лет после переезда в Калифорнию Синклер весь извелся от желания скорее вернуться к профсоюзной работе. Как-то раз знакомая, которая работала в организации помогающей женщинам-жертвам насилия округа Марин, Сан Рафель, спросила его, не хочет ли он создать мужское отделение в их приюте. Синклер размышлял о ее предложении, но не мог уложить в голове, как именно всё это будет работать. А потом он вернулся к истокам. Он ведь не администратор; он – организатор. Активист. Синклер сложил вместе Далтон, тех мужчин из детройтского профсоюза, которые не хотели видеть женщин в своих рядах, осмысляющую наш мир радикальную психиатрию, – и винтики в его голове усиленно закрутились. Он сказал знакомой, что не хочет руководить мужским отделом в женском приюте. Вместо этого он решил создать целую программу по перевоспитанию жестоких мужчин. «В этом была крайняя необходимость, – рассказывает Синклер, – женщинам была нужна программа по предупреждению нашей жестокости. Они говорили “ваша жестокость”». Мужская жестокость. Эта тема и сегодня красной нитью проходит через воспитательные беседы, которые Джимми каждый день проводит в Сан-Бруно со склонными к жестокости мужчинами.

Программа Синклера была запущена в 1980 году, но только в 1984 она стала ManAline – рассчитанной на пятьдесят две недели программой, разделенной на три модуля. Первые двадцать недель мужчин подводят к осознанию того, что они ответственны за свою агрессию. В течение следующих шестнадцати недель им прививают альтернативные навыки поведения в ситуациях, прежде вызывавших агрессию. А третья часть, которая также длится шестнадцать недель, обучает их стратегиям доверительного общения и сотворения полноценной жизни. Первые десять лет программа, которая опровергает все признанные принципы мужского поведения, не пользовалась особой популярностью. А затем приняли Закон об искоренении насилия в отношении женщин, и внезапно суды стали направлять к ним мужчин – не только в ManAlive, но и на другие воспитательные программы по предотвращению избиения женщин по всей стране, в Массачусетсе, Колорадо и Миннесоте. В Калифорнии приняли закон, согласно которому агрессивных мужчин поставили перед выбором: перевоспитание или тюрьма. И в законе подчеркивалось, что перевоспитание должно быть гендернонаправленным, а не психотерапевтическим. Преступников нельзя было просто направить на курсы по управлению гневом. Они не могли сходить на пару сеансов к психотерапевту и покончить со всем этим. В обязательную программу входило изучение гендерных ролей и ожиданий; эти мужчины должны были изучить влияние гендера на свое собственное воспитание. Хотя Синклер сразу же подчеркивает, что многое в программе ManAlive взято из психотерапии. Эта программа вдохновлена гендерной теорией и нейролингвистическим программированием (НЛП)[71]. На программе ManAlive мужчин учат тому, на что подавляющее большинство из них не было способно – наблюдению за своим телом, голосом и реакцией окружающих в момент проявления агрессии.

ManAlive стала областным лидером среди многих подобных программ, которые появились после принятия Закона об искоренении насилия; она появилась одновременно с несколькими другими достойными программами: Amend в Денвере, Emerge в Бостоне и Проектом по предотвращению домашнего насилия в Дулуте. И все они занялись тем, о чем до этого самого момента никто даже и не задумывался, устраняя не последствия жестокости при работе с жертвами, но ее причины, перевоспитывая абьюзеров.

Программа приобрела известность во всем регионе. В конце девяностых о ней узнала прогрессивная тюремная надзирательница Санни Шварц, разочаровавшаяся в способности системы решить проблему жестокости мужчин, которых она видела год за годом, десятилетие за десятилетием. Шварц своими глазами видела цикличность жестокости, наблюдая за мужчинами, которых охраняла, и за сменой поколений заключенных. Мужчины, которых она охраняла, совершали жестокое действие, из-за которого попадали за решетку, отсиживали свой срок в месте, где правит бал культура жестокости, то есть в нынешней американской тюрьме, а потом приносили эту распаленную жестокость обратно в свои семьи и сообщества. В какой-то момент к Шварц начали поступать дети мужчин, которых она знала еще в те годы, когда только начинала работать в исправительном учреждении. А потом их внуки. И Санни задумалась: неужели нет иного пути? Жестокость не передается генетическим путем. Шварц видела, что в Америке количество заключенных растет год от года, и она знала, что уровень преступности при этом не падает. Карательное заключение под стражу не устраняло причину этого самого заключения.

Проведя много лет в компании таких мужчин, Шварц пришла к выводу, что уровень насилия можно снизить, если тюрьма из места, где нарушителей закона запирают, чтобы о них не болела голова, превратится в место, где их действительно попытаются исправить. В основе ее программы лежали два философских столпа. Первый – программа ManAlive: разрыв цикла жестокости, передающейся от мужчины к мужчине, от отца к сыну. Но Шварц хотела большего. И вторым столпом стала идея восстановительного правосудия. Восстановительное правосудие настаивает на том, чтобы преступник осознал, какие боль и страдания принес, и «восстановил» своих жертв настолько, насколько это возможно. Примирение, которое достигается благодаря встречам правонарушителей и жертв домашнего насилия, является главной целью этого подхода. Хотя иногда восстановительное правосудие подразумевает встречи преступника со своей непосредственной жертвой, в Сан-Бруно еженедельно привозят разных жертв домашнего насилия, чтобы они рассказали о своем опыте, и о том, как они живут с травмой и вопреки ей.

Жестокость за стеклом

Сегодня своей историей с нами делится женщина по имени Виктория[72]. Виктории пятьдесят, и в последние пять у нее перед глазами наконец перестал стоять образ отца, приставляющего к ее голове пистолет. В детстве она слышала, как тело матери ударяется об стену, но ей казалось, что мать – слабая и занудная. Не то что отец. Он был таким харизматичным, таким обаятельным. Однажды Виктория поехала на велосипеде в гости к мальчику, а отец последовал за ней на машине, вернул ее домой, и приставил к голове матери пистолет со словами: «Еще раз ей это позволишь, и тебе крышка». Виктория рассказывает, что иногда, если она или брат делали что-то не так, отец угрожал убить их домашних животных.

Сегодня я впервые приехала в тюрьму Сан-Бруно, и мы вместе с несколькими десятками мужчин сидим на синих пластиковых стульях, слушая историю Виктории. Мужчины одеты в одинаковые оранжевые комбинезоны, на ногах – белые ботинки без шнурков. У некоторых под комбинезонами футболки с длинными рукавами. У некоторых каждый сантиметр тела – пальцы, шеи, лица – покрывают татуировки. Большинство из них впервые в жизни молча сидят и несколько часов слушают, как какая-то женщина рассказывает о том, как пережила домашнее насилие.

Виктория говорит, что однажды, когда ей было шестнадцать, она услышала, как тело ее матери снова бросают, бросают, бросают об стену. К тому времени она перестала звонить в полицию. Она помнит, как в очередной раз набрала 911, а на том конце ответили: «Ну так эта дамочка и не такое снесет». А потом ее мать выбежала из спальни и рванулась к машине. Виктория выбежала из дома вслед за ней. «Он пытался меня убить, – сказала мать, задыхаясь, – у тебя две секунды. Садись в машину или оставайся».

Виктория замерла. Остаться. Уехать. Остаться.

Мать завела машину.

Виктория осталась.

«Много лет я чувствовала вину за то, что осталась, – говорит она, – у меня развилась анорексия».

Многие из присутствующих мужчин не просто впервые слышат историю женщины, пережившей домашнее насилие, но и впервые осознают, что травмы и жестокость могут иметь долгосрочные последствия. Многие украдкой вытирают слезы. «Мой отец часто писал письма заключенным, которые убили всех членов своей семьи; в этих письмах он восторгался их смелостью, – говорит Виктория, – и меня не покидало предчувствие, что случится что-то плохое». Она рассказывает, что со временем, когда уже выросла, поняла, каким плохим человеком был отец, и вычеркнула его из своей жизни. Виктория нашла свою мать, и они помирились. Она помнила мать истеричной, вечно орущей женщиной, но оказалось, что на самом деле она неразговорчивая и нелюдимая. Сейчас они живут по соседству. Как-то раз в день отца Виктория решила встретиться с папой в Denny's. Столько лет прошло, но она сразу же распознала этот остекленевший взгляд. Когда они вместе с братом и отцом вышли из ресторана после завтрака, в течение которого их не покидало ощущение неловкости, отец обнял Викторию и прошептал: «У меня пистолет в носке. Я собирался вас прикончить, но посмотрел на тебя, и не смог».

Больше они не виделись. Теперь Виктория не подпускает его к дочери. «Вы слышали выражение “оскорбленные оскорбляют”, – говорит она собравшимся мужчинам, – но я думаю, что и исцеленные исцеляют».

Виктория закончила рассказ, и теперь заключенные могут задать ей вопросы. Когда мужчины встают, чтобы высказаться, они выглядят такими застенчивыми, чуть ли не благоговейными. Некоторые из поднятых рук трясутся. Викторию спрашивают, похожи ли ее нынешние отношения с дочерью на те, что были у нее с матерью. «Как небо и земля»; Виктория даже не повышает на дочь голос. Ее спрашивают, простила ли она отца. «Нет». Спрашивают, где он сейчас. «Не знаю. Наверное, в Южной Калифорнии». Спрашивают, встречалась ли она с мужчинами, похожими на отца. «Да, с нарциссами. И ловеласами». А потом встал один парень, совсем молодой, ему нет и двадцати пяти. Его руки заметно дрожат. Он держит потрепанную тетрадь и, местами переходя на рэп, зачитывает стихотворение, которое написал тут же для Виктории. О ее виктимности и спасении. О ее смелости[73]. Когда он заканчивает, Виктория плачет, и у многих мужчин в глазах стоят слезы.

После обеда мужчины обсуждают историю Виктории в небольших группах, контекстуализируя то, что могут соотнести с программой, и связывая это со своим личным опытом насилия: Виктории угрожали; отец обвинял ее и отрицал недобросовестность собственных действий, тем самым отказываясь взять ответственность за свою жестокость; кроме того, он применял физическое насилие в отношении матери Виктории; Виктория подверглась психологическому насилию; отец манипулировал ею; отец преуменьшал ее боль. Какой-то парень с короткими афрокосичками обращает внимание на то, что когда мать Виктории уехала, она лишилась важного ресурса. Под «ресурсом» он понимает нечто, что могло бы обеспечить ей безопасность. Заключенные говорят о собственном опыте насилия, когда они тоже отрицали свою вину, манипулировали партнерами и угрожали им, преуменьшали последствия своих агрессивных действий. Они начинают замечать, – некоторые впервые, – какое влияние их жестокость могла оказать на их жертв. Иными словами, они видят мир чужими глазами.

«А теперь представьте, – говорит педагог-организатор по имени Реджи, – что на месте Виктории был бы ваш ребенок. Что бы он рассказал о вас?»

Программа в Сан-Бруно называется Resolve to Stop the Violence (RSVP). Санни Шварц убедила бывшего шерифа Сан-Франциско Майкла Хеннесси финансировать эту программу, и ее запустили в конце девяностых[74]. ManAlive и Survivor Impact (или восстановительное правосудие) – столпы этого эксперимента против жестокости, благодаря которому Джимми Эспинозе удалось отбросить свою жестокость и переродиться. Эта программа открылась в тюрьме Сан-Бруно, к югу от Сан-Франциско, и, что удивительно, несмотря на относительный успех, практически не распространилась за пределы города. Некоторое время что-то подобное проводили в Сан-Квентин, но, по словам Синклера, программа лишилась финансирования. Поговаривали о создании подобной программы в Уэстчестере, Нью-Йорк. По первоначальной задумке RSVP – программа, которая длилась год, шесть дней в неделю, двенадцать часов в день. Она направлена на перевоспитание жестоких мужчин в неагрессивных граждан, вносящих свой посильный вклад в общество. И если большинство подобных программ проходят раз в неделю в течение двадцати, сорока или, иногда, пятидесяти недель, RSVP представляла собой тотальное погружение в сочетании с комбинированным подходом. Главная цель RSVP заключалась в том, чтобы преступники взяли ответственность за свое агрессивное поведение и научились альтернативным реакциям, но помимо этого на программе Шварц также работали с разрешением проблем, связанных с злоупотреблением наркотических и психотропных веществ, насилием над детьми и психическим здоровьем. Каждое утро они начинали с медитации, а каждый вечер завершали йогой. Основой программы было разрушение гендерных стереотипов и в особенности убеждения о том, что поведение мужчин и женщин должно быть обусловлено определенными социальными и культурными стандартами, и о том, что мужчины для решения проблем должны применять жестокость, а женщины – подчиняться своим мужчинам. Для многих мужчин это перевернуло представление о мире с ног на голову.

Шварц не собиралась просто сидеть и надеяться, что RSVP продемонстрирует эффективность. Она хотела быть в этом безоговорочно уверена. Поэтому Санни обратилась к двум самым передовым исследователям агрессии в стране – Джеймсу Гиллигану и Бэнди Ли – с просьбой проанализировать ее программу. Заключенных второго блока тюрьмы выделили в контрольную группу. Гиллиган и Ли отследили различные данные, включая случаи насилия в RSVP и контрольных блоках, и динамику рецидивизма и жестокости в сообществах после освобождения заключенных. Результаты практически всех подсчетов оказались ошеломляющими: уровень рецидивизма упал на 80 %, а тех, кто все же возвращался в тюрьму, в большинстве случаев отправляли туда за нежестокие проступки, например, употребление наркотиков или правонарушения на транспорте. За год до запуска программы Гиллиган и Ли отметили двадцать четыре случая насилия, виновники которых понесли бы уголовную ответственность, если бы они произошли не в тюрьме. С запуска RSVP был отмечен один случай насилия в первом квартале года, и с тех пор в блоке, где проводилась программа, больше не зарегистрировали ни одного; при этом в контрольной группе было зафиксировано двадцать восемь подобных случаев[75]. Исследователи обнаружили, что когда заключенные, прошедшие всю программу, возвращались в большой мир, они часто становились вестниками ненасилия в своих сообществах. Например, такие люди, как Джимми Эспиноза.

Кроме того, программа экономила деньги. Гиллиган и Ли установили, что хотя RSVP увеличивала стоимость содержания каждого заключенного на двадцать один доллар в день, за каждый доллар, потраченный на подобную программу по снижению жестокости, сообщество получало четыре доллара[76].

С момента запуска RSVP прошло двадцать лет, и, несмотря на успех программы, ее опыт повторили менее чем в десяти тюрьмах, большинство которых расположены за пределами США. И хотя базовые принципы организации программы не изменились, теперь она проводится не шесть дней в неделю, двенадцать часов в день, а пять дней в неделю, шесть часов в день. Отчасти так произошло потому, что финансирование программ для заключенных часто зависит от того, кого избрали президентом, и каково распределение приоритетов в мире ограниченных ресурсов, и отчасти потому, что сегодня Сан-Бруно предлагает правонарушителям много разных программ, включая общеобразовательные курсы и занятия в техникуме, арт-терапию, театральный кружок, а также программы по избавлению от зависимостей и программы «12 шагов» (по этой причине в народе Сан-Бруно называют «многопрограммной тюрьмой»). Как-то вечером мы беседовали с нынешним директором программ Сан-Бруно в неформальной обстановке, и когда я спросила, почему RSVP не распространилась на другие тюрьмы, он ответил, что, в отличие от многих других обитателей тюрем, у жестоких мужчин нет своего «защитника»[77]. Здесь можно провести параллель с бывшими военнослужащими, заключенными под стражу – они всегда получают внешнюю поддержку, и все соглашаются с тем, что страна должна прилагать больше усилий для удовлетворения их потребностей, особенно учитывая посттравматический стресс, которому они подвержены. Но в сфере домашнего насилия гораздо слышнее голоса выживших жертв, которые, что естественно, ставят свои интересы выше интересов агрессоров.

Сейчас Санни Шварц на пенсии, и она рада, что RSVP продолжает работать, но разочарована в том, что программа не получила распространения. «Почему RSVP по-прежнему исключение, а не правило?» – спрашивает Шварц. «Ужасно бесит, что мы не в состоянии понять людей с несхожим жизненным опытом. Как будто все живут одинаково». Мы ужинаем в Ной-Вэлли; на Шварц джинсы и футболка, ее темно-русые волосы подернуты сединой. Санни – высокая, сильная женщина с волевым характером.

Шварц расстраивает, что, возвращаясь в большой мир, выпускники RSVP практически не получают поддержки. Стажировки, медитация, родительские курсы, сообщества анонимных алкоголиков и наркоманов, жилищная поддержка, программы двенадцати шагов, арт-терапия и возможности получить образование – всё это очень редко бывает им доступно. Эти парни проходят RSVP, получают знания о гендере, себе, культуре, обществе, жестокости и общении, а потом выходят на свободу, в мир, где эта теория обрастает плотью; эти вызовы, угрозы, боль – становятся реальностью. И они совсем одни.

Соединенные Штаты тратят на исследования рака и сердечно-сосудистых заболеваний в двадцать пять раз больше, чем на профилактику насилия, несмотря на то, что наше общество претерпевает огромные издержки именно из-за этой проблемы[78]. Согласно исследованию от 2018 года, опубликованному в Американском журнале профилактической медицины, для бюджета страны цена насилия со стороны сожителей составляет около 3,6 триллионов долларов (в исследовании было задействовано сорок три миллиона взрослых граждан США, так что оно не включает, например, денежные потери, связанные с насилием на свиданиях); два триллиона долларов из этой суммы идет на медицинское обслуживание, семьдесят три миллиарда на судебные расходы, и помимо этого деньги идут на компенсации по потере производительности труда, возмещение стоимости испорченного имущества и многие другие цели. На протяжении жизни насилие со стороны интимного партнера обходится женщинам в сто три, а мужчинам – в двадцать три тысячи долларов[79]. Эта цифра в десятки раз превышает сумму из отчета Центра по контролю и профилактике заболеваний от 2003 года, согласно которому американские налогоплательщики отдали около шести миллиардов в год на расходы, связанные с домашним насилием[80]. В отчет Центра не были включены судебные расходы, расходы на содержание заключенных, а также какая-либо информация о преступниках моложе восемнадцати.

Тюрьма – источник насилия, которое возвращается в общество. Шварц спрашивает меня: «Что же мы можем противопоставить тюрьме?» И рассказывает мне историю, которая многие годы поддерживала ее, историю, которая одновременно призывает к действию и вселяет надежду: охранник избивает заключенного, пережившего Холокост, но тот не перестает улыбаться. Охранник в бешенстве. Он колотит заключенного всё сильнее и сильнее, но наконец останавливается и спрашивает: «Почему ты улыбаешься?» И заключенный отвечает: «Я рад, что не похож на тебя».

В тот день мы с Шварц начинаем беседу не с обсуждения становления RSVP, а с истории мужчины по имени Тари Рамирез. Это история из тех, что пускают под откос все усилия RSVP и заставляет участников программы задаваться вопросом, есть ли смысл во всем том времени, что они тратят на заключенных, во всех тех шансах, которые им дают снова и снова. Может ли жестокий мужчина научиться человечности?

По общему мнению, Рамирез активно участвовал в занятиях программы. Он был неразговорчив и сдержан, но вносил свою лепту в обсуждения и, казалось, серьезно относится к изучаемому материалу. Суд наконец отправил Рамиреза за решетку после четырех случаев применения насилия к сожительнице – Клэр Джойс Темпонгко. Она четыре раза вызывала полицию, четыре раза Рамирезу выдавали запреты на приближение (их издавали и отменяли, снова издавали и снова отменяли), но всё равно его приговорили всего лишь к шести месяцам лишения свободы. Тари завершил первый модуль RSVP, только приступил ко второму, и его выпус тили из Сан-Бруно.

Вскоре после освобождения Рамирез заколол Темпонгко на глазах ее двух несовершеннолетних детей. Ромирез далеко не единожды применял насилие в отношении Темпонгко, которой на момент убийства было всего двадцать восемь лет. По результатам расследования, проведенного заместителем городского прокурора после убийства, было установлено, что Рамирез несколько раз выволакивал Темпонгко из квартиры за волосы, угрожал ей розочкой из пивной бутылки, говорил, что сожжет ее дом и навредит детям, нанес ей более восемнадцати ударов, душил ее, просовывал пальцы ей в горло и несколько раз похищал ее[81]. И, как мы помним, за всё это Рамирезу присудили шесть месяцев. Когда обычный человек, который мало знает о домашнем насилии, скажет вам, что проступок – это ерунда, расскажите ему о деле Рамиреза. В мире домашнего насилия проступки похожи на предупредительные выстрелы. И слишком часто их никто не замечает.

Шварц знала, что игнорировать поступок Рамиреза – интеллектуальное и эмоциональное лицемерие. Более того, для Санни преступление Рамиреза не стало сюрпризом, хотя для жертвы, ее семьи и всех причастных к программе RSVP оно имело убийственно разрушительные последствия. «Мы имеем дело с мужчинами, которые ведут себя очень и очень плохо», – говорит Шварц.

Поскольку Рамирез не прошел RSVP до конца, его пример не слишком полезен для оценки эффективности программы. Тем не менее убийство глубоко потрясло ее участников – как преподавателей и работников тюрьмы, так и сокурсников Рамиреза, которые сидели с ним в одном кругу и делились своими худшими воспоминаниями и самыми потаенными проблемами. Шварц рассказала мне, что в день, когда они узнали об убийстве, она вошла в тюрьму, и все «истерично, неконтролируемо рыдали». Это был момент кризиса всей программы, но Шварц непоколебимо верила в насущную необходимость ее работы. «Вопросы, которые мы решаем, слишком деликатны и актуальны, чтобы дать на них однозначный ответ, – говорит Санни, – на ум приходит аналогия с раком. Люди переносят химиотерапию, но после кто-то из них умирает. Значит ли это, что нужно прекратить клинические испытания?» Нет. Вы их продолжаете, оптимизируете, дорабатываете, пробуете новые комбинации. «Так это и работает», – говорит Шварц. – «Это – наши клинические испытания».

Чтобы снова посмотреть на RSVP в действии, я встречаюсь с Джимми Эспинозой холодным январским утром на входе в Сан-Бруно. Почти год прошел после моего первого визита в тот день, когда Виктория рассказывала свою историю. Комплекс Сан-Бруно расположен на вершине холма в окружении отдельно стоящих пастельных домов, в пригороде к югу от Сан-Франциско. Сейчас эти толстые металлические двери свободно открываются перед Джимми. Он легко перешучивается и с охранниками, и с заключенными. Один охранник с грудной клеткой размером с машину Smart недавно вернулся из отпуска и рассказывает свежую историю о неудачном подкате, из которой становится ясно, что он гей, и иронично именует себя «Летучим гавайцем». Джимми просто разбирает от хохота. Сан-Бруно – единственная известная мне тюрьма, где охранники не скрывают свою нетрадиционную ориентацию. Тюремные охранники могут быть мужественными, грубыми и даже жестокими; но я никогда даже не задумывалась, что среди них бывают геи, и мое удивление стало еще одним напоминанием о том, как глубоко въедаются стереотипы. Они есть даже у меня – человека, который в тот самый момент был занят их активным опровержением. На Джимми бежевая рубашка Dickies на пуговицах и брюки карго в цвет; одежда велика ему настолько, что они легко уместились бы в ней вдвоем с Летучим гавайцем. На лбу Эспинозы угнездились очки для чтения.

Есть целый список желающих попасть в тюремный блок RSVP, и в нем бывает больше десятка человек. В Сан-Бруно знают, что в блоке RSVP до тебя никто не будет докапываться. И поэтому заключенные хотят туда попасть. И охранники тоже. К тому же, всегда полезно показать судье, что ты пытаешься исправиться. Но есть и еще один фактор. Настолько очевидный, что его редко упоминают: люди не хотят попадать в опасные ситуации. Когда мне – частенько – говорят, что человеку свойственна жестокость, я вспоминаю Сан-Бруно и думаю: если это действительно так, почему люди, признанные настолько жестокими, что их пришлось изолировать от общества, пытаются, имея выбор, в первую очередь попасть в блок, который славится отсутствием жестокости?

Блок представляет собой аквариум с ковровым покрытием на полу и полукруглым столом охранника посредине. Стол расположен чуть выше уровня пола, чтобы охранник одновременно мог видеть происходящее в каждой камере и в каждом углу всего блока. В здании два этажа. Посредине здания располагается большая лестница. В ином контексте это могла бы быть парадная лестница вроде тех, по которым спускаются королевские особы. В двадцати четырех камерах с прозрачными передними стенками сидят сорок восемь мужчин в возрасте от восемнадцати до семидесяти. Белые, черные, латиноамериканцы, выходцы с Ближнего Востока. На всех – оранжевая форма и белые туфли без шнурков. Одна стена блока отведена под телефоны-автоматы. Когда мы заходим, я остро ощущаю высоту потолка и тишину сродни библиотечной. Среди этих мужчин есть убийцы. Дилеры. Грабители. И каждый из них замечен в домашнем насилии. Никому из заключенных еще не вынесен приговор, а это значит, что они стараются показать себя с лучшей стороны; среди заключенных присутствует один новичок, который в блоке всего три дня. А местный старожил здесь уже сто десять недель. Длительность срока указывает на серьезность преступления. С тяжкими преступлениями, в отличие от проступков, судебная система разбирается годами. Но каждый заключенный понимает, как ему повезло здесь оказаться. Один из столпов этой программы – полное неприятие жестокости.

Сегодня Джимми участвует в беседе совместно с двумя педагогами-организаторами: Реджи Дэниелсом и Лео Бруэном. Некоторые мужчины подходят, чтобы поприветствовать Джимми крепким рукопожатием, хлопком по спине и полуобъятием, другие просто кивают ему. Я ловлю на себе их взгляды, некоторые подходят и представляются, обращаясь ко мне на «вы». Группа Реджи идет в класс, а Лео занимает пространство перед лестницей. Джимми и четырнадцать мужчин из его сегодняшней группы (и я вместе с ними) переносят синие пластиковые стулья и ставят их в небольшой круг за чуть нависающей лестницей. Рассаживаются в предписанном порядке: недавно прибывшие садятся слева от Джимми, а дальше все располагаются по старшинству, так что мужчина, который пробыл в группе дольше всего, оказывается справа от Эспинозы. Порядок важен, потому что в этой программе сокурсники выступают в роли наставников – это отличает RSVP от большинства других подобных программ. Синклер подчеркивает необходимость наставничества. Его убеждения основаны на личном опыте обучения в Дальтонской системе, в которой ученики являются двигателями собственного прогресса, сами выстраивают свое образование в рамках программы. Я ловлю на себе любопытные взгляды. Чтобы попасть сюда, я согласилась максимально влиться в процесс, а не просто как посторонний человек жадно вслушиваться в истории этих мужчин, пока они рассказывают про худшие моменты своих жизней. Это противоречит этике большинства журналистов. Но смысл курса заключается в том, чтобы все мы почувствовали себя частью одного сообщества, в котором у всех общие проблемы: желание быть любимыми, страх оказаться беззащитными, удушающее бремя стыда. Утвердить себя в роли зрителя значит построить ту самую иерархию, от которой пытается избавиться RSVP. В других группах предотвращения насилия я – бессловесный наблюдатель в углу, но здесь моя роль оказывается где-то посередине между участником и зрителем. Когда все рассаживаются, Джимми просит, чтобы я начала беседу с рассказа о себе. Я представляюсь, говорю откуда я, а потом рассказываю об этой книге и о том, что я – профессор университета. Рассказываю, что мы, журналисты, гораздо меньше времени проводим беседуя с правонарушителями, чем разговаривая с жертвами. А потом я рассказываю более важную историю, ту самую, из-за которой я, наверное, и начала писать то, что пишу: историю о том, что, как и многие из них, я вылетела из школы, и иногда обнаруживала себя в воронке жестокости. Некоторые события наших жизней расходятся в масштабе и частностях, но каждый в этой комнате знает, что значит получить второй (третий, или даже четвертый) шанс, знает сосущий ужас, который ощущаешь в этот момент. Позже многие из присутствующих благодарят меня за то, что я поделилась с ними краткой историей своей жизни, и я ощущаю свою уязвимость, которая, несмотря на то, что обычно я достаточно неплохо контролирую свои чувства, нервирует и вызывает стеснение. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, стыд не покидает меня.

Я думаю о том, как сложно участникам программы переносить эту публичную уязвимость. Когда я росла, мне не говорили не плакать и не быть неженкой, не говорили, что я должна всегда быть первой, а если не получится сразу, должна биться до победного конца. Но мне внушали другие вещи. Конечно, внушали. Многие из них ничем не отличались от тех, что слышала Мишель Монсон Мозур. Какими должны быть девочки, что они должны делать, как себя вести. Мне говорили, что мужчина – хозяин дома, а женщина обязана ему подчиняться. Но делиться самым постыдным? Самым сокровенным? Джеймс Гиллиган – исследователь проблем насилия, который изначально занимался оценкой RSVP – сказал мне, что многих из этих мужчин потрясает не то, что можно перестать быть жестокими, но то, что их кормили байками о том, как им следует себя вести и какими они должны быть, байками о том, что такое маскулинность и что значит быть мужчиной. Что будучи мужчинами, они могут признавать и демонстрировать гнев, ярость и власть, но не участливость, доброту, любовь, страх, боль, грусть, заботу или любые другие «черты», которые считаются женскими. Эти мужчины осознают, что ими манипулировали силы куда более могущественные, чем они сами, что их вылепил мир, о влиянии которого они даже не задумывались. Вот что их шокирует. Но и приносит облегчение, ведь они не родились такими, их принудили к жестокости.

Утренняя группа – что-то вроде вводного занятия. Потом во всем блоке будет общее собрание под руководством Лео, а после обеда Джимми проведет группу по профилактике зависимостей. Эспиноза начинает с вопроса об эмоциональном насилии. Все ли понимают, что это такое? Каков его механизм? Во многом занятия построены вокруг того, чтобы помочь участникам идентифицировать и прочувствовать собственные эмоции: страх, грусть, эмпатию, стыд и даже гнев. Чувствовать – это не плохо; плохо намеренно подавлять свои чувства, в этом весь смысл. Джимми задает группе вопрос: «Почему наркозависимость затронет и вашу семью?»

«Потому что мы не с ними, даже когда мы рядом», – отвечает один из мужчин, седоволосый афроамериканец, которому на вид за пятьдесят. «Мы манипулируем их временем и энергией. Они звонят, мы не отвечаем… мы манипулируем их сердцами».

Сидящий рядом мужчина с кучей афрокосичек, связанных в массивный узел на голове, кивает. «Я сорвался на эту суку, но всё потому, что обдолбался», – он имеет в виду, что был верен наркотикам, а не своим отношениям с подругой. Искал возможности ширнуться, а о ней даже не задумывался. Он приводит пример своих рассуждений, которыми руководствовался до того, как начал участвовать в программе.

«Я ее даже не бил, но было много эмоционального насилия», – рассказывает мужчина по имени Дэвон (имя изменено из соображений конфиденциальности). «Я начал пить и отдалялся от нее. Потом подсел на наркотики, и она плакала. Я сутками не появлялся дома. Я ее принижал».

Джимми разъясняет, что на программе ManAlive насилие не оправдывают нарко– и алкозависимостью. «Я наркоман. Я агрессор. То, что я не появлялся дома – жестоко по отношению к моей семье. Я их не бью, но всё равно раню. Всё начинается с самоотстранения». Фоном я слышу разговор парней из группы Бруэна, но все четырнадцать мужчин в нашем кругу внимательно смотрят на Джимми. Всё тихо и спокойно; это совсем не похоже на тот хаос, который царит в тюрьмах по мнению большинства режиссеров.

«Мы все прошли через это дерьмо, эту вечную неразрешенность, этот стыд за то, что ты бросил своих детей, чтобы снова набухаться, что ты снова заехал в тюрьму», – говорит заключенный по имени Гэри. Он второй раз участвует в программе; с первого раза не вышло. Несколько парней бормочут что-то одобрительное. Многие из них рассказали мне, что в тюрьме сложнее всего пережить разлуку с детьми.

И это подводит Джимми к его первой истории. Самое худшее, что с ним случилось. В этой истории ему восемь-девять лет. Его родители не в разводе, и они не избивают друг друга, что уже неплохо. Его семья раскидана по всему району. Он живет с бабушкой на одной улице. Тут же и двоюродные братья с сестрами. А потом появляется этот парень, родственник друга. Покупает ему алкоголь. Джимми – маленький соседский мальчик, наполовину итальянец, наполовину ирландец, наполовину – коп, наполовину преступник. Он выпивает этот алкоголь. А парню что-то нужно от маленького Джимми. Он ведь дал ему выпить. Подарок. Он ведь хороший парень, да? Маленький Джимми это понимает, так ведь? Может быть, Джимми может для него кое-что сделать. По-быстрому. Может быть, Джимми позволит его немного потрогать? А потом, может быть, Джимми тоже потрогает этого взрослого парня? И Джимми соглашается, хотя даже от мысли об этом у него начинаются рвотные позывы. Но разве он не должен согласиться? Не должен подчиниться? Ведь взрослые придумывают правила, да? Взрослые всё знают. Все вопросы, на которые ребенок не знает ответов, сразу прояснятся, как только он вырастет. Так ведь? Вот, например, почему эти ужасные, отвратительные вещи со мной происходят? Или, может быть, это я так себя веду, притягиваю эти ужасные, отвратительные вещи? А это значит, что я теперь тоже ужасный и отвратительный?

И так происходит два, три раза. Маленький Джимми никому не рассказывает. Годами держит страх в себе. Как горсть расплавленного асфальта.

«Это мой стыд, – говорит Джимми, когда рассказывает эту историю, – ведь я не сопротивлялся». Около 12 % заключенных мужского пола в тюрьмах вроде Сан-Бруно подвергались сексуальным домогательствам в возрасте до восемнадцати лет. В тюрьмах штатов эта цифра выше, а среди мальчиков, выросших в приютах, это 50 %; шокирующие показатели[82]. Однажды я спросила Джимми, что бы он сделал, если бы встретил того мужчину сегодня.

«Я бы его прикончил», – отвечает Эспиноза.

И я не знаю, шутит ли он.

Примерно в то же время сначала одна соседская девочка, а потом другая по очереди присматривали за Джимми в отсутствие родителей, и они тоже стали его просить их трогать. Одна девочка просила его делать это ртом. Его тошнило. Ему было где-то девять или десять. Он понятия не имел, что делает, но понимал, что это связано с сексом. Об этом он узнал из фильмов. В фильмах люди раздеваются и обвиваются друг вокруг друга каким-то особым способом, как змеи. Одна из соседок всё время была под кайфом. Джимми был слишком мал, чтобы понять, что именно она принимала, но позже оказалось, что она сидела на фенциклидине, который также называют «ангельской пылью». Домогательства со стороны девочек продолжались дольше. Два, а может быть, и три года. Джимми не знал, правильно или неправильно поступает. Но он знал, что ему это не нравится. Он думал, что это его вина. Думал, что сделал что-то плохое. Думал о том же, о чем думает любой ребенок, подвергшийся сексуальному насилию, вне зависимости от пола. Когда в семье об этом узнали, ему сказали, что был еще один мужчина, которого заподозрили в недобросовестных действиях по отношению к Джимми, потому что Джимми плакал каждый раз, когда его видел. Но Джимми этого не помнит. Может быть. Кто знает. Но он обращает на это внимание. «Хуже всего я перенес домогательства того мужчины, – говорит Джимми, – я мгновенно наполнялся ненавистью. Я стал гневоголиком, понимаете? Я начал врать. Все дефекты моего характера зародились именно тогда».

Я оглядываю комнату. Четырнадцать заключенных смотрят на Джимми, пока он рассказывает свою историю. Половина из них кивает. Отчасти – из сочувствия. А отчасти потому, что знают всё это по себе.

Клуб «Роковой аффект»

Я познакомилась с Джимми, когда он руководил работой стажера по имени Донте Льюис. Донте два раза проходил RSVP (в первый раз закончить не удалось, поэтому он приступил к программе заново), и его недавно выпустили из Сан-Бруно после того, как парень отсидел чуть меньше положенных четырех лет. Мы курим и пьем кофе в Йерба Буэна Гарденс, и Донте рассказывает, как всего несколько недель назад он только-только вышел из тюрьмы, и его приятель Муч привез Донте в дом его бывшей. Донте не должен был там появляться. Ему выписали запрет на приближение – до этого Донте осудили за похищение, после того как однажды вечером он застукал свою девушку Кайлу Уолкер[83] с другим мужчиной, завернул ее в простыню и волоком стащил по лестнице к машине. Но большая часть его вещей осталась в доме Уолкер, так как они сожительствовали много лет, и, по его мнению, Кайла все равно была его девушкой, несмотря на все эти запреты. Донте называл ее своей «сучкой».

Муч подбросил Донте к дому Уолкер, и тот влез по лестничным перекрытиям с первого на второй этаж и открыл стеклянную раздвижную дверь квартиры Уолкер. Он помнит, что из спальни доносился громкий речитатив Джа Рула. Донте ворвался в спальню и увидел Кайлу в пижамных штанах с Губкой Бобом и другого парня: он был полностью одет и сидел в противоположном углу. Парня звали Каспер. Донте вытащил Кольт.45 и нацелил в девушку, и Каспер тоже полез за оружием. Донте помнит, как заорал: «Не лезь – не врежу». Воспользовавшись неразберихой, Кайла выбежала из комнаты. Каспер набросился на Донте, и они упали на кровать; Донте ударил Каспера локтем в лицо и вырвался, всё еще держа пистолет. Каспер выбежал из квартиры на улицу. Донте бросился за Уолкер.

Он нашел девушку в гостиной, с телефонной трубкой в руке. Донте не хотел, чтобы диспетчеры записали его голос, поэтому одними губами произнес: «Копы, да?» Кайла не ответила, но Донте помнит, что у нее был «нефигово напуганный» вид. Он ударил Кайлу пистолетом по голове, и она начала заваливаться. Донте схватил ее за волосы. В какой-то момент телефон упал, но Донте не знал, разъединило ли их с полицией. Он ударил Кайлу еще четыре раза, пока не убедился, что она потеряла сознание; изо рта у девушки шла пена. «Я знал, что должен ее убить, – говорит Донте, – а то бы меня снова упекли! Черта с два».

Донте встал над Кайлой, прицеливаясь. Метр восемьдесят три, длинные, осветленные на концах дреды, татуировки на руках и ногах. Устрашающий вид. Они с Кайлой знакомы больше пяти лет, с его четырнадцати и ее тринадцати. Всё это время она была его девушкой, и теперь он должен был ее убить.

Но Муч вмешался, стал толкать его к двери. Потом они услышали сирены. Сбежали из квартиры и забежали за угол, к месту, где жила тетя Донте. Он зарыл пистолет в небольшой канаве у входа в квартиру. Потом забежал внутрь, забрался на чердак, а после еще пять часов полиция пыталась его найти. У Донте с собой была бутылка Rémy Martin и косяк. Донте скурил косяк, опустошил бутылку и вырубился. Проснулся он от света полицейского фонарика. После освобождения из Сан-Бруно в ноябре 2014 года Донте въехал в социальную квартиру, где я с ним и встретилась. Он говорил о прошлом со страхом и трепетом. Донте вырос в Восточном Оклэнде, где всё вращалось вокруг «музыки, прокаченных тачек, оружия и убийств». Нет обоймы на тридцать для Глока – не мужик. Жестокость как норма жизни. Даже если не хочешь в это ввязываться, нейтралитет не сохранить. Ни у кого не было выбора. Донте назвал это Багдадом. Бесконечная война. Теперь он считает, что всё это – часть «системы взглядов на мужскую модель поведения».

Когда Донте познакомился с Кайлой, он редко называл ее по имени. Все звали своих девушек «сучками». «Это моя сучка». Донте был высоким и стройным, с карими глазами и татуировкой «Смерть лучше бесчестья» на шее. Они с Кайлой сошлись так рано, задолго до того, как осознали себя в мире. Они как дети играли в любовь. Это типичный сценарий для отношений, в которых появляется жестокость – недолгий период ухаживаний, слишком молодая пара – и иногда именно такой сценарий люди проносят сквозь жизнь. То же случилось с Мишель и Роки. Много лет Донте и Кайла сходились и расходились, но он всегда позволял себе любые отношения на стороне. Донте даже не задумывался о том, как обращается с Кайлой, даже не задумывался о гендерных стереотипах или о том, как влияние культуры отражалось на его поведении. В тюрьме он проходил RSVP, в рамках которой прочитал книгу об эмоциональном интеллекте и начал посещать уроки психологии и социологии. Сейчас Донте на испытательном сроке, и ему нельзя выходить из дома после семи вечера, но, по его словам, ему это только на руку. Это помогает не торчать на улице ночью, в период, когда перед соблазнами так сложно устоять. Но жить тяжело. Из того, что он получает за стажировку, после уплаты налогов остается всего семьсот долларов. На одной руке у Донте гипс – он врезал кому-то практически сразу после того, как только-только выпустили, и чуть не потерял возможность стажировки в Community Works. Он утверждает, что сожалеет о своем поступке, и что гипс – зримое напоминание того, насколько серьезна его внутренняя битва между агрессией и уравновешенностью, прошлым и настоящим, глупостью и осведомленностью. У Донте большие планы. Он хочет закончить колледж, а потом, может быть, получить степень бакалавра. Он думает стать психологом. Интересно, как это будет? Да и вообще, возможно ли это? Сможет ли он когда-нибудь помогать таким же парням?

Утром того же дня я спросила Джимми, сколько стажеров вроде Донте он курировал за всё то время, что руководит групповыми занятиями. Джимми закатил глаза и сказал: «Нууу бляаа, даж и не знааю». Слишком много, всех не упомнишь. На столе Джимми бумажная тарелка с энчиладой, от которой идет пар, и жареной фасолью. Коллеги и полицейские всё время подтрунивают над его весом. Худой как палка, а ест как лошадь. Слишком большие коричневые джинсы собираются складками вокруг талии. Их держит черный ремень, пряжка продета сквозь самое первое отверстие.

«И многие стажеры потом руководят групповыми занятиями? – спрашиваю я. – Из тех, с которыми ты занимался?» «Вообще никто, – отвечает Джимми, – только я». У Донте почти нет шансов, и он это знает. «У прошлого меня защита была покрепче, чем у нынешнего», – говорит парень. Меня задела простота и правдивость этого высказывания. Донте тоже разговаривает так, как будто он всё еще в банде, всё еще «держит» улицы, но порой у него вылетают неожиданные фразы, – фразы, которые обнажают его нового. Например, как-то раз мы сидели в вестибюле фешенебельного отеля в центре Сан-Франциско и ели органическую клубнику из корзинки, а мимо нас, уверенно постукивая каблуками по мраморному полу, группками проходили посетители конференции. И Донте рассказывал историю о том, как он и его кореша называли женщин «сучками». Не только девушки, но и сестры, и матери были сучками. Иногда они говорили «моя старушка». У женщин не было имен; не было личности. Внезапно Донте сказал: «Всё время называя ее сучкой, я отнимал у нее право быть человеком».

Джимми и Донте работают в Community Works – оклэндской организации, которая проводит программы по профилактике насилия и реформированию системы уголовного правосудия. Кроме того, Community Works запускает ряд инициатив в области искусства и образования, направленных на предупреждение жестокости и негативного влияния лишения свободы на заключенных и их семьи. Как-то вечером я участвую в групповой встрече, которую Джимми и Донте курируют вместе в рамках стажировки Донте. Как и все курсы, которые Джимми ведет не в Сан-Бруно, этот проводится в отделении департамента полиции Сан-Франциско. Некоторые из слушателей начали проходить RSVP в Сан-Бруно, но закончат обучение здесь, на еженедельной программе ManAlive. Бывает, что мужчины приходят в ManAlive по собственному желанию, но таких студентов немного. Занятия для подобных добровольцев проходят не в отделении полиции, а в церквях и домах культуры, где собрания проводят специалисты вроде Хэмиша Синклера, который все еще курирует несколько встреч в неделю[84]. Среди восьми участников встречи четверо латиноамериканцев, двое чернокожих и двое белых. Всех их к посещению обязал суд. Большинство судимы по особо тяжкой, но есть и осужденные за проступки. Проблемы их разнообразны: незаконное хранение оружия и другие уголовные правонарушения, злоупотребление наркотиками или алкоголем и неполадки с психическим здоровьем. Джимми и Донте – бывшие зэки и члены ОПГ, и они обладают необходимым социальным капиталом для общения с себе подобными. Они знают законы и язык улиц, они на своей шкуре прочувствовали, каково это – быть окруженным насилием и пытаться покончить с собственной агрессией. Они встречаются со своими группами еженедельно, и если все дойдут до конца, то год будет проведен в попытках научить этих мужчин осознанности: пониманию того, кем они становятся, как они выглядят, когда впадают в ярость, как их жестокость влияет на окружающих, и какие альтернативные реакции на стрессовые ситуации существуют. Многие из нас, глядя на мир этих мужчин с позиции наблюдателей, рассматривают насилие со стороны интимного партнера как что-то изолированное, обособленную проблему, которая нуждается в отдельном решении. Мероприятия социальных служб, как правило, также направлены на разрешение подобных проблем вне контекста. Но домашнее насилие часто идет рука об руку с жестоким обращением с детьми, алкоголизмом и отсутствием постоянной работы и/или жилья. Кроме того, на ситуацию могут влиять черепно-мозговая травма или другие серьезные медицинские показания. Часто речь идет о полной или временной недоступности образования или культуре, в которой знания ни во что не ставят. Решая только одну проблему, мы не перечеркиваем последствия других. Опыт реабилитационных программ и тематических исследований позволил нам понять, что многоплановые проблемы требуют комплексных решений.

Мы сидим в офисе, который расположен в грязном двухэтажном здании, кое-как впихнутом между складов; из окон открывается вид на бетонные джунгли и доносятся звуки проезжающих машин. Похоже, последний раз ремонт здесь делали сразу после Второй мировой. Краска на стенах такая старая, что выцвела в желтизну. К одной стене прикреплен рисунок, на котором Элмо целует Немо. На другой висит плакат с надписью:

Что делать, чтобы тридцатилетний мужчина перестал бить жену?

Поговорить с ним, пока ему еще двенадцать.

Донте собирает стирающиеся маркеры и влажные салфетки. Участники встречи стекаются медленно, как будто это доставляет им мучения, и, вероятнее всего, так и есть. «Кто сегодня секретарь?» – спрашивает Донте. Один из мужчин в солнечных очках и с накладками на зубах отвечает «я» и расписывает на белой доске шаблон для упражнений по циклу отделения: отрицание, принижение, обвинение, сговор. Некоторые из мужчин приходят сразу с работы, другие – оттуда, где торчали весь день. Они кивают друг другу, перекидываются шутками. Один что-то шепчет секретарю. Тот смеется, говорит: «Бляаа, чуваак!» Потом поворачивается ко мне: «Вы уж извините, что сматерился, мэм». Как будто актер в пьесе внезапно ломает четвертую стену. Я не хочу, чтобы на меня обращали внимание; но я белая женщина с записной книжкой, женщина средних лет и достатка, сидящая среди дредов, бритых голов, эспаньолок, джинсов с заниженной талией, футболок со спортивными лого и дорогущих кроссовок. Я как будто сошла со съемочной площадки. Или ступила на нее. Здесь не Сан-Бруно, и меня не просят участвовать в беседе.

Другой парень смеется и говорит: «Зацените. Прям клуб “Роковой аффект”». Под роковым аффектом они подразумевают тот самый момент, когда ожидания мужчины по отношению к себе и миру трещат по швам. Чего ждать от мира, и чего требует собственное эго? Мужчина воспринимает что-то как вызов, к примеру, слова или действия сожительницы, и резко реагирует. Оскорбление, походя брошенное в баре. Коллега, за глаза назвавший косорезом. Доля секунды, которая меняет всё. Он щурит глаза, грудь тяжело вздымается, мышцы напрягаются, кровь кипит. Практически универсальный язык тела: вне расы, класса и культуры, а иногда даже вида. Мужчина, лев, медведь. Тело реагирует одинаково. Роковой аффект. Позыв, которому, как Джимми и Донте надеются показать всем этим мужчинам, на самом деле можно не поддаться. Жестокость – это навык. Не все знают, но роковой аффект – то же, что и «срыв». Трагедии в новостях, скорбящий сосед, рыдающий коллега: он просто сорвался. Но срыв – дымовая завеса, клише, выдумка. Срывов не существует.

Двенадцатая неделя программы. Сегодня участники обсуждают ситуацию только одного мужчины по имени Дуг: он рассказывает о главном событии, после которого у него начались неприятности. Сначала Синклер называл это упражнение «Цикл разрушения», но потом переименовал в «Цикл отделения», потому что считал своей педагогической задачей показать, как в момент опасности человек отделяется от того, что Синклер называл «подлинным Я», и как из-за этого отделения наружу выплескивается жестокость.

Дуг сидит во главе круга. «Блин, я волнуюсь», – признается парень. «Представь, что ты на Шестнадцать и Джулиан с корешами», – подбадривает его Джимми. До того, как Джимми устроился в RSVP, он успел много где поработать, в том числе в такси. Он часто полагается на метафорическую ценность этого опыта: понимание того, то значит попасть в пробку, знание маршрутов, которые помогут этих пробок избежать. Каждый раз, когда я ухожу из офиса, он спрашивает, куда я потом поеду, а затем проверяет время – еще ведь не час пик? А потом предлагает несколько таких сложных маршрутов, что я уже не пытаюсь ничего запомнить после первых четырех или пяти поворотов. Меня умиляет, что он делает так всегда. Джимми не хочет, чтобы кто-то страдал из-за пробок. А ведь пробки похожи на насилие: всегда есть другой путь, который поможет их избежать.

Джимми обращается к остальным членам группы: «Я хочу, чтобы сейчас вы слушали очень внимательно. Не надо друг друга подначивать, если он скажет что-то, что покажется вам смешным. К примеру, Дуг начнет описывать, как оскорблял свою подружку, и если вас это рассмешит, то он может замкнуться в себе. То, что мы делали со своими женщинами – не смешно. Так что давайте будем помягче. Начнем разговор по-взрослому. Это серьезная работа. Это не смешно».

Среди многих татуировок Джимми одна на лбу гласит: святой. На затылке: грешник. Джинсы болтаются на нем как на вешалке. А еще на Джимми футболка оверсайз и черный ремень, который свисает до середины бедра. Эспиноза говорит, что никак не может поправиться. Никто не знает почему. Коллеги над ним посмеиваются. Худой ублюдок. Но у Джимми есть секрет. Почему торчат ребра, почему джинсы всегда велики.

Дуг говорит: «Дайте десять секунд». Я вижу, как его руки, зажатые между колен, чуть-чуть дрожат.

«Чувак, просто дыши, – говорит Джимми, – почувствуй, что ты жив». Один из кураторов сказал Донте, чтобы он побольше разговаривал, вмешивался, если чувствует такую потребность. Если он закончит годовую стажировку, то гарантированно получит постоянную работу в Community Works в должности педагога-организатора, как Джимми. Донте стажируется уже полгода. Многие возлагают на него большие надежды, да и он сам тоже. Но ему еще предстоит многое перелопатить.

Предстоит закончить испытательный срок и после стажировки получить реальную работу с реальной зарплатой, а потом выпуститься из колледжа. Так много времени потрачено зря, нужно всё наверстать. Когда утром того же дня я разговаривала с Донте в парке, мне стало ясно, что даже возможность представить себе карьеру «психолога» для него – абсолютно новый опыт; что смотреть в будущее, а не просто выживать «здесь и сейчас» для Донте – удивительный, непривычный способ идти по жизни.

«Однажды моя девка пошла к другому сутенеру, – рассказывает Джимми, – и я ее изнасиловал. Это было ужасно. Это ужасно, бро. У тебя есть чувства. Это не ты. Но ты был таким в тот день».

«Это и я тоже», – отзывается другой мужчина. Третий говорит: «Я сорок две недели участвовал в программе, а потом – бах – и рецидив. Меня отправили в тюрьму». И он заново пошел на программу.

«Я нарушил запрет на приближение, и вот я снова здесь», – говорит другой парень. Они напоминают футбольную команду, собравшуюся в раздевалке на перерыве после первой половины игры, когда развязка уже так близка, и ее не предсказать.

Они подбадривают друг друга, дают Дугу понять, что все пережили то же, что и он, все они не без греха.

«Я зарабатывал на женщинах, у которых не было отцов, на женщинах, которых насиловали, – Джимми на секунду откидывается назад, а затем с грохотом возвращает стул на место. – А потом я украл их души».

И наконец Дуг начинает свой рассказ. Он и его бывшая девушка – Эшли – вместе сидели в ее спальне. Просто зависали. Они разошлись за неделю до этого и пытались общаться по-дружески. Эшли строчила смс, пила Wild Turkey и подтрунивала над Дугом. Она сказала, что всё время думает о другом парне. Дуг говорит: «Когда я об этом вспоминаю, я ощущаю этот самый роковой аффект».

«Не надо программных слов», – перебивает Джимми. Программные слова важны в контексте понимания собственных действий, но в упражнении «Цикл отделения», когда деконструируется определенный момент, они также могут использоваться как эвфемизмы, как способ избежать ответственности за собственные действия. Это разница между «я ощутил роковой аффект» и «я дал ей в глаз». Так что сначала рассказывается история, и только потом группа совместно контекстуализирует ее в рамках методики программы, выделяя определенные элементы, изученные на курсе. Например: этот момент стал угрозой твоей системе взглядов на мужскую модель поведения. И в эту секунду ты почувствовал роковой аффект. И в эту секунду ты отделился от своего подлинного Я.

Дуг извиняется. Делает глубокий вдох, не сводя глаз с собственных ботинок. И снова начинает рассказывать. У них с Эшли были «проблемы» уже неделю, а это оказалось последней каплей, и ситуация «обострилась». Джимми снова прерывает Дуга, говорит, что это программное слово. Дуг начинает заново. «Всё становилось только хуже… Я помню, что Эшли улыбалась, и играла песня “Friday, I'm in love”. Не помню, кто ее поет, но теперь каждый раз, когда я ее слышу, вспоминаю тот день, и очень злюсь…»

«Не переключайся», – говорит один из парней. Это подбадривание, особый язык, ненавязчивые напоминания не отвлекаться от истории – тоже часть программы. Все это демонстрирует значимость языка, показывает, как много мы лжем сами себе, сбиваем себя с пути, чтобы избежать ответственности, используем слова, чтобы выразить свою вину или невиновность, как просто бывает манипулировать и как часто манипуляция начинается в наших собственных головах, как мы минимизируем наше влияние на других. Позже члены группы станут к Дугу строже, но сейчас они позволяют ему высказаться.

«Она всё время улыбалась и тыкала меня носом в то, что у нее теперь какой-то еще парень» – продолжает Дуг. К тому времени Эшли уже напилась, и Дуг схватил бутылку и сделал шесть или семь глубоких глотков. «Чувак, она как будто мной вертела… И я спровоцировал ее на насилие, сказал ей меня ударить, и она ударила. Я помню, как ударил ее рукой по лицу и, кажется, у нее на носу остался след… Потом она снова на меня налетела, и потом я уже и не помню, что случилось. Помню, что минут пять был сильно пьян, а потом до меня дошло, что я веду себя агрессивно, так что я вышел из комнаты, и ее бабушка влезла между нами… К тому времени я еле на ногах стоял». Дуг на секунду замолкает, а потом говорит: «И еще. Я толкнул дверь, протиснулся мимо бабки, врезал по стене, и оставил нефиговый след…»

«Протиснулся или пробился?» – спрашивает Джимми. «Пробился. Я раскидал их в дверном проеме и пробил дыру или трещину в гипроке». Потом Дуг угрожал «разукрасить рожу» тому парню, а потом вышел из квартиры Эшли. История складывается из кусочков, она линейна только отчасти. Дуг что-то вспоминает и возвращается к моменту. Бабушка Эшли была там. Дуг удержал девушку ногой перед тем, как ударить. Выйдя из квартиры, он услышал сирены в отдалении, он знал, что это за ним, и, сгорбившись, присел на край тротуара. Он «хотел выглядеть как можно более безобидным, чтобы при аресте полицейские не применили насилие». Дуг говорит, что когда полицейские приехали, они смеялись над ним, спрашивали, не гей ли он, не нужна ли ему помощь, и не расист ли он.

Вся история занимает около десяти минут. «Можно задать уточняющий вопрос?» – спрашивает Донте. Формулировка «уточняющий» нужна, чтобы участники знали, что вопрос не враждебен.

Дуг кивает. «Когда ты говоришь “удержал ее ногой”, какую позу ты имеешь в виду? Ну то есть, что именно ты сделал?»

«Я лежал в кровати, – отвечает Дуг, – и я попытался ее от себя отодвинуть. Я это сделал ногой».

«Когда я на кого-то ставлю ногу, это физическое насилие», – говорит Донте. Дуг кивает. Джимми благодарит его за честность и потирает руки. Когда Дуг сказал, что «разукрасит рожу» другого возлюбленного Эшли – это была словесная угроза, объясняет Джимми членам группы. Он обращается к Дугу: «Можно задать уточняющий вопрос? Ты обращался к Эшли как-то еще, или только по имени?»

– По-разному.

– Как именно?

– Помню, что назвал ее шлюхой, – отвечает Дуг, – и, кажется, шалавой.

– Это очень важный компонент. Такие слова». Донте присоединяется к разговору об оскорблениях: «Слушай, чувак. Чтобы мне ее избить, мне надо, чтобы она перестала быть Эшли. Она шлюха. Ее надо переименовать, сечешь?

Джимми просит Дуга вспомнить, как в тот вечер двигалось его тело. Что он делал со своими мускулами.

– Я их напрягал, – отвечает Дуг.

– А что происходило с твоим сердцем?

– Оно колотилось.

Джимми встает и спрашивает Дуга, было ли его тело расслабленным или скованным?

«Скованным».

И тогда Джимми принимает эту позу, показывает Дугу и группе, как она выглядит со стороны. Спина слегка изогнута, кулаки сжаты, лицо ожесточилось. Одно плечо чуть выставлено вперед, вес перенесен на пятки, и кажется, что Джимми готов к внезапной атаке. Атмосфера в комнате сравнительно непринужденная и спокойная, и многих парней до глубины души потрясает этот контраст; они видят, как тело передает сигнал без единого слова.

«Вот что видит она», – говорит Джимми, не меняя позы. Он воспроизводит реакцию лимбической системы тела на угрозу. Дикое животное в опасности поведет себя так же. Донте и Джимми показывают это Дугу для наглядности. Как такую позу воспримет кто-то другой? Что почувствует, глядя на этого напряженно сжимающего кулаки человека с колотящимся сердцем?

Угрозу.

Страх.

Неприятие.

Это начало: наблюдение за телом. Язык – следующий в очереди. Кое-что сразу становится понятно. Например, замена имени сожительницы оскорблением. Но в целом язык – гораздо более тонкая материя. Он работает и на сознательном, и на бессознательном уровне. Это болезненное, долгое, подробное обсуждение. Не говори «киска». Не ругайся. Не говори «моя старушка». Не говори «шалава», «шлюха», «женщина». Используй имена собственные. Говори «спутница жизни». Поддерживай зрительный контакт с человеком или группой людей, с которыми разговариваешь. Не разваливайся на стуле. Когда описываешь случай, который привел тебя сюда, используй я-суждения и притяжательные местоимения. Жестокость не «наша», «мужская» или «общественная». Это «моя» жестокость. Твоя собственная жестокость. И ты должен нести за нее ответственность.

Это упражнение может продолжаться всё утро. Заключенные часами реконструируют событие, которое в реальной жизни могло занять всего несколько минут. Они не обязаны говорить о том инциденте, из-за которого оказались в тюрьме, хотя большинство выбирают его. Их просят подмечать каждую деталь, которую они могут вспомнить: язык тела, сердцебиение, ощущения в мышцах, тон голоса, слова, чувства, звуки и запахи. Как-то раз я сидела с группой Джимми в Сан-Бруно, и он спросил у мужчин, сколько времени проходит с момента, когда они начинают кричать на своих сожительниц, до того, как они оказываются в полицейской машине. Были разные варианты ответов: двадцать, двадцать пять минут, полчаса, час. «Нет, – сказал Джимми. – Десять минут. Бам! Такие вот дела». Несколько минут отделяют мужчину от медведя, медведя – от заключенного. Но сегодня Джимми и Дуг выполняют это упражнение менее чем за два часа.

Мы принуждаем, объясняет Джимми. Себя, своих жертв, своих детей. Это отделяет их от самих себя. Джимми говорит, что нужно быть готовым к действиям. Что осознание плюс действие равно изменение. Я вижу, как он оглядывает группу, одного мужчину за другим. «Я скажу последнюю, мать ее, вещь» – говорит Джимми, и встает. «Всю жизнь я был в курсе этого дерьма. Я отдаю себе отчет во всем, что когда-либо делал. Врал, изменял, воровал. Всю жизнь я слышал “Не продавай наркотики”. “Не будь наркоманом, не бей девок”. Мне всё время об этом говорили, но я не останавливался». Парень, устало облокотившийся на колени, выпрямляется. «Чуваки, это важно. Как захотеть обуздать свою жестокость?» Он замолкает, оглядывает лица собравшихся. «Если я закрою глаза на разрушения, которые после себя оставил, мне будет плевать»…

Этот момент перетекает во вторую историю Джимми. Самое худшее, что он сделал. Это случилось в день, когда он похитил женщину, которую любил, и чуть ее не убил. Келли Графф – бывшую сожительницу и мать его четырех детей. Они разошлись, и Джимми бесился. Келли была его женщиной. И он должен был ее вернуть. Он позвонил Келли и сказал, что хочет передать ей пятьсот долларов, так что не может ли она за ними заехать? Девушка попросила Джимми пообещать, что он ничего не выкинет. И Джимми пообещал. Это и есть принуждение. Потом, по словам Джимми, он взял в аренду грузовик U-Haul, очень-очень сильно обдолбался, и стал ждать. Он ждал, пока не увидел подъезжающую машину Келли, и когда она была совсем рядом, в нескольких сантиметрах от грузовика, дал задний ход, резко нажал на газ и с максимально возможной скоростью врезался в машину Келли, чуть не убив ее. В следующую секунду он как барс рванулся к двери легковушки и вытащил оттуда кричащую девушку. Он бросил ее в кузов грузовика, запер дверь и поехал к ее дому. Сила и контроль. Джимми обдолбался. Не спал несколько дней. Вел себя как дебил. Сегодняшний Джимми не одобряет действия тогдашнего себя. Они добрались до дома Келли, – дома, где они когда-то жили вместе, – Джимми вытащил девушку из грузовика, затащил внутрь. И всё, больше он ничего не помнит. Может быть, они ругались. Может быть, он ее избил. Джимми уверен, что пару раз ей врезал. Он точно не помнит. Потом он уснул. А когда проснулся, Келли не было в доме, и он понял, что нехило встрял. Тупой ушлепок. Как он мог заснуть? Джимми побежал в их любимую тако-забегаловку на углу, и парень-кассир сказал, что Келли чуть раньше заходила с подругой. Она была сама не своя, напугана до смерти и собиралась идти в полицию. И Джимми подался в бега.

Келли рассказывает совсем другую историю. Как-то раз Джимми пришел к ней на работу и сказал, что его бабушка умерла. Келли знала, как сильно Джимми любит свою бабушку, и поэтому поверила. Но как только они вместе вышли из офиса, ей стало ясно, что Джимми лжет. Когда они начали встречаться, Келли было шестнадцать, а Джимми – двадцать шесть. А на момент тех событий Келли исполнилось двадцать один, и у них с Джимми была общая дочь.

Келли поняла, что Джимми обманом вынудил ее выйти из офиса, и забежала обратно, поближе к охране. Тогда, по словам девушки, Джимми нашел на парковке ее машину и поджег. Машина была совсем новая, а о ситуации Келли сообщили из пожарной службы Сан-Франциско. Келли арендовала U-Haul, чтобы съехать из общей квартиры. После того, как Джимми сжег ее машину, она одолжила другую у приятельницы матери, но Джимми выследил ее и запрыгнул на пассажирское сидение, когда девушка выезжала с работы. У него был нож, и Келли помнит, как он сказал: «Что, сука, уйти решила?» Джимми долгие годы измывался над Келли. Манипулировал, принуждал, запугивал. Он всё время за ней следил, не позволял ни с кем общаться, обвинял в изменах. «Конечно, нет», – соврала Келли. «Нам просто нужен перерыв в отношениях». Девушка пыталась «успокоить его, потому что не знала, чего от него ожидать». Они вместе сели в U-Haul и доехали до общей квартиры, которая располагалась на цокольном этаже. Келли назвала ее «карцером». Девушка смогла убедить Джимми, что проголодалась, так что он ее отпустил, и она «бежала как в последний раз».

Вместе с двоюродной сестрой они немедленно пришли в полицию. Сначала ей сказали вернуться домой за ножом и принести в участок. «Я сказала: “Вы в своем уме?”». По словам Келли, в полиции никому не было до нее дела, но в конце концов они выписали ордер на арест Джимми. Тем временем Келли осталась без машины, без дома и, в скором времени, без работы (ее сократили после одиннадцатого сентября). Хуже быть просто не могло.

Как-то утром, всего через несколько дней после случая с грузовиком, Келли повезла дочь в детский сад. Джимми прятался неподалеку. По словам девушки, он заставил ее забрать дочь из сада и восемь дней держал их на мушке в номере какого-то отеля. То, что происходило в отеле, не подлежит разглашению по просьбе обоих участников.

Наконец Келли удалось найти способ сбежать. Джимми говорит, что сам сдался полиции. В моменты тяжелых потрясений память часто нас подводит. Когда Джимми рассказывал мне об этом периоде своей жизни, он помнил только, что был в бегах, прятался, боялся сирен, постоянно оглядывался. По словам Келли, он обдолбался так сильно, что у него не прекращались галлюцинации. Так что, может быть, он и вправду мало что помнит.

Но наконец Джимми поймали, и прокурор собирался предъявить ему обвинение в похищении и нападении с применением оружия, но Келли стало его жаль, и она отказалась от большей части показаний. Девушка рассказывает об этом по телефону, и мне очевидно: сейчас она не верит, что когда-то была той самой женщиной, которая отказалась от показаний. В конце концов Джимми признал вину. Его приговорили к четырем годам; по словам Келли, он отсидел чуть больше года.

Тем не менее именно тогда Джимми поступил на RSVP и узнал о том, что он сделал с собой, Келли, их общей дочерью, кругом их знакомых и остальными членами своей семьи. Джимми рассказывает группе о том, что жестокость запускает эффект домино: он травмирует Келли, а это травмирует его детей, родителей, друзей, и так далее. Жестокость – зло, которое проникает в сообщество, отравляет его и множится. Когда Донте называет Восточный Оклэнд Багдадом, я думаю, что он имеет в виду именно то же, о чем говорит Джимми. Одно насильственное действие порождает другое. И то, что жестокость идет рука об руку с жестокостью, проблем не решает. Мой бывший муж, который всю жизнь служил в армии, говорил, что проблема с оружием заключается в том, что кем бы ты ни был, пистолет в руке автоматически определяет, на чьей ты стороне. Лишает тебя нейтральности. Мне кажется, жестокость работает так же. Она разлагает не только отдельных людей, но семьи, сообщества, города, страны. Именно к этому Джимми ведет в своей истории.

Он называет себя «падальщиком» и «отморозком из трущоб». Это уличный жаргон, своего рода жесткая поэзия, заслуживающая уважения среди корешей в его тусовке. Но давайте охарактеризуем Джимми сообразно его поведению в тот день и час. Джимми был домашним террористом. Ведь именно так террористы и поступают. Они держат людей в страхе. Все эти мужчины в обоих блоках Сан-Бруно. Они – террористы среди нас; террористы, сеющие ужас, который сегодня многие люди, включая глав некоторых стран, по непонятной причине считают «частным» делом.

Джимми отсидел свой срок и незадолго до освобождения получил письмо от Келли. По словам Джимми, она написала впервые за всё время, что он провел в тюрьме. И он помнит, что письмо девушки заканчивалось предложением: «Пожалуйста, не убивай меня» (Келли говорит, что написала его в ответ на письмо Джимми, в котором он, по ее словам, отказывался платить алименты).

Рассказывая эту историю, Джимми качает головой: его тело говорит на языке раскаяния. А я думаю… Сколько их было, таких женщин? Сколько женщин молило о том же? По всему миру, на сотне разных языков, сквозь века, на протяжении человеческой истории. Пожалуйста, не убивай меня. Видите, какие женщины вежливые. Мы говорим «пожалуйста», когда молим не лишать нас жизни.

«Бедняжка», – Джимми обращается к классу, а Дуг всё еще возглавляет собравшихся. Джимми почти шепчет. «Бедная девочка. Она ходила по моим друзьям и спрашивала, убью ли я ее, когда выйду из тюрьмы». История Джимми пульсирует, заливая комнату его ужасом от содеянного и отчаянным желанием вернуться в сообщество, к которому он когда-то принадлежал.

«А сейчас она – мой лучший друг, – говорит Джимми, – я могу на нее положиться».

Келли опровергла эти слова. Она верит, что Джимми изменился, верит, что он «смог принять содеянное и знает, что поступил плохо». Она говорит, что сейчас у Джимми меньше заморочек. Возможно, сейчас он нашел свое место в жизни и по-настоящему счастлив. Но всё же. «Больше никогда в жизни я не останусь с Джимми наедине», – подытоживает девушка.

Джимми ненадолго замолкает. Здесь у всех похожие истории, и в какой-то момент каждый займет место Дуга. Джимми смотрит на Дуга. «Брат, когда ты отхлебнул виски, ты направил насилие на себя. С этого всё началось, так ведь?»

Дуг кивает, ковыряя мозоли на ладонях. «Отталкивать ее – это ведь насилие, правда? И то, что ты три раза ударил ее по лицу. И то, что пробил стену. Ты сказал парню, что разукрасишь ему рожу, так ведь? Эта угроза – словесное насилие».

Дуг кивает, осознавая контекст своих действий.

У Дуга за спиной парень с накладками на зубах записывает всё это на доску, обводя значение определенных действий. Распитие спиртного это «насилие над собой». Обзывательства – «словесное насилие». Проделывание дыр в стенах – «физическое насилие». «Могу ли я задать уточняющий вопрос? – говорит Джимми. – Когда ты впервые испытал роковой аффект?» Иными словами, впервые почувствовал угрозу своей системе взглядов на мужскую модель поведения.

В терминах ManAlive система взглядов на мужскую модель поведения – это то, как общество формирует ожидания мужчин. Во время занятий Джимми, Синклер или другой педагог часто останавливаются и просят участников привести примеры такой системы взглядов: мужчин нужно уважать, мужчинам не лгут, в их сексуальности не сомневаются. Мужчина – авторитет. От него нельзя отмахнуться. Женщины должны подчиняться мужчинам, слушаться и поддерживать их. Если мужская система ценностей ставится под сомнение, наступает момент рокового аффекта, когда жестокость – это выбор. В ManAlive это мгновение также называют моментом активации «внутреннего убийцы» и исчезновением «подлинного Я». Убийца действует тихо, в одиночку. Убийца смешивается с толпой, незаметно уничтожая людей, а потом растворяется. Убийца не берет на себя никакой ответственности.

У убийцы нет моральных устоев. Джимми объясняет Дугу, что в момент рокового аффекта тот не обращает внимание не только на свою сожительницу, но и на себя самого, свои чувства, свои желания, свое тело. Он просто реагирует на вызов, брошенный его системе убеждений. В этом конфликте заключен ответ на вопрос о том, выпускать ли жестокость на волю. Один из выпускников программы рассказал, что в такой момент он в буквальном смысле делает шаг назад, чтобы переключить мозг и тело. Иногда достаточно совсем маленького изменения, чтобы напомнить себе остановиться, выдохнуть, не обострять ситуацию.

Джимми снова спрашивает, когда Дуг впервые испытал роковой аффект.

«Когда она сказала, что всё время думает о том парне», – отвечает он.

«Плавали, знаем», – комментирует один из парней.

Донте включается в разговор. «На мой взгляд, когда ты сказал, что вы собирались остаться друзьями, это было похоже на отрицание». Дуг кивает. Он хотел сойтись с Эшли. Он отрицал свои чувства. «Когда ты говоришь, что в жизни так не напивался, мне кажется, это перенос вины. И когда ты сказал, что она сама на тебя набросилась – это тоже похоже на обвинение». Обвиняешь алкоголь. Обвиняешь ее. Винишь всех и вся, но только не себя. Дуг признает правоту Донте.

Еще двадцать минут разговор продолжается в том же ключе. Один из парней упоминает язык тела Дуга в тот момент, когда приехала полиция. Обращает внимание на то, как Дуг сидел на обочине, ждал и пытался, как он сам сказал, «выглядеть как можно более безобидным». Дугу объясняют, что это похоже на «преуменьшение». Получается, Дуг отрицал собственные чувства и свою ответственность за насилие. Он обвинял бывшую девушку и другого парня, угрожал им словесно и физически, и преуменьшал свою роль в этой ситуации, и все эти слова выражались через действия его тела.

Пожалуй, самым главным препятствием на пути RSVP и ManAlive становится то, что мужчины, которые их прошли, всё еще живут в том же самом мире, что и до программ. Ну а парни в Сан-Бруно? А им гораздо проще, чем тем, кто пытается применять принципы ненасилия во внешнем мире, где никто и ничто не изменилось в лучшую сторону. Мы с Донте говорили об этом в тот же день: его мать и бабушка видели, что он изменился, но не верили в эти изменения. Да и он сам не верил. И не существовало никакой универсальной формулы, которая помогла бы сгладить этот перекос. Только время.

Перед окончанием занятия Джимми задает всем вопрос о доверительных отношениях. О том, как их выстроить. Они поговорят об этом подробнее в другом модуле программы. Дуг говорит: «Слушать и делиться». «Слушать» значит слушать не только своих сожительниц, но и прислушиваться к собственным чувствам, собственному телу.

«Парни, мы здесь никого не осуждаем, – напоминает Джимми. – Не даем советов, не осуждаем, не высказываем мнений».

Донте благодарит Дуга за смелость, за то, что он много часов сидел во главе круга, позволяя группе незнакомцев обсуждать худшие моменты своей жизни. «Я видел выражение твоего лица. У меня было такое же, потому что я сделал больно людям, которых любил – понимаешь? Так что я хочу сказать тебе спасибо за то, что ты проделал эту работу. Я правда хочу, чтобы ты видел, как жестоко поступил с человеком, которого должен любить. Спасибо, брат».

Дуг кивает, глубоко вдыхает и выдыхает, а потом смеется, потому что наблюдал за своим телом в этот момент и осознал, что так оно выражает облегчение.

Через два месяца после групповой встречи с Дугом Донте исчез. Не отвечал на мои звонки и электронные письма. Я пробовала звонить на разные номера мобильников, оставляла сообщение за сообщением. Тишина. Наконец, после нескольких месяцев неудачных попыток мне удалось связаться с человеком из Community Works. Оказалось, что Донте поймали в машине с пистолетом, который принадлежал водителю, и парня снова арестовали. Согласно положениям условного освобождения, Донте был обязан не приближаться ни к какому оружию – своему, чужому, любому. Кроме того, у него в кармане нашли немного крэка. И парня отправили в тюрьму, где он ждал наказания. Ему назначили государственного защитника. Я много раз звонила этому человеку, написала ему несколько писем, но он не отвечал на просьбы об интервью. Донте грозило до четырнадцати лет лишения свободы. Или, если очень повезет, то всего год.

Время, которое он хотел наверстать, колледж, работа в Community Works, шанс заново построить жизнь… Что Донте думает об этом сейчас? Донте был молодым афроамериканцем перед лицом системы, которая таким, как он, поблажек не делает. У него нешуточное уголовное прошлое и нет денег на хорошего адвоката. Я понимала, что у парня нет шансов. Теперь из него получится еще один обреченный жить по знакомому сценарию жестокий мужчина, – ведь с силой, которая им управляет, не справиться в одиночку. Насколько я могу судить, Донте был честен со мной. Он не притворялся хорошим. Он знал, что облажался. И он говорил мне, что в Сан-Франциско не прожить на стажерскую зарплату. По истечению права на социальное жилье парень планировал переехать обратно в дом матери, расположенный в самом центре района, в котором много лет назад он ступил на скользкую дорожку. Донте собирался переехать не потому, что хотел, но из-за того, что у него не было другого выбора. Конечно, – крутилось у меня в голове, – конечно, у него был с собой крэк. А что еще ему оставалось? Работа, комендантский час в семь вечера. Community Works, Джимми Эспиноза и RSVP делали для Донте Льюиса всё, что было в их силах, но они боролись с теми же системами. Это системы с иными приоритетами, укоренившимся расизмом и сексизмом, ограниченными ресурсами и безграничными нуждами.

Я хотела поговорить с Донте, но у меня не было номеров его матери и бабушки, а связаться с ним по телефону лично было невозможно. Но как-то вечером зазвонил мой мобильный. Исправительная колония Этуотер. На линии заключенный, просит меня оплатить звонок. Так, пятнадцатиминутными отрезками, Донте рассказал мне свою историю.

Примерно в полночь Донте нужно было, чтобы кто-то подбросил его домой. Он съехал из социального жилья и жил с матерью и бабушкой в Восточном Оклэнде. За Донте заехал «отец ребенка» его сестры. Водитель был пьян, но Донте всё равно решил поехать с ним. В последнее время новая девушка Донте была недовольна тем, что им приходится жить с его матерью, но что он мог сделать? Зарплаты было недостаточно, чтобы выжить в Сан-Франциско. Но он пытался не сорваться, остаться на программе, держаться на плаву и не сбиваться с курса. Босс говорил Донте не связываться ни с кем, кто может втянуть его в неприятности. В ответ парень заверял, что с ним всё в порядке. У него всё под контролем.

Донте думал, что улучшит свое финансовое положение, если пару раз поднимет наличных на продаже крэка. Ничего серьезного. Ничего такого, из-за чего можно слететь с программы. В ту ночь у него в кармане был небольшой мешочек. С точки зрения Донте, другого способа съехать от матери в ближайшее время просто не было. Ему уже двадцать восемь. В таком возрасте с родителями не живут.

У водителя с собой была травка. Вскоре после того, как Донте сел в машину, сзади раздался звук сирен, но вместо того, чтобы остановиться, водитель резко повернул, проехал два квартала и врезался в стену. Донте утверждает, что после этого ничего не помнит. Он очнулся в больнице с разбитым лицом. По-видимому, подушка безопасности не сработала. В отделении для подушки безопасности полицейские обнаружили спрятанный Глок. Пистолет принадлежал не Донте. Он утверждал, что даже и не знал о наличии этого оружия. После аварии в салоне обнаружили магазин и несколько перекатывающихся гильз. У Донте брызнула кровь. Он не знал, куда попали брызги, но предполагал, что по всей машине, потому что, как он увидел позже, вся его рубашка спереди была запачкана кровью.

Авария ничего не значила. Наркотики – проблема чуть поважнее. Но всё это меркло на фоне пистолета. Находясь в непосредственной близости к оружию, Донте нарушил условия досрочного освобождения, а за такое автоматически попадают в тюрьму на два года. Более того, если на пистолете, магазине или гильзах обнаружили бы его ДНК – допустим, от разбрызгавшейся крови – Донте грозило в лучшем случае четыре года, а в худшем – гораздо больше, в зависимости от решения присяжных. Начальник Донте из Community Works написал ему характеристику. Он хотел обратиться за характеристиками и к другим членам организации. Но адвокат сказал, что это только разозлит судью.

Тем вечером по телефону Донте сказал мне: «Дело в том, что они меня уже знают. Они все меня уже знают». Судья, инспектора по УДО, и, возможно, даже полицейские. И даже если они его не знали, то судили по криминальному прошлому. «Они знают меня прошлого, того, кем я был раньше. И они ни за что не изменят свое мнение».

Дело Донте так и не дошло до суда. Он, как и многие в его положении, признал вину. Молодой. Чернокожий. На мели. С уголовным прошлым. Донте приговорили к шести годам, и в этот раз он отправился не в маленькую уютную окружную тюрьму с колледжем, восстановительным правосудием и арт-терапией. Нет, это была федеральная тюрьма. Сначала Этуотер, а потом, когда Донте отсидел половину срока, его перевезли через всю страну в федеральную тюрьму на границе Пенсильвании и Нью-Йорка, за тысячи и тысячи километров от людей, которых он знал, и мест, в которых бывал.

Потом я попыталась связаться с Джимми, но и он куда-то пропал.

Хорошо маскируются

Примерно в то же время, когда Хэмиш Синклер искал ответ на фундаментальный вопрос о том, почему мужчины друг друга избивают, бостонский общественник по имени Дэвид Адамс проводил ежемесячную встречу, которую сам называет «70-е в кубе»: на таких встречах участники собирались в бостонском общественном центре и вместе работали над осознанностью, держались за руки и пели духовные песни. Как-то раз к Адамсу подошли женщины, его друзья по сообществу, которые основали группу поддержки женщин, подвергающихся насилию в семье. Они попросили Адамса о помощи. Одно дело, говорили они, помогать жертвам побоев, оказывать им поддержку всем сообществом; но как быть с мужчинами, которые совершают насилие? Почему их нельзя остановить? Женщины полагали, что помощь абьюзерам – не в их компетенции, и просили Адамса включиться в работу. Тогда еще не было ManAlive Синклера. Не было исследований о том, каким образом решать проблему рукоприкладства. Те женщины и Адамс оказались первопроходцами своего дела; до принятия Закона об искоренении насилия в отношении женщин оставалось еще несколько десятилетий.

Первое собрание провели в квартире Адамса. Пригласили пострадавших женщин, чтобы обсудить, как насилие повлияло на них и их детей. В то время Адамс еще не знал, что такие встречи подпадают под категорию программ по профилактике рукоприкладства, и на самом деле он занимается чем-то вроде восстановительного правосудия. У них не было ни плана, ни протокола, ни списка рекомендованных методов. Адамс и коллеги учились в процессе. «Мы были такими наивными, – говорит Адамс, – думали: скажем им, что это неправильно, [и они остановятся]».

Работа тех лет вдохновила Адамса на написание диссертации. В своем исследовании он стремился конкретизировать контекст насилия, и для этого сравнивал семьи, в которых происходило насилие с теми, где всё было в порядке. Адамс вырос в семье с жестоким отцом и на личном опыте знал, как насилие разрушает семью. В своей докторской диссертации он проанализировал распределение обязанностей по дому и присмотру за детьми в семьях, в которых присутствовало домашнее насилие, и тех, где его не было. В результате исследования Адамс ожидал подтвердить гипотезу о том, что абьюзеры гораздо меньше занимаются вышеперечисленными делами. Дэвид был несказанно удивлен, когда оказалось, что в обоих случаях мужчины выполняли одинаковое количеств работы по дому – 21 %[85]. Различие между группами состояло в том, что нормальные мужчины знали, что их ценят, а сами отдавали должное двойной работе своих жен, в то время как агрессоры говорили что-то вроде «Я делаю больше, чем другие мужчины, но разве она это ценит?» Согласно исследованиям Адамса, абьюзеры полагали, что их «не ценят за то, что они делают, в отличие от жен». В то время как нормальные мужчины «говорили примерно следующее: “Мне повезло. Моя жена так много делает”. И это признание много значило для их жен». Абьюзеры также гораздо критичнее относились к тому, как их жены вели хозяйство.

И тогда Адамс понял, что нарциссическое расстройство личности агрессоров не позволяло им видеть, как их поведение влияет на жертв. По словам Адамса: «Они смотрят на все сквозь призму собственного нарциссизма».

Дэвид Адамс, как и Хэмиш Синклер, кажется физическим воплощением географии и культуры родных ему мест. Он держится более строго, выбирает слова. Он серьезный, неразговорчивый и не такой задорно-дерзкий в общении с мужчинами, которые приходят на его семинары. У него седоватые кудрявые волосы, усы и, как у многих социальных работников, – своя детская травма. Жестокий, эмоционально незрелый отец. Мать, которая смотрела на это сквозь пальцы. Самое первое воспоминание Адамса восходит к тому времени, когда ему было четыре, и бабушка со стороны матери привела его к гранитному карьеру, где работал отец. По словам Адамса, бабушка ненавидела отца, а он отвечал ей взаимностью. В тот день маленький Адамс стоял на краю карьера вместе с бабушкой, и она указала на одну из крохотных точек – мужчин, работающих глубоко внизу – и сказала: «Вон он, твой папа». Адамс не согласился, сказав, что папа гораздо больше. Просто невозможно, чтобы он был этой крохотной песчинкой размером с муравья, если смотреть с такого ракурса. Но со временем Адамс понял, каким маленьким был его отец. А еще он понял, что не должен быть на него похожим. Это был самый долгий и важный урок в его жизни. Урок, который сегодня Адамс называет подарком своей бабушки. Вырастая, мальчик избрал для себя миссию – отличаться от отца как можно больше. Отец не воспринимал образование всерьез и считал, что мальчики должны быть грубыми. Адамс двадцать лет корпел над книгами, пока образование, которое так презирал отец, не позволило ему вырваться. «Дети понимают всё буквально, – говорит Адамс, – и то, что я не обязан быть как он, стало для меня открытием».

По прошествии времени Адамс создал программу, широко известную как первая программа профилактики насилия – Emerge – программа контроля над агрессивным поведением. Дулут и Emerge – две программы, которые особенно часто копируют по стране. Программа длится сорок недель и охватывает широкий спектр тем: от последствий насилия для членов семьи до ревности и здорового общения. Кроме того, несколько лет назад Emerge начала проводить тренинги для родителей. Адам говорит, что никто не хочет, чтобы его называли «агрессором», и поэтому Emerge перефразировали некоторые формулировки, описывающие программу. Сейчас около 30 % участников приходят по собственному желанию, а остальных обязывает суд (по стране в подобных программах добровольно участвуют всего пять процентов мужчин).

Программы Хэмиша и Адамса объединяет важный фактор: они обе зародились благодаря тому, что женщины, феминистки, побудили общественников к действию, рассказали им, что нуждаются в мужской поддержке. Они хотели, чтобы эта борьба стала общей.

Как-то раз Адамс рассказал мне историю женщины, которая принесла на встречу группы записи разговоров со своим мужем-агрессором. На записи мужчина говорил примерно такие вещи: «Я безумно тебя люблю, поэтому мне рвет крышу, и я слетаю с катушек». Впервые Адамс услышал и понял, какими хорошими манипуляторами могут быть абьюзеры. Как они романтизируют свою жестокость и ревность. Любимое оправдание: «Я так тебя люблю, что становлюсь таким из-за тебя». Рационализация: «Я бы не сделал X, если бы не твое Y». Обвинение и отрицание. Адамс и другие исследователи описали сценарий подобных высказываний. Абьюзеры преуменьшают жестокость, рационализируют свое агрессивное поведение и обвиняют жертву. И это работает. Триада одного цикла: преуменьшение, рационализация, обвинения. А потом наступает раскаяние. Проникновенные слезные извинения, обещания вести себя лучше, обожание и признания в любви. Поразительно, но все агрессоры следуют этому сценарию.

Как-то утром я сидела на слушании по бытовому насилию в суде Кливленда, и в одном деле обвиняемый постоянными звонками жертве нарушил запрет на контакты. Выяснилось, что он позвонил ей более четырехсот раз за три недели. Она отвечала примерно в 20 % случаев. Обвинитель – Джоан Баскон – включил для суда небольшую подборку записанных звонков, пока обвиняемый с обритой головой и в зеленой тюремной униформе, усмехаясь, стоял перед судьей Мишель Эрли. Вот кое-что из того, что агрессор говорил жертве:

«Дай мне только один шанс. Только один. Ведь из-за этого я теперь в тюрьме. Эта херня того не стоит».

«Ты всё преувеличиваешь. Да я просто шутковал. Я не пытался тебя убить… Почему ты всё время наезжаешь на меня, а не помогаешь мне отсюда выбраться? И почему не извиняешься за то, что не ночевала дома?»

«Сука, я тебя люблю, хотя и не хочу этого, я охеренно страдаю из-за тебя. Зачем ты так со мной?»

«Я не должен ничего объяснять… Это из-за тебя я в тюрьме, я от тебя в жизни добра не видел. Не шлешь ни писем, ни фоток. Мне насрать, говори в суде что хочешь. Не жди от меня звонков».

«Не приходи в суд. Тебе наговорят про меня, скажи им, чтоб валили. Они все врут. Скажи им, что отзовешь заявление. Не давай прокурору заманить себя в суд».

«Ничего не подписывай. Не открывай им дверь… Я тебе доверяю. Не думаю, что ты что-то сделаешь. Ты ж не дура».

«Давай пойдем уже распишемся. Я верю в брак. Эт священный союз, мать его… Вот только выберусь отсюда. За тобой следят мои кореша».

Обвинения, преуменьшение, рационализация, извинения и обещания: всё это здесь, в его словах. Принуждение, манипуляция, эмоциональные и словесные оскорбления, угрозы, унижение человеческого достоинства. Попытки заставить жертву поверить, что агрессор сильнее системы, что он знает больше, чем система. В тот день эти записи слушали больше часа, было сказано в разы больше, чем я включила в книгу. Тогда я снова заметила важную деталь: обвиняемый ни разу не назвал жертву по имени.

За последние двадцать лет число программ контроля над агрессивным поведением вроде Emerge и ManAlive значительно увеличилось; сейчас их более пятнадцати тысяч по всей стране. Они направлены на то, чтобы остановить физическое насилие и запугивание, но существуют и более специализированные программы, которые помогают абьюзерам распознать деструктивные модели поведения, понять, какой вред они наносят, развить эмпатию к партнерам и узнать больше об эмоциональном интеллекте. Но их методы значительно варьируются. Мнение о том, что эти программы – лишняя трата денег, достаточно распространено, и особенно среди служителей закона, что чрезвычайно расстраивает Адамса. В разных штатах программы аттестуют по-разному. Отличаются и постановления суда. И учебные планы. И уровень подготовки куратора групп. И длительность. Это совсем новая область социального воздействия, которая все еще не встала на ноги. Часто бывает и так, что судьи не знают разницы между программами контроля над агрессивным поведением и курсами управления гневом, так что какой-нибудь судья может отправить правонарушителя на курсы управления гневом даже в районе, где есть множество программ контроля рукоприкладства. По словам Адамса, тот факт, что только 55 % мужчин, которые проходят обучение Emerge, успешно завершают программу – знак ее сложности и эффективности[86]. «Я не доверяю программам, у которых высокий процент выпускников. Это как с плохими школами. Там кто угодно получит диплом».

Если среднестатистическая жертва уходит от абьюзера на седьмой или восьмой раз, почему мы ожидаем, что преступники исправятся с первого же раза? По словам Адамса, многие из исследований эффективности засчитывают результаты всех преступников – и тех, кто вылетел с программы, и тех, кто ее закончил – одинаково. Но очевидно, что у тех, кто заканчивает программу, совсем другой результат. Чем дольше участники остаются на программе, тем вероятнее наступление долговременных изменений. По словам Адамса, о результатах нельзя судить в рамках парадигмы «все или ничего». Книга Эдварда Гондолфа «Будущее программ профилактики рукоприкладства», в которой рассматривается текущая ситуация по мерам вмешательства в случае нанесения побоев в семье, по сути, разъясняет, что мы всё еще находимся на ранней стадии учреждения подобных программ; автор предупреждает, что не стоит зацикливаться на идее прогнозирования оценки риска: «Программы профилактики рукоприкладства и вся система уголовного правосудия стоит перед сложным вопросом: как выявить особо опасных мужчин… Таким образом, произошел сдвиг от прогнозирования к непрерывному управлению рисками, которое предполагает периодическую оценку, обеспечение контроля и анализ профилактических мер в рабочем порядке»[87].

Управление гневом часто отождествляют с профилактикой рукоприкладства, как будто они взаимозаменяемы. Суды по стране действительно всё еще обязывают абьюзеров посещать курсы управления гневом, как это произошло с Рэем Райсом в 2014 году. После того, как он в лифте ударил свою девушку, нынешнюю супругу, так сильно, что она потеряла сознание, судья в Нью-Джерси снял обвинения в домашнем насилии и отправил футболиста на курсы управления гневом[88]. Такие развязки указывают на глубокое непонимание природы насилия. Несмотря на многочисленные обещания, национальная футбольная лига (НФЛ) практически не продвинулась в решении вопроса домашнего насилия. Осенью 2017 года в отношении по меньшей мере полдюжины новых игроков были выдвинуты обвинения в домашнем насилии, но с ними все равно подписали контракты. Согласно сведениям, полученным от Деборы Эпштейн, профессора права Джорджтаунского университета, которая в 2018 году оставила свой пост в НФЛ в знак протеста против равнодушия лиги к проблеме, на момент написания этой книги НФЛ всё еще не ввела ни одного из изменений, предложенных сформированной после скандала с Рэем Райсом комиссией[89]. Оценка 190 программ профилактики рукоприкладства от 2008 года показала, что большинство участников не продемонстрировало существенного уровня гнева, и лишь у небольшого процента этот уровень оказался необычно высоким[90].

Группа Адамса и ей подобные обычно предоставляют судам информацию о законопослушности абьюзера и о том, искренно ли его желание измениться. Совместно с инспекторами по УДО они составляют ежемесячный отчет по каждому нарушителю и регулярно общаются с жертвами, делясь сведениями об участии преступника в деятельности группы. Откровенно говоря, один из наиболее полезных принципов любой группы по профилактике рукоприкладства – это подотчетность сотрудникам административного надзора, суду и жертвам. «Мы – глаза и уши суда, – говорит Адамс, – жертва принимает решение о том, остаться или уйти; ей полезно получить от нас информацию о том, продолжает ли абьюзер винить во всем ее».

Как-то вечером я посетила занятие в Emerge. Они проходят в подвальном помещении конференц-зала в Кембридже, под Бостоном. Это не Кембридж Гарвардского университета с его красным кирпичом и зелеными насаждениями, а менее изысканный, индустриальный Кембридж рабочего класса с приземистыми, серыми зданиями.

Семеро мужчин заходят один за другим, рассаживаются на складных стульях, перебрасываются неуклюжими шутками. Это люди разного возраста, расы и достатка, хотя среди них и нет неблагополучных жителей бедных районов, с которыми я затем познакомлюсь в Сан-Бруно. Один мужчина в костюме и галстуке явственно пахнет одеколоном. У другого на джинсах следы шпатлевки. Я впервые пришла на занятия группы правонарушителей и еще не знаю о программе ManAlive и не знакома с Хэмишем Синклером. К тому времени я уже много лет беседовала с жертвами насилия, но никогда не общалась с его зачинщиками. В моей голове абьюзер до сих пор выглядел как гневоголик, монстр, человек, очевидная агрессия которого не поддается контролю. Человек, при взгляде на которого сразу ясно – это «плохой парень». Не исключено, что я даже руководствовалась убеждением о том, будто мои инстинкты незамедлительно сообщат мне о приближении такого мужчины. Вот почему я сразу же замечаю, и на меня накатывает волна тревоги, какими неправдоподобно нормальными кажутся все эти преступники. Как компания парней, с которыми я бы сходила в бар. Такие обаятельные. Смешные, компанейские, скромные, вспыльчивые. Симпатичные и не очень. Стильные и не слишком. Это обычные люди. По словам Адамса, среди особенностей домашнего насилия фигурирует ложная идея о том, что абьюзеры всегда обозлены; на деле всё иначе: злость таких мужчин адресна и обращена на собственную спутницу жизни или ее ближайших родственников. И поэтому друзья и знакомые абьюзеров часто удивляются, узнав, что те совершили какое-то действие насильственного характера. «Удивительнее всего то, что абьюзеры кажутся такими славными парнями, – рассказывает Адамс, – среднестатистический агрессор отлично располагает к себе». По мнению Адамса, в этом-то и заключается суть дела: мы ожидаем увидеть когти и хвосты, а нам демонстрируют обаяние и учтивость. Именно так абьюзеры и привлекают жертв. «Мы ищем гневоголика, – продолжает Адамс, – но только четверть агрессоров подходит под это определение. Вместо этого перед нами предстает негибкая личность. Косный человек, который делит мир на черное и белое».

В вечер моего визита Адамс выясняет, как участники относятся к своим родителям и, в особенности, к отцам. Отец одного из мужчин заведовал бакалаврской образовательной программой в престижном университете. Отец другого, по словам сына, был сексуальным маньяком и наркоманом. Пятеро из семи присутствующих мужчин видели, как их отцы жестоко обращались с женщинами. В отличие от RSVP и многих (пожалуй, большинства) программ профилактики рукоприкладства Emerge всегда приглашает педагога-женщину, которая участвует в организации встреч. Для этого есть две причины: во-первых, команда, состоящая из мужчины и женщины, которые работают на равных, становится ролевой моделью для членов группы. Во-вторых, еще на этапе становления программы Адамс заметил, что участники редко выказывают поведение, отражающее их позицию в отношении женщин, не перебивают, не ставят под сомнение их идеи и не игнорируют их, а если такое все-таки происходит, педагог немедленно обращает на это внимание группы. Адамс просит семерых участников оценить, к какой группе они бы отнесли своих отцов: «хороший», «плохой» или «по ситуации». Только один из семи мужчин называет отца «плохим». При этом они делятся историями об отцах-алкоголиках, отцах, избивавших матерей в кровь, о том, как их самих в детстве пороли ремнем. А я сижу и слушаю, не понимая, как они не видят, что они сами или их матери были жертвами отцов. Тогда я особенно остро ощутила вопиющую разницу женского и мужского восприятия мира. Конечно, я и сама испытывала нечто подобное в моменты общения с бывшим мужем – помню, как много раз, когда он утверждал, что я его не слушаю, а я отвечала, что на самом деле слушаю. Просто не разделяю его точку зрения. Но когда я сидела в том зале, конкретная иллюстрация этой абстрактной идеи заставила меня поежиться; возможно, потому что я была наблюдателем, который смотрит на жизни этих мужчин снаружи и не пытается спорить о чем-то с опорой на личный опыт. Помню свои мысли в тот момент: удивительно, как людям удается сохранять брак так долго.

Несколько раз Адамсу приходится напоминать участникам, что отца можно любить, но при этом относиться к нему критично. Мужчины снова и снова говорят о том, как их матери провоцировали отцов.

Позже я обсуждаю это с Адамсом, и он нисколько не удивлен тем, что мужчины контекстуализируют и оправдывают жестокость отцов, при этом демонизируя матерей. «Всё так и происходит, – объясняет Адамс, – они переняли поведение эгоистичного отца-нарцисса… [но] мы не читаем нотаций. Мы даем этим мужчинам информацию и надеемся, что со временем эти знания их изменят».

На следующий день я обедаю с одним из участников группы Адамса. Мы приехали в местную бургерную на его грузовике; он открывает передо мной двери, и, убедившись, что ресторан мне нравится, предлагает заказать первой. Иначе говоря, он вежлив и обходителен. Лицо парня покрыто веснушками, на голове – низко посаженная бейсбольная кепка. Хотя я знаю, что ему под тридцать, выглядит он очень молодо, как будто начал бриться только неделю назад. Пройти программу Адамса его обязал суд, и он признался, что прошлым вечером на встрече соврал, что не пил алкоголь, а значит нарушил условия УДО. Он преуменьшил преступление, которое совершил в отношении своей бывшей сожительницы, сказав мне, что хоть и душил ее практически до потери сознания, но сделал это всего один раз, после того, как она сама на него напала и поцарапала. По его мнению, они оба несли ответственность за жестокость в отношении друг друга, но только его обязали за это расплачиваться. Он не понимал, что царапины не идут в сравнение со смертельной опасностью удушения, и поэтому рассматривал свое поведение как равноценную реакцию, баш на баш. После я узнала, что этот мужчина так и не закончил программу; он переехал куда-то на запад и, вероятно, увез свои убеждения с собой. Но, может быть, я ошибаюсь. Может быть, что-то осталось с ним после посещения этих курсов, хотя программу он и не завершил. Мы уже заканчивали обедать, когда он сказал, что после того, как ему удалось преодолеть первоначальную враждебность к группе, программа изменила его в лучшую сторону. «Когда обнаруживаешь себя в такой группе, врать себе по поводу принятых решений уже невозможно», – сказал он. «На этом этапе жизни я больше не могу сказать себе, что не такой уж я и плохой парень».

Когда Адамс только начал изучать подходы к изменению поведения агрессивных мужчин, и еще до того, как он проследил связь с нарциссизмом, практически все исследования 1960-х и 70-х годов винили в бытовом насилии женщин-манипуляторов, которые провоцировали мужей. Точка зрения, что жертва сама провоцирует агрессию в свой адрес, до сих пор широко распространена. В начале 1980-х защитница прав жертв домашнего насилия из Миннесоты по имени Эллен Пенс создала «Колесо власти и контроля»[91]. Это колесо выделяет восемь способов, при помощи которых агрессор поддерживает власть и контроль над жертвой: страх, эмоциональное насилие, изоляция, отрицание и обвинение, использование детей, запугивание, финансовый контроль, грубая сила и словесные угрозы. Правозащитники подчеркивают, что абьюзеры не ищут власти и контроля сознательно. Вместо этого, они говорят примерно такие вещи: «Я просто хочу, чтобы она была милой [покорной и угодливой], и каждый вечер в шесть подавала ужин». Или: «Я просто хочу, чтобы она убирала дома и присматривала за детьми». Или: «Да я несильно ее толкнул. Она преувеличивает». Или: «Я бы не разбил тарелку, если бы она не заорала». Всё это – вариации на одну и ту же тему (позже Джимми Эспиноза будет рассказывать группе мужчин о том, как важно отслеживать в собственной речи слова вроде «просто», «если» и «но» – это кажется мне достойным обобщением).

Как и Синклер, Адамс верит, что мужчина принимает решение быть жестоким. В 2002 году, совместно с содиректором Emerge Сьюзан Кайотт, Адамс написал статью о пресечении и профилактике рукоприкладства, в которой, в частности, говорит следующее: «Многие агрессоры всегда или почти всегда в состоянии построить уважительные отношения вне семьи; это указывает на то, что они уже знают, как практиковать уважительное отношение к другим, если им это необходимо».

По мнению Адамса, именно в крайних проявлениях нарциссизма кроется ключ к пониманию агрессоров, и хотя мы можем считать нарциссов эксцентричными маргиналами, которые не смолкая говорят только о себе, на деле они часто оказываются работоспособными, харизматичными и успешными. «Нарциссы среди нас, – говорит Адамс, – и они хорошо маскируются». По словам Адамса, таких людей непросто распознать, потому что они мастерски владеют навыками работы с людьми, а «мы живем во всё более нарциссическом мире. Мы превозносим успех больше, чем что бы то ни было». Адамс указывает на «харизматичных нарциссов, которых все боготворят». Такие люди часто оказываются интеллигентными агрессорами, которые при помощи денег и связей могут ускользнуть от судебной и правоохранительной систем. Для таких мужчин нет ничего важнее статуса и репутации. Адамс и другие исследователи, с которыми я беседовала, часто рассказывают о коллективном представлении о преступниках, и особенно убийцах; мы склонны представлять себе гневоголиков, хотя в реальности эти люди неотличимы от среднестатистических граждан. По словам Адамса, типичный агрессор «внушает больше симпатии, чем его жертва, потому что домашнее насилие влияет на жертв гораздо больше, чем на абьюзеров. Абьюзеры, в отличие от жертв, не страдают бессонницей. Не теряют работу; у них не отбирают детей». Более того, агрессоры часто считают себя своего рода спасителями. «Им кажется, что они спасают женщину, попавшую в беду. Это еще одно проявление нарциссизма… А в ответ они хотят получить бесконечный поток благодарности». И наоборот: «Многие жертвы не вызывают симпатии, кажутся жалкими и неадекватными. Ведь именно в такое состояние нарцисс и стремится привести свою жертву: “Я сделаю так, что ты будешь никому не нужна ”».

В жизни жертв царит беспорядок. Они часто злоупотребляют алкоголем и наркотиками или живут в крайней нищете. Многие в детстве перенесли травмирующий опыт и подвергались насилию. Такие дела особенно сложны для рассмотрения, и не в последнюю очередь потому, что жертвы могут быть ненадежными свидетелями. «Вот почему абьюзерам так часто удается обмануть систему», – рассказывает один правозащитник жертв домашнего насилия. «Они такие обаятельные, а жертвы производят очень негативное впечатление». Несколько лет назад детектив по имени Роберт Уайл рассказал мне, как понял, что «большинство [жертв], которых мы приведем в суд, – люди с множеством психических проблем, и чтобы посадить ублюдков, которые их избивали, мы должны поработать над тем, чтобы жертвы вызывали симпатию. И кому нельзя произносить ни слова? Абьюзеру. Он просто присутствует на заседании».

Эти слова напомнили мне историю одной женщины, с которой я познакомилась, когда она только-только начала выстраивать свою жизнь после многолетних издевательств со стороны мужа. Невозможно в двух словах передать, как насилие медленно разрушает личность, как часто выжившие рассказывают, что эмоциональное насилие было гораздо нестерпимее физического. И действительно, книга Гондолфа описывает домашнее насилие как процесс, а не как единичный случай, но при этом система уголовного правосудия рассматривает именно случаи, а не процессы. У той женщины был опыт социальной работы, и я провела много часов, слушая ее рассказ о том, как ее стачивала, сводила на нет жестокость мужа. Первый случай был таким неожиданным и странным, что ей и в голову не пришло, будто подобное может повториться. Они с мужем шли по оживленной улице Манхеттена и о чем-то спорили, и тут он внезапно наклонился и укусил ее за щеку так сильно, что на лице много дней оставался синяк и следы зубов. После этого муж повел ее в аптеку, чтобы купить косметику и замазать следы. Как и все абьюзеры, он утверждал, что глубоко сожалеет. Что он в ужасе от того, что наделал. Он плакал. Извинялся. Обещал. «Я всё равно сказала ему, что это неприемлемо, – рассказывает жертва, – но это было до того, как он сломал меня, и у меня не осталось сил ни на что, кроме выживания». Муж продолжил издевательства, которые год за годом становились всё изощреннее. Он кидал шарики для гольфа в лобовое стекло, когда она ехала по шоссе, или накидывал ей на голову одеяло и душил. К тому времени, когда всё зашло настолько далеко, что она боялась за свою жизнь, муж мог сам пойти в магазин, купить косметику, которая была нужна, чтобы скрыть следы побоев, и передать жене без всяких извинений. По словам женщины, к тому времени она была настолько забита, что больше не ощущала себя человеком: просто мешком с костями, у которого нет сил, нет свободы выбора. Она просто медленно, болезненно сползала в беспамятство. И в то же время ей казалось, что если только ей удастся помочь ему взглянуть на себя ее глазами, то он изменится, станет человеком, которым он, по ее мнению, мог бы быть. Это стандартная история. Женщинам неустанно дают понять, что мы – хранительницы эмоциональной жизни и здоровья семьи, что ответственность за изменение мужчины лежит на нас. «Мне сложно описать, что произошло со мной… Часть меня как будто умерла, а потом другая часть словно бы загорелась идеей о том, что моя любовь излечит нас обоих, – рассказывает женщина, – но мне нужно было перестать любить себя и отдать всю любовь ему». Иными словами, его нарциссизм не позволял ей заботиться о себе.

Она стыдилась того, во что превратились ее жизнь и брак. Стыд был так силен, что она долгое время никому не рассказывала о происходящем. «В конце концов, – рассуждала она, – у меня есть перспективная работа и степень магистра; феминизм учил меня быть умнее. Я не нищая. У меня есть образование. Я принадлежу к среднему классу. Я – белая женщина либеральных взглядов, блондинка с длинными волосами и белозубой калифорнийской улыбкой». И всё же она оказалась в этой ситуации, рядом с мужчиной, который уничтожил в ней человека. «Наверное, эти издевательства – отчасти моя вина», – думала она. У него посттравматическое расстройство. Ей нужно быть терпеливее. Он сражался за свою страну, участвовал в войнах за границей. И за это она у него в долгу. Разве весь мир не ополчился против него? Разве она – не единственное, что у него осталось? Разве она не давала клятву? Любовь, уважение, болезнь, здравие, бедность, богатство. Ее долг – остаться, и помочь ему прозреть, чтобы он смог излечиться от своей боли. Она и представить не может, через что он прошел. Где ее сочувствие? Ее терпение? Она думала, что когда-нибудь и как-нибудь ему станет лучше, он перестанет издеваться над ней, и всё будет в порядке.

Но как-то утром она проснулась и сбежала. И ее дело оказалось настолько вопиющим, что программа защиты свидетелей скрывала ее адрес, почту ей доставляли частным курьером, а на окнах и дверях ее нового дома установили камеры наблюдения. На то, чтобы прийти в норму, у нее ушли годы. Ее мужа обязали носить электронный браслет с GPS-трекером, ему вынесли пожизненный запрет на приближение, предписав не въезжать не только в город, но даже в округ, где она жила и работала. Он отсидел свой срок. И наконец, через несколько лет, после того как она ушла, она решилась сделать что-то, что любила когда-то давным-давно: выйти на пробежку. На улицу. На свежий воздух. И тогда она поняла, что теперь свободна по-настоящему.

Навязчивость необъяснимого

Как-то раз Патрик О'Хэнлон и его жена Дон не спали до самого утра. Их дочь Эйприл уже давно заснула. О'Хэнлона много месяцев мучала хроническая депрессия, и он иногда спал в комнате Эйприл, а ее отправлял к матери. Патрику это казалось унизительным, но он постоянно просыпался: ему мешал и храп Дон, и стесненные жилищные условия, и стресс, связанный с работой. Дорога на работу занимала много времени, и часто он уставал так сильно, что засыпал в поезде. Один раз Дон нашла его спящим в кладовке.

Примерно за год до этого О'Хэнлон вышел на пенсию и тяжело переживал произошедшие изменения. Лишь немногие знали о его сложностях – Дон, Эйприл, его мать и его начальник. Но никто и не подозревал, насколько всё плохо. У Патрика была тяжелая депрессия, как оказалось позже, клиническая, и он начал слышать голоса, которые говорили ему, что «выхода нет» и он должен «со всем покончить»[92]. О'Хэнлон избегал мест, в которых могла возникнуть необходимость общаться с незнакомыми людьми, например, лифтов. Он несколько раз проверял прочность перил в жилом комплексе, где временно проживал с семьей, чтобы убедится, что они выдержат, если он на них повесится. Он воображал, как спрыгивает с большой высоты, въезжает в стены, сворачивает на встречную полосу. Прятал таблетки, вместо того чтобы принимать. Неделю за неделей Дон звонила свекрови и говорила, что боится за мужа; Элис О'Хэнлон забеспокоилась, что сын может себе навредить, и стала звонить ему всё чаще.

Близкие переживали, что Патрик наложит на себя руки. Никто и не подозревал, насколько остры его страдания, пока как-то вечером Патрик О'Хэнлон не зашел в комнату к своей дочери и не задушил ее, сказав, что «отправляет ее к Иисусу». Она не сопротивлялась. Потом Патрик пошел в спальню и нанес жене несколько ударов тяжелым предметом, а затем задушил и ее. После этого он несколько часов ездил по городу; остановился у круглосуточного минимаркета. И еще раз, чтобы купить веревку. И наконец, чтобы позвонить пастору и рассказать о том, что сделал.

С юридической точки зрения фамилицид или уничтожение семьи предполагает убийство интимного партнера и по крайней мере одного ребенка (некоторые исследователи называют фамилицидом убийство всей семьи). Бесспорно, это редкое преступление, которое практически не рассматривается социологами. Я нашла всего несколько исследователей, которые хотя бы затронули эту тему в опубликованных трудах. Один из них назвал фамилицид «малозначительным аспектом» исследований проблемы насилия.

Первые упоминания о фамилициде в Соединенных Штатах Америки датируются серединой восемнадцатого века. В течение двух последующих столетий в среднем насчитывалось три таких случая за десятилетие. А затем в 1990-х зафиксировали тридцать шесть подобных случаев. И шестьдесят в период между 2000 и 2007 годами. Согласно исследованию Института семейного насилия, в 2008–2013 годах было зарегистрировано 163 фамилицида, которые унесли жизни в общей сложности 435 человек. Эта цифра не включает случаев убийства родителей детьми (родителеубийство) или ситуаций, когда родитель убивает только одного ребенка (детоубийство). По словам Нила Вебсдейла, директора Института семейного насилия и автора книги «Сердца фамилицида», со времен экономического кризиса 2008 года среднестатистическое количество таких убийств достигло трех в месяц. Иначе говоря, за последние несколько десятилетий пошли на спад практически все виды убийств, но не фамилицид, который, напротив, находится на подъеме.

Если в группах профилактики рукоприкладства чаще всего встречаются представители среднего класса (белые и меньшинства), а тюрьмы в основном населяют малообеспеченные люди с разным цветом кожи, то виновники фамилицидов в большинстве своем – белые мужчины среднего класса и его верхнего сегмента. Конечно, неравенство между меньшинствами и белыми заметнее всего проявляется в тюрьмах по всей стране: представителей меньшинств в разы чаще заключают под стражу за то, что белым европейцам беспрестанно сходит с рук, потому что у них есть деньги, связи или образование. Вспомните истории Роба Портера, Эрика Шнейдермана и Дональда Трампа, и вы поймете, как работают привилегии и экономика белых мужчин. Но в случае с фамилицидом верно обратное: подавляющее большинство мужчин, которые убивают всех членов своих семей – белые представители среднего класса и его верхнего сегмента. Зачастую эти мужчины образованы и хорошо обеспечены, или же были хорошо обеспечены незадолго до совершения убийств. Некоторые из наиболее известных преступлений, например, дело Скотта Петерсона, который заключен в камере смертников за убийство жены и нерожденного ребенка, или случай Криса Уоттса, которого в ноябре 2018 года приговорили к пожизненному заключению за убийство жены, двух дочерей и нерожденного сына, месяцами не сходили с передовиц по всей стране[93]. Фамилицид – один из подвидов связанных с домашним насилием убийств, ход которых зачастую не следует типовому варианту развития событий. Возможно, фамилициду посвящено так мало исследований из-за того, что это абсолютно немыслимое и мрачное преступление, большинство виновников которого практически всегда кончают жизнь самоубийством. Более того, Вебсдейл, который также занимает должность директора Государственной инициативы по обзору смертельных случаев домашнего насилия (ГИОССДН), вероятно, является единственным исследователем в Соединенных Штатах, сделавшим целью своих академических изысканий именно этот подвид убийства.

Пожалуй, очевидно, что писать о фамилицидах невероятно тяжело. Для расследований таких пронизанных ужасом историй журналисту необходима сильнейшая эмоциональная стойкость. Неудивительно, что такие случаи плохо освещаются в СМИ. Но существуют и практические сложности: большинство преступников совершают самоубийства. А выжившие обычно не разговаривают с репортерами.

Патрик О'Хэнлон оказался редкой находкой: человек, который выжил после содеянного и был готов со мной разговаривать. Думаю, сначала он считал, что наши беседы приведут его к отпущению грехов, будут способом оправдаться перед миром. Он идеально подходил под данное Дэвидом Адамсом описание нарцисса, и даже несколько раз упомянул, что считает, будто мир жаждет услышать его историю. Но в какой-то момент он, видимо, понял, что через меня грехи не отпустить. И после многих месяцев интервью решил, что не хочет участвовать в проекте. Мы долго это обсуждали. Я журналист, и для меня правила просты: нельзя сказать, что твои слова «не для записи», если запись, как это было в данном случае, уже сделана. Около четырнадцати часов интервью – несколько тетрадей записей. Я имела право опубликовать эту историю. И, в то же время, я живу и работаю в стране, верховный главнокомандующий которой называет представителей СМИ «врагами народа». За нашу работу нас оскорбляют, нам угрожают, нас судят (и даже убивают), и поэтому такие решения нельзя принимать легкомысленно. И, честно говоря, мне не хотелось вступать в конфликт с человеком, который убил всю свою семью.

В конечном счете я поняла, что единственный способ исследовать вопрос о том, почему количество фамилицидов растет, использовать историю Патрика, значительно ее отредактировав. Я изменила имя преступника и имена членов его семьи, а также изъяла из повествования сведения, которые могли бы раскрыть его личность. Большая часть представленной информации взята из материалов судебных заседаний, полицейских досье и других находящихся в открытом доступе источников.

Патрик О'Хэнлон – осанистый напряженный мужчина с черными волосами, подернутыми сединой; на нем тюремная униформа: джинсы, рубашка с короткими рукавами и рабочие ботинки. Очки перевязаны скотчем. Он чисто выбрит и опрятен. У Патрика тихий голос. Мы разговариваем в глухом тюремном зале заседаний, стены которого покрыты воодушевляющими плакатами с парящими ангелами, пурпурными закатами и водопадами, на которых красуются призывы «верить» в возможность измениться и никогда не терять надежды. Их явно закупили в Costco. На О'Хэнлоне нет наручников, но его сопровождает охранник, который всё время находится в зале вместе с координатором отдела коммуникации тюрьмы и оператором, который снимает каждый наш разговор. Я брала у О'Хэнлона пяти– и шестичасовые интервью, посещая его в тюрьме, пока он отбывал два последовательных срока за убийства Дон и Эйприл. О'Хэнлон описывает небольшое пространство, что-то вроде тюремного дворика, где иногда пахнет свежестью и порой можно увидеть верхушки деревьев. «В тюрьме не так уж плохо», – говорит Патрик. Интересно, с чем он сравнивает?

У отца О'Хэнлона был свой бизнес, но он обанкротился, и семью содержала мать. «Мать давала ему деньги, – рассказывает Патрик, – это было унизительно». Отец О'Хэнлона много пил, бесконечно ругался и иногда своими срывами наводил ужас на всю семью. Как-то раз дома он достал нож и угрожал пырнуть любого, кто к нему приблизится. О'Хэнлон помнит, как удерживал отца, пока не пришел сосед и не увел его (мать О'Хэнлона не помнит инцидента с ножом, но подтверждает, что ее муж иногда срывался, кричал и бросался вещами). И всё равно О'Хэнлон говорит: «Я бы не назвал отца жестоким, он был любящим».

Как и многие дети, выросшие в семьях, где имело место домашнее насилие, как словесное, так и физическое, О'Хэнлон не считает отца агрессором. Патрик подпадает под стереотип мужчин, которых я видела в группе Дэвида Адамса в тот день, когда они обсуждали своих отцов. Он сглаживал жестокость отца и гораздо чаще говорил о поведении матери. «Моя мама была не сахар, – рассказывает Патрик, – если бы она вела себя менее вызывающе, если бы уважала отца как мужа…»

Как-то раз я спросила О'Хэнлона как, по его мнению, выглядит насилие. Он описал крики и ругань, летающую по дому мебель: такие скандалы, что соседям слышно. По мнению Патрика, случай с ножом доказывает, что его отец не был агрессором. «Другой [более] жестокий мужчина воспользовался бы этим ножом» – говорит он. Кажется, О'Хэнлон не понимает, что со стороны ситуация в его доме в точности подходит под его же описание насилия.

Институт семейного насилия расположен в приземистом одноэтажном здании, которое делит с Корпусом подготовки офицеров запаса и складом подержанной офисной мебели в основном комплексе зданий Университета Северной Аризоны во Флагстаффе. Дверь всегда запирается, а снаружи установлены камеры наблюдения, потому что в прошлом Нила Вебсдейла угрожали убить, и в основном угрозы поступали от обвиняемых в домашнем насилии мужчин, с делами которых он работал как криминолог.

Много лет назад для своего курса Вебсдейл начал прочесывать архивы фамилицидов в Америке и наткнулся на случай мужчины по имени Уильям Бидл. Бидл был уважаемым бизнесменом, который в 1782 году оказался на грани банкротства и зарубил свою жену и четырех детей топором. История привлекла внимание Вебсдейла, и он продолжил прочесывать архивы и находить всё больше подобных происшествий. «Я уловил связь между делами 1780-х и современными случаями» – рассказывает Вебсдейл. Каждый раз речь шла о здоровом мужчине, которого выбивают из колеи серьезные экономические трудности, и он решает, что единственный способ покончить с ними – убить свою семью и себя. И действительно, сам Бидл писал об унижении, которое испытал из-за банкротства: «Когда человек, который жил в достатке, имел благие намерения и не делал никому зла, внезапно и стремительно беднеет, навлекая на себя насмешки… он должен стать озлобленнее самой злобы».

Вебсдейл начал собирать многовековые данные о фамилицидах по всей стране, и его исследование воплотилось в изданной в 2010 году книге «Сердца фамилицида», в которой ученый выделил два основных типа убийц собственных семей: «свирепый агрессор» – то есть человек с длительной историей домашнего насилия, и «уважаемый гражданин», имеющий хорошую репутацию член общества вроде Уильяма Бидла, за которым не было замечено жестокости, и который убивает из чувства извращенного альтруизма. Существуют и смешанные типы, но озадачивает исследователей именно второй (Жаклин Кэмпбелл в некоторой степени отрицает такую категоризацию, утверждая, что в фамилицидах всегда незримо присутствует домашнее насилие, даже если доказательств этому не найдено. Между Кэмпбелл и Вебсдейлом существует дружеское соперничество, и они часто не соглашаются друг с другом, делая это в исключительно вежливой манере). «Уважаемый гражданин» – категория, на которую сильнее влияет, к примеру, экономический кризис. Именно к этой категории и принадлежит О'Хэнлон – этакий почтенный, добропорядочный гражданин, который в один прекрасный день просто «сорвался».

«В теории срыва не учитывается критическое накопление подавляемых эмоций», – объясняет Вебсдейл. Убийцы второй категории – обычно представители среднего класса и его верхнего сегмента. Часто это белые европейцы (в Соединенных Штатах 95 % фамилицидов – дело рук мужчин; согласно исследованию Вебсдейла, в период между 2008 и 2013 годами убийства совершили 154 мужчины и 7 женщин). Обычно в таких семьях традиционное распределение гендерных ролей, то есть мужчины приносят большую часть дохода, а женщины занимаются семьей и домом (это не значит, что женщины не работают, просто на них лежит обеспечение эмоциональных нужд домочадцев). Роки Мозур подпадает под эту категорию. Часто такие мужчины религиознее большинства, они придерживаются фундаменталистских взглядов, а спектр их эмоций практически всегда жестко ограничен: Патрик О'Хэнлон вписывается во все эти категории. Таким мужчинам свойственна высокая степень социальной изолированности. Экономические причины – потеря работы, положения или статуса и грядущее банкротство могут стать катализатором, подтолкнув их к убийству.

Альтруизм материализуются в идее о том, что убийство спасет семью от худшей доли. Например, в 2010 году во Флориде произошел известный случай: безработный ипотечный брокер Нил Джейкобсон убил жену и сыновей-близнецов в день их семилетия; семья жила в коттеджном поселке закрытого типа в городе Веллингтон, и в результате банкротства им грозила потеря дома. Еще один нашумевший случай произошел в Уэльсе: находясь в преддверии банкротства, Роберт Мохри убил жену и четырех детей. Оказывается, в обоих случаях, как и во многих других, жены понятия не имели о финансовом крахе, на пороге которого находится их семья. По словам Вебсдейла, такая скрытность свойственна убийцам: «Меня поражает скрытность этих мужчин».

Дэвид Адамс в определенной степени отвергает предложенную Вебсдейлом классификацию, в частности, полагая, что она делает из преступника «жертву». По мнению исследователя, эти категории не так уместны, как его теория нарциссизма. «Если у вас завышенная самооценка и вы переживаете нарциссическую травму, может произойти срыв», – объясняет Адамс. Он говорит не просто о каком-то невероятно самоуверенном человеке, но о человеке с диагностированным расстройством личности. По словам Адамса, такие нарциссы «живут и умирают ради репутации». И когда их авторитет подорван: допустим, их уличают во лжи, или раскрывают их секрет, они срываются и «навязывают» свое решение партнеру и детям. В исключительных случаях решением становится убийство.

Финансовое положение многих мужчин, подпадающих под категорию «уважаемых граждан», указывает на связь между тем, что преступники считают экономической катастрофой, и убийством семей. И действительно, среди 161 убийства, которые были зафиксированы в период с 2008 по 2013 годы, 81 случай датируется 2009–2010 годами. Криминолог Северо-Восточного университета Джек Левин рассматривал фамилициды, произошедшие в первые четыре месяца 2008 года – семь случаев – и обнаружил, что, по сравнению с первыми четырьмя месяцами 2009 года, количество убийств выросло практически в два раза, достигнув двенадцати случаев (речь идет о небольших числах, однако следует помнить, что за каждым числом стоит проявление крайней жестокости). К тому времени уровень безработицы после кризиса также вырос практически вдвое. «Полагаю, существует очевидная связь между безработицей, индексом Доу-Джонса и количеством фамилицидов, особенно среди преступников из категории “уважаемых граждан”, – поясняет Вебсдейл, – я бы назвал это запаздывающей обратной зависимостью».

Джеймс Гиллиган, автор книги «Жестокость: размышления о национальной эпидемии» и эксперт, анализировавший RSVP в самом начале деятельности этой организации, в своем исследовании называет экономические сложности причиной роста количества как суицидов, так и фамилицидов. «Здесь прослеживается очевидная связь, – пишет Гиллиган – когда мужчина теряет работу, он может чувствовать себя кастрированным, свое мужское достоинство – униженным, и в нем может проснуться склонность к суициду, убийству или и к тому, и к другому… это апокалиптический образ мысли». Ричард Геллес, директор Центра молодежных исследований и социальной политики в Университете Пенсильвании, также выделяет экономические потрясения как причину подобных действий, но предупреждает, что в текущих социальных и политических условиях всё может стать только хуже. «Можно играть по правилам и всё равно потерять пенсию, потерять работу, потерять дом и остаться с кредитом за обучение в 50 тысяч долларов, а если объявишь себя банкротом, никто не освободит тебя от обязанности выплачивать эти долги», – говорит Геллес. – Это просто раздолье для надувательства целого слоя населения». По его словам, размывание среднего класса в Америке – это «канарейка в угольной шахте».

Однако, по мнению других исследователей, связь фамилицидов с экономической ситуацией не столь однозначна. Марике Лим, Гарвардский постдокторант, которая изучает насилие в семье, выявила тесную взаимосвязь между уровнем безработицы и фамилицидами в 1976–2007 годах; но согласно анализу информации за период с 2000 по 2009 годы, между этими факторами прослеживается лишь «слабая связь». Жаклин Кэмпбелл полагает, что экономические факторы и безработица – «стресс-факторы» для всех форм домашнего насилия, но их нельзя рассматривать отдельно от целого комплекса других причин.

Закончив школу, О'Хэнлон подал документы в престижный университет. По его мнению, все считали, что он не поступит. Братья и сестры не воспринимали его устремления всерьез и иногда смеялись над ним. «Я верил в Бога. Я сказал: Если ты существуешь, помоги мне». И, по словам Патрика, Бог ответил на его молитвы. О'Хэнлон поступил в университет и стал жить в лучах положенного ему уважения.

Патрик О'Хэнлон встретил свою жену Дон сразу после окончания университета. По словам Патрика, Дон произвела на него впечатление. Амбициозная девушка работала на полную ставку, а по вечерам посещала колледж. И едва сводила концы с концами. О'Хэнлон говорит, что это была любовь с первого взгляда; он беспокоился из-за того, что девушка не в состоянии оплатить съем жилья, и счел своим долгом помочь ей. Он спросил себя: «Как бы на моем месте поступил Иисус?» И в ответ услышал, что Дон надо спасать. Патрик и Дон поженились вскоре после встречи. По словам О'Хэнлона, Дон всегда была целеустремленной; вскоре она получила степень и нашла работу. Через несколько лет у них родилась дочь, которую назвали Эйприл.

О'Хэнлон помнит, что пока они с Дон только встречались, она часто была слишком занята, чтобы видеться с ним. Как-то раз ей нужно было написать доклад, и О'Хэнлон сделал задание за нее. Он объясняет это тем, что хотел видеть Дон, а доклад «мешал» этому. «Но разве это не обман?» – спросила я. В разговорах он любил подчеркивать свою порядочность. «Насколько мне известно, – сказал Патрик, отмахиваясь от моего вопроса, – этот доклад сдал не я».

А затем наступило одиннадцатое сентября 2001 года, была разрушена часть Пентагона. По словам Патрика, он не помнит ничего в промежутке между моментом, когда узнал о катастрофе, и звонком Дон, который сделал тем же утром. Патрик прошел примерно полторы мили, но не помнит никаких подробностей прогулки. Он называет это моментом, когда «Патрик О'Хэнлон начал сходить с ума».

Нил Вебсдейл указывает на множество факторов, которые могут способствовать увеличению числа фамилицидов. Он говорит, что маскулинность становится тяжким бременем для мужчин, которые не могут принять идеи феминизма. Теория домашнего насилия указывает на то, что абьюзер нуж дается во власти и контроле, и задается вопросом, почему жертва просто не уйдет. Но, по мнению Вебсдейла, абьюзеры не менее уязвимы в том смысле, что не могут жить без своих жертв. «Мой вопрос не в том, почему она не уйдет, а в том, почему он остается. Многие из этих мужчин безумно зависят от своих сожительниц. Женщины становятся проводниками в обычно закрытый для таких мужчин мир чувств. Часто такие мужчины неосознанно стыдятся своей маскулинности». Вебсдейл называет это великим парадоксом домашнего насилия: абьюзер может одновременно контролировать свою сожительницу и при этом быть не в состоянии контролировать свою зависимость от нее.

Гиллиган согласен с оценкой изменяющихся гендерных ролей, которую дает Вебсдейл. «Крупные социальные изменения всегда встречают сильное противодействие. Так было с движением за гражданские права, положившим конец правовой сегрегации. И, на мой взгляд, изменения сексуальных норм и гендерных ролей тоже встречают подобное противодействие. [Высказываются] невероятно предвзятые, сексистские, гомофобные взгляды, даже если в целом общество становится более толерантным». С точки зрения Гиллигана, жестокость нужно рассматривать как проблему общественного здравоохранения, а в самой грубой трактовке это значит, что, по его мнению, жестокость можно предотвратить. «Мы рассуждаем так, как будто, если человек вырос, то он должен быть в состоянии справиться с любой трудностью, – говорит Гиллиган, – но на самом деле люди гораздо более ранимые и хрупкие, чем кажется. А потом мы удивляемся, когда видим: они настолько ранимые и хрупкие, что ломаются».

И действительно, мы живем в век, когда прогресс и сопутствующее ему противодействие, о котором говорит Гиллиган, беспрецедентны. Многие мужчины – Диланн Руф, Эллиот Роджер, Алек Минассян – перед тем как совершить убийство, публично высказывают приверженность предвзятой, расистской, мизогинной риторике. Иногда кажется, что люди, занимающие наивысшие посты, разделяют сексистский и расистский сарказм этих убийц, их чувство превосходства. Не секрет, что многих президентов, от Томаса Джефферсона и до Рональда Рейгана и Билла Клинтона, обвиняли в изнасиловании (в случае Джефферсона обвинения уже давно подтверждены). Для меня разница в сравнении со всеми этими ситуациями, – от совершенных Джефферсоном систематических изнасилований, до периодических походов на сторону Джона Кеннеди и Билла Клинтона, и даже невразумительной мизогинии Дональда Трампа, – заключается не только в том, что сегодняшняя жаркая риторика, на мой взгляд, высвобождает крайние формы насилия, в основном в виде массовых расстрелов, но и в том, что эта жестокость возникает в то самое время, когда большинство женщин очень открыто и громогласно требуют изменений к лучшему. Больше не предполагается, что мы будет терпеть домогательства на работе, изнасилования в студенческих городках и бесконечные измены партнеров. Женщины борются за то, чтобы законодательные органы принимали справедливые законы, за справедливое отношение судов и полиции. Пока я пишу эти строки, тысячи женщин маршируют на ступенях Верховного Суда после того, как туда избрали принадлежащего к высшему классу мужчину, обвиненного в попытке изнасилования. Сейчас тысячи женщин – это больше чем когда-либо – баллотируются на государственные должности, и беспрецедентное число женщин служит в Конгрессе. Значит, мы живем в век, когда феминизм восторжествует так же, как и другие современные культурные и социальные движения? Задайте мне этот вопрос через двадцать лет. Но я надеюсь, что теория Джеймса Гиллигана о том, что прогресс приходит после великих социальных потрясений, окажется верной.

Многие исследователи, включая Вебсдейла и Адамса, также говорят о взрывоопасности острого стыда. В знаменитом выступлении TED «Слушая стыд» Брене Браун, которая называет себя «исследовательницей уязвимости», рассказывает о том, как стыд, среди прочего, соотносится с жестокостью, депрессией и агрессией. Браун говорит, что стыд «конструируется по гендерному признаку». Для женщин он сопряжен с соответствием набору ожиданий, связанных с семьей, работой и отношениями; а для мужчин – с тем, чтобы «другие не считали тебя… слабым». Браун называет стыд «эпидемией нашей культуры», цитируя исследование Джеймса Махалика – профессора Бостонского колледжа, который изучал представления о гендерных нормах в американском обществе. Чтобы соответствовать этим нормам, женщины должны были быть «милыми, стройными, скромными, и задействовать все доступные ресурсы для улучшения своего внешнего вида». А для мужчин список норм выглядел следующим образом: «проявление эмоционального контроля, работа на первом месте, стремление к высокому статусу, жестокость».

Я позвонила Махалику, чтобы разъяснить детали, и он сказал, что речь идет не столько о конкретных мужчинах, поддерживающих насилие, но об общественной точке зрения в Америке. Он привел в пример внешнюю политику, общественные беспорядки и то, как меры неотложного реагирования сводятся к применению силы: например, вызов спецподразделений для подавления уличных беспорядков в Фергюсоне или военные действия на Ближнем Востоке. Даже в голливудском образе мужчины насилие является «значимым для успеха фильма, – говорит Махалик. – По какой-то причине мы уравняли склонность к насилию и способность решать проблемы».

Стыд снова и снова всплывает в психиатрической истории О'Хэнлона. Ему стыдно, что его не повысили, стыдно, что его перевели на работу, к которой он не чувствовал себя подготовленным, стыдно, что он не смог пересилить свое отчаяние. На одном из последних приемов перед тем, как Патрик ушел с должности, его лечащий психолог написал: Он понял, что немного смирения укрепит его, а не ослабит… Низкая вероятность причинения вреда себе или другим.

Если спросить О'Хэнлона, зачем он совершил убийство, он ответит, что не знает. На вопрос, что он может посоветовать, чтобы предотвратить подобные случаи, Патрик дает разные ответы. А я задавала этот вопрос на каждой нашей беседе. Вот подборка его ответов из нескольких интервью: «Не бери на себя слишком много. Не будь спесивым. Не стремись к повышениям, к финансовой выгоде. Не выкладывайся слишком сильно. Снизь ожидания. Не будь слишком амбициозным. Одиннадцатое сентября. Нам в Америке нужен другой подход к лечению психиатрических заболеваний. Нужно пересмотреть препараты, которые выписывают. Вина выжившего. Мне стоило прочитать Книгу Иова. Вы понятия не имеете, как долго я добирался до работы, ничего не знаете о моей жизни. Бессонница. Если у тебя рак, ты можешь попросить друга о помощи. А с депрессией это так не работает».

И дело в том, что он прав практически во всем.

После одиннадцатого сентября О'Хэнлон занимал должность второго плана в федеральной организации. У него начались проблемы со сном. Он сказал, что перед глазами у него всё время стояли мешки для трупов[94] и гробы, обернутые во флаги. Однажды я спросила, почему он по работе не поехал за границу, и его обычно бесстрастное лицо вспыхнуло. «Меня часто об этом спрашивали: “Что ты как баба. Езжай в Ирак! В Афганистан!” – неожиданно громкий голос Патрика заполнил зал. – Когда стране угрожала война, мне было девятнадцать. Я пошел на войну добровольцем. Берлинская стена еще не была разрушена. Я был там, со всеми этими гаубицами, под дулами танков в Германии. Не говорите мне, что я был трусом. После одиннадцатого сентября я нес вахту на самом высоком уровне безопасности. Мой офис поддерживал всех участников наземных операций».

По ответу О'Хэнлона мне стало ясно, что я затронула деликатную тему. Когда я переспросила, он уточнил, что никто не называл его трусом в лицо, но он чувствовал это отношение. «Генерал армии сказал бы: “Солдата меряют не близостью боя”, – сообщает мне О'Хэнлон, и добавляет, – не говорите, что я не смелый, что я не патриот».

Вслед за бессонницей у О'Хэнлона обострилась и депрессия. Он продолжил консультироваться с психиатром, прописавшим ему много разных видов и доз медикаментов, которые, по мнению О'Хэнлона, могли усилить его нервозность. До выхода на пенсию он также проходил курсы когнитивно-поведенческой терапии и периодически ходил на общую терапию. В анкетах того времени на вопрос о суицидальных мыслях Патрик всегда ставил галочку напротив «нет», но говорит, что врал. У него были суицидальные мысли. Но он не хотел отмечать ответ «да», потому что потерял бы допуск к закрытой информации и, возможно, работу. Патрик не знал, как обеспечить семью, если его уволят. Он понимал, что болен, очень болен, но также понимал, что не может это признать по очень практическим причинам.

По словам О'Хэнлона, с приближением пенсии стресс давил на него всё сильнее. В то же самое время Эйприл начала бунтовать. Ей казалось, что родители подавляют ее, чрезмерно контролируют, постоянно говорят о важности хороших оценок; ей не разрешали ночевать у друзей и приводить друзей на ночь. Один раз она нарушила запрет, и ее выпороли. Вскоре после этого семья на время переехала в небольшую квартиру, вложив деньги во всё еще строящийся дом.

А потом О'Хэнлон вышел на пенсию.

Иногда от места совершения фамилицида веет жуткой педантичностью, и оно может быть ключом к мотивации убийцы. Уильям Бидл собрал кровь членов своей семьи в сосуд, как будто не хотел оставить беспорядок, а затем разложил тела трех дочерей на полу и накрыл одеялом. Джейкобсон и Мохри оставили убитых детей лежать укрытыми в кроватках; Мохри смыл кровь со стены спальни дочери и распылил гербицид, а затем повесился. Еще один преступник оставил на веках убитых членов семьи золотые монеты, предположительно для того, чтобы помочь им в путешествии в загробную жизнь. Вебсдейл называет такой символизм эмоциональной архитектурой дела. «На метафорическом уровне это говорит о том, что убийцы понимают ошибочность своего положения. Здесь недостаточно социологических трактовок; необходимо осмысление в философско-литературном ключе». Например, случаи, когда в качестве орудия убийства использовалась гиря, Вебсдейл трактует как «убийства собственной маскулинностью. Возможно, преступники об этом не задумываются. Это может происходить неумышленно… стихийное понимание сути стыда».

В современной интерпретации христианства Бог, чтобы спасти мир, приносит в жертву собственного сына – и это ярчайший пример филицида. Возможно, римляне и прибили Иисуса к кресту, но всё это было частью Божьего промысла. Библия изобилует подобными примерами. Авраам привел своего сына Исаака к алтарю и был готов принести в жертву, но в одиннадцатый час Бог остановил Авраама, когда тот уже занес нож над горлом связанного по рукам и ногам юноши. Бог сказал, что Авраам прошел испытание и доказал свою любовь. О'Хэнлон ссылается на книгу Исайи 53:8–9: «От уз и суда Он был взят; но род Его кто изъяснит? ибо Он отторгнут от земли живых; за преступления народа Моего претерпел казнь. Ему назначали гроб со злодеями, но Он погребен у богатого, потому что не сделал греха, и не было лжи в устах Его». Пожалуй, действительно можно заметить параллель с религией, которая не только рационализирует фамилицид, но и прославляет его как высшую форму любви, преданности и веры. Сам О'Хэнлон говорит, что для его спасения потребовалось три жизни: Иисус Христос, Дон О'Хэнлон и Эйприл О'Хэнлон.

По собственному признанию, до убийств Патрик был «умеренным» христианином. «Я спрашиваю Бога: неужели не было другого пути?» В толковании О'Хэнлона, убийства были способом привлечь его внимание, вразумить его, вернуть ему веру и поставить его на путь служения Господу. Патрик говорит, что Бог с его помощью творит чудеса, спасает других заключенных. О'Хэнлон несколько раз предлагает назвать посвященную ему главу «Триумф над трагедией». Но где же триумф? – спрашиваю я. С трагедией всё ясно. Патрик отвечает, что триумфа еще не было, но он наступит. Он советует мне почитать про пастора Рика Уоррена и самоубийство его сына, или о Крайе Дидсе, бывшем конгрессмене, которого собственный сын заколол перед тем, как покончить с собой. По мнению О'Хэнлона, психиатрическое заболевание и способность превращать отрицательное в положительное связывает его историю с упомянутыми выше. Но также он считает всех этих людей, включая себя, жертвами.

Почему? Спрашиваю я. Спрашиваю снова и снова. Почему вы это сделали? Он тоже задается этим вопросом, иногда проясняя для меня детали. Как вы могли? Спрашиваю я, хотя не жду, что О'Хэнлон когда-нибудь сможет дать удовлетворительный ответ на этот вопрос. «Бог не ответил ни на один вопрос Иова. Он сказал: “Где был ты, когда Я полагал основания земли?” Бог указал Иову на свой непререкаемый авторитет, который мы не в состоянии осмыслить», – отвечает О'Хэнлон. «Он говорит мне то же, что говорил Иову. Не замыкайся на случившемся; сосредоточься на том, что ты можешь сделать для меня».

О'Хэнлон рассказывает, что после увольнения у него усилилась бессонница и появились мысли об убийстве и самоубийстве. Записи дневнике, который Патрик хранит с тех пор, становились всё более отчаянными. За два месяца до убийства он написал «Пожалуйста, помоги!» пять раз. Через две недели: «Пожалуйста, пощади меня. Пожалуйста, помоги. Господи, помоги! Пощади Дон и Эйприл». В психиатрическом освидетельствовании после убийства судебный психолог сделал следующую запись: «Он описал настойчивые, неотступные мысли о самоубийстве, а также об убийстве жены и дочери для того, чтобы избавить их от будущих тягот и страданий. Мистер О'Хэнлон верил, что сможет сам справиться с этими мыслями и не хотел их озвучивать, боясь, что от этого они станут реальнее».

Для многих мужчин и женщин пенсия – болезненный, сложный переход. После выхода на пенсию О'Хэнлон устроился на неквалифицированную работу, которую считал ниже своего достоинства. Как-то раз он отправил мне список возможных направлений исследований, среди которых значилась вина выжившего и самоубийства, и это не показалось мне манипуляцией, скорее предложением человека, который сам находится в поиске ответов. Описывая ситуацию, в которой у события или действия потенциально может быть много причин, исследователи используют термин «мультидетерминированность». Депрессия, бессонница, стыд, потеря статуса. Но Вебсдейл отвергает этот термин. «Люди думают, что если найти достаточно переменных, то можно определить соотношение шансов, ввести всё это в формулу и получить случаи, в которых риск очень и очень высок, но я считаю, что это – открытое противоречие сложности человеческой природы, – говорит он, – на определенном уровне речь идет о навязчивом присутствии необъяснимого».

О'Хэнлон задумался о суициде, но такая перспектива наполняла его стыдом, и он не мог представить, как бросит Дон и Эйприл наедине с унижением, которое они перенесут из-за его поступка. За эти годы ему выписывали разные лекарства: Золпидем, Золофт, Клоназепам, Веллбутрин, Тразодон, Ремерон, Паксил, Лоразепам, Эсзопиклон. О'Хэнлон признался, что иногда снижал дозу и половину ссыпал в корзинку в ванной, а Дон об этом ничего не знала. Патрик тяжело переносил затуманенность сознания, которая наступала после принятия лекарств, а еще он «знал, что они еще пригодятся».

О'Хэнлону стало казаться, что люди над ним смеются. Он перестал выходить из дома. Сидел на стуле и смотрел в потолок, запрокинув голову и не шевелясь. Когда Эйприл видела его, она говорила что-нибудь вроде: «Пап, не унывай!» Мать О'Хэнлона попросила Эйприл подбадривать отца, и девочка пыталась. Но каждый раз, когда она это делала, Патрику становилось хуже, он чувствовал вину за то, что его проблемы и заблуждения – это ее ответственность. Он должен быть сильнее; ведь он в доме хозяин. Что с ним не так?

Давление усилилось. Подростковый бунт дочери, долгая дорога на новую ненавистную работу, семья вынуждена жить в крохотном пространстве, а у него больше нет профессионального статуса; квартира, которая принадлежала им с супругой, сильно просела в цене из-за кризиса. И в то же время возникли проблемы с новым домом: застройщик не соблюдал договоренности. Они подали в суд, и, по словам О'Хэнлона, через некоторое время застройщик позволил им разорвать контракт. Патрик говорит, что его семья была вполне платежеспособна, и застройщик вернул первый взнос, но, согласно материалам судебных заседаний, в результате тяжбы долги О'Хэнлона исчислялись десятками тысяч долларов. За несколько дней до убийств Дон решила вернуть мебель, купленную для нового дома. «Как будто, – говорит Патрик, – мы были обречены».

О'Хэнлон говорит, что любил свою семью. Любил их всех. «Я не ненавидел их, – рассказывает он, – накануне вечером я не испытывал к ним ни капли ненависти. Никаких негативных чувств, ноль без палочки, вообще ничего. У меня нет мотива». После убийства О'Хэнлон поездил по городу с веревкой в поисках места, где можно повеситься, а потом понял, что нужно дождаться, пока стемнеет. Он проглотил больше десяти таблеток Золпидема и позвонил пастырю, который и вызвал полицию. Когда О'Хэнлона допрашивали, он был так сильно накачан Золпидемом, что после совсем не помнил допроса (Патрику зачитали Правило Миранды, когда он находился под влиянием Золпидема, и поэтому он считает, что его права были нарушены). После ареста О'Хэнлон попытался совершить самоубийство, несколько раз бросившись головой вперед на металлическую раму двери камеры. Патрик потерял сознание в луже собственной крови, заработав пятнадцатисантиметровую рану на голове и повреждение позвоночника, после которого его должно было парализовать. Тот факт, что он выжил (для этого потребовалось несколько операций) и может двигаться, О'Хэнлон счел доказательством того, что Бог не случайно сохранил ему жизнь. Согласно психиатрической экспертизе, О'Хэнлон так сильно бился о дверь, что не приходилось сомневаться в его намерениях. «Я не знаю, что это, если не психическое расстройство», – написал врач.

Каждый раз, когда я приходила к О'Хэнлону, он усаживался и вновь заговаривал о том, что он – не тот убийца, которым его окрестили. «Насколько я понимаю, – говорит он, – меня исправили. Я в исправительном учреждении. И меня исправили». В его камере есть радио. Ему можно иметь тринадцать книг, и тюрьма разрешает доставку Amazon. На территории тюрьмы есть небольшая дорожка, и недавно, когда его наконец перестала беспокоить растянутая лодыжка, Патрик начал бегать. Он пробегает круг за три минуты, и обычно делает двенадцать кругов. О'Хэнлон называет себя образцовым заключенным: он не влезает в драки и не доставляет проблем сотрудникам тюремной охраны. Патрик возглавляет группу по изучению Библии, которую посещают другие заключенные. Он часто помогает им писать и отправлять письма семье и друзьям. Он пренебрегает правилами, организуя трехсторонние звонки, но почему-то не считает это нарушением.

Несколько экспертов указывают на то, что психическое здоровье вероятнее всего повлияло на совершенный О'Хэнлоном фамилицид, хотя суд не признал его «невиновным по причине безумия» (члены команды Вебсдейла сообщили мне, что такая стратегия защиты часто используется в случае, если преступник выживает, но она практически никогда не работает; представительница рабочей группы по обзору смертельных случаев домашнего насилия сказала мне, что она еще не встречала расследования, в котором не упоминались бы «неразрешенные проблемы с психическим здоровьем»). В какой степени отказ отнести действия О'Хэнлона в счет проблем с психическим здоровьем связан с распространенными в нашей стране предубеждениями по поводу психического здоровья? Нам несложно посочувствовать людям, страдающим психическими заболеваниями, когда они всеми любимы, и их действия влияют только на них самих (вспомните Робина Уильямса), но наше сочувствие ослабевает и, возможно, не без оснований, когда действия этих людей влияют на жизни других, как в случае с О'Хэнлоном.

Джеймс Гиллиган говорит, что нам следует относиться к людям вроде О'Хэнлона как к объектам исследования. «Если мы хотим понять причины человеческой склонности к насилию настолько хорошо, чтобы быть в состоянии предотвратить ее самые деструктивные проявления, мы должны посмотреть страху в лицо, – пишет Гиллиган. – Самоубийство – не решение проблемы убийства; оба эти проявления жестокости одинаково смертельны».

Один из первых вопросов, которые я задала О'Хэнлону, был о том, считает ли он, что попадет в рай. «Конечно», – ответил Патрик. И, конечно же, Дон и Эйприл уже там.

Потом он рассказывал мне о том, что у Бога есть кувшин, в котором хранятся все слезы, выплаканные нами за жизнь; Он собирает и бережет их. О'Хэнлон на секунду замолк, а потом добавил: «Думаю, когда я попаду в рай, меня примут с распростертыми объятиями».

Но он также верит, что его горю не будет конца. Говорит, что не может смотреть на фотографии Эйприл. Добавляет, что она бы недавно закончила старшую школу. «Знаете, когда я бегаю по двору или ем, я молюсь о том, чтобы я мог сидеть вот так со своей семьей», – рассказывает Патрик, но потом начинает плакать, его передергивает, и он пытается успокоить себя своей мантрой: «У меня есть выбор. Я могу идти вперед или назад; я могу мыслить негативно или позитивно, и я могу выбирать…» Но он не в силах договорить. Патрик резко запрокидывает голову, всхлипывает, вытягивает руки прямо перед собой, сжимая кулаки. Может быть, он молится. Не знаю. Я не перебиваю его. Он издает нестерпимый звук. Никогда прежде я не слышала такого из уст человека. Патрик всё воет и воет, пытаясь подавить этот порыв, обрести над собой контроль. Видно, как его тело борется само с собой. В тот день после завершения интервью около минуты я просто сижу в тишине вместе с координатором отдела коммуникации тюрьмы и оператором; как будто нас затащили в настолько мрачное, полное страданий место, что, чтобы выбраться оттуда на свет, потребуется значительное усилие.

И я понимаю, что именно поэтому О'Хэнлон вообще согласился на разговор: чтобы попытаться найти способ примириться с собой и выжить в этом мире. Наставничество, написание писем, изучение Библии. Он всё время старается выкарабкаться из мрака хотя бы настолько, чтобы пережить еще один час, еще один день. Это чистилище, в котором он останется на всю жизнь: попытки при помощи тысячи маленьких добрых дел и молитв избавиться от боли за тот единственный ужасающий миг.

История Патрика О'Хэнлона отражает идею стойкости и решимости. Типично американская идея: тяжелый труд и умение не отступить перед лицом равнодушия и отрицания в конце концов непременно приведут к предрешенному успеху. Но что если ключ – не тяжелый труд или твердая решимость, а стойкость перед неудачей, способность принять поражение и двинуться дальше? Что случилось бы, выбери Патрик О'Хэнлон другой путь? Может, он стал бы агентом по недвижимости? Или программистом? Такие вопросы мы задаем сами себе, задумываясь о жизни. Как решение X привело к действию Y? Случайная встреча. Поспешное суждение. Поверни мы налево, а не направо, и всё бы было совсем-совсем иначе.

Хоть гвозди забивай

Из колонки черного стационарного телефона в центре пластикового стола раздается мужской голос. Одна стена завешена белыми магнитномаркерными досками, на другой – множество окон. Зал для переговоров в беспорядке заставлен столами стандартных офисных расцветок: серо-коричневые, кремовые, бежевые. Дюжина полицейских в штатском слушают, склонившись над телефоном. «Оставьте нас в покое, – произносит голос, – просто оставьте нас в покое».

И на том конце кладут трубку. Двое полицейских нависают над телефоном. У них всего несколько секунд, чтобы решить, что говорить, когда они перезвонят тому мужчине. Может быть, стоит сказать, что его дом окружил полицейский спецназ? Потребовать, чтобы он вышел с поднятыми руками? Один из полицейских набирает номер. Мужчина берет трубку: «Какого хера тебе надо?»

«Ронни, слушай, – говорит полицейский, – чем быстрее ты отпустишь Мелиссу, тем быстрее мы уйдем». Мелисса – девушка Ронни. Он забаррикадировался с ней в доме.

«Я ни хера не нарушал, – говорит Ронни, – нам с Мелиссой просто надо разобраться со всей этой дрянью. Только щас до меня доходит, что они там намутили».

«Я не хочу, чтобы кто-то пострадал», – продолжает полицейский. Его зовут Мэт. «Но мы слышали выстрел…»

«Какой нахер выстрел, – перебивает Ронни, а затем добавляет, – это я так, в потолок».

«Мне нужно знать, в порядке ли Мелисса».

«В охренительном порядке. Моя жизнь – не твое собачье дело. Не лезь ко мне, я не полезу к тебе». Ронни вешает трубку. Окраина Сан-Диего. Июль. Обычный солнечный день.

Помимо стоящего рядом с Мэтом полицейского – его зовут Крис – вокруг сгрудилось еще несколько. Один с секундомером фиксирует каждый раз, когда Ронни кладет трубку или срывается. 1:00, 1:01, 1:03, 1:08, 1:09, 1:15. Они смогут сравнить промежутки и выявить определенные выводящие Ронни из себя ситуации или темы. Еще один полицейский выступает в роли инструктора и передает Мэту и другим информацию, полученную из проходящих в реальном времени интервью с друзьями, членами семьи и знакомыми Ронни и Мелиссы. Сведения о прежних отношениях, случаях насилия в семье, уличных драках, трудовой деятельности и проблемах с законом. Несколько больших листов бумаги с информацией о Ронни и Мелиссе, их истории, членах семьи и всем, что удалось установить о динамике их отношений, прикреплены к доскам на стене. Несколько полицейских спешно записывают входящую информацию: даты развития отношений, работа, другие случаи жестокости, детские травмы Ронни. Разобщенная информация появляется в реальном времени, и полицейские надеются, что им удастся найти ключ к характеру Ронни и разрешить текущий конфликт. Им передают, что утром за Мелиссой заехала коллега, и когда девушка подошла к двери, ее губа была разбита, а сама она казалась издерганной и напуганной и сказала, что не сможет выйти на работу. Эта коллега, Дениз, вызвала полицию; ее называют заявителем. Офицеры допросили сестру и брата Ронни. Узнали, что его отец был склонен к насилию, что у Ронни с ним натянутые отношения. Еще они узнали, что Ронни изменил Мелиссе с одной из ее подруг, и что Мелисса теперь очень редко выходит в свет с их общими друзьями. Только на работу, и сразу домой, так что они практически не видятся. Одна из бывших девушек Ронни рассказала, что он никогда не проявлял агрессии; еще она сказала, что он, возможно, по-прежнему ее любит, и полицейские сочли, что девушка всё еще питает к Ронни чувства, так что эта информация недостоверна.

Они ведут это дело уже несколько часов. Полицейские вокруг Мэта старательно систематизируют всю поступающую информацию, пытаясь оценить опасность ситуации. Мэту сложнее всех: ему нужно разговорить Ронни, успокоить его, сделать так, чтобы Мелисса не пострадала. Хотя зал и наполнен кинетической энергией, в нем необычно тихо: как будто дети пытаются шепотом кричать друг на друга в углу библиотеки. Несмотря на суматоху, именно телефонный звон и голоса Ронни и Мэта заполняют комнату. Одно неверное слово или звук могут спровоцировать Ронни. Одна удачная фраза, и Мэт подберет к нему ключик. На полицейском жаргоне это называют крючками и шипами. Крючки втягивают Ронни в беседу, успокаивают его; а от шипов он шарахается. Мэт уже напоролся на шип несколько минут назад, когда упомянул коллегу Мелиссы по имени Мак. Оказывается, Ронни думает, что у Мака и Мелиссы роман.

«Пусть выпустит пар, снимет напряжение, – комментирует Мэт, – по крайней мере, он злится на меня, а не на нее».

«Он устанет», – говорит другой офицер. Но это только предположение, потому что Ронни каждый раз яростно бросает трубку и пока не собирается отпускать Мелиссу. Может быть, она уже мертва. Или дом заминирован. Или у него при себе много мощного оружия. Ронни уже забаррикадировал двери, чтобы девушке было не сбежать.

Мэт перезванивает: «Ронни, ты бросил трубку. Я просто хочу убедиться, что всё в порядке».

«Всё спокойно», – отвечает Ронни совсем не спокойным голосом.

«Хорошо, хорошо», – вторит ему Мэт. Он молод, еще нет тридцати. «Слушай, а расскажи про свою работу?»

И тут же осознает свою ошибку.

«Еще я с тобой, ублюдок, по душам не разговаривал! Ты и так всё обо мне знаешь. Без мыла в жопу лезешь. Да что с тобой такое! Ты за кого меня держишь!»

Гудки. Мэт качает головой. Понимает, что облажался. Рядом сидит его коллега Крис, подбадривает, говорит, что всё в порядке. Ошибка новичка. Но ясно, что теперь Мэт не сможет найти с Ронни общий язык, и полицейские решают, что его сменит Крис. Когда на карту поставлена жизнь заложника, смена переговорщика особенно опасна. Нужно, чтобы всё прошло гладко. А еще Крис и его команда не могут лгать. Не могут сказать преступникам, что их не задержат, и что если они просто выйдут с поднятыми руками, то всё будет в порядке. По сути, они должны убедить преступника перейти из дома прямо в тюремную камеру.

Между звонками всего пара секунд на обсуждение стратегии. В других кризисных ситуациях, когда правонарушитель берет в заложники незнакомцев, градус напряженности может со временем упасть, но если речь заходит о домашнем насилии, время играет против полиции. Чем дольше затягивается процесс, тем выше шанс, что конфликт обострится и приведет к насилию. Переговорщик должен быть контактным, но напористым; уверенным, но чутким. Их сила только в словах. Ситуация в корне отличается от привычной, когда ясно, в чьих руках власть, а кто должен подчиниться. Используя тактики, которые Хэмиш Синклер назвал бы «доверительным общением», полицейские должны убедить преступника ослабить контроль. Им нельзя отдавать приказы. Нельзя выдвигать требования. Нельзя бросить несговорчивого правонарушителя на землю и надеть на него наручники. Сейчас у них есть только слова. И, надо сказать, у одних полицейских язык подвешен лучше, чем у других.

Они решают, что сменят переговорщика следующим образом: Мэт скажет Ронни, что пойдет разобраться с историей Мака, поговорит с ним об его отношениях с Мелиссой, а пока Мэт передаст телефон своему партнеру Крису.

И снова звонок. «Ронни, ты прав. Мы действительно о тебе много знаем», – говорит Мэт.

«Да чтоб тебя, лживый ублюдок, – отвечает Ронни. – Лживый Мэт».

Мэт дает Ронни перебеситься, и говорит, что собирается разобраться с историей Мака, а пока передаст трубку Крису. Ронни рвет и мечет, называет Мэта лжецом, говорит, что тот не хочет решить все мирно. Так продолжается некоторое время. Потом Ронни вешает трубку. Мэт перезванивает снова и снова. «Слушай, – говорит Мэт, пока Ронни набирает воздуха для новых ругательств, – этот Мак. Он же старый. Ему шестьдесят пять, может семьдесят. Ты знал?» Намек понят. Мелисса молода, ей нет и тридцати. Зачем бы ей спать с таким стариком (интересно, эти полицейские смотрели голливудские фильмы?).

Для Ронни это не аргумент. «Ну ты, недоносок, в химии не шаришь, – парирует он, – сейчас такие таблетки делают, после них членом хоть гвозди забивай». Клик.

Мэт перезванивает и говорит, что пойдет допрашивать Мака, а трубку передаст Крису.

«Крис тоже лжец? – интересуется Ронни. – Если уж передаешь кому-то трубку, то убедись, что это честный ублюдок».

Крис вступает в разговор со словами: «Привет, Ронни. Это Крис. Как дела?»

Ошибка. Конечно и Мэт, и Ронни, и Крис… они все в курсе того, «как дела». Но Крис не виноват. Это стандартное телефонное приветствие. Практически любой из нас начинает разговор с этих слов. Но в ситуации с заложниками важно каждое слово, каждая секунда имеет значение, и дело не только в самих словах, но и в том, как они произносятся, в их эмоциональном контексте. Подлинность. А Ронни проницательный, легко различает фальшь. Он отвечает: «Ты еще один лживый ублюдок?»

Разговор продолжается. Крис звонит, пытается закинуть крючок, найти с Ронни общий язык, а Ронни бросает трубку. Три, четыре, пять, семь, пятнадцать звонков.

«Я слышу, что ты расстроен», – говорит Крис.

«Ох ты ж ни хера ты Шерлок. Прямо охеренный следователь, – отвечает Ронни. – Оставьте меня в покое, а? Вы застряли, это тупик».

«Мы хотим договориться, Ронни, но сначала нам нужно убедиться, что со всеми всё в порядке», – парирует Крис. «Можно поговорить с Мелиссой? Она в порядке?»

«Ты хочешь поговорить с этой сукой, так я передам ей трубку. Да я эту суку вам в окно выкину, раз она вам так нужна». Ронни отворачивается от трубки и кричит в пустоту: «Слыш, сука, тащи сюда свою сраную задницу, копы хотят поговорить!» Но трубку не передает. Вместо этого снова предлагает выбросить девушку в окно, говорит, что всё будет так быстро, что она даже не почувствует.

«Ронни, Ронни, – отвечает Крис, – меня расстраивают твои слова. Я не хочу, чтобы кто-то пострадал».

«Ах ты ж, бог ты мой, – говорит Ронни. – Мать моя женщина. Какого хера вам от меня надо? Что ж вы никак отсюда не свалите?»

И вешает трубку.

Крис быстро переговаривается с инструктором, который советует снова проговорить с Ронни текущую ситуацию.

«Допустим: “Слушай, вот что мы пока знаем. Дениз приехала за Мелиссой. Кто-то слышал выстрелы, а может и нет”».

«То есть, ты хочешь, чтобы я снизил накал?» – спрашивает Крис.

«Просто расскажи ему, что нам известно. Почему мы не можем просто уйти. Скажи, что подруга Мелиссы заехала за ней, и увидела кровь. Меня тревожит этот выстрел. Не нужно это вообще замалчивать, но и не делай из мужика Аль Капоне».

Крис кивает. Жмет повторный вызов. Ну а я решаю пройти чуть дальше по коридору и посмотреть на Ронни. На самом деле Ронни – вышедший на пенсию офицер Лу Джонс. Мы в Сан-Диего, на тренинге по кризисным переговорам для сотрудников полиции, который направлен на разрешение конфликтов, связанных с домашним насилием. Когда я рассказала друзьям, что еду на переговоры об освобождении заложников и тематический тренинг, они сразу же представили себе банк и группу мужчин в лыжных масках. По словам Уильяма Кидда, который ведет тренинг на этой неделе, хотя данные цифры систематически не отслеживаются, около 80 % всех захватов заложников в нашей стране являются апофеозом домашнего насилия. ФБР только недавно начало отслеживать ситуации с заложниками, но только в тех случаях, когда территориальные образования добровольно предоставляют эти статистические данные. Сейчас в базе бюро более семи тысяч таких случаев. И хотя для ФБР тренинги по кризисным переговорам проводят по всей стране, среди множества подобных центров только этот в Сан-Диего концентрируется на подготовке сотрудников полиции к переговорам в ситуации террора со стороны интимного партнера.

Конечная цель захвата заложников на фоне домашнего насилия разительно отличается от захвата незнакомых преступнику заложников: и без того напряженная ситуация приобретает крайне опасный эмоциональный заряд. Гэри Грегсон – еще один из работающих на этой неделе педагогов-организаторов и руководитель отдела в DPREP, фирме, занимающейся подготовкой и консультированием сотрудников правоохранительных органов, говорит, что при стандартном захвате заложников-незнакомцев, эти люди – разменная монета. «Грабитель банка использует заложников, чтобы сбежать», но в случае с домашним насилием всё с точностью наоборот. Преступник, удерживающий заложника, ничего менять не хочет. У него нет цели бежать; и не факт, что ему важно остаться в живых. Зато он хочет сохранить контроль. «Абьюзер хочет, чтобы жертва отказалась от обвинений и извинилась – объясняет Грегсон. – Или понесла наказание за то, что не пошла у него на поводу». Это ключевое различие влияет на каждый аспект переговоров. А эмоционально окрашенные отношения между абьюзером и жертвой только усугубляют опасность ситуации. Насилие может продолжаться прямо во время переговоров. Как и принуждение. Грегсон напоминает участникам о том, что они имеют дело с манипуляторами, и нужно отслеживать проявления дружелюбия и доверия. Напоминает, что у сожительниц и детей, пострадавших от рукоприкладства, часто проявляется Стокгольмский синдром – отождествление себя с захватчиком или сочувствие ему даже после разрешения конфликта (иногда это называют травматической привязанностью).

По словам Грегсона, во время переговоров полицейскому сложнее всего «из копа стать переговорщиком». На одном из предыдущих тренингов офицеру поручили побеседовать с сестрой Ронни. И стало ясно, что он не понимает разницы между беседой и допросом. Позже Грегсон объяснил: «Мы не хотим, чтобы она чувствовала, что на нее давят. Наоборот, пусть ей будет комфортно в этой обстановке. Представьте, что это светская беседа, а не допрос».

У правоохранительных органов действительно сложные отношения с домашним насилием. Часто, хоть и не всегда, именно полиция оперативно реагирует на бытовое насилие. И исследования показали, что даже если арест не производится, реакция полиции может спровоцировать повторное применение насилия, а также увеличивает вероятность обращения жертвы в местные службы по борьбе с домашним насилием, например, для получения охранного ордера[95]. Но и сами полицейские могут совершать преступления – уровень домашнего насилия среди офицеров полиции в два, а то и в четыре раза выше, чем среди остального населения. Недавно я смотрела видео, в котором полицейских вызвала бывшая жена их коллеги. Она рассказала о том, что бывший муж вломился к ней в дом, угрожая убить ее и ее нового парня, а также о том, что до развода годами терпела его издевательства. Буквально через несколько секунд камера показывает тех же полицейских, которые стоят на подъездной дорожке к дому женщины и перешучиваются с преступником – своим коллегой. Они спускают дело на тормозах, советуют ему не высовываться. Он утверждает, что не выламывал дверь. Преуменьшает ущерб. И всего через несколько дней убивает бывшую жену и ее нового парня, а затем совершает самоубийство. На предыдущем тренинге я слушала, как Уильям Кидд играет роль бывшего командира полицейского спецназа Дэвида Пауэлла. В реальной жизни Пауэлл нарушил запрет на приближение, и начальник вызвал его в управление полиции. Он отказался явиться и заявил, что взял заложников. Команда полицейского спецназа, которой офицер когда-то руководил, окружила его дом. Осада продолжалась семь часов, а затем Пауэлл вышел на крыльцо и открыл огонь по бывшим коллегам. И был убит ответными выстрелами.

В статье местной нью-джерсийской газеты шеф полиции прокомментировал инцидент, заявив, что он имел место после «бытового казуса»[96]. Это тоже часть проблемы: язык, который мы используем, описывая то, что по всем параметрам является преступлением. Бытовой конфликт, домашнее насилие, частный конфликт, нестабильные отношения, плохое обращение, бытовое насилие. Пассивные конструкции, снижающие ответственность не только абьюзера, но и правоохранительных органов. То, что домашнее насилие – это преступление, не должно замалчиваться, особенно когда в нем повинны люди, обязанность которых – защищать сограждан от насилия. На мой взгляд, хотя в книге я и употребляю термин «домашнее насилие», потому что это наиболее часто используемая отсылка к тому, что я расследую, гораздо более точным определением, которое выражает особую психологическую, эмоциональную и физическую динамику ситуации, является «терроризм со стороны интимного партнера».

Тренинг в Сан-Диего был направлен против потенциальной ангажированности копов, которым предстоит арестовать своего коллегу или вести с ним переговоры в кризисной ситуации по сценарию Дэвида Пауэлла. Грегсон спросил полицейских, как на них может повлиять необходимость вести переговоры с одним из своих. Хотя присутствующие и признали, что это будет непросто, они настаивали на том, что будут следовать протоколу, как и во время любых других кризисных переговоров.

И все же американские полицейские управления систематически не принимают дисциплинарных мер в отношении сотрудников, на которых поступают жалобы о домашнем насилии. Согласно проведенному в Лос-Анджелесе исследованию девяноста одного случая домашнего насилия со стороны офицеров полиции, в 75 % иски даже не включали в характеристики преступников[97]. И, по правде говоря, ситуации, в которых не принимаются немедленных, а иногда вообще никаких мер по поводу действий офицера, как это было с Дэвидом Пауэллом, совсем не исключение[98]. Полицейские управления страны не накладывают на своих сотрудников взысканий за преступления, которые каждый день приводят к аресту гражданских. Исследование, проведенное во Флориде в период с 2008 по 2012 годы, показало, что в случае положительного теста на наркотики должность сохранил только около 1 % полицейских, 7 % не были уволены после краж, и при этом почти 30 % полицейских, на которых поступали жалобы о домашнем насилии, через год по-прежнему работали на том же месте[99]. Жертвы неохотно сообщают о насилии в семье, опасаясь мести агрессоров, а полицейские не только обладают доступом к оружию, но и знают закон, и лично знакомы с работниками прокуратуры, судьями и администраторами. Сожительница полицейского знает наверняка, что любой звонок на 911 зафиксирует бортовой компьютер в патрулирующей территорию машине: высветится адрес дома, из которого исходит звонок, имя преступника, тот факт, что об инциденте заявили, и любая другая информация, которая сразу же привлечет внимание друзей или коллег абьюзера. Не говоря о специализированной подготовке сотрудников правоохранительных органов: по меньшей мере, в четверти отделений полиции не введены протоколы реагирования на сообщения о домашнем насилии[100].

Но кодекс молчания, который часто удерживает полицейских от изобличения коллег, о жестокости которых они наслышаны или подозревают, это не просто трайбализм, «мы или они», философия копы-против-гражданских (хотя большинство полицейских, с которыми я познакомилась, в какой-то мере ощущали подобное). Обвинения работника органов в домашнем насилии могут иметь тяжелейшие последствия для правонарушителей; очень часто они приводят к потере работы, поскольку осужденным агрессорам запрещено владеть оружием. И в то же время связанные с работой стрессы приводят к повышенному уровню бытового насилия, а также к алкоголизму, разводам и суицидам. Уроки мужской системы ценностей, которые я усвоила, сидя в классе Джимми Эспинозы, одинаково эффективны и в любом отделении полиции, и в тюрьме Сан-Бруно.

Лу Джонс, который сегодня играет роль Ронни – кризисный переговорщик с самым большим в Сан-Диего стажем. Он шутит, что сейчас умопомрачительно много времени проводит на поле для гольфа. В те редкие дни, когда не помогает в подготовке новых сотрудников, например, двадцати одного участника тренинга, которые на этой неделе прибыли из разных судебных округов Калифорнии. Репутация опережает Джонса, у него, как говорят коллеги, «хорошо подвешен язык». Вы слышали, что я сказал про член?» – спрашивает Джонс, когда я захожу в офис, где он играет Ронни. Он смеется. Отключил звук со своей стороны. Слышно, как Крис пытается найти с Ронни общий язык, забросить «крючок». Лу подбрасывает и съедает фисташку.

Первые переговоры Джонса были с самоубийцей. Парень на мосту. Джонс весь извелся от беспокойства. Холод, ледяной дождь, ветер под 33 километра в час, три утра. Девушка того парня переспала с его же братом. Джонс сказал ему, что это просто за гранью. Да, но не причина для самоубийства. Парень попросил назвать одну причину, ради которой стоит жить, один предлог, что-то, о чем он раньше не слышал. «Шутку, что ли, рассказать?» – спросил Джонс. «Ну да», – сказал парень. – «Шутку, которой я раньше не слышал». Джон переспросил: «И ты слезешь с моста, если я скажу тебе кое-что, чего ты раньше не слышал?» Парень ответил, что да. А Джон на это: «Лады, как тебе такое: стою я тут и отмораживаю свою черную задницу. Засунь мне в задницу шест – будет ебаное эскимо на палочке».

И парень слез с моста.

У Джонса куча таких историй: неожиданных, нелепых. Как-то раз он прибыл на место происшествия, когда полицейский спецназ в полном снаряжении уже оцепил здание. Они провели там несколько часов. И никто еще не вступил в контакт с преступником. Джонс позвонил ему и сказал: «Парень, здоро́во. Может, ты выйдешь?» И парень вышел. Вот так, с наскока. Истории с несчастливым концом, такие, в которых люди не спускались с мостов, а мужья не отпускали жен, Джонс рассказывает гораздо реже. Эти истории разлетаются по всему участку, побуждая участников недельного тренинга к действию.

Почти двадцать лет Джон проработал переговорщиком в Сан-Диего. Он сказал мне, что на первых порах, то есть в конце девяностых, никто особенно не задумывался о домашнем насилии. «Всё было в духе: ну всё, ушлепок, ты отправляешься за решетку. А если женщина гонит пургу, говоришь ей “Да мне похеру, даже если придется возвращаться и вас обоих упечь”».

Он бросает трубку, не дав Крису договорить. Через секунду звонит телефон. «Ронни, – говорит Крис, – меня очень расстраивает, что ты всё время вешаешь трубку».

«Знаешь что, недоносок? Мне твои расстройства не всрались», – отвечает Лу Ронни. «Раз, два, три. Вешаю трубку!» Клик.

Джонс поворачивается ко мне: «Когда заговорили о домашнем насилии, это многое прояснило. Стало понятнее, что именно происходит». В начале двухтысячных благодаря тренингам и просветительской работе по вопросам насилия в семье полицейские начали разбираться в причинах жестокости абьюзеров и их манипуляциях, осознавать, как полиция наносит жертвам повторные травмы, и почему иногда кажется, что жертвы не хотят прекращать деструктивные отношения. В начале обучения одна из социальных педагогов по имени Кит Груелл рассказала о ситуации, схожей с делом Мишель Монсон Мозур, иллюстрируя, что жертва может водить детей в школу, ходить по магазинам, ездить по делам и казаться свободной, но при этом быть пассивным заложником под контролем партнера, который убедил ее, что ей не уйти от него живой.

Ситуацию отыгрывают еще час. Как ни удивительно, но Джонс ориентируется на определенный сценарий. Он не знает, как ответят полицейские по телефону, но существуют особые индикаторы эмоциональной нагрузки ситуации, и нужно, чтобы офицеры их уловили, ведь именно они влияют на то, что говорит Лу. Он знает, что бросая трубку и ругаясь, ему нужно довести коллег до отчаяния. Знает, что его ответы должны указывать на их ошибки, например, когда они слишком часто меняют переговорщиков. Он также знает, что не может быть совсем несговорчивым. В беседе должны быть и крючки, и шипы. Кроме того, позже по сценарию он начнет высказывать суицидальные мысли, например: «Не знаю, чувак. Пошло оно всё. Дерьмо. На хер это надо. Если Мелисса меня всё равно разлюбила». Офицеры на том конце провода должны уловить изменение настроения, понять, что это указывает на эскалацию опасности. Если преступник считает, что ему незачем больше жить, смертельно опасная ситуация может превратиться в фатальную. Не случайно суицид – один из факторов риска, по мнению Жаклин Кэмпбелл.

В нескольких комнатах дальше по коридору еще один офицер в отставке играет «Ронни» с другими стажерами. Тяжело смотреть, как полицейские пытаются вести свои первые переговоры. В голосах слышится неуверенность, а сценарий пугающе правдоподобен, как для них, так и для меня. И не важно, что на самом деле мы в типовом комплексе кирпичных зданий невдалеке от магистрали Сан-Диего. В большинстве своем переговоры проходят по телефону, между людьми, которые не видят друг друга до самого конца (и во многих случаях – никогда). На третий день тренинга Кит Груелл делает электронную рассылку с новостной статьей. В Джорджии бывший лейтенант убил бывшую жену и ее нового парня. Сделанная после предыдущего инцидента запись камеры наблюдения показывает, как в три утра он, несмотря на присутствие полиции, пытается ее ударить. Угрожает прямо при бывших коллегах: «Ты прекрасно знаешь, чем это кончится». И всё равно в ту ночь его не арестовали. Ему приказали сдать всё оружие. Но он смог достать пистолет. Еще один случай произошел в Орландо всего за несколько недель до начала тренинга: по прошествии двадцати одного часа осады бывший парень с приводами за рукоприкладство убил четырех заложников (все они были еще детьми), а затем совершил самоубийство.

На протяжении всего тренинга рассказы о реальных случаях не сходят с уст участников – накопившиеся за годы службы истории педагогов (большинство из них сейчас на пенсии). Истории, разворачивающиеся в реальном времени, пока стажеры сидят в классе и учатся. Истории, случившиеся совсем рядом и на другом конце страны. Ежесуточно мы слышим про разгневанных мужчин, напуганных женщин, беззащитных детей. Нескончаемый поток историй делает отыгрываемые сценарии очень реалистичными, придает им значимость. Полицейские говорят, и в их бестелесных голосах я слышу неуверенность и тревогу, страх ошибки, отчаянные попытки подобрать ту самую фразу, которая станет их спасительным мостиком.

Все отыгрываемые на этом тренинге сценарии – реальные дела. Когда-то Ронни и Мелисса действительно были вместе, и оказались в точно такой же ситуации, которую разыгрывали офицеры на этой неделе. На следующий день Груелл рассылает еще одну статью о взятой в заложники жертве домашнего насилия. А тем же вечером в аэропорту, пока мы ждем рейсов у своих ворот, от нее приходит еще одно письмо. А когда я, вся заплаканная, наконец возвращаюсь домой, в почте меня ждет еще одно сообщение.

Практически везде, куда я ездила в процессе написания этой книги, я выезжала на вызов с местной полицией. Я старалась как можно чаще совершать такие выезды вечерами по выходным (возможно, само собой разумеется, что меня практически всегда определяли к самому либерально настроенному и компанейскому офицеру, хотя один раз – в Вашингтоне, округ Колумбия – меня закрепили за женщиной-полицейским, которая работала на вызовах четвертый раз и казалась взвинченной до предела, когда мы втайне наблюдали за ней по просьбе начальства. Я немного забеспокоилась, когда она спросила, с собой ли у меня бронежилет). Я спрашивала их о домашнем насилии, которое совершают полицейские, и в целом об оружии и вызовах по бытовому насилию. И повсюду, от Калифорнии до Массачусетса, мне отвечали, что поступают одинаково и с коллегами, и с гражданскими абьюзерами.

Я не поверила никому.

А про оружие все они сказали, что хотели бы, чтобы у гражданских его было поменьше.

Вот этому я поверила.

Оружие делает работу полицейских в разы опаснее и гораздо менее предсказуемой и, в отличие от гражданских сторонников ношения оружия, все они прекрасно понимают, какой хаос их ждет, если участники конфликта вооружены. Как говорил мой бывший муж: «С оружием не ведут переговоров». По его мнению, если прибегнуть к дипломатии, шанс разрешить дело бескровно для всех, а не только для преступника, гораздо выше.

Мне всегда казалась подозрительной идея о том, что оружие может «спасти» любого и в любой ситуации. Оружие – пассивный инструмент; оно делает то, что велят люди, а им свойственно совершать ошибки. Представьте незаконное проникновение в дом: хозяин спит в кровати и, внезапно проснувшись, видит склонившуюся над ним темную фигуру незнакомца. Как в руках у хозяина оказалось оружие? Кто отключил сигнализацию? Как пуля попала в цель за считанные секунды? Может быть, в доме тишина; хозяин просыпается, залезает рукой под матрас, неслышно достает оружие, беззвучно отключает сигнализацию, бесшумно спускается вниз. Он слышит вора, но вор не слышит его. В тишине он замечает вора с телевизором в руках и стреляет. А, может быть, мы в кинозале. В темноте заходит парень, открывает стрельбу. У одного из зрителей – он хороший парень – тоже есть пистолет. Он тоже стреляет. Или, может быть, дело происходит в отеле. Парни открывают стрельбу. У десятка человек в толпе с собой пистолеты, но это хорошие люди. Хорошее оружие. Они стреляют в ответ. Как отличить хороших от плохих? Умышленное от случайного? Может быть, стрелок на заправке. А у парня в тойоте есть пистолет. Он хороший парень. И он тоже стреляет. А может, стрелок – подросток, а у другого подростка тоже с собой пистолет. Хороший мальчик с пистолетом. Хороший учитель с пистолетом. Откуда вы знаете, откуда я знаю, откуда кому-то известно, кто есть кто, у кого какое оружие? Всё происходит за несколько панических миллисекунд. Куда бежать, как спрятаться? Разве пластиковое сидение, покрытое тканью, остановит пулю? Или дверь машины? Дверь шкафчика? Колонка? Столешница из ДСП? Неважно, кто хороший, а кто плохой. Пулям всё равно. У всех известных мне историй домашнего насилия, в которых фигурирует оружие, есть одно сходство: отсутствие времени на размышление. Нож дает секунду форы. А пуля нет. Оружие многократно эскалирует опасность для всех вовлеченных сторон. Я вспоминаю ту женщину в Монтане, ту, что была на заседании рабочей группы по обзору смертельных случаев домашнего насилия, медсестру на пенсии с вязанием в руках, которая говорила: «Избавьтесь от треклятых пушек». Она знала, что больше чем у половины присутствующих в том самом зале с собой было оружие. Избавьтесь от треклятых пушек.

Несколько десятилетий исследователи и представители правоохранительных органов говорили о том, что вызовы по домашнему насилию – в числе самых опасных. И очевидно, что они наименее предсказуемы. Верно и то, что многие полицейские в нашей стране были убиты или ранены на таких вызовах. Согласно исследованию, охватывающему четырнадцатилетний период, за который был убит 771 полицейский (в среднем это пятьдесят в год), около 14 % были убиты на вызовах по домашнему насилию, и 97 % из них – застрелены[101]. В первые годы, когда я задавала тем полицейским, к которым меня прикрепляли, вопрос об опасности, они практически всегда отвечали, что вызовы по домашнему насилию – самые рискованные (иногда кто-нибудь также упоминал остановки автомобилей для проверки). Но в последние два – три года в отдельных случаях полицейские говорили, что теперь угрозу представляют активные стрелки. Для них это самый страшный сценарий. В докладе правоохранительных органов, посвященном анализу данных ФБР об активных стрелках в период с 2008 по 2012 годы, авторы установили, что в 40 % случаев преступник прекращал стрельбу после приезда полиции. В исследовании сделан вывод о том, что количество ситуаций с участием активных стрелков (СУАС) увеличивается, и эти случаи в настоящее время фигурируют среди наиболее смертоносных для полицейских[102]. В докладе нет упоминаний о том, что ситуации с участием активных стрелков, с которыми могут столкнуться полицейские, нередко начинаются с домашнего насилия.

Ограничить доступ гражданских к оружию хотят не только полицейские. Сегодня треть всех женщин в Соединенных Штатах живут в домах, где есть оружие, но лишь менее 20 % говорят, что благодаря этому чувствуют себя в большей безопасности, и более половины выступает за ужесточение контроля над стрелковым оружием в нашей стране[103]. При наличии огнестрельного оружия риск убийства подвергающегося жестокому обращению человека возрастает в восемь раз[104].

В 1996 году была принята Поправка Лаутенберга, направленная на то, чтобы запретить абьюзерам, осужденным за связанные с домашним насилием проступки, владеть огнестрельным оружием и приобретать его, но, согласно исследованию, эту поправку практически не применяют[105]. Важно отметить, что под проступком понимают как простую пощечину, так и чуть не приведшее к смерти жертвы удушение, в зависимости от штата. Штаты должны издавать собственные законодательные акты, обязывая абьюзеров сдать оружие, но в момент написания этой книги, только в шестнадцати штатах такие акты были вписаны в действующее законодательство[106]. Федеральный закон, как правило, не распространяется на тех, кто официально не зарегистрировал брак[107] (это часто называют «уверткой бойфренда»). Поправка Лаутенберга не распространяется и на сталкинг, а это значит, что сегодня в Америке десятки тысяч сталкеров легально владеют огнестрельным оружием[108].

Эйприл Зеоли, ведущий эксперт страны по оружию и домашнему насилию и доцент Мичиганского Государственного Университета, вместе с коллегой Дениэлом Вебстером изучили информацию по сорока шести крупнейшим американским городам, чтобы проверить, как повлияли эти ограничения по огнестрельному оружию на убийства интимных партнеров. Удивительно, но они обнаружили, что федеральный запрет на владение и приобретение огнестрельного оружия для осужденных за проступки, связанные с насилием в семье, не снизил количества подобных убийств[109]. Зеоли полагает, что такой результат обусловлен рядом причин, включая необеспечение исполнения судебных решений, неосведомленность местных органов о данных ограничениях, а также тот факт, что судьи некоторых штатов обладают широкой свободой действий, когда речь заходит о введении запретов. Сами законы тоже могут вводить в заблуждение. «Допустим, если в законе, согласно которому лицо не имеет права владеть огнестрельным оружием, не прописано, кто и каким образом должен изъять это оружие, где его хранить и кто за это платит… значит эти решения будут принимать местные органы власти… а это дает людям, которые могут быть не заинтересованы в соблюдении этого закона, большую свободу действий».

Однако эти законы действуют в тех двадцати четырех штатах, где имеются ограничения на огнестрельное оружие для преступников, против которых выписан охранный ордер, временный или постоянный. На данный момент в восемнадцати штатах также действуют законы, позволяющие полицейским конфисковать огнестрельное оружие прямо на месте инцидента домашнего насилия[110]. Согласно исследованию Зеоли, в городах, где законы об охранных ордерах четко прописаны и соблюдаются, количество убийств интимных партнеров снизилось на 25 %.

«Из оружия не обязательно стрелять» – говорит Тереза Гарвли, бывший прокурор и советник адвоката в AEquitas, ресурсе для прокуроров, работающих над законом о домашнем насилии. «Оружием угрожают, ведь с ним любая угроза выглядит убедительнее, оно создает нужную атмосферу для запугивания»,[111] – продолжает она. Оружие используют как грубую силу и как напоминание о том, кто здесь главный. Как Донте Льюис, который так сильно ударил свою девушку пистолетом, что у нее изо рта пошла пена. Каждый год в Соединенных Штатах фиксируют тридцать три тысячи случаев домашнего насилия с применением огнестрельного оружия – таких случаев гораздо больше, чем убийств интимных партнеров[112]. В присутствии оружия жертва полностью теряет возможность диктовать свои условия.

Один из наиболее распространенных аргументов в пользу владения оружием заключается в том, что так будет безопаснее для женщин. Не важно, запретите ли вы абьюзерам владеть оружием и покупать его; если они захотят причинить вред другому человеку, они найдут способ это сделать. Но, по словам Зеоли: «Это не так… будущие преступники не заменяют огнестрельное оружие чем-то другим»[113]. В леденящем душу заявлении, которое Дэвид Адамс представил Объединенному комитету по общественной и внут ренней безопасности, он сказал, что тоже решил проверить эту теорию в интервью с четырнадцатью убийцами. Адамс рассказал комитету, что: «Одиннадцать из двенадцати мужчин, которые применили огнестрельное оружие, заявили, что не будь оружия под рукой, они бы не стали убивать своих жертв».

«У многих жестоких абьюзеров уже есть мотив убить своего нынешнего или бывшего интимного партнера; давайте не будем упрощать им задачу»[114].

По словам Кит Груелл, безопасность огнестрельного оружия – одно из главных заблуждений по поводу роли оружия в домашнем насилии. «Оружие многократно увеличивает опасность для женщины, – рассказывает Груелл. – До того, как появляется оружие, женщина полагает, что так или иначе может повлиять на отношения, знает, что может убежать, запереть дверь спальни, или что-то в этом роде»[115]. Груелл отмечает, что, по мнению сторонников оружия, женщинам нужно вооружиться, а значит, начать вести себя так же, как их абьюзеры. Эта точка зрения снова переворачивает всё с ног на голову, обвиняя жертв в том, что они делают недостаточно для собственной защиты. «То, что женщины от природы не склонны стрелять в отца их детей – не недостаток их характера», – говорит Груелл. Она также замечает, что если бы когда-нибудь и направила на своего мужа-абьюзера пистолет, «он бы просто отобрал оружие, и посмеялся надо мной».

Благодаря моим поездкам на вызовы вместе с полицейскими, я поняла, что неважно, как часто старшие по чину рассказывают им о домашнем насилии, ведь на происходящее на улицах влияет культура конкретного отделения полиции и система ценностей конкретного полицейского. Субботним вечером в Монтане меня закрепили за полицейским, который работает в системе больше десяти лет[116]. После полуночи поступил вызов на «бытовуху». Наша служебная машина третьей подъехала к трейлеру. У пикапа стояла рыдающая женщина с распустившейся кичкой, а ее муж беседовал с несколькими полицейскими у дороги. Мужчина, с которым я приехала, назовем его Дэн, прошел мимо женщины прямо в трейлер. Двое детей в возрасте до пяти лет бродили туда-сюда. Еще один полицейский искал нож в поле за трейлером. Мужчина вызвал полицию, потому что женщина угрожала ему ножом. После звонка она выбежала и выбросила нож на поле. Оба участника конфликта находились в состоянии алкогольного опьянения.

К этому времени на место преступления прибыли восемь полицейских, и все они – белые мужчины. Женщина была одета в растянутую черную футболку и леггинсы. Она смотрела, как полицейские входят и выходят из ее трейлера, прочесывают поле и двор. Трое беседовали с ее мужем; к ней никто не обращался. «Он первый меня ударил», – сказала женщина, вытирая слезы. Я стояла у трейлера и делала записи.

Я посмотрела на женщину, показывая, что услышала ее, но мне не хотелось ничего говорить. Очевидно, она думала, что я – в полицейской команде. Женщина сказала, что схватила нож, чтобы защититься, потому что муж напал на нее после того, как они вернулись с вечеринки. В то же самое время девочка постарше, подросток, вышла из трейлера, взяла детей и завела их обратно. На женщине были травянисто-зеленые кроксы.

«Вы рассказали полиции?» – спросила я. Она кивнула. «Он бил вас раньше?» Опять кивок, лицо исказили рыдания. Я ждала, подойдут ли полицейские с вопросами, может быть, проведут оценку рисков, но никто не появился. И я сама задала женщине вопросы, которые помнила из анкеты оценки рисков. Ее душили? (Да). Дети от этого мужчины? (Нет). У него есть огнестрельное оружие? (Да). Он работает? (Да). Но затем подошел полицейский и сказал, что женщине следует пройти с ним. Я подошла к Дэну, который привез меня на место, и рассказала, что женщина утверждает, что этот мужчина избивал ее. Дэн кивнул. «К сожалению, в полицию позвонил он. Поэтому мы должны арестовать ее».

В этот момент из трейлера снова вышла девочка-подросток и начала кричать на полицейских. «Вы ее арестовываете? Ее?» Полицейский в поле нашел нож и высоко поднял его, показывая коллегам. «Вы его должны арестовывать!»

«Это он нас вызвал», – ответил Дэн. Двое маленьких детей снова вышли на улицу. Страсти накалялись. Теперь женщина сидит на заднем сидении патрульной машины, смотрит в окно расширенными от ужаса глазами.

«Хотя бы не арестовывайте ее при детях! – сказала девочка. – Я их куда-нибудь уведу».

«Но куда?» – спросил Дэн.

«В парк». Но на дворе почти час ночи.

«Ты хочешь отвести их в парк посреди ночи?» – поинтересовался Дэн.

Девочка кивнула, как будто это вполне разумная идея.

«Пойдем в дом». – сказал Дэн, подталкивая девочку ко входу в трейлер. Внутри маленького трейлера нас ждал отвратительный беспорядок. Грязная, совмещенная с гостиной кухня: весь гарнитур завален мисками, кастрюлями, бумажными тарелками с остатками еды. Жужжащие мухи. Сломанные москитные сетки. Запах сигарет, немытого тела, плесени, протухшей еды. Двухъярусная кровать с одним матрасом. На полу валяется шарик из использованного презерватива. Полдюжины полицейских еле втиснулись в тесную комнату, стоя плечо к плечу.

«Я не хочу, чтобы он здесь оставался, – сказала девочка, – если вы хотите арестовать ее, арестуйте и его тоже».

Дэн спросил, боится ли она оставаться наедине с тем мужчиной. Она закатила глаза – типичная реакция подростка.

«Он бил тебя?»

Девочка кивает. «Вешалкой».

Центральное место в комнате занимает огромный телевизор. Идут мультики. Уставшие младшие дети смотрят остекленевшими глазами, не выражая никаких эмоций. Ни страха, ни радости, ни любопытства, ни удивления. Девочка-подросток дерзила полицейским, и я представила, как это выглядит с ее точки зрения: она сидит на диване, а шесть взрослых мужчин стоят в ее гостиной, нависая над ней. Один или двое прошли дальше по коридору, освещая фонарем бардак в комнатах. Девочка неохотно делилась информацией, и я вспомнила о тренинге по переговорам. Это не допрос, это беседа. Казалось, никто из полицейских не в состоянии посмотреть на ситуацию со стороны, трезво оценить обстановку, сесть рядом с девочкой, сказать доброе слово, например, спросить, как они могут ей помочь. Ей есть кому позвонить? Может быть, ей нужна еда? Вместо этого полицейские в форме и бронежилетах, с оружием и шипящими рациями толпой нависают над ней. Они оставят ее в этом ужасном доме, и, вероятно, уже через несколько часов сюда вернется взрослый мужчина, который жестоко обращался с ней и малышами, а взрослая женщина, которая, возможно, тоже была жестока, но, по крайней мере, иногда их защищала, может больше не вернуться. Это в известной мере шокировало меня. Полицейские вели себя очень вежливо. Всё в рамках закона. Но они продемонстрировали абсолютное неумение действовать с учетом текущей психологической ситуации, они не понимали, как выглядят с точки зрения ребенка. Они наносили ей психологическую травму в реальном времени. Их не интересовал ни взрыв человеческих эмоций, ни последствия этой ситуации. Для них есть только хорошее и плохое, преступники и граждане.

Как-то раз в Массачусетсе я присутствовала при подаче заявления: брат изнасиловал сестру. Рыдающая девушка пришла в отделение, чтобы сообщить о преступлении. Полицейский принял заявление, а затем предложил ей выпить воды или кофе, спросил, хочет ли она немного посидеть в участке, просто чтобы прийти в себя (она согласилась). Потом он совсем недолго поговорил с девушкой о домашнем насилии, о том, как тяжело пережившим его людям, и как хорошо, что она обратилась за помощью. Ничего сверхъестественного. Полицейский не сделал ничего особенного – просто предложил попить, дал время прийти в себя, выказал сочувствие. Но в том и суть. Он сделал совсем немного, но повел себя по-человечески, и именно это много значит для жертвы.

Мы возвращаемся в патрульную машину. Дэн говорит, что они позвонят в департамент по вопросам семьи и детей, и двоих малышей, для начала на время, отправят в детдом. Возможно, что и навсегда, если женщина не сможет доказать, что она способна обеспечить детям надлежащие условия. Это казалось невозможным, учитывая то, в каком отвратительном состоянии их дом. «Нам нужно было действовать иначе», – говорит Дэн. По крайней мере, он это понимает. И я не стала возражать. Но когда через несколько месяцев у меня случился небольшой конфликт с офицером полиции, я сама убедилась, как сложно бывает действовать в собственных интересах.

Время больших открытий

Яеду по угольному краю на границе Пенсильвании и Нью-Йорка. Лето 2018 года. За несколько месяцев до этого я получила смс с незнакомого номера (Рей, привет! У меня всё в порядке! Прям как на курорте). Сообщение от Донте Льюиса, он вышел на связь из федеральной тюрьмы Канаан.

После нескольких месяцев бумажной волокиты я получила разрешение на посещение. Можно было оформить встречу как визит представителя СМИ, но я уже это проходила в калифорнийской Этуотер, и тогда попытка провалилась. Потом, когда Донте перевели, я решила оформить обычный визит: одновременно познавательное и глупое решение, которое могло очень плохо обернуться для нас обоих.

Подозреваю, что это невозможно, но я бы хотела узнать, может ли Донте следовать принципу ненасилия в таком месте как Канаан, не подвергая свою жизнь опасности. Можно ли включить насилие, если оно нужно для выживания, например, в федеральной тюрьме, а потом выключить, когда выйдешь на свободу? Сокрушительную силу множества маленьких несправедливостей я испытала на себе. Допустим, торговые автоматы. Рядом висит объявление, что использовать их можно на свой страх и риск. И действительно, я потратила не меньше пяти баксов, чтобы посмотреть на банку газировки, которая, опершись на стекло как пьяный солдат, повисла в пластиковом колечке, и не собиралась падать. Такая мелочь – поставить работающий торговый автомат, чтобы он не выдергивал драгоценные долларовые банкноты из рук людей, у которых нет лишних денег.

Но здесь царит авторитаризм. Иногда – вопреки целесообразности и логике, просто чтобы подчеркнуть, у кого есть власть, а кто ее лишен. Это работает и для посетителей, и для заключенных. На полу линии, через которые запрещено переступать, ленточные заграждения, вроде тех, что ставят в аэропортах, чтобы управлять потоками людей. В зоне ожидания перед контролем безопасности тихо, как в церкви во время молитвы. Чувствуется напряжение. Как будто слишком громкий чих нарушит тонкий баланс. Здесь не проявляют эмоций. Не смеются.

Никаких праздных бесед. Люди не смотрят друг другу в глаза. Впереди стоит серьезный молодой охранник. Может быть, работает недавно. Он не такой суровый, как другие охранники, которых я встречала – матерые, ко всему готовые, они уже очень давно отвечают за других людей, и особенно за других мужчин. Они руководствуются принципом «я лучше знаю». Я лучше знаю, как работает эта система. Лучше знаю, плохие ли это люди. Я знаю всё о человеческой безнравственности.

Я захожу в тюрьму в 9: 02. Как и все тюрьмы, в которых я была, эта находится в глуши, на вершине одного из множества зеленых холмов, а вокруг протянулся рабочий район. Полуразвалившееся деревянное крыльцо одного из домов завалено выцветшими пластиковыми игрушками и разбитыми цветочными горшками, на двери висит табличка с надписью Шангри-Ла.

«Проверка идет уже две минуты», – говорит охранник в окне. На сайте сказано, что часы посещений – с восьми утра до трех дня. «У них в десять перекличка. Подходите к десяти».

Я возвращаюсь в машину. Слушаю NPR[117], читаю Times. Играю в дурацкую игрушку Township на телефоне. Возвращаюсь в десять.

«Перекличка только началась. Займет около часа».

Иду в машину. NPR. Times. Township. Возвращаюсь в одиннадцать. Откуда-то материализовалась очередь примерно в десять человек. Судя по всему, я одна из трех белых. Однобокая расовая несправедливость доходчиво проиллюстрирована анекдотичной демографической статистикой зала ожидания. И здесь почти одни женщины.

Охранник выдает мне ключ от шкафчика, говорит запереть в нем ключ от машины. «Значит мне взять вот этот ключ, – я поднимаю крохотный ключ от шкафчика, – чтобы запереть другой ключ». И я поднимаю брелок с ключом от машины. Охранник кивает.

Не знаю, зачем я говорю такое вслух. Моя лучшая подруга уже двадцать семь лет твердит, что у меня проблемы с субординацией. Я запираю ключи от машины в отдельном шкафчике.

С собой можно взять одну прозрачную сумочку, куда я положила ключ от шкафчика, немного денег, блеск для губ, блокнот для заметок и ручку. Позже оказывается, что три предмета из пяти проносить было нельзя.

И наконец, после полудня нас заводят в главную комнату для свиданий – глухую цементную коробку с синими лентами на полу. Ими обозначены зоны, в которые нельзя заходить заключенным и посетителям. Небольшая группа охранников со стероидными мышцами сидит в будке у стены. Этот момент вобрал в себя все стереотипы. Особенно хорошо получилось у никому не дающих спуску охранников, которые кричат, чтобы мы не толпились у торговых автоматов, указывая на маленькую табличку, согласно которой подходить к автоматам можно максимум по двое. Я пытаюсь найти в этом логику. У нас же забрали все личные вещи, так что с того, что у автомата стоят четыре или пять человек? (Здесь шесть торговых автоматов… к тому времени, как я закончу посещение, все они будут сломаны). Проблем с чтением у меня не возникало, но табличка висит не в самом заметном месте. Мы оскорблены, опозорены. «Ты читать умеешь, или чё?» – спрашивает охранник. Мне хочется заорать, что я, мать его, доцент. Да я могу так его зачитать, что он залезет обратно под ту корягу, из-под которой выполз. Но вместо этого я смотрю на него, поднимаю пачку купюр и говорю: «Мне сказали, здесь будет фуршет». Секунду он кажется озадаченным. Я знаю – это двойная, если не тройная, привилегия. Я посетитель, а не заключенная. Я белая. Образованная. Я и сама не рада, что иногда так себя веду: вставляю в разговор эти неуместные шутки. Я бы хотела почаще прислушиваться к своему внутреннему цензору (честно говоря, мне бы хотелось, чтобы у меня он хотя бы был). Охранник некоторое время смотрит на меня, а потом уходит. Позже мне рассказали, что в 2013 году в этой тюрьме заключенный убил охранника. Скорее всего, эти охранники каждый день подвергают свои жизни опасности. Вероятно, им недоплачивают, они работают сверхурочно и очень устают. Мне повезло, что я не знаю такой жизни.

Интересно, а узнаю ли я Донте. Прошло почти три года. Примерно в полпервого я вижу, как парень в горчичной робе и бежевых резиновых сандалиях выходит из запирающегося коридора. Он очень сильно постарел. Утомленное, тусклое лицо. Лишний вес. Это всё еще Донте, но, в то же время, он разительно изменился. Выглядит как старший брат себя прежнего. Всё те же обесцвеченные кончики волос, но теперь дреды собраны в длинный хвост на затылке. Крохотная татуировка в уголке лба, как кудряшка. И фингал под глазом.

Играл в баскетбол. Так он получил синяк. «Пустяки», – говорит Донте, обнимая меня.

Я бы хотела, чтобы он не чувствовал необходимости мне врать. Донте рассказывает, что Канаан поделен на две части по территориальному признаку. Ты должен быть верен своей территории. Банды, которые снаружи слывут извечными врагами, например, Crips и Bloods, в тюрьме объединяются. «Тут под сотню парней из Нью-Йорка, – говорит Донте, – а наших из Кали всего четверо». Им нужно держаться вместе. Пока я ждала свидания, женщины рассказали мне, что в этой тюрьме несладко. Перед визитом лучше звонить, а то приедешь, а они закрыты для посещений. Здесь сидит сомалийский пират, сторонник Аль-Каиды, члены скандально известного Тихуанского наркокартеля. В 2010 году, всего через пять лет после открытия тюрьмы, член преступной семьи Гамбино убил здесь своего сокамерника. Рядом с Канаан находится вспомогательная колония-поселение, в которой, по словам охранника, в основном сидят неопасные преступники-клерки. У них гораздо больше свободы. Они видят солнце.

Здесь Донте участвует в программе для наркоманов, хотя у него, в отличие от Джимми, проблем с наркотиками не было. Парень говорит, что если пройдет эту программу, его могут освободить чуть раньше. К тому времени, как эта книга увидит свет, ему останется сидеть чуть меньше года.

Донте рассказывает, что всё еще использует методику ManAlive, но иногда то, что он узнает в тюрьме, противоречит ее принципам, и это сбивает с толку. «Я усвоил уроки, понимаешь? Но я тут один такой». Утреннее собрание всегда ведет один из участников, и когда наступает очередь Донте, ему говорят, что он разговаривает как белый. «Но мне не забыть того, что знаю, понимаешь?» – продолжает парень. «Уроков Джимми и Лео. Я говорю, типа “я чувствую это” и “я чувствую то”, а парни не хотят со мной откровенничать. Им такое не интересно».

Значит, Донте одинок. У него нет единомышленников. А еще его бабушка умерла чуть больше года назад, и это разбило ему сердце. Донте неособенно общается с матерью. И всё еще злится на сестру, ведь она по-прежнему на связи со своим бывшим, тем самым парнем, который был за рулем в ночь, когда Донте арестовали. Он говорит, что теперь по ситуации может использовать или игнорировать техники, которым научился в Калифорнии, говорит, что повзрослел. Иногда ему хочется помочь какому-нибудь приятелю, и тогда он рассказывает ему об эмоциональном интеллекте или маскулинных стереотипах. А иногда Донте заключает с другими парнями сделки, чтобы обеспечить свою безопасность, приспосабливается к системе как может, понимая, что это роковой аффект, но иначе не выжить. Донте говорит, что пытается «не запариваться».

И тогда я спрашиваю: откуда фингал на самом деле? Донте смеется, запрокинув голову. У него не хватает переднего зуба. Парень показывает бицепс, щупает его. «Нууууу…, – раскрывает карты Донте. – Скажем так, произошла размолвка».

Я киваю, говорю: «Оно и видно».

«Да правда, ничего такого», – парирует Донте. Сокамерник на него взъелся, хотел подраться. А Донте сказал ему: «Чувак, я не хочу драться. Мы оба из Кали. Нам надо держаться вместе». И потом, Донте думает, что отмутузил бы того парня. Он не особо крупный. Сам Донте где-то метр восемьдесят три, весит килограмм девяносто. И драться умеет. «Но разве так не все мужчины считают?» – говорю я. Что если захотят, обязательно побьют любого, но потом вдруг, оп, и становятся альтруистами, спасают другого парня от гнева, который могли бы на него обрушить, но не стали. Какое великодушие.

Донте смеется, кивает, говорит, что я права. «Не, ну всё же. Он не крупный чувак, сечешь?»

Но сокамерник размахнулся и всё равно ему врезал. Донте говорит, было не больно, но он дико разозлился, потому что я как раз приезжаю, а выглядит глаз совсем неважно. Ну да, что правда, то правда.

На стене за моей спиной нарисован парк со скамейкой. Похоже на творение старшеклассника. Периодически к стене подходит какой-нибудь заключенный с женщиной и ребенком, и их фотографируют на фоне этого бутафорского парка. На мельтешащей тут же девочке лет шести фиолетовая блестящая футболка с надписью Best Day Ever.

Донте надеется, что когда выйдет, в Community Works найдется для него работа. Он хочет снова пройти стажировку. Не знает, получится ли. Ни Джимми, ни Лео не выходили на связь, но Донте надеется на лучшее. А потом, может быть, он переедет на восток. Патерсон, Нью-Джерси. Или Джерси-Сити. Там живут родственники. Подальше от до боли знакомого Оклэнда. Донте думает, что ManAlive там пригодится. Может быть, получится что-то открыть.

Когда Донте еще сидел в Этуотер, его сокамерник получил письмо от знакомой – Кайлы Уолкер, девушки, которую Донте когда-то любил. В письме говорилось, что Кайла ударила какую-то девчонку бутылкой Rémy Martin. И первой мыслью Донте было, что, возможно, именно он разрушил ее жизнь. «Уж не я ли этому ее научил», – с нескрываемым раскаянием говорит Донте.

Позже, когда я выхожу из тюрьмы, один из охранников забирает блокнот со всеми записями, которые я делала три часа. Я знала, что это запрещено, но подумала, что, вероятно, блокнот заберут на посту охраны при входе. И блеск для губ тоже. И бюстгальтер на косточках. Как АТБ. Я держу его на просвет, а затем выбрасываю в мусорку. Надзиратель говорит, что записи на первой странице моего блокнота могут стать основанием для вызова ФБР: я описала комнату свиданий, синюю ленту на полу. В ответ на это я расхохоталась (следует подчеркнуть, что это в корне неправильная реакция). Мы оба знаем, что у ФБР в этот воскресный день есть другие дела, но еще мы знаем, что мне не стоило смеяться в лицо охраннику, который меня отчитывает. А потом я говорю, что всё это не важно, ведь я прекрасно запомнила ту комнату.

Охранник отвечает, что блокноты проносить запрещено. Я достаю блеск для губ и протягиваю ему. Это ведь тоже контрабанда, или нет? Убираю руки за спину, начинаю расстегивать лифчик. «Он вам тоже нужен?» – спрашиваю я, улыбаясь.

За его спиной еще шестеро охранников. Мой блокнот торчит из кармана его брюк.

«На сайте про блокноты не сказано», – продолжаю я.

Распечатка с правилами у него в кармане. Он достает список и начинает читать. Действительно, ни слова про блокнот. «Вот видите!» – говорю я.

«Если в правилах нет, значит нельзя».

Я провожу параллель с тампоном. Они тоже не упоминаются в правилах. Значит, их нельзя проносить? И, значит, надо залить весь их сраный пол кровью?

Дело в том, что мне уже ясно: блокнот не вернуть. Это наша общая разборка, но у охранника за спиной зрители, а значит он не отступит. Говоря программными словами, меня настиг роковой аффект, но и его тоже. А еще на его стороне другие охранники, и настоящая власть здесь только у одного из нас. Плюс, я осознаю чувство собственного превосходства в этой ситуации. Я журналист. Я белая. Образованная. Какой смысл бросать ему вызов? Что я делаю? Я что, ничему не научилась у Джимми Эспинозы, Донте Льюиса, Хэмиша Синклера, Дэвида Адамса, Нила Вебсдейла и всех тех, у кого брала интервью последние несколько лет? Что я делаю?

И тогда я осознаю это. И меня охватывает стыд. Я разворачиваюсь, выхожу из тюрьмы и иду к машине. Хватаю компьютер и печатаю всё, что только помню о своем трехчасовом разговоре с Донте. Его фингал, тюремные банды, девочка в фиолетовой футболке, торговые автоматы, чувство вины из-за Кайлы. Сидя в машине на той парковке, я поняла, что на самом деле меня волнует не то, что я нарушила правила. И даже не то, что я не осознала, какая это привилегия – иметь возможность хотя бы попытаться их нарушить (представьте, что одна из регулярных посетительниц, чернокожая женщина, которая приходит каждое воскресенье, попытается сделать то же, что сошло мне с рук). А то, что я могла поступить иначе и знала, как это сделать. Я бы хотела повести себя с точностью до наоборот. Чтобы когда надзиратель вышел с моим блокнотом в кармане и сказал, что это контрабанда, я бы ответила: «Вы правы. Мне очень жаль».

Я пообещала приехать еще, прислать кое-какие книги и прямо перед тем, как попрощаться с Донте, спросила, что он думает о том времени, когда работал с Джимми из офиса шерифа, о месяцах, когда он общался с агрессивными мужчинами, но не был одним из них? О той краткой передышке. Десять лет он жил тюрьмой, десять лет знал только жестокость. Но не в те месяцы. Донте ответил, что тогда он впервые был окружен людьми, которые в него верили. И так он начал верить в себя. Донте охарактеризовал все это одним словом. «Открытие». Так он это воспринимал. Время глубоких «открытий».

Может быть, когда-нибудь он снова вернется туда.

Когда они срываются

Прошло несколько лет, прежде чем я снова увидела Джимми Эспинозу. Помните, он всё никак не мог набрать вес? Питался огромными буррито и жареными бобами, и оставался худым, как щепка? Оказывается, у него был рецидив. Он снова начал принимать наркотики. С головой занырнул в дерьмо, из которого так долго и упорно выбирался. Сам записался в расположенный всего в нескольких кварталах от полицейского участка, где раньше вел собрания ManAlive, реабилитационный центр с проживанием. Как-то в субботу Джимми позвонил мне на мобильный. Сказал, что путь был сложным, но в этот раз он точно не собьется. Не изменит принципам ненасилия. Бросит пить. Сохранит работу. Будет сильнее, выносливее с каждым днем, признает свои слабости и через это признание, через принятие трудностей, станет лучше. Для него сохранили место в Community Works. Я спросила Джимми, что насчет книги: он всё еще хочет, чтобы я написала о нем? Немного помолчав, он ответил: «Ясен хер. Это правда жизни. Я каждый день борюсь с собой. Каждый чертов день».

Джимми закончил годичную реабилитацию, вернулся в участок и снова ведет программу. Он просто пышет здоровьем. Набрал вес, с утра делает зарядку, а вечером ходит в местную качалку. Мы меряемся бицепсами. Джимми несколько месяцев жил в реабилитационном центре для наркозависимых, а потом снял жилье. На вопрос, кто здесь главный вертопрах, он первым поднимает руку, и на каждом занятии напоминает парням, что он – один из них. Теперь он ведет не только ManAlive в Сан-Бруно, но и группу анонимных наркоманов для парней, выступает в местных церквях и общественных центрах и не делает вид, что это легко ему дается.

Для Эспинозы и для парней, с которыми он работает, это – борьба с тягой к прошлой жизни. К наркотикам, улицам, прежнему миру. Это чувство отзывается под ложечкой, довлеет над сознанием. Джимми называет героин и кокаин сказочными принцессами: Золушка и Белоснежка, так он их зовет. Меня коробит от этого сравнения, но я не уличаю его в мачизме. Несправедливо подчеркивать это в момент, когда Джимми нашел в себе силы реабилитироваться, когда он действительно старается стать лучше. Наркотики – прекрасные, сексуальные, сногсшибательные, манящие женщины, они лежат на белых простынях в приглушенном свете, они зовут его, они соблазняют. Не те обычные, живые женщины, с которыми идешь по жизни рука об руку, но непостоянные любовницы, жестокие искусительницы, мучительницы. Он знает, что за мгновение экстаза придется заплатить жутким, сосущим ужасом, осознанием собственного провала, и, как сказал бы сам Джимми, жестокостью, направленной против своего тела.

Ему дали второй шанс. И третий. И четвертый. Он прожил жизнь, две, три, семь. Эспиноза думает, что это последняя. Он дает клятвы парням в группах, своей семье, мужчинам и женщинам, которые жили с ним в реабилитационном центре, агрессорам, алкоголикам, наркоманам, владельцу съемной квартиры, своим детям и женщинам, которых когда-то любил и истязал, коллегам, Регги и Лео. Джимми клянется, клянется и снова клянется, и в большинстве случаев, когда день подходит к концу, ощущает глубокое облегчение от того, что не сорвался.

Джимми говорит, что главную из клятв, адресованных такому обширному количеству людей, он дал сам себе. Он пишет о своей борьбе на частной странице в facebook. О том, как его манят эти принцессы. Белоснежка и Золушка. Как они прекрасны. Как привлекательны. Но он не уступит. Не сегодня. И, будем надеяться, не завтра. А что дальше, он не знает. Или не хочет знать. Говорит, что не впадает в спячку. Не прячется. Просто держится подальше от мест, которые затягивают его, от живых, ярких ассоциаций с определенными местами в районе Хейт, с окнами, в которые он может посмотреть и вспомнить целые миры. «Была одна девушка, она жила там, наверху, вон в той квартире, – сказал Джимми как-то после обеда, показывая на окна над магазином брендовой мужской одежды, – и я сидел у нее и следил за своими девками». Его девки. Картинка перед глазами: мужчина. Окно. Мышцы напряжены. Нервы на взводе. Я представляю его в образе медведя. Он пойдет и заторчит где-нибудь в другом месте. Такое не делают в открытую. Обдолбанный сутенер – беззащитный сутенер. Сутенер под кайфом теряет девок, теряет территорию. Джимми очень долго скрывал свою зависимость. Ширялся в каком-нибудь мотеле, лежал поперек кровати, было дерьмово. Он клял себя за то, что такой отброс. Но это его не останавливало. Его ничто не останавливало.

Шрам над правым глазом почти скрывает бровь, шесть выбитых зубов. Он смеется над тем, как выглядит. Как гангстер. Отморозок. Такого не поведешь домой знакомить с папой.

Но говорит он о любви. Бабушка Джимми умерла в девяносто семь, ее смерть глубоко его потрясла, и он писал о том, как сильно она его любила. Видела десять, двенадцать полицейских машин, мчащихся вечером по улице, и молилась, чтобы они ехали не за ее внуком, не за ее Джимми. Бабушка знала, что он сутенер. Иногда Джимми приводил своих девок к ней домой, она угощала их чем-нибудь и говорила: «Сами знаете, у вас сплошной мартышкин труд. А вот и мартышка», – и указывала на Джимми.

Я иду с Джимми в другой офис шерифа, хочу поприсутствовать на занятии. Это то самое место, где я была много лет назад, когда Донте здесь стажировался, только сегодня мы в комнате на втором этаже. Треть класса – новички, значит будут слушать вполуха. Они сидят в кругу по старшинству. На них майки-оверсайз с названиями спортивных команд, джинсы больше на несколько размеров, запачканные краской футболки. Они выглядят измотанными: многие работают сутками, а после по предписанию суда обязаны явиться на эти занятия. Некоторые начали проходить программу в Сан-Бруно и заканчивают здесь, как часть УДО. От многих исходит открытая враждебность. Календарь за прошлый год показывает вечный июнь. Несколько столов отодвинуты к стене.

За окном рассекают воздух машины. Невдалеке окружная тюрьма, прямо за ней – главный офис Airbnb. Для парней вроде Джимми, у которых нет теплого местечка в Силиконовой Долине, в этом весь Сан-Франциско – город контрастов. Кругом заборы из сетки-рабицы и разбитые пивные бутылки, а всего в квартале местный брюпаб продает хипстерам пиво по пятнадцать долларов за пинту.

Джимми начинает с первого пункта программы. «Ответственность, – говорит он, – что это значит?»

«Первый этап: положить конец моему насилию», – отвечает один из мужчин.

В Сан-Бруно всем парням на программе еще не вынесен приговор, а значит они стараются показать себя с лучшей стороны. Сидят по стойке смирно, как отличники. Их выбросило из внешнего мира из-за отношений, наркотиков, банд, оружия, да чего угодно. В тюрьме есть только они сами, их истории и время. И давайте начистоту: Джимми часть всего этого. Он действительно помогает. Эспиноза не строит иллюзий: он знает, что не просто так взял и решился жить без наркотиков и отказаться от жестокости, он смог сделать это благодаря поддержке, в том числе материальной. Но здесь, на свободе, этих парней раздирают прежние соблазны, сбивает с пути привычный стиль жизни. Друзья, преступления, женщины. У половины участников глаза закрываются. Один уперся локтями в колени и смотрит в пол. У другого подергиваются веки. Под штанинами на лодыжках троих присутствующих спрятаны электронные браслеты. А у одного парня – по браслету на каждой.

Но Джимми – не профессор фешенебельного университета. Он один из них. Он по себе знает, как и с чем они борются. Не из книг или исследований, – не умом, как я, – но нутром. Я посетила достаточно занятий Джимми, чтобы понять – он замечает тех парней, которые считают себя невидимками. Тех, что приходят на занятия пьяными. Засыпают. Сползают со стульев. Буравят его взглядом. Джимми видит их всех. Он знает. Иногда ему приходится «вышвыривать» кого-нибудь из класса. Тех, кто обдалбывается перед приходом или не хочет участвовать в беседе. А потом об этом узнают в суде, и иногда парень, которого вышвырнули, снова оказывается в том же классе.

«Ответственность» – говорит Джимми. Четыре способа вызвать у себя роковой аффект. Первый – отрицание. «Я этого не делал. Это не я». Второй – преуменьшение. «Я начинаю преуменьшать последствия моей жестокости», – рассказывает Эспиноза. «Но» и «только» – слова-сигналы. «Я ее только раз ударил. Только немного толкнул. Но она на меня первая наскочила». Два оставшихся способа – обвинение и сговор. «Она первая начала, – приводит пример Джимми, – это она на меня наехала». Так выглядит обвинение. А сговор – это, допустим, когда рядом с тобой сидит другой парень и накручивает: «Чувак, и ты позволишь ей так с тобой говорить? Йоу, братан, на твоем месте я бы ей живо разъяснил, кто тут главный».

Джимми объясняет парням, что если они сойдут с этой скользкой дорожки, им больше не нужно будет с ним встречаться: «…ну разве в парке, на игре Джайентс». Все смеются. Джимми напоминает им о том, как похитил Келли. Вторую из трех его главных историй; большинство парней это уже слышали. «Всё сказанное в полицейском отчете было правдой на 125 %. Всё, что она сказала, было чистой правдой», – рассказывает Джимми. Он понижает голос и делает шаг навстречу к слушателям, изогнув тело дугой, наклоняясь к парням, вовлекая их в историю. И это работает. Они начинают выпрямляться и фокусировать внимание на рассказе Джимми. «И знаете что? Каждый полицейский отчет, в котором я упоминался. Это всё моя вина. Меня ни разу не арестовывали по ошибке. Никто никогда на меня не клеветал. И я хочу, чтобы вы это поняли. Я об этом знаю, и это не делает меня особенным, но я знаю, никто ни разу меня не оболгал. Всё это правда. И поэтому я здесь. Я не хочу всё время быть настороже. Не хочу внушать страх своей сожительнице».

Джимми отступает к доске, выпрямляется, потирает руки. На нем бежевые брюки Dickies и кроссовки. «Ну что парни, просекаете?» – спрашивает Эспиноза.

Один из парней отвечает: «Нет».

Джимми улыбается и говорит: «Не волнуйся, чувак, я ж каждую неделю буду об этом рассказывать. Даже не парься. Работа начинается с рокового аффекта. Тут два слова. Роковой – то есть приносящий горе. Смертельный. Аффект. Смертельная опасность, потеря контроля. Ну знаешь, когда едешь по трассе, тебя подрезают, и ты такой “Бля!”, и руки непроизвольно поднимаются», – Джимми показывает, что происходит с руками, принимая оборонительную позицию.

Один из парней говорит: «Это вызов твоей маскулинности».

Джимми кивает. Рассказывает, что сердце начинает биться чаще, мышцы напрягаются, на лице застывает гримаса. Бессознательно. Они об этом могут и не знать, но лимбическая система реагирует на опасность. Эспиноза показывает, как это происходит. Сильно преувеличивает, паясничает, и все смеются.

Джимми рассказывает: идею о том, что мальчики не плачут, всем им внушили в детстве. «Папа или мама говорили нам: “Не плачь. Забудь об этом”, ведь так? Но почему? Ведь больно же. Почему нельзя поплакать? Что не так со слезами? Мальчишкам нельзя плакать, даже если они больно ударяются о камни. А моей дочери? Другой разговор! Ее брали на руки, качали, целовали, а сыну просто говорили не реветь». Джимми качает головой. «Теперь, когда я многому научился, я говорю: иди сюда, малыш. Мне тоже хочется поплакать с тобой вместе. Я знаю, это больно. Поплачь».

Джимми рассказывает, как рос, веря, что женщины прислуживают мужчинам, потому что видел, как бабушка и двоюродные сестры готовят, сервируют стол и убирают, пока мужчины смотрят футбол. Чему их всех учат? А теперь он вырос и всё понял, ведь ему пришлось учиться готовить для себя, жарить этот чертов омлет. «Я понятия не имел о благодарности, – теперь Джимми говорит о своих бывших девушках, о Келли, – у меня не было плохой сожительницы. Зато был дурной характер».

«Что правда, то правда», – замечает один из парней. Джимми смеется.

«Меня многие любят», – рассказывает Джимми. «Но в молодости мне было на всех плевать». Сейчас это кажется нелепым, но раньше Эспинозе было важнее произвести впечатление на других мужчин, на других сутенеров, грязных уличных гангстеров, одним из которых был и он сам. «Меня волновало мнение каких-то незнакомых ублюдков. Мне хотелось быть охеренным мужиком. И пока я пытаюсь впечатлить незнакомцев, я причиняю боль близким людям, которые меня любят». Эспиноза рассказывает, что это – внутренний убийца. Внутренняя тяга к жестокости, которая блокирует истинные проявления чувств, укрепляя мужскую систему ценностей. «Почему мы называем его убийцей? Потому что убийца подкрадывается бесшумно. Он не выходит на улицу. Не ездит на старом добром кадиллаке с выкрученным радио и косяком в зубах. Этот ублюдок живет в пригороде и владеет строительной компанией, сечете? У него трое детей в католической школе». Джимми двигается по комнате туда-сюда, как будто боксируя с невидимым противником. Убийцы не похожи друг на друга. Их облик зависит от лжи, в которую они заставляют тебя верить. Эспиноза рассказывает, что его убийца – «манипулятор, бабник и агрессивный ублюдок». Джимми останавливается. «Каждое слово имеет значение, когда речь заходит о преступлении против ваших дочерей».

Ах да, вот эта штука: мужчины хотят, чтобы их дочери были в безопасности, подальше от парней вроде них самих, но почему-то на сожительниц это правило не распространяется. Меня всегда коробило от этого подхода; а что, не пережив что-то на собственной шкуре, другому сочувствовать нельзя? Почему мы не выступаем за право на безопасность для всех, не только для наших матерей и дочерей? Без отождествления, что, нет эмпатии? И вот еще какая штука с Джимми. Когда я говорила ему, что мне нужно побеседовать с Келли, услышать ее историю, пообщаться с его детьми и, может быть, с родителями, он сразу замолкал. Один раз я разговаривала с его отцом: мужчина был явно недоволен, что Джимми общается с журналистом. Он высказал это при мне. Спросил, указывая на меня: «Ты ей собрался всё про себя выложить?» Джимми сказал, что это не проблема, но его отец покачал головой. А потом, когда пришло время поговорить с его семьей, Джимми как будто растворился. Сказал, что не хочет их снова травмировать, и это мне понятно. Никто не хочет подвергать свою семью риску. Но я задала еще один вопрос: «Почему ты решаешь за взрослых женщин – дочь, мать, бывшую девушку – с кем им можно говорить, а с кем нельзя?»

И тогда Джимми перестал выходить на связь. Через некоторое время мне удалось пообщаться с Келли, его бывшей девушкой. Она согласилась говорить под запись. По ее словам, все общие друзья, члены семьи, все уже знали о них с Джимми. Келли называет себя «вводной историей» Джимми. Она понимает, что ее история стала частью пути Эспинозы к ненасилию и выздоровлению. Девушка не в восторге от того, что ей пришлось пожертвовать неприкосновенностью частной жизни, чтобы Джимми и другие неизвестные ей мужчины почувствовали себя лучше. Но Келли помирилась с бывшим мужем, вернулась к нормальной жизни и говорит, что больше никогда не потерпит мужских издевательств.

Она рассказывает, что Джимми был первым человеком, который хорошо к ней относился, по крайней мере, в начале. Он был богатым и обходительным, хотя Келли также назвала его «хищником». Через много лет, когда девушка наконец нашла силы от него уйти, ей говорили, что она от него «отмахивается». Келли чувствовала себя виноватой, но не вернулась. По словам девушки, сейчас ее дочь в отличных отношениях с отцом, но Келли тут ни при чем. У них с Джимми общий ребенок, и всё. Когда я спросила Келли, верит ли она, что Эспиноза и вправду изменился, девушка ответила, что верит, но еще она верит, что он может сорваться в любую минуту. И поэтому держится от него подальше.

Перед тем, как повесить трубку, я спросила Келли, считает ли она, что жестокий мужчина может усвоить принципы ненасилия. Помолчав, она ответила: «Думаю, процентов на девяносто. Но в нем навсегда останется что-то, чего не исправить».

А Джимми больше со мной не разговаривает.

Однажды Эспиноза рассказал мне, что знает, как женщины хотят его «исправить». Знает, что у женщин есть фетиш по поводу историй выживших – мужчин, которые раньше были агрессорами, а затем изменились и больше не скрывают своей уязвимости и чувств. Нет ничего сексуальнее, чем мужчина, который прислушивается к своим эмоциям, не так ли? Глядя на страницу Джимми в фейсбуке, я вижу, что он прав. Под каждым постом – великое множество комментариев, вдохновленных его историей спасения. Эспиноза рассказывал, что какая-то женщина даже пролетела через всю страну, чтобы с ним встретиться.

Мне от этого не по себе. Даже бесит немного. Мужчины вроде Джимми – обыкновенные. Ничем не примечательные. Они делают то, что и должны – не избивают женщин. Если это и триумф, то триумф статистики. И Дэвид Адамс тоже скептически относится к потенциальной фетишизации историй выживших. Она может способствовать развитию нарциссизма, ведь такие мужчины от природы уже наделены харизмой. По словам Адамса, «они могу стать харизматичными сумасбродами, которые так и не взяли ответственность за собственную жестокость на себя».

Джимми прислонятся к доске, снова заговаривает хриплым шепотом. «Я родился и вырос в уличной банде, – рассказывает Эспиноза, – и если бы захотел, мог бы вернуться к той жизни прямо сейчас. Прямо сейчас. В 2014 году у меня был четырехмесячный рецидив. Я могу вернуться в апреле 2015 года. Но знаете что, чуваки? У меня прекрасная жизнь. Я окружен позитивными людьми. После этого занятия я пойду в зал, а потом – вкусно поужинаю где-нибудь. Приму душ и лягу спать».

«Кучеряво живешь!» – комментирует один из парней. «А то,» – отвечает Джимми. «Захочу, и в десять пойду на встречу анонимных алкоголиков. Я в дерьме. Мне есть над чем поработать. Мне незачем исправлять вас. Мне нужно исправить себя, потому что я – своя главная проблема. И я хочу, чтобы у вас всё получилось, но знаете что? На деле парень справа не дойдет до конца, а парень слева выкарабкается. Только десять процентов дойдут до конца. Я два года просиживал здесь штаны. Я не врубался. Не хотел бросать наркоту, нездоровые отношения, уличную жизнь. Не вылезал из дерьма. Я не буду из-за вас не спать ночами. В этом жестокая правда. Я вам не посредник и не нянька. Так что, чуваки, если вы приходите сюда каждую неделю просто чтобы поспать, это очень херово. Потому что то, что вас сюда привело, та же ситуация повторится снова, повторится много раз, и если вы не освоите эту программу, то снова наступите на те же грабли… а я просто буду сидеть и смотреть на вас, как в зоопарке. Тюрьма – как шаверма 24. Всегда открыта. Так что просыпайтесь, включайтесь в обсуждение».

И это подводит Джимми к его третьей истории: ее я слышала всего один раз, и не смогла получить подтверждения от родственников Эспинозы. От этой истории его пробрало сильнее всего. Короткая, стандартная, но самая болезненная для Джимми.

«Ей было двенадцать», – говорит Эспиноза. Его дочь изнасиловал друг семьи.

«Я должен был принять серьезное решение, – продолжает Джимми, – пойти и разнести этому ублюдку башку, у меня было на это право. Отсидел бы лет тридцать, и что такого. Я же и так гангстер. Мне комфортно в любой тюрьме, вообще норм. Ну так и что: прикончить ублюдка, или забить болт?»

В момент, когда Джимми узнал об изнасиловании, он думал, что есть два решения. Убить или не убивать. Но на самом деле, как он понял теперь, решение заключалось в другом. На самом деле оно звучало так: «Мне принять это на свой счет и прикончить ублюдка, или подумать о дочери, и быть с ней рядом, оказать ей поддержку?» Убив этого парня, он вычеркнул бы себя из жизни дочери в момент, когда был ей нужен больше всего.

«Твою мать», – шепчет один из парней.

«Я сделаю всё возможное, чтобы женщины, которые с вами живут, не замирали от ужаса, когда вы переступаете порог, – тихо говорит Джимми, – я борюсь за жертв на передовой. И хочу видеть, как вы сами делаете свою жизнь лучше. Тогда еще одна женщина в мире будет в безопасности».

Часть III. Середина

Трещины

Примерно в то же время, когда Роки убил жену и детей, на другом конце страны женщина по имени Дороти Гиунта-Коттер бежала от своего мужа Вильяма, который унижал и оскорблял ее. Она отправилась в убежище в Мейне вместе с младшей дочерью, Кристен, имея на руках только временный запрет на приближение, который, к тому же, отклонил местный судья. Он утверждал, что у него нет полномочий издать защитное предписание, поскольку Дороти зарегистрирована в Массачусетсе.

Поэтому Дороти позвонила по горячей линии в центр по борьбе с домашним насилием в своем родном городе Эймсбери, Массачусетс. Раньше она никогда не обращалась в кризисный центр Жанны Гайджер, и никто в центре не знал ее историю. Но Дороти поговорила с правозащитницей по имени Келли Данн. Данн обычно не работала по воскресеньям, но в тот день была в офисе, и что-то в голосе Дороти подсказало ей, что женщина находится в чрезвычайно нестабильной ситуации. Данн нашла для Дороти и Кристен место в приюте в Салем. В тот же день она встретилась с ними, и Дороти подробно описала ей свою немыслимо угрожающую ситуацию.

Разговор занял четыре долгих часа. Данн запомнилось удивительное терпение Кристен, которая просидела за дверью несколько часов, пока ее мать излагала подробности десятилетних издевательств, доходящих до такой крайности, что Данн до сих пор отказывается раскрыть ряд деталей, твердо следуя обещанию, которое дала Дороти в тот день. Вильям сталкивал Дороти с лестницы, оставлял синяки под глазами, насильно увозил и оставлял на ночь на складе, избивал во время беременности, угрожал убить и запрятать тело так, что никто никогда не найдет. В тех редких случаях, когда Дороти обращалась в пункт скорой помощи, муж выбрасывал ее обезболивающие. Он не позволял ей работать, так что ее жизнь была ограничена общением с двумя дочерями. Вильям работал прокладчиком кабелей, и ему удалось убедить Дороти, что он знает адреса всех приютов Новой Англии.

Дороти понимала, что по закону у отца есть право видеться с детьми. Любое соглашение об участии в воспитании ребенка потребовало бы постоянных переговоров с Вильямом. Поэтому даже если бы ей удалось доказать факт издевательств, а поскольку она никогда не обращалась в полицию по этому поводу, это было невозможно, в глазах закона у Вильяма оставались все права. Ей казалось, что просто находясь в одном доме с дочерями, она сможет их защитить. Поэтому она вновь и вновь возвращалась.

Но, как она поклялась Данн, на этот раз всё зашло слишком далеко. Вильям пересек черту. Он впервые напал на одиннадцатилетнюю Кристен – сел ей на грудь, не давая дышать, и это подтолкнуло Дороти к действию. Так происходит со многими жертвами насилия – толчком становятся издевательства над ребенком. Если взрослый истязает взрослого, это одно, но напасть на ребенка? Нередко именно в этот момент жертвы понимают, что больше терпеть нельзя.

Как и у многих агрессоров, у Вильяма хватало смекалки обойти систему. После последнего побега в Мейн Вильям отправил в школу Кристен письмо, сообщая о психической неустойчивости жены и том, что она забрала ребенка без его согласия; он потребовал от администрации школы немедленного извещения о попытке Дороти получить табель оценок Кристен, что потребовалось бы для перевода девочки в другую школу. В письме он уточнял, что все эти события не вызваны какими-либо проявлениями агрессии в доме Коттер; именно эта приписка насторожила администрацию школы и побудила их обратиться в местную полицию, чтобы обсудить ситуацию. В это же время Вильям Коттер подал заявление о пропаже человека в полицейском участке Эймсбери; заявление принял Рико Пулин. По словам Пулина, Коттер переживал, что жена воспользуется кредитными картами. «Для человека, который подает подобное заявление, он слишком много оправдывался, – утверждает Пулин, – во мне словно сигнал тревоги включился». Именно Пулин обратился к школьной администрации и даже отправился в кризисный центр Жанны Гайджер побеседовать с правозащитником. Странное происшествие, но, насколько они могли судить, закон нарушен не был. Случаи агрессии не были задокументированы, уголовных преступлений за членами семьи не числилось, не было оснований предъявить Вильяму обвинения в нарушении закона. Дороти на тот момент еще не звонила на горячую линию из Мейна, а Вильям производил впечатление добропорядочного гражданина.

По словам Данн, поведение Вильяма типично для агрессора. Они стремятся показать жертвам, что знают, как заставить систему играть в их пользу. Дороти находилась в Мейне, и этим письмом в школу, как она полагает, Вильям «пытался выкурить ее».

Данн предложила Дороти оставаться в убежище, а сама решила поговорить с правозащитником кризисного центра и выработать стратегию после направления запроса о запрете на приближение, который они хотели подать на следующее утро. И тут Дороти поразила Данн словами: с убежищами покончено.

Дороти побывала во многих убежищах по всей Новой Англии; добралась даже до Пенсильвании. И каждый раз она все-таки возвращалась, потому что не могла прятаться вечно. Вильям никак не отпускал ее. По доброй воле он бы никогда не согласился на развод. Детям необходимо было ходить в школу независимо от того, где она была и от чего убегала. Ее семья жила в Массачусетсе. Разве могла она оставить мать и сестру? Самых близких людей, которые ее поддерживают? Однажды ей придется выйти на работу, чтобы содержать дочерей и себя.

Дороти говорила Данн, что ничего плохого не сделала, так почему же именно ей нужно уйти? Она была уверена, что Вильям всё равно знает, где находятся практически все убежища, а потому прятаться от него бессмысленно. Она просто не уходила. Ни в этот раз, и никогда после. Позднее Данн отзовется об этом моменте «твою ж мать». «У нас не было плана для женщины, которая отказывается от убежища. Нашим планом было само убежище», – говорила она.

Ту воскресную ночь Дороти и Кристен провели в убежище Салем, а на следующий день отправились в суд с Данн и юристом центра. Суд предоставил ей запрет на приближение – с одной оговоркой: Вильям заявил судье, что ему нужен доступ к гаражу, чтобы пользоваться инструментами для работы. Поэтому судья позволил Вильяму брать инструменты из дома утром и возвращать их вечером. Это было необычным указанием, но за Вильямом не было замечено жестокости, и конечно же ему нужно было сохранять рабочее место, пока он с Дороти разрешал супружеские споры.

После суда Вильям ушел из дома. А Дороти и Кристен въехали обратно. Дороти жила в трехэтажном доме, первый этаж которого полностью занимал гараж. Он примыкал к небольшой соседской парковке. Здания стояли так тесно, что между ними и руки не протянуть. Арендованный дом Дороти был обшит белой вагонкой с зеленой отделкой; пролет расшатанной деревянной лестницы вел к узкой веранде с двумя входными дверями. Кризисный центр поменял замки, установил систему безопасности и предоставил Дороти и ее дочерям мобильные телефоны. Женщине также выдали цепочку на шею для обеспечения немедленного реагирования при опасности. Однажды вечером Дороти готовила ужин и случайно задела кнопку. Приехало полдесятка полицейских машин, и Дороти было очень неловко за ложный вызов, поэтому она перестала носить цепочку, оставив ее в спальне.

Через десять дней после возвращения Дороти вошла в гараж взять машину. Ей нужно было поехать на собеседование по работе в супермаркет. Неожиданно Вильям, у которого был запрет на контакты, схватил женщину сзади и зажал ей рот. «Не кричи, а то застрелю», – предупредил он. Кейтлин, их старшая дочь, услышала звуки борьбы и, сбежав вниз, увидела, что отец держит мать. «Изо рта у нее шла кровь, она казалась страшно напуганной, – напишет Кейтлин в показаниях. – Я оставалась там, рядом с отцом и матерью, чтобы ничего не случилось». Через два с половиной часа Вильям ушел. На следующий день Дороти подала в полицию заявление о нарушении Вильямом запрета на контакты; оно было принято Робертом Вайлом. Они долго разговаривали; это была их первая встреча. Она сказала Вайлу о муже: «Каждый раз, когда я вижу его, мне страшно».

По словам офицера, Дороти была спокойна и рассудительна. Она сказала, что в убежище ей придется жить в одной комнате с двумя дочерями, что позволит Вильяму убить всех троих, если он найдет их. В собственном доме, как она уточнила, больше вероятности, что «он убьет только меня». Вайл просто онемел: «Она по сути говорила: “Я готовлюсь к смерти, а что делаете вы?” У меня просто не было слов».

Вайл, которого друзья зовут Бобби, к моменту знакомства с Дороти уже два десятка лет работал в органах правопорядка, продвигаясь к должности следователя. Нередко именно его первым вызывали на места самых жестоких преступлений в округе: дети, убитые родителями, жены, убитые мужьями. В Эймсбери, Массачусетс, как правило, не совершалось спонтанных преступлений вроде стрельбы из проезжающих автомобилей, уличных ограблений и случайных убийств. Бостон всего лишь в часе езды – вот это место для спонтанных преступлений. Ну а Эймсбери – рабочий массачусетский городок. Скромное очарование маленьких скверов и выложенных красным кирпичом тротуаров. Образец колониальной эстетики Новой Англии. И всё же город печально выделяется самым высоким уровнем домашнего насилия в округе Эссекс. Особенностью убийств неизменно было близкое знакомство жертвы и преступника, что позволяло классифицировать эти преступления как домашнее насилие. Вайла такие случаи раздражали. Как и большинство служащих правопорядка, в полицию он пришел не для того, чтобы разрешать бытовые споры мужа и жены. По сути, он воспринимал это так: «Вы что, шутите? Мне опять ехать в этот дом?» И хотя случай Дороти, ее фатализм в отношении будущего, и предстал перед ним с угрожающей серьезностью, его мнение о домашнем насилии на тот момент оставалось прежним.

Вайл издал ордер на арест Коттера. 21 марта 2002 года Вильям в сопровождении юриста явился с повинной в суд округа Ньюберипорт. Данн утверждала: Коттер знал, что делает. Явившись в пятницу под конец рабочего дня с адвокатом, он продемонстрировал знание системы. Согласно истории правонарушений, Вильям пару раз проигнорировал правила дорожного движения и просрочил несколько чеков. У него была стабильная работа прокладчика кабелей, и он тренировал местную юношескую спортивную команду. В тот день судье не было известно о десятилетиях издевательств над Дороти, не знал он и подробностей нарушения запрета на приближение, у него не было информации о сталкинге и похищении Дороти. Судью не уведомили о том, что Вильям столкнул беременную Дороти с лестницы, что он душил ее телефонным шнуром. У прокурора в суде в тот день не было и показаний Дороти, запротоколировавших десятилетия издевательств. Возможно, знай Вайл, что Вильям появится в суде в тот день, он пришел бы сам, чтобы предоставить судье больше информации. Может быть, он позвонил бы сотрудникам суда и предупредил о Коттере, но у Вайла были только показания Дороти, полученные в день их встречи. Он знал, что муж внушал ей страх, но он не представлял масштаба. Данн была прекрасно осведомлена о ситуации, но с Вайлом они никогда не общались. Данн знала об издевательствах, которые Дороти пришлось вынести в последние недели жизни, но не сообщала о них полиции. На тот момент следователь Вайл не был знаком ни с кем из правозащитников местного центра по борьбе с домашним насилием, включая Келли Данн и Сьюзан Дубус, которые в последующие годы сыграют ключевую роль в его профессиональной деятельности. В суде никто не располагал достаточной информацией, чтобы начать за Коттером прицельное наблюдение.

Все эти критические нестыковки в системе, включая отсутствие коммуникации между уголовными и гражданскими органами, которое всё еще наблюдается не только в этом конкретном округе Массачусетса, но в других штатах и округах страны, нередко определяют, кому жить, а кому умирать. Сам факт рассмотрения насилия со стороны интимного партнера гражданским, а не уголовным судом, указывает на отношение нашего общества к этой проблеме. Первый в стране суд, получивший название «семейного», появился в Буффало, Нью-Йорк. В то время создание учреждения, где семьи могли урегулировать внутренние тяжбы, например, вопросы развода и опеки над детьми, не обращаясь в уголовный суд, было невероятной юридической инновацией. Однако в последующие годы такой подход привел к тому, что домашнее насилие стали рассматривать в одном ряду с другими семейными вопросами, вроде развода и опеки, и не выводили в разряд уголовных преступлений, каковым оно является. Представьте, что какой-то незнакомец душит человека телефонным проводом, сталкивает с лестницы, избивает, ломая кость глазницы. Жертвы домашнего насилия ежедневно претерпевают такие мучения, но я еще не встречала прокурора, который отнесся к подобным преступлениям в контексте домашнего насилия достаточно серьезно. «Меня поразило, что люди причиняют членам своей семьи вред, оставляют увечья, которые не осмелились бы нанести незнакомцу на улице или в пьяной драке», – рассказывает бывший прокурор из Огайо Эн Тамашаски. В день, когда Вильям Коттер явился в суд, он заплатил пятьсот долларов и был отпущен под залог через несколько минут после этого.

Пять дней спустя Вильям появился в доме Дороти, одетый в бронежилет и вооруженный перцовым баллончиком, наручниками, патронташем и обрезом. Кейтлин была в гостях у друзей, а Кристен, не подумав, открыла входную дверь. Услышав голос Вильяма, Дороти забаррикадировалась в спальне. Оттолкнув Кристен, Вильям рванулся к двери спальни, мгновенно выломал ее и выволок женщину оттуда. Кристен побежала наверх и позвала соседку, которая позвонила в службу спасения, такую тактику придумала Дороти, чтобы Кристен не пришлось испытывать психологический шок, заявляя в полицию на собственного отца. Полиция прибыла через несколько минут.

Порой эта сцена предстает для меня замершим кадром: вот Дороти, еще живая, ее держит в заложниках муж-агрессор, вот полицейские – не меньше половины всего штата, с заряженным оружием наготове. Теперь эту семью знали в отделении как благодаря инспектору Пулину, так и благодаря следователю Вайлу, после того как Дороти приходила к нему. Теперь Вайл понимал, что Коттер опасен, возможно, более опасен, чем кто-либо, и он сообщил об этом в участке, чтобы там были настороже. Тот самый момент: Вильям жив. Дороти жива. Диспетчер на проводе. Полиция у дома.

Может быть, именно эту сцену Дороти описала следователю Вайлу, представляя свою гибель в собственном доме? Ей было тридцать два, еще и полжизни не прожито. Женщина с чарующей внешностью актрисы 1940-х годов, как Хеди Ламарр или Лоретта Янг.

Было ли у Дороти время вспомнить тот роковой день, когда в свои пятнадцать она встретила парня, который поклялся, что полюбил ее с первого взгляда? Винила ли она ту прежнюю себя? Осознавали ли, как навязанная ей система ценностей толкает юных девушек к любви, твердит, что любовь побеждает всё? Задумывалась ли о том, почему мы так мало говорим о крушении отношений? Я не думаю, что любовь побеждает всё. В мире так много других вещей сильнее любви. Обязательства. Гнев. Страх. Насилие.

Перед моими глазами одиннадцатилетняя Кристен: она прячется под кроватью, не желая видеть происходящего. Невыносимая тяжесть сознания, что именно она впустила отца в дом. Подумала, что подруга пришла. Я потеряла свою мать, когда была примерно в возрасте Кристен. Это был рак. Вполне цивилизованная смерть, если можно так сказать. И мне понятна лишь доля бушующего отчаяния, которое испытала Кристен, то обещание, которое она в пылу момента, наверное, давала любым мыслимым невидимым богам, защитить свою мать. И вот что еще я понимаю: как бы ни ужасал сам краткий момент смерти, как бы ни преследовали потом воспоминания об этих хрупких последних секундах, утрата познается после, год за годом. Ее масштаб, ее жестокое «навсегда», стальные ворота размером со вселенную, закрывшиеся в мгновение ока.

Сцена оживает. Когда диспетчер перезвонил Кристен подтвердить, что полиция выезжает, Вильям ответил на звонок по телефону на первом этаже. Он потребовал у диспетчера отозвать наряд полиции, пригрозив, что иначе «кое-кому придется очень плохо». Его голос звучал угрожающе, но удивительно спокойно, как будто он всё еще считал, что происходящее – сугубо его личное дело, что всё это – большое недопонимание, вопрос, который он уладит сам. Первым у дверей дома оказался инспектор Дэвид Нойс. Он слышал крики Дороти: «Он убьет меня! Он убьет меня!» На Нойсе был бронежилет, курок пистолета взведен. Шел дождь. Все одеты по форме на случай дождя. Бронежилет, пояс с инструментами и дождевик затрудняли движения. Диспетчер, разумеется, не стал отзывать наряд. Нойс пинком выбил дверь в тот самый момент, когда Вильям выстрелил в Дороти. Инспектор вспоминает, что вспышка на мгновение ослепила его, и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы Вильям направил обрез на себя. Сохранилась аудиозапись всей этой сцены. Крики Дороти как фоновый звук, мгновенно оборвавший их хлопок, а потом мужские голоса, отрывисто отдающие приказы. И весь этот хаотичный гул перекрывается одним воплем: «Не-е-е-е-е-ет!», выкрикнутым в трубку одиннадцатилетней девочкой.

Когда новость об убийстве Дороти дошла до полицейского участка, до соседей, семьи, друзей, СМИ, сообществ по борьбе с домашним насилием, до суда и судьи, который видел Вильяма и выпустил его под залог, казалось, весь город погрузился в траур. Люди, не знавшие Дороти, скорбели не меньше тех, кто был с нею знаком. Это убийство стало самым резонансным в Эймсбери. Кейтлин и Кристен потеряли сразу обоих родителей. Мать и сестра Дороти, вся ее семья были глубоко потрясены. А для Данн и Дубус убийство стало подведением счетов. Тот факт, что они знали, в какой крайне опасной ситуации была Дороти, на линии огня без окопа для передышки, никак не облегчало их душевной боли и чувства вины. Казалось, от этого становилось только хуже.

Когда я попросила Данн объяснить, почему, она ни мгновения не медлила с ответом: потому что гибель Дороти можно было «незамедлительно предотвратить». Если у них не получается спасти людей в самых очевидных случаях, когда они, как Дороти, сами предсказывали свою смерть, не сомневаясь, что находятся в явной опасности, в чем же смысл их работы? Немаловажна здесь и роль убежищ: почему они только и могли, что принять невинную жертву и, по сути, запереть ее? Впоследствии в передовых статьях появилась резкая критика в адрес местной полиции и судьи, выпустившего Вильяма Коттера под залог; некоторые комментаторы призывали отправить судью в отставку. Дубус, в то время занимавшая должность генерального директора кризисного центра Жанны Гайджер, провела совещание с участием прокурора округа и сотрудников полицейского участка, включая следователя Вайла, с целью проанализировать, почему стандартные процедуры реагирования не сработали. Казалось, все выполнили свою работу правильно. Единственным отклонением от протокола был отказ самой Дороти вернуться в убежище. По мнению Данн, это указывало на несовершенство протокола.

Размышляя о случившемся, в 2003 году Данн отправилась в Сан-Диего на конференцию по домашнему насилию. Основным докладчиком была Жаклин Кэмпбелл. Она рассказывала об оценке рисков. Данн слушала доклад, удивляясь данным, которые приводила Кэмпбелл, и предлагаемому ею способу квантификации информации, которая указывает на повышенную опасность. Кэмпбелл утверждала, что единственным наиболее значимым индикатором предстоящего убийства на почве домашнего насилия является предшествующий случай физического домашнего насилия. Казалось бы, очевидно. Но часто расширение масштабов угрозы ускользало от внимания. А еще ее оценка показывала, как ранжировать опасное поведение, такое, как угроза самоубийства или доступ к оружию. Данн услышала рассказ Кэмпбелл о том, что половина убитых партнерами женщин хотя бы раз обращалась в полицию или органы правопорядка. Вот здесь и заложена возможность регистрировать сигналы риска. Кэмпбелл объясняла, что риск убийства разворачивается по временной шкале, резко повышаясь, например, когда жертва пытается сбежать от агрессора, или когда меняется ситуация дома – беременность, новая работа, переезд. Опасность остается высокой в течение трех месяцев после разрыва между партнерами, понемногу снижается в следующие девять месяцев и наконец резко падает через год.

Теперь Данн увидела и другие сигналы риска. Например, удушение и удар в лицо относятся к разным категориям насилия. А также агрессоры распадаются на две группы по отношению к беременным женщинам: те, кто издеваются еще сильнее, и те, кто полностью прекращают агрессию на девять месяцев. Секс по принуждению – это сигнал риска, равно как и контроль каждодневных действий партнера. Данн всё больше будоражила речь Кэмпбелл. У нее в голове рефреном билась мысль: «Так было с Дороти. И так было с Дороти. И снова Дороти. Да. Дороти. Дороти, Дороти, Дороти».

Данн впервые узнала об инструменте оценки рисков – Кэмпбелл думала, что он будет использоваться только в приемном покое скорой помощи. Данн сделала посмертный анализ рисков по делу Дороти и увидела, что уровень риска достигал 18 единиц, примерно столько же, сколько и у Мишель Монсон Мозур. Дороти была в группе наивысшего риска стать жертвой убийства на почве домашнего насилия, но никто из них об этом не знал. Данн стало ясно, почему смерть Дороти можно было предотвратить. Потому что и вправду это было бы возможно. Всё это и легло в основу подготовки протокола реагирования. Впервые после гибели Дороти в Данн затеплилась надежда.

По возвращении Данн из Калифорнии она вместе с Дубус немедленно принялась за разработку плана применения выводов Кэмпбелл к прогнозированию случаев домашнего насилия, которые с наибольшей вероятностью привели бы к убийству. Данн преследовала двойную цель: во-первых, разработать и создать план действий для случаев высокого риска; во-вторых, по возможности не помещать жертв в убежища. Коллеги понимали, что нужно подготовить программу выявления потенциально летальных случаев, как бы «предполагаемых Дороти». И если эти жертвы можно ранжировать и распределять по категориям, возможно, построенная для них линия защиты сможет работать по временной шкале рисков Кэмпбелл. Поскольку если мы сможем их предвидеть, то, разумеется, сможем предотвратить.

Они пригласили Кэмпбелл из Балтимора в Массачусетс, чтобы вместе заняться разработкой и воплощением своего замысла. В течение следующего года Данн и ее коллеги встречались с полицейскими инспекторами в Эймсбери и Ньюберипорте, с окружными прокурорами, c инспекторами, отвечающими за надзор над условно-осужденными и условно-освобожденными, социальными педагогами по профилактике рукоприкладства, представителями медицинских учреждений. Они стремились обеспечить поток информации, разрушить коммуникативные барьеры. Если бы каждый в городе на своем рабочем месте – судья в суде, следователь в полицейском участке, правозащитник в кризисном центре, социальный работник в школе, медсестра в приемном покое скорой помощи, и т. д. – располагал всей информацией о Вильяме и Дороти, а не только какой-то частью этих данных, то велика вероятность, что Дороти осталась бы жива. Скорее всего, Вильяма не отпустили бы под залог. Может быть, ему пришлось бы расстаться с оружием. Или ему надели бы GPS-браслет. Все эти трещины системы и предстояло заделать Данн и Дубус. Они стали выяснять, какие меры можно включить в план действий для каждого конкретного сценария. Может быть, инспектор по надзору за условно-осужденными мог бы обеспечить предоставление информации судьям? Возможно, полиция по телефонному звонку смогла бы сама выявить какие-то из факторов риска? А могла бы служба скорой помощи идентифицировать потенциальных жертв домашнего насилия? Могла бы полиция предоставлять отчеты правозащитникам кризисных центров? А группы поддержки жертв избиения – передавать информацию в кризисные центры? Коллеги подробно проговорили действия на каждом этапе: практические шаги, юридические аспекты, стандарты конфиденциальности, и, прежде всего, вопросы организации передачи информации через бюрократические границы. Они досконально изучили законы штата и нормы конфиденциальности, выяснили, какую информацию возможно на законных основаниях передавать другим учреждениям, а какую нет.

Передача информации означает, что ранее изолированные учреждения вступают в коммуникацию. Возможно, самый труднопреодолимый культурный барьер выявили между полицейским участком и кризисным центром. Каждый гендерный стереотип относительно этих двух учреждений приходилось решать лично. Изначально в штате Данн были в основном женщины, а в полиции – в основном мужчины. Вайл сообщил мне, что до формирования Группы высокого риска местные полицейские смотрели на Данн и других правозащитников кризисного центра как на клуб «Нас ненавидят мужчины». «Мы не имели с ними дела, – объяснял он, – потому что полицейские обычно чувствуют к себе антипатию со стороны женщин, работающих в кризисных центрах». Данн посмеивается над этой оценкой, говоря: «Мы были феминаци, а они – придурками, которых заботят только сверхурочные». Но беседуя между собой, полицейские и правозащитники узнали о едином наборе проблем и препятствий, с которыми сталкивались. Поговорив с Вайлом, Данн поняла, как полицейских раздражает необходимость приходить в одну и ту же семью вновь и вновь. А инспекторы, такие, как Вайл, стали осмыслять те непреодолимые обстоятельства, из-за которых жертвы остаются с мучителями. Данн объяснила, что жертвы, демонстрирующие враждебность к полиции и солидарность с мучителем, просто принимают меры предосторожности; их поступок не имеет отношения к полицейским, это послание агрессорам: Видишь, как я предана тебе? Пожалуйста, не убивай меня, когда копы уйдут.

В этой новой системе кризисный центр будет служить центральным пунктом коммуникации. Была создана команда, включающая одного представителя от каждой организации – от пунктов скорой помощи до органов правосудия, полиции, правозащитников и еще полдесятка других специалистов. Они решили встречаться ежемесячно, обсуждать случаи, которые, казалось, относились к группе высокого риска, и, держась в пределах путаных ограничений соглашений о конфиденциальности и законов HIPAA, делиться максимально полной информацией, доступной каждому из них относительно потенциально возможного убийства. Независимо работающие учреждения перестанут быть modus operandi. Как Данн прокомментировала позднее: «Именно из-за таких трещин и происходят убийства».

В начале 2005 года Группа по борьбе с домашним насилием высокой степени риска начала принимать дела. Их функция? Избавиться от трещин.

Убежище

Когда женское движение довело проблему домашнего насилия до сознания граждан, самым действенным решением проблемы представлялось убежище. Убрать жертву из зоны опасности. Во многих штатах еще не было законов, запрещающих избиение жен. Насилие интимного партнера рассматривалось как частное семейное дело, и в немногих исследованиях того периода, освещающих вопрос домашнего насилия, сквозило убеждение, что вина лежит на самих жертвах, провоцирующих агрессоров. Прошли десятилетия, прежде чем в сознании людей укоренилась сама идея ответственности мужчин за насилие. Создание убежищ стало первой попыткой государства отреагировать на насилие интимного партнера, и в 1960-х, 70-х, 80-х, даже в разгаре 90-х годов оно казалось практически единственным решением, предлагаемым женщинам в трудной ситуации. В 1964 году в Калифорнии было открыто убежище для женщин-жертв алкоголиков, которые тоже подвергались издевательствам, хотя слава учреждения первых убежищ для избиваемых женщин принадлежит Мейну и Миннесоте. Без сомнения, убежища уберегли от гибели не одну тысячу женщин, они и сегодня спасают человеческие жизни. За четыре десятилетия количество убежищ существенно возросло, сегодня их насчитывается более трех тысяч[118].

Убежище – собирательный термин. Это может быть и ночлег в гостиничном номере, и дом строчной застройки на два десятка семей. В городах с высокой плотностью населения иногда имеются небольшие многоквартирные или жилые дома мотельного типа с размещением по одному. За пределами крупных городов убежища, как правило, представлены домами на одну семью в жилых районах, где жертвам с детьми выделяется одна комната, а в общем пользовании пяти – восьми семей находятся кухня, санузлы, столовая и гостиная. Действуют правила, регламентирующие отбой и выполнение домашних обязанностей. Исторически сложилось, что мальчики старше двенадцати лет и животные не допускались в убежища, и по большей части контакты с друзьями, семьей, включая работодателя жертвы, не поощрялись в целях безопасности (в Нью-Йорке сейчас создается первое в стране убежище, где стопроцентно допустимо пребывание с домашними животными; в Арканзасе в 2015 году открыто первое в США убежище для мужчин). Убежище – это не просто безопасное место для ночлега; оно подразумевает полный уход жертвы и ее детей от привычной жизни. Им нужно раствориться, исчезнуть.

Именно это осознала Келли Данн, когда Дороти отказалась от убежища. Келли однажды сказала мне, что «грязная тайна» убежища в том, что оно оказывается «талоном на социальное пособие». Если женщине требовалось убежище, а путь до ближайшего ночлега пролегал через весь штат, шанс нельзя было упускать, даже если это привело бы к немедленному уходу с работы, отчислению ребенка из школы и расставанию с друзьями. Данн вспоминает одну из самых навязчивых картин, преследующих ее в течение двадцатипятилетней работы в этой области, – женщин, стоящих на тротуаре с детьми и багажом в ожидании автобуса, который увезет их на другой конец страны, ведь место ночлега для них нашлось только там. В этом таится что-то глубоко противоестественное. Пусть порой это и необходимо, но всегда крайне мучительно.

Данн утверждает, что всё меньше и меньше жертв соглашаются на пребывание в убежищах. Они задаются вопросом, смогут ли сохранить работу или продолжать заботиться о пожилых родителях; обратиться к врачу или пойти на ужин к друзьям; смогут ли их дети играть в школьном спектакле; позволят ли им взять с собой фамильные ценности; есть ли у них право размещать посты в фейсбук или инстаграм. «На все эти вопросы ответ один – нет», – говорит Данн. «Целью убежища было избавить от забот систему уголовного права. Утверждалось: “Если она и правда так боится, то пойдет в убежище”, а если женщины не обращались туда, считалось, что они не боятся». Случай Дороти показал Данн всю опасность такого убеждения.

В последние годы убежища и клиники стараются учитывать потребности жертв издевательств. Сохранение рабочего места нередко поощряется; в убежищах установлены изощренные системы безопасности, которые это допускают. В некоторых убежищах теперь разрешено пребывание мальчиков-подростков вместе с матерями; семьям позволено держать домашних питомцев; в других убежищах не запрещено общение с семьей и друзьями. Однажды по приглашению Кандаса Волдрона, бывшего исполнительного директора кризисного агентства Healing Abuse Working for Change в Салеме, Массачусетс, я приехала в их новое ультрасовременное убежище. Раньше на его месте было старое убежище, где побывали Дороти и Кристен, – крошечный домик в переулке, на самом берегу океана, с которого на узенькие дорожки заметает песок. Новое убежище разместилось в элегантном викторианском здании на широком бульваре, множество камер наблюдения спрятано от глаз по всей территории; здесь хватает места для восьми семей, есть три отдельных кухонных зоны. Есть лифт, детская с массой игрушек, холлы и лестничные пролеты ярко покрашены и увешаны картинами с цветами. Во дворе небольшая песочница. Убежище, как и должно быть, просторное и светлое, но лишено индивидуальных черт, характерных для большинства наших домов, например, семейных фото или постеров, детских рисунков, безделушек, книг, дисков.

Это заведение экстра-класса: есть игровые зоны, безопасность безупречна, условия отличные. И всё же, даже в самом лучшем варианте, убежище – это полный разлад. Высказываясь против убежищ, такие правозащитники как Данн идут против течения. Она признает: «Мое мнение в среде борцов против домашнего насилия не пользуется популярностью». И это несмотря на то, что большинству убежищ хронически не хватает финансирования, их открытие и закрытие зависит от бюджета штата или округа. К тому же, действительность показывает, что убежища не дают жертвам и их семьям временной передышки и не обеспечивают долгосрочного решения проблемы.

Комментируя мою статью в New Yorker, в которой я затронула многие из этих тем, один читатель написал: «Как учредитель одного из первых в стране убежищ я категорически не согласен, что убежища, по сути, есть “талон на социальное пособие”. Группы оценки высокого риска – это важное новшество, но им удается охватить лишь малую долю жертв, которых и так знают органы правопорядка и правозащитники. Наиболее эффективная модель в рамках масштабного подхода к предотвращению домашнего насилия включает в себя убежища. Убежища предоставляют жилье и психологическую поддержку отдельным людям и семьям, большинство из которых пережили длительные издевательства и нужду, не имели крыши над головой. По свидетельствам выживших, именно в таких местах они впервые в жизни почувствовали себя в безопасности. Службы поддержки делают акцент на образовании, занятости, перспективе получения стабильного доступного жилья. Наша группа оценки высокого риска, в которую входят более тридцати пяти местных учреждений, неоднократно направляла семьи в убежища, если это было единственно возможным решением»[119].

Не могу оспаривать утверждение автора письма. Вынуждена признать, что этим двум реальностям сосуществовать нелегко: убежища и правда необходимы для спасения жизней, но они оказываются тупиком.

Данн тоже соглашается, что иногда убежище необходимо. Она рассказала о текущем деле: агрессору решением суда было предписано ношение GPS-браслета для отслеживания перемещений. Он не явился в участок для примерки браслета, по сути он был в бегах; для его жертвы убежище было наилучшим вариантом. Часто убежище спасает на пару ночей, чтобы страсти улеглись. Но по мнению Данн, убежище – это тюрьма для женщин, где царят строгие правила и действует комендантский час, она утверждает, что дети, лишившись привычного окружения и семьи, получают серьезную травму. Даже в лучших убежищах, вроде того, что я посетила в Массачусетсе, люди с психологической травмой оказываются рядом с себе подобными. Семьям, как правило, предоставляют только одну большую комнату.

Данн предлагает представить любое другое преступление, где толчок к изменениям и утрата гражданских свобод ложится на плечи жертвы. «Убежища спасают жизни подвергшихся издевательствам женщин, – рассуждает Данн, – но, на мой взгляд, крайне несправедливо с нашей стороны предлагать такой ответ».

Сегодня есть все основания постараться оставить жертв в привычном окружении вне убежища, построить вокруг них своего рода защитную стену. Один из вариантов – временное жилье. Оно отличается от убежища тем, что предоставляется на более долгий срок, и в большинстве случаев обеспечивает большую автономию. Сегодня во многих городах в том или ином виде есть временное жилье, и чтобы посмотреть, как оно выглядит, я встретилась с Пег Хаксило. Она – бывший исполнительный директор Окружного союза безопасного жилья в Вашингтоне, и учредитель высоко оцененной на общегосударственном уровне как пример для подражания программы временного жилья.

Как-то летним днем я приехала на встречу с Хаксило. На здании не было никаких вывесок или указателей его назначения. В боковом дворике за окружающим здание забором расположилась небольшая детская площадка. Я была заранее предупреждена, что меня впустят – у входа установлена камера, как и в других ключевых местах по кварталу, который занимает здание. С обеих сторон дороги к дому – высокая железная ограда, через такую очень сложно перелезть.

Само здание расположено в одном из фешенебельных районов округа Колумбия, где с окраин подступает джентрификация, и потому доступное жилье, а округ Колумбия пятый по дороговизне город страны – сейчас найти всё труднее. На данный момент ежемесячная средняя стоимость аренды однокомнатной квартиры превышает 2200 долларов[120]. Это проблема всех американских городов, особенно актуальная для тех, где бюджетное строительство идет быстрыми темпами: Сан-Франциско, Нью-Йорк, Бостон, Вашингтон, Чикаго, Лос-Анжелес и многие другие.

«Исторически сложилось так, что если жертва домашнего насилия обращалась в городские службы за помощью или убежищем и объясняла отсутствие крыши над головой домашним насилием, ее переадресовывали в приют жертв домашнего насилия, поскольку эти службы не занимались такой проблемой», – рассказывает Хаксило. «А система убежищ жертв домашнего насилия была столь неразвита и вместимость ее была настолько мала, что, когда истекало время пребывания жертв в убежищах, они вновь обращались в службы приема семей за помощью с жильем. Однако узнав, что женщина находится в убежище, сотрудники службы не могли признать ее бездомной».

По утверждению Хаксило, чтобы обойти это препятствие, программы практиковали исключение жертв из числа участников тех программ, которые обеспечивали жилье, чтобы жертвы могли с полным юридическим основанием причислить себя к бездомным и нуждающимся в жилье. Для многих это означало замкнутый круг: бездомность и насилие, затем снова убежище, бездомность, насилие и вновь убежище. По данным рабочей группы под эгидой Коалиции против домашнего насилия округа Колумбия, на сегодня треть бездомных женщин в округе не имеют жилья именно из-за насилия в семье.

В кабинете Хаксило стены покрашены фиолетовым, а потолок – красным. На ней оливковое платье-футляр, так что из-за контраста цветов кажется, будто она парит. Волосы заплетены в косы и украшены яркой косынкой. По ее воспоминаниям, в 2006 году в городе было только два убежища, которые в общей сложности могли предоставить сорок восемь спальных мест для женщин и детей (мужчины не допускались). При этом в полицейские участки в год поступало больше тридцати одной тысячи обращений по поводу домашнего насилия (в Вашингтоне домашнее насилие стало классифицироваться как преступление только в 1991 году)[121]. Два основных учреждения округа Колумбия – «Дом Милосердия» и «У сестры» – ежегодно предоставляли помощь тысяче семистам жертвам. Между потребностью и реальной помощью зияла гигантская, безграничная пропасть.

На тот момент Хаксило оставила должность заместителя директора агентства «У сестры» и начала работать в Агентстве насилия в отношении женщин. Когда объединению групп по борьбе с домашним насилием удалось убедить городской совет округа Колумбия, что округу крайне необходимы убежища, совет ассигновал миллион долларов на строительство дополнительного безопасного жилья. Если обычно финансирование – извечная проблема некоммерческих организаций, то здесь всё устроили проще некуда: любой желающий решить очевидную и значимую социальную проблему мог воспользоваться готовым банковским счетом. Простой рецепт: потребность плюс финансирование.

Но за финансированием никто не обращался. Крайне необычная ситуация: огромный потенциал финансирования и отсутствие заявок.

Перед Хаксило, которая прекрасно ориентировалась в сообществе учреждений против домашнего насилия в округе Колумбия, встал вопрос, почему так происходит. Она создала несколько рабочих групп, которые потратили четыре месяца на выяснение проблемы. Всё оказалось до умопомрачения просто: существующие агентства по борьбе с домашним насилием были столь загружены ежедневной работой, потребность в них зашкаливала, и просто не было сотрудников, которые могли бы ежедневно и ежечасно заниматься столь масштабной новой программой. Это совсем необязательно означало отсутствие видения; скорее всем эти учреждениям на личном и коллективном уровне просто не хватало персонала. Поэтому Хаксило обратилась к своему начальнику в агентстве по оказанию помощи жертвам со словами: «В этом вся моя страсть, любовь моей жизни. Если вы не против, я создам некоммерческую организацию и всем займусь сама».

Сегодня Хаксило вспоминает об этом со смехом: «Я запустила некоммерческую организацию задом наперед».

За шесть месяцев ей удалось создать совет директоров, уладить все вопросы с документами, регулирующими статус ее некоммерческой организации, написать заявку на грант, найти спонсора и помещение для аренды. По словам Хаксило, она нерелигиозна, но тот факт, что столь многое уладилось так быстро, заставило ее думать, что «произошло нечто непостижимое».

В июле 2007 года агентство против домашнего насилия DASH под руководством Хаксило заключило контракт на пользование помещением, где мы и встретились с ней летом 2017 года. Он получил название «Cornerstone Housing Program». Только через три года решились проблемы с ремонтом здания, наймом персонала и планированием программы, что позволило начать прием первых клиентов и их детей. Тем временем Хаксило организовала еще несколько рабочих групп, которые подтвердили то, что ей и так было известно: многие выжившие либо обосновывались в системе убежищ для бездомных, либо возвращались к агрессорам из-за отсутствия выбора жилья. В зависимости от цитируемого исследования, количество женщин, подвергшихся домашнему насилию, варьирует от 25 до 80 %. И ситуация ухудшается. В тех городах, где полиция может выдавать уведомления об обращении в участок по поводу правонарушений в конкретном доме, домашнее насилие оказывается главной причиной выселения. В своей книге «Изгнанные» Мэтью Демод пишет, что в Милуоки уведомления о случаях домашнего насилия превышают по количеству все остальные уведомления о правонарушениях (такие как нарушение общественного порядка или незаконный оборот наркотиков) и 83 % домовладельцев, получивших эти уведомления, либо выгоняли жильцов, либо угрожали их выгнать. Это означает, что жертвы издевательств не только с меньшей вероятностью вызовут полицию в следующий раз, но могут быть вторично подвергнуты унижению через выселение. Демод вспоминает, что шеф полиции Милуоки был ошарашен ростом количества убийств в результате домашнего насилия; она сообщает, что «правила его отделения предлагали подвергшимся избиению женщинам сделку с дьяволом: либо молча принять издевательства, либо вызвать полицию и столкнуться с угрозой выселения».

Сразу после открытия Корнерстоун Хаксило с удивлением узнала, что в DASH поступает не меньше звонков от правозащитников из других агентств по борьбе с домашним насилием и из социальных служб, чем от женщин, подвергающихся издевательствам и нуждающихся в жилье. Правозащитники говорили: «Вот прямо передо мной жертва [домашнего насилия] и я не знаю, что делать». Хаксило поняла, насколько разобщены службы по борьбе с домашним насилием и службы по предоставлению жилья, насколько не отлажена их коммуникация и совместная работа. «В результате жертвы проваливаются в трещины такой системы», – говорила она, описывая непрекращающийся ад, в который превратилась жизнь многих потерпевших.

Занимаясь программой Корнерстоун, Хаксило начала искать временное социальное жилье для расселения жертв; по сути это просто здания, об аренде которых DASH договаривалась для своих клиентов. На рынке недвижимости Вашингтона с его непомерно взвинченными ценами социальное жилье для расселения пользуются постоянным спросом, поэтому DASH приходилось искать доступные варианты и готовых к партнерству домовладельцев в удаленных пригородах. В то же время, в ситуации, когда доступное жилье по всей стране становится для выживших жертв дорогой к стабильности, по свидетельству Хаксило, агентство по жилищному строительству и градостроительству (АЖСГ) отказывается от временного жилья, находя его непомерно дорогим с точки зрения соотношения цены и качества. Вместо этого агентство отдает предпочтение так называемому «быстрому переселению», которое предполагает периодическое помещение выживших жертв домашнего насилия на четыре – шесть месяцев в субсидируемое жилье.

По словам Хаксило, многим людям этого времени попросту не хватает. Нередко жертвы обременены значительными долгами, агрессор набрал кредитов на их имя, или у них долгое время нет работы. Бывает, что они хотят получить диплом об образовании или профессиональном обучении. DASH два года платил аренду за них. Иногда они могут подать заявку на продление срока выплаты еще на шесть месяцев, после чего DASH предлагает участие в проекте, обеспечивающем частичную субсидию на аренду жилья в течение еще двух лет. Но, по мнению Хаксило, даже этого времени порой недостаточно. Я задумываюсь о Мишель Монсон Мозур и ее видении своего выживания. Она посещала школу, пыталась всё устроить, чтобы выкупить дом у своего отца и со временем взять кредит на свое имя, собиралась получить должность медсестры. Как много бы она успела за четыре или шесть месяцев?

Эта обеспокоенность понятна Хаксило, но она знает, что вынуждена работать в реальном мире, а не в мире своей мечты. Как только появится возможность, она воплотит мечты в реальность. Сегодня Хаксило разрабатывает общенациональную модель (NASH – Национальный альянс безопасного жилья) на основе того, что создала в рамках DASH. В 2013 году она сообщила мне, что запустила новую пилотную программу, которая полностью изменила ее представления о выживании в ситуации домашнего насилия. Программа получила название Survivor Resilience Fund, и в этом вся идея: резерв денежных средств для помощи выжившим. «Традиционно считается, что если жертва хочет выйти из ситуации, ей следует уйти из дома, сорвать семью с насиженного места и начать всё с начала, что, как правило, означает приход в убежище и необходимость найти еще какое-то долгосрочное субсидируемое жилье, новую работу, новую школу, собрать новую жизнь по крупицам», – говорит Хаксило. Именно с этим и столкнулась Дороти Гвинта-Коттер и ей подобные. Но в ходе пилотного проекта Хаксило обнаружила, что многие жертвы вполне способны оплатить жилье, однако сталкиваются с краткосрочным финансовым кризисом. Возможно, у них не хватает денег на гарантийный вклад или внесение платы за первый месяц аренды; или возможности обставить жилье, куда они переселились. Может быть, агрессор превысил задолженность по их кредитной карте. Как бы ни складывалась ситуация, Survivor Resilience Fund – возможность преодолеть первую крупную финансовую преграду, не покидая привычного окружения.

По признанию Хаксило, такой подход означал для нее полное изменение парадигмы, поскольку до этого вся ее работа была сосредоточена на убежищах или временном жилье. Она говорит, что, по сути, предлагаемые средства позволяют пережившим домашнее насилие не потерять крышу над головой. Но этот фонд позволил Хаксило понять, что традиционный взгляд на проблему не всегда соответствует истине, что выжившие не хотят отрываться от привычного окружения, многие даже не хотят уходить от своих мучителей. Они стремятся к безопасности, желая в то же время, чтобы у их детей были оба родителя, поэтому фонд дает им возможность создать собственный дом в своем привычном сообществе и во многих случаях избежать обращения в органы правопорядка. Хаксило утверждает: «Когда выжившие имеют шанс заработать, у них больше оснований требовать безопасности и справедливого отношения».

Под конец нашей встречи Хаксило устраивает мне небольшую экскурсию по Корнерстоун. Он открылся для постояльцев в 2010 году, сегодня в комплексе сорок три помещения: студии и однокомнатные квартиры; DASH покрывает расходы в течение двух лет – достаточно, по мнению Хаксило, чтобы постояльцы смогли уладить финансовые проблемы, выплатить долги и по возможности скопить немного денег на собственные нужды, например, борьбу с зависимостями или устройство детей в школу. В одном из отделений есть небольшой тренажерный зал с телевизором и двумя общими игровыми зонами для детей – одна для маленьких, другая для детей постарше, и игровая площадка во дворе. Дважды в неделю волонтеры-игротерапевты и двое выпускников Школы искусства и дизайна Коркоран на некоммерческой основе проводят занятия по арт-терапии с детьми.

На стенах цокольного этажа детские рисунки размещены профессиональными монтажниками выставочных стендов; Хаксило также рассказывает о регулярных программных арт-шоу, на которых дети выступают в роли гидов. Полы в отделениях из твердой древесины, помещения оснащены эргономичными кухнями со свежим ремонтом, большие окна выходят на улицу: солнечный свет проникает сюда и в этот влажный летний день.

Корнерстоун обеспечивает мгновенную помощь: это не самое прекрасное место для жизни, но оно дает независимость. Хаксило сравнивает его с первой собственной квартирой по окончании колледжа. Но этот комплекс совсем не похож на убежище, где всё общее, и чтобы чем-нибудь воспользоваться, приходится со всеми договариваться. У семей есть личное пространство; большинство из шестидесяти детей, живущих здесь одновременно, даже не знают, что участвуют в программе против домашнего насилия. Отделения Корнерстоун – визуальное воплощение надежды. Надежды на то, что для жертв и их детей есть будущее без домашнего насилия. Другими словами: личная свобода расширяет возможности.

В огне

Я сижу в бледно-зеленом кресле у овального стола в конференц-зале центра Ньюберипорт. Слева от меня во главе стола Келли Данн в черной юбке и туфлях без каблуков, кончики волос обесцвечены. Перед ней – стопка манильских папок. Напротив сержанта полиции Ньюберипорта Хоуи Адамса расположился инспектор Вайл, который только что вернулся из отпуска. На нем шорты цвета хаки и кроссовки. По загару Вайла видно, что лето на исходе. За окном, совсем рядом, река Мерримак впадает в Атлантический океан, белые парусники покачиваются на аквамариновых волнах на фоне неизменно летнего пейзажа Новой Англии. Рекламные баннеры приглашают понаблюдать за китами, в путешествия на остров Плам. Ньюберипорт, некогда запущенный фабричный городишко, теперь расцвел: открылись бутики, рестораны натуральных продуктов, местные галереи пользуются успехом. За одним столом собрались представители службы надзора за условно осужденными, досрочно освобожденными, работники отделения полиции Мерримак, делегаты групп профилактики рукоприкладства, местных больниц. Данн и ее коллега Кейт Джонсон ведут совещание.

Я приехала в Ньюберипорт, поскольку, конечно, неплохо иметь абстрактное представление о том, что коммуникация может как-то усовершенствовать систему, но чтобы действительно в этом разобраться, мне необходимо было увидеть в деталях, как команда оценки высоких рисков может построить стратегию избавления жертв от опасности. Я дала согласие не раскрывать информацию по лицам, упоминаемым в судебных делах Данн, а также не упоминать членов медицинской группы, чья конфиденциальность защищена HIPAA. Если какая-либо подробность была в публичном доступе, например, в полицейском рапорте, я могла ее использовать, а если нет, то упоминание конкретных деталей любого дела разрешалось в случае, если они дублировались еще в нескольких делах; например, в одном деле агрессор угрожал разбить CD диски и перерезать ими горло жены. На первый взгляд, весьма специфично, и может вывести на конкретную пару, но, как оказалось, в практике Данн именно эта угроза отнюдь не редкость (хотя, пожалуй, перестала быть столь частой с приходом стриминга… звучит смехотворно, но, думаю, это так. Spotify спасает жизни). Так мы договорились обеспечить жертвам безопасность, а попутно дать мне возможность своими глазами увидеть, как это всё работает.

В основном, дела предлагает к рассмотрению команда Данн, или один из полицейских участков, а затем команда голосует, какие дела пойдут в работу (работа над одним делом может продолжаться до пяти лет). Около 10 % дел по домашнему насилию – это дела высокого риска. Команда просматривает каждый случай на наличие изменений – новая беременность, попытка ухода, агрессор освобожден условно или досрочно, нарушен запрет на приближение, потеряна работа, опубликован вызывающий пост в фейсбуке. Коллеги анализируют историю каждого случая и модели поведения агрессора через призму индикаторов Кэмпбелл. Накануне в офисе Данн я получила от нее стопку из нескольких десятков полицейских отчетов без конкретных имен, просто чтобы понять, с чем она имеет дело каждый день. Я сидела на кушетке в редко посещаемой комнате кризисного центра, генераторы шума жужжали в фойе (давая посетителям ощущение приватности во время беседы с правозащитниками). Приглушенные цвета, мягкое освещение – это место походило на студию йоги, что и создало впечатление вопиющего контраста с ужасающими свидетельствами, которые я читала:

«Не знаю, как я оказалась на кухонном полу, но первое, что помню после этого, [X], навалившись на меня, душит обеими руками». «[X] и раньше угрожал убить меня, затолкав в морозильный шкаф, а затем вывезти тело на лодке и выбросить в океан. Еще говорил, что может убить меня и сбросить тело в канализационный отстойник». «[X] неоднократно прижимал ее к горячим трубам». «[Он] выпотрошит ее и подвесит как оленя, пока она не истечет кровью». «Если я решу привести в дом другую женщину, ты будешь делать с ней, что я скажу. Я твой хозяин, ты моя рабыня. Если не сделаешь, как я говорю, мне в удовольствие, я убью тебя». «[X] часто угрожает лишить ее жизни, например, разбив ее CD диски и перерезав ей горло, пока она за рулем». «[X] удерживал ее в заложниках под дулом ружья … [и] говорил, что устроит засаду в километре и подстрелит ее».

Еще до этого я разговаривала с женщиной, чей мучитель, ее бывший муж, был на GPS-мониторинге (она больше года находилась под защитой программы Commonwealth of Massachusetts Address Confidentiality Program). По ее рассказам, «он рассуждал так, будто ему было нечего терять». Это напомнило мне другой случай – пожар Джеймса Болдуина. «Самое опасное существо в любом обществе – тот, кому нечего терять».

В день моего посещения Данн и Джонсон предстоит рассмотреть четырнадцать дел. В числе первых проблем, с которыми они сталкиваются, – конфиденциальность медицинских данных. Вот случай жестокого удушения женщины ее бывшим мужем. Она позвонила в кризисный центр, получила действующий запрет на контакты для него, была зарегистрирована в реестре высокого риска. Он, в свою очередь, был помещен под надзор. Но на прошлой неделе позвонил ей, угрожая самоубийством. Она позвонила парамедикам, и его забрали в больницу. Впоследствии он был помещен под стражу за нарушение испытательного срока. Рабочая группа должна спрогнозировать возможные события после его выхода. Можно ли принудительно направить его в психиатрическую лечебницу? Были ли у него какие-то поведенческие симптомы в больнице? Мо Лорд, представляющая больницу, по большей части молчит, хотя, вполне возможно, она дежурила при его поступлении и вспомнила его фамилию, упоминавшуюся на предыдущем совещании группы высокого риска. Законы HIPAA не позволяют ей давать практически никакую информацию. Она сообщила Данн, что не может говорить о его поведении. Говорит только, что часто в больницу поступает пациенты с браслетом GPS на лодыжке, и, вероятно, они агрессоры, отпущенные на испытательный срок. Приходится ей видеть и женщин с подозрительными увечьями, но если пациент сам не заговорит с ней о ситуации, она не вправе даже вызвать полицию по поводу нарушения запрета на приближение. Все-таки она здесь, чтобы получить представление об этих случаях и по возможности повлиять на жертв, оказывающихся в ее пункте скорой помощи. Как минимум, она сможет поделиться информацией об агентстве Данн и о том, как получить адресную помощь.

Данн спрашивает Лорд, существует ли механизм информирования полиции о выписке агрессоров. Лорд отвечает: «Если нами известно об этом, и он позволяет говорить». Данн интересуется: «Получается, он просто выходит из больницы?» Это опасный сценарий. Агрессор нарушил запрет на приближение, и жертва вызвала полицию, что с высокой вероятностью обострит ситуацию и приведет мужчину в еще большую ярость.

Лорд кивает. Лицо Данн вспыхивает от негодования. Сосредоточенно хмурясь, она разглядывает папку перед собой. Правозащитница всегда поражала меня своей невозмутимостью и спокойствием в стрессовой ситуации.

Инспектор по надзору, приглашенный на встречу, рассказывает, что жертва пришла к нему лично после обращения в полицию, и что следователь Вайл, как выяснилось, знает агрессора. Он рассказывает историю обвинений, выдвинутых другими жертвами (я не имею права включать ее сюда). Вайл всю жизнь прожил в этих местах. Такое ощущение, что он знает все семьи из всех небольших городков поблизости, и на совещаниях любит распространяться о том, как живет та или иная семья, как у нее то появляются, то разрешаются проблемы, либо о годах наркотической зависимости, или о том, что чей-то брат женился на чьей-то сестре с соседней улицы, и теперь он наблюдает за проблемами детей их детей. Вайл частенько использует слово «болван».

Наконец Данн говорит: «Думаю, исключением может быть предупреждение Тарасофф». Она имеет в виду предупреждение, которое требуется от психиатров, если жертве грозит реальная опасность. Иногда это просто называют «обязанностью предупредить».

Лорд кивает, обдумывая эту мысль и комментирует: «Если я знаю об этом». Иными словами, если она уверена, что агрессор, которого она знает по рассматриваемым делам, может представлять реальную опасность для жертвы после его выписки. «Думаю, мы нашли обходной путь, – говорит она Лорд, – Если в будущем мы столкнемся с более опасным случаем, если от службы надзора вы слышали, что это только предписание, то сделать ничего нельзя. [Но] если вы услышали несколько иную формулировку… например, он угрожал лишить ее жизни, то это – случай Тарасофф».

Лорд соглашается с такой возможностью. Группа разрабатывает скоординированный план действий для каждого случая. Иногда полиция планирует дополнительные визиты на дом. В этом случае отмечаются машины около дома, необычное включение или выключение освещения. Мне вспоминается рассказ полицейского, который увидел свет в окне верхнего этажа дома, за которым ему следовало наблюдать. Он притормозил там, спросил жертву, все ли было нормально. Оказалось, что ее ребенок включил свет на чердаке. Тогда полицейский отъехал и вернулся – агрессоры нередко высматривают приезд полиции и потом появляются, как только полицейский сворачивает за угол. Но полицейские здесь прекрасно знают об этой тактике благодаря группе высокого риска. Поэтому полицейский объехал квартал и вернулся к дому через две минуты, как раз вовремя, чтобы увидеть, как агрессор выходит из машины.

В некоторых случаях агрессора могут отслеживать по GPS, или предписать ему запретные зоны – как правило, запретив въезд в определенные города. Тогда можно поместить жертву во временное жилье, помочь с судебными издержками и представительством в суде, предложить инструктаж по мерам безопасности. Можно поменять замки, снабдить жертву и детей новыми мобильниками. «Если наша цель – долгосрочное здоровье жертвы, то спасти ее от гибели недостаточно, – говорит Данн. – Когда обидчик оказывается в тюрьме, жертва может быть в безопасности физически, но вся ее жизнь развалится с утратой поддержки. Необходимо вернуть жертву к состоянию, в котором она была до насилия».

Для Данн это принципиально важно. Нередко у жертв хватает своих трудностей: зависимости, бедность, отсутствие работы. Данн не стремится разрешить их все. Она пытается вывести жертв в безопасное пространство, где они смогут продумать решения более глобальных проблем – таких как зависимости и отсутствие работы. Возможно, обеспечить им эмоциональное, физическое, ментальное пространство для обращения к этим проблемам.

«Ключевым моментом в домашнем насилии, – утверждает Данн, – оказывается принятие мер еще на стадии проступка». Но среди гораздо более сложных аспектов работы с домашним насилием – попытка предотвратить нарастание издевательств. Для успеха на этом поприще к проступкам необходимо относиться значительно серьезнее, чем в текущей ситуации при рассмотрении дел о насилии, совершенном близким партнером; как в случаях, произошедших с Тари Рамирез и Клэр Джойс Темпонгко в Сан-Франциско. Ряд экстремально жестоких преступлений, как в данном случае, считаются проступками, и за них преступники получают поразительно мягкие приговоры. Вспомните, Рамиреза приговорили всего к шести месяцам. Даже Донте Льюс получил только четыре года за то, что похитил свою девушку и бил ее по голове с такой силой, что у нее изо рта пошла пена, и она потеряла сознание. Многие правонарушители, как Рамирез, напрямую переходят от проступка к убийству. Перед правосудием стоит задача решить, какое обвинение вынести преступнику, и определить спектр мер, который суд может применить для предотвращения и профилактики преступного поведения.

Один из самых эффективных инструментов для группы высокого риска – это массачусетский акт об освобождении под залог, получивший название 58А или слушание об опасности. Стандартное слушание по вопросу об освобождении под залог проводится для того, чтобы оценить риск побега преступника. В свою очередь 58A, который может быть запрошен окружным прокурором, позволяет удерживать даже ранее несудимых ответчиков под арестом за проступок без права залога в случае, если таких правонарушителей признают достаточно опасными для жертвы или сообщества в целом.

Этот акт мог бы предотвратить освобождение Вильяма Коттера и спасти жизнь Дороти, но в то время он редко применялся к случаям домашнего насилия, поэтому не оказался в фокусе внимания Данн, поскольку подробности ситуации в семье Коттеров были рассеяны между разными учреждениями. В Массачусетсе нарушителей могут задерживать на 180 дней. Данн сообщает: «Немало насилия происходит в период между предъявлением обвинения и вынесением постановления. Мы удерживаем нарушителя, чтобы не пришлось прятать жертву». Лишь в немногих штатах действует столь прямой акт об опасности. На тренингах Данн убеждает правозащитников поискать нечто подобное в актах о залогах в своих штатах. Многие правозащитники просто не догадываются о такой возможности, и даже если они все же обращаются к актам о залогах своих штатов, результат по большей части их разочаровывает. В апреле 2018 года Пенсильвания стала всего лишь вторым штатом, принявшим акт, который позволяет судье принимать во внимание опасность, исходящую от правонарушителя, совершившего домашнее насилие[122].

58А относится к категории актов о залоге, классифицируемых как превентивный арест. По наблюдению Данн, на ее тренингах крайне редко встречаются другие правозащитники, у которых действовал бы подобный акт. Большинство задают ей вопрос, как они могли бы содействовать принятию подобного акта правоохранительной системой своих штатов. По словам Чериз Фанно Бердиин, исполнительного директора Института досудебного рассмотрения, правозащитной организации, внедряющей на местах эффективные залоговые практики, во многих штатах действуют акты о превентивном аресте. Печально, что применяются они крайне редко. Системы прибегают к обходным путям, которые не всегда эффективны. А значит, опасные лица ежедневно выходят из тюрьмы, оставаясь без надзора.

Акты о превентивном аресте появились благодаря принятию федеральным законодательством в 1984 году Акта о реформе залога, согласно которому обвиняемого можно задержать до суда, если он или она признаны опасными для другого человека или общества. Определение опасности включает, среди прочих, такие факторы, как характер преступления, показания против обвиняемого, история преступлений. В основном такие акты применялись в случае групповых преступлений или преступлений, связанных с наркотиками, хотя в последнее время в Массачусетсе их всё чаще применяют к случаям домашнего насилия.

Хотя никто не отслеживает, насколько часто проводятся такие слушания – ни в Массачусетсе, ни во всей стране – способы и основания применения актов о превентивном аресте специфичны в каждом штате. Однако общей для всех чертой является сам вопрос о применимости акта о превентивном аресте. Рональд С. Сулливан мл., директор Гарвардского института криминальной юстиции, сообщает: «Конституция без одобрения относится к перспективным наказаниям. Мы наказываем за уже совершенные, доказанные правонарушения. А в этом случае мы держим людей в заключении, поскольку считаем их потенциально опасными». Однако Виктория Кристианссон, уполномоченная AEquitas, указывает на важность слушания дела об опасности, утверждая, что «это автоматически предоставляет судье иной контекст рассмотрения доказательств».

Досудебное задержание преступника позволило жертвам обойтись без убежища, сэкономить деньги, обратиться за консультированием, и, возможно, найти работу. Данн заявляет: «Мы знаем, что арест сам по себе несет защитную функцию. С его помощью мы пытаемся остановить растущую волну насилия». Заключение преступника в тюрьме до вынесения судебного приговора позволяет жертвам собраться с силами, привести в порядок жизнь до начала судебного разбирательства, когда опасность вновь возрастает. По свидетельству Данн, в этом – ключ к успеху. Среди агрессоров с GPS-браслетами, фигурирующих в делах Данн, ни один не совершил повторного оскорбления жертвы и почти 60 % из них прошли через предварительное слушание для определения степени опасности. И хотя никто не отслеживал периодичность применения 58А до создания команды высокого риска, на основе личных наблюдений Данн, до убийства Дороти акт использовался «примерно пять раз в три года. А теперь – два раза в месяц».

Последним сегодня рассматривают дело женщины-иммигрантки и ее партнера-абьюзера. Сейчас мужчина заключен под стражу за насильственные действия и нанесение побоев, что поставило под угрозу его иммиграционный статус, однако у пары есть общий несовершеннолетний ребенок, который находится за пределами страны в семье преступника. Семья угрожает, что если обвинения против злоумышленника не будут сняты, молодая мать никогда не увидит своего ребенка, а если партнера депортируют до того, как ребенка вернут, женщина также рискует больше его не увидеть. Это значит, что дав показания, женщина имеет все шансы потерять ребенка; она вообще не может принять сторону обвинения. Это одна из тех трудноразрешимых ситуаций, в которой оказалась и жертва, и работники прокуратуры. Эксперты полагают, что женщина наверняка откажется от данных показаний, хотя этого еще не произошло. В ночь ареста сержант Адамс в своих показаниях под присягой описал историю отношений семьи. Большая часть информации не подлежит разглашению, но я могу сказать, что абьюзер максимально изолировал жертву, – не позволял ей общаться по мобильному ни с кем, кроме него самого, и установил камеры наблюдения в общем доме, чтобы следить за каждым ее шагом.

Вайл предлагает внести в заявление поправки, добавив несколько дополнительных обвинений, которые, по его словам, «дадут прокуратуре больше материала для работы. Если один инцидент разложить на восемь – девять статей, больше шансов, что женщине не придется вставать на свидетельскую трибуну, а ее партнер признает себя виновным в каком-то из проступков». Вайл упоминает сразу несколько разных аспектов. Во-первых, постараться предъявить абьюзеру обвинения по как можно большему количеству статей, чтобы заключить досудебное соглашение о сотрудничестве со следствием, даже не доводя до разбирательства по факту об акте насилия. Может быть, незаконный оборот наркотиков? Незаконное хранение оружия? Это дает шанс, что хотя бы некоторые из обвинений не будут сняты. Кроме того, Вайл говорит об уголовном преследовании, основанном на доказательствах. То есть основанном именно на доказательствах, а не на показаниях свидетеля. Прокурор может представить суду достаточно доказательств, и тогда свидетельнице не придется давать показания в присутствии своего мучителя. К таким доказательствам относятся фотографии, письменные показания под присягой, свидетельства очевидцев, досье приводов и записи звонков в 911.

К примеру, Стейси Тенни и семья Мишель могли бы таким образом привлечь Роки Мозура к ответственности как с показаниями Мишель, так и без них, если бы им удалось найти змею. Можно было бы объединить это доказательство с данными под присягой показаниями о том, как Роки угрожал им всем ружьем деда Мишель или, если бы они знали, о тех многочисленных случаях, когда он следил за женой по пути в университет и обратно и похищал детей, используя их, чтобы контролировать девушку. Если бы состоялся превентивный арест, суду стало бы известно о том, что Роки не имел постоянной работы и периодически принимал наркотики. Знай они об этом, данные можно было бы использовать для дела, да и не только их, если бы в 2001 году команда высокого риска уже существовала и делилась информацией, создавая более полную картину ситуации и стирая бюрократические границы.

Доказательное правосудие для случаев домашнего насилия существовало и в то время, когда Мишель отказалась от показаний. Эллен Пенс – правозащитница, работающая в Дулуте, Миннесота, и создавшая Колесо власти и контроля – отстаивала его применение еще в начале 1980-х. Но движение за применение доказательного правосудия к случаям домашнего насилия начало активно развиваться, только когда прокурор из Сан-Диего по имени Кейси Гвинн обратила внимание на кампанию Пенс и начала передавать суду в своей юрисдикции одно дело за другим. Гвинн отправилась в Дулут, где встретилась с Пенс и узнала о ее правозащитной деятельности, и вернулась в Сан-Диего как раз вовремя, чтобы провести свое первое дело о семейном насилии, основываясь на доказательном праве – дело против действующего судьи по имени Джо Дэвис. Девушка последнего сначала отказалась от показаний, а затем исчезла. Но Гвинн всё равно выдвинула обвинения, и проиграла дело, которое освещали все местные СМИ. Унизительное поражение. За судебным процессом внимательно следил весь регион, ведь в преступлении обвинили судью. По словам Гвинн, он «выставил себя дураком» и «сам не знал, куда полез». Но после суда над Дэвисом тогдашний прокурор Сан-Диего Джон Витт позвонил Гвинн в офис и сказал, что хотя это и будет сложный путь для них обоих и для всей системы, он разделяет идеи Гвинн. «Он сказал мне взяться за работу и разобраться с тем, как выигрывать подобные дела», – рассказывает Гвинн.

И Гвинн начала заказывать записи разговоров со службой спасения 911 для каждого случая домашнего насилия – до дела Дэвиса она этим не занималась. Кроме того, она попросила полицейских фотографировать всё: место преступления, жертв и даже правонарушителей, если они буйствуют на заднем сидении патрульной машины. Гвинну были нужны даже самые ничтожные улики. Она начала посещать переклички в местных полицейских участках, обращаясь к сотрудникам с просьбой собирать как можно больше улик. Когда один сержант сказал Гвинн, что вся ее миссия – чушь собачья, и Гвинн никогда не удастся возбудить эти дела, прокурор создал систему сообщений, чтобы информировать полицейских о продвижении в их делах.

Гвинн выступила обвинителем на двадцать одном судебном процессе подряд, все дела были возбуждены на основании проступков, связанных с домашним насилием. И ни в одном из случаев жертвы показаний не давали.

Гвинн выиграла семнадцать дел. К тому времени, как в 1994 году был принят Закон об искоренении насилия в отношении женщин, Гвинн уже некоторое время обучала прокуроров по стране применению доказательного правосудия в делах по домашнему насилию (не совсем верно называть это доказательным правосудием, поскольку, формально говоря, все судебные разбирательства основаны на доказательствах). Гвинна была твердо убеждена, что если убийц можно привлечь к ответственности без помощи жертв, то это сработает и с абьюзерами. В 1996 году Гвинн избрали городским прокурором Сан-Диего, и она выполнила предвыборное обещание выделить 10 % площади помещений своего подразделения в здании прокуратуры под департамент борьбы с домашним насилием. Сейчас к ней на подготовку приезжают представители судебных округов со всей страны. По словам Гвинн, если в 1980-х они передали в суд менее 5 % дел, связанных с домашним насилием, в 1990-х в некоторых округах их количество достигло 80 %[123].

А в 2004 году прогремело дело Кроуфорда.

Верховный суд постановил, что в ходе судебного разбирательства необходимо проводить перекрестный допрос свидетелей, за исключением случаев, когда свидетель не в состоянии явиться в суд (вследствие болезни или смерти). Суд заявил, что подсудимый имеет конституционное право видеть своих обвинителей, и что показания свидетелей, которые не явились в суд, признаются ненадежными. А ненадежные показания считаются неприемлемыми[124]. Это означало, что жертвы, которые были слишком напуганы, чтобы предстать перед судом, но в остальном здоровы, больше не могли позволить прокурорам использовать свои показания.

После дела Кроуфорда у судов штатов всё еще есть возможность найти допустимые доказательства по своему усмотрению, но, в сущности, этот процесс оказал сильное влияние на доказательное правосудие в делах по домашнему насилию по всей стране. Сейчас свидетельские показания часто считаются неприемлемыми для судебных разбирательств в ситуации, если свидетель отказывается сотрудничать со следствием (а это происходит в 70 % случаев)[125]. По словам Гвинна: «Доказательному правосудию мешает не отсутствие доказательств. Целесообразность выигрыша таких дел тоже ни при чем. Суть в культурных нормах и ценностях. И более всего – в зашкаливающем женоненавистничестве».

Критики модели Ньюберипорт отмечают, что она масштабируется в кипучей городской среде, где наблюдается нехватка ресурсов, и с потоком дел по домашнему насилию будет не справиться. Марк Гэгнон, бывший шеф полиции Эймсбери, возражает подобной критике: «Чем больше сообщество, тем больше ресурсов, – замечает он, – всё можно сделать, просто на другом уровне». Данн понимает, что масштабирование – это вызов, но говорит, что всё можно решить, поделив территорию на управляемые области. Данн и Вайл провели тренинги для представителей городских территорий Массачусетса – Фремингхема, Линна и Кембриджа – и создали команды высокого риска. «Я думаю, одно из преимуществ этой модели в том, что она меняет ситуацию не только для жертв, но и для всех остальных», – говорит Мери Джианакис, бывший директор Voices Against Violence во Фремингхеме и глава команды высокого риска в этом городе. «Меняет подход каждого представителя системы к домашнему насилию… А еще я думаю, что наша модель – недвусмысленное послание преступникам. Мы – сообщество, и мы не собираемся терпеть вашу жестокость… Это важное послание, потому что оно меняет культуру».

На сегодня Келли Данн и Роберт Вайл обучили десятки тысяч людей по всей стране. Тренинг востребован везде – от Калифорнии до Луизианы, от Флориды до Иллинойса. Кэмпбелл провела исследование, а Дубус и Данн применили ее теорию на практике. «Они опирались на мой труд, а теперь я опираюсь на их», – говорит Кэмпбелл. В октябре 2010 года бывший вице-президент Джозеф Байден поддержал программу Эймсбери, наградив Сьюзан Дубус на состоявшемся в Белом доме мероприятии, посвященном месяцу осведомленности о домашнем насилии. «Нам необходимо изменить текущие меры и повторить успех таких программ», – сказал вице-премьер собравшимся.

Для Данн этот успех иллюстрирует, что проблема, которая кажется неразрешимой, может быть решена при относительно низких затратах с помощью координации, обмена информацией и простой бдительности. «Занимаясь делом Дороти, мы искали пожарную сигнализацию, когда огонь уже вовсю полыхал, – говорит Данн, – а это так не работает. Нужна отлаженная система». Перед созданием команды в 2005 году, только в Эймсбери в среднем происходило одно убийство, связанное с домашним насилием, в год. С тех пор, как команда Дубус и Данн начала работу, таких дел не стало. Не менее важно для Данн и то, что теперь в убежища помещают менее 10 % выживших; до 2005 года их число превышало 90 %. Для Дубус очевидно, что необходимо создать модель, в которой жертв защищают, а не изгоняют. «А знаете, что поражает?» – говорит Дубус. «То, что наша деятельность требует минимальных затрат. В разы меньше, чем расследование убийства, судебный процесс и тюремное заключение».

В конце 2012 года офис Департамента юстиции по делам насилия над женщинами в Вашингтоне, округ Колумбия, выделил полмиллиона долларов на тиражирование Программы высокого риска, а также Программы оценки смертности в Мэриленд. Первоначально было рассмотрено двенадцать площадок по всей стране, включая Ратленд в Вермонте, Бруклин в Нью-Йорке и Майами во Флориде. В итоге добро на реализацию аналогичной программы получила только одна из площадок – Кливленд, Огайо[126].

В период с 1-го июля 2016 года по 30-е июня 2017 года в Огайо было совершено 115 убийств, связанных с домашним насилием[127]. Только за 2016 год было зафиксировано более семидесяти тысяч случаев домашнего насилия (обвинения были предъявлены в чуть более чем половине случаев)[128]. «Семьдесят тысяч обращений», – говорит Тим Бонлейн, сотрудник сервисного центра для потерпевших и свидетелей округа Кайахога и по совместительству один из лидеров кливлендской команды высокого риска (кроме того, в Кливленде есть Центр по проблемам домашнего насилия и защите интересов детей). «Это множество людей, на жизнях которых оставило отпечаток домашнее насилие, множество семей».

Кливленд разделен на пять районов в ведении одного департамента полиции; у трех внутренних районов были офицеры, отвечающие за дела по домашнему насилию, но в первом и пятом – с восточной и западной окраин города – не хватало персонала для того, чтобы ежедневно принимать непомерное число обращений по факту домашнего насилия. Так что в октябре 2016 года именно в этих районах был начат новый эксперимент с командами высокого риска.

Как-то вечером, вернувшись с тренинга в Кливленде, Данн позвонила мне. «Я хочу, чтобы ты кое с кем познакомилась, – сказала она, – ничего не спрашивай. Приезжай».

Грейс в опасности

Среди шоколадно-коричневых диванов, теснящихся в полумраке прокуренной квартиры, непрерывно подвывает босой малыш. Назовем его Джоуи. Кудрявый мальчишка методично опрокидывает металлический стул. На кухне включен телевизор. На столе – забытая миска с размокшими хлопьями. Напротив меня сидит пугающе-тихий, бледный подросток. Назовем его Марк. Он привык к шумному младшему брату – у малыша аутизм. У Марка есть и другие братья и сестры, и у всех свои особые потребности. Джоуи заходит в гостиную, подбегает к матери и берет визитку, которую та положила около себя на край стола. «Джоуи, – говорит детектив, сидящий рядом с матерью малыша, – Джоуи, положи-ка карточку на место».

Детектив Мартина Латесса говорит с неуловимо-городским акцентом. Чем-то похоже на бронкский. Восточное побережье, грубоватая речь девушки с района. Только вот Латесса всю жизнь в Кливленде, где мы сейчас и находимся. Джоуи не слушает Мартину; неясно, понимает ли он ее. Латесса улыбается малышу: «Эгей, – повторяет она, – Джоуи, ты слышишь? Положи-ка карточку на место». Мальчик, подскакивая, бежит обратно на кухню с визиткой в руке. Подпрыгивает на кухонном полу, приземляется на попу и выскальзывает из моего поля зрения. Как только Джоуи выходит за дверь, лицо детектива вновь обретает серьезность, и она обращается к матери малыша: «Ваше дело поручили мне, потому что я – в подразделении, которое отвечает за домашнее насилие. Я не из пятого района [где находится этот дом]. Я работаю в отделе профилактики убийств, в оперативной группе». Мартина замолкает, дает информации усвоиться.

Отдел. Профилактики. Убийств. Детективу удалось привлечь внимание потерпевшей. Назовем ее Грейс. Съежившись на диване, она натягивает рукава свитера оверсайз на руки, пряча пальцы. Всё внимание сосредоточено на Мартине. Марк сидит напротив Латессы, потирает зажатые между костлявых коленок ладони и наблюдает за матерью. Подросток бледен как мел.

«Я занимаюсь вашим делом потому, – продолжает Мартина, – что вам с очень высокой вероятностью грозит убийство. Вы понимаете?»

По лицу Грейс начинают течь слезы.

«Вам тяжело это слышать?»

Женщина кивает.

Из кухни доносятся пронзительные крики. Оглушительные, изматывающие. Мы сидим на мягких диванах с износившимися от старости пружинами, а в клетке на ближайшей полке нервно копошится морская свинка.

«Нужно, чтобы вы позволили мне сделать мою работу, – говорит Мартина, – и тогда я смогу защитить вас и ваших детей, хорошо?»

Грейс вытирает нос рукавом свитера и кивает. Волосы женщины собраны в низкий хвост. Кто-то отводит Джоуи обратно в спальню – секундное облегчение, стены чуть приглушают крики. Но буквально сразу он возвращается назад и начинает прыгать на спинке стула.

«Будет сложно», – продолжает Мартина. Кажется, Джоуи ее не беспокоит: она будто его и не слышит. «И это не пройдет по щелчку. Вам нужно будет вернуть контроль над своей жизнью, и начать уже сегодня, хорошо?»

Грейс кивает, кивает, кивает. Внезапно Мартина поворачивается к Марку. «Это твоя?» Сначала я не понимаю, а потом до меня доходит: это она про морскую свинку.

«Ну да», – не очень уверенно шепчет Марк в ответ.

«Ты давай поласковее с этой животиной», – говорит Мартина и, улыбаясь парню, указывает ручкой на морскую свинку. Я не сразу понимаю, насколько естественным был этот переход, умение детектива считать эмоциональный фон комнаты. Латесса только что сказала мальчику, что его матери угрожает убийство, и сейчас его мать плачет. Мало что пугает ребенка сильнее, чем вид рыдающего взрослого, ведь взрослый должен контролировать ситуацию, знать ответы на все вопросы. У Мартины особый талант чувствовать обстановку, сглаживать эмоциональные «углы». Разряжать атмосферу. И если вам на глазах у сына-подростка только что сказали, что вы можете стать следующей жертвой убийства, то для вас такой момент – возможность выдохнуть, собраться с силами. «Чтобы у нее всегда были вода и еда», – продолжает Мартина своим очень официальным голосом «полицейского, который умеет шутить с детьми». Латесса улыбается. Марк расплывается в ответной улыбке. Он подтягивает колени к лицу и кладет на них голову, с застенчивым восхищением глядя на Мартину.

А детектив снова поворачивается к Грейс, показывает ей фотографию преступника и спрашивает: «Это он?»

Чтобы понять, насколько хороша Мартина Латесса в своем деле, стоит посмотреть на пластиковую фигурку, которую женщина держит на своем рабочем столе. Спереди это лягушка, а сзади – хамелеон, такой разноцветный, что сложно проассоциировать его с каким-то еще животным. В природе такого не встретишь. Зверюшка с каждого ракурса выглядит по-разному, а в целом не подпадает ни под какую категорию. Смешное и немного нелепое существо производит обезоруживающее впечатление.

Чтобы найти соответствия с миром Мартины, далеко ходить не надо. Латесса – один из двух кливлендских детективов по домашнему насилию, которые работают над случаями высокого риска. Можно назвать ее детективом по особо опасным случаям домашнего насилия, хотя звучит немного неуклюже. Совершенно новая должность на большой, ресурсоемкой городской территории. Возможно, Мартина и ее коллега Грег Вильямс – одни такие на всю страну (на многих территориях есть детективы или полицейские, специализирующиеся на домашнем насилии, но пока эти двое – единственные известные мне сотрудники, которые занимаются исключительно делами с высокой степенью риска. Келли Данн не подтвердила мое предположение, но и сама не знает о других полицейских той же специализации). Так что их звание тоже уникально.

Мартина идеально подходит для такой работы, возможно, она – самый эффективный полицейский, которого я когда-либо видела за работой над делом по домашнему насилию. Когда я заговариваю об этом, она отвечает: «Да ну ты брось!» Но румянец ее выдает. Своим коллегам Мартина представляет меня как «Рэйчел “Ненавижу-Кливлендскую-Полицию” Снайдер». Позже окажется, что парировать лучше всего, называя ее фанатом Стилерс. У Латессы особый дар гибкости в общении – всего за несколько минут она объясняет, в какой опасности находится Грейс, одновременно перешучиваясь с Марком, как будто это просто еще один день из жизни мальчика-подростка и его питомца, и периодически вставляя шутливые замечания о том, что Джоуи надо поменьше баловаться. Находясь в присутствии аутичного малыша, я, как и большинство людей, скорее всего просто буду его игнорировать. Может быть, попрошу кого-нибудь на некоторое время его увести. А Мартина вовлекает его в действие. Этим она ненавязчиво показывает Грейс, что видит, насколько сложна ее жизнь, но готова помочь несмотря ни на что. Позже Мартина скажет мне, что догадалась об аутизме Джоуи, как только мы вошли в квартиру.

Для меня очень значим тот факт, что Мартина – женщина, хотя ее начальница Шамод Вимберли со мной не согласна. По мнению Вимберли, если человек хорошо делает свою работу, гендер значения не имеет. А Мартина работает за троих. Но, на мой взгляд, тот факт, что женщина беседует с женщинами, очень важен. Важно и то, что Мартина приходит домой к жертвам или их друзьям и семьям, а не заставляет этих женщин проходить через бюрократический лабиринт полицейских участков, судов и кризисных центров. Важно, что она шутит, задает вопросы о жизни, в каждом конкретном случае уделяет жертве неограниченное количество времени. Важно и то, что она – одна такая, крайне ограниченный ресурс.

Мартина выросла в западной части Кливленда в семье из тринадцати детей и двух родителей. У девушки так много племянников и племянниц, что она округляет их число до сорока. На нашей первой встрече Мартина рассказала мне, что выросла в доме, окна которого выходили на задний двор дома Ариэля Кастро, где преступник десять лет удерживал Мишель Найт, Аманду Берри и Джину Дехесус. Когда эта информация стала достоянием общественности, никто не мог поверить своим ушам. Черт возьми, ведь дом стоял так близко, прямо у них под носом! Район, где жил Кастро, был маленьким городом: каждый житель знал кого-то, кто знал похищенных девочек. О том, как они пропали, будто сквозь землю провалились, говорили все эти годы.

Мы проезжаем мимо дома, где выросла Мартина, – двухэтажного здания послевоенной постройки с двускатной крышей и деревянным сайдингом. Латесса водит темно-синюю служебную машину с V-образным восьмицилиндровым двигателем, плюшевыми сиденьями, пружинистыми рессорами и радио, из которого периодически доносится очередной полицейский код. Кудрявые волосы Мартины убраны в тугой, как у олимпийской гимнастки, хвост. Латесса снижает скорость и показывает через улицу на место, где раньше находился задний двор Кастро. Дом снесли. Мартина работает в полиции Кливленда уже восемнадцать лет, и когда в 2013 году девушек нашли, она уже дослужилась до детектива.

Когда Мартина была ребенком, ее соседа убили. Его звали Ник, и он ел голубей и выкидывал кости на задний двор дома Латессы. Фамилию мужчины Мартина не помнит. Оказалось, что убийцы – парень старшей сестры Мартины и его друзья («они отсидели свои двадцать пять лет, и сейчас на свободе», – рассказывает детектив). Убийство до смерти напугало девочку. На улице было полно полицейских, работников скорой помощи, прибыл и следователь. А потом внезапно все стали разъезжаться, и маленькая Мартина заплакала. Стала считать дома: дом Ника был первым в квартале, а ее дом – вторым. Она решила, что теперь убийца придет к ним. Завтра тот, кто убил Ника, доберется до нее и ее семьи. Детектив отдела убийств увидел, что девочка плачет, подошел к ней, и сел рядом на крыльце. Он пообещал, что приедет и убедится, что всё в порядке. Мартина говорит, что в тот день, в тот самый момент, она приняла решение, что хочет быть не просто полицейским, но детективом убойного отдела.

Этой мечте уже тридцать лет. Звучит апокрифично. Немного напускно, особенно для беседы всего с одним репортером. Но я снова и снова возвращаюсь в Кливленд, день за днем провожу с Мартиной Латессой, и мне становится ясно, что убийство соседа всё время крутится у нее в голове. За эти годы она много раз пыталась найти его дело, найти имя того детектива отдела убийств. Но в 1980-х система была совсем другой, не компьютеризированной, и ничего раскопать не удалось. Иногда Мартина встречает в коридоре кого-нибудь знакомого – офицера особого подразделения, патрульного, стажера, и убийство соседа всегда всплывает в разговоре. Как-то раз Латесса взяла меня с собой в отдел убийств, зашла внутрь и обратилась ко всем сидящим: «Ну что, появилось для меня местечко? А это – Рэйчел Ненавижу-Кливлендскую-Полицию Снайдер». Ее желание попасть в отдел убийств уже стало дежурной шуткой. Один детектив спрашивает, нашла ли она то старое дело, о котором все время рассказывает. Мартина говорит, что пока нет, но скоро найдет, пойдет в подвал, где хранятся все рукописные материалы. Как-то утром перед визитом в суд она встречает одного из своих наставников. Сейчас он на пенсии и иногда выходит поработать охранником в суде. Латесса спрашивает, есть ли у нее шанс попасть в убойный отдел, возьмут ли ее, когда откроется новая вакансия. «Почему ты хочешь там работать? – спрашивает старый полицейский. – Там же нечего раскрывать. Все мертвые». Он говорит, что у него есть футболка с надписью Мой день начинается, когда заканчивается твой (несколько месяцев спустя я рассказываю об этом слогане отставному офицеру в Сан-Диего, и он говорит: «Ну да, в каждом отделе полиции у кого-нибудь есть такая»).

Линн Несбитт, правозащитница жертв домашнего насилия, стол которой стоит в кабине прямо напротив стола Мартины, говорят, что они даже думать не хотят, что будет, если Латесса уйдет. Да и сама Мартина не уверена, как поступить. Детектив не говорит о своей уникальности, но, думаю, осознает ее. Краснеет от комплиментов, саркастически отмахивается от них (среди ее любимых фраз: «Врешь как дышишь» и «Ну что за дерьмо ты несешь»). Мартина всю жизнь работает в мужских коллективах, и сейчас, возможно, впервые за всё время карьеры в правоохранительных органах, то, что она женщина, – преимущество. Насколько я могу судить из своего опыта, у мужчин не получается так разговорить потерпевших. Даже детективы из подразделения Латессы, несмотря на профессионализм, очень редко добиваются такого же уровня сотрудничества со стороны жертв. Согласно отдельным статистическим данным, в некоторых юрисдикциях со следствием сотрудничает не более 20 % жертв. И по всей стране до сих пор достаточно полицейских, которые считают, что если жертва не идет на контакт, то нет смысла даже составлять заявление, и уж тем более возбуждать дело.

Мартина ходила в католическую школу – носила форму, и всё такое. Хорошая девочка. Но жила она в неблагополучном, опасном районе. Шла из школы, перепрыгивая через использованные шприцы. Могла только смутно догадываться, зачем они нужны. Ей предлагали покурить травки, выпить пива, попробовать какой-нибудь наркотик, но у нее на всё был один ответ: нет. Нет, нет, нет. Потому что идея стать детективом убойного отдела плотно засела у Мартины в голове еще в девять лет, и она ни разу, ни на день не отступилась от цели. Она не поддавалась соблазнам. Жила в гетто, но не была его частью. Ее родители ссорились, но в их доме не было места жестокости. Мартина говорит, что в ее семье отец был головой, а мать – шеей.

Как-то раз Мартина, которой тогда было десять или двенадцать, сидела в гостях у родственницы. Муж женщины вернулся домой, и начал ее избивать. Мартина до смерти испугалась. Она выбежала из дома и бросилась к телефону-автомату в конце улицы. Позвонила старшему брату, рассказала, что происходит. «Я даже не догадалась позвонить в полицию», – говорит Латесса. Брат пришел, они вернулись в дом, но к тому времени мужчины уже и след простыл, а родственница Мартины сказала, что всё в порядке, ничего особенного не произошло, даже и вспоминать нечего.

Помимо работы в полиции, определяющую роль в жизни Мартины играет спорт. В выпускном классе средней школы она приняла какой-то наркотик, который ей дала подруга (она не рассказывает, что это было), и вылетела из баскетбольной команды. Тогда для нее это было ударом. Мартина с седьмого класса серьезно занималась баскетболом. Была, возможно, самой подающей надежды спортсменкой среди своих двенадцати братьев и сестер; у нее от природы отлично получалось всё от софтбола до гольфа, но в то время больше всего она любила именно баскетбол. Латесса узнала от знакомого о том, что местная футбольная лига устраивает просмотры в кливлендских общественных оздоровительных центрах. Мартина была очень талантлива, так что ее сразу приняли, и весь выпускной класс она играла в команде лиги на матчах по всему городу, и для нее, оторванной от реального мира девочки из католической школы, это стало экспресс-курсом закона улиц. Неожиданно для себя Латесса подружилась с соседями, которых раньше совсем не знала, хотя они всё это время жили рядом. Мартина сдружилась с сестрами Козиол – девушки относились к спорту так же серьезно, как и она сама – и одна из сестер, Марианна Козиол, предложила Мартине работу детского тренера в рекреационном центре Каделл. Именно там впоследствии был убит Тамир Райс.

«Сестры Козиол закалили меня», – рассказывает Латесса. Она тренировала шести– и семилетних, юниорскую лигу и вела летнюю программу по детскому бейсболу. Позже Мартина занималась с девочками и подростками софтболом, волейболом – соглашалась на все предложения. Она общалась с детьми, над которыми издевались, детьми, чьи родители были наркоманами, детьми, которых воспитывали приемные родители. С детьми, пойманными в ловушку безжалостной системы нищеты и жестокости. Так Мартина впервые услышала уличный жаргон, увидела местных наркоторговцев, которые просто болтались неподалеку, завлекая клиентов. «Работа с сестрами Козиол подготовила меня к полицейской службе, – рассказывает Мартина, – черт возьми, если бы не эта жестокая школа, меня бы здесь не было».

Одна из сестер, Сью Козиол, играла в женский флаг-футбол, и предложила Мартине поучаствовать в отборочных соревнованиях. Латессу немедленно приняли в команду, в которой девушка играла следующие десять лет своей жизни: они ездили по всей стране и выиграли одиннадцать национальных чемпионатов. Затем Мартина перешла в Кливленд Фьюжн – команду Национального женского футбольного альянса. Контактный футбол. Когда я впервые загуглила Латессу, то нашла статью об ее карьере во Фьюжн. До этого момента я и не знала, что существует женская лига контактного футбола (сейчас Латесса больше не играет, но всё еще работает тренером). Благодаря организованному спорту, не товарищеским матчам и играм на заднем дворе, а работе в команде профессионалов, Мартина усвоила фундаментальные уроки, которые помогли ей в полицейской карьере.

«В спорте нужно, чтобы тебя натаскивали», – рассказывает Латесса. Мы беседуем в ее офисе, среди серых столов и компьютерных кресел с коричневыми колесиками – они здесь еще со времен Никсона. Мы разговариваем, и Мартина наклоняется ко мне поближе. Я сижу в зажатом между столами Латессы и Вильямса сломанном кресле на колесах. Выяснилось, что Вильямс умеет вытаскивать глаз, а потом возвращать его обратно в глазницу. Он сам показал. «Нужно учиться прислушиваться к советам, к критике. Уметь заткнуться, и позволить себя научить», – говорит Мартина.

Этот навык помогает Латессе и в общении с выжившими. Мартина не ведет себя с жертвами так, будто они слабые и беспомощные. Не спрашивает, почему они остались, вступили в брак, забеременели. Латесса разъясняет ситуацию, в которой находятся они и их дети, но самое главное в ее работе – выслушать потерпевших. «У жертв бытового насилия нет права голоса. Дома им запрещают высказывать свое мнение. Абьюзеры велят им заткнуться, ничего не говорить, – объясняет Латесса, – так что когда я начинаю задавать вопросы, становится очевидно, как им сложно открыться. С Грейс было так же: она плакала, ей было тяжело. Но иногда после разговора становится легче. Я стараюсь дать этим женщинам такую возможность».

На столе перед Мартиной стоит хамелеоно-лягушко-ящерица и лежит пачка дел на разных этапах расследования. Телефонные аппараты завезли еще в семидесятых («мы переводим звонки в режим ожидания, но не можем переадресовать вызовы, – рассказывает Латесса, – люди думают, что мы тут просто обленились»). Один из коллег принес хумус, но Мартина считает, что эта еда для приверед. Она любит полакомиться хлопьями и Mountain Dew, но за всё время, что я ездила с ней по делам, мы остановились перекусить всего раз, и только потому, что я проголодалась настолько, что чуть не потеряла сознание. «Я думаю, хороший следователь должен быть терпеливым», – говорит Латесса. И добавляет, видимо, чтобы не шокировать меня: «Я сейчас ругнусь; в первый раз услышишь, как я ругаюсь [под “первым” она подразумевает тридцать первый]… но иногда полицейским и детективам нужно просто завалить хлебало и слушать».

На стене у ее стола висит цитата Калвина Кулиджа: Ты не поможешь слабому, ослабив сильных. Рядом приклеен постер с игроком Кливленд Кавальерс – тело игрока с прифотошопленной головой Мартины. Если оскорбишь Кавальерс при Латессе, тебе не поздоровится. Этот постер и такие же для всех в офисе сделал коллега Мартины по имени Тиджей. Как-то раз он показал мне все дела, которые вел в 2016-ом году. Мы пошли в отдельный офис, там он вытащил сначала один ящик с картотекой, а потом другой. После вернулись в кабинет, и Тиджей указал на кучу коробок под столом для заседаний. В первый год работы они рассмотрели шестнадцать тысяч дел на предмет опасности, и примерно в половине случаев риск был признан высоким. До создания команды обычно в месяц насчитывали около тридцати случаев высокого риска. А в первый месяц работы – октябрь 2016 – команда столкнулась с восьмьюдесятью такими случаями, что привело всех в ужас[129]. Сейчас в среднем бывает пятьдесят таких дел в месяц. В Кливленде много насилия – банды, наркотики, хулиганство. Но прежде всего насилие в Кливленде – это домашнее насилие.

Затвор передернут

Мартина показывает Грейс фото арестованного. Линн Несбитт, правозащитница жертв домашнего насилия, сидит с другой стороны от потерпевшей. Грейс подтверждает, что это он, ее партнер. Назовем его Байрон. Женщина подписывает лежащий перед ней документ – его Мартина использует, чтобы составить отчет по делу Байрона и Грейс.

«Меня тошнит даже от его вида», – говорит Грейс. «Хорошо», – отвечает Мартина и убирает фотографию в папку-планшет, которую держит на коленях. «Вам никогда больше не придется на него смотреть». Не обращая внимание на непрекращающиеся крики Джоуи, шум телевизора и слезы Грейс, Латесса достает пустой шаблон для отчета и просит Грейс рассказать о произошедшем.

«Всё, или только…» – спрашивает женщина.

«Всё», – отвечает Мартина.

Латесса славится своими обстоятельными отчетами. В мире домашнего насилия полицейский отчет – первый шаг в систему, которая может показаться бесконечной и запутанной. Но этот шаг имеет огромное значение. Если отчет неполный, то за предполагаемые обвинения могут не привлечь к ответственности, так что абьюзера, поведение которого указывает на смертельную опасность для жертвы, например, Роки Мозура, система легко спишет со счетов. На многочисленных тренингах, которые проводит Латесса, она неустанно втолковывает патрульным, что лучше перечислить лишние детали, чем что-то упустить. Многие прокуроры с разных концов страны рассказывали мне, что скрупулезно заполненный полицейский отчет – самая важная составляющая дела.

Пожалуй, это также самая частая жалоба, которую я слышала: в полицейских отчетах не хватает конкретики, они двусмысленные, написаны отвратительно, в них не за что уцепиться. И в результате прокурор остается с очень слабой доказательной базой, иногда дела просто не из чего составить. Возьмем, к примеру, отчет Института подготовки для предотвращения удушений: было установлено, что полицейские нивелируют значение инцидентов, поскольку им не хватает специфической подготовки по идентификации повреждений, возникающих в результате удушения, ведь такие следы, как потеря памяти, хриплый голос, непроизвольно мочеиспускание, покраснения или точечные кровоизлияния на глазных яблоках не так легко заметить[130]. Отчеты, в которых упущены такие детали, оставляют прокуроров практически ни с чем.

Я думаю о том, что могло бы произойти, если бы полицейский вроде Мартины пришел в дом четы Мозур, не велел Мишель явиться в отделение, но сам пришел бы к ней, увидел бы детей и то, как сильно Роки контролирует девушку, смог бы убедить Мишель, что система ее защитит. Латесса объяснила мне, как важно своими глазами увидеть, как живут жертвы, как важно приходить к ним домой. «Я могла бы весь день продержать Грейс у себя в офисе, но мне важно говорить с потерпевшей там, где ей комфортно, – продолжает Мартина, – так я понимаю, что это за люди, где произошел инцидент… Я рассуждаю так: “Какой из меня детектив, если я не могу поднять задницу со стула, прийти к потерпевшей в дом и сама всё сфотографировать!” Мне важно увидеть всё самой».

Грейс начинает рассказывать Мартине свою историю. Они с Байроном вместе несколько лет[131]. У них общие дети, а еще у нее есть дети от прошлого брака. Пять дней назад Байрон пришел домой с работы пьяный, ввалился в дверь и стал спрашивать, где пистолет. «Под кроватью», – ответила Грейс. Байрон пошел достать из машины какие-то инструменты, а она взяла пистолет и вышла к нему, чтобы передать оружие. Когда Байрон увидел Грейс, он стал направлять на нее машину, делать вид, будто хочет задавить женщину. Грейс не понимала, серьезно это или в шутку. Байрон был очень пьян, так что разгадать его намерения оказалось непросто. А женщина очень хотела спать. Так что она «подняла пистолет», а мужчина «психанул». Мартина просит подробнее описать, как Грейс держала пистолет. Направила в Байрона? «Нет, над головой подняла», – отвечает женщина. «И что потом?» Грейс продолжает: «Он начал шутить про то, что убьет меня. Так что я вернулась в дом и положила пистолет обратно под кровать». Байрон последовал за ней и стал спрашивать, куда она дела оружие.

Раздался звонок в дверь. Это усложнило ситуацию, подлило масла в огонь. Было около двух ночи, совсем поздно. Некоторое время назад кто-то начал звонить им в дверь и убегать. Они ни разу не подходили к двери. Но, по словам Грейс, в последнее время Байрон подозревал ее в измене и считал эти полуночные звонки доказательством своей теории. Грейс не знала, кто звонил в дверь, и они не стали проверять, но за последние несколько недель такое происходило не единожды.

Мартина спрашивает Грейс, знает ли она, кто бы это мог быть. «Понятия не имею». Байрон снова достал пистолет из-под кровати. К этому времени Грейс окончательно проснулась, вновь обрела бдительность. Джоуи спал на диване. «А потом он вот так вниз отвел», – Грейс руками показывает, как Байрон оттянул и отпустил затвор. Она не знает, как назвать это действие.

«Это называется “передернуть затвор”, – объясняет Мартина, – он дослал патрон в патронник». Грейс кивает. Марк складывает пальцы в замок, его руки зажаты между колен, глаза смотрят в пол. Джоуи продолжает кричать и напрыгивать на разную мебель, которую получается уронить.

«Потом он положил меня на кровать, – продолжает Грейс, – и приставил пистолет к моему виску». Рассказывая историю, она шмыгает носом, старается сдержать слезы, вытирает их растянутым рукавом свитера. «Я чувствовала, как его кончик движется. Я не знаю. Не знаю, как это объяснить».

«Как когда нажимаешь на кнопку на конце ручки, да?» – уточняет Мартина, и показывает это на своей ручке. Грейс кивает.

«Он сказал: “Я знаю, что ты мне изменяешь. Я один тебя всегда поддерживал, а ты меня наебываешь”… Он всё повторял, что сегодня вечером нас покажут в новостях».

Каждые несколько секунд Мартина останавливает Грейс уточняющим вопросом: к какому виску он приложил пистолет? Как долго это продлилось? Видели ли всё это дети? Как долго кто-то звонил в дверь? Что сказал Байрон? Что ответила Грейс?

Грейс продолжает рассказ. Байрон сказал ей, что их покажут в новостях, что только ему до нее есть дело, и его слова доходили до нее как сквозь туман, потому что пистолет упирался ей в висок, и она слышала какое-то перещелкивание; так что Грейс просто лежала с зажмуренными глазами и молилась.

«О чем вы молились?» – спрашивает Мартина.

«Я прощалась с детьми, говорила им, что люблю их, потому что была уверена, что он меня убьет». Женщина снова плачет, и Линн передает ей салфетку. Марк тоже всхлипывает, но пытается это скрыть, и я вижу, как от сдерживаемых рыданий слегка колышется его грудная клетка. Он – маленький мужчина, стоящий на пороге взрослой жизни, он хочет спасти свою мать, но нуждается в ее защите.

Я хочу остановиться на этом моменте, обратить ваше внимание на то, как легко его упустить, и как важно по-настоящему осмыслить. Оценка рисков – это способ получить представление об опасности, провести что-то вроде математических расчетов для жизни, полной бесконечного количества переменных. Вопрос Мартины показывает, как подробно она анализирует ситуацию, а ведь многим, – полицейским, правозащитникам и даже прокурорам, – не приходит в голову копать так глубоко. Их интересуют факты, подробный отчет о моменте насилия, но они редко спрашивают, о чем думала, что чувствовала жертва в этот время. Но задав такой вопрос, из ответа Грейс Мартина узнает не только об исходящей от Байрона опасности и его халатном отношении к жизни другого человека, но и об уязвимости Грейс. Она думала, что умрет. Иногда именно здесь и кроется противоречие в словах людей, которые полагают, что жертвы не осознают опасности собственной ситуации: дело не в том, что они не осознают этой опасности, скорее они не отдают себе отчет в этом осознании. Этакий когнитивный диссонанс. Мартина обязательно объяснит Грейс то, о чем эта женщина знает, но может не до конца осознавать: нужно доверять своему чутью на опасность. Она – Мишель. Она – Дороти.

Грейс говорит, что даже если Байрон не собирался ее убивать, он был пьян, он уже передернул затвор и мог сорваться, случайно нажать на курок.

«Он слышал, как вы молитесь?» – спрашивает Мартина.

«Нет», – отвечает Грейс. Мотает головой. Мартина дает ей время взять себя в руки. Просит еще одного мальчика, который до этого сидел в дальней спальне, присмотреть за Джоуи, вывести его из гостиной. После этого, – продолжает Грейс, – Байрон стащил ее с кровати за волосы и дал ей пощечину. А может быть, ударил. Она не помнит точно. Так было три раза. Пощечины или удары. Вокруг одного глаза Грейс видны заживающие отметины. Она больше недели не могла позвонить в полицию, потому что всю неделю Байрон не работал и не выпускал ее из дома. Грейс стала пассивной заложницей, как в историях Кит Груелл. После этого Байрону не нужно было к ней прикасаться. Она уже со всем смирилась.

Всю неделю Грейс жила, подчиняясь Байрону, слушая его, притворяясь, что всё в порядке, что он не сделал ничего дурного. Она так долго любила его вопреки насилию, но этот раз, когда он впервые в жизни купил ей цветы, напугал ее по-настоящему. Пять дней Грейс убеждала Байрона, что всё еще любит его всепрощающей любовью (и, может быть, ей и самой хотелось в это верить, хотя бы еще немного). Она притворялась, что любит, чтобы выжить и сохранить жизнь детей. Но как только появился шанс обрести свободу, как только Байрон уехал на работу, – она сбежала. Забрала детей на другой конец города. Это случилось вчера. При первой же возможности Грейс позвонила в полицию, и они направили местный патруль за ее показаниями. Отчет по делу Грейс лежал на столе Мартины уже с утра, потому что, согласно проведенной оценке рисков, случай оказался очень опасным. Вот и всё. Грейс сбежала из дома меньше дня назад и еще не знает, что ее ждет: жизнь или неминуемая смерть.

Женщина рассказывает, что после удара упала на пол и притворилась, что потеряла сознание. Потом говорит Мартине и Линн Несбитт, что несколько лет назад у нее была черепно-мозговая травма. Говорит так, словно это второстепенное событие. Грейс уверяет, что сейчас всё в порядке, но она боится, что удары могут усугубить полученную ранее травму, и это приведет к случайной смерти. Женщина рассказывает, что Байрон сразу догадался, что обморок притворный. Он поднял ее, держа под руки, ударил о стену и сказал: «Хочешь притворяться мертвой? Окей. Да я прям щас тебя пристрелю, если будешь притворяться!»

В этот момент в комнату врывается Джоуи, забирается к матери на колени, и хватает визитку Мартины.

«Джоуи, – говорит Латесса, – Джоуи, положи-ка карточку на место!» Но она не злится, а улыбается; открывает папку, берет еще одну визитку и передает Грейс.

Позже Мартина объясняет мне: о реальной опасности ситуации Грейс говорит то, что она разыграла обморок. «Это какой-то кошмар в кубе, – говорит Латесса, – делать вид, что умер, чтобы выжить!» После массовых расстрелов люди часто описывали, как притворялись мертвыми, чтобы остаться в живых. Например, после Сазерленд-Спрингс жертва по имени Розанна Солис сказала журналистам следующее: «Я притворилась мертвой, и это спасло мне жизнь»[132]. Молодой мужчина по имени Маркус Годден сказал, что во время расстрела в орландском ночном клубе Pulse «лежал на полу. Я слышал выстрелы. И притворился мертвым»[133]. В Орегоне, Тобаго, Миссисипи, Норвегии, Англии жертвы расстрелов говорят одно и то же: «Я притворился мертвым». Жертвы терроризма интимного партнера таким образом рефлекторно пытаются спастись. Они притворяются мертвыми, притворяются мертвыми, притворяются мертвыми – снова и снова.

Когда Грейс заканчивает рассказ, Мартина пересказывает женщине ее же историю, возвращаясь к каждой детали, чтобы убедиться, что всё верно зафиксировала. «Я не хочу приписать вам ничего лишнего», – поясняет детектив. Байрон ударил в первый раз до или после того, как направил на вас пистолет? Он сначала бросил вас на кровать или об стену? Наносил шлепки или удары? А потом что случилось? Он заставил вас пообещать, что вы не обратитесь в полицию, угрожая, что заберет Джоуи? Понятно. Понятно. Ясно. Мартина записывает слова Грейс.

Грейс снова упоминает цветы, которые Байрон купил на следующий день. Именно это привело ее в ужас. Потому что раньше он никогда не покупал цветов. Байрон не извинился. Но купил цветы. Я вспоминаю плакат в офисе Мартины: Он избил ее 150 раз. А цветы она получила лишь однажды. Белые и розовые цветы на крышке гроба. Байрон сказал Грейс, что если она обратится в полицию и его заберут, он натравит на нее местную банду. Зулусы. По словам Байрона, у этих парней перед ним должок.

«Дебил», – замечает Мартина. Она всё знает о Зулусах. «У них скорее социальная группа, они совсем не безжалостные уголовники. Как полицейского, меня Зулусы не волнуют, но это не значит, что среди них нет сумасшедших идиотов».

Грейс неуверенно кивает. Несбитт спрашивает, прошла ли она медицинское освидетельствование (не прошла). Джоуи бегает туда-сюда, из гостиной на кухню, потом в спальню, как маленькая ящерка. Мартина обращается к Марку: «Выведи его, пожалуйста, на минутку».

Как только дети уходят, Мартина садится на край дивана лицом к Грейс. «Для вас это самое опасное время, – говорит Латесса, – так что мы ускоримся и выпишем ордер». Хотя сегодня воскресенье, ордер будет издан немедленно. Мартина записывает номер своего мобильного. Это ее второй мобильный, предназначенный только для жертв насилия, с которыми она работает. Латесса просит Грейс звонить ей в любое время дня и ночи. Я провела в компании Мартины много дней, уезжала и возвращалась несколько раз, ездила вместе с ней от жертвы к жертве, и каждой женщине Мартина говорила: звоните мне в любое время дня и ночи, круглосуточно. «Так что мы разберемся с Байроном, – говорит Мартина, – вы в моей команде. Но охранный ордер не защитит от ножа. Не защитит от пули. Так что вы должны позвонить в полицию сразу же, как его увидите. Вы должны дать мне знать. Звоните, даже если рыдаете, если хотите вернуться к нему. Как бы сильно вы его ни любили, вы должны позвонить мне, как только почувствуете желание вернуться».

Грейс кивает, плача от страха и облегчения. Она клянется, что в этот раз не вернется к Байрону. Она клянется.

Джоуи вбегает в комнату, вертя головой. «Джоуи! Что такое?» – Мартина говорит так, как будто обрела потерянного племянника. Марк въезжает в комнату на скейте, хватает брата, и назад. Дело секунды. Как кадр из ситкома. Сладкая парочка.

Несбитт задает Грейс вопросы из анкеты по оценке рисков. Он вас душил? Бил, когда вы были в положении? У него есть доступ к оружию? Он злоупотребляет веществами? Он безработный или на частичной занятости? Есть ли в доме дети от предыдущих отношений? Угрожал ли он вас убить? Совершить самоубийство? Убить детей? Он избегал ареста за домашнее насилие? Вы уже уходили от него? Контролирует ли он вашу повседневную жизнь? Он вас постоянно ревнует? Считаете ли вы, что он может вас убить?

Да, да, да, да, да. На каждый вопрос. На все вопросы. Да. Грейс отвечает всё эмоциональнее; она морщится, постоянно вытирает слезы. Я понимаю: сейчас она прокручивает в голове все те разы, когда возвращалась, все те решения, за которые корит себя, каждый раз, когда не позвонила в полицию. В ее голове мелькают лица детей, озлобленное лицо Байрона, мысли о том, как она до такого докатилась. Ни одна жертва домашнего насилия – мужчина или женщина, взрослый или ребенок – не считает, что относится к типу людей, которые оказываются в таких ситуациях. Кого бы мы не представили в образе жертвы, всегда срабатывает одна универсальная истина: никто и никогда не воображает жертвой себя.

Мы можем представить разве что один удар. Ты с кем-то встречаешься, один удар, и всё, конец отношениям. Но всё происходит иначе. Ситуация меняется со временем. Сначала ему не нравится твой макияж. Или слишком откровенный наряд. Он говорит, что это для твоей же безопасности. А через несколько месяцев он кричит на тебя чуть громче обычного. Может быть, что-то бросает – вилку, стул, тарелку (стоит отметить, что если тарелка отскочит от стены и разлетится на осколки, один из которых порежет тебе лицо, Верховный суд признает это намеренным нанесением вреда здоровью)[134]. Потом будут хорошие дни и месяцы, а будут и плохие, и тогда ты, возможно, услышишь от него, что он знает, как другие мужчины смотрят на тебя, видит, как они смотрят. Тебе даже может это польстить. А чуть позже он попросит тебя оставаться с ним дома чуть почаще. Может быть, тоже для твоей «защиты». И та твоя подруга, такая болтушка? Она явно его недолюбливает. И ты даже не замечаешь, как эта подруга исчезает из твоей жизни. А потом, через пару лет, он вылетает с работы, возвращается злой, отталкивает тебя, ты ударяешься об стену. И ты знаешь, что ведь это не он, совсем не он. Вы уже давно вместе. Кто угодно разозлится, потеряв работу. Ведь он же извинился! Кажется, правда раскаивается. А в следующем месяце он дает тебе пощечину, бьет тыльной стороной руки, разбивает еще одну тарелку. Ни контроль, ни абьюз не приходят по щелчку, не вспыхивают искрой. Они просачиваются со временем, как радон.

В разы сложнее мужчинам, которые терпят побои – по статистике это от 15 % до 40 % всех жертв насилия в Америке (в зависимости от того, на какие исследования опираться)[135]. Они редко просят убежища. Редко звонят в полицию. Та же культура, которая убеждает женщин сохранить семью, найти любовь и быть любимой любой ценой, кастрирует и стыдит мужчин в ситуациях, когда они подвергаются насилию, говорит, что настоящие мужчины жертвами быть не могут. Та же культура транслирует идею о том, что жестокость – допустимый ответ на любую внешнюю угрозу или внутреннюю боль. Жестокость. Но не слезы. Эта культура ограничивает и жертву, и преступника, – и оскорбленного, и оскорбителя.

У однополых партнеров дела не лучше. Они тоже редко сообщают о подобных инцидентах в полицию или правозащитные центры, несмотря на то что по статистике в парах ЛГБТИК уровень домашнего насилия выше, чем у гетеросексуалов, а самый высокий уровень насилия наблюдается у трансгендеров и бисексуалов[136].

В результате анкетирования Грейс показывает почти такой же высокий результат, какой бывает в подобных парах. Некоторым жертвам нужно объяснять их результаты, рассказывать, в какой они опасности. Но не Грейс. По ее слезам, по тому, как она качает головой, я вижу, что она отлично понимает значение каждого «да». «Что со мной не так?» – Грейс еле шепчет. «Почему я ему сочувствую? Почему мне не по себе от того, что я говорю о Байроне?»

«Всё еще любить его – нормально», – говорит Несбитт, кладя руку на колено Грейс в знак поддержки. «Но сейчас мы с вами, и мы сделаем так, чтобы вы и ваши дети получили помощь, в которой нуждаетесь». Несбитт рассказывает историю. Может быть, это правда, а может – байка. У одного из детективов в ее отделе была непереносимость лактозы. Как ни странно, его любимой едой было мороженое. Детектив его просто обожал. Но каждый раз, когда он ел мороженое, ему становилось плохо. Не повезло. И что было делать? Ведь он по-прежнему хотел мороженого. Но знал, что если съест хоть немного, ему станет плохо. Грейс понимает.

«Это станет самым сложным поступком в вашей жизни, – говорит Мартина, – и самым отважным». Я ожидаю услышать мотивационную речь, тираду о жестокости любви, которая нужна, чтобы убедиться, что Грейс действительно уйдет от Байрона, но Мартина говорит не об этом. Она упоминает детей, этих невольных свидетелей жестокости, и то, что Грейс несет за них ответственность. «Окружение имеет огромное воздействие на наших детей, на то, кем они станут, когда вырастут, – говорит Латесса, – и ваши мальчики могут начать издеваться над другими».

Грейс вытирает глаза. «Я знаю, знаю». Но Мартина не позволяет ей так быстро отмахнуться от этого аргумента. «Вы ведь объясните им, что так делать нельзя?»

Грейс кивает. Позже я спрашиваю Латессу, сможет ли Грейс уйти от Байрона, и детектив кивает. Ей кажется, что иногда она может определить, готовы ли жертвы уйти; чувствует тот момент, когда из жертв они превращаются в выживших. В литературе о домашнем насилии пишут, что в среднем жертве нужно семь попыток[137]. Но это не совсем верно, потому что сначала жертвы освобождаются эмоционально, и иногда это происходит за много лет до того, как они получают возможность уйти физически. И в случае Грейс было ясно, что как бы она ни боялась Байрона, и как бы ни грустила из-за разрыва с ним, теперь ее действиями руководила мысль о том, что ее дети могут остаться без матери. Чаша весов дрогнула.

Но когда речь заходит о подобных обещаниях, Мартина не строит иллюзий. Слишком много раз Латесса видела, как жертвы возвращаются. Так что когда разговор подходит к концу, и Мартина собирает все документы в папку, она усаживается на диване, смотрит на Грейс и говорит: «Я расскажу вам историю своей сестры. Правдивую историю. Можете загуглить».

Свободна по-настоящему

У Мартины есть старшая сестра по имени Бранди, которая живет в нескольких часах езды от Кливленда в городе Уоррен, Огайо. Они особо не общались, но как-то раз летом 2015-го года дочь Бранди Бреша появилась на пороге дома Мартины. Бреша засыпала тетю историями о том, что отец годами измывался над ними. Бесчеловечными, пугающими историями. Он полностью оборвал связи Бранди, Бреши и остальных детей с семьей; Мартина знала эту тактику изоляции. И знала о некоторых издевательствах. За много лет до этого Бранди попала в больницу с судорогами и инсультом после сильных побоев. Ей было так плохо, что священник пришел прочитать над ней последнюю молитву. Мартина навещала Бранди в больнице. «У сестры онемела вся левая сторона тела, – рассказывает Латесса, – и она даже не помнит, что я навещала ее».

После этого Бранди ушла от мужа на полгода и жила в доме матери вместе со своими детьми. Но после она вернулась, и снова практически перестала общаться с Мартиной, а потом Бреша пришла к тете и отказалась уходить. Бреша умоляла Латессу позволить ей остаться, говорила, что отец убьет их всех, если она вернется. Мартина позвонила в центр социальной помощи. Позвонила в полицию. Привлекла к делу всех, кого только могла.

Муж Бранди ломал ей ребра и пальцы, ставил фингалы[138]. Она думает, что однажды он сломал ей нос, и ей его никто не лечил. Джонатан контролировал финансы, социальную и профессиональную жизнь домочадцев (они с Бранди работали вместе). У женщины не было своей машины и даже своего счета в банке. Сестра Мартины была настолько забита, что не могла принимать самостоятельные решения, не знала, как обеспечить детям безопасность. Латесса говорит, что это – худший случай домашнего насилия из всех известных ей.

И через много лет Бреша снова сбежала из дома. «И вот она уже маленькая женщина, и она пришла ко мне домой, – Мартина обращается к Грейс, – и я вижу у нее на руках следы порезов. Бреше всего четырнадцать».

Мартина говорит, что у племянницы были суицидальные наклонности, и ей требовалась медицинская помощь. Девочка сказала, что лучше умрет, чем вернется домой к отцу. «28-го июля, – продолжает Латесса, – она застрелила спящего отца его же пистолетом».

В тот день Мартина рано проснулась, выпустила собак (Сэмми, Баркли и Боско) на задний двор и заметила, что на мобильном целая куча сообщений и не отвеченных вызовов. Было 5:36 утра. Деталь, которая обязательно отложится в памяти, если пишешь много полицейских отчетов. Мартина понимала: что-то случилось, но не хотела знать, что именно. Семья всё еще не оправилась от передозировки одного из племянников Мартины; он записывал тете голосовое сообщение, и внезапно оно оборвалось. Оказалось, что парень принял дозу тяжелых наркотиков, потерял сознание и умер, захлебнувшись в собственной рвоте. Мартина тяжело переживала утрату. Они с племянником были очень близки, и у него осталось трое маленьких детей. Кажется, абсолютно каждый из членов многочисленной семьи звонил Мартине с просьбами о помощи.

Мартина запустила собак обратно, и увидела, как машина сестры подъезжает к дому. Это был знак чего-то по-настоящему ужасающего, и Латессу резко скрутил неконтролируемый, непреодолимый страх. Сестра рассказала Мартине о случившемся. Бреша застрелила своего отца.

Мартина помнит, что начала заваливаться назад, чуть не упала. Через несколько минут после того, как Латесса узнала о трагедии, зазвонил телефон. Это была Бреша. «Не говори ни слова», – предупредила Мартина, зная, что всё, что скажет племянница, может быть использовано в суде. «Ни слова, ни единого слова. Даже мое имя не произноси. Вообще не разговаривай, пока я не приеду».

И Мартина стрелой понеслась в Уоррен. К тому времени, как Латесса добралась до полицейского участка, история Бреши уже была в новостях. Вести разнеслись по всему Огайо, и к концу дня об убийстве трубили все заголовки – от New York Times до британской Daily Mail. Со временем статьи появились даже в изданиях вроде People magazine и Huffington Post.

История производит настолько глубокое впечатление, что когда Мартина замолкает, кажется, ее слова словно зависают в воздухе, клубятся тяжелым паром. Все это время Грейс не сводила глаз с веснушчатого лица Латессы. И наконец голос Мартины нарушает тишину: «Так и происходит: всё это видят ваши сыновья… Вот почему я говорю: это влияет на ваших детей, держитесь подальше от Байрана… Вы должны обеспечить им безопасность. И если этого не сделаете вы, вмешаюсь я».

Грейс обещает. «Я годами терпела. С меня хватит». Она говорит, что не уходила еще и потому, что боялась убежищ, а больше ей было некуда идти. Сейчас она живет в доме одного из своих бывших; он сам ночует наверху.

«Не возвращайтесь из-за денег и еды», – говорит Мартина и обещает, что со всем этим они могут помочь.

«Если вы позвоните мне и скажете, что передумали, а я этого ожидаю, я постараюсь вас переубедить, но знайте, – я сделаю свою работу. Я позвоню в органы опеки».

Впервые за всё время разговора на лице Грейс появляется неуверенная улыбка. Она говорит Мартине, что абсолютно, на сто процентов уверена в своем решении. На этот раз она не вернется.

История племянницы и сестры Мартины всплывает в половине наших разговоров. Такая же вездесущая, как убийство соседа, она как будто всё время висит в воздухе. Латесса рассказывает, что Брешу хотели судить как взрослую, но Мартина знала, что для племянницы это станет началом конца. «Она бы превратилась в еще одну молодую чернокожую девушку, сломленную системой», – говорит Латесса. Мартина обещала Бранди, что сделает для Бреши всё, что может, всё, что в ее силах, но Бранди должна следовать ее указаниям. Латесса создала страницу на краудфандинговой платформе GoFundMe, чтобы покрыть расходы на адвоката для племянницы. Она беседовала о происшествии с прессой, с кем только могла. Хэштег #FreeKeshaNow стал символом не только расовой дискриминации в судебных и правоохранительных органах, но и лозунгом движения Black Lives Matter. В течение нескольких месяцев у Кливлендского суда и по всей Америке проходили демонстрации.

В своем интервью Vice News сестра Джонатана Талема Лоуренс сказала, что Бреша убила отца, пока тот спал и был беззащитен, а значит она – убийца. Но члены семьи Джонатона также сочли, что Бреше необходимы консультации психиатра, чтобы девушка могла справиться со «своими проблемами». Они были твердо убеждены в том, что домашнее насилие «не имело никакого отношения» к убийству, потому что Бреша застрелила отца не в разгар обостряющейся ссоры. Правозащитникам знаком этот сценарий: жертва убивает тирана, пока тот спит. Сон – то редкое время, когда абьюзер не может дать отпор. Именно в это время жертвы рукоприкладства, которые наконец нашли в себе силы противостоять обидчику, иногда убивают своих мучителей (другие убивают, пытаясь защититься во время побоев). Сейчас многие женщины по всей стране томятся в тюремных камерах, потому что истории насилия над ними суд не счел смягчающими обстоятельствами.

Суду были представлены весомые свидетельства, подтверждающие акты насилия со стороны Джонатана. В 2011 году, после избиения, из-за которого Бранди оказалась на больничной койке, женщине выдали охранный ордер. Она рассказала полиции о том, что муж угрожал убить ее и детей, если она попытается уйти, о многолетних побоях, изоляции и контроле. Женщина сказала, что была обязана разбудить мужа посреди ночи, если хотела пойти в туалет: он считал, что Бранди ему изменяет, и подозрения переросли в паранойю. После получения охранного ордера Бранди с тремя детьми переехала обратно в родительский дом – в Парму, Огайо. Эти шесть месяцев – краткий промежуток, когда Мартине и Бранди удалось пообщаться.

Через некоторое время Джонатан убедил Бранди, что всё изменится. Охранный ордер был отозван. Мартина помнит, как ее мать рыдала, когда Бранди вернулась. «Совсем недавно мы узнали об этих ужасах, о том, что он с ней делал… и мне пришлось объяснять матери, что сестре придется пройти через это еще много раз», – рассказывает Мартина. «Они всегда возвращаются». Латесса знала, что не может заставить сестру уйти от Джонатана. Бранди жила вне юрисдикции Мартины, и значит Латесса не могла по-настоящему обезопасить свою сестру, а в местном полицейском участке не было отдельного подразделения, которое занималось бы случаями домашнего насилия, или даже уполномоченного сотрудника[139] (хотя при суде работал правозащитник). Мартина поговорила с сотрудниками полицейского участка в Уоррене, представилась, рассказала о сестре, о ее истории. Полицейские обещали сделать всё, что могут: почаще наведываться к Бранди, заявлять о своем присутствии. Латесса не слишком доверяла этому обещанию, но знала, что пока сестра сама не решит уйти, помочь ей будет очень сложно. По мнению всех специалистов по домашнему насилию, с которыми я беседовала, самостоятельное решение женщины разорвать отношения – важнейший шаг к освобождению. «В течение нескольких лет после этого мы звонили в полицию, проверяли, – говорит Мартина, – но они задавали Бранди вопросы при муже. И она ничего не говорила».

Это долгосрочное негативное последствие, которое испытывают на себе люди, пережившие длительные издевательства: их мозг начинает мыслить иначе, они сосредоточены исключительно на выживании. Непрекращающиеся сигналы об опасности – реакция мозга на постоянный стресс; растет уровень кортизола, адреналина и других гормонов стресса, и это приводит к появлению огромного количества проблем со здоровьем, как на физическом, так и на психическом уровне. Диссоциация в списке самых распространенных расстройств, но спектр долгосрочных эмоциональных и физических проблем, которым подвержены жертвы хронического домашнего насилия, намного шире. У таких женщин наблюдаются долгосрочные когнитивные расстройства, проблемы с памятью, нарушение сна. Распространены рассеянность и раздражительность. Некоторые исследователи связывают множество физических недугов, включая фибромиалгию и острые проблемы с пищеварением, с застарелыми психическими травмами. Автор книги The Body Keeps the Score Бессел Ван дер Колк пишет: «Самая важная функция сачусетс, где Роберт Вайл работает детективом по домашнему насилию, согласно последним данным переписи населения Соединенных Штатов, проживает менее половины от этого числа граждан – шестнадцать тысяч жителей[140]. мозга – обеспечить выживание человека, даже в самых тяжелых условиях… страх увеличивает потребность в привязанности, даже если источник утешения одновременно оказывается и источником страданий». Ван дер Колк полагает, что хотя посттравматический стресс военных сейчас привлекает больше внимания, жертвы травм, среди которых и домашнее насилие, «вероятно, являются главной угрозой нашему национальному благосостоянию»[141].

По словам Мартины, вызовы, связанные с домашним насилием, не похожи на другие. В любой другой ситуации тебе нужно принять обращение, совершить арест, написать отчет, и, считай, дело в шляпе. «А мы, выезжая на вызов, попадаем в чей-то кошмар, – говорит Латесса, – дела о домашнем насилии отличаются от остальных… их меньше, но они предполагают гораздо большую вовлеченность». Нередко Мартина так часто общается с одной и той же потерпевшей, что они переходят на «ты». Жертвы тяжело переживают инцидент на эмоциональном уровне; кроме того, ситуация часто сопряжена с зависимостями и материальными проблемами; в каждом деле Мартина учитывает все эти факторы, когда консультирует клиентов или беседует с прокурорами. Иногда жертвы сами создают ограничения на пути правосудия. Как-то раз мы с Мартиной приехали на вызов к восемнадцатилетней девушке. В ее случае оценка рисков показала семерку (кливлендская команда подстроила вопросы Кэмпбелл под нужды своей территории, поэтому в их анкете всего одиннадцать вопросов). Не слишком высокий балл, но Мартина знает, как важно вести работу с юными жертвами насилия. Правозащитники давно предупреждают о том, что часто спираль жестокости закручивается, когда жертва еще молода – в подростковые и предподростковые годы. И вот подросток говорит Латессе, что не хочет подавать заявление. Мартина хотела лично поговорить с девушкой, попытать счастья, пусть и не получится ее переубедить. Более того, она не задавалась целью заставить потерпевшую подать на обидчика в суд. Миссия Латессы была куда проще: она хотела, чтобы хотя бы один взрослый рассказал этой девочке, что насилие – не норма.

Девушка всё еще училась в школе и жила с матерью. Брат парня девушки присутствовал при нашем разговоре. Ранее в тот же день девушка оставила Мартине голосовое сообщение, в котором в грубой форме просила Латессу не лезть не в свое дело. Но Мартина всё равно ей перезвонила и сказала, что приедет, даже если девушка не хочет доводить дело до суда.

Вскоре после нашего приезда Латесса говорит девушке: «Если твой парень тебе что-нибудь сделает, это будет мой провал, понимаешь?»

«Ага», – отвечает девочка. У потерпевшей на шее огромная ссадина, и она утверждает, что это последствие школьной драки с другой девчонкой.

«Ты его боишься?» – спрашивает Мартина.

«Да нет, – отвечает девочка, – ну разве, когда мы ссоримся. Но это нормально. С отцом так же было».

Мартина перестает писать, смотрит на девушку: «Это не нормально. Что ты такое говоришь? Это не нормально. Послушай меня. Ничего, если тебе страшно. Это естественная реакция; ведь ты – молодая девушка. Вот, возьми мою визитку, и позвони мне, если он к тебе еще раз притронется».

Мартина поворачивается к брату парня девушки, который как раз проходит мимо. «Это твой брат. Да что с вами такое?»

«С нами – не с нами, – отвечает парень, – у меня свои проблемы».

«Он же не в себе?» – говорит Мартина. Глаза закатывать не стала, хотя могла бы.

«Тут все не в себе, – парирует парень, – так и живем».

Мать девушки в ванной, ей скоро на работу. Мы стоим у кухонного стола рядом с гостиной, в которой нет вообще никакой мебели. «Но людей бить нельзя, – говорит Мартина парню, – ты же с этим согласишься?»

«Я соглашусь, со всем, что бы вы ни сказали», – отвечает он.

Но нам всем предельно ясно, что это не так.

В конце концов племянницу Мартины, возможно под давлением общественности, осудили как несовершеннолетнюю. Девушку год продержали в исправительном учреждении для несовершеннолетних преступников, и отпустили в феврале 2018-го. Если Бреша будет вести себя примерно, то сведения о ее судимости будут уничтожены, когда девушке исполнится двадцать один. Но Мартина считает, что это не конец истории. «Четырнадцать лет Бреша подвергалась насилию, а потом два года провела в тюрьме… получается, она никогда не была по-настоящему свободна», – объясняет Латесса. Сейчас она разговаривает с племянницей почти каждую неделю. А Бранди медленно учится самостоятельной жизни. Мартина помогла ей освоить базовые финансовые навыки и купила машину, чтобы Бранди могла ездить навещать дочь, тюрьма находится в нескольких часах езды от дома. Латессу ни на секунду не оставляет насущная тревога за будущее Бреши – она не хочет, чтобы, повзрослев, племянница снова попала в ловушку бытового насилия. Но ничего нельзя предвидеть. Время покажет.

История Бранди и Бреши погрузила Мартину в особую эмоциональную и психологическую динамику преступления. Научила видеть ситуацию с необычного ракурса. Латесса – не просто коп, который отдает гражданским приказы, притворяясь, что всё это не так уж и сложно, что эти проблемы ее не касаются. Мартина решает проблему домашнего насилия на всех уровнях: общественном, частном, профессиональном, личном. На суде она видит их всех. Видит таких Бранди, Брешей и Джонатанов каждый божий день. Видит не только преступление и наказание, но ужасающую, зверскую плату за насилие – как заново построить свою жизнь, как убедить детей не повторять твоих ошибок? И удастся ли всё это сделать? Как положить конец потомственному эмоциональному и физическому террору?

Перед тем, как попрощаться с Грейс, Мартина посвящает несколько минут составлению плана безопасности. Женщины обсуждают, может ли Грейс изменить свой график или привычный путь до работы или пользоваться охраняемым входом, чтобы Байрону было сложнее ее выследить. Мартина просит Марка подойти и объясняет подростку, что если он увидит Байрона по дороге в школу или из школы, он должен как можно быстрее бежать к ближайшему дому и звонить в полицию. «Беги от него со всех ног. Открой любую дверь, забеги внутрь. И звони в полицию. Громко кричи. Запрыгни к кому-нибудь в машину. Делай всё, что потребуется. Я не хочу, и я говорю это не для того, чтобы тебя запугать, не хочу, чтобы он схватил тебя и шантажировал твою мать. Вот тогда у нас будут проблемы».

Джоуи всем телом бухается из кухни на пол гостиной. «Джоуи?! – говорит Мартина, улыбаясь, – что это тут у нас?»

Малыш ее не замечает. Дергает мать за одежду. «Он вас убьет, – теперь Латесса обращается к Грейс, – я вас уверяю. Это очень важный период. Вы должны понимать: весь его мир только что рухнул, так? Вы были его боксерской грушей, в вас он целился из пистолета».

Грейс вытирает лицо Джоуи бумажной салфеткой. Похоже, откровенность Мартины не произвела на Марка впечатления. Он прекрасно знает о жестокости отчима.

Мартина дает Грейс автобусный билет – так она сможет добраться до суда, ведь у нее нет своей машины. Они вместе устанавливают быстрый набор номера 911 на телефоне Грейс, чтобы обеспечить оперативную реакцию. Латесса напоминает Грейс, что она на пути к свободе, к тому, чтобы снова стать хозяйкой своей жизни. «Забудьте о своих ошибках, ведь сейчас вы поступили правильно, – говорит детектив, – вы позвонили в полицию. Согласились встретиться со мной. Позволили мне вас сфотографировать. Оформили охранный ордер. И мы издаем ордер на арест». К моменту нашего отъезда Грейс повеселела, она обещает Мартине не возвращаться, а Джоуи снова пошел на кухню и прыгает на спинке стула.

Уходя, Мартина останавливается у антимоскитной двери и поворачивается к Грейс. Латесса спрашивает о полицейских, которые приехали по звонку Грейс, тех, что приняли ее заявление. «Они вели себя корректно?» – интересуется Мартина.

«О, – отвечает Грейс, – да, славные парни».

Мартина всегда об этом спрашивает. Они вели себя корректно? Сделали свою работу? Были вежливы? Латесса не обязана задавать эти вопросы, но задает. Мартина прекрасно знает, что кливлендская полиция пользуется дурной славой из-за царящей в структуре коррупции и расовой дискриминации. После убийства Тамира Райса деятельность местной полиции оказалась в центре внимания всей страны. Позже Латесса объясняет: «Сообщить о ком-то в полицию очень сложно. У всех бывают неудачные дни, но мне важно знать, как люди относятся к полиции. Я считаю, полицейские не должны отмахиваться от мнения гражданских».

«Как вы себя чувствуете сейчас?» – спрашивает Мартина у Грейс.

«Лавина эмоций, – отвечает Грейс, – счастье, грусть, страх».

Когда Байрон предстанет перед судом, на него наденут GPS-браслет. И предъявят несколько обвинений, включая умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, угрозу жизни детей, похищение и запугивание.

Чуть позже, когда мы едим пиццу, Мартине звонит Грейс. Байрон украл ее кредитку и накупил кучу всего в долг. Мартина объясняет Грейс порядок действий в этой ситуации: позвонить банк, получить новую карту, аннулировать старую, задокументировать свои действия. Латесса говорит, что добавит эту информацию в свой отчет. Это немного выходит за рамки ее полномочий, но Мартина никогда не бросает трубку. «Я чувствую, это дело будет нелегким, – говорит Латесса, вешая трубку, – но я стараюсь быть тем самым полицейским, который мог бы спасти мою сестру».

Проходит больше года, и как-то раз поздним зимним вечером я звоню Мартине. Грейс держалась очень долго, много месяцев, гораздо дольше, чем ожидала Латесса. Но, как она и предвидела, в итоге Грейс отказалась от показаний. Байрон отделался условным сроком. А Грейс? Мартина слышала, что они с Байроном снова вместе. Перед тем, как попрощаться, Латесса произносит: «Уверена, мы с ней еще увидимся».

Тени прошлого

Вашингтон, округ Колумбия, замер. Ну а я хожу вокруг главного здания суда и ищу дверь, которая, как мне сказали, будет открыта. Уже больше десяти вечера, сейчас суббота, всего две недели до Рождества. Ожидается снегопад и, что характерно, тротуары посыпаны толстым слоем соли, которая хрустит у меня под ногами – зловещий, громкий звук в жутковатой тишине. Днем я провожу здесь много времени: в здании людно, оно кишит юристами, местными жителями и, нередко, туристами, которые собирались в Национальную галерею, но свернули не туда где-то в районе Пенсильвания-Авеню и Форс-стрит. Мало что производит более жуткое впечатление, чем казенное здание в крупном городе вечером выходного дня, когда уже стемнело. Ну и я не могу найти незапертую дверь.

Я обхожу весь квартал, который занимает суд, и возвращаюсь обратно по своим следам. Нависающее здание с узкими окнами сделано из гладкого индианского известняка. Наконец я вижу охранника на посту: мужчина стоит у главного входа, но сразу его не разглядеть из-за дверной рамы, к тому же уже очень темно.

«Я видел, как вы в первый раз проходили», – подтрунивает надо мной охранник. Он называет себя «королем попкорна», потому что разносит перекусы несчастным, которые вынуждены сидеть на работе в этот поздний час. И действительно, от него неуловимо пахнет попкорном. «Погодите минутку», – говорит охранник и звонит в офис.

Вашингтон, округ Колумбия – странное место для жизни. У округа раздутая репутация, учитывая сравнительно небольшой размер (всего 177 километров, в три раза меньше Бостона, хотя в обоих городах по семьсот тысяч жителей). Обитатели других городов называют Вашингтон либо консервативным и скучным (мнение жителей Нью-Йорка и Лос-Анджелеса), либо населенным испорченными, безнравственными людьми (мнение всех остальных). Обычно я всем рассказываю, что Вашингтон похож на Лос-Анджелес – еще один город, с которым у обитателей других городов есть одна стойкая ассоциация. Но на самом деле в обоих городах можно жить, совершенно не соприкасаясь с этой самой ассоциацией. Как-то раз школьную экскурсию моей дочери оборвал президентский кортеж, и это стало одним из редких напоминаний о том, что я живу в столице нашей страны. На мой взгляд, самая характерная черта Вашингтона в том, что он часто придерживается абсолютной дихотомии: центральное правительство может иметь, а может и вообще не иметь никакого отношения к тому, что происходит в округе, где оно базируется. Текущая ситуация это наглядно иллюстрирует, ведь в правительстве у нас консервативное большинство, в то время как среди граждан округа преобладают самые либеральные настроения в стране[142]. Местные законы настолько прогрессивны, что как-то раз одна моя приятельница, работающая в правительстве, пошутила, что у нас в Вашингтоне почти социализм.

Для меня это значит, что Вашингтон, округ Колумбия, – идеальная точка наблюдения за политикой на макроуровне, и за людьми – на микро. Здесь, на небольшой территории, где все типичные городские проблемы – нехватка доступного жилья, преступность, нищета, насилие, джентрификация – борются за то, чтобы именно на их решение пошли чрезвычайно ограниченные ресурсы, и правительство вводит многие из новейших и самых инновационных в стране программ. Вашингтон, как и многие другие города Америки, взял на вооружение философию координации и коммуникации, которой многие десятилетия придерживались такие правозащитники как Эллен Пенс, Келли Данн, и Кит Груелл, и сейчас внедряет ее в сферу борьбы с домашним насилием на всей своей территории. Вот почему этим зимним вечером я стою на пороге жутковатого здания суда: чтобы увидеть, на чем зиждется эта операция – то, что называют горячей линией.

Король попкорна показывает большой палец, кладет трубку и ведет меня к лифтам. Как только двери лифта открываются на пятом этаже, я сразу же надолго теряюсь среди множества одинаковых симметричных коридоров, и наконец слышу чье-то «Ау?» из-за угла. Оказывается, эта женщина была здесь почти десять часов, и уже уходит. «Не волнуйтесь, – говорит она, – тут все теряются».

Горячая линия DC Safe работает двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Всего в программе задействовано тридцать правозащитников, и помимо человека, который отвечает на звонки из помещения суда, еще двое дежурят из дома. Здесь они выписывают административные охранные ордеры. В отличие от команд высокого риска и согласованных действий, которые предпринимают в более крупных сообществах, у DC Safe в приоритете кратковременная помощь, обычно, всего несколько дней, за которые, как надеются представители организации, жертва сможет прийти в себя и принять взвешенное решение о своей дальнейшей судьбе. Обычно полицейский одного из восьми административных районов звонит с места, где произошел случай домашнего насилия. Затем правозащитник составляет срочный план обеспечения безопасности жертвы и, чаще всего, перезванивает полицейскому и согласовывает этот план уже через несколько минут после ареста преступника. Горячая линия работает как втулка с неограниченным количеством спиц. По просьбе полицейских правозащитники могут оперативно открыть досье производства по определенному делу и узнать, выписан ли охранный ордер или ордер на арест, и есть ли другие дела, находящиеся на рассмотрении. А еще они помогают жертвам, совершая практически бесконечное множество небольших, но важных дел. У них есть партнерства, связи и контракты с самыми разными учреждениями по всему округу: не только с убежищами, но и со слесарными мастерскими, продуктовыми магазинами, сервисами помощи жертвам, отелями, юристами. По обращению полицейского на горячую линию правозащитник может организовать жертве убежище на несколько ночей, достать сумку памперсов и детского питания для матери, которая сбежала из дома, или дать ей контакт медсестры-криминалиста из ближайшей больницы, которая обучена находить травмы, полученные в результате домашнего насилия, или, если абьюзер отобрал все деньги жертвы, предоставить ей подарочную карту из магазина продуктов, или заплатить за такси, чтобы доставить пострадавшую женщину в безопасное место. Правозащитники помогают жертвам получить охранный ордер, учат оформлять документы на получение временного или долгосрочного жилья, объясняют, как получить бесплатную юридическую помощь.

Но помимо этого в DC Safe есть правозащитники, которые ездят на вызовы вместе с полицейскими, когда это возможно. Они выезжают на вызовы по домашнему насилию со специально уполномоченным сотрудником полиции, и могут немедленно предоставить жертве свою помощь. Во многих юрисдикциях к полицейским участкам всё чаще прикрепляют правозащитников жертв домашнего насилия (в пяти районах Нью-Йорк сити к 2019 году планируют закрепить правозащитника за каждым отделением), а в некоторых городах вроде Кливленда эта практика существует уже много лет. Уникальность DC Safe в том, что они хотят формализовать присутствие правозащитников не только в полицейских участках по всему Вашингтону, округ Колумбия, но и в автомобилях реагирования, на срочных вызовах вместе с полицейскими. В будущем они также хотят, чтобы правозащитник присутствовал в патрульной машине на каждой смене, но на данный момент у организации просто не хватает людей. В ту ночь, когда я с полицейскими поехала на патрулирование по северо-восточному округу, в другой машине, другом округе, был правозащитник, но мы так и не встретились.

Наталия Отеро, которая, как и Элизабет Олдс, является соучредителем DC Safe, говорит, что в мучительной кризисной ситуации жертвы не могут принимать информированные решения, которые нужны, чтобы обеспечить собственную безопасность. Конечно, жертв и абьюзеров в организации, помогающей столкнувшимся с домашним насилием, направляют сотрудники полиции и кризисных центров, но также и работники отделений скорой помощи, администраторы школ, коллеги и священники. Так что миссией Отеро стала помощь жертвам в преодолении препятствий на пути к свободе, препятствий, в отсутствие которых они смогут принимать более информированные решения. В полицейских отчетах фигурирует множество жертв, которые бежали, не имея при себе ничего: ни обуви, ни курток, ни документов. Я беседовала с женщиной из Сан-Диего, которая два дня провела в заточении в собственном доме; ее парень наконец вывез ее в круглосуточный минимаркет, и когда они уже подъезжали обратно к дому, женщина резко открыла дверь и заскочила в чужую машину, отъезжающую от соседнего здания. У нее не было денег, документов, мобильного. В голове крутилась одна только одна мысль: бежать. Она не думала, куда или как пойдет, и даже не знала, кого просить о помощи. Ее вело одно слово: бежать. Жертвы концентрируются на маленьких вопросах, потому что, когда тебя окружает хаос и ужас, решать большие оказывается слишком тяжело. Отеро объясняет, что когда базовые потребности жертвы удовлетворены на день, два дня или неделю, они «получают передышку, которая позволяет им подготовиться. И оказываются в гораздо лучшем положении для принятия долгосрочных решений».

Мы с Отеро беседовали в ресторане в Пен Квотер, всего в нескольких минутах ходьбы от суда. У DC Safe так много партнерских организаций, так много финансовых потребностей, так много планов и действующих программ, что Отеро ни секунды не сидит на месте. Она рассказывает, что давно знает о командах высокого риска, оценке рисков и деятельности Кэмпбелл. Она много лет работает в сфере помощи жертвам домашнего насилия, но образование получила в сфере бизнеса. Отеро закончила Джорджтаунский университет со степенью по бизнес-администрированию, и решила подойти к ситуации не как к социальной проблеме, а как к бизнес-задаче, рынку с нереализованными потребностями. В Вашингтоне, округ Колумбия, на горячую линию ежегодно поступало тридцать тысяч звонков от жертв домашнего насилия, но у города не было ресурса для систематизации звонков и предоставления помощи жертвам. «Нам был нужен главный координационный центр, организация, которая стала бы отправной точкой для многочисленных городских служб экстренного реагирования», – рассказывает Отеро. И она хотела, чтобы эта организация базировалась в суде, где можно получить консультацию прокурора или судьи и доступ к сведениям о судимостях. В 2011 году Отеро запустила круглосуточную горячую линию, и теперь DC Safe обслуживает более восьми тысяч клиентов в год.

Мне хочется верить, что всё это меняет ситуацию к лучшему – согласованные действия сообщества вроде программы DC Safe, команд высокого риска, правозащитников, работающих вместе с полицейскими, профилактики рукоприкладства. Мне хочется верить, что мы всё лучше работаем с жертвами, лучше реабилитируем преступников, что мы осознаем, какие бескрайние разрушения домашнее насилие приносит в семьи и сообщества. И я хочу верить, что это – призыв к действию на национальном уровне. Но пока я пишу эти строки, я вспоминаю, как в полночь сидела в призрачном здании суда меньше чем в шести кварталах от Капитолия, где всего несколько недель назад, в сентябре, Конгресс не санкционировал Закон об искоренении насилия в отношении женщин от 2018 года повторно. Вместо этого Закон получил временное финансирование на три месяца, и на этот раз, в отличие от ситуации, когда его приняли при поддержке представителей обеих партий, ни одна республиканская партия его не спонсирует[143]. А еще сегодня я получила рассылку и уведомление в фейсбуке о свежем отчете Центра по борьбе с насилием, согласно которому с 2014 года количество об убийствах женщин интимными партнерами возросло на 11 %[144]. Важно отметить, что в этом отчете представлены данные убийствах только одной жертвы за инцидент, и нет информации о массовых расстрелах, фамилицидах и других преступлениях, унесших жизни большего количества людей. А всего через несколько дней после публикации этого отчета наш нынешний президент, стоя на лужайке Белого дома после спорного слушания в Верховном суде, сказал: «Сейчас в Америке очень страшное время для молодых людей – их могут посчитать виновными в чем-то, в чем они могут быть и не виновны». Он сказал это 2-го октября. На второй день Месяца осведомленности о насилии в семье, о котором даже не упомянул.

Удручает не только это. В Кливленде было возбуждено еще одно резонансное дело: бывший судья по имени Ланс Мэйсон, прежде привлекавшийся к ответственности за домашнее насилие, убил свою бывшую жену, всеми любимую учительницу по имени Аиша Фрейзер. Это произошло не в районе, где работает Мартина, а в Шейкер Хайтс. И я задумалась, как много мы порой ожидаем всего от одного человека, считая, что он может всё изменить. А потом, в понедельник 19 ноября 2018 года, в больнице Мерси произошел массовый расстрел, и то, что всё началось с домашнего насилия, не упомянули практически ни в одном репортаже. Три человека погибли, но целью было убийство доктора Тамары О'Нил, бывшей невесты стрелка. Заголовок статьи Мелиссы Джелтсен из Huffington Post метко описал ситуацию: «Тамару О'Нил чуть не стерли из истории ее же убийства»[145].

Но больше всего меня беспокоят невидимые знаки. Мизогиния заползает туда, где до сегодняшнего дня главенствовала идея равноправия женщин. Например, в Конгресс. Или Белый дом с нашим нынешним, «хватающим за промежность» президентом. Ну и в Верховный суд. Слова Кит Груелл о нашей текущей политической ситуации звучат в моей голове гораздо чаще, чем хотелось бы: «Мы с ужасающей скоростью несемся вспять».

Еще больше поводов для беспокойства доставляет насилие с применением огнестрельного оружия. Несмотря на федеральный закон, который дает штатам и административным округам право конфисковать огнестрельное оружие у осужденных абьюзеров, включая сталкеров, существуют многочисленные доказательства того, что и в этом успех нам не сопутствует. В период между 2010-м и 2016-м годами количество произведенного в Соединенных Штатах огнестрельного оружия выросло практически вдвое, с 5.5 миллионов до 10.9 миллионов, и подавляющее большинство этого оружия осталось здесь же, на американской земле[146]. Несомненно, не случайно, что в штатах с самым большим количеством оружия на душу населения также отмечаются самые высокие показатели убийств в результате бытового насилия: это верно для Южной Каролины, Теннесси, Невады, Луизианы, Аляски, Арканзаса, Монтаны и Миссури[147]. Для своей вышедшей в 2007 году книги Почему Они Убивают Дэвид Адамс спросил у четырнадцати мужчин, осужденных за убийство интимного партнера, стали ли бы они убивать, если бы под рукой не оказалось огнестрельного оружия. Это распространенный аргумент: если человек хочет убить, он найдет способ. Но одиннадцать из четырнадцати опрошенных сказали, что если бы у них не было доступа к огнестрельному оружию, то они бы не стали убивать своих жертв[148]. В опубликованном в октябре 2018 года исследовании Эйприл Зеоли проанализировала ситуацию в штатах, где каждый правонарушитель, получивший запрет на приближение, немедленно обязан сдать оружие, и пришла к выводу, что это постановление привело к снижению количества убийств интимных партнеров на 12 %. Тем не менее только в пятнадцати штатах приняты законы, обязывающие сдать оружие в подобной ситуации[149]. Кроме того, Зеоли выяснила, что в Калифорнии, где действуют более строгие ограничения для всех, включая как супругов, так и сожителей (Калифорния избавилась от «увертки бойфренда») – правонарушителей, осужденных за проступок с применением насилия, обязали сдать огнестрельное оружие, что привело к поразительному снижению количества убийств, связанных с домашним насилием – на 23 %[150]. Каждый месяц пятьдесят американок расстреливают и убивают их интимные партнеры; а число женщин, которым этим оружием угрожают, заставляя подчиняться и молчать, неизвестно (а еще есть убитые другими способами. Заколотые, задушенные, выброшенные на ходу из машин, отравленные). С точки зрения вооруженного насилия, Соединенные Штаты – самая опасная для женщин развитая страна в мире[151]. И дело не в партийности, не в противостоянии либералов и консерваторов, хотя я понимаю, что многие рассматривают эту проблему именно с такой точки зрения; но для меня это моральный императив.

Почему наше оружие для нас важнее наших граждан? Я прихожу к тому же выводу, что и та медсестра-пенсионерка из Монтаны, которая вязала, участвуя в расследовании рабочей группы по обзору смертельных случаев домашнего насилия. Избавьтесь от треклятых пушек.

И, в то же время, я думаю, что надежды на лучшее не беспочвенны. Я смотрю на мужчин среди своих друзей и коллег, на своих братьев, на мужей моих подруг, и вижу союзников повсюду. Я вижу небезразличных мужчин, которые поддерживают меня и других женщин; эти мужчины открыто заявляют, что отказываются следовать мизогинным настроениям, которые проникают в нашу страну и проявляются во всем мире. Я вижу осознанность многих знакомых мне людей ЛГБТИК, женщин и меньшинств, моих молодых студентов. Все они знают гораздо больше, чем двадцать лет назад было известно нам.

Есть и другие обнадеживающие знаки, и их немало. Разработано множество приложений для смартфонов, чтобы помочь выжившим в чрезвычайной ситуации, оказать помощь находящимся в опасности подросткам и студентам, предоставить убежище на ночь, помочь случайным свидетелям найти способ вмешаться. В действительности существуют десятки таких приложений, и сама Кэмпбелл участвовала в разработке нескольких[152]. В то же время, когда формировалась команда высокого риска, Кейси Гвинн, бывший прокурор Сан-Диего, запустила программу новаторских центров семейного правосудия. Эти организации собирают партнеров – правозащитников, психологов, юристов и полицейских – в одном месте, чтобы жертвам не приходилось много раз пересказывать свои истории. Для клиентов предусмотрен единый центр приема, в котором, к примеру, могут помочь заполнить охранный ордер. Там же помогут с услугами органов опеки, предоставят стажировку, объяснят, как заполнить заявление в полицию. Программа Гвинн была настолько новаторской, что администрация Буша выделила двадцать миллионов долларов на ее распространение, и сейчас в Соединенных Штатах и еще двадцати пяти странах открыто более 130 таких центров[153].

Новейшая инициатива Гвинн – Camp Hope, летний лагерь, который на нескольких площадках по всей стране собирает детей из неблагополучных семей; цель лагеря – разорвать порочный круг насилия.

Деятельность Кэмпбелл по-прежнему способствует прогрессу. Известная по всей стране программа Дейва Сарджента, бывшего полицейского из Мэриленда, появилась на свет благодаря оценке рисков Кэмпбелл. Сарджент взял эту анкету и сократил до трех главных вопросов, которые полицейский может задать жертве на месте преступления, чтобы быстро оценить опасность ситуации: 1. Он/она когда-нибудь использовал(а) против вас оружие или угрожал(а) оружием? 2. Он / она когда-нибудь угрожал(а) убить вас или ваших детей? 3. Как вы считаете, он / она может попытаться вас убить?[154] Если жертва отвечает положительно на эти три вопроса, за ними последует еще восемь, а полицейский позвонит по местной горячей линии для жертв домашнего насилия и свяжет социальных работников с пострадавшим. Время имеет первостепенное значение; Сарджент понимал, что домашнее насилие может мгновенно перерасти в убийство. В статьях местных СМИ, полицейских отчетах и материалах уголовных дел раз из раза повторяются заявления вроде: «Я не хотел, чтобы она умерла». Сарджент назвал свою модель «Программа оценки летальности»; она также известна как Мэрилендская модель, и специалисты оперативного реагирования используют ее в более чем тридцати штатах и Вашингтоне, округ Колумбия[155].

Есть и другие знаки, указывающие на глубокие социальные и культурные структурные изменения в мерах, которые мы принимаем по отношению к этому виду насилия. Например, в Соединенных Штатах сейчас работают более двухсот специализированных уголовных судов по делам о домашнем насилии (больше всего их в Нью-Йорке и Калифорнии). Всё больше таких судов принимают во внимание особую психологию домашнего насилия: например, почему жертвы отказываются от показаний и не приходят в суд, и почему так важно, чтобы правозащитники обязательно работали и в суде, и при прокурорах[156]. И всё же, более 40 % таких судов нерегулярно направляют правонарушителей в группы профилактики рукоприкладства.

Без сомнения, мы добились значительных результатов в том, чтобы домашнее насилие рассматривалось как кризис общественной системы здравоохранения, которым и является. Одному лишь Закону об искоренении насилия в отношении женщин приписывают сокращение уровня домашнего насилия на 64 % в период между 1993-м, когда он вступил в силу, и 2012-м годами[157]. Хотя Линн Розенталь, бывший координатор по связям между Белым домом и Агентством против насилия в отношении женщин, предупреждает о том, что этот успех всё еще капля в море. «В сущности, вероятность того, что парень девятнадцатилетней девочки будет пинками гонять ее по комнате, всё так же высока» – объясняет Розенталь. Сейчас в более чем сорока штатах сталкинг признается уголовным преступлением[158]. Удушение – в сорока пяти[159]. Всё больше сообществ стараются не помещать жертв насилия в убежища.

Мы с Линн встретились за обедом, чтобы обсудить перспективы всех этих инициатив. Розенталь только что завершила Youth Leads – дискуссионный тур по американским средним школам, целью которого, по ее словам, была разработка методических рекомендаций для решения проблемы подросткового насилия на свиданиях. Согласно отчету центров по контролю и профилактике заболеваний от 2017 года, более восьми миллионов девушек в возрасте до восемнадцати лет подверглись изнасилованию или насилию со стороны интимного партнера; число юношей примерно в два раза меньше[160]. Эксперты в данной области отмечают, что профилактика насилия на свиданиях должна начинаться уже в шестом – седьмом классе. Розенталь рассказала мне, что на своих занятиях со старшеклассниками была воодушевлена тем, как молодые люди, и особенно юноши, говорят о проблемах домашнего и сексуального насилия. «Эти молодые парни совсем иначе строят отношения друг с другом и женщинами, – говорит Розенталь, сравнивая поведение этих школьников с мужчинами других поколений, – у них очень много вопросов на эту тему… И они не позволят своим сверстникам учинить сексуальное насилие, обязательно попытаются им помешать».

Мы обедаем в местном ресторанчике под названием Busboys and Poets, которым владеет Энди Шаллал – известнейший правозащитник в городе, полном известных правозащитников. На экране за Розенталь ее бывший босс Барак Обама выступает с речью в Южной Африке. В этот момент Линн говорит кое-что неожиданное, высказывает мысль, которая никогда раньше не приходила мне в голову. Она сказала: «В определенной степени именно мужчины оказались в выигрыше благодаря женскому движению. Посмотрите, как много мужчин сейчас строят отношения со своими детьми совсем иначе. Они ходят на школьные мероприятия, они разговаривают с детьми. В моем районе отцы водят детей в сад, в школу. Посмотрите, как вовлечены молодые отцы в жизни своих детей. Ситуация всё еще не идеальна, и на плечах женщин по-прежнему лежит тяжкий груз, но изменения очевидны».

Оглядываясь назад, удивляешься тому, как домашнее насилие, проблема с такими серьезными последствиями для общества, почему-то считалась личным делом. Домашнее насилие происходит не в вакууме. Оно коварно просачивается в другие проблемные сферы нашего общества, еще больше отравляя их все: образование и здравоохранение, бедность и зависимости, психическое здоровье и массовые расстрелы, бездомность и безработица. При подготовке будущих решений проблем домашнего насилия, мы должны учитывать спектр и масштаб дефицитов, с которыми оно перекликается. Проблему бездомности не решить, игнорируя тот факт, что именно из-за домашнего насилия столько семей оказываются на улице. Мы не можем успешно бороться с неравенством в образовании или с бедностью, не обратившись к проблеме домашнего насилия, которая часто оказывается их основной причиной. Я думаю о сравнительно небольшом бюджете, который выделяется на внедрение Закона об искоренении насилия в отношении женщин по сравнению с другими расходами правительства, и вспоминаю решение Розенталь: «Вкладывать деньги во всё». Речь не о том, чтобы бросаться деньгами направо и налево. Однако в наших решениях необходимо учитывать сложную взаимосвязь, с помощью которой домашнее насилие дает толчок к возникновению многих других проблем.

Розенталь говорит, что движение #MeToo – свидетельство прогресса. По мнению Линн, оно не пришло из ниоткуда. Нынешний период широкой известности #MeToo напоминает Розенталь о суде над О'Джеем Симпсоном – времени, когда о домашнем насилии внезапно заговорили по всей стране. Эти разговоры породили изменения: существенные, революционные, важные, о многих из которых я написала в этой книге. «Фундамент #MeToo закладывался очень много лет. Столько людей говорили на эту тему, и внезапно условия для появления движения сошлись», – говорит Розенталь.

Дэвид Адамс тоже чувствует уникальность нашего времени. «Всё это обескураживает, – поделился он со мной, – но я думаю, что #MeToo придало молодым людям сил… И сейчас мобилизует все больше и больше людей, особенно женщин и представителей меньшинств».

Все время работы журналистом я не уставала поражаться, как часто столь небольшие, на первый взгляд, изменения могут иметь решающее значение: жизнь или смерть, верный выбор или ошибка. Упаковка памперсов и деньги на продукты, ламинированный охранный ордер, а не бумажка, суд, назначенный после обеда, а не ранним утром, поездка к жертве домой, а не ожидание ее приезда, шаг назад вместо шага навстречу во время спора. Если бы меня попросили описать весь меняющийся мир борьбы с домашним насилием всего одним словом, идеей, которая всё изменила, то этим словом стало бы «взаимодействие». Конечно, речь о взаимодействии между органами власти, но, помимо этого процветает взаимодействие политических идеологий и программ, людей, систем и научных дисциплин. Множество изменений, которые я увидела, путешествуя по стране, сводились к этой идее. У команд высокого риска, центров семейного правосудия, профилактики рукоприкладства, судебных инициатив, групп по обзору смертельных случаев домашнего насилия, полицейских протоколов и всех остальных программ есть один общий и абсолютно бесплатный ресурс: взаимодействие.

В тот вечер, когда я пришла пообщаться с сотрудником горячей линии DC Safe, на телефоне дежурила женщина. Назовем ее Наоми[161]. Как и у многих коллег, ее график – четыре десятичасовых ночных смены в неделю. И, как и многие люди, работающие в сфере борьбы с домашним насилием по стране, Наоми сначала столкнулась с насилием у себя дома. В детстве Наоми с матерью кочевали из дома в убежище и обратно. Когда девушка подросла, она стала добровольцем в убежище, где когда-то жила вместе с матерью. Некоторые правозащитники помнят ее еще ребенком.

Сейчас Наоми сидит в кабинке в штаб-квартире DC Safe. На стене цитаты из книги: Следующего раза для нее не будет. Люблю, чтобы выжить. Любовь ранит. Первый звонок от полицейского: внук потерпевшей пришел домой под наркотиками, взял стул и бил им об стену, пока тот не разлетелся на куски. Подобное происходит не в первый раз. Полицейский диктует даты рождения, номера телефонов, имена бабушки и внука, кратко описывает инцидент. Нао ми заносит всё это в базу данных. Наоми (или любой другой сотрудник) помечает случаи высокого риска специальными флажками, чтобы правозащитники дневной смены завтра предприняли дальнейшие необходимые шаги. Разговор с полицейским продлился всего несколько минут (если инцидент не слишком серьезный, полицейский может дождаться конца смены, и только тогда позвонить на горячую линию). Через несколько минут Наоми звонит бабушке, назовем ее Ирма, и представляется. «Я звоню, чтобы узнать, хотите ли вы оформить охранный ордер», – сообщает Наоми.

Ирма рассказывает, что полгода назад пыталась получить ордер на запрет на приближение, но ей объяснили, что это возможно только в случае, если внук действительно ведет себя агрессивно. «Я бы хотела, чтобы ему помогли, – добавляет Ирма, – может быть, выселили, ведь у него какие-то проблемы. Я не знаю, как всё это работает».

Наоми считает, что ситуация, похоже, обостряется, и значит, на этот раз Ирме могут предоставить запрет на приближение, и DC Safe может помочь его оформить. Для этого женщине нужно прийти в офис DC Safe в понедельник утром. В Вашингтоне, округ Колумбия, есть два специализированных суда по делам о домашнем насилии, в которых ежегодно заседают судьи.

«Я хотела дать ему шанс, – говорит Ирма, – понять, в чем же дело, почему он так злится».

«Похоже, это не очень работает», – замечает Наоми.

«Да, вы правы. Придется пойти на более серьезные меры».

«Если ордер выпишут, он должен будет освободить жилье», – объясняет Наоми. «Вы также можете обязать внука посещать консультации врача-нарколога или психолога. Учитывая обстоятельства, судья удовлетворит ваш запрос». Наоми рассказывает, куда Ирме идти в понедельник, что говорить на месте. Советует взять с собой книгу и перекус, быть готовой подождать несколько часов. «Представитель Федеральной прокуратуры должен будет убедиться, что вы не изменили своего намерения выдвинуть обвинения, – продолжает девушка, – вы должны удостовериться, что телефон включен, и звук стоит на максимуме. Они звонят один раз и голосовых сообщений не оставляют. Время звонка – с восьми утра до двенадцати дня».

В Вашингтоне действует необычный охранный ордер, который позволяет абьюзеру поддерживать контакт с жертвой, выполнять свои родительские обязанности и иногда даже проживать с потерпевшей под одной крышей. Ордер называется HATS, что расшифровывается как «нет травле, издевательствам, угрозам и сталкингу». Но жертва и мучитель остаются в одном доме. У этого охранного ордера есть очевидные недостатки, но в таком городе, как Вашингтон, где главной проблемой любой службы социальной помощи можно считать отсутствие доступного жилья[162], этот ордер помогает создать то, что Наоми называет «линией на песке, наличие которой говорит о серьезности намерений жертвы. Это – предупреждение». Часто жертвы не хотят, чтобы абьюзер освобождал помещение. Они могут нуждаться в финансовой поддержке и помощи в уходе за детьми. «Клиенты часто говорят что-нибудь вроде: “У нас общие дети. Общий бюджет. Я не могу его выгнать”. А на такой ордер они подадут с большей вероятностью».

Время идет, телефон то и дело звонит. Большинство звонящих сообщают об инцидентах со сравнительно низким уровнем жестокости, как в случае Ирмы и ее внука. Пустые кабинки приглушают звук звонка. Я и не ожидала, что ночи в офисе горячей линии такие тихие и спокойные. Мне казалось, здесь будет целая куча людей, множество перебивающих друг друга голосов. Но нет, в офисе только одна женщина, один телефон, одна кабинка. Красная водолазка Наоми подчеркивает зеленый цвет ее глаз; на столе у компьютера лежат учебники. Когда есть время и звонков немного, она готовится к какому-нибудь из дневных уроков. Наоми хочет стать психологом.

Звонит одна из клиенток, которая сейчас живет в убежище. Их система отопления работает, но установленная температура – всего пятнадцать градусов, и никто не может открыть запертый термостат. Снова звонок: женщина, у которой на руках есть охранный ордер, говорит, что парень забрал ключи от ее прокатного автомобиля и уехал. В связке был и ключ от дома, и это ее единственный ключ. Наоми договаривается о том, чтобы женщине как можно скорее сменили замки, а затем звонит технику с просьбой проверить термостат в убежище[163].

В предрассветные часы поступает звонок из более благополучного северо-западного района Вашингтона. Офицер сообщает, что женщину душили, но она жива, самочувствие стабильное. Он использует слово «придушил». Недавно пара рассталась, и между ними вспыхнула ссора. Правонарушитель арестован. По словам полицейского, он предложил женщине провести судебно-медицинскую экспертизу (медсестра-криминалист, которая работает в Госпитальном центре Вашингтона, выезжает по требованию), но она отказалась. Наоми задает несколько вопросов о потерпевшей. Как она себя вела? Что помнит об инциденте? Полицейский отвечает, что жертву душили несколько секунд, и что она выпивала, но он не обнаружил признаков удушения: ни сиплого голоса, ни следов.

После этого разговора Наоми звонит еще одному правозащитнику, который работает в эту смену, и они обсуждают, стоит ли настоять на том, чтобы эта женщина обратилась к медсестре-судмедэксперту. Через пару минут они приходят к выводу, что потерпевшая вне зоны высокого риска, и, поскольку правонарушитель арестован, в данный момент ее безопасности ничего не угрожает. Она обещала прийти в суд в понедельник утром, чтобы подать заявление на защитный ордер.

Меня поражает обыденность происходящего. Эти незначительные акты насилия. Полицейские звонят и разговаривают с Наоми так же спокойно, как с диспетчером. Сначала случилось вот это, а потом это. И следующий инцидент. Горячая линия – просто часть протокола. Иными словами, между системами и культурами больше не нужно ломать барьер. Теперь это – часть регламента. И в этой обыденности мне видится главный успех программы.

Я столько лет изучала случаи наиболее высокого риска, видела мужчин, которые убили всю свою семью, наблюдала за работой групп по обзору смертельных случаев домашнего насилия, анализирующих инциденты, жертвам которых уже не поможешь, общалась с семьями, правозащитниками и сотрудниками правоохранительных органов, которые работали с Мишель, Дороти и тысячами других неспасенных жертв. По правде говоря, я так много времени провела во тьме, что чуть не упустила всю значимость этой ночи, проведенной в компании Наоми. Только сейчас я поняла смысл когда-то давно сказанных Келли Данн слов. Ключевым моментом в профилактике домашнего насилия оказывается принятие мер еще на стадии проступка, пока он не перерос в нечто большее. Глядя в будущее, я понимаю, что эти звонки, которые один за другим принимала Наоми – знак невероятного прогресса.

Наоми ушла домой пораньше, взяв с собой мобильный телефон, чтобы продолжить работать на линии до конца смены. Нужно было успеть до снегопада. Вашингтон готов ко многому: террористическим актам, политическим противостояниям, временному прекращению работы правительства. Но не к снегопаду. Когда я выхожу из суда, на часах почти три утра, вокруг всё та же тишина, и соль всё так же хрустит под ногами. Я жду свое такси Lyft и вдруг понимаю, что Наоми – символ прогресса не только из-за того, что она делает. Она олицетворяет прогресс благодаря пройденному ею пути; эта девушка не только выжила, но и нашла способ своими руками разорвать круг насилия, совершая, казалось бы, незаметные действия. Человек, прошедший через боль, помогает другим исцелиться. Для нее, как и для Джимми, нашлось место в системе. И, может быть, когда-нибудь место найдется и для Донте. Как нашлось для Виктории, той женщины, которую много лет назад я слушала в тюрьме Сан-Бруно. Это ее отец собирался убить в Denny's. Практически все, кого я встретила в мире борцов с домашним насилием, сами прошли через него как жертвы, преступники или свидетели. У Хэмиша Синклера и Дэвида Адамса были отцы-абьюзеры. Сьюзан Дубус однажды зимней ночью изнасиловали двое. У Жакин Кэмпбелл была та ученица, Энни; у Мартины Латессы – сестра Бранди. Джимми и Донте сами когда-то были агрессорами. За плечами каждого из них тень другого прошлого, ужасная история. Но все они разорвали прежние сценарии, изменив свое будущее.

Это напомнило мне об одной истории. Как-то вечером несколько лет назад я сидела у стола в офисе Данн. Лето на дворе, и время ужина давно прошло. В разговорах о работе Данн всегда была очень прагматична. На тренингах я видела, как она снова и снова включала запись звонка в службу спасения, сделанную в ту ночь, когда умерла Дороти, и всегда обращала внимание на то, как идеально подходит дело Дороти под исследование Кэмпбелл. Как отражение друг друга. Не только все сигналы риска и знаки эскалации, но и другие элементы, которые так часто наблюдаются, когда речь заходит о крайних формах насилия. Любовь с первого взгляда, молодость Дороти, патологическая ревность Вильяма. Все эти факторы прослеживаются и в истории Мишель и Роки. На тренингах Данн ни разу не дала волю эмоциям. Она была дотошной и бесстрастной, как идеальный адвокат, которым почти стала однажды.

Тем вечером Данн показала мне надпись, сделанную на розовом стикере в день встречи с Дороти, записку, с которой никогда не расстается: Действительно опасный случай. Я слышала о записке от Дубус, читала о ней в местных новостных заметках. И хотела увидеть ее своими глазами. Я не говорила Данн, но мысли о смерти Дороти преследовали и меня. Когда много лет назад я писала о ней для New Yorker, я покупала сэндвич на обед, парковалась на Грин Стрит у дома Дороти и ела, сидя в прокатном автомобиле. Я правда не знаю зачем. Тогда на той улице уже не осталось следов жизни и смерти Дороти. Просто тихая, мирная улица. Иногда мне казалось, что я чувствую запах моря. Выцветший детский велосипед стоял в траве как реквизит неизвестного спектакля. Краткий промежуток, когда – между интервью и исследованиями – я могла просто поразмышлять. Может быть, Дороти стала тенью прошлого и в моей жизни. Так часто мы, журналисты, пишем об историях живых людей, разговариваем с теми, кто творит перемены, пишет законы. С теми, кто жив и здоров. Но когда речь заходит о домашнем насилии, многие из нас, как мне кажется, на самом деле общаются с мертвыми.

Сидя в офисе Данн, я спросила ее, что бы она сказала Дороти сегодня, если бы женщина восстала из мертвых и зашла к ней в офис.

Данн начала отвечать; но что-то ее остановило, ее тело как будто внезапно ударилось о невидимую стену. Данн рванулась от стола к архивному шкафу, отвернувшись, чтобы я не видела ее лица. Я услышала несколько коротких резких выдохов, всхлип. «Меня никто никогда об этом не спрашивал», – сказала Данн.

Я не произнесла ни слова. Данн вернулась к столу, вытерла глаза. А потом посмотрела на меня и прошептала: «Я бы попросила у нее прощенья».

От автора

Последние месяцы моей работы над книгой «Без видимых повреждений» моя мачеха провела в хосписе. Летом 2015 года у нее был диагностирован колоректальный рак, в 2017 году ее не стало. За три недели до смерти мачехи, сидя у ее постели в доме, где она жила с моим отцом, я узнала, что для нее издевательства были нормой и в первом браке, и в родительском доме (это не было виной ее матери, воспитавшей ее после ухода отца). С моим отцом они были женаты тридцать восемь лет. На тот момент я занималась исследованиями домашнего насилия в США уже восемь лет. И я была потрясена до глубины души.

Многие годы мы не были близки, но в последнее время ситуация изменилась. Почему она никогда не рассказывала мне? Может быть, мне не удалось найти для этого достаточно безопасное пространство? У меня было так много вопросов, которые я, увы, не задала, она так мудро отстраняла их. Она не хотела говорить об этом, и, если честно, когда она наконец открылась мне, я знала о домашнем насилии больше, чем большинство людей. Те воспоминания, которыми она отказалась делиться, я вполне могла вообразить. Она знала, что умирает, и не хотела думать о темных главах своей жизни. Все мысли ее были с моим отцом, ей думалось о той боли, которую причинит нам ее уход, о том, что ей не суждено увидеть, как взрослеют внуки.

Если человек, которого я знала тридцать восемь лет, мог сохранять тайну своих прежних унижений, как много это говорит нам о нашем теперешнем отношении к унижениям, об их непременных спутниках – стыде и стигме. После кончины мачехи мы с отцом рыдали на кухне. Второй раз мне довелось увидеть эту сцену – отца, горюющего по жене, которая так рано ушла из-за рака, но теперь я была взрослой и понимала намного больше – то, через что она прошла, то, через что проходил он. В тот день и при каждом срыве в последующие недели он просил у меня прощения за то, что «не был сильнее». Рак только что отнял у него вторую жену, и всё же он не ощущал себя вправе скорбеть на глазах других. Почему? Я сказала, что в моих глазах его слезы, смелость выразить эмоции – признак его силы как человека, мужа, отца. В этом урок, который, думаю, нужен всем мужчинам.

Два этих переживания – разговор с мачехой перед ее смертью и горе моего отца после – подсказали мне посвятить свою книгу ей. Я благодарна судьбе, что успела сказать ей об этом посвящении.

Благодарности

Наиважнейший из всех ресурсов, необходимых литературному журналисту, – время. Когда рассказываешь историю другого человека, и в ней заключено худшее, что когда-либо с ним случалось, значимость времени нельзя переоценить. Поэтому я бесконечно благодарна семьям Роки Мозур и Мишель Монсон за их время, доверие и веру. Я бы солгала, сказав, что не плакала вместе с ними. Я глубоко благодарна Салли Сжаастад, Полу Монсону, Саре и Гордону Мозур, Алиссе Монсон и Мелани Монсон. Хочу искренне поблагодарить тех, кто уделял мне время не раз и не два, но снова и снова, иногда в течение нескольких лет: Джимми Эспинозу, Донте Льюиса, Хэмиша Синклера, Дэвида Адамса, Нейла Вебсдейла, Кит Груелл, Санни Шварц, Регги Даниелс, Лео Бруенна, Рут Морган, Пег Хаксило, Наталию Отеро, Мартину Латессу, Жаклин Кэмпбелл, Ли Джонсона, Сьюзанн Дубус, Келли Данн, Роберта Вайла, Кейси Гвинн, Гал Страк, Сильвию Велла, Джоана Басконе, Джеймса Гиллигана, Джоана МакКракена, Гэри Грегсона, Вильяма Кидда, Лу Джонса, Мориин Куртис и Линн Розенталь. Благодарю Никки Аллинсон, который трижды проверил мои математические выкладки. Особая благодарность – Мэтью Дейл, который не дожил до публикации книги, но чей неоценимый труд во благо жертв пронизывает эти страницы.

Выражаю благодарность за щедрую поддержку Комиссии по искусству и гуманитарным наукам округа Колумбия, Колледжу искусств и гуманитарных наук Американского университета и особенно Школе журналистики Колумбии, Фонду Неймана Гарвардского университета за премию Лукас в номинации «текущий проект». Благодаря всем вам осуществилось то, что часто казалось невозможным. Для меня грань между семьей и друзьями всегда была очень тонкой, и я не устаю благодарить Анн Максвелл, Дэвида Кори, Андре Дубуса III, Фонтен Дубус, Дэвида Кеплингера, Стефани Грант, Даниелл Эванс, Доналда Рутледжа, Солек Сим, Ланса Ли, Зака Фишера, Лизен Стромберг, Теда Коновера, Машу Гессен, Кейт Вудсом, Элизабет Флок, Джулию Гибсон, Ясмину Кулозович, Мишель Рифф, Тэп и Мию Джордан-вуд, Лизу Ивз, Элизбет Бекер, Джен Будофф, Тома Хайнемана, Сару Поллок, Кэтрин Анн Роулэндс, Алисон Броуер, Марианн Леоне, Криса Купера, Ричарда Снайдера и Джошуа Снайдера.

Команда в Блумсберри – это самая креативная, самая приятная в работе команда, с которой мне довелось сотрудничать: Сара Меркурио, Дженна Даттн, Николь Джарвис, Валентина Райс, Мари Кулмэн, Франк Бумбало, Катя Межибовская, Синди Ло и Эллис Левин. Они помогли мне понять, что голос автора – самое главное. Я глубоко обязана моим редакторам, чей профессионализм и такт сделали лучше эту книгу: Кэлли Гарнетт и Антону Мюллеру. В Американском университете мне посчастливилось ощутить поддержку своих интеллектуальных и творческих устремлений благодаря коллегам, которые стали для меня источником вдохновения. Искренне благодарю Питера Старра, Дэвида Пайка, Кейт Вилсон, Пэтти Парк, Кайл Дарган, Долен Перкинс-Валдез, Ричарда МакКанна и Деспину Какудаки. Моя глубокая благодарность редакторам New Yorker за их терпение в работе со мной, когда я сомневалась, что кто-нибудь сможет придать моим сокровенным идеям внешнюю форму: Алану Бурдику, Карле Блуменкранц, Дороти Викенден и Лоретте Чарлтон.

Скажу без преувеличения: эта книга не состоялась бы без неустанной поддержки моего помощника в исследованиях, Молли МакДжиннис, которая порой задавалась вопросом: «Стоит ли мне оставаться помощником исследователя или стать главным редактором?» Запомните ее: Молли ждет блестящая карьера.

Сьюзан Рамер, мне посчастливилось работать с Вами как с агентом целых двадцать три года. Десятилетия нашего сотрудничества доказывают, что без Вашего участия я не писала бы сегодня эти строки. Благодарю Вас за веру в мои слова, за постоянную мотивацию к работе по максимуму. За каждой написанной мной страницей – Ваша поддержка.

И, наконец, Джезз: в тебе есть всё, что я более всего люблю и ценю в этом мире.

Об авторе

Рэйчел Луиза Снайдер пишет для the New Yorker, The New York Times Magazine, the Washington Post, The New Republic, Slate, и других изданий.

Среди произведений Снайдер – книга Fugitive Denim (Беглые джинсы) и рассказ What We've Lost Is Nothing (Мы ничего не потеряли).

За свою работу над документальной радиопередачей This American Life Рэйчел удостоилась Overseas Press Award (Премии зарубежной прессы).

«Без видимых повреждений» получила Премию Дж. Энтони Луказа за книгу в процессе написания.

Снайдер живет в Вашингтоне, округ Колумбия и является доцентом Американского университета.

Примечания

1

Официальное наименование – Чрезвычайные палаты в Судах Камбоджи, не следует путать с Международным уголовным судом в Гааге, Нидерланды. В неформальных разговорах мы часто называем Суд Камбоджи Трибуналом военных преступлений.

2

https: //www.unodc.org /unodc/en/press/releases/2018/November/home-the-most-dangerous-place-for-women-with-majority-of-female-homicide-victims-worldwide-killed-by-partners-or-family-unodc-studysays.html.

3

https://www.un.org/press/en/ 1999 / 19990308.sgsm 6919.html.

4

https://www.bbc.com/news/world-46292919.Seealso: https://www.unodc.org/ unodc/en/press/releases/2018/November/home-the-most-dangerous-place-for-women-with-majority-of-female-homicide-victims-worldwide-killed-by-part-ners-or-family-unodc-study-says.html

5

Там же. UNODC.

6

https://www.bjs.gov/content /pub/pdf /ipv 01.pdf.

7

Переписка по электронной почте с Жаклин Кэмпбелл.

8

«Восемь миллионов рабочих дней…» https: //ncadv.org /statistics.

9

Sun, Jing et al., Mothers' Adverse Childhood Experiences and Their Young Children's Development //American Journal of Preventive Medicine. 2017. 53. № 6. P. 882–891

10

https://everytown.org/press/women-and-children-in-the-crosshairs-new-analy-sis-of-mass-shootings-in-america-reveals-54-percent-involved-domestic-violence-and-25-percent-of-fatalities-were-children.

11

https://www.politifact.com/texas/statements/2017/dec/02/eddie-rodriguez/domestic-violence-not-confirmed-precursor-mass-sho.

12

https://www.cbsnews.com/news/sutherland-springs-texas-church-gunman-devin-kelley-wife-speaks-out.

13

https://www.thestate.com/news/local/article25681333.html. Seealso: https://www.dailymail.co.uk/news/article-3131858/Charleston-killer-Dylann-Roof-grew-frac-tured-home-violent-father-beat-stepmother-hired-private-detective-follow-split-claims-court-papers.html.

14

Сюда не включен бюджет для компенсации жертвам. https: //www.justice.gov/jmd /page /file /968291 /download

15

https: //www.whitehouse.gov /wp – content /uploads / 2018 / 02 /budget – fy 2019.pdf.

16

https://money.cnn.com/2018/07/16/technology/amazon-stock-prime-day-jeff-bezos-net-worth/index.html. MymadmathskillzrequiredthatIcallmydaughter'sfif thgrademathteachertoverifythispercentage. Thankyou, Ms.Allinson!

17

https://jwa.org/encyclopedia/article/wifebeating-in-jewish-tradition.

18

Там же.

19

Pleck E. Domestic tyranny: The making of social policy against family violence from colonial times to the present. Illinois, 2004.

20

History of Domestic Violence: A Timeline of the Battered Women's Movement. Minnesota Center Against Violence and Abuse; Safety Network: California's Domestic Violence Resource. Sept. 1998 (copyright 1999). See also: Mantel B. Domestic Violence: Are Federal Programs Helping to Curb Abuse? CQ Researcher. 2013. 23. № 41. Р. 981 –1004. Researcher 23, no. 41 (November 15, 2013): 981– 1004. http://library.cqpress.com/cqresearcher/cqresrre2013111503. And: Pleck, Domestic Tyranny, 17, 21–22.

21

Davis J. “Domestic Abuse.” Criminal Justice Institute. White paper. https://www.cji.edu/site/assets/files/1921/domestic_abuse_report.pdf.

22

https://www.theclever.com/15-countries-where-domestic-violence-is-legal.

23

https://themoscowtimes.com/articles/nine-months-on-russian-women-grapple-with-new-domestic-violence-laws-59686.

24

https://www.justice.gov/eoir/page/file/1070866/download.

25

https://www.womenshealth.gov/relationships-and-safety/get-help/laws-violence-against-women.

26

http://victimsofcrime.org/our-programs/stalking-resource-center/stalking-infor-mation.

27

http://victimsofcrime.org/docs/src/analyzing-stalking-statute.pdf?sfvrsn= 2. В UK сталкинг традиционно рассматривался просто как “притеснение”, несмотря на то, что 120 000 женщин ежегодно заявляли о сталкинге, причем, по мнению экспертов, это лишь четверть реального числа жертв сталкинга. Но, в отличие от США, в 2012 году Британское правительство приняло закон, классифицирующий сталкинг как уголовное преступление, и к 2015 году число исков возросло на 50 %.

28

https://www.thehotline.org/about-the-hotline/history-domestic-violence-advo-cates.

29

https://lethalityassessmentprogramdotorg.files.wordpress.com/2016/09/develop-ment-of-the-lap1.pdf.

30

http://library.cqpress.com/cqresearcher/document.php?id=cqresrre 2013111503#NOTE[21]. Поскольку суд над O. Джеем прошел до того, как была создана Национальная Горячая линия по домашнему насилию (и, тем более, ее аналоги в сети), количественные данные не отслеживались на государственном уровне, а только на региональном: убежища и горячие линии сообщали о подобных обращениях.

31

http://articles.latimes.com/1992—10–03/news/mn-266_1_domestic-violence.

32

https://www.cnn.com/2018/02/09/politics/rob-porter-trump-response/index.html and https://www.nytimes.com/2018/02/08/opinion/trump-porter-abuse-women.html.

33

Специалисты спорят об этой истории, полагая, что если самоубийство воинов Кроу и имело место, то случилось оно на другом берегу реки. http://billingsgazette.com/news/local/sacrifice-cliff-the-legend-and-the-rock/article_fc527e19-8e68-52fe-8ffc-d0ff1ecb3fea.html.

34

В Мэриленде сталкинг всегда трактуется как проступок. В Монтане пер вый эпизод сталкинга обычно считается проступком, хотя закон о сталкинге, принятый в 2003 году, позволяет предъявлять к нему обвинение как к тяжкому преступлению. https://leg.mt.gov/bills/mca/45/5/45-5-220.htm. См. также: https://leg.mt.gov/bills/mca/45/2/45-2-101.htm. Хотя сталкинг признан преступлением во всех пятидесяти штатах, только порядка десяти из них могут рассматривать его первый эпизод как тяжкое преступление при предъявлении обвинения. https://www.speakcdn.com/assets/2497/domestic_violence_ and_stalking_ncadv.pdf. См. также: https://ncadv.org/statistics. Только немногим более сорока штатов позволяют предъявлять обвинение в сталкинге, трактуя его как тяжкое преступление, причем только в тринадцати штатах жертвам сталкинга позволено предъявлять иски к правонарушителям. http://victimsofcrime.org/our-programs/stalking-resource-center/stalking-laws/federal-stalking-laws#61a.

35

https://well.blogs.nytimes.com/2016/07/11/with-coercive-control-the-abuse-is-psychological.

36

Stark E. Representing Battered Women: Coercive Control and the Defense of Liberty. // Violence Against Women: Complex Realities and New Issues in a Changing World. Les Presses de l'Université du Québec. 2012.

37

https://www.gov.uk/government/news/coercive-or-controlling-behaviour-now-a-crime

38

Часть информации о том, что той ночью написала Мишель, взята из ста тьи «Та черная ночь» (That Black Night), опубликованной в местной газете. Эд Кеммик из Billings Gazette опубликовал ее 23 ноября 2002 г. Оригинал записей о Мишель мне показала Салли.

39

http://leg.mt.gov/bills/mca/45/5/45-5-206.htm.

40

Келли Данн, личная беседа. Июль 2011 г., Ньюберипорт, МА.

41

Количественные данные Кэмпбелл включают не только женщин, убитых из огнестрельного оружия; согласно отчету Центра по борьбе с насилием, датированному сентябрем 2018 г., ежемесячно жертвами убийства становятся пятьдесят американок, но эта статистика включает только убитых из огнестрельного оружия.

42

Klein A. Practical Implications of Current Domestic Violence Research. Part 1: Law Enforcement // NCJRS. Unpublished. April 2008, 9. https://www.ncjrs.gov/ pdffiles1/nij/grants/222319.pdf.

43

http://www.opdv.ny.gov/public_awareness/bulletins/winter2014/victimsprison.html. State of New York, Department of Correctional Services, “Female homicide commitments: 1986 vs. 2005” (July 2007).

44

Латина Рей просила о приговоре со сроком одиннадцать лет до передачи ее дела в суд. Ее история изложена в документальном фильме «Частное насилие» (Private Violence).

45

На момент написания книги, в 2013 г., убийство занимает второе место, его только немного опережают ВИЧ/СПИД.

46

«60 %» «Non-Fatal Strangulation Is an Important Risk Factor for Homi cide of Women», Journal of Emergency Medicine 35, no. 3 (October 2007): 330.

47

Strack G. B. and Gwinn С. On the Edge of Homicide. 2 (“gendered crime”). // http://dhss.alaska.gov/ocs/Documents/childrensjustice/strangulation/1.%20On%20the%20Edge%20of%20Homicide-%20Strangulation%20as%20a%20Pre-lude-%20Strack%20and%20Gwinn%202011.pdf

48

Интервью с Гал Страк, Гери Гринспэном, Джеки Кэмпбелл, Сильвией Веллой, Кейси Гвинн.

49

Strack G., Gwinn C. Strangulation and Domestic Violence: The Edge of Ho micide // The Domestic Violence Report, Vol. 19, No. 6, August/September 2014

50

Strack G., McClane G. E., Hawley D. A review of 300 attempted strangulation cases part I: Criminal legal issues // Journal of Emergency Medicine. 2001. Volume 21.

51

«Предпоследняя атака агрессора…» Страк назвала это «бесконечным циклом насилия».

52

Интервью с Сильвией Велла.

53

Электронная переписка с Нил Вебсдейл, руководителем Института по борьбе с семейным насилием в Университете Северной Аризоны.

54

Интервью с Гал Страк. Сведения об автономной нервной системе почерпнуты мной из неофициальной беседы с Дином Холи («Случаи… рассматриваемые как проступки»). См.: Strack G., McClane G. E., Hawley D. A review of 300 attempted strangulation cases part I: Criminal legal issues // Journal of Emergency Medicine. 2001. Volume 21.

55

http://www.strangulationtraininginstitute.com/about-us.

56

Предпосылки приговора Верховного суда, предоставленные Маттом Остерридером. 202.502.4653. См. также:

• Стр. 53 ссылки о директивах по вынесению приговора по обвинению в удушении: http://www.ussc.gov/sites/default/files/pdf/guidelines-manual/2014/CHAPTER_2_A-C.pdf.

• Таблица Верховного суда США по вынесению приговоров (начинается с уровня 14 за домашнее насилие): http://www.ussc.gov/sites/default/files/pdf/guidelines-manual/2014/2014sentencing_table.pdf.

• “Принятие ответственности…” в случае признания вины с обвиняемых снимается два балла, стр. 371 по ссылке: http://www.ussc.gov/sites/default/files/pdf/guidelines-manual/2014/GLMFull.pdf.

57

http://myemail.constantcontact.com/E-news-from-the-Training-Institute-on-Strangulation-Prevention.html?soid=1100449105154&aid=2vdIhXbn5lM.

58

http://www.azcentral.com/story/news/local/phoenix/2015/03/02/county-attor-ney-strangulation-protocol/24001897.

59

Cогласно доступным данным, наблюдался рост с 14 % до 60 %, но сержант Дэн Ринкон утверждает, что сейчас количество достигает 75 %. А значит, между новым числом и опубликованными данными наблюдается расхождение в 60 % (как здесь, на странице 2: http: //www.ndvfri.org /newsletters /FALL -2012 – NDVFRI – Newsletter.pdf), но сейчас на своих тренингах Ринкон говорит о 75 % – это число ему сообщили в офисе прокурора округа Марикопа.

60

Institute for Strangulation Prevention, Sept. 2017 newsletter: http://myemail.con-stantcontact.com/E-news-from-the-Training-Institute-on-Strangulation-Prevention.html?soid=1100449105154&aid=2vdIhXbn5lM.

61

См. также: Davis A. Violence-Related Mild Traumatic Brain Injury in Women: Identifying a Triad of Postinjury Disorders. // Journal of Trauma Nursing. 2014. Volume 21. 306–7.

62

Электронная переписка с автором.

63

Сведения о сложностях диагностики и лечения в основном почерпнуты мной из неофициальной беседы с Дином Холи. Гал Страк также подтвердила эту информацию, а прокурор Гэри Гринспэн говорил о правовых барьерах.

64

https://www.ndvfri.org/review-teams.

65

http://www.leg.mt.gov/content/Committees/Interim/2015-2016/Law-and-Jus-tice/Meetings/Sept-2015/Exhibits/dale-presentation-domestic-violence-review-september-2015.pdf.

66

https://www.hopkinsmedicine.org/news/media/releases/study_suggests_medical_errors_now_third_leading_cause_of_death_in_the_us.

67

Вид трехколесного велосипеда с большими колесами; торговая марка (прим. пер.)

68

Это цитата из отредактированной расшифровки телефонного разговора Хэ миша Синклера и Эда Гондолфа. Разговор произошел в апреле 2014 года. Расшифровку мне в личной переписке прислал Синклер, чтобы объяснить свою философию и программу. Гондолф – автор книги The Future of Batterer Programs (Boston, MA: Northeastern University Press, 2012).

69

https://www.theatlantic.com/politics/archive/2018/02/porter/552806

70

Хочу сказать, что я подняла руку, но в толпе из сотни хихикающих и ерзающих детей внимания не привлекла. К тому же, я не хотела, чтобы моей дочери было неловко, а она и так чуть не провалилась сквозь землю из-за этой поднятой руки.

71

Не путать с альтернативной медицинской практикой НЛП, которая была серьезно дискредитирована. Когда-то ее ошибочно считали способной излечить различные болезни, от рака и Паркинсона до простуды.

72

Имя изменено. Я не знаю отца Виктории и не проверяла подлинности рассказанной в тюрьме истории (Моей целью было увидеть восстановительное правосудие на практике).

73

В тюрьме запрещена аудиозапись.

74

В мемуарах Шварц Dreams from the Monster Factory можно почерпнуть достаточно подробные сведения о создании программы RSVP.

75

Lee B., Gilligan J. The Resolve to Stop the Violence Project: transforming an in-house culture of violence through a jail-based programme. // Journal of Public Health. 2005. Vol 27 (2). 149–55.

76

Там же: 143–48. В частности, экономия состояла в том, что отпадала необходимость вновь арестовывать и судить тех, кто, не будь программы, мог бы вновь совершить преступление. Кроме того, среди прочего, учитывалась средняя стоимость жилищных расходов на заключенных.

77

На данный момент директором программ в Сан-Бруно является Алисса Рикер. Весной 2018 года мы общались по телефону. Это была неофициальная беседа.

78

Lee B., Gilligan J. The Resolve to Stop the Violence Project: transforming an in-house culture of violence through a jail-based programme. // Journal of Public Health. 2005. Vol 27 (2). 143–48.

79

Peterson C. et al., Lifetime Economic Burden of Intimate Partner Violence Among U.S. Adults. // American Journal of Preventive Medicine. 2018. Vol. 55. № 4.

80

National Center for Injury Prevention and Control. Costs of Intimate Partner Violence Against Women in the United States. Centers for Disease Control and Prevention (Atlanta, GA: 2003).

81

Report by Amy S. Ackerman, Deputy City Attorney. Domestic Violence Investi gation – December 2001. Available here: https://sfgov.org/dosw/domestic-violence-investigation-december-2001.

82

Harlow C. W. Prior Abuse Reported by Inmates and Probationers // Bureau of Justice Statistics. 1999. April. https://www.bjs.gov/content/pub/pdf/parip. pdf.

83

Имя изменено.

84

В октябре 2018 года Хэмиш Синклер был вынужден прекратить вести занятия ManAlive в общественном центре Glide, так как уголовно-исполнительная инспекция постановила, что условно осужденные преступники, то есть те из них, кто всё еще находится на УДО, хотя уже успешно завершили ManAlive и прошли подготовку для того, чтобы самим стать педагогами-организаторами, не имеют права доступа к делам других заключенных на УДО. Синклер будет проводить занятия в других учреждениях, не подотчетных уголовно-исполнительной инспекции Сан-Франциско. Эти изменения не коснулись деятельности Эспинозы и его коллег из Community Works, ни в Сан-Бруно, ни в дополнительном офисе.

85

Хотя с тех пор, как Адамс написал свою диссертацию, ситуация несколько улучшилась, женщины по-прежнему выполняют основную работу по дому и уходу за детьми, а также так называемый «невидимый труд» по ведению хозяйства. См: http://www.pewsocialtrends.org/2015/11/04/raising-kids-and-running-a-household-how-working-parents-share-the-load. See also: http://www. marketwatch.com/story/this-is-how-much-more-unpaid-work-women-do-thanmen-2017-03-07.

86

Число сообщил Дэвид Адамс.

87

Gondolf. E. The Future of Batter Programs. Northeastern University Press, 2012. P. 237.

88

https://www.sun-sentinel.com/sports/bal-ray-rice-completes-pretrial-in-tervention-in-domestic-violence-case-in-new-jersey-charges-being-dismi-20150521-story.html

89

https://www.washingtonpost.com/opinions/im-done-helping-the-nfl-pay-lip-service-to-domestic-violence-prevention/2018/06/05/1b470bec-6448-11e8-99d2-0d678ec08c2f_story.html?utm_term=.5313d65ee95b.

90

Eckhardt C., Samper., Murphy C. Anger Disturbances Among Perpetra tors of Intimate Partner Violence. // Journal of Interpersonal Violence. 2008. November. P. 1600–17.

91

Pence E. http://www.theduluthmodel.org.

92

Многие преступники, совершившие фамилициды или убийства на почве домашнего насилия, утверждают, что «слышат голоса» и стремятся использовать довод защиты «невиновен по причине безумия». Но это практически никогда не работает. Суд присяжных относится к такой позиции защиты весьма скептически, и доказать сумасшествие очень и очень сложно.

93

Анализ этих примеров в заголовках о многом говорит с точки зрения расовой дискриминации. Если белый мужчина среднего класса убивает своих жену и детей, также принадлежащих к тому же классу и расе, это, безусловно, шокирует общественность. Но если убивают чернокожую женщину и детей, то это не станет столь же популярным заголовком. Хотя в случае с фамилицидами, учитывая тот факт, что европеоидные мужчины чаще оказываются преступниками, параллели проводить сложнее.

94

Я скептически отношусь к подобным рассказам. В частности, потому что мешки для трупов обычно используют в полевых условиях, а именно на этих операциях О'Хэнлон не присутствовал лично. А еще потому, что такие мешки – стереотипный образ войны, символ эмоционального опыта, который очень сложно пробудить.

95

Jolin A., FeyerhermW., Fountain R., Friedman S. Beyond Arrest: The Portland, Oregon Domestic Violence Experiment, Final Report, Washington, D.C.: U.S. Department of Justice, 95-IJ-CX-0054, National Institute of Justice, NCJ 179968 (1998); Lyon E., Special Session Domestic Violence Courts: Enhanced Advocacy and Interventions, Final Report Summary, Washington, D.C.: U.S. Department of Justice, 98-WE-VX-0031, National Institute of Justice, NCJ 197860 (2002); Lyons E. Impact Evaluation of Special Sessions Domestic Violence: Enhanced Advocacy and Interventions. Washington, D.C.: U.S. Department of Justice, 2000-WE-VX-0014, National Institute of Justice, NCJ 210362 (2005).

96

Richard Ivone, chief of police. https://www.nj.com/news/index.ssf/2011/ 03/as_commander_of_swat_team_pisc.html.

97

Там же. http://www.womenandpolicing.com/violencefs.asp.

98

Police Family Violence Fact Sheet. National Center for Women and Policing. http://womenandpolicing.com /violencefs.asp.

99

www.nytimes.com/projects/2013/police-domestic-abuse/index.html. См. также: www.fdle.state.fl.us/FSAC/Crime-Data/DV.aspx.

100

Townsend M., Hunt D., Kuck S., Baxter C. Law Enforcement Response to Domestic Violence Calls for Service. U.S. Department of Justice, 99-C-008, National Institute of Justice, NCJ 215915 (2006).

101

Meyer S., Carroll R. H. When Officers Die: Understanding Deadly Do mestic Violence Calls for Service.

102

Blair J. P., Martindale M. H., nicHols t. Active Shooter Events from 2000–2012.

103

Неопубликованное исследование, проведенное по запросу Мэри Клэр в Центре исследований предупреждения травматизма (Injury Control Research Center) Гарвардского Университета, и предоставленное автору этой книги.

104

См. Campbell J. et al., Risk Factors for Femicide in Abusive Relationships: Results from a Multisite Case Control Study. American Journal of Public Health 93, no. 7 (July 2003).

105

https://www.nytimes.com/2017/11/06/us/politics/domestic-abuse-guns-texas-air-force.html.

106

https://www.everytownresearch.org/navigator/states.html?dataset=domestic-violence#q-gunmath_mcdv_surrender. Включены следующие штаты: Гавайи, Калифорния, Невада, Колорадо, Луизиана, Теннесси, Миннесота, Айова, Иллинойс, Мэриленд, Пенсильвания, Нью-Джерси, Массачусетс, Коннектикут, Род-Айланд, Нью-Йорк и округ Колумбия.

107

Некоторые штаты издали собственные законы для того, чтобы избавиться от «увертки бойфренда», но на данный момент не существует федерального закона, который бы ее устранил.

108

https://www.americanprogress.org/issues/guns-crime/reports/2018/03/22/448298/disarm-domestic-abusers/. Seealso: https://www.americanprogress.org/issues/guns-crime/reports/2014/06/18/91998/women-under-the-gun.

109

См. исследование Зеоли о профилактике травматизма.

110

См. исследование Видгора из Evaluation Review. Помимо этого: “When Men Murder Women: An Analysis of 2013 Homicide Data”, сделанное Violence Policy Center (сентябрь 2015).

111

Интервью с Терезой Гарвли.

112

По информации, полученной от Зеоли, – тридцать три тысячи в год.

113

Интервью с Эйприл Зеоли.

114

Adams D. Statement before the Joint Committee on Public Safety and Home land Security.

115

См. транскрипты Груелл.

116

На некоторых территориях, где я ездила на вызовы совместно с полицейскими, такие поездки «для представителей СМИ» запрещались, но были разрешены для обычных граждан. Например, так было в моем родном Вашингтоне. Мне позволили участвовать в этих выездах при условии, что я сохраню анонимность полицейских, с которыми я общалась на подобных вызовах.

117

Национальное общественное радио (прим. пер.)

118

Согласно базе данных Национальной горячей линии по вопросам домашнего насилия существует пять тысяч убежищ, но это число включает в себя как убежища, так и службы помощи жертвам домашнего насилия.

119

Этот читатель – Риза Медник – исполнительный директор Transition House в Кембридже, Массачусетс. https://www.newyorker.com/magazine/ 2013 / 08 / 05 / mail-12.

120

https://www.dc.curbed.com/2016/6/23/12013024/apartment-rent-washington-dc.

121

https://www.mpdc.dc.gov/node/217782. 5. Desmond, Matthew. Evicted (New York: Broadway Books, 2016), 191– 92.

122

https://www.governor.pa.gov/governor-wolf-signs-tiernes-law-providing-protec-tions-victims-domestic-violence.

123

Fagan J. The Criminalization of Domestic Violence: Promises and Limits. Pre sentation at the 1995 conference on criminal justice research and evaluation. January 1996. www.ncjrs.gov/pdffiles/crimdom.pdf.

124

http://www.federalevidence.com/pdf/2007/13-SCt/Crawford_v._Washington.pdf.

125

Henderson B., Stanek Т., Domestic Violence: from the Crime Scene to the Courtroom, Oklahoma Coalition Against Domestic Violence & Sexual Assault, 2008.

126

В Бруклине сформировали свою команду высокого риска, но им не удалось получить финансирование OVW, и мне не позволили связаться ни с кем из их команды.

127

http://www.dispatch.com/news/ 20171004 / 115 – deaths-in-year-paint-grim-picture-of-domestic-violence-in-ohio.

128

Domestic Violence Report from the Ohio Attorney General http://www.ohioat-torneygeneral.gov/Law-Enforcement/Services-for-Law-Enforcement/Domestic-Violence-Reports/Domestic-Violence-Reports-2016/2016-Domestic-Violence-In-cidents-by-County-and-Age.

129

«В первый год работы… привело всех в ужас». https://www.cleveland.com/metro/index.ssf/2017/12/cleveland_team_tackles_high_risk_domestic_violence_ cases_to_improve_safety_reduce_deaths.html.

130

https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/11604294.

131

Некоторые детали опущены, чтобы защитить личные данные Байрона, Грейс и детей.

132

https://www.nbcnews.com/storyline/texas-church-shooting/shooting-survivor-could-see-texas-gunman-s-shoes-she-hid-n818231.

133

https://www.independent.co.uk/news/world/americas/orlando-attack-survivor-reveals-how-he-played-dead-among-bodies-to-escape-nightclub-killer-a7080196. html.

134

https://www.newyorker.com/news/news-desk/the-court-slams-the-door-on-do-mestic-abusers-owning – guns.

135

http://www.saveservices.org/2012/ 02/cdc-study-more-men-than-women-vic-tims-of-partner-abuse/;https://www.reuters.com/article/us-usa-gays-violence/ data-shows-domestic-violence-rape-an-issue-for-gays-idUSBRE90O11W20130125. http://web.csulb.edu/~mfiebert/assault.htm.

136

Статистику по физическому насилию, изнасилованиям и сталкингу в ЛГБТ-сообществе и среди трансгендеров см. по ссылке: https://www.ncadv.org/blog/ posts/domestic-violence-and-the-lgbtq-community.

137

http://www.thehotline.org/2013/06/10/50-obstacles-to-leaving-1-10.

138

https://www.cleveland.com/metro/index.ssf/2017/05/bresha_meadows_cousin_says.html.

139

По данным от 2016 года в Уоррене, Огайо население составляло чуть менее сорока тысяч человек (https://www.census.gov/quickfacts/fact/table/ warrencityohio/PST045217#PST045217). Для сравнения, в Эймсбери, Массачусетс, где Роберт Вайл работает детективом по домашнему насилию, согласно последним данным переписи населения Соединенных Штатов, проживает менее половины от этого числа граждан – шестнадцать тысяч жителей (https://factfinder.census.gov/faces/tableservices/jsf/pages/productview.xhtml?src=cf).

140

https://factfinder.census.gov/faces/tableservices/jsf/pages/productview.xhtml?src=cf

141

Kolk B. van der The Body Keeps the Score. New York: Penguin, 2014, 46, 61, 135, и 350.

142

Ни один республиканец ни разу не выиграл выборы в Вашингтоне, округ Колумбия. В 2016 году 91 % жителей Вашингтона проголосовал за Хиллари Клинтон. В Сан-Франциско, еще одном бастионе либерализма, эта цифра достигала 84 %. https://www.nytimes.com/elections/results/president.

143

https://www.congress.gov/bill/115th-congress/house-bill/6545/cosponsors. The 1994 passage hadfifteen Republic cosponsors: https://www.congress.gov/bill/103rd-congress/senate-bill/11/cosponsors.

144

http://vpc.org/studies/wmmw 2018.pdf.

145

https://www.huffingtonpost.com/entry/tamara-oneal-chicago-shooting-domes-tic-violence_us_5bf576a6e4b0771fb6b4ceef.

146

https://www.npr.org/2016/01/05/462017461/guns-in-america-by-the-numbers.

147

Diez, Carolina et al., “State Intimate Partner Violence-Related Firearms Laws and Intimate Partner Homicide Rates in the United States, 1991–2015,” Annals of Internal Medicine 167, no. 8 (October 2017): 536– 43. http://annals.org/aim/fullarticle/2654047/state-intimate-partner-violence-related-firearm-laws-intimate-partner-homicide. Seealso: http://annals.org/data/Journals/AIM/936539/M162849ff4_Appendix_Figure_Status_of_state_IPV-related_restraining_order_firearm_relinquishment.jpeg.

148

https://www.emergedv.com/legislative-testimony-by-david-adams.html.

149

https://everytownresearch.org/guns-domestic-violence/#foot_note. CA,CO,CT,HI,IA,IL,MA,MD,MN,NC,NH,NY,TN,WA, and WI.

150

Zeoli A. M. et al. Analysis of the Strength of Legal Firearms Restrictions for Perpetrators of Domestic Violence and their Impact on Intimate Partner Homicide, American Journal of Epidemiology (October 2018). Важно: исследование Зеоли отсылает к «более широким ограничениям», а значит – любому осужденному за жестокий проступок, не только за домашнее насилие. В контексте закона штата данная формулировка охватывает большее количество различных преступлений, а значит гражданин, осужденный не за проступок, связанный с домашним насилием, а за любой жестокий проступок, будет так же обязан сдать огнестрельное оружие.

151

https://everytownresearch.org/guns-domestic-violence/#foot_note_12.

152

Достаточно полный перечень приложений для смартфонов см. в этой под борке the National Network to End Domestic Violence: https://www.techsafety. org/appsafetycenter.

153

Критики центров семейного правосудия (ЦСП) говорят о том, что такие центры сложно тиражировать и практически невозможно запускать в сельской местности. Кроме того, они часто сбивают с толку жертв, которых пугает бюрократическая волокита. И, конечно же, у ЦСП нет единой государственной модели. Но основатели таких центров указывают на то, что территории, желающие открыть ЦСП, могут свободно адаптировать их к региональным нуждам. Многие ЦСП управляются не кризисными центрами, и это, по мнению некоторых, указывает на то, что в таких учреждениях могут пренебрегать интересами жертв. Цифры взяты из личной переписки писателя и Кейси Гвинн в октябре 2018 года.

154

https://mnadv.org/_mnadvWeb/wp-content/uploads/2017/ 07/Train-the-Trainer-PowerPoint.ppt.pdf.

155

Lethality Assessment Program: https://lethalityassessmentprogram.org/what-we-do/training-and-technical-assistance.

156

Labriola M. et al. A National Portrait of Domestic Violence Courts. U.S. Department of Justice. Center for Court Innovation. February 2010. https://www. ncjrs.gov/pdffiles1/nij/grants/229659.pdf.

157

Rosenthal L. The Violence Against Women Act, 23 Years Later, Sept. 13, 2017. https://medium.com/@bidenfoundation/https-medium-com-bidenfoundation-vawa-23-years-later-4a7c1866a834.

158

Данные собраны автором и стажером-исследователем благодаря технической поддержке AEquitas.com.

159

Данные собраны Институтом подготовки для предотвращения удушений.

160

Smith S. G. et al. The National Intimate Partner and Sexual Violence Survey. 2010–2012 State Report. National Center for Injury Prevention and Control, Division of Violence Prevention. Centers for Disease Control. Atlanta, GA. April 2017. https://www.cdc.gov/violenceprevention/pdf/NISVS-StateReportBook.pdf.

161

Правозащитники не хотят разглашать свои настоящие имена, опасаясь мести абьюзеров.

162

За последние десять лет округ Колумбия лишился многих тысяч жилых помещений, относящихся к фонду доступного жилья, и еще у 13 700 субсидии истекут в 2020 году. В конце 2017 года для компенсации значительных потерь в сфере доступного жилья был создан городской фонд с бюджетом в десять миллионов долларов. https://www.washingtonpost.com/local/dc-establishes-10-million-fund-to-preserve-disappearing-affordable-housing/2017/11/26/242893ea-cbb7-11e7-aa96-54417592cf72_story.html?utm_term=.9e85c5cf2eda.

163

Женщина должна предоставить доказательства права собственности или свое имя в договоре аренды.

Content

Рэйчел Луиза Снайдер
Без видимых повреждений

Предисловие

Часть I. Конец

Маленькие безумцы

Сестры не разлей вода

Что у него внутри

Папа всегда выживает

Медведь атакует

Тот, кого ты любишь, лишит тебя жизни

А потом они помолятся

Я не могу здесь больше жить

Системы, ошибки, случайности

Что же будет дальше

Часть II. Начало

Покаяние

Жестокость за стеклом

Клуб «Роковой аффект»

Хорошо маскируются

Навязчивость необъяснимого

Хоть гвозди забивай

Время больших открытий

Когда они срываются

Часть III. Середина

Трещины

Убежище

В огне

Грейс в опасности

Затвор передернут

Свободна по-настоящему

Тени прошлого

От автора

Благодарности

Об авторе

Примечания