Велиханов Никита

ГРАС. Компиляция. Книги 1-8

Никита Велиханов

Тунгусский след

Глава первая

ДЕБЮТ

Июнь обещал быть жарким — и обещание своё держал. Впрочем, солнечные лучи тщетно пытались пронести тепло сквозь тонированные стекла кабинета на третьем этаже широко известного московского здания. Даже те жалкие остатки, которые не были отброшены вспять с присущей всему зданию строгостью, не могли разогреть воздух в помещении. Импортный кондиционер уничтожал следы их энергии без особого труда.

А будь в комнате и жарко, два находившиеся в ней человека вряд ли бы обращали на это внимание — до того они были увлечены беседой. Им нравилось работать вместе — это чувство поймет каждый, кому доводилось сообща выполнять какой-нибудь сложный творческий проект. При условии, конечно, что ему повезло с партнерами. Тем, кому не повезло, бесполезно это пересказывать. Но тот, кто хотя бы один раз в жизни испытал наслаждение от совместного творчества в работе, начинает понимать, почему, играя, улыбаются друг другу джазовые музыканты.

Формально один из сидевших в кабинете был начальником другого, но отношения между ними были дружескими. Административные условности не лишали их тех драгоценных минут сотрудничества, когда удачной идее партнера радуешься не меньше, чем своей собственной. Правда, результатом этих изысканных комбинаций нередко бывали большие неприятности, возникавшие у людей, которые работали под вывеской того же учреждения, что и упомянутый творческий дуэт. А неприятности порой бывали очень масштабными. Настолько большими; что состояние здоровья человека могло резко ухудшиться —так, что его приходилось хоронить.

Потому что беседовавшие были сотрудниками отдела внутренних расследований Федеральной Службы Безопасности — контрразведки внутри контрразведки. Предметом их заботы была чистота рядов этого российского силового ведомства. Сейчас они занимались тем, что отшлифовывали план очередного мероприятия по «проверке на вшивость» некоторых из своих сослуживцев.

— Результат должен быть четким, как в формальной логике, —рассуждал высокий светловолосый полковник Пятницкий. —Плюс или минус. Единица или ноль. Была утечка информации или ее не было.

Серо-голубые глаза его всегда смотрели на собеседника холодно и критически, даже когда он улыбался.

— Однако проверяемых двое, — напомнил подполковник Плющ. — А ситуация одна.

— Нет, не одна. Мы это продумали. Операция одна, а в ней два этапа, две ситуации. Насколько возможно, нужно развести эти две ситуации во времени.

— Может быть, тогда проверку Власова отложить до другого раза, Николай Николаевич?

В отличие от своего начальника, Плющ был невысокого роста крепышом, темно-русым, круглолицым. Карие глаза его, казалось, всегда чуть смеялись, даже когда он оставался серьезным. Каждый из них сидел за своим столом. Пятницкий курил, а подполковник катал по столу увесистый стальной шарик, один из своей богатой коллекции. Собирать шарики он начал ещё мальчишкой. Тогда он ещё учился метать их точно в цель. То ли за это увлечение шариками, то ли за мастерское умение пользоваться детектором лжи коллеги по работе прозвали его Полиграф Полиграфычем. Сейчас со стороны могло показаться, что он в чем-то не согласен с Пятницким. Спор, однако, был больше игровым. Друзья-сослуживцы проверяли совместно составленный план на прочность.

— Уж очень удобный случай, —возразил товарищу Пятницкий.

— Жадность фраера погубит.

— Ничего страшного. Таежные экспедиции бывают очень продолжительными. Можно успеть провести оба мероприятия. Обстоятельства за нас, а время, думаю, сейчас работает против нас, — Пятницкий помолчал, глядя как обрушивается в пепельницу нагоревший на сигарете серый столбик. — Борисов, насколько мне известно, сейчас ничем особенно не занят —тем больше шансов, что Яковлев согласится его отпустить. Жаль, что генерал наш отсутствует — разговаривать с руководством придется мне. А может, это и к лучшему.

— Да, без приказа Главного Пожарника генерал Яковлев своего Кабана на роль слепого агента не отдаст. А почему вообще Дудукину приспичило использовать в этом деле именно Борисова?

— У них старые счеты ещё с Афганистана. Ты же знаешь, какие характеры у того и у другого. Дудукин на фамилию "Борисов" реагирует как бык на красную тряпку.

— Только для того, чтобы погонять старого врага по тайге или подставить его под пулю? — стальной шарик пересек стол, словно выпущенный из пушки.

— Похоже, что так. Ну, нам это как раз на руку. А что касается пули... Кабан опытный вояка, ему не мешает время от времени поразмяться, а то форму потеряет. Есть мнение, что засиделся он в Москве.

Отвечая Плющу, полковник Пятницкий ещё раз оценил проницательность своего сотрудника. Молодец, чувствует сложную мотивацию Дудукина, хотя фактами и не владеет. Впрочем, фактами Николай Николаевич и сам владел не вполне. Мысль "припахать" Борисова в намечаемой против чеченской мафии операции подбросил генералу Дудукину Вятич, а придумал это, видимо, он сам или его сотрудник по кличке Лесник. Полковник догадывался об этом, потому что Вятич, Лесник и сам Пятницкий были членами конспиративной патриотической организации, называвшей себя Братством. Ядро организации составляли офицеры госбезопасности, а задачи, которые они перед собой ставили, в целом совпадали с задачами ФСБ, с той разницей, что силовое ведомство формально подчинялось российскому правительству и президенту, а Братство никакого руководства над собой не признавало и признавать не собиралось. Подполковник Плющ не был членом Братства и, несмотря на приятельские отношения, выказывать перед ним свою осведомленность Пятницкому не было никакого резона.

— Так, мне завтра на доклад. Давай проговорим все ещё раз. Смысл операции в том, чтобы получить неадекватную реакцию на раздражающий фактор. Если чеченцы будут знать, что парочка подозрительных геологов, от которых за версту несет госбезопасностью, вертится возле их подопечных и объясняет свое присутствие всякими небылицами, они должны будут этими геологами заинтересоваться. И как-то активно свой интерес проявить. Все правильно?

— На месте Мамитова я бы заинтересовался, — кивнул Плющ. Он слегка толкнул свою игрушку пальцем, и шарик медленно, словно нехотя, докатился до края стола, но не упал, задержавшись на последнем миллиметре.

Сидевший напротив полковник, машинально следя за шариком, уверенно сказал:

— Не проявить интерес они могут только по одной причине: если будут знать ответ. Удовлетворительный ответ, кроме нас с тобой и Вятича, будет знать только полковник Буров. Что мы ему сообщим?

— Только не мы; а Вятич. Формально мы делаем полковника руководителем всей операции. Не Дудукину же этим заниматься. Как только Буров прибудет на место, Вятич передаст ему пакет с боевым заданием, который он якобы получил от Дудукина на правах заместителя командира группы. Суть задания заключается в том, что майор Борисов должен спровоцировать чеченцев, контролирующих золотые прииски в районе Подкаменной Тунгуски, на активные действия, и как только ему это удастся — отряд спецназа на "вертушках" вылетит в тайгу на помощь Борисову. Где сейчас работает Борисов, полковник не знает и удивляться не будет. Число спецназовцев, снаряжение, формулировки в приказе такие, что даже Мамитов не осмелится выступать.

— Если узнает о них.

— А если он узнает...

— Тогда мы уже конкретнее будем разрабатывать Бурова. Отец Николай и Вятич проводят его до Москвы, а тут мы уже возьмемся за него всерьез. Как говорит отец Николай: "Церемонии оставьте мне".

— Но если все-таки Мамитов попытается "разъяснить" наших геологов?

— Нормальная здоровая реакция. Для нас это будет означать, что полковник Буров не работает на чеченцев. А для людей Мамитова это кончится однозначно плохо. Генерал Яковлев не будет разглашать служебную тайну, но... он же в душе интеллигент. Ученый. Наверняка как-нибудь предупредит Борисова, чтобы тот был настороже.

— Это верно, — согласился подполковник. — Очевидно, Кабан будет начеку. Тогда финал первого этапа ясен. После этого мы уводим экспедицию подальше от приисков в тайгу, сбиваем чеченцев со следа и начинаем второй этап. У бандитов уже нет причин интересоваться Борисовым, и долго искать его по тайге они не станут...

Пятницкий загасил окурок в пепельнице.

— Если только Штабист не передаст им нашу информацию,

— Не знаю, поверят ли они в эту легенду.

— Поверят. В истории они не очень сильны, их познаний хватит ровно настолько, чтобы поверить. К тому же, чеченцы занимаются именно золотом, а утех, кто имел с ним дело, есть одно профзаболевание...

— Золотая лихорадка.

— Самого глупого и обкуренного заколотит — и цепная реакция охватит всех. Одно дело — собирать дань с мелких артелей по тайге. Это нудно, скучища, никакой анаши не хватит для окрашивания досуга. А тут вдруг сами в руки плывут десятки пудов колчаковского золота, бриллианты, старинные драгоценности, да все это сразу, одним махом! Пусть даже двое чекистов с заветной картой умеют драться и стрелять — не боги же они... Все люди смертны.

— Если чеченцы стянут силы к Пристани или Хрустальному и полезут в тайгу искать Борисова, у нас будут серьезные основания заняться Штабистом. А Вятич получит возможность поохотиться в тайге на горных волков.

Пятницкий подумал, что азартный охотник и ярый русофил подполковник Тимашов (служебный псевдоним — Вятич), наверное, для того и затеял всю эту операцию, которая в документах отдела по борьбе с организованной преступностью проходит как "мероприятия по выявлению преступных связей чеченской группировки в Средней Сибири".

— Ну, а если не полезут — тогда Власов чист, — полувопросительным тоном сказал Плющ.

— Да. В науке отрицательный результат тоже результат. А у нас... — полковник вспомнил старый каламбур одного из своих сослуживцев, — ...отрицательный результат можно считать положительным.

— А Главный Пожарник будет знать подробности? — осторожно спросил подполковник.

— Зачем ему подробности? — пожал плечами Пятницкий. — Предположим, он чем-то конкретным завтра заинтересуется... Пусть. Мы же знаем, что он работает не на чеченцев.

Они помолчали. Полковник повернул к себе другой стороной легкую пепельницу, стоявшую на столе. Плющ, размышляя, гонял по столу свой шарик. Глядя на изящную, современного дизайна, пепельницу с нарочито простыми изгибами и очертаниями, Пятницкий зачем-то сказал:

— Игра игрой, но даже полиграф можно обмануть: Ты это знаешь лучше меня. А вот в таких заварушках, когда у противника и у нас на карту поставлены живые бойцы, выясняется, кто чего стоит —и выясняется истина. Есть много способов, но этот —самый надежный.

— Не у всякого хватит духа положить десятки своих лучших бойцов ради того, чтобы сохранить одного стукача, — кивнул подполковник.

***

На следующий день полковник Пятницкий докладывал свою часть проекта "Тунгусский след" человеку, которого у себя в отделе они называли Главным Пожарником — руководителю Федеральной Службы Безопасности РФ. Двумя часами позже длинный, как жердь, с вечно вытаращенными глазами генерал Дудукин должен был изложить свою часть проекта. Пятницкий был в курсе его, в общем, незамысловатых планов: через своих агентов отследить систему оповещения и связи у бандитов с помощью раздражающего фактора —экспедиции майора Борисова. Желчный и чересчур самостоятельный Борисов, к которому —это Пятницкий должен был признать —словосочетание "раздражающий фактор" подходило как нельзя лучше, работал теперь в отделе науки. Не так давно Дудукин и другие начальники приложили немало усилий, чтобы отстранить его от оперативной работы. Теперь вот требовался приказ Главного Пожарника, чтобы достать Борисова обратно.

— Вы запускаете дезинформацию через проверяемого и отслеживаете, прошла ли она к...

— Противнику, —закончил фразу полковник.

— Способ старый.

— Но простой и надежный, — внимательно глядя на начальника, сказал Пятницкий. Тот чуть поморщился, словно тема разговора была ему неприятна. Генеральская форма совершенно не шла к его сугубо штатской физиономии. Возможно, по этой причине дубовые листочки, на которые соскользнул взгляд полковника, навели его на мысли о бане.

— Кого Вы подозреваете? —спросил руководитель Федеральной Службы Безопасности.

— Мы не подозреваем. Просто проверяем, —спокойно ответил Пятницкий и подал ему два листа бумаги с короткими справками о проверяемых сотрудниках.

— Буров Семен Васильевич. Помню прекрасно. Тот самый, который один-единственный жив остался? — вполголоса спросил новоиспеченный генерал.

— Да, он. Штабная рота и взвод боевого охранения — все были перебиты, а полковник остался жив. Повезло, очевидно. Но проверить нужно, — Пятницкий говорил с небольшими паузами, поощряемый начальственным вниманием.

— Все ясно. А этот... майор Власов?

— Вероятная утечка оперативной информации. Провал одной из операций при штурме Грозного. Помните? Секретность тогда была недостаточной, это усложняет нашу работу, но мы постепенно проверяем всех, кто так или иначе имел отношение к подготовке той операции. К сожалению, их было слишком много. Вот, добрались до Власова. Вернее, подошла его очередь.

— Война затихла, а Вы все работаете. Это хорошо, — сказал генерал, но слова прозвучали не очень уверенно. По лицу опять пробежала гримаса, как будто то, чем занимался Отдел внутренних расследований, было ему неприятно. Пятницкий, однако, был прекрасно осведомлен, что чистоплюем их теперешний босс не был, в интригах и грязных кремлевских делишках последнего времени изрядно преуспел. Но как-то без азарта, входившей в моду хищности и крутости, а по долгу службы... И не потому, что вкуса к этому не было или хитрости недоставало. Полковник через своих соратников по тайному Братству прекрасно знал, что Главный Пожарник изворотлив и хитер необычайно и ради спасения себя и своего хозяина способен изобретать многоходовые комбинации.

Вот только хозяина он выбрал неудачно. Против собственной природы идти очень трудно, а по натуре Главный Пожарник был прежде всего Человеком Системы, идеальным функционером. В хозяева же этот вечный ведомый выбрал себе разрушителя системы, человека, который провозгласил Эпоху Большого Хапка: "Хватайте, кто сколько сможет проглотить! Все можно!"

В таких условиях шеф ФСБ прослыл человеком нерешительным, чуть ли не слабохарактерным. Даже оставаясь любимчиком президента, он не мог избавиться от имиджа — в какой-то степени — неудачника. Полковник и другие "братья" догадывались, что при другом правителе, таком, который сумел бы сказать: "Ша! Добычу буду делить я и только я!", Главный Пожарник запомнился бы современникам абсолютно другим. Он вошел бы в историю как человек несгибаемый и беспощадный. Говорят, что таким же бесхарактерным был Железный Феликс. Совершенно несамостоятельный, Человек Системы, он был эталоном воли и настоящего личного героизма — потому что всегда спиной чувствовал могучую, непреклонную волю вождя.

— А зачем Вам понадобился Борисов? —недоуменно спросил Главный Пожарник. — Сотрудник Отдела научных исследований, начальник маленькой специальной группы...

— Инициатива идет из Отдела по борьбе с терроризмом, у них какие-то свои соображения. Видимо, генерал Дудукин Вам о них скажет. А мы не возражаем.

Даже больше того: у нас есть причины поддерживать эту инициативу. Одна из них, например, такая: ГРАС может служить очень удобным прикрытием сверху, если сибирская операция получится шумной и будет нездоровый резонанс. Для публики мы подготовим другую легенду, а для закрытой правительственной комиссии, если понадобится, можно будет рассекретить Борисова.

— Грубо говоря, сдать, —все так же тихо произнес начальник, на этот раз без оттенка брезгливости.

— Так точно, сдать, потому что от работы его придется в таком случае отстранить. Но при любом расследовании Борисов сможет сказать только то, что его отправляли на Подкаменную Тунгуску в научную экспедицию. А на виду там будет только он, не считая напарника, конечно.

— Ясно, —кивнул шеф и, подумав, спросил, как будто "на засыпку":

—А кстати, как залегендирован маршрут экспедиции?

— Маршрут разработан, но Борисов его знать не будет, — с готовностью ответил полковник. — Он будет находиться как бы в свободном поиске. Его проведут по маршруту вслепую.

— Ну что ж, —удовлетворенно сказал Главный Пожарник. — Одобряю. Действуйте.

Пожимая на прощание руку полковнику Пятницкому, он сумел совладать со своим лицом, но, глядя, как тот направляется к двери, всемогущий генерал в очередной раз поморщился. Только это была не брезгливость. Он просто прогонял из сознания сцену, которую навязчиво подсовывало ему воображение: полковник Пятницкий приносит ему на утверждение проект операции по проверке его самого, руководителя госбезопасности. Пятницкий устремляет на него свои глаза цвета голубоватой стали и спокойно сообщает: "Мы ни в чем тебя не подозреваем. Просто подошла и твоя очередь, Главный Пожарник".

***

Прошел ещё один день. Генерал Яковлев после разговора с начальством возвращался в свой кабинет в отвратительном настроении. В ведении Владимира Константиновича находились собственные научные исследования ФСБ, некоторые вопросы технической поддержки оперативных Отделов и частично промышленный шпионаж. Большинство его подчиненных совершенно не соответствовало тому образу контрразведчика-супермена, который сложился в общественном сознании. Выдающимися физическими данными и мгновенной реакцией они не отличались. Их рабочие места были за компьютерами и в лабораториях. Контора предъявляла к ним иные требования, чем к сотрудникам остальных подразделений. На таком фоне переброшенный к Яковлеву несколько лет назад ветеран четырех войн, мастер рукопашного боя Юрий Николаевич Борисов смотрелся особенно выгодно. Генерал в молодости сам увлекался борьбой и хотел видеть своих сотрудников более спортивными. В общем, Яковлев увидел в опальном майоре подарок судьбы.

Опалы, собственно говоря, особой не было. Была естественная реакция административного механизма на человека, который пытается прыгнуть выше головы. Борисов уже в Афганистане зарекомендовал себя как человек неуправляемый в боевой ситуации и трудно воспитуемый после нее. Речь даже шла о понижении в звании. Однако операции с участием Борисова заканчивались сравнительно успешно. Сложно было судить, благодаря или вопреки его своеволию.

Он выполнял спецзадания в Закавказье и других "горячих точках", а после Таджикистана его и вовсе понесло против течения. Позже он говорил Яковлеву, что вообще хотел тогда уйти из Конторы, от стыда. Вместо этого он стал проталкивать наверх проект создания спецчастей, которые могли бы незаметно и быстро пересекать границы трех-пяти государств, выполнять боевые задачи, спасать раненых. Наверху предложения Борисова сочли сумбурными и технически невыполнимыми. Однако судьба расстрелянной погранзаставы не давала майору покоя, и он упорствовал. Надо сказать, свою оперативную кличку —Кабан —он получил недаром. Были определенные общие черты характера. Да и комплекции.

Руководство службы прикомандировало, а затем и переподчинило Борисова генералу Яковлеву —с тем, чтобы упрямец сам убедился, что технически его прожект невыполним. Историк по образованию, Борисов в научно-техническом отделе был белой вороной. Для начала Владимир Константинович нашел выход майорской энергии в том, что сделал его инструктором рукопашного боя для офицеров своего отдела, попутно воплотив свою давнюю мечту. Спокойно, на равных беседуя с ветераном четырех войн, генерал разобрался в проекте и выяснил, что технически он вполне решаем. Дело в отсутствии политической воли у руководства. Узнав об этом, майор не то чтобы отчаялся, но как-то угомонился. "В конце концов, руководство приходит и уходит, Юрий Николаевич, — сказал Яковлев. —Пережди".

У себя в кабинете Яковлев взял телефонную трубку и посмотрел на часы: дело шло к полудню. Майор мог быть здесь через двадцать минут. Не так уж далеко находится борисовский "хуторок". Но разговор обещал быть для генерала неприятным, и хотелось его отложить.

Полгода назад в его отделе была образована Группа по Расследованию Аномальных Ситуаций (ГРАС). Основной задачей этого подразделения была работа с совершенно не исследованными явлениями, представляющими потенциальную угрозу для человека. Группу поначалу предполагалось сделать маленькой, но оснащенной. Ей целиком отвели один из особняков яковлевского ведомства в Хлебниковом переулке. Против кандидатуры Борисова на должность руководителя группы никто не возражал. Сказано было: "Он собирался сбрасывать спецназ в горячие точки с летающих тарелочек? Вот и пусть занимается неопознанными объектами". Генерал отдал в ГРАС одного из лучших технарей и одного из лучших компьютерщиков, а из другого отдела прислали капитана Ларькина —химика, биолога и медика. То, что Ларькин был мастером спорта по боксу, понятно, только радовало генеральское сердце. Итого, ГРАС насчитывал в своем составе четыре человека, каждый из которых был отличным специалистом.

Группа была засекречена сверх обычного — кроме генерала и самих грасовцев, едва ли во всей Конторе набирался десяток человек, знающих, чем занимаются Борисов и его люди. Но профиль их работы служил темой для своеобразного фольклора, бытовавшего в микросреде этих немногих знающих. Их называли "охотниками за привидениями" и "маулдерами без скалли". Говорили, что пора уже писать о них "Сказку о четверке".

Уверяли, что задания своей группе Борисов придумывает сам и что он отслеживает даже, не зазвучали ли где-нибудь вдалеке трубы Страшного Суда. Хотя генерал Яковлев никому не говорил, что в утвержденном им плане работы группы, который, действительно, писал сам майор, в перечне аномальных ситуаций первой категории значится среди прочих и "конец света".

Яковлев набрал номер — точнее, номер номера в запоминающем устройстве телефона — и через несколько секунд услышал в трубке низкий, с хрипотцой голос: "Слушаю".

— Здравствуй, Юрий Николаевич.

— Здравия желаю, Владимир Константинович, — майор говорил очень ровно, не радуя слушателя не то чтобы богатством, но хотя бы наличием каких-то интонаций.

— Ничего особо серьезного?

— Текущие дела.

— Выберись сегодня ко мне. — Генерал предпочитал сразу брать быка за рога, — часам к пятнадцати.

— Есть.

— До встречи, —генерал нажал кнопочку на телефонной трубке и вздохнул. Седеющий боец с грубой кличкой Кабан вызывал у него симпатию. Поэтому будет особенно неприятно сегодня в три часа ему врать. Вешать ему лапшу на уши. Но приказы не обсуждаются. Понятно, что Борисова хотят подставить. Непонятно, почему именно его. Старые счеты? Зачем он им опять понадобился? Надо было как-то подстраховать майора. Во-первых, пусть возьмет е собой именно Ларькина — у того есть опыт работы в Отделе по борьбе с оргпреступностью, участвовал в спецоперациях, прошел школу выживания, в том числе и в тайге. Это можно приказать, не объясняя. Да, не надо мудрствовать лукаво, надо именно приказать, ничего не объясняя. Пожалуй, приказ — это самый прозрачный намек. Особенно когда имеешь дело с Борисовым.

Генерал почему-то вспомнил, что Борисова за глаза звали вечным майором. Обычно ударение при этом делают на слове "майор". А говоря о Борисове, почему- то подчеркивали слово "вечный". Прошел через огонь и воду и остался цел и невредим. Один из генералов даже додумался назвать Кабана "неразменной пешкой". Может быть, они решили в конце концов его разменять?

Предстояло оторвать от порученного дела опытного сотрудника и послать его на опасное задание, может быть, на смерть. То, что его нужно было при этом водить за нос, вызывало особое неудовольствие, и генерал Яковлев чувствовал себя в тот момент гадко.

***

Городской шум проникал в маленький садик перед зданием ГРАС словно из-за легкой занавески — кусты и невысокие деревья создавали чувство защищенности, принимая на себя звуковую волну. "Грубые вибрации", — вспомнил Борисов выражение одного из экстрасенсов, с которым по долгу службы пришлось встретиться. Чародей на поверку оказался шарлатаном, но говорить умел хорошо. Юрий Николаевич миновал чугунные воротца, зачем-то задержался около маленькой яблоньки, словно хотел проверить, не завелись ли среди ее листьев вредители, потом направился к двери особняка. Справа от застекленного тамбура-на кирпичной стене тускло желтела небольшая табличка: "Памятник архитектуры XIX века. Охраняется государством". "По-моему, неплохо охраняется", —привычно подумал Борисов, представив, как он сейчас выглядит на экране монитора в помещении охраны. Ренат, наверняка, уже увидел его и дал знать Большакову, чтобы тот прекратил маяться дурью и занялся делом. Илья, конечно, не поверил и включил дублирующий экран на своем пульте, посмотрел на начальника, задумчиво стоящего перед яблоней, печально вздохнул, записал игру и вышел из нее —безусловно, на самом интересном месте.

Юрий Николаевич, наконец, понял: топчется он здесь потому, что в кабинет ему совершенно не хочется идти. А хочется ему посидеть в садике в беседке. Подышать, как говорится, свежим дымком. Он свернул с дорожки в глубь дворика, устроился на деревянном коробе, игравшем в беседке роль скамьи, и закурил.

Поводов для размышлений и для некоторого недоумения, в котором он находился после разговора с генералом Яковлевым, было сколько угодно. Например, странный источник электромагнитного излучения, который появился в тайге в районе падения Тунгусского метеорита. По словам генерала, военные источником занимались и ничего не обнаружили. Пусть так, это ещё не самое странное. Это же военные. Но все же странно рассчитывать, что если они с их самолетами, вертолетами и прочей техникой, оснащенной современными радарами, ничего не нашли, то Борисов и Ларькин с десятком приборчиков локального применения смогут что-то обнаружить. Да, у нас тоже неплохая техника. Но он говорит, что источник излучения непостоянный, да и к| тому же перемещается. Почему же нас посылают пехом за ним гоняться? Может, оленей купить у местного населения?

Язви не язви, делу этим не поможешь. А чем можно помочь делу? А тем, что надо понять, в чем оно. Понять надо, а не ехидничать. Твоя задача сейчас, майор, — разобраться, в чем состоит это самое дело. Вот генерал сказал, что местное население наблюдало неопознанные летающие объекты, а радиолокационное оборудование никаких объектов не засекло. Опять-таки, знаем мы такие объекты. Если это то, о чем я сразу подумал, значит, нет никакого смысла в этой "искпедиции". Но если нас все же отправляют, значит, это не то.

На пороге здания появился высокий мужчина атлетического сложения в яркой модной рубашке и светлых брюках. Он, не торопясь, но уверенно, направился в сторону беседки. Увидев майора, не удивился, присел на-, против, выжидающе на него глядя. Наверное, прапорщик Ахмеров, дежуривший по охране сегодня, успел предупредить и Виталия о возвращении начальства. Капитан был рад отдохнуть от возни в своей лаборатории — а может, ему сегодня и заняться было нечем — и вышел узнать о грядущих перспективах., Юрий Николаевич молча курил. Ему вспомнился ещё один эпизод из беседы с генералом Яковлевым.

В конце разговора генерал спросил, сколько весит стандартный набор грасовского оборудования. Ответ он выслушал с недовольным лицом, посмотрел куда-то в сторону и, переведя взгляд на Борисова, строго отчеканил: "Приборами не перегружайся. Оружием не пренебрегай. Места глухие, небезопасные, мало ли что... Понял?" Борисов понял. Вот только что, "сварку" что ли с собой брать? Не к лицу как-то мирным геологам, пусть даже занимающимся поисками стратегического сырья, шастать по тайге с пулеметом. Ладно, что-нибудь придумаем.

— Задание? — наконец не выдержал Ларькин.

— Угу, — кивнул майор, обратив на него внимательный взгляд. Но ясно было, что мысли Борисова заняты не поддержанием беседы, а чем-то другим.

— Командировка?

— Угу, — уже с иронией подтвердил начальник.

— Далеко?

— Угу, — не удержался от явного издевательства Борисов.

— Юрий Николаевич, не томите.

— Подкаменная Тунгуска.

Ларькин присвистнул и задал следующий вопрос:

— Кто?

В командировки грасовцы выезжали обычно вдвоем, причем компьютерщик Большаков при любом раскладе оставался в Москве, так что варианта было всего три.

— Мы с тобой, —Борисов докурил одну сигарету и щелчком вышиб из пачки вторую.

Что-то в этом деле было не так. Разгадка, очевидно, была связана с местом появления загадочного источника длинных волн. Значит, надо было поднять материалы по Тунгусскому метеориту. Майор помнил, что материалы у них были, читал кое-что. Хотя, строго говоря, ничего загадочного и аномального в истории с метеоритом не было. Просто очень большой метеорит. Огромный такой углистый хондрит. И не метеорит даже, а кометоид. Черт, подумал Борисов, почему у меня в команде нет ни одного геолога? Хотя, впрочем, есть химик. Тут генерал прав, Ларькина надо брать. Непонятно только, чем там Виталию сможет помочь простой советский историк. А вообще-то, как знать...

— Будь добр, скажи Илье, пусть распечатает мне материалы по этому кометоиду, — капитану не нужно было уточнять, о чем речь. —Там, наверное, много, но пусть хотя бы начнет. Я сейчас докурю и приду.

Виталий кивнул и, неслышно шагая, удалился. Борисов ещё некоторое время сидел в беседке, переваривая странное задание. Свое недоумение и свое мнение об этой, с позволения сказать, аномалии он, конечно, высказал генералу сразу же. Крупномасштабное природное явление, только и всего. До конца не изучено только потому, что такого размера кометоиды падают на Землю очень редко. И слава тебе, господи, что редко! И не надо больше совсем.

Да только ни майорское мнение, ни его недоумение не произвели на Владимира Константиновича никакого впечатления. Начальник всегда прав, особенно если он получив приказ от вышесидящего начальника. Похоже, это как раз тот самый случай.

"А все-таки хорошо у нас тут в садике. Хоть Илья с Ренатом и стараются компьютерный центр превратить в кондиционерный — даже старый камин в какой-то пылепоглотитель переделали —а все равно... На природе лучше. Однако пора идти".

Борисов поднялся с деревянного короба и направился в старый особняк, который грасовцы в разговорах между собой называли "штабом". В застекленном тамбуре его встретил Ларькин.

— Юрий Николаевич, Большаков говорит, что ему на распечатку наших материалов по Тунгуске нужно десять пачек бумаги. Даже больше. Придется Вам с экрана почитать.

Борисов остановился, огорченно выругался и спросил:

— Что, больше пяти тысяч страниц?

— Отчеты Академии Наук... только их экспедиций было около семидесяти. Илья приготовил Вам рабочее место у себя в "бункере".

Майор расстроился только потому, что он очень не любил читать с монитора. Однако именно таким способом он когда-то научился скорочтению. Опять-таки ничего не поделаешь.

На двери компьютерного центра, который обитавший здесь старший лейтенант Большаков любовно называл "бункером", был установлен цифровой замок. Код его знали все грасовцы, потому что дел у каждого из них к Илье всегда было много. Вообще, каждый сотрудник группы, как водится, знал только то, что ему полагалось знать по работе. Например, ни Илья Большаков, ни Ренат Ахмеров не могли просто так зайти в лабораторию Ларькина, даже не знали цифрового кода его замка.

Майор набрал шифр и вошел. Худощавый, среднего роста молодой человек в очках поднялся со своего удобного кресла за большим пультом и сделал приглашающий жест к одному из столов. Только вначале он виновато пожал, плечами: не я, мол, исписал такую гору бумаги, Юрий Николаевич, не велите казнить.

Шагнув к такому же удобному, как у Ильи, креслу на колесиках, майор невесело усмехнулся про себя: Большаков приготовил для него рабочее место за той самой машиной, в которой хранились самые неперспективные дела. Архив, склад мусора. Юрий Николаевич опустился в неприлично зашипевшее под ним кресло и сказал:

— Илюш, найди мне отчет, скажем, десятилетней давности. Потом я буду по библиографии и ссылкам смотреть, что к чему.

— Слушаюсь, командир, — Большаков поработал "мышкой", и на экране перед майором появился текст. Борисов, в свою очередь, нажал клавишу своей "мыши". Текст быстро заскользил вверх.

— Кое-что я буду выделять, распечатаешь все ж таки потом. Для осмысливания, — проговорил майор, не сводя глаз с монитора, —и, если понадобится, поможешь мне с поиском.

— Окей, чиф, —ответил старший лейтенант на языке супостатов, чем вызвал у "чифа" возмущенное фырканье.

Фамильярничать, едва ли не хамить интеллигентный внешне Илья Большаков начал уже на второй день знакомства, чем немало удивил нового начальника. Удивил, потому что в первый день этот хлыщ притворился образцово дисциплинированным офицером, мысли которого заняты службой и только службой. Он подстроился под сурового Борисова и сумел ему понравиться. Моментально это почувствовал и преобразился, да так, что майор только рот раскрыл, но ничего не смог поделать. Наглец был смышлен, полезен и очень обаятелен даже в своей наглости.

Большаков был единственным из них старожилом Хлебникова переулка. ГРАС унаследовал Илью от прежних хозяев особняка вместе с компьютерным комплексом "Вампир", применявшимся раньше для разведки, но слегка устаревшим. Теперь комплекс был перенастроен на глобальный сбор данных всех сколько-нибудь значимых аномальных происшествий по всему миру. Рабочие программы отфильтровывали и оценивали эти данные с точки зрения достоверности и важности. С помощью "Вампира" один-единственный человек — старший лейтенант Большаков — мог докладывать Борисову сводку чрезвычайных событий на планете. Сколько компьютеров, стоявших в разных государственных и частных фирмах, а то и просто на квартирах, входило в сеть комплекса и работало на Илью, знал только он, это не полагалось знать даже Борисову.

Тот и не стремился разузнать. А стремился он из всего извлекать пользу. Уже на второй месяц работы, едва войдя в курс дела и освоившись на новом месте, майор нашел применение артистическому таланту Большакова. Нужно было, не рассекречивая группы, аккуратно провести беседу с одним из контактеров, якобы умевшим путешествовать по четвертому, пятому и следующим измерениям. Илья получил приказ прикинуться иностранным журналистом — зачем-то непременно иностранным. Задание было выполнено безукоризненно, и с тех пор Большаков перевоплощался регулярно, действуя в пределах Москвы и ближайших окрестностей. Правда, он уверял, что каждое перевоплощение требует уйму душевных сил и просил на их восстановление неделю отдыха. Восстанавливался он здесь же, в своем "бункере", за компьютером и с бутылкой пива. И если бы с одной, это ещё можно было терпеть. Но увы... Приходилось регулярно делать нагоняи, чтобы нахал знал меру. В общем, за полгода между ними сложились отношения строгого, но любящего родителя и шаловливого, но талантливого отпрыска.

***

30 июня 1908 года над Средней Сибирью пролетело, снижаясь, небесное тело. Полет его продолжался несколько минут, сопровождался грохотом, треском и ослепительным сиянием. Свидетелями и очевидцами необычного происшествия были около семисот человек — охотники, купцы, жители окрестных деревень и поселков. Свидетельства их были собраны и изданы Российской Академией Наук. По странному стечению обстоятельств, полет огненного хвостатого шара закончился точно над развалившимся от времени кратером древнего вулкана в районе реки Подкаменная Тунгуска.

Закончился взрывом необычайной силы, зарегистрированным существовавшими уже тогда сейсмографами в разных уголках планеты в 0 часов 17 минут по Гринвичу. Взрыв произошел на высоте пяти — шести километров и сопровождался возмущениями магнитного поля Земли, всплесками северных сияний. Его мощность составила от десяти до сорока мегатонн в тротиловом эквиваленте. Площадь лесоповала в районе катастрофы составила 2150 квадратных километров. Для наглядности: это примерно площадь круга радиусом в двадцать шесть километров.

Однако тайга была повалена не в форме круга или — с учетом местности —хоть сколько-нибудь напоминающей круг фигуры. Контур лесоповала имел характерную форму, названную учеными "бабочкой". Математические расчеты, сделанные на основе этой "бабочки", позволили выдвинуть гипотезу о том, что небесное тело, шедшее по касательной к поверхности Земли, испарив со взрывом часть своего вещества, оттолкнулось от плотных слоев атмосферы и ушло дальше в космическое пространство. В общем-то, эта гипотеза понадобилась и была разработана лишь потому, что ни одна из десятков экспедиций не нашла остатков огромного метеорита.

Найдены были в больших количествах стеклянные (силикатные) и металлические микросферулы диаметром до ста микрометров — этакая космическая пыль, ровным слоем покрывающая всю поверхность матушки Земли. Но в районе водораздела речушек Кимчу и Хушмо —там, где "упал метеорит" (как выясняется, не упал и не метеорит) — микросферулы были обнаружены в количествах, иногда в десятки раз превышающих сред- непланетный показатель. Скопления космической пыли регистрировались неравномерные, пятнами, островками и полумесяцами. Была выдвинута гипотеза о том; что небесное тело в момент взрыва развалилось на несколько обломков, что было, по сути дела, несколько взрывов, с испарением и оплавлением измельченного вещества.

Показатели содержания тяжелых металлов в микросферулах — ниже средних для метеоритов. Необычно много легких металлов. Некоторые микросферулы кремниевой основы родственны текитам — стекляшкам, в которые превращаются камни и песок в эпицентре ядерного взрыва.

Гипотеза ядерного взрыва также выдвигалась. В ее пользу говорят обнаруженные на деревьях, сохранившихся стой поры, следы лучевого удара, который, судя по годичным кольцам, приходится именно на 1908 год.

Однако полученный в лабораторных условиях эффект жесткого излучения при мгновенном разрушении кристаллической решетки некоторых веществ позволил и этот факт истолковать в пользу гипотезы падения небесного тела. Примерно тогда же были получены уточненные данные о веществе, из которого состоят кометы и родственные им тела — кометоиды. Оказалось, кометы состоят из льда и замерзших газов. Лишь небольшую часть их массы составляют каменные вкрапления.

Это позволило (с некоторой натяжкой) объяснить странное расхождение расчетной массы упавшего тела — оно должно было весить от ста тысяч до миллиона тонн — и массы рассеянной по тайге космической пыли. Ее набиралось всего лишь на одну тысячу тонн, максимум на четыре.

Напрашивался вывод, что жидкости и газы испарились и смешались с атмосферой, а камни превратились в облака аэрозоля, который осел и сохранился в сфагновом торфе верховых болот. Разрушение кристаллической решетки тысячи тонн минералов вызвало мощный поток излучения.

Очень вовремя упал крупный углистый хондрит над территорией Канады. "Над территорией" —потому что с ним произошло примерно то же самое, что было у Тунгуски, с поправкой на размеры. Даже лес был повален в знакомой форме "бабочки". Хотя канадский метеорит не оттолкнулся и никуда не улетел, а по-честному упал, большей частью испарившись при взрыве в плотных слоях атмосферы.

***

...Борисов отвел взгляд от экрана, откинулся на спинку кресла и помассировал виски. Он читал в бешеном темпе около пятидесяти минут, глаза и мозг требовали отдыха.

— У меня есть хорошая программка для снятия напряжения глаз, — сказал, приметливый Большаков, — поставить?

— Ну, поставь.

На экране перед Борисовым медленно зашевелились узоры, полосы и квадратики. Он недоверчиво уставился в монитор.

Короче, кометоид. Типа углистый хондрит. Прилетел, в натуре, врезался в плотные слои и взорвался. Больше чем на 99 процентов рассеялся в атмосфере, жалкие остатки просыпались в мох оплавленным мелким песочком. Убедительно. Картина ясна. Вопрос исчерпан. Нет никакой загадки. Именно так я генералу и сказал. Тогда какого черта? Есть какие-то сомнения?

— Слушай, —начал майор, по-прежнему тупо глядя на меняющиеся узоры, — а что там за алмазы космического происхождения?

— Алмазы?

— Взгляни, я там записал. Отрывок номер пять, кажется.

Большаков щелкнул "мышкой".

— Здесь говорится не об алмазах, а об углеродно- алмазных вкраплениях. Действительно, неземного происхождения. В космосе образовались, очевидно. Это же... как его... углистый хондрит. Углерода там хватает.

Сказал и вперил наглые умные зеленые очи в начальство. Такому жуку придумать для чего хошь правдоподобное объяснение —как два пальца обмочить.

— Я, конечно, профан, —скорбно вздохнул майор, — но насколько я знаю, алмазы получают из графита под большим давлением и при высокой температуре. А как может образоваться алмаз в вакууме, в космическом холоде? Нет, нам нужен геолог.

— Тогда уж астрофизик. Но зачем? Я и без геолога Вам скажу: алмазные вкрапления образовались в момент взрыва.

Так и есть, с ходу все объяснил.

— Вот это уже лучше. Это ещё куда ни шло. Соображаешь. Вот такие, как ты, и настрочили эти шесть тысяч страниц.

Большаков только руками развел — отвечать за содеянное Академией Наук ему все-таки пришлось. А не будешь выскакивать. Ишь, умник нашелся.

— Всё равно, — продолжал Борисов, — придется ещё в библиотеке посидеть. Алмазы могут образоваться при взрыве, это верно. Есть такой способ. Мне интересно, при ТОМ взрыве алмазы образовывались или разрушались? Не забудь мои выписки отпечатать.

Он поднялся из-за стола и, на ходу доставая из кармана сигареты и зажигалку, вновь направился в беседку.

***

На следующее утро Борисов пригласил к себе в кабинет Ларькина (будущего напарника по командировке) и Большакова (Илье предстояло остаться за старшего на время их отсутствия). А еще, кроме прочих своих талантов, Большаков обладал способностью не то чтобы предвидеть, но в какой-то мере предчувствовать будущие события, и его обостренная интуиция ещё ни разу не подводила. Замечено было, что если старлей, положа руку на текст "дела", произносит с важным видом умное слово "нонсенс", то значит, действительно, дело окажется не имеющим никакого смысла, очередной ложный вызов, фальшивка. В этом он не ошибся ни разу.

Потому-то Борисов сегодня не без интереса смотрел на Илью, который вертел в руках листочки с распечаткой вчерашнего майорского конспекта по Тунгуске. Большаков стоял у стола, за которым сидели старшие по званию товарищи. Майор не предлагал старлею сесть, помня, что когда этому наглецу хотелось, он разваливался на стуле без приглашения.

— Так что скажешь? — поинтересовался он.

Большаков бросил листки на стол и рассеянно постучал по ним растопыренной пятерней.

— Ничего не скажу.

— И на том спасибо, — добродушно усмехнулся Борисов. Он был удовлетворен даже таким ответом, потому что в глубине души опасался, что Илюша благословит их в нелегкую командировку своим "нонсенсом". Ехать-то все равно пришлось бы. Юрию Николаевичу очень хотелось сказать, не бездельничай, мол, тут во время нашего отсутствия. Но ведь все равно, поганец, будет в игрушки играть. — Ладно. Можешь идти.

Сегодня Борисов уже не сомневался: непосредственно к цели их экспедиции Тунгусский кометоид не относится никак. Когда дверь за старшим лейтенантом закрылась, он обратился к Ларькину:

— Ну, что ж, берем у Рената пару локаторов, магнитометр, ПНВ обязательно —что еще?

— Счетчики радиоактивности? Да. Можно, они легкие.

— АРС-20?

— Нет, этот гроб мы таскать на себе не будем. Главное, что нам там пригодится — локатор ЭМИ в диапазоне длинных волн. Кстати, мы ведь в тайгу собираемся. Есть у нас пара хороших дробовиков?

— Один есть классный, а "тулка" старенькая уже.

— Пошли Ахмерова на центральный склад, пусть возьмет хорошие охотничьи ружья. На сборы нам дают два дня. Ответственный за медицинское оснащение, понятное дело, ты.

Майор помолчал, потом спросил, исподлобья глядя на Ларькина:

— А гранаты хотя бы у нас есть?

— Вот Этого добра полный погреб, — оживился капитан. — Рыбу собираетесь глушить?

— Ага, —Борисов был спокоен. По наблюдениям Ларькина, у майора было всего два настроения: добродушное спокойствие и тяжелая раздраженная мрачность. Сегодня Юрий Николаевич был спокоен. Он что- то про себя решил, в чем-то определился, от вчерашнего хмурого недоумения не было и следа. —Табельную игрушку свою ты, конечно, возьмешь? —задал следующий вопрос майор.

— А как же? Положено.

— Молодец. Бери. И "стечкина" не забудь, и патронов не поленись захватить.

— Тогда уж и "Орех" для комплекта?

— А что, не помешает. Возьмем.

Ларькин тихонько присвистнул.

— Интересная намечается командировочка.

Борисов слыл хмурым человеком, увидеть улыбку на его лице можно было только случайно. Ларькин, общавшийся с майором больше других, впервые, может быть, за неделю увидел, что тот улыбается.

— Остальное снаряжение на твой вкус, но не увлекайся. Парень ты бывалый, что тебе объяснять. Справочник по геологии не забудь. Мы же все-таки геологи.

Глава вторая

ЗАЩИТА ПО-СИЦИЛИЙСКИ

Почва, покрытая лишайником, слегка пружинила под ногами. Тишину нарушал надоедливый зуд насекомых. Обходя муравейник, Ларькин с профессиональным интересом биолога осмотрел и его, и раскидистую ель, возле которой тот находился. Ель в этих местах встречалась не так уж часто. Деревья расступились, открыв широкую проплешину — большую поляну размерами примерно километр на полкилометра. Южная ее часть была заболочена, остальная поросла ягодными кустарниками.

За спиной у Виталия висел рюкзак, капюшон куртки был надвинут на глаза. На лице, шее и руках поблескивал слой репеллента. Впереди маячил квадратный рюкзак майора с притороченной к нему палаткой. Свою МЦ-5-29с с вертикально расположенными стволами Борисов нес на ремне под рукой. От серийных собратьев это штучного изготовления ружье отличалось качеством исполнения и высокой точностью боя. Верхний ствол — нарезной, под патрон 9 миллиметров, а нижний — гладкий двадцатого калибра. Можно охотиться и на крупного зверя, и на птицу.

Куда идти, грасовцы пока не знали. Высадившись с вертолета на лысой макушке пологого холма, они решили сделать пробный часовой переход, чтобы приноровиться и осмотреть местность. Когда шум вертолета затих вдали, Ларькин увидел первого зверя: молодая любопытная лисичка промелькнула в зарослях. Через полчаса высоко в ветвях он заметил белку — вот пока и все встречи с животным миром. Зато насекомых: комаров, слепней и оводов —было в избытке.

Капитан предложил было с ходу поохотиться на уток, но Юрий Николаевич ответил, что шуметь им сейчас совсем ни к чему. Они пересекли поле наискосок, и майор, шедший впереди, стал пробираться через подлесок. Ларькин взглянул на часы: их турпоход длился уже семьдесят минут. Значит, уже больше часа назад капитан вспотел в первый раз, а сейчас он мечтал только об одном — добраться до речки. Но до речки было ещё далеко.

Еще через несколько минут Борисов не стал перешагивать через очередной лежавший на пути ствол лиственницы, а уселся на него, выплюнул погасший окурок и сказал: "Отдохнем немного". Затем он вытащил пачку "Явы" и немедленно закурил следующую сигарету. Виталий тоже присел на бревно и опустил приклад двустволки на усыпанную хвоей землю. Майор выдохнул струю дыма в комариную стаю и сказал, оглядываясь:

— Да. Вот оно как здесь. Давненько я не был в тайге.

— Пойдемте к реке, товарищ майор. На концентратах долго не протянешь. Нельзя охотиться —так хотя бы порыбачим.

— Почему нельзя? Можно. Только осторожно. К реке мы, конечно, пойдем. Поужинать действительно надо, да и на ночлег уже готовиться. Вот только на карту посмотрю.

Борисов поизучал какое-то время карту и махнул в сторону сигаретой:

— Вон там река. Пошли.

Ларькин встал и вскинул на плечо двустволку.

...Обещания насчет хариуса Виталий не выполнил, зато поймал увесистую щуку, и на ужин у них все-таки была уха. Поваром вызвался быть сам Борисов. Он вообще любил готовить, единственный из всей группы во время своего дежурства по кухне он кормил ГРАС по-людски. Молодежь предпочитала наскоро сварганить что-нибудь из полуфабрикатов, а то и вовсе обойтись бутербродами. Хотя кухонный блок в особняке был оборудован вполне прилично.

Пока майор колдовал над котелком с ухой, Виталий достал из своего рюкзака и стал настраивать портативный локатор. Установив, он включил его и принялся поочередно поворачивать два верньера, расположенные на подставке.

— Ищи на частоте сто килогерц, — напомнил следивший за его действиями Борисов.

Ларькин навел стрелку на нужное деление, покрутил туда-сюда рукоятку переменного конденсатора, напоследок пошарил по всему диапазону частот. Немногочисленные сигналы-были вполне земными и знакомыми.

— Ничего нет, — сказал, отчаявшись, капитан и выключил локатор.

Принюхиваясь к доносившимся из котелка запахам, он устроился у костра. Свежий ветер отгонял от реки насекомых, а после купания в ледяной воде Виталий чувствовал себя заново родившимся.

— Кстати, о герцах. Илья говорит, что герц — это самая чувственная физическая единица измерения.

— Потому что "герц" — по-немецки "сердце"? — подумав, спросил майор.

— Нет, просто потому что это единица измерения колебаний. Большаков вообще предпочитает говорить "раз в секунду".

Борисов покрутил головой — трудно было понять, восхищается он большаковским юмором или осуждает его. Он склонился над котелком, попробовал варево и объявил, что уха готова. Ларькин снова полез в свой рюкзак, достал булькающую фляжку и, открыв ее, передал майору. Тот принюхался и буркнул:

— Ты в своем репертуаре.

— Так ведь за успех. Дело-то, как обычно, безнадежное.

***

Утром Виталия разбудил голос майора:

— Подъем, группа! Через сорок пять секунд всем стоять на месте построения!

— А что случилось? — капитан не сразу пришел в себя.

— Зарядка, водные процедуры, — невозмутимо сказал Борисов. —Да и вообще, жизнь продолжается.

— Мы же в командировке, —- застонал Виталий.

— Я всю жизнь в командировках. Что бы со мной было, если б я из-за этого перестал тренироваться? Привыкай, заместитель.

Вчера им стоило немалых трудов найти подходящее место для лагеря. Пришлось долго брести вдоль берега, обходя пойменные болотца и высыхающие озера, пока они не добрались до переправы. Бурная речка прорезала в этом месте скалу, вода с ревом протискивалась между огромными камнями, по которым можно было перепрыгнуть на тот берег.

На другом берегу им пришлось некоторое время пробираться вдоль обрыва. По весне вода поднималась здесь метров, наверное, на десять. Подмытый берег был срезан как ножом. "Геологи" шли, разглядывая обнажившиеся пласты известняка, глины, торчащие из земли корни деревьев. Наконец они добрались до удобной площадки. Здесь река делала поворот, а неподалеку в нее впадал, обрушиваясь по склону небольшим каскадом, чистый лесной ручеек. Лучшее место для стоянки трудно было представить.

Виталий сделал пробежку до ручья, умылся прозрачной, словно, хрустальной водой и окончательно проснулся. Служба есть служба, зарядка так зарядка. Они занимались каждый по своей системе, привлекая запахом пота недремлющих комаров. К счастью, этих шальных голодных тварей было немного, и нескольких мазков репеллента хватило, чтобы их отпугнуть.

Залюбовавшись, как Виталий наносит в воздух резкие, почти Незаметные от быстроты удары, майор сказал:

— Техника удара у тебя хорошая... А хочешь, покажу интересный захват?

Улыбаясь, Виталий приблизился к Борисову. Мелкий гравий, больше похожий на крупный песок, пружинил под ногами, как татами. Майор сложил руки за спиной.

— Предположим, руки у меня связаны. А ты берешь меня за воротник — поиздеваться хочешь, наслаждаешься моей беспомощностью.

— Вашей? —усмехнулся Ларькин.

— Ну, предположим, ты меня не знаешь. Или распаляешь себя, знаешь, есть такие. Помотать меня хочешь, как собака тряпку. Бери. Встряхни меня за шиворот.

Виталий взялся за воротник майорской гимнастерки: в полевых условиях Борисов использовал армейское "хэбэ" вместо кимоно. В ту же секунду майор юрко провернулся под его рукой, запутав ларькинскую кисть обмотавшимся вокруг нее воротником. Вернувшись в исходное положение, Борисов головой и ключицей, как клещами, зажал руку капитана и провел болевой прием, нажав на нее сверху вниз подбородком. Уходя от приема, Виталий упал на одно колено, свободная рука его заученным движением хлопнула по гравию, как по спортивному ковру. Тогда Борисов отпустил его предплечье, поправил рубашку и спросил:

— Ну как?

— Ничего, —отряхивая гравий, сказал Ларькин. — Кстати, насчет захватов. Помните, когда нам во второй раз удалось вытащить Большакова на тренировку? Как он умудряется выворачиваться из очень жестких захватов? Я ведь его обездвижил так, что трех таких можно было удержать. А он вырвался. И от Вас тоже, хоть Вы его и поймали потом.

— Да, есть такая восточная техника. Я сам не владею, но слыхал. А у него, наверное, природный дар. Он через свои мышцы — или как-то по-другому — посылает твоим рукам расслабляющий импульс. Поэтому тебе каждый раз кажется, что ты был не готов к его рывку. А рывок он делает неожиданно даже для себя самого.

— Очередной талант.

— А что с этого таланта? Реакция у него обычная, техника не ахти, силенка тоже... Дал ему разок — и все. Так что в бою этот его дар — просто своеобразная особенность. С таким талантом ему только баб насиловать.

Виталий фыркнул.

— Надо будет посоветовать.

— Ладно, продолжим.

Тренировку Борисов обычно заканчивал кувырками: стоя на одном колене на земле, делал взмах рукой, нырял под себя, отталкиваясь второй ногой, и приземлялся в том же положении, без прыжка и без потери высоты. Проделав по десятку кувырков с каждого колена, майор поднялся на ноги и завершил тренировку несколькими дыхательными упражнениями.

— Переходим к водным процедурам, —удовлетворенно проворчал он.

***

Перед завтраком Ларькин снова настроил локатор. Первые месяцы Ренат потратил много часов, обучая их всех вместе и каждого в отдельности умению пользоваться разнообразной спецтехникой. Прапорщику Ахмерову эти занятия не были в тягость: ему даже нравилось выступать в роли наставника по отношению к старшим по званию. Теперь уже каждый из грасовцев мог работать с локаторами и магнитометрами, делать спектральный анализ излучения светящегося объекта, фотографировать местность в видимых и невидимых лучах, измерять уровень радиоактивности и многое другое. Объяснял Ренат грамотно и понятно. С русским языком у него вообще проблем не было, если только дело не доходило до каких-то отвлеченных понятий, не связанных ни с техникой, ни с повседневным обиходом. Тут с прапорщиком случались казусы.

На этот раз в районе нужной частоты стрелки прибора дрогнули и заплясали, указывая интенсивность излучения. Ожил экран осциллографа. В динамике послышалось монотонное гудение, похожее на печальный вой. Вой продолжался несколько секунд, затем стих, возобновился, стих, возобновился... Один период состоял из трех сравнительно коротких пятисекундных гудков и одного десятисекундного, с перерывами на полторы-две секунды между сигналами. Изменялось излучение и по частоте — Звуки стихали, словно уплывая, и Виталию пришлось пару раз передвинуть верньер в сторону более коротких волн, потом ему это надоело, и он переключил локатор на автоматическую подстройку частоты. Подошедший майор некоторое время следил за цифрами, мелькавшими на электронном табло. Частота колебаний возросла до ста тридцати килогерц, а затем стала уменьшаться.

— Переменный по частоте, характерный сигнал, — произнес Борисов. — Да, это оно. Давай определим направление.

Он повозился с локатором и компасом, сказал вначале "юго-восток", а потом уточнил "юго-юго-восток", и по интенсивности излучения определил расстояние до его источника.

— Не так уж и далеко. Километров двадцать всего, — бодро объявил он. Ларькин представил себе эти Двадцать километров и промычал что-то неопределенное.

Борисов развернул карту, поколдовал над ней и ткнул циркулем:

— Вот здесь. Ручей тут какой-то протекает. Обидно, что безымянный. Уж больно у здешних ручьев названия экзотические. Впадает он в реку Хушмо. Ну, что, капитан, позавтракаем — и вперед?

К полудню грасовцы прошли больше половины пути. Прошли бы и ещё больше, но по дороге их занесло в разветвленное не обозначенное на карте болото.

Пришлось долго выбираться и обходить. Когда они вышли на возвышенность, Ларькин порадовался:

— Все равно хорошо, что это излучение не объявилось зимой.

— Да. Вряд ли при минус пятидесяти здесь уютней, — отозвался Борисов. Должно быть, неопознанные объекты тоже не выдерживают сибирских морозов.

Здесь участки леса чередовались с обширными пустынными равнинами и пологими каменистыми холмами. Борисов и Ларькин шли, огибая с юга кратер древнего вулкана, окруженный старыми разрушенными горами. Через час они вступили в лес — большие таежные деревья росли здесь редко, давая волю подлеску: березе, иве и кустарнику. Остановились, сверились с показаниями локатора. Заунывные сигналы продолжались.

— Ещё километров пять-шесть, — не слишком уверенно сказал майор.

Пройдя ещё немного, они спугнули лося. Вернее, сохатый сам нехотя уступил им дорогу: треща ветками, скрылся в зарослях. Офицеры молча продолжали путь и вскоре вышли на небольшую тропу, изначально проложенную, может быть, и животными, но впоследствии утоптанную, без сомнения, человеком.

— Люди, — с некоторым удивлением констатировал факт Борисов.

Деревья тут стояли старые, в основном сосны, но много было высоких берез. Пройдя с полкилометра по тропе — она отклонялась от нужного им направления всего градусов на пятнадцать влево и должна была вывести их к ручью, — грасовцы остановились передохнуть. Стояло полное безветрие. Тишину не нарушали даже насекомые.

— Хорошо-то как. Спокойные места, —сказал капитан, любуясь солнечными лучами, пронизывающими кроны деревьев.

Словно в ответ на его слова, раздался треск, и в десяти шагах от них рухнула старая, подгнившая от времени мертвая береза. Она переломилась чуть ниже середины, и уже в полете ее толстый ствол развалился на три больших куска, которые, громко бухая, один за другим попадали на землю. По тайге прошел гул, отозвался многократным эхом, и все вновь затихло. Фонтаном взметнулись с земли маленькие сухие ветки. Одна из них, вращаясь наподобие пропеллера, легонько стукнула Виталия по рукаву. Он оглянулся на майора.

— Веселенькие шутки у местных духов.

— Должно быть, предупреждение, —усмехнулся Борисов.

***

Тропинка, в самом деле, вывела их к ручью. Спустившись немного вдоль него вниз по течению, грасовцы обнаружили ещё более явные следы пребывания человека: на сильно размытом берегу несколько бревен, ржавую канистру, чуть дальше — воткнутую в землю лопату и водоструйную пушку, развернутую стволом в тайгу. Все говорило о близком присутствии человека, и вскоре офицеры нашли его. Человек сидел на деревянной скамейке у неказистой избушки, больше похожей на большой сарай, и грыз семечки. Лицо его было много дней не брито. Судя по одежде, он был сезонным рабочим. Впрочем, грасовцы уже и так догадались, что наткнулись на золотоискателей.

Если на крупных судоходных сибирских реках золото добывалось с помощью драг, просеивающих ил со всем его содержимым, то здесь, за порогами и перекатами мелких рек и ручьев, работали артели старателей. Работали часто по старинке, просеивая песок, как и сто лет назад. Одним из немногих нововведений стали водометы, которыми размывали почву близ ручьев в надежде найти побольше золотого песка и самородков.

Грасовцы были рады обнаружить этого старателя недалеко от места, где находился загадочный источник излучения. Все-таки лишняя пара глаз в безмолвной тайге. Старатель же, кажется, был им вовсе не рад, держался настороженно, на вопросы отвечал односложно, и разговор поначалу не клеился. Даже когда Ларькин пустил в ход заветную фляжку, результат оказался более чем скромным.

Нового знакомого звали Серегой, золото он добывал второй год. Вчера работа стала — как он объяснил, "насос накрылся". Товарищи его поехали в поселок Хрустальный за запчастями, а заодно и провиантом. Золота здесь мало, почти нет совсем. Неопознанных летающих объектов он не видел. Вообще, ничего необычного не видел и не слышал. Почему появившиеся из тайги геологи интересуются НЛО, Серега спрашивать не стал.

До места назначения оставался километр — полтора, и грасовцы решили не задерживаться. Они переправились через ручей и углубились в лес.

— Неразговорчивый юноша, —сказал Борисов, когда избушка старателей скрылась из виду.

— Какой-то он зашуганный. Даже спирт на него не действует, —отозвался Виталий, доставая локатор. — Может, здесь вообще весь народ такой? От природы.

Борисов ответил в том смысле, что насчет зашуганности черт его знает, а к спирту сибиряки, действительно, устойчивые. Про золотоискателя они почти сразу же забыли, потому что их ждал не очень приятный сюрприз: локатор больше не регистрировал никаких сигналов. Безуспешно они крутили рукоятки настройки и так же напрасно прочесывали равнодушную тайгу. Ничего интересного офицеры в тот день так и не нашли.

***

— Ну, пролетала какая-то хреновина. Вон там, южнее, покружилась и за деревьями скрылась. Больше ничего не видел.

— А чего ж не сказал-то в первый раз?

— Я вообще ничего не хотел говорить. Мало ли что... Но вы все равно не отцепитесь.

— Как она выглядела, эта хреновина?

— Круглая такая. Как диск. Ни шасси, ни окошечек — белая гладкая тарелка, и все.

— А диаметр? Хотя бы примерно?

— Ну, черт его знает, на каком расстоянии она летела. Ну, метров двадцать, ну, может, сорок.

— Но не со стадион размером?

— Ну-у, ты что... Как самолет примерно.

— Так значит, вон в той стороне?

— Ну.

Второй день они стояли лагерем возле Серегиной избушки. В домике старателей были свободные нары, но офицеры не напрашивались на ночлег, а золотоискатель не приглашал их. Поставили палатку на берегу ручья, стали ждать. Сигнал не возобновлялся, золотоискатели не возвращались, и Ларькин на досуге пытался разговорить бородатого старателя. Потребовались все его обаяние и вторая фляжка спирта из медицинских запасов, чтобы добиться результата. Размякший, наконец, Серега брякнул даже, что вначале опасался их, а теперь, мол, видит, что мужики они "нормальные".

— Мы-то нормальные, а вот ты какой-то зашуганный, —вопросительная интонация капитана приглашала бородача как-то отнестись к этому заявлению. Тот помрачнел, отвел взгляд и неопределенно начал было, оборвав себя на полуслове:

— Да будешь тут...

Роль битюга-вышибалы Виталию всегда хорошо удавалась, и он с агрессивным дружелюбием предложил: - — Может, обижает кто? Вломить кому-нибудь надо? Так ты скажи.

Золотоискатель только печально усмехнулся и ответил, что все в порядке, мол, если что, он сам справится. Больше на эту тему Ларькин от него ничего не добился. Когда он рассказал об этом Борисову, тот поинтересовался:

— А не спрашивал, в той стороне, южнее, нет каких-нибудь артелей — кто бы мог видеть этот объект?

— Про артели он ничего не сказал. Говорит, есть населенный пункт вроде хуторка. Маленькая деревня. Своего названия у нее нет, но расположена она в урочище Лосином, и ее называют по имени урочища.

-— Урочище... —тихо проворчал Борисов, разворачивая карту. — По одним названиям можно понять, эк же нас занесло. Фактория Муторай, избы Кулика, урочище Лосиное...

— Живут там три семьи эвенков. То ли, говорит, одна семья —они там все родственники. Короче, маленькое племя. У них там даже шаман есть. А на карте деревня не обозначена.

— Не обозначена, —подтвердил майор. —Все равно, чем тут прокисать, мы лучше туда сходим, поспрашиваем. Отправляемся завтра с утра. Если, конечно, сигнал не возобновится.

***

Деревня состояла из трех бревенчатых таежных избушек и одного настоящего чума. Возле этого национального жилища на земле играла маленькая скуластая девочка лет пяти-шести. Она и увидела путешественников первой: На ее зов из ближайшей избы вышел невысокий сморщенный старичок, одетый в теплую куртку с узорами, отороченную мехом. Седые длинные волосы его были собраны на затылке в модный пучок, перехваченный кожаным ремешком. Старик приветливо покивал грасовцам и, ничего не спрашивая, пригласил в дом:

-— Здравствуйте. Проходите. Гости —это хорошо.

Изба оказалась жилой только наполовину. Одна из двух комнат больше напоминала склад. Старик хранил здесь свои охотничьи и рыболовные снасти. Она же и служила гостиной. Во второй комнате, очевидно, он жил: в дверном проеме был виден покрытый ковром и шкурами деревянный топчан. Дружелюбный старик усадил их за стол, предварительно убрав с него пучки каких-то трав, и что-то крикнул по-эвенкийски девочке. Борисов представился сам, представил Виталия. Старик назвался Михайлой. Майор начал было рассказывать свою легенду про геологов, но Михайла вдруг перебил его, быстро проговорив:

— Хорошо, хорошо. Сейцас.

После чего он юркнул в соседнюю комнату, вернулся и вновь уселся за стол, надевая очки. Теперь он всем своим видом показывал, что готов слушать, и Борисов продолжил рассказ. Когда он закончил, старик, ласково улыбаясь, ответил:

— Хорошо, хорошо. Сейцас кушать будем.

У Борисова осталось ощущение, что Михайла так ничего и не понял из его рассказа. В избе появилась женщина, такая же скуластая, как девочка, и чем-то на нее похожая. Она принесла вяленое мясо, свежие лесные ягоды и ароматные лепешки. Все это стояло на старом поцарапанном алюминиевом подносе, но разложено было по шикарным тарелкам из китайского фарфора. Шустрый старик снова исчез в другой комнате и вернулся с водочной бутылкой, в которой колыхалась какая-то бурая настойка на травах. Виталий полез в свои закрома и достал заветную фляжку спирта — майор готов был поклясться, что это уже как минимум третья. Старик радостно заверил их, что и это тоже "оцень хорошо": Позже они убедились, что этот изуродованный звук "ч" никак не относится к национальному акценту, а просто его личный дефект речи.

С опаской пробуя вяленое мясо, Борисов спросил:

— А... Михайла... как Вас по отчеству?

— Отцество —как — отец?

— Да, как звали вашего отца?

— Потап, однако!

— Значит, Вы Михайла Потапович? — недоверчиво уточнил майор. —Хорошее имя.

— Хорошее, да, —закивал тот.

— Главное, легко запоминается, —сказал Ларькин.

От первой же стопки бурой жидкости Борисов мгновенно вспотел, а через полминуты вдруг почувствовал,; что от усталости после дневного перехода не осталось и следа. Он был готов идти ещё сколько угодно по камням и болотам. Да вот только куда?

— Михаила Потапович, —начал он, — кроме того, что мы геологи, мы ещё ищем такую летающую штуку...

Для наглядности он снял лепешки с круглого фарфорового блюда, накрыл им такое же по размерам блюдо с вяленым мясом и осмотрел свою модель критическим взглядом.

— Вот примерно так она выглядит. Только большая. Может, Вы её видели?

— Да, видели. Все видели, дочки видели, племянники видели, — Михайло Потапович обрадовал грасовцев и обрадовался сам, что может угодить гостям. Из его объяснений выходило, что НЛО, очень напоминающий борисовскую модель, позавчера пролетел на небольшой высоте между стоянкой золотоискателей и Лосиным урочищем. И не просто пролетел, а покружился, возможно, выбирая место посадки. Все сходилось с рассказом старателя Сереги. В конце ужина Борисов попросил разрешения остановиться здесь на ночлег. Старик сказал, что будет очень рад. В том, чтобы ставить палатку, по его словам, не было никакой необходимости. Места хватит, он живет в этой избе один и уступит им свою комнату. А сам поживет в чуме с детьми. Михайла Потапович был так настойчив в своем гостеприимстве, что приглашение пришлось принять.

Кроме топчана, в соседней комнате был ещё большой сундук. Застеленный ковром, он вполне мог служить кроватью, а роль одеял выполняли медвежьи шкуры. На стене рядом с гонконгской афишей Ванессы Мэй висела страшная косматая шаманская маска.

— Михайла, —то ли подействовал спирт, то ли старик все-таки победил воспитанного в строгости Борисова своим дружелюбием, но Юрий Николаевич сам не заметил, как они перешли на "ты". —Значит, ты шаман?

— Шаман, — подтвердил старик.

— И маской этой пользуешься?

— Мало. Когда целовеку совсем плохо, одолевают его харги, надо маску надевать. Костер разводить, в бубен бить, ехондирить —тогда можно харги испугать.

— Ехондирить?

— Плясать. Специальная пляска. Ритуал называется. В маске, однако, большая сила.

Что такое "харги", майор уже знал — так эвенки называли злых духов тайги. Он с иронией посмотрел на Ларькина.

— Так вы коллеги, оказывается. Может, поучишься ехондирить, пока есть возможность?

***

Грасовцы прожили в Лосином урочище три дня. В первый день они для очистки совести ходили на предполагаемое место посадки НЛО, час-другой побродили по тайге, ничего не нашли и вернулись. После этого Борисов большей частью беседовал со стариком, сидя с ним на шкурах в чуме, угощая Михайлу "Явой" и покуривая таежный самосад. Ларькин ходил на охоту с одним из племянников старого эвенка, Леней. Тот был года на три моложе капитана, но охотником оказался очень опытным. Эвенк обладал поразительно чутким слухом и умением различать следы животных даже летом: по примятому мху, надломленным травинкам и другим одному ему известным приметам. Леней, судя по дате рождения, его назвали в честь Брежнева.

Локатор офицеры включали по три — четыре раза в день, но сигналы не возобновлялись. Грасовцев это не особенно расстраивало. Народ в Лосином урочище жил приветливый. Виталию охота представлялась более осмысленным занятием, чем бестолковая погоня за летающими тарелочками. А майор неожиданно для себя погрузился в свою родную стихию. Таежных сказаний и легенд Михайла знал множество и пересказывал их с удовольствием, так что Борисов уже стал чувствовать себя студентом истфака в этнографической экспедиции.

— Почему вы живете и в избах, и в чуме? — спросил Борисов у старого шамана на второй день.

Оказалось, избы эти построили очень давно ученые, которые жили здесь в длительной экспедиции, а потом уехали и больше не возвращались. Михайла с семьей здесь поселился, потому что он привык жить в избе. У него даже был когда-то свой дом в поселке Ванавара, ещё в те времена, когда правительство пыталось заставить все народы СССР жить оседлой жизнью. Но в поселке Михайле не понравилось, и он вернулся в тайгу, живет здесь почти так, как жили предки. Да и чум- поставил для того, чтобы и дети, и внуки не забывали эвенкийских традиций и образа жизни. Он думает, что вовсе не обязательно так жить, как жили их прадеды, однако, пусть помнят. Юрий Николаевич, как бывший историк, не мог не согласиться со стариком.

Поговорив о богатстве таежного края, Борисов наудачу закинул удочку насчет золотоискателей, посетовав на угрюмость и неразговорчивость бородатого Сереги. Михайла Потапович повозился с трубкой, поразмышлял, словно решал про себя, стоит ли говорить —и, видимо, решил, что стоит.

— Я понимаю, поцему он боится. Они там все боятся, Юрий, и никогда тебе не скажут. Я скажу. Во-первых, бумага. Они говорят, цто у них есть разрешение мыть песок. Не знаю, может быть, и есть, но только как они ее полуцили? Уценые говорили: нельзя здесь природу портить.

— Заповедник?

— Не знаю, уценые говорили, цто нельзя. Но они боятся не только поэтому. Они золотой песок не столько себе берут, сколько отдают злым людям. Как это русские говорят: пришельцы?

— Ну-ка, ну-ка, я как раз очень интересуюсь пришельцами.

— Пришельцы с далеких гор, Вы нацываете их цецены.

Старик так переврал знакомое слово, прозвучавшее для майора в этой обстановке неожиданно, что Борисов даже не сразу догадался.

— Чеченцы?

— Да, цеценцы.

— Они делятся золотом с чеченцами?

— Да, — подтвердил старик. — Те запретили им говорить, и рабоцие тебе никогда не скажут.

— Ещё бы... Теперь я понимаю. А ты откуда знаешь?

— Мы много знаем. Много видим, много слышим. Вы, когда в тайгу попадаете, как в темном погребе после яркого света, ницего не видите. И думаете, цто все; так. Нет. Мы здесь давно живем, любой шум далеко слышим.

— А что же власти, милиция?

— Не знаю, Юрий. Я не власти. По-моему, власти знают, даже больше меня знают. Власти тоже золотой песок любят, как ты думаешь?

— Может быть, —согласился Борисов, решив про себя посоветоваться с Ларькиным. Тот все-таки раньше работал в Отделе по борьбе с организованной преступностью.

Поздно вечером вернулся Ларькин. Выслушав майора, он подтвердил:

— Действительно, большинство артелей, работающих на мелких реках, находятся под контролем чеченской мафии. Я об этом слышал. Драги на судоходных реках —те работают на... скажем так, на более крупных бандитов. Так что власти в курсе. И мы тоже.

— Надо же что-то делать.

— Наверное, руководство держит это на контроле. Может, собирает информацию. Рано или поздно предпримет что-нибудь.

Борисов привычно произнес несколько ритуальных слов по адресу руководства.

Разговор происходил в комнате старика. Ларькин сидел на сундуке возле книжной полки и листал книгу о траволечении. Юрий Николаевич никак не ожидал встретить здесь такую библиотеку, хотя по городским меркам книг у Михайлы Потаповича было не очень много. Томов пятьсот. Вместе с книгами на русском языке на полках стояли китайские и английские издания. Если судить по библиотеке, шаман был образованным человеком с широким кругом интересов. Выбирая себе что-нибудь почитать на сон грядущий, Борисов наткнулся на знакомую монографию о Тунгусском метеорите издательства Томского университета и решил на следующий день поговорить со стариком на эту тему.

***

В комнату, скупо обставленную непритязательной мебелью, входят двое. Один помоложе, с усами и короткой бородкой на восточный манер, другой постарше. Оба одеты в штатское, но в манерах у пожилого чувствуется многолетняя военная выправка. Он приглашает молодого присесть за стол, достает из выдвижного ящика небольшой японский магнитофон.

— Информация нужна срочно, так что сейчас мы прослушаем эту запись, и Вы мне ее переведете устно, а потом уже напишете стенограмму; Хорошо?

— Понятно.

— Это запись междугородного разговора. Беседующих двое, называйте их для простоты: первый и второй. Давайте, я сразу Вам скажу, что тот, кто начинает разговор, первый, находится в подчиненном положении. Так нам с вами будет проще понимать, о ком речь. Ну, а остальное —ненужные подробности. Готовы?

— Да.

— Тогда включаем. Вот здесь кнопка "пауза", пользуйтесь ею, если Вам нужно будет остановить запись.

Военный нажимает клавишу магнитофона, слышится чеченская речь. Молодой человек начинает говорить:

— Здоровается, желает счастья и благополучия во всех делах.

Второй отвечает, что на все воля аллаха. Спрашивает, всё ли благополучно у первого.

Первый говорит, что аллах милостив, больших проблем нет. Но были небольшие, совсем маленькие неприятности.

Второй спрашивает, в чем проблема.

Первый говорит, что их две, но с одной он справится сам. Шерсти настригли в этом месяце мало, техника часто ломалась. Но то, что полагается, он непременно сдаст. Придется себя немного постричь, доложить своей.

Переводчик нажимает кнопку, останавливая запись, и добавляет:

— Это, видимо, юмор. Он говорит с грустной такой иронией в голосе. Но то ли подобный юмор в их среде достаточно бородат, то ли это условный язык, и речь идет вовсе не о шерсти. Во всяком случае, они не смеются. Да, впрочем, Вы бы это слышали.

— Так, хорошо, —военный от комментариев воздерживается, и молодой человек отпускает кнопку паузы.

— Второй спрашивает, отремонтирована ли техника.

Первый отвечает, что все уже починили, работают.

Второй напоминает, что была ещё одна проблема.

Первый говорит, что так и есть, и ему нужен совет.

(Поощрительное понукание второго собеседника молодой человек оставляет без перевода: и так все ясно из интонаций.)

В округе завелись чужие псы.

Что за псы, недоумевает второй.

Первый, слышите, как отчетливо сказал: вокруг наших баранов вертятся два чужих пса. Они объясняют свое присутствие какой-то чепухой — ну, тут явно не о собаках речь — ищут то ли камни, то ли тарелки. А псы подозрительные, судя по всему, из Москвы. Очень подозрительные псы, настойчиво повторяет он. Первый просит совета у второго или разрешения. Спрашивает, может ли он сам что-то предпринять.

Второй интересуется, может ли некий Сыркун — я этого слова не знаю, кличка, наверное, — аккуратно выяснить, кто они такие на самом деле.

Первый жалуется, что потому как раз и сомневается. Говорит, Вы же знаете, как работает Сыркун. Он осторожно работать не умеет. Если надо, первый, конечно, скажет ему, просто хотел посоветоваться.

Второй говорит: пожалуй, ты прав. Я наведу здесь справки, попробую сам все выяснить, а ты пока ничего не предпринимай. Я тебе сам позже позвоню.

Первый благодарит и просит прощения за беспокойство.

Второй отвечает, что все в порядке, молодец, что сообщил.

Первый желает второму благословения аллаха во всех его делах.

Второй говорит: "Пусть аллах благословит нас всех".

Переводчик замолкает, продолжая по инерции прислушиваться. Военный протягивает руку и выключает; магнитофон:

— Это все, спасибо. Очень хорошо. Я Вас оставлю тут, напишите стенограмму перевода, ладно? Сколько Вам нужно времени? За полчаса управитесь?

— Конечно. Они ведь уложились в три минуты, — улыбается молодой человек.

***

— Потапыч, что ты думаешь об этом метеорите?

Старик пожал плечами.

- — Я не думаю о нем. Зацем? Это давно было. Дело прошлое, с тех пор уже новая тайга выросла. Земля раны залецила, и мне об этом думать не надо.

Они сидели в чуме на шкурах за чашкой чая, настоянного на таёжных травах. Неподалеку от них копошилась любимица старика: пятилетняя Танчеук.

— А ты что-нибудь знаешь о нем? Что это было, по-твоему?

— Камень с неба упал. Так в книгах написано.

— И это все, что ты знаешь? —упорствовал Борисов. — Никаких легенд не сохранилось об этом происшествии? Ничего старики не рассказывали? Событие- то какое, народ должен был запомнить, а ты вроде бы как хранитель памяти народной. А?

Михайла Потапович смущенно поправил очки, усмехнулся, словно в ответ на какие-то свои собственные мысли. Похоже было, что майор затронул какую-то тему, которая вызывает у самого шамана сомнения. Но ему, кажется, было что сказать.

— Да какая там легенда... Так, скорее сказка. Несерьёзно это все. Ты уценый целовек, смеяться будешь.

— Да какой я учёный, —в тон старику ответил майор. —Давай, выкладывай.

— Амака, расскажи сказку, —поддержала Борисова малышка, подвигаясь поближе к дедушке.

Михайла Потапович с улыбкой посмотрел в её сторону, помолчал, вспоминая, а затем, обращаясь преимущественно к Танчеук, рассказал историю, которую можно было бы назвать

СКАЗ О ЧЕЛОВЕКЕ–КАМНЕ, ПРИШЕДШЕМ С НЕБА

Велика тайга, а Земля больше тайги. Очень велика Земля, но небо больше Земли. Много места на небе, и там живут существа размером гораздо больше человека, больше медведя, больше самого большого земного зверя. Раньше об этом не знали. Узнали только тогда, когда спустился с неба в тайгу Человек-Камень.

Он спустился на ту Землю, где жили люди Иллель, в тех местах, куда никогда не заходили даже самые смелые из народа Люча, появившиеся в тайге с той стороны, где заходит солнце. Только люди Иллель вначале знали о появлении Человека-Камня.

Они жили в тайге столько, сколько живет сама тайга. Так было всегда. Была тайга. В ней жили белка Карамон, лисица Хуллаки и птица Кукша. Жил и народ Иллель, охотился, пас оленей и шил одежды из шкур. Много зверя в тайге: лисица и горностай, соболь и росомаха, белка и колонок, всем хватит. И когда с запада пришли люди Люча и стали охотиться и торговать, хватало и им.

Но вот однажды появился в этих местах Человек–Камень, огромный и тяжелый, как гора. Никто не видел, откуда он пришел, никто не видел его дом. Только один мудрый человек по имени Сын Тайги знал все, и так было всегда. Потому что Сын Тайги жил здесь столько, сколько живет сама тайга и сколько живут здесь белка Карамон, лисица Хуллаки и люди Иллель. И Сын Тайги знал все. Он видел, что Человек-Камень приплыл в невидимой лодке прямо с неба. Он видел, что Человек-Камень построил себе невидимый дом в жерле старой погасшей огненной горы. Тайно поселился в тайге огромный и могучий Человек-Камень. Никто не видел его жилище, только мудрый Сын Тайги смог его разглядеть.

Велик был Человек-Камень, ростом с самую высокую сосну, тяжелый, как гора, неуязвимый и сильный, как богатырь Селентур. Ноги у него были, как дома, глаза и ноздри, как пещеры. Но кроме того, был он хитрый и лживый, как змей Кулин. Не хотел он раньше времени говорить людям Иллель, для чего он спустился с неба.

Гостеприимно встретили Человека-Камня люди Иллель. Не знали они, что он таит недобрые замыслы. Много пушного зверя в тайге, много лосей и медведей, мехов и мяса хватит на всех.

Но не нужны были Человеку-Камню шкуры зверей, чтобы согреться, потому что он был холоден, как снег, и телом, и сердцем. Не нужны были ему ни ягоды, ни мясо, потому что он никогда не ел человеческую пищу. А нужны ему были камни, блестящие и прозрачные, как вода в таежном ручье, но сверкающие на солнце всеми цветами радуги. Они были нужны ему, как оленю нужна соль, в них он находил силу и становился все могущественней.

Человек-Камень позвал к себе людей Иллель и попросил найти ему такие камни в земле. А когда люди Иллель нашли такие камни, он стал сильнее и задумал захватить всю Землю, уничтожить тайгу, вырыть из нее все прозрачные камешки и стать непобедимым. Самым могущественным на Земле и на небе хотел стать Человек-Камень. Без этого он не мог радоваться сиянию звезд, и давила на его холодное сердце лютая тоска. Он был так могуч, что даже тоска была его оружием. Когда он печалился, люди на несколько верст вокруг падали замертво, и никто не мог понять, отчего они умерли. Вот до чего могуч был Человек-Камень.

Хитростью и силой захватил бы он землю и небо, потому что никто не мог с ним соперничать. Но знал о его замыслах Сын Тайги, великий шаман, который живет в пещере вдали от человеческих глаз. Сын Тайги разгадал самую большую тайну Человека-Камня: его можно убить только, если одновременно разрушить невидимый дом и невидимую небесную лодку. Но ни дом, ни лодку не под силу было разбить никому из людей Иллель.

Тогда Сын Тайги позвал великих и страшных огненных Харги и напустил их на дом Человека-Камня. А перед этим он позвал человека Люча, у которого было: большое ружье, чтобы тот выстрелил в небесную лодку и разбил ее. В одно мгновение выстрелил в лодку Люча и напали на невидимый дом Огненные Харги. Великий Гром раздался над тайгой, и вспыхнул лесной пожар, и страшная буря повалила деревья. Неуязвимый и жестокий Человек-Камень исчез, превратившись в пыль. Великая мудрость Сына Тайги победила великую силу Человека-Камня.

С тех пор прошло много лет, на месте пожара поднялась новая тайга, а в тайге живут белка Карамон, лисица Хуллаки и птица Кукша. Живет здесь и народ Иллель, и народ Люча. И так будет всегда.

***

Временами старик переходил на эвенкский, словно рассказывал только для девочки, но потом каждый раза спохватывался и переводил сказанное Борисову. Закончив сказ, выколотил погасшую трубку и достал расшитый узорами кисет. Майор некоторое время молчал!

— Занятная история. Так значит, Сыну Тайги помог - русский?

— Так говорят.

Одно дело, думал Юрий Николаевич, если эта история — мифологизированный пересказ реальных событий. На нее можно было бы опереться, искать в ней подтверждения своим догадкам, строить новые предположения. Другое дело, если описываемое есть вымысел, плод воображения автора. Тогда указания на реальные факты являются лишь каменными вкраплениями правды в ледяном теле кометоида. Тогда все это — пшик. А откуда в легенде эти факты? Из монографии. Не сам ли Михайла Потапович их оттуда почерпнул, чтобы сдобрить ими свою сказку? Красиво смотрится лапша на ушах заезжего майора? Вот сраму-то будет.

— Не так уж часто соседи говорят о русских хорошее.

— Однако от самого народа зависит, что он хоцет о себе услышать.

— Неплохо сказано. Михайла Потапович, давно ты придумал эту историю или только что?

Шаман удивленно посмотрел на Борисова.

— Не я придумал эту сказку. Мне ее мой отец рассказал, когда я совсем маленький был.

— А кто был твой отец? Чем занимался?

— Шаманил!

— Ах, да, конечно. Ехондирил. А ему кто рассказал?

— Ему его отец рассказал, мой дед.

— А деду кто?

— Вот это не знаю. Может, дед сам и придумал эту сказку. Когда камень упал, отец совсем маленький был, не помнит ницего Он о камне только эту сказку знал. Отец книг мало цитал, он грамоте в тридцать лет выуцился.

Майор подумал, что если ещё раз усомнится в том, что история не придумана Михайлой, а услышана им от отца, то старик, чего доброго, обидится.

— Так значит, русский сбил небесную лодку. А харги сожгли дом Человека-Камня?

— Так.

— А Сын Тайги придумал, как его победить?

— Сын Тайги узнал его секрет и показал русскому лодку. А харгам показал невидимый дом.

— Про русского я могу понять. Геополитические интересы и все такое. Договорились, в общем. А почему харги послушались Сына Тайги?

— Он великий шаман. Кроме того, Огненные Харги не хотели, чтобы Целовек-Камень стал слишком сильным. Они не хотели слушаться Целовека-Камня.

— Вот это я понимаю. Тут логика есть. Здоровый; коллектив, эдакий кулинник, говоря по-вашему. Люча тоже, наверняка, не бесплатно из ружья выстрелил.

— Юрий, да ты смеешься надо мной?

— Нет, пожалуй, над собой смеюсь. Хорошая сказка. Спасибо, Потапыч, потешил.

Борисов почему-то постеснялся пересказывать Виталию сказ о Человеке-Камне. Хотя это помогло бы скоротать вечер. К ночи разыгралась непогода, ветер шумел в верхушках сосен, шел дождь. Майор с угрюмой уверенностью подумал, что именно завтра по великому Закону Мерзости (он же Закон Стервозности или Закон Подлости) паскудный сигнал возобновится. Нужно будет месить грязь, которой и в хорошую-то погоду здесь хватает. Но не на каждом же шагу.

Именно так и случилось: утром локатор при обычной проверочной процедуре ожил и знакомо заныл. Сделав расчеты, майор вновь произнес ритуальную фразу, да с таким чувством, что Виталий обеспокоенно спросил, в чем дело. Перед тем, как ответить, Борисов ещё раз выругался.

— Шестьдесят километров на северо-северо-запад. Это издевательство какое-то.

Узнав, что они собираются уходить, Михайла Потапович посоветовал им подождать буквально несколько часов: просохнет быстро, больше дождя долго не будет, зачем напрасно мучить себя.

— В самом деле, зачем? — спросил майор, и они задержались до обеда.

Борисов все ещё вспоминал сказку шамана. Его удивила собственная вчерашняя реакция: обычно он не был таким впечатлительным. Втереть очки ему было трудно, а тут вдруг захотелось поверить. Эврика, мол. Нашел старинный тунгусский эпос. Даже постеснялся Ларькину пересказывать. Именно потому, что сам в глубине души захотел поверить, но чувствовал, как глупо и смешно прозвучит эта сказка в его исполнении. Не захотел убивать романтику. Да что с ним такое, в самом деле? Что его зацепило в этой истории?

Поразмышляв, он пришел к выводу, что всему виной, должно быть, его собственная догадка — или загадка — о тунгусских космических алмазах. Задав себе вопрос в Москве, он неожиданно получил на него вполне фантастический ответ. То есть такой ответ, который оправдывал существование Группы по Расследованию Аномальных Ситуаций. Не потому ли он так уцепился за эту версию о пришельцах? Да, он изучил достаточно много материалов, убедительно доказывающих необходимость таких исследований. Но в глубине майорской души до сих пор жил какой-то стыд, словно он занимался несерьезным делом, какой-то детской чепухой.

Сидеть на крыльце, слушать пение птиц и предаваться такому самокопанию было не более, но и не менее увлекательно, чем гоняться за дурацким источником длинных волн, которому вздумалось шастать по тайге. Его размышления прервал старик, который вышел из| чума, приблизился и сел рядом. Некоторое время шаман и майор по заведенной уже между ними традиции молча курили.

— Ты что-то спросить желаешь, Юрий. Ты спроси, — наконец сказал Михайла Потапович.

-— Мне очень хотелось бы знать, есть ли в твоей истории какая-то часть правды. Что из нее было на самом деле, что осталось сейчас. Есть ли что-нибудь такое, чтобы я мог увидеть и убедиться, что у твоей сказки есть какие-то корни? Я понятно говорю?

— Понятно, — кивнул старик.

— То есть, конечно, я понимаю, что взрыв был, космическая каменная пыль в торфе сохранилась — но это мог быть и кометоид. Алмазные вкрапления даже есть. Что-нибудь ещё осталось?

— Вообще-то следов много. Ты об этом знаешь. Но следы, как ты говоришь, ведут мысли в разные стороны.

— Вот именно. Что-то ещё есть в тайге, что бы я мог увидеть и доказать, что ты не сам придумал эту сказку?

— Есть, —спокойно сказал старый шаман.

— Что?

— Есть Сын Тайги.

Майор удивленно посмотрел на Михайлу Потаповича. Он ожидал чего угодно, но не этого.

— Погоди, ты хочешь сказать, что этот мифический персонаж... — Борисов оборвал себя. Он испытывал такое же чувство, как если бы ему сказали, что тут рядом, по соседству, живет Баба Яга. С другой стороны, ведь сам напросился. Кой черт тебя дернул за язык? Повернись, избушка, к лесу задом, ко мне передом... А избушка возьми, да и повернись...

— Потапыч, мы ведь говорим о событиях самого начала века, — майор произнес это так, словно сам в это не верил. —Ты ведь родился в тысяча девятьсот тридцатом?

— Приблизительно, — кивнул шаман. —Тогда паспортов не выдавали, рождение не сразу записывали.

— А Сын Тайги был уже в тысяча девятьсот восьмом мудрым шаманом? Сколько же ему лет было тогда? И сколько должно быть сейчас?

— Я же говорю, —засмеялся вдруг старик, — оцень мудрый шаман.

— Так. Допустим. И его можно увидеть?

— Пока не знаю, —Михайла Потапович размышлял, словно высчитывая что-то про себя. — Послезавтра буду знать. Надо спросить его самого, захоцет ли он, чтобы вы его видели. Без разрешения его видеть нельзя.

— Понятно. Но мы же сегодня уходим.

— Когда буду знать, я за вами Лёню пришлю. Если только можно будет вам к Сыну Тайги пойти. Вы идете летающую тарелку искать? Идите... Я всё узнаю и племяннику скажу. Придет Лёня — знацит, можно идти. Он доведет вас до иргиса... До тропы Кулика, а там я Вас встрецю и дальше поведу. Потому цто где живет Сын Тайги, даже Лене нельзя знать.

"Уровень секретности прямо как у нас.", — мысленно усмехнулся майор.

— А если Лёня не придет, знацит нельзя вам туда идти, —развел руками Михайла Потапович.

—- Я сам не знаю, где я буду послезавтра. Как же Лёня нас найдет? — недоверчиво спросил Борисов.

— Он найдет, —уверенно сказал старик.

На том и порешили. К обеду иргис, как называли эвенки тропу, просох, и "геологи", попрощавшись с гостеприимными хозяевами, отправились обратно.

"Всё это хорошо", — думал Борисов, с удовольствием вдыхая настоянный на запахе хвои воздух. "Всё это хорошо: "Горец", Кащей Бессмертный, завещание Макропулоса и тэпэ. Пока нечто подобное не обнаруживается рядом с тобой. Словно шёл-шёл вот так, лесной тропой, и кусты закрывали от тебя все, что творится вокруг. А шагнул вот так, в сторону, а там в зарослях... ну пусть не Баба Яга, а, скажем, для разнообразия, Соловей-разбойник. Становится не по себе, но есть ли смысл шарахаться обратно и делать вид, что ничего не произошло? А потом всю жизнь уверять себя, как тот бедолага белогвардеец из "Неуловимых мстителей": "Бряхня!" Наверное, есть смысл разобраться все-таки, что за Соловей. Может, просто чучело. Шутка чья-нибудь.

До поселения золотоискателей они добрались только на следующий день. Теперь старателей было уже пятеро. Действительно, не один Серёга, все эти мужики были к общению не расположены. Зная причину, офицеры смотрели на них теперь несколько иными глазами и разговаривали по-другому. Долго задерживаться они здесь не стали, выбрались на знакомую тропу и пошли дальше на север. К вечеру они уже дошли до того места, где несколько дней назад высадились с вертолета. Заночевали на прежнем месте у реки.

***

В целом, Борисов достаточно хорошо владел собой! как и полагается офицеру госбезопасности. Невозможно было, например, по лицу определить его настроение, когда он этого не хотел. Голос также оставался ровным и спокойным. Но люди, знавшие его длительное время, отмечали один верный признак, указывавший на то, что майор пребывает в дурном расположении духа. Раздражаясь, Борисов начинал незаметно для себя тихонько посапывать, добавляя себе сходства с тем животным, по названию которого ему была дана служебная кличка.

Поэтому Ларькин даже мысли не допускал, что майор способен запыхаться от долгой ходьбы с рюкзаком по звериным тропкам, а порой и через заросли. Дыхалка у Борисова была отменной. Поэтому, услышав впереди знакомое "пхх-пхх-пхх", Виталий сразу догадался о его причине. Сегодня Юрий Николаевич был в настроении номер два. Да он этого особенно и не скрывал. Судя по тому, как обложил по матушке докучливого слепня.

Ларькина часто веселило это чисто армейское сочетание в Борисове внутренней дисциплины и невоздержанности в крепких выражениях. Самым забавным было, пожалуй, то, как сквозь эту смесь пробивались остатки знаменитой и неистребимой питерской культуры обращения — Борисов вырос и воспитывался в Ленинграде. Но войны наложили свой жесткий отпечаток на его характер.

Здесь, среди дикой природы, Борисов был больше на месте, чем в своем прокуренном кабинете. Хотя в тайге он бывал не часто, последний раз, по его словам, лет пятнадцать назад. Командировки его в основном проходили в горах да джунглях. Что-то звериное, близкое к природе, просыпалось в нем и ощущалось в каждом движении. Да и Виталий чувствовал себя здесь гораздо свободнее: человеческое общество с его рамками и условностями осталось где-то далеко. Они были уместны здесь, два сильных и ловких двуногих хищника, вполне гармонировали с агрессивно настроенной окружающей средой.

Не будите во мне зверя, особенно зайца, как любит говорить Илюша Большаков. А кстати...

—- Юрий Николаевич; знаете, Ренатика недавно угораздило спросить Большакова, что такое демографический взрыв.

— И что ответил Илья? — отозвался майор. — Сказал, что это, когда использованный презерватив доливают водой, перевязывают ниткой и бросают с балкона.

— По-моему, он сексуальный маньяк, ваш Большаков, — сказал Борисов. —Как твое мнение, доктор?

— Да нет, уж не настолько... — засмеялся капитан.

— Ах да, я и забыл. Вы с Ренатом не лучше, мрачно подвел итог майор.

Однако от Ларькина не укрылось, что, сопеть он всё-таки перестал. Сразу после упоминания о своем "любимом чаде". Они прошли ещё немного. Раздраженное пыхтение не возобновлялось. Развлек, усмехнулся про себя Виталий.

...Борисова бесило их глупое задание. Впрочем, его и раньше часто выводили из себя приказы руководства. Настолько часто, что он в таких случаях вспоминал анекдот про девушку, которая, познакомившись й расставшись с тремя подряд уж слишком лопоухими по ее мнению, женихами, начала думать: "А может, со мной самой что-нибудь не так?"

Терпение, говорил себе майор, в каждом задании есть свой скрытый смысл. Вот кто бы тебе в Москва рассказал сказку о Человеке-Камне? Но какой же все-таки маразм: пешком бегать по тайге за летающей тарелочкой...

Человек-Камень... Поэтический образ, не больше. Если не принимать всерьез обещание Потапыча вскорости прислать за ними Лёню. Лёня, конечно, не придет. Сын Тайги просто "не захочет" с ними встретиться. Вот и сказочке конец, а кто слушал – весь в лапше. Единственная деталь, которая во всей этой фактуре меня цепляет, это алмазы. Это единственный "факт"... Шалун Илья так любит энергично произносить это слово с английским акцентом — и сегодня я его вполне понимаю. Сам ли шаман эту историю выдумал, начитавшись научной литературы, или действительно слышал от отца? Углеродно-алмазные вкрапления без микроскопа никакой эвенк не мог разглядеть. Если Михайла свой сказ услышал — тогда... Тогда, пожалуй, придется поверить и в Сына Тайги, и в Человека-Камня. Но остается совершенно непонятным, при чем тут летающая тарелка.

На пологих, изъеденных временем склонах древнего вулканического кратера росли сосны и лиственницы. В некоторых местах от действия подземных вод образовались глубокие провалы, наполовину засыпанные обрушившейся породой. Но деревья и оттуда тянули свои верхушки вверх, к солнцу.

Шли осторожно: засмотревшись, можно было оступиться и кубарем отправиться на дно ямины. Миновав небезопасное, но очень живописное место, Борисов и Ларькин остановились на ночлег на склоне пологого холма, не очень далеко от знакомой реки. Палатку они поставили на полянке, с двух сторон от которой стояли высокие кедры и сосны. Чуть подальше за деревьями почти весь склон был покрыт малиной и красной смородиной. С другой стороны начинались прибрежные заросли ивы.

Наутро они обнаружили, что сигналы больше не поступают. Бестолковая беготня начала действовать им на нервы. Продолжать ли движение ещё двадцать километров в прежнем направлении или учесть опыт, остаться здесь и подождать, пока забибикает где-нибудь в другой стороне? Разумнее показалось ждать, и грасовцы остались на месте. Даже палатку не стали переносить ближе к реке. За водой ходить было далековато да уж больно полянка попалась симпатичная. В два стороны, не загороженные деревьями, открывался неплохой обзор: на вершину холма и на тайгу.

На обед Виталий подстрелил дикого гуся, и полдень прошел в приятных хлопотах. Погода оставалась неплохой, в июле тут все-таки можно прожить и в палатке. Если бы ещё удалось забыть о делах и обязанностях, представить, что ты в отпуске. Ларькин так и предлагал сделать. Агитировал даже плюнуть на всё, отклониться от прежнего маршрута и махнуть на одно озерцо. Он где-то вычитал, что там водятся лебеди, и предлагая проверить. Но майор никуда не хотел идти.

Следующий день был неудачным. Дичи, достойной внимания с гастрономической точки зрения, не попалось. Рыбы на уху они наловили, но мелкой, только для запаха. Вообще, они угробили уйму времени в попытках раздобыть себе пищу. Обед получился поздним, есть в этот раз пришлось в основном концентраты. Майор немного поспал после обеда. Ближе к вечеру – было ещё не темно — они сидели у костра, жгли его просто так, для тепла и дыма.

— Интересно, когда и чем эта командировка закончится? —вполголоса, словно обращаясь к самому себя спросил Ларькин.

— Голодной смертью, — сострил Юрий Николаевич.

— Нет, только не этим. Это я Вам обещаю.

— Тогда мы будем бродить здесь, пока начальство не решит отправить нас в другую командировку, — сказал Борисов, подбросив в костер сухие сосновые веточки. Остатки высохшей хвои вспыхивали, как порох.

— Думаете, мы так никогда и не наткнемся на этот источник? Хотя бы случайно?

— Случайно — может быть, — серьезно ответил майор.

Некоторое время они сидели молча. Слышно было только потрескивание костра и доносившийся снизу шум реки. В малиннике за склоном холма затрещала какая-то птица. Ларькин, направившийся было к палатке, остановился и переглянулся с Борисовым. Пронзительное верещание повторилось.

— Сюда идут. Несколько человек. Или медвежье семейство, —уверенно сказал капитан.

— Спокойно. Если люди —я на виду, а ты прикрывай. Держись в сторонке и вообще... посматривай.

Виталий направился в сторону малинника. Зайдя за ближайшее дерево, он остановился и осмотрел местность. Шумная птица из малинника вспорхнула на вершину сосны, у которой стоял Ларькин, а потом, плавно снижаясь, подалась куда-то в тайгу. В ту же минуту на вершине холма показались четыре человека. Затем пятый. Виталий отошел ещё немного в сторону, а для того чтобы этот маневр, открывший ему ещё небольшую часть склона, выглядел мотивированным, не придумал ничего лучшего, как начать собирать сушняк. В любом случае, надо было производить впечатление беспечных, ничего не подозревающих геологов. Набрав веточек, он постоял, глядя на приближающихся людей, и вскоре увидел за холмом шестого. Тот медленно брел за своими товарищами. То ли отстал, то ли хотел остаться незамеченным, но понял, что ему это не удалось. Дольше оставаться тут; было глупо, и Ларькин вернулся к костру.

Приближавшиеся к ним люди были одеты не слишком разнообразно — четверо в суровых штормовках: походили на охотников, двое были в спортивных непромокаемых куртках. Видно было даже издалека, что пятеро из них, в том числе два "спортсмена" —кавказцы! Скорее всего, чеченцы. Один, очевидно, был местным- жителем. Заплечные мешки у них были небольшие! Судя по всему, эта компания собиралась в тайгу ненадолго и большую часть пути проделала не пешком, а на. каком-то транспорте.

Один из кавказцев был крупным, большеголовым, равномерно заросшим щетиной от головы до шеи — только небольшой участок лица вокруг глаз был свободен от растительности. У остальных лица были скорее худые, хотя их тоже нельзя было назвать доходягами! Местный — крупный парень с тупым выражением лица —единственный из всех нес свой "моссберг" в руке. У остальных охотничьи ружья были за плечами. Вооружены были все. Пятеро приближались неторопливыми, крадущимися шагами, шестой, невысокий чеченец, семенил позади, время от времени быстрым взглядом осматривая окрестности.

Незнакомцы подошли к костру и головастый — очевидно, вожак— сказал:

— Греемся?

Он произнес это с напором, даже с наездом. Слово прозвучало так, будто Борисов и Ларькин были виноваты в том, что сидят у костра.

— Ну, — по-сибирски, коротко ответил Борисов.; Вглядываясь в людей, которые, подходя, по одному замедляли шаг и останавливались, он чуть подвинулся, словно давал им побольше места у костра. На самом деле он проверял, не затекли ли ноги от сидения на корточках. Вдобавок он при этом чуть повернулся влево, чтобы держать их всех в поле зрения. С другой стороны такими же маневрами пришлось заниматься Ларькину, которому двое чеченцев попытались как бы невзначай зайти за спину. Виталий подбросил в костер веточку, чуть шагнул назад и встал лицом прямо к одному из них, боковым зрением отслеживая второго.

Тот, к которому он находился лицом, как и вожак, носил бородку, но она была не такой аккуратной, росла редко и совсем не производила впечатления. Длинная физиономия его напоминала козлиную морду. Крайний правый, который якобы задумчиво смотрел в сторону и вообще вел себя как на экскурсии в Третьяковке, отличался от прочих выдающимися размерами носа.

— На какого зверя охотимся? —спросил майор.

— На медведя, —со значением ответил вожак.

— Медведи в этих местах серьезные, — проговорил Борисов. "А вон тот, в центре, уж не талиб ли часом? — промелькнуло у него в голове. — До чего же он мне "духа'' напоминает. Насмотрелся я на них в Афгане."

— Ничего, справимся, —с прежним напором проговорил заросший шерстью чеченец.

Мельком взглянув на подошедшего шестого из их компании, вожак продолжил, кивнув на свое ружье:

— Видал, какой калибр?

Он быстро скинул с плеча "моссберг", направил его на майора и крикнул:

— Всё! Ложись на землю и не двигаться! Руки за голову!

По этому сигналу все бандиты взяли ружья наизготовку. От костра метнулась тень, и одной мишенью у них стало меньше: Ларькин, выполняя приказ майора, исчез за деревьями. Только вожак успел выстрелить ему в догонку, но промахнулся. Головастый крикнул что-то по-чеченски, и трое бандитов бросились за капитаном.

Борисов продолжал неподвижно сидеть у костра.: Он на секунду предугадал решение косматого чеченца: прикончить Виталия, а его взять живым и допросить. Майор остался на месте, ожидая, когда его начнут брать в плен.

Справа раздались выстрелы: Виталий, не высовываясь из-за дерева, стрелял из обоих пистолетов на звуки шагов. Словно обняв руками толстую сосну, он вел огонь довольно точно, но, хотя остановил и ошеломил бандитов, стрелял пока неэффективно. "Талиб" после прямого попадания в правую сторону груди, отлетев, упал на одно колено, но остался жив. Майор увидел это и догадался о причине.

— На них жилеты! —коротко крикнул он капитану.?

— Заткните его! — приказал вожак. Громила и замыкающий бросились к Борисову. Здоровяк, не церемонясь, взмахнул ружьем и ударил прикладом по тому месту, где секундой раньше находилась голова майора. К этому времени Борисов уже успел перекатиться назад и стоял у здоровяка за правым плечом. Классическим ударом ноги он увеличил громиле поступательный импульс движения вперед, и тот, выронив ружье, кубарем покатился на землю. При этом он по-медвежьи заревел, подтверждая ожидания майора, который ближайшие три-четыре секунды надеялся уделить другим партнерам. Тем более что маленький чеченец, оценив ситуацию, явно собирался уже не брать его, а убивать. К такому же решению пришел и главарь. Борисову пришлось упасть на землю, уходя от пуль, затем рывком кувыркнуться вбок, вскочить и ещё раз кувыркнуться — теперь уже вперед, за ближний кедр.

Также, рывками от дерева к дереву, перемещался и Ларькин, не давая ни попасть в себя, ни обойти. "Талиб" в бронежилете вторым попаданием в грудь был опрокинут и сидел на земле, пытаясь встать. Козломордый отбросил ружье и, держа стволом вверх блестящий "магнум", подбирался к капитану поближе. Носатый прикрывал его редкими выстрелами.

Громила с тупой физиономией поднялся на ноги и яростно метнулся в сторону кедра, за которым укрылся майор. Но на силу свою он понадеялся напрасно. Борисов увернулся и успел ухватить амбала за руку. А уж если майору удавалось дотянуться до кисти противника, того можно было списывать со счета. Юрий Николаевич как бы ничего и не сделал, разве что чуть-чуть присел на одну ногу, шагнув другой назад. Здоровяк словно бы сам нагнулся и со всего маху, обегая Борисова, стукнулся головой о ствол кедра. Там он и остался лежать. Борисов отпустил его руку и быстро шагнул в сторону, уходя от новых выстрелов. Маленький и большой чеченцы подбежали с двух сторон дерева и палили в майора почти в упор. От одной пули Юрий Николаевич не успел увернуться, опрокинулся и упал. Подбегавший маленький бандит хотел добить его выстрелом в голову. Но майор быстрой тенью метнулся с земли, ухватил за ствол ружье и, рванув противника к себе навстречу левой рукой, правой коротко и мощно ударил его в горло. Послышался хруст и хрип, грохнул выстрел, и бандит стал опускаться на землю. Вместе с ним присел и Борисов. Краем глаза он заметил характерное движение косматого бандита, и тяжелый метательный нож, вместо того, чтобы закончить полет под ухом у майора, воткнулся в дерево. Борисов сделал, ещё один кувырок и выхватил свой пистолет, который все это время висел на ремне у него под рукой. Он выстрелил, не целясь, от корпуса, раз, затем второй. Обе пули пробили бронежилет и остались у бородача в животе. Тот молча осел на землю, гримаса боли на его лице смешалась с выражением удивления и обиды. Майор побежал на помощь Виталию.

Козломордому удалось приблизиться к капитану — к этому времени он уже был ранен в бедро пулей из "Макарова". Виталий вначале палил с двух рук, не давая противникам пошевелиться. Затем, когда патроны у "Макарова" кончились, он зашвырнул его в куст, отвлекая внимание, и выскочил навстречу козломордому с другой стороны. Пуля носатого прошла поверху, а "магмум" так и не успел выстрелить. Капитан выбил у козломордого пистолет, размозжив ему пальцы рукояткой; "стечкина". Капитан хотел взять козломордого живым, но, ощущая опасность со стороны носатого и поднявшегося к тому времени "талиба", вынужден был пристрелить чеченца в упор. От выстрелов Виталий прикрылся его телом, решив, что один бронежилет хорошо, а два лучше. Затем он отпустил тело и вновь скрылся за деревом.

"Талиб" поздно заметил подбегавшего майора и не-успел повернуться в его сторону. Борисов хрипло выдохнул. Удар ноги пришелся "талибу" в висок, и тот мгновенно умер, опрокинувшись на землю, как мешок с опилками. Оставшись в одиночестве, носатый выхватил; гранату. В кого он хотел ее бросить — осталось не известным. Восемнадцатая пуля из обоймы "стечкина" разбила ему голову, едва он успел выдернуть кольцо., Капитан шагнул обратно за дерево, пережидая взрыв.

Осколки гранаты с визгом и шуршанием прорезали воздух, сшибая на пути кусты и ветки.

Борисов окинул взглядом полянку и, спохватившись, бросился обратно к недобитому вожаку. Так и есть: сидя на земле с перекошенным лицом, тот тоже держал гранату наготове, ожидая, когда кто-нибудь из грасовцев приблизится. Судя по страшной гримасе, которую было видно сквозь заросли на его лице даже отсюда, вступать в переговоры было бесполезно. Майор вскинул "Гюрзу" на уровень глаз и выстрелил. Пуля пробила вожаку зубы и вышла пониже затылка. Бандит уткнулся в мох остатками головы. Незримый метроном в подсознании Борисова отщелкнул четвертую секунду, а за ней пятую... Взрыва все не было, и афганский опыт подсказал майору, почему. Ладно, разминированием тела усопшего можно будет заняться потом, на досуге.

Он подождал ещё немного и, услышав из-за дерева низкий стон и болезненное кряхтение, приблизился к кедру. Верзила открыл глаза и, держась за голову, пытался приподняться. Майор хладнокровно отправил его обратно в нокаут ударом ноги. Разговаривать с этим дебилом сейчас ему не хотелось. Он уже примерно представлял себе, что тот скажет, варианты решений хотелось заранее продумать. Может, обыск жмуриков что-то даст.

Из-за деревьев показался Виталий, стряхивая с плеч налипшие ветки и кусочки коры.

— Цел? —спросил майор.

— Всё в порядке.

— А я облажался сегодня. Пулю жилетом поймал, синяк будет. Старею, — с досадой произнес Борисов и пнул лежавший на земле дробовик. —Такой дурой и мою скорлупу можно было расколоть. А ты чего палил, как из пулемета?

— Хотел на себя внимание отвлечь.

— А... Спасибо. Хотя и не совсем, но будем считать, что помогло.

— А как ваша "Гюрза"? Опробовали? — поинтересовался Виталий.

— Угу. Вон лежит жертва эксперимента. Только ты| не подходи, он с гранатой в руке лежит, я потом займусь. Сам он теперь вряд ли руку разожмет.

— Жилеты у них шведские.

— Ну так и что, помогло это им?

— А казалось бы, модификация "стечкина", и всё, Виталий смотрел на пистолет, который майор все ещё держал в руке.

— Тут всё дело в патронах. Ну, я тебе это уже объясняла

— Только не сказали, где же Вы достали экспериментальный образец.

— Где взял, где взял... Купил, — недовольно проворчал Борисов. Он спрятал пистолет и вытащил из ствола дерева метательный нож. Подбросил в руке, поймал и, примерившись, метнул в другое дерево. — Сегодня вот ножик приобрел неплохой. Можно сказать, подарок. Так что, кроме этого дебила живых больше нет?

Они обошли место побоища и убедились, что так оно и есть. Попутно офицеры собирали оружие. Встретились они над телом "талиба".

— А почему Вы его издалека не пристрелили? — спросил Ларькин, сваливая на землю "моссберги".

— Привычка дурацкая... Нас вообще все приучали тихо делать. Нашуметь — провалить операцию. До сих пор не могу отвыкнуть.

Майор похлопал себя по карману, вздохнул и сказал:

— Ладно, потом покурим. Пойдем сделаем малышу куп-куп и будем учить его говорить. Надо все-таки узнать, что они от нас хотели.

...Когда верзила пришёл в себя, он увидел перед собой каменное и не предвещающее ничего хорошего лицо майора. Борисов держал в руке тот самый нож, которым его хотели убить. Он направил его острием на парня, словно указку.

— Фамилия? Имя? Год рождения? — спросил он буднично и спокойно, но было что-то страшное в его тоне. Верзила сразу почувствовал за этой обманчивой умиротворенностью готовность мгновенно и жестоко наказать его за малейший каприз. Да и вообще расклад выходил такой, что не до капризов ему было.

— Василий... Ерофеев Василий... Год рождения не помню... —пробормотал он растерянно.

— Как это? — удивленно поднял брови майор. — Ты, вроде, уже после коллективизации родился?

— Я просто забыл... Сейчас скажу... —верзила помолчал, вспоминая. —Шестьдесят восьмой, кажется. Да, точно, шестьдесят восьмой.

— Сильно ты ушибся, —сочувственно сказал майор. — Не надо было так бросаться на пожилого человека. Так зачем вы сюда пришли? Говори подробно. Прежде всего, кто такие. Вижу, что чеченцы. Точнее.

— Группировка Иниева, — ответил верзила. —Вон там лежит —это Сыркун, командир группы.

— Где сам руководитель? Иниев где?

— В Иркутске, кажется. Я с ним не встречался ни разу.

— А ты-то как среди них очутился, сволочь?

— Они бабки хорошие платят.

— А почему, кстати, того жмурика звали Сыркун? Это вроде как "шайтан", если я не ошибаюсь?

— Поэтому и звали... Псих он... был. Чтобы лишний раз шайтана не поминать.

— Понятно. А насчет нас какое было задание?

— Выяснить, кто вы такие, и замочить.

— Чем это мы вас привлекли?

— Авторам не понравилось, что вы возле их подшефной бригады вертитесь. Решили, что вы из ментовки. Думали по-тихому прикопать вас где-нибудь в тайге.

— А что, это мысль, — мстительно сказал майор и посмотрел верзиле в глаза. Тот отвел взгляд.

— Ну, а теперь, — продолжал Борисов, —как ты думаешь, кто мы такие?

— С Лубянки вы, это ежу понятно, —хмыкнул верзила. — Говорили Сыркуну, чтобы побольше людей взял.

— Мы бы и больше положили, — с вызовом сказал голос сбоку от него. Парень повернулся, посмотрел на Ларькина, болезненно поморщился и ничего не ответил.

— Как вы нас нашли? —продолжал допрос майор.

— Да мы и не искали. Сыркун знал, что вы обязательно появитесь возле второй бригады. Мы сразу сюда и пошли, в первый же день на вас и напоролись.

— Не понял. У вас что, в этих местах ещё одна бригада работает?

— Да.

— Стоп. Давай ещё раз: здесь недалеко работает ваша вторая "подшефная" бригада? Сколько всего бригад?

Здоровяк помолчал, соображая, потом неуверенно сказал:

— Я слышал, что три... Может, их больше.

— Покажи, в какой стороне работает вторая бригада.

Верзила, кряхтя, приподнялся на локтях, посидел, вертя головой, и, сориентировавшись, махнул рукой на северо-северо-запад.

— Вон там.

Ларькин взглянул на майора. Это было то направление, в котором в последний раз работал источник излучения.

— Ну, и что нам с тобой теперь делать? — играя у Василия на нервах, спросил Борисов. — Знаешь, есть у нас такие задания, после которых свидетелей оставлять не положено...

Глаза верзилы словно остекленели.

— Но тебе повезло, — продолжил майор. — Нам нужен свидетель. Такой, чтобы дошел до своих и рассказал все, что видел. И передал кое-что на словах: что, если все, сколько их там есть, полезут сюда, мы их всех переведем вот в такое положение.

Парень украдкой перевел дух.

— И будет очень хорошо, если этот свидетель для убедительности подохнет у них на глазах, — продолжал майор. — Наших ребят, попавших в плен в Афгане, эти сволочи иногда подрезали и отпускали так, что у них хватало сил только доползти до своих. Они умирали по дороге в санчасть. Я тоже теперь так умею. Знаю, куда надо ткнуть вот таким ножиком. Парень ты здоровый, часов двенадцать протянешь. Первое время даже идти сможешь. Рану придется зажимать рукой, жить-то все равно хочется...

Цвет лица у верзилы и без того был нездоровый, теперь он совсем побелел.

— А вообще, Пользуясь моментом, советую тебе серьезно подумать о том, какую дорожку ты выбрал в жизни. Сейчас как раз тот редкий случай, когда ты на это способен. Когда тебе опять предложат неплохие бабки, ты размышлять не станешь, верно? Подумай сейчас. И не ссы, мы с тобой поступим по закону. Учитывая положение в стране, через годик-другой, глядишь, на воле встретимся.

— Нет, лучше не надо, — прошептал Василий.

— Ладно, ложись. Руки за голову, как положено, и не шевелись. Пошли, — обратился он к Виталию.

— Помнишь тот приборчик, который нам вручили на случай ЧП? — спросил Борисов, когда они с Ларькиным вернулись на свою полянку.

— Только о нем и думаю.

— Значит, то, что с нами произошло, ты считаешь чрезвычайным происшествием?

— Конечно. А Вы как-то иначе это расцениваете?

— А я уже перестал понимать, что в этой командировке было запланировано с самого начала, а что надо считать неожиданностью. Ну, раз ты думаешь, что это ЧП, то тебе и маячок включать. Помнишь, как пользоваться?

— Вынести на открытое место и нажать зеленую кнопочку. Вполне доступно даже для капитана госбезопасности.

— Тогда действуй.

Но не успел Ларькин дойти до палатки, как за деревьями раздался взрыв, и сразу вслед за ним ужасный крик. Было невозможно узнать в этом вопле голос верзилы. Офицеры рванулись обратно.

— Дебил, вот дебил... —приговаривал на бегу Борисов.

Изувеченное тело здоровяка билось в конвульсиях возле того места, где они оставили нетронутым труп главаря. От Сыркуна же осталось только то, что было защищено бронежилетом. Должно быть, Василий покусился на тот единственный неубранный ими "моссберг", который был придавлен плечом заминированного покойника.

Борисов присмотрелся к дергавшемуся в агонии верзиле, достал пистолет и выстрелил ему в голову.

— Вот все, чем я могу помочь такому идиоту, — зло пробормотал он, запрятывая "Гюрзу" обратно под мышку, и спросил огорченно: — Что он искал? Неужели надеялся нас убить? Мне казалось, что я его хорошо напугал. У другого ноги бы отказались идти.

— Наверное, как раз слишком испугался, — предположил капитан, — с отчаяния полез за ружьем. А может, искал что-нибудь, чтобы сбежать. Ключи от моторки, например. Не повезло пацану.

— Дурак он был, вот и всё, —сказал майор. —Думал, мы специально для него ружье оставили.

Они медленно побрели обратно к палатке.

— У меня в восемьдесят седьмом был похожий случай, — вспоминал Борисов. — Нас сбросили выручить дозор мотопехов, их "духи" окружили и добивали уже. Пятерых мы отбили, из них трое раненых. Вертушки пришли, стали грузиться. Убитых тоже брать стили. А у лейтенанта их граната без кольца вот так же была зажата в руке. То ли в "духов" хотел бросить, то ли себя подорвать... А его убили. Получилось, что он моих ребят подорвал. Трех бойцов я не досчитался. Правда, все живы остались, но отправились домой инвалидами. Черт знает, что теперь думать — повезло им или нет? Глупо получилось. И вообще сволочная это была война. Без неё и Чечни бы не было. Не с Горбачева всё началось, а с Андропова, который втравил нас в войну и вообще разворошил всё это дерьмо...

Вертолет прилетел через три часа, когда они уже успели поужинать. Зудя винтами, он завис над холмом в светлом сумеречном небе, включил прожектор и, облюбовав себе площадку, начал медленно снижаться. Борисов и Ларькин устало побрели навстречу человеку, который выпрыгнул из кабины и спускался к ним по тому же самому склону, по которому несколько часов назад приближались бандиты. Человек представился майором ФСБ Александром Афанасьевичем Усковым, подтвердив свои слова удостоверением. Он пожал им руки и выслушал короткий рассказ Борисова о том, что произошло. Потом Александр Афанасьевич вернулся на некоторое время в кабину. Оттуда выскочили четверо парней в камуфляже и с носилками. Ларькин пошел; показывать груз, который им предстояло забрать, а Борисова майор Усков попросил остаться. Через некоторое время он позвал Юрия Николаевича к бортовой рации. Борисов надел шлемофон и сказал:

— Геолог на связи.

— Геолог? — послышался в наушниках знакомый голос генерала Яковлева, — Здесь Седьмой.

— Седьмой, слушаю вас, добрый вечер.

— Добрый вечер, Геолог. Правда, у нас он ещё только начинается. Вы целы?

— Целы, —ответил Борисов, поглаживая бронежилет в том месте, где в него была вклепана пуля.

— Оба?

— Оба.

— Вполне?

— Вполне, —действительно, притирания Ларькина помогли, и бок уже почти не болел.

— Хорошо. Очень хорошо, Геолог. Продолжайте работать. Задачи у Вас прежние. Главное, не суетитесь, работайте спокойно. Как поняли?

— Понял Вас плохо, — искренне сказал майор. — Седьмой, я вообще тут ни хрена не понимаю.

— Объясняю. Для самых одаренных. Лично я был бы рад Вас видеть на рабочем месте завтра же. Но Министерство геологии оставляет Вам прежние задачи, прежние... То, что я Вам сказал перед выездом, остается в силе, даже увеличивается, возводится во вторую степень. Все задачи те же, только в квадрате. В квадрате, понятно? Если Вам что-то нужно, без чего Вы не можете работать, скажите нашему сотруднику. Тому, который прилетел к вам. Есть вопросы, Геолог?

— Нет больше вопросов. Всё ясно.

— Конец связи. Ни пуха, ни пера...

— К чер-рту!!! —прорычал Борисов. Он был так зол, что ещё немного— и начал бы метать молнии.

Выбравшись из кабины, майор быстрым шагом спустился по склону на знакомую поляну. Усков едва поспевал за ним. Парни погрузили в вертолет последние останки и вернулись.

— Вам что-нибудь нужно из этого? — спросил Ус-ков, показывая на груду "моссбергов".

— У нас хорошие ружья, — покачал головой Борисов. — Забирайте.

— Постойте, —Ларькин оглянулся на майора и достал из кучи оружия "магнум".

— На хрен тебе третий пистолет? — проворчал Борисов. — Лишняя тяжесть. Чем ты с него стрелять будешь? Ногой?

— На память, — упрямо сказал Виталий. — Свою коллекцию начну собирать.

— Дурной пример заразителен, —вздохнул майор, провожая взглядом обвешанных ружьями парней. — Ты лучше скажи мне, доктор, ты ещё помнишь таблицу умножения?

— Да, а что? —недоуменно спросил Виталий.

— Сколько будет шестью шесть, напомни мне, пожалуйста?

— Тридцать шесть всегда было...

— Так и есть, — кивнул Борисов и обвел тоскливым взглядом сливавшиеся с темнотой верхушки деревьев. В ночном небе медленно загорались все новые звезды. На холме взвыли винты, но майор Усков не уходил, стоял рядом, словно чего-то ждал.

— Снайперскую винтовку бы неплохо, —обращаясь к нему, сказал Борисов. — И гранатомет... хотя стоп, отбой. Не надо гранатомет. Дюжину противопехотных мин. Или две. А ещё лучше —три дюжины мин. Всё.

— Хорошо, — кивнул Усков и быстрым шагом стал подниматься к вертолету. Тогда Юрий Николаевич повернулся и встретил изумленный взгляд Ларькина.

— Гранатомет — это жлобство, — извиняющимся тоном объяснил Борисов. —Опять-таки он требует лишнюю пару рук. Да и вообще, где ты видел геолога с гранатометом?

***

На месте побоища оставаться не хотелось и, несмотря на то, что локатор в указанном диапазоне помалкивал, они пошли дальше на север, отклонившись к востоку от направления, указанного Василием. Встречаться со второй бригадой золотоискателей им совершенно не хотелось. Через день офицеры добрались до озера и остановились, любуясь местными красотами.

Озеро лежало в низинке между покрытыми тайгой невысокими сопками. Побродив по берегу минут двадцать, они, в самом деле, обнаружили лебедей. Пара благородных птиц медленно и красиво двигалась по поверхности воды метрах в пятнадцати от берега. У Ларькина загорелись глаза, он был похож на застывшего в стойке охотничьего пса. Но майор, встретив его азартный взгляд, сурово спросил, неужели у его сотоварища поднимется рука на такую красоту. В этих условиях рука почла за благо не подниматься.

Следующие несколько дней они кормились рыбой, выловленной на озере и в протекавшей поблизости реке Кимчу. Ларькин выполнил, наконец, обещание насчет хариуса, а однажды поймал здоровенного налима, чем заслужил уважение и благосклонность начальства. Борисов хорошо запомнил слова генерала "не суетись, работай, не торопясь" и решил возвести их в принцип. Поэтому, когда однажды утром локатор ожил и стал издавать протяжные ноющие звуки, указуя на восток, они с Ларькиным не стали торопиться. Спокойно собрались в дорогу и вышли в указанном направлении только через сутки.

На следующий день источник излучения заработал южнее, затем ещё южнее и, судя по показаниям локатора, дальше. На третий день, взглянув на прибор, майор плюнул и сказал, что чем гоняться за этой хреновиной по дуге, лучше сразу взять направление на ту точку, где она будет через два дня. Грасовцы ломанулись прямо через тайгу, благо, в этом месте она была сухой и вполне проходимой.

Минуя одну из уютных полянок, они неожиданно увидели несколько ульев и склонившегося над ними человека.

— Подожди здесь, — сказал Борисов, присматриваясь, — я один схожу поговорю.

Осторожно, чтобы не разозлить пчел, он приблизился к незнакомцу и заговорил с ним. Общались они тихо, и Ларькину не слышно было их голосов. Но зрение у него было отличное, и содержание беседы он легко мог прочесть по движениям губ. Этому умению гэбисты были обучены для того, чтобы без помощи аппаратуры издалека узнавать содержание интересующего их разговора. Это умение помогало при необходимости общаться между собой, не опасаясь "подслушки". Однако после того, как, присмотревшись к губам незнакомца, Виталий прочел произносимые им слова; "ничего похожего я в этих местах не видел", он не очень внимательно следил за разговором. Стал больше разглядывать ульи, интересуясь их устройством и породой пчел. Вскоре майор вернулся.

— Я так и подумал. Это старовер. Насколько я знаю, их ещё называли кержаками.

— Он, конечно, ничего интересного не сказал?

— Сказал, как выбраться на ближайшую человеческую тропу. Пошли.

Они отправились дальше. На ночлег остановились возле маленького родника, который выбился из-под земли в самой чаще леса, в сотне шагов от тропы. Комаров здесь было неисчислимое множество, и грасовцы вскоре пожалели, что залезли сюда: насекомые не давали даже дышать, от них не спасал никакой репеллент. Наутро выяснилось, что сигналы опять пропали. Плюясь от досады, они выбрались на тропу и пошли прочь: теперь уже совершенно без всякой цели. Лишь бы подальше отсюда. Чесалось искусанное тело — комары, казалось, протыкали своими хоботами сапоги. На самом деле, конечно, они просто залезали за голенища.

Офицеры даже обрадовались, увидев замелькавшего впереди на тропе среди листьев человека. Он быстро двигался им навстречу бесшумным охотничьим шагом. Они обрадовались во много раз больше, узнав в этом охотнике своего знакомого, племянника старого шамана Лёню.

***

В прохладном кабинете с тонированными двуслойными стеклами подполковник Плющ вопросительно смотрел на своего товарища и начальника.

— Похоже, всё прошло, как по писаному?

— Похоже на то, —ответил Пятницкий.

— Ну, что же, первый этап операций "Тунгусский след" Можно считать законченным.

— Вычеркиваем Бурова из списка?

— Пока, —значительно добавил Пятницкий.

Плющ кивнул, соглашаясь, что человек слаб, и совесть его со временем подвержена коррозии, и спросил:

— Есть ли информация о реакции чеченцев?

— Мамитов так ничего и не разведал, приказал разобраться на месте. Он подозревает конкурирующие группировки. Иниев после исчезновения группы Сыркуна посылал на место даже людей с поисковыми собаками. Но ничего не нашел, кроме пятен крови. Ему на каждом шагу мерещатся "ментовские ловушки". Он и раньше был осторожным, а теперь опасается всего.

— По-моему, идеальные условия для начала второго этапа, — сказал Плющ.

— Не совсем. Придется подождать ещё немного. Начнем чуть позже.

— Разве они не потеряли Борисова?

— Потеряли, наши сибирские коллеги помогли им немножко. Опрыскали тайгу химикатами, там, где он прошел. Для борьбы с вредителем. Отбили все запахи, да и желание шляться по лесу у чеченцев. А сам Борисов несколько раз переходил реку, так что дело не в этом.

— В чём же?

— Дело в том, что в конце концов мы и сами его потеряли.

— У него же маяк в рюкзаке?

— Тем не менее. В районе Метеоритной котловины сигнал несколько раз исчезал. Последний раз он был зафиксирован в пяти километрах севернее горы Фаррингтон. После этого сигнал исчез окончательно, и где сейчас Борисов — мы можем только догадываться.

— Вот так пописанному... — покачал головой подполковник. — Что же могло произойти?

— Он мог и сам обнаружить, что на другой частоте его аварийный маяк работает постоянно. Обнаружил — и вывел эту цепь из строя. Из вредности. На Борисова это похоже. От него всегда можно ожидать какого-нибудь подвоха.

— А может быть, он забрался в какую-нибудь пещеру, которая экранирует радиоволны?

— Может быть. Лично я бы предпочел именно этот вариант. Тогда, если их не засыпало, рано или поздно он из пещеры выберется. В любом случае, надо готовиться ко второму этапу.

— Нет ли смысла для чистоты эксперимента известить каким-то образом Иниева об отряде спецназа, который ждет наготове в Иркутске? Или перебросить отряд поближе к месту действия? Тогда у чеченцев пропадет желание в ближайшее время искать Борисова.

— Как раз для чистоты-то и не нужно слишком давить ему на психику. Сообщать об отряде в какой бы то ни было связи с Борисовской экспедицией, конечно, не стоит. А перебросить его... да так, чтобы люди Иниева сами ненароком его заметили — можно. Не обязательно поближе, можно и подальше. Пусть это будет братская помощь соседнему краю в наведении порядка. Очередная шумная плановая операция тамошних ментов; "Шмон 98" или, скажем, "Чистота на дорогах".

— Тогда уж "Блатота на дорогах".

— Дождемся, когда вынырнет Борисов, получим информацию из окружения Иниева, и подсунем Штабисту нашу дезу, —сказал Пятницкий.

— По-моему, Иниев не поверит в эту легенду. Слишком осторожен.

— Я тоже так думаю. Но каким бы ни был его авторитет, решающее слово будет не за ним.

Они улыбнулись друг другу, как музыканты, удачно играющие джазовую импровизацию.

Глава третья

ВЕЧНАЯ ПЕШКА

— Сразу, как Вы ушли, в тот же день, приходили рабочие те, что золото ищут. Про Вас спрашивали, — рассказывал Лёня во время первого привала.

— Не лень им было переться к вам в Лосиное урочище? Сколько их было?

— Шесть человек. Только двое рабочих, остальные нет. С Кавказа, которые с ними. Смотрели очень нехорошо.

— В смысле — нехорошо?

— Всегда чувствуется, когда у человека недоброе на уме. Угроза. Нехорошо смотрели, —лицо эвенка во время рассказа оставалось спокойным, трудно было понять, напугал его этот визит, разгневал или оставил равнодушным.

— А с кем они говорили? С Михайлой Потапычем?

Михайла уходил в тот день. Сказал, травы идёт собирать, корни лекарственные, грибы. Надолго ушел. Однако давно так долго не ходил. На третий день только вернулся. Сразу мне, сказал Вас найти и на этот иргис вывести.

— Значит, мы его скоро встретим и дальше с ним пойдем?

— Да, немного осталось, совсем близко уже.

"Совсем близко" составило километров восемь-девять. По сибирским меркам, действительно, рядом. Шалашик Михайлы Потапыча они заметили, только когда подошли к нему вплотную. Старик сидел внутри и дымом своей трубки оборонялся от комаров. На костерке перед шалашом варилась какая-то шаманская похлёбка, вполне съедобная, судя по вкусному запаху мяса.

— Здорово, Потапыч! — весело сказал Борисов.

Старик протянул ему руку, и грасовцы поздоровались с шаманом как старые друзья.

— Что, согласился всё-таки... сводить нас на экскурсию? — спросил майор, усаживаясь близ костра.

Вообще-то он хотел спросить: "Согласился все- таки встретиться с нами Сын Тайги?" — но вовремя вспомнил, что ни Ларькин, ни Лёня не знают об их уговоре. Так что кричать о нем вслух не следовало, по крайней мере, пока.

— Экскурсия, да, — кивнул старик, — Сейцас покушаем и пойдем. Лёня домой пойдет, а мы на экскурсию.

Волшебное сытное варево, а также заветная бутылочка с до сих пор не отклеенной этикеткой "Столичная" прибавили им сил и бодрости. Посидели, поговорили о пустяках, собрались в путь, старательно затушили костерчик и пошли дальше все вместе. Примерно через полчаса старик замедлил шаг — офицеры успели убедиться, что для своих лет он ходит довольно резво — и сказал что-то племяннику по-эвенкски. Тот коротко ответил —кажется, попрощался или пожелал счастливого пути — и пошел дальше в прежнем темпе. Через несколько минут его не стало видно за деревьями. А ещё через некоторое время старик свернул с тропинки, огибавшей старую поросшую тайгой гору с торчавшими там и сям обломками разрушенных скал, и полез прямо вверх по склону.

...Они шли по зарослям довольно долго. Тот бугор оказался частью горного кольца, огибавшего Метеоритную впадину. Вдоль него, по внутренней стороне они лезли по скалам и бурелому уже несколько часов. До какого-то момента майор ещё ориентировался и маршрут не казался ему таинственным. Но вот скалы перед ними словно сомкнулись: впереди и справа нависали каменные стены. Стена слева состояла из хаотично попадавших деревьев, густо заросших колючим кустарником.

Это был явный тупик, путь был открыт только назад, и Борисов с интересом ждал, что же предпримет старик. Шаман показал Виталию на почерневшее от времени, но ещё прочное бревнышко метра два с половиной длиной и сказал, где его нужно упереть торцом в землю. Второй конец бревна он аккуратно прислонил к скале, отошел шагов на пять, разогнался и легко взбежал по бревну. Борисов и Ларькин, внимательно следившие за ним, чуть не ахнули. Михайла Потапович, каким-то чудом сохранив до конца своего трамплина часть инерции разбега, продолжал бежать вверх по почти отвесной скале, помогая себе руками. Когда он остановился, майор понял, в чем затея. Там, метрах в пяти от земли, скала была достаточно неровной, чтобы можно было, цепляясь за выступы, идти вдоль нее траверсом над буреломом.

Он взглянул на Виталия и пошевелил, бровью — давай, мол.

— Рюкзак можно здесь оставить, — сказал сверху шаман. — Никто не возьмет.

— Зачем? — обиделся капитан. — Он совсем не тяжелый.

То, что старик проделал налегке, Ларькину предстояло совершить с двадцатипятикилограммовым рюкзаком на спине. Не говоря уже о пяти килограммах бронежилета под курткой. Он отдал майору ружье и почти без разбега взлетел наверх заученным движением — такой элемент был в полосе препятствий.

— Ты за нас не беспокойся, Потапыч, мы привыкши, —сказал Борисов.

— Как знаете, —отозвался Михайла.

Майор двумя резкими движениями перебросил обе двустволки Виталию и разбежался. Он ещё с земли приметил те ямки и выступы, которыми пользовался старик. Руки и ноги проделали все нужные движения автоматически. Оказавшись наверху, Борисов пришел к выводу, что шаман выбрал оптимальный маршрут, хотя и рискованный с точки зрения скалолазания. Но иначе как на риске его пройти было невозможно. Он взял у Ларькина свое ружье и закинул его за плечо. Они полезли вдоль скалы, отмечая про себя, что с каждым шагом земля внизу, покрытая бревнами и колючками, уходит все ниже, а скала наверху нависает все больше, постепенно закрывая небо. Очередным и довольно неприятным сюрпризом, который их ожидал, был куст терновника, разросшийся на небольшой естественной площадке впереди. Ухватившись за колючие ветки, старик обогнул куст, юркнул за него и исчез. На его месте светло-голубым цветом засиял пустой сектор неба.

— Перцатки нужны, — гулко прозвучали слова старика из-за терновника.

— Да ничего, мы и так... Уй, блин! —произнес Ларькин и тоже скрылся из виду.

"Это мы умеем. Проходили", —подумал майор, отрешенно глядя на светлый участок неба впереди. Сосредоточившись, он приказал коже рук стать неуязвимой. Почувствовав уверенность, что организм выполнил приказ, Борисов шагнул вперед и взялся за ветки. В целом, было совсем не трудно, удерживаясь за куст, перенести тяжесть тела через пропасть внизу и шагнуть в открывшийся вход в карстовую пещеру. Несколько шипов уперлось ему в кисти и запястья, но это было; не больнее, чем уколы юной сосновой хвои.

Здесь, у входа в пещеру, было ещё светло, а дальше ее своды утопали в сплошной темноте.

— Интересная экскурсия, — высасывая рану на ладони и плюясь, проворчал Виталий. —Если не секрет, куда мы идём?

Борисов вопросительно посмотрел на Михайлу, и тот кивнул:

— Можно сказать.

— Идем повидаться с Сыном Тайги.

— А-а, понятно, протянул Ларькин с такой интонацией, что старик засмеялся и пояснил:

— Это великий шаман. Юрий хоцет увидеть и убедиться, цто он есть.

— Фонарик можно включить? —спросил Борисов.

— Можно, — кивнул Михайла.

Они двинулись дальше в том же порядке: впереди - старый шаман, за ним Ларькин, а замыкающим шел майор, освещая стены тоннеля фонариком. Гладкие неровные своды пещеры оставляли места ровно столько, что Борисов ещё мог пробираться в полный рост. А вот рослому капитану приходилось то и дело нагибаться. Путь, по которому когда-то прошла вода, вел их вниз, в толщу скалы.

— Юрий Николаевич, —вполголоса спросил, обернувшись, Ларькин, — а чем Вас так интересует этот Сын Тайги?

— Его слушаются Огненные Харги, — ответил Борисов.

— Понял. Это наш профиль, — Виталий был невозмутим. — Я одного не пойму: как Вы умудряетесь в любом месте находить работу по нашей специализации?

— У меня такое впечатление, что это как в дзюдо, — серьезно сказал майор. — Нужно суметь вовремя сделать шаг в сторону. Остальное получается само собой.

"Экскурсанты" уходили все глубже в гору. Тем интереснее было увидеть впереди солнечный свет. Приблизившись к выходу из пещеры, Борисов обнаружил, что свет этот не такой уж яркий, как показалось вначале. Вскоре он понял, почему. Выход из пещеры располагался в стене одного из тех глубоких провалов, которыми они когда-то любовались сверху. Только этот был без осыпей, совершенно вертикальный и глубокий. Отвесные гладкие стены уходили метров на тридцать вверх и на-десять вниз. Участок неба вверху показался им маленьким и бесконечно далеким. У выхода из пещеры старик предложил им обуть по паре огромных резиновых калош с веревочками, как у него.

— Это обязательно? —спросил Ларькин.

— Не обязательно, но Вам так удобнее будет, — сказал старик и шагнул к выходу. Влево от пещеры вдоль стены шла уже самая настоящая гладкая дорожка, выбитая или вырезанная в камне. Насколько она гладкая, Ларькин убедился сразу же: он поскользнулся и чуть не упал, едва ступив на нее.

— В калошах удобнее, — повторил старик, и Виталий вернулся в пещеру.

— Традиции хозяев надо уважать, — напомнил Борисов, затягивая веревочки.

Борисов опередил капитана и на этот раз пошел вторым, сразу за стариком.

— Разве не интересно? —пробормотал он.

— Ага, прямо кино, —ответил Ларькин, глядя вниз. Борисов тоже посмотрел вниз и согласился:

— Фильм ужасов.

Дно провала было усеяно костями. Очевидно, это были скелеты животных, которые нечаянно упали сюда и разбились или не смогли выбраться. Майор все больше чувствовал, как привычная реальность уползает, словно декорация на вращающейся сцене, куда-то в сторону. Открываются какие-то кишащие привидениями руины, и он оказывается в самом центре разворачивающегося в этих руинах бредового сюжета. Ничего, и не в таких сюжетах бывали. Подумаешь, Сын Тайги.

Дорожка закончилась у входа в такую же пещеру. Майор ожидал уже, что тут-то, по соседству с кладбищем животных, и обитает великий шаман. Оказалось, ничего подобного. То, что он принял за финал романтического путешествия, оказалось прихожей, преддверием подземного царства. Разрешив им снять калоши, старик повел грасовцев по естественным катакомбам — то и дело тоннель расходился надвое, а то и натрое. Из темных пещер слышалось журчание воды и звон капель.

— С детства мечтал стать спелеологом, — бормотал Ларькин. — Вы номер дома запомнили, товарищ майор? Случись другой раз, завернем как-нибудь ещё раз к Сыну Тайги покалякать, чайку попить...

— Ты уверен, что мы в этот раз отсюда выйдем? — сказал майор, только для того, чтобы Ларькин заткнулся.

Было ещё много гротов со свисающими сталактитами и растущими снизу сталагмитами, было несколько узких дорожек и мостов над бурными потоками воды. Был даже горячий источник минеральной воды, впадавший в теплое озерцо. Сунув руку в воду, Ларькин пришел в восторг: "Тут можно жить!"

"Не исключено, что здесь можно жить долго, —мысленно ответил ему майор, — но неужели больше ста лет? Сколько ему могло быть девяносто лет назад? По меньшей мере, тридцать. Хотя вряд ли к этому возрасту можно стать великим шаманом. Разве что великим поэтом... Но предположим, что мы имеем дело с юным дарованием. Из молодых, как говорится, да ранних. Итого, на сегодняшний день сто двадцать... А что, современная наука это допускает. Восточная медицина и всякое такое. Что-то ты подозрительно быстро принял сказку о Человеке-Камне в качестве рабочей гипотезы, дорогой Юрий Николаевич... А что, спрашивается, мне ещё делать, если меня ведут по какой-то фантастической дороге к самому Сыну Тайги? По моим прикидкам, мы сейчас на глубине метров пятидесяти".

Миновав озерцо, они подошли к нише в стене пещеры. Внутрь и вверх в нишу уходили гранитные ступени. После полированных каменных тропинок грасовцы уже ничему не удивлялись. Поднявшись по ступенькам, старик приблизился к внушительной дубовой двери, открыл ее, повернув рукоять в виде кольца, и пригласил их.

— Заходите.

Офицеры преодолели последние ступеньки и очутились в большой комнате. Именно комнате, а не гроте. В ней было светло: свет, напоминающий солнечный, шел из вырубленных в стене небольших ниш в форме арок. Внутренняя поверхность ниш служила отражателем. В комнате никого не было. Михайла произнес: "Одну минутоцку. Вот кресла, отдохните", —и исчез за второй дверью в глубине комнаты.

Кресла, действительно, были. Удобные и мягкие. Четыре штуки. Они стояли на некотором удалении вокруг тяжелого квадратного столика, выточенного из красного гранита. От каждого из кресел до столика было метра два. В потолке виднелось малахитового цвета то ли украшение, то ли светильник, формой отдаленно напоминающий цветок ромашки. Украшение майору не понравилось: в целом все было простенько и со вкусом, а это какой-то явный кич.

Ларькин снял с плеч рюкзак и поставил его у стены, на пол недалеко от двери, в которую они вошли. Капитан размял уставшие плечи и подошел к одной из ниш. Заглянув в нее, он некоторое время молчал, потом сказал:

— Да, это великий шаман. Юрий Николаевич, Вы когда-нибудь видели световоды?

— Да, один раз. Ренатик показывал. Я же не спец. А что?

— Можете посмотреть второй раз.

Борисов подошел к нише, сунул в нее голову и зажмурился: в глаза ему снизу ударил яркий солнечный свет. Он отшатнулся, но некоторое время перед глазами у него ещё стоял огненный шар, который затем стал сиреневым, потом зеленым. Майор не нашелся, что сказать, и тогда Ларькин негромко прокомментировал:

— Другой конец этой трубочки направлен прямо на солнышко. Несмотря на то, что оно клонится к закату. Да какая трубочка —труба. Толстая труба в несколько десятков метров длиной проложена в скале. И таких труб, — он посчитал ниши, — семь. А знаете, сколько стоит одна из них? Богато живет Сын Тайги, не стесняет себя в средствах.

Громко говорить в этой комнате не хотелось, и поэтому Борисов ответил тоже почти шепотом:

— Зато на электричестве экономит.

Он тоже снял рюкзак и плюхнулся в одно из кресел.

— Однако с комфортом беседовать будем. Что-то его долго нет...

— Я думаю, он нас тоже долго ждал. Их преосвященство одеваются к выходу, —съязвил капитан.

Вскоре со стороны второй двери послышался шорох, и в комнату в сопровождении Михайлы Потапыча вошел человек, который, очевидно, и был таинственным Сыном Тайги. Майор ожидал увидеть древнего старца, пусть хорошо сохранившегося, как Потапыч, но хотя бы как-то обликом соответствующего своим годам. То, что он увидел, порвало ещё одну струнку, связывающую в его сознании то, что творилось вокруг, с его представлением о том, какой положено быть реальности... Или хотя бы какой она могла быть в самом крайнем случае. Происходящее стало ещё больше напоминать мистификацию или сон.

Скорее, мистификацию. Возраст Сына Тайги определить было трудно, дополнительные сложности создавал его азиатский тип лица. Но на вид ему никак нельзя было дать больше пятидесяти. Однако это самый верхний предел, который только допускало воображение. Гораздо охотнее Борисов сказал бы: лет тридцать пять- сорок. Великий шаман выглядел куда моложе Михайлы.

— Здравствуйте! — в один голос произнесли, поднимаясь с кресел, грасовцы.

— Авгара быин? — с улыбкой сказал незнакомец.

— Вот это и есть Сын Тайги. А это Юрий, Виталий... — буднично, с какой-то неловкостью в голосе произнес Потапыч. — Не помню, говорил ли я, Юрий... Да Вы садитесь, садитесь. Не помню, говорил ли я: он ведь совсем не понимает по-русски. Мне придется переводить, если Вы захотите разговаривать.

— Конечно, захотим, —сказал майор, недоверчиво глядя на Сына Тайги.

"Где тут ближе всего работают люди, которые могли бы установить в этой пещере световоды? В Новосибирске? И ни слова по-русски? Так я и поверил..."

— Ты хотел увидеть? Ты увидел. Это главное, — пошутил старик.

— Как же возможно? Иметь шанс поговорить с великим шаманом и упустить его, — ответил Борисов. — Было бы обидно.

Пока они переговаривались, Ларькин внимательно и, насколько позволяли условия, незаметно наблюдал за Сыном Тайги. Тот поглядывал на старика и майора, по-видимому, ничего не понимая из их разговора. Но выражение, затаившееся в складках его прищуренных азиатских глаз, поразило капитана. С таким снисходительным умилением, какое промелькнуло на лице "великого шамана", человек обычно слушает... что? Пение птиц?.. Нет, не то... Вот что: лепет общающихся между собой на "птичьем языке" годовалых младенцев. Притом, что майору за сорок, а Потапычу за шестьдесят. Ларькин ещё раз присмотрелся к Сыну Тайги — и ему вдруг стало неловко и тоскливо. Причину он так и не смог определить. Возникла мысль, что вот им всем скоро уходить куда-то очень далеко, а Сын Тайги останется здесь совсем один. Почему-то стало жутковато: даже холод пробежал по коже... Виталий умел владеть собой, но ещё не раз при взгляде на Сына Тайги у него возникало невнятное тревожное чувство. Чтобы отвлечься, он стал рассматривать его одежду.

Великий шаман был одет в светлую куртку из плотной материи и такие же теплые штаны. Вся одежда была расшита узорами из бисера. Национальный колорит в стиле его одежды должен был, очевидно, свидетельствовать в пользу его странного имени.

"Как бы это повежливее узнать его анкетные данные", — размышлял тем временем майор. "Звать меня Фома Тунгусский, но по паспорту я русский..." Сам этот персонаж вместе со своим экзотическим жилищем как-то заслоняет собой все прочие аномалии. Почему он не захотел говорить со мной по-русски? Вообще-то, это его право... Но позвольте, как же он тогда общался со своим Лючей?

— Спроси, пожалуйста, есть ли у него другие имена, кроме "Сына Тайги", — попросил майор старого шамана. Тот перевел вопрос и выслушал короткий ответ.

— Есть и другие, 'но это — настоящее, —сказал он Борисову.

Наверное, нет смысла пытаться узнать ненастоящие имена. Ладно.

— Он родился в этих местах?

— Да, он местный.

— А нельзя ли узнать, сколько ему лет?

Выслушав ответ, старик перевел с серьезным выражением лица:

— Он говорит, что моложе тайги.

— Вполне логично, раз он ее сын, — пробормотал Ларькин.

— Спроси, давно ли он здесь живет.

На сей раз Сын Тайги говорил дольше, и Борисов несколько раз слышал уже знакомое слово "Люча".

— Он поселился в этом доме, когда в здешней тайге ещё не было русских... Ваш народ тогда только освободился от князей с Востока.

Расшифровать такой ответ Борисову не представляло труда. Конец пятнадцатого века. Иван III, оснастив свою армию огнестрельным оружием, разрывает ханскую грамоту. Пять веков просидел в пещере — а как хорошо сохранился. Ладно. Спросим еще: А когда был построен этот дом?

— Трудно сказать. Мне он достался от прежнего хозяина, — был ответ. — Тот поселился здесь, когда кочевники из южных степей только отправлялись завоевывать Азию.

— А что стало с прежним хозяином?

— Он ушёл, —почтительно перевел Михайла.

— Куда? — не удержался Борисов.

Лицо Сына Тайги оставалось по-азиатски непроницаемо приветливым.

— Он совершил ошибку и должен был уйти.

Так. Деликатный момент. Прежнего хозяина, тоже долгожителя, отправили к праотцам. Ох, любопытство, ты наш главный враг...

— Скажи, что я очень прошу прощения, если мой вопрос покажется нескромным, но мне очень хотелось бы знать, в чем была ошибка прежнего хозяина?

— Сын Тайги не обижается, — сказал шаман, выслушав ответ, — Но просит тебя понять, что говорить про ошибки прежнего хозяина было бы неуважением к нему.

За что в их среде прижмуривают, нам знать не полагается. Интеллигентно сменим тему разговора.

— Интересно, а кто и когда поставил в этом доме такие чудесные светильники?

Михайла перевел вопрос, запнувшись на последнем слове. Однако Сына Тайги вопрос неожиданно порадовал. Он улыбнулся, и Борисову на этот раз его улыбка показалась неподдельной.

— Целовек должен сам устраивать свой дом, — перевел его слова Потапыч. — Сын Тайги своими руками установил эти светильники лет сорок назад.

То есть, когда Борисов под стол пешком ходил, а Виталия на свете в помине не было.

— Были тогда световоды? — спросил майор у Ларькина. Тот отрицательно покачал головой.

Наверное, это было трудно сделать одному, — обратился Борисов к шаману.

Сын Тайги стал оживленно и подробно рассказывать, как он установил светильники. Однако Михайла Потапович, пытаясь перевести его речь, то и дело запинался и переспрашивал.

— Много незнакомых слов, оправдывался он перед офицерами. — Я не знаю такие слова в нашем языке, простите.

Из рассказа получалось, что провести в скале узкую извилистую пятидесятиметровую штольню для хорошего хозяина — плевое дело. Запоминайте. Надо всего-то разжечь наверху маленький управляемый мыслью огонь, прожигающий камень. Направить его вниз, поворачивая в нужных местах, и когда огонь выйдет через стену в комнату, погасить его. Ну, а пропустить охлажденную жидким воздухом гибкую скользкую трубку по гладкому желобу —для любого мужика дело знакомое. Главное, трубку не переохладить, а то сломается. Но если охладить мало, она может застрять в штольне. Некоторую заминку у Михайлы вызвал "жидкий воздух" —переводчика пришлось уверять, что он не ошибся в словах.

— Всего и делов-то, а ты говоришь, — повернулся майор к Виталию.

Услышав про управляемый мыслью огонь, он уже не стал интересоваться, где Сын Тайги достал световоды.

— Спроси, не скучно ли ему здесь одному, часто ли у него бывают гости.

Шаманы обменялись несколькими словами, покивали друг другу, и Михайла сказал:

— Говорит, не скучно, и гости бывают. Прошлый раз, например, я приходил три года назад.

Сколько же времени он будет вспоминать о нашем визите? Полтыщи лет, не меньше. Шутки шутками, однако, хватит уже утомлять хозяина разговорами о пустяках. Надо переходить к тому, ради чего мы пришли. |

— Михайла, давай, спросим Сына Тайги об этом метеорите.

— Давай. Что спросим?

— Спроси, отчего был взрыв.

— Юрий, в нашем языке нет слова "взрыв".

— А по-русски он ни слова не понимает?

— Нет, ни одного слова, —покачал головой старик.

— Черт побери, как же он разговаривал со своим Лючей? — запыхтел от досады майор. — Ну, спроси его об этом.

Сын Тайги ответил без запинки, но Михайла несколько раз переспросил его и перевел не без некоторого колебания:

— На языке картинок.

— Это как?

— Картинок. Я не знаю, как по другому сказать. Да и сам не понимаю.

— Нам нужен лингвист, — застонал Борисов, повернувшись к Виталию. — Почему у нас в группе нет переводчика? Как вернемся — сразу же напишу рапорт.

Краем глаза капитан заметил, что при этих словах Сын Тайги легонько кивнул, словно соглашаясь. "Не так уж он плохо понимает Юрия Николаевича, как старается показать, —подумал Ларькин. — Хотя, это могло быть чисто эмоциональной реакцией, сочувствием при виде майорских мучений: тяжело, мол, в деревне без пистолета, ещё бы..."

Юрий Николаевич перебирал в голове вопросы, которые в этих обстоятельствах имело смысл задавать. Они должны были содержать какие-то примитивные понятия, и растерявшийся майор брякнул:

— Спроси, правда ли, что был Человек-Камень.

Шаман укоризненно покачал головой:

— Как можно сомневаться, был ли Целовек-Камень, если видишь Сына Тайги? Я тебе рассказал, цто знал, и привел доказать.

— Но мне интересно, что он скажет, — оправдывался Борисов.

— Вы знаете анекдот про конкистадоров? — вмешался Ларькин. — Какая Вам разница, что сказал индеец, если Вы не доверяете переводчику?

— Сдаюсь, — махнул рукой Борисов, поняв, что перекрестный допрос не получится. —Тогда спроси, как Целовек... тьфу, как Человек-Камень сделал свой дом невидимым.

Когда Михайла перевел вопрос, Сын Тайги взглянул на майора, словно показывая, что собирается отвечать ему лично. Но ничего не сказал, а посидел несколько секунд молча и исчез. Юрий Николаевич отчетливо видел кресло, нисколько не продавленное тяжестью человека, видел его кожаную обшивку и медвежью шкуру, заменявшую чехол, но Сына Тайги он не видел.

— Понятно, — произнес он.

— Что понятно? —удивился Ларькин.

— Ты что, не видишь? Он же исчез.

— Не вижу. Точнее, вижу. Он все так же сидит в кресле. Вот теперь не вижу. Теперь исчез.

— Нет, не исчез, —отозвался старый шаман. —Сын Тайги все там же сидит. Я его вижу. О, теперь я тоже не вижу.

В то же мгновение Борисов увидел Сына Тайги. Он все так же прямо сидел в своем кресле, как несколько секунд назад, и смотрел на Борисова. Михайла Потапович, очевидно, ещё находившийся под действием внушения великого шамана, встал со своего места, осторожно приблизился к креслу Сына Тайги и, боязливо вытянув руку, стал ощупывать подлокотник. Майор оглянулся на Ларькина: взгляд капитана скользил по медвежьей шкуре, по старику, но ни разу не остановился на Сыне Тайги. А тот с каким-то озорством, словно приглашая майора позабавиться, кивнул на свой локоть, который он отодвинул чуть й сторону от ищущей руки Михайлы. Это было действительно странное и забавное зрелище, потому что старик не производил впечатления слепого. Однако, когда Сын Тайги шутливо хлопнул его по руке, старик вздрогнул и вернулся на свое место.

— Великий шаман! — сказал он грасовцам, явно гордясь своим земляком.

Великий шаман, очевидно, закончил демонстрацию и снял чары со всех, потому что капитан перестал водить глазами по комнате и спокойно откинулся в кресле, глядя на Сына Тайги.

— Понятно, —повторил Борисов. —Очевидно, Человек-Камень обладал большой силой внушения, но Сын Тайги мог с ним в этом посоперничать. Давайте все-таки разберемся с этим пришельцем с неба. Не мог бы великий шаман нам что-нибудь о нем рассказать?

Михайла перевел вопрос. Сын Тайги некоторое время пристально разглядывал грасовцев. Встречаясь с ним взглядом, Борисов на этот раз чувствовал легкое головокружение. Затем великий шаман то ли укоризненно, то ли отрицательно покачал головой.

— Нет? — разочарованно спросил Борисов.

Старик пожал плечами, а Сын Тайги встал и скрылся за той дверью, через которую входил в комнату.

— Похоже, аудиенция окончена, —протянул капитан.

— Чем-то я его обидел? — допытывался Борисов у Михайлы.

Но они ошиблись. Сын Тайги довольно быстро вернулся с двумя стеклянными стаканчиками. Один из них он поставил перед Ларькиным, другой — перед майором. Стаканчики были наполнены густой до неподвижности белой пахучей жидкостью, по виду напоминавшей сметану. А судя по запаху, дрянь была несусветная, однако отказываться от угощения было неудобно. Они выпили. Жидкость была обжигающе холодной. Борисов разобрал привкус спирта и ментола. Холодный комок медленно опускался в желудок.

Сын Тайги наблюдал за ними с прежним выражением непроницаемого радушия на скуластом лице. Через некоторое время глаза майора заслезились, и обстановка комнаты стала расплываться. Затем словно кто-то выдернул картинку из диапроектора — изображение комнаты исчезло совсем и сменилось картиной тайги. Борисов осмотрелся и не увидел ни себя, ни Ларькина —никого. Он словно парил; над зелёным морем на высоте птичьего полета. Казалось даже, ощущал лицом дуновение ветерка. В то же время руками, которые находились где-то за сто тысяч километров от него, в другом измерении, он чувствовал подлокотники кресла и даже мог потеребить медвежью шерсть на них.

Его внимание привлекла темно-красная, словно гранитная, скала, находившаяся от него километрах в трех. Скала возвышалась над тайгой — и не просто возвышалась, а росла на глазах. Непонятным самому себе способом —однако он мог поклясться, что сделал это по своей воле, — майор перенес точку наблюдения поближе к объекту. Словно за одну секунду перемахнул по воздуху пару километров. Он увидел, что скала не растет, а поднимается в воздух, оставляя после себя продолговатую воронку с вывороченными по краям деревьями. Красноватая скала была покрыта буграми и выступами и в целом имела форму то ли неправильного параллелепипеда, то ли гроба с высокой крышкой. В боковых нижних стенках этого гроба виднелись большие отверстия, через которые временами вырывался то ли дым, то ли пар. Но это не были двигатели — давления этих дымков было явно не достаточно, чтобы удержать в воздухе скалу, обладавшую, по-видимому, колоссальной массой. Она висела в воздухе за счет какой-то другой силы. Возможно, эта сила содержалась в опорах скалы, похожих на очень толстые слоновьи ноги. Они располагались в несколько рядов и их было около двадцати.

Что происходило внутри этой скалы, невозможно было сказать. Казалось, ее внутренние процессы проявляются вовне только этими слабыми дымками. Но картина вдруг стала смещаться, теперь уже не по воле Борисова —словно его точку наблюдения кто-то потащил в сторону от неподвижно висевшего Человека- Камня. Она переместилась километра на два вправо и стала снижаться. Юрий Николаевич увидел охотника- эвенка с древней берданкой, одетого в старинную одежду. Эвенк стоял на камне среди речных зарослей, собираясь, видимо, поохотиться на уток. Внезапно он выронил ружье, зашатался и, схватившись за сердце, упал в воду.

— А это почему? —пробормотал слева (и одновременно откуда-то издалека, словно с другой планеты) голос Виталия.

— Ты видел? — не сразу спросил майор.

— Да, охотника хватил инфаркт, хотя он это чудовище и не видел. Спиной стоял, — они отвечали друг другу с запозданием, словно общались по рации, причем один был на Земле, а другой, как минимум, на Луне.

— А, ты же не слышал легенду. Это камень его убил каким-то излучением.

— Ясно.

— Давай попробуем вернуться к этому камню и ещё раз посмотрим.

Но вернуться они не смогли: кино кончилось. Борисов по-прежнему был в подземной комнате, перед ним сидел Сын Тайги, а желудок медленно согревался. В ушах стоял легкий звон, но майор быстро приходил в нормальное состояние. Слева, как и раньше, сидел Ларькин и, кажется, тоже прислушивался к своим ощущениям. Некоторое время никто не нарушал молчания. Эвенки, наверное, могли годами сидеть вот так неподвижно, не мешая гостям думать. Временами майору казалось, что они с Виталием одни в комнате.

"Живой камень, — думал Борисов. —Вернее, живой кусок скалы. Человек-гора. Передвигается по воздуху, убивает наповал, не глядя, даже не замечая, на расстоянии двух километров. Просто гасит всех силой своей тоски. Очевидно, при желании может быстро зарыться в грунт. Ай да боец. Неужели вся эта махина — одно живое существо? Хотя бы в какой-то степени живое... И в какой-то степени разумное. Может, это все-таки что-то вроде танка, а внутри сидят более уязвимые маленькие существа? Тогда можно было бы надеяться их из танка выманить или в танк забраться... Есть же способы. Как мы привыкли думать, что другой разум —это непременно люди. Отучают нас писатели, отучают, а простому человеку, если примерещится контакт с инопланетянином, то непременно половой... Не хватает чего-то в жизни, наверное.

Может, это все-таки летающая лодка была? Нет, с чего бы... Просил Камня—показали Камня. Сказано же: больше самого большого земного зверя. Тоской гробит... Глупо не верить Сыну Тайги, раз уж мы играем в эту сказку".

— Виталий, ты что-нибудь знаешь про жизнь на основе кремния?

— Так далеко только фантасты ушли. Хотя давно известно, что кристаллы на своем, более низком уровне, повторяют свойства живой материи, накапливают и хранят информацию, по-своему даже размножаются. Но так, чтобы разум, нет...

"Может, он только наполовину разумный. На своем, более низком уровне. Полоумный летающий силикатный кирпич. Интересно, есть ли у него уязвимые места?"

— Интересно, большой у него ресурс жизнеспособности? — послышалось слева: Виталий, оказывается, думал о том же. Борисов попытался представить себе поединок полевой артиллерии или какого-нибудь "фармана" с Человеком-Камнем. Даже в наше время- только допустить это чудовище близко к населенному пункту...

"Да, если подобные твари действительно прилетали в Россию в 1908 году и собирались тут хозяйничать..."

— Михайла, а он был один или их было несколько?

Оказалось, что их уже было больше дюжины на Земле, а в летающей лодке прибывало очень много.

"Так вот оно что... По нашей классификации—ситуация "альфа", массовое вторжение агрессивно настроенных инопланетян. Тогда Сыну Тайги нужно в ножки поклониться, мужик за нас работу сделал. Правда, ГРАСа в те времена и в проектах не было. Однако нужно пользоваться моментом. Человека-Камня я видел, Сына Тайги вижу, что там ещё было? Огненные Харги?"

— Потапыч, попроси, пожалуйста, Сына Тайги показать нам Огненных Харг.

Шаманы обменялись несколькими фразами, и Михайла предупредил:

— Он говорит, цто покажет, но смотри оцень внимательно. Если не будешь смотреть внимательно, не успеешь заметить. Харги оцень недолго на Земле были, один миг.

— Ясно, — и они с Виталием приготовились. Вновь словно могучая рука смахнула в сторону окружающую реальность.

***

...Тайга, скалы. Никаких харг. Ничего, кроме тайги и древних скал. Вдруг, словно проявившись на фотопленке, над тайгой возникли три Человека-Камня. Они медленно приближались; разлетаясь веером. Остановились. Первый приземлился на большую скалу, второй рухнул прямо в тайгу, сломав вековые сосны, как хвоинки, и погрузился в грунт по самую верхушку. Третий застыл в воздухе —и стал медленно снижаться, одновременно исчезая на глазах. Вначале исчезли толстые нижние опоры, затем дырчатые боковые стены и, наконец, стала исчезать "крышка гроба", словно подтаивая снизу. Борисов понял, что пришелец опускается сверху в какую- то конструкцию, которая, будучи невидимой сама, делает невидимой все, что в ней находится. Вскоре на месте третьего Камня — стала покачиваться тайга — или видимость, проекция тайги, которая была за несколько сотен метров отсюда.

Неожиданно здание стало видимым: могучий помощник, присутствие которого Борисов подспудно ощущал, снял чужие чары, словно сделал глаза майора более зрячими. Конструкция имела форму объемной фигуры со многими гранями, некоторые из которых были зеркальными, а некоторые — абсолютно черными и непроницаемыми. Через некоторое время здание стало полупрозрачным, дымчатым —теперь Борисов получил возможность видеть то, что находилось внутри. Обстановку базы нельзя было назвать вычурной: несколько огромных черных кубов, соединенных между собой зеркальными трубами. Вокруг кубов лежали, двигались или неподвижно висели несколько Людей-Камней. Всего вместе с теми двумя, которые остались снаружи, Борисов насчитал пятнадцать пришельцев.

Тени деревьев внезапно раздвоились, вторая тень была поначалу зыбкой и колеблющейся, почти незаметной — и вдруг в округе резко стемнело, и вторая тень стала единственной и четкой... Солнце словно померкло. Откуда-то из-за горизонта появился новый источник света, он приближался с грохотом и воем.

Борисов захотел его увидеть, и панорама тайги послушно поползла в сторону, но прежде чем он успел разглядеть то ревущее, огненное, сияющее, которое летело прямо на него, его внимание привлекла спускающаяся сверху чудовищных размеров сфера, заслонившая большую часть неба. Кажется, она была тоже отчасти зеркальной, потому что бока ее, насколько Юрий Николаевич мог видеть, сливались с небом, а низ был хвойно-зеленым.

Рассмотреть колоссальную сферу и то, грохочущее, показавшееся знакомым майору, что промелькнуло и скрылось за ней, Борисову не дал режиссер этого грандиозного шоу. Панорама вдруг резко переместилась обратно на базу Людей-Камней, словно кто-то переключил внимание Борисова, властно повернул направление его взгляда на здание и укрупнил план. Юрий Николаевич видел, как пришельцы засуетились, буквально заметались внутри конструкции. Один из них даже с ходу пробил крышу базы и вылетел на свободу. В этот миг могучий оператор прикрыл верхнюю часть экрана черной занавеской, заслоняя Борисова от адского яркого света, полившегося с высоты. Юрий Николаевич всей душой ощутил благодарность за эту заботу. Потому что и тех лучей, которые отразились от окружающих деревьев, скал, пришельцев, хватило ему, чтобы наполовину ослепнуть — несмотря на то, что все виденное было лишь зрительной информацией, которую он получил при помощи внушения.

К тому же без всех этих предосторожностей он так бы и не увидел того, что попросил показать. В тот момент, когда деревья на несколько километров вокруг обуглились и превратились в темно-серый пепел, среди Людей-Камней промелькнули и скрылись какие-то существа, похожие на угловатых сияющих амеб. От каждого из них к одному из каменных пришельцев брызнул сноп радужных искр, и все Люди-Камни превратились в ослепительные вспышки. Изображение сразу же отключилось, но и увиденного хватило майору, чтобы на время совершенно лишиться зрения.

***

Некоторое время перед глазами стояла абсолютная тьма, слышались какие-то шорохи, звякнуло стекло о камень. Потом перед глазами поплыли коричневые кружочки, затем медленно, участками проявилось изображение комнаты, столика, кресел и людей. Все было совершенно бесцветным, словно нарисованным простым карандашом. Он повернулся к Ларькину. У нарисованного карандашом Ларькина было страдальческое лицо, залитое нарисованными слезами. "Вероятно, у меня тоже не самый лучший вид, — подумал майор. На столе перед ними стояли стаканчики с темной жидкостью. Борисов взял свой, сейчас он выпил бы что угодно. Виталий последовал его примеру. Это была настойка Потапыча, после гадкой "сметаны" она показалась майору очень земным, родным напитком. Он продышался. Окружающий мир постепенно возвращал; себе свои краски.

Два невозмутимых эвенка сидели перед ними, как два Будды, два живых истукана. Борисов даже удивился, когда один из них заговорил. Второй перевел сказанное:

— Сын Тайги просит простить его, цто он позволил себе уменьшить вашу свободу наблюдения. Он спрашивает, успели ли Вы заметить Огненных Харг?

— Да, благодарю. Я успел, —хрипло сказал Борисов и обратился к Ларькину. — А ты?

— Я тоже.

— Похоже на амеб, да?

— Не совсем. Сходство очень отдаленное. Скорее уж на некоторых вирусов. Угловатость некая, есть отдаленное сходство даже с кристаллами. Потом: они светились изнутри. Заметили?

— Кажется, да. Вообще-то, отвратные твари. Омерзительные.

— Я бы сказал не так. Сейчас попробую сформулировать... — Виталий подбирал слова. —У меня они вызвали такое ощущение: насколько Люди-Камни чужды нам и нашему миру, настолько Харги чужды нам вместе с Камнями. Или так: если до Камней нам как до Луны, то до Харг нам как до Марса или до Солнца.

— Зато какие бойцы... —с восхищением произнес Борисов. — Появиться на полсекунды из ниоткуда, распределить цели, убить каким-то супероружием каждому свое чудовище и исчезнуть... Это надо уметь. Пары таких Харг хватило бы, чтобы выиграть любую земную войну.

— Во взаимодействии с таким разведчиком, как Сын Тайги, — добавил капитан.

— Потапыч, там шар вверху был очень большой. Уточни, пожалуйста, —это небесная лодка?

Потапыч уточнил и подтвердил.

— А чем её сбили? Там подлетало что-то, я не разглядел.

Оказалось, это была пуля из большого ружья Лючи.

— Пуля из ружья Лючи... А нельзя ли посмотреть на нее отдельно, пока она ещё в полете была? — майору абсолютно не хотелось увидеть повтор момента, когда пуля сбивает небесную лодку.

Можно. Борисов уже начал привыкать к тому, как исчезает обстановка комнаты и взору открывается каждый раз новая, незнакомая местность. Но всякий раз внизу была тайга. На этот раз она заканчивалась на пологом берегу широкой реки. Северный ветер вспенивал волны, борясь с мощным течением. Вначале слышно было только как он плещет водой и шумит кронами сотен деревьев. Затем за горизонтом послышался нарастающий гул, слева высоко в небе показалась черная точка в огненном обрамлении. Гул перешел в рев и грохот, от которого, казалось, уже раскалывался небосвод. На высоте пяти-шести километров перед взором Борисова быстро пролетел образец вполне земной техники. Майор сразу понял, что это такое: при помощи таких "пуль" Хрущев грозился похоронить; американских империалистов. Правда, в то время, когда Никита Сергеевич стучал башмаком по трибуне Организации Объединенных Наций, Россия такими ракетами ещё не располагала. Но они были довольно быстро построены и встали на боевое дежурство, долгое время служа "последним доводом королей" и гарантом мира. Несколько устаревших, но грозных образцов и сейчас стояло в шахтах на Кольском полуострове, в Подмосковье и на Дальнем Востоке. Та, что только что прошла в небе, оставляя за собой шлейф из огня и дыма, стартовала где-нибудь в европейской части России и имела расчетную мощность боеголовки в семнадцать мегатонн.

Сверхъестественный проектор выключили, и Борисов недоуменно спросил у своего визави:

— Почему же никто из семисот свидетелей не увидел?

Он запнулся, потому что, не успев договорить, сам понял, почему. Глупый вопрос. Сын Тайги понимающе улыбнулся, но все-таки для верности включил свой телепатический синематограф.

...Снова та же река, та же тайга. Северный ветер взбивает пену на воде. Раздается знакомый гул, но черной точки уже не видно: на горизонте лишь ослепительно яркое сияние. Гул переходит в рёв, рёв — в оглушительный грохот. Распарывая небо, проплывает жуткий пылающий шар, оставляя за собой шлейф из огня и дыма, скрывается вдали...

Сидя в знакомом кресле, Борисов недоумевающе смотрел на великого шамана. Пока ещё он не решился бы сказать, что в этой истории сходятся концы с концами.

— Безусловно, это русская пуля, —медленно заговорил он. — Люча выстрелил в небесную лодку из самого большого ружья, которое только существовало на Земле. Понятно, для чего понадобились Огненные Харги: жизнестойкость и мощь Людей-Камней, видимо, была так велика, что убить их можно было только прямым попаданием этой пули. Те, кто оказались хотя бы на небольшом расстоянии от лодки, могли уцелеть и оказать сопротивление. Надо полагать, серьезное. А одновременное уничтожение десантной базы и транспортного корабля — не мучься, Потапыч, это я уже больше себе самому говорю да вот Виталию... Понятно, почему о них вот уже девяносто лет ничего не слышно. Непонятно другое. Та большая пуля, которую показал нам Сын Тайги, была изготовлена в середине шестидесятых годов. Их уже почти все демонтировали, но дело не в этом. Как могла эта пуля из второй половины нашего века попасть в самое начало? Когда же Люча ею выстрелил?

— Машина времени, — подсказал Ларькин.

Ответ Сына Тайги был несколько длиннее. Великий шаман даже как-то посерьезнел, подался вперед в своём кресле. Было такое ощущение, что они подошли или подходят в разговоре к чему-то главному, из-за чего, возможно, и состоялся весь разговор. Сын Тайги даже на время перестал улыбаться.

Дело в том, что на данный момент Люча ещё не выстрелил, и когда он это сделает, не знает даже великий шаман. Может быть, в следующем году. Может быть, через два года. Но он обязательно должен выстрелить. Ведь он уже попал в небесную лодку, и очень неплохо попал. Великий шаман как раз собирается убедить Лючу выстрелить. Переговоры с Лючей —это как раз то, чем он в настоящее время занимается.

Понятия "машина времени" в. эвенкском языке не оказалось. Несколько минут майор мучил Потапыча, пытаясь сформулировать разные трудные вопросы вместе с ним. Почему, располагая машиной времени, великий шаман не знает, в каком году Люча выстрелит и выстрелит ли вообще? Как может ракета не стартовать в будущем, если она уже попала в цель в прошлом? Достигается ли способность передвигаться по времени за счет технических приспособлений или это неоткрытое свойство человеческого организма? Старый Михайла вспотел от напряжения, но не мог подобрать нужных слов.

— А почему бы Вам не задать главный вопрос? — спросил вдруг примолкший было Ларькин. Виталий смотрел на майора как-то странно. — Почему бы не спросить, кто тот самый Люча, с которым он ведёт переговоры?

— Ты думаешь, мы его знаем? —буркнул майор, но вопрос имел смысл, и он обратился к Михайле:

— Попроси его, пусть скажет имя Лючи, если не секрет, конечно.

Сын Тайги кивнул, выслушав просьбу, повернулся к майору и, улыбаясь, отчетливо выговорил:

— Ю-рий Бо-ри-сов.

***

Сознание Борисова работало одновременно в трех направлениях. Один участок отказывался верить в серьёзность происходящего и лихорадочно искал неувязки в объяснениях эвенков и погрешности в их игре, которые свидетельствовали бы о наличии обычной мистификации. Вторая часть пыталась вычислить, какая иностранная держава больше всего заинтересована в том, чтобы Россия нанесла термоядерный удар по собственной азиатской территории. На кого его пытаются заставить работать? Третий участок вникал в технические детали предлагаемого действия. Что творилось в подсознании, разбираться было некогда, но общее состояние майора можно было определить как растерянность. По просьбе Сына Тайги Михайла ещё раз повторил для Борисова то, что ему предлагалось впоследствии сделать:

— Письмо надо написать твоему нацальству: Можно выдумку написать, можно правду. Это неважно. Напиши правду. Обещай, цто пуля... то есть ракета на середине пути исцезнет, уйдет в прошлое. Пусть после этого прикажут ей, цтобы не сработала, если боятся. Ракета все равно в этот момент уже в прошлом будет и взорвется там, где нужно.

— Да кто же меня послушает? Вы хотя бы представляете, на каком уровне принимаются такие решения?

— А кто, если не ты, Юрий? Ты пришельцами занимаешься, это твоя работа.

Против этого трудно было возражать. В любом случае, глупо рассчитывать, что кто-то сделает за тебя твою работу. Вот уже и некому в ножки кланяться, да и нет смысла. Надо решиться что-то сделать самому.

Меня же за сумасшедшего посчитают. Я и так уже у всех как бельмо на глазу...

— Может быть, посцитают сумасшедшим. Может быть, нет. Напиши письмо.

— Как же Вы не понимаете? Я просто пешка в этой системе.

Михайла перевел, и наступило молчание. Однако Сын Тайги нисколько не был обескуражен. С той же доброй улыбкой он достал из глубокой ниши, которая была вырезана в гранитном столике с его стороны, шахматную коробку. Кажется, он даже посмеивался про себя, расставляя фигуры. Сын Тайги выстроил какой-то шахматный этюд и, закончив, жестом пригласил их оценить ситуацию на доске.

Борисов был далеко не гроссмейстером в этой игре, хотя шахматы помогали на войне скоротать время в периоды длительного затишья между боями. Он внимательно изучил расстановку сил.

Количественно силы черных и белых были примерно равны. Но черные фигуры стояли бестолково, закрывали друг другу возможность маневра, и ситуация для них была проигрышной. Всё бы ничего, но белая пешка на правом фланге грозила убить черную ладью. Хоть та и была хорошо защищена... Обмен был настолько неравноценен, что большого значения это не имело. К тому же и пешку до и после удара подпирали стоявшие на одной диагонали слон и ферзь. Бить пешку означало для черных множить напрасные потери.

— Что окажешь? — не слишком доверяя своим шахматным способностям, опросил майор у Ларькина.

— Как обычно, ход белых, да? Тогда вариантов нет. Надо бить ладью, — рассудил тот, и эти слова опять прозвучали подсказкой, заранее заготовленным для Борисова решением. — В ферзи пешку вести нет смысла. Тогда, скорей всего, её убьют. А так... Исход партии решают тяжелые фигуры.

"То есть, — думал Борисов, — мне дают понять, что согласны с оценкой занимаемого мной положения, но смущать меня это не должно. Польза от меня, с его точки зрения, может быть большая". Он ещё раз обратился к капитану за советом.

— Слушай, но ты-то хоть понимаешь, что будет, если я напишу такой рапорт? В самом лучшем случае меня же просто на х... пошлют. А в остальных — мне светит психушка.

— Исход партии решают тяжелые фигуры, — задумчиво повторил капитан. — Наверное, это второй ключ к пониманию. Я вот что думаю: где предел его гипнотическим способностям? И есть ли он? Внушить нескольким сотням свидетелей, что они не видят стратегическую ракету, хотя видят огонь из ее сопла... С такой силищей он мог бы внушить решение тем, от кого оно зависит, не прибегая к Вашей помощи.

— Так в чем же дело? Зачем тогда?..

— А в том-то и сила этого могучего человеческого изобретения —административной машины. На следующий же день в психушке оказались бы все, кто принимал это решение. На каком основании, спрашивается? Сыну Тайги нужна бумага, основание. А уж потом он, видимо, задействует свои способности или те рычаги, о которых мы пока не знаем.

— Значит, я ему нужен в качестве козла отпущения? Он меня подставляет?

— Использует. В качестве прикрытия. Но ведь верно было сказано: это наша работа.

— Интересно... —буркнул майор, взялся за белую пешку и с раздражительной бесцеремонностью спросил: —- Михайла, а пусть скажет, кто провел эту пешку вот отсюда, где она вначале стояла, вот сюда?

Выслушав перевод, Сын Тайги с виноватой, но слегка озорной улыбкой понурил голову и ткнул себя пальцем в грудь.

— Так вот по чьей милости мы здесь очутились. Ты прав, капитан, он не один, и нашей административной машиной они управляют, как хотят.

Борисов отвернулся от стола и прошелся по комнате.

— Курить можно в его присутствии? Спасибо.

С минуту он бродил по гранитному полу, дымя сигаретой.

— Черт побери, да кто он такой? —недовольно проговорил он. — Я могу сказать, кто я такой, что я делаю и почему я это делаю. А он? Почему ему понадобилось лезть в эту заваруху, мочить пришельцев? Я хочу знать его мотивы.

Объяснение Сына Тайги звучало примерно так: он отвечает за благополучие живущих здесь народов Иллель и Люча. ("И так будет всегда", — машинально пробормотал Борисов.) Он не просто играет людьми, как фигурками. Он отвечает за них так же, как лесничий отвечает за деревья в лесу. Бесцеремонных пришельцев он обязан выдворять.

— А почему нельзя было обойтись помощью Огненных Харг? — спросил майор.

— Юрий должен понять, цто Огненные Харги —такие же жестокие и сильные пришельцы, как Люди-Камни. Оказалось большой удачей то, цто они враждуют между собой. Но обращаться к Огненным Харгам за помощью можно было только, одновременно показав им, цто люди и сами цто-то могут.

— Вот это я понимаю, — одобрительно кивнул Борисов. —Шарахнуть по одним, чтобы другие зауважали.

Побродив ещё немного, он вернулся в своё кресло и спросил:

— Не думает ли Сын Тайги, что я уже сейчас готов дать ему утвердительный ответ?

— Нет, не думает. Сын Тайги знает, цто если Борисов и примет его предложение, то не сейцас, а гораздо позже. Делать цто-то немедленно он ему и не предлагает. С тоцки зрения времени, не так уж и важно, из какого года перебрасывать в прошлое пулю. Важно, цтобы пуля в этом году была. Только этими границами они скованы. Поэтому решение принимать надо будет непременно. Когда-нибудь потом, через год-полтора. А пока цто он просто хотел бы, чтобы Юрий обдумал положение самостоятельно.

— А что значит: "примет —не примет"? Разве могут быть другие варианты, раз пуля уже долетела? —допытывался майор. — Мы же все это знаем. Вот этого я, наверно, не пойму никогда.

Сын Тайги показал на шахматную доску со своим этюдом.

— Может быть такая игра, —переводил, как умел, его слова старик. — Она есть.

Великий шаман убрал белую пешку, вокруг которой строилась атакующая комбинация.

— Может быть такая игра. Она тоже есть. Для вас есть либо одна игра, либо другая. Для Сына Тайги они есть обе сразу. Он мог бы доиграть и так, но он может выбирать. Он выбирает вот так, — и Сын Тайги вернул пешку на место.

— А я могу выбирать? — спросил майор.

— Конецно. Сын Тайги советует тебе очень хорошо подумать и самому решить.

— Спасибо. Спроси, Потапыч, а не опасается он доверять мне так много знаний?

Шаманы некоторое время переговаривались.

— Настоящее доверие нацинается только сейцас, Юрий. Оказывается, когда мы выйдем из пещеры, мы все забудем этот разговор. Вы забудете все знания, которые он Вам доверил, и я забуду. Останутся только несколько картинок и твои собственные решения.

— Ничего себе, доверие, —сказал Виталий.

— Доверие в том, цто великий шаман приглашает Вас погостить у него столько, сколько Вам захоцется, и обдумать этот разговор. Ваши решения стирать сложнее и опаснее, цем память, поэтому Сын Тайги просит Вас хорошенько подумать, но ничего не записывать. Доверие в том, цто он Вас предупредил.

— Весело, нечего сказать. Придется принять приглашение погостить.

***

Комната, которую им отвел великий шаман, напоминала монашескую келью. Она освещалась двумя круглыми настольными лампами, работавшими, видимо, на автономных источниках тока.

Когда они остались одни, Борисов поинтересовался:

— Ну, Виталик, что ты думаешь обо всем этом?

— Сложновато так сразу сказать, товарищ майор. Одно мне очень не нравится: то, что он снимал пешку с доски, когда говорил о втором варианте. Настораживают его слова о том, что для нас может существовать только одна реальность. Хотелось бы во всем этом разобраться, но на это нужно время.

Времени Ларькину потребовалось минут сорок. Борисов тоже был занят нелегкими размышлениями, и комната постепенно наполнялась табачным дымом. Наконец Виталий сел на кровати:

— Хотите послушать, что у меня получается?

Он достал записную книжку и карандаш.

— Начнем с того, что все существующее, по крайней мере для нас, обязательно имеет свою причину и следствие. Согласны?

Майор кивнул слегка ошалело.

— Стало быть, назовем свойства иметь причину и следствие неотъемлемыми свойствами сущего. Следствие: если у чего-то нет причины, значит оно не существует. Теперь смотрите сюда, — увлеченно говорил капитан. — Начнем с самого начала. Вот эта черта — реальность, существовавшая до появления Людей-Камней. Так? В том году на Земле не нашлось сил, способных противостоять нашествию. Но уже было этакое сверх-ГБ в лице нашего нового друга. И это ГБ имело возможность использовать те мощности, которыми Земля будет обладать в ближайшем будущем. Что для них девяносто лет? Предположим, Сын Тайги не нашел в будущем никого, кто бы помог ему шарахнуть по пришельцам термоядерной ракетой. Тогда вот так все и развивалось, по прямой. Вероятно, Землю захватили и испоганили, и эта реальность для великого шамана вполне реально существует. Но к нам с вами она не относится никак, потому что в ней нет главного — того события, которое мы называем Тунгусским метеоритом. Мы живем вот в этом колечке, с замкнутыми на себя причинно-следственными связями. Для нас существует только тот мир, в котором майор Борисов принял решение помочь Сыну Тайги.

— Так значит, я все-таки не имею возможности отказаться?

— Боюсь, что имеете. Но я бы на вашем месте хорошенько подумал, прежде чем отказываться.

— Всё равно в голове не укладывается, — устало сказал майор. —Термоядерный взрыв типовой мощности на высоте пяти километров —понимаю. Измельченных в аэрозоль каменных пришельцев могу себе представить. Расплавленную до такой же степени металлическую базу — тоже. Сам видел, как она пошла на металлолом, собственными несчастными глазами. Алмазные вкрапления... У кого-то из пришельцев, наверное, были о собой алмазы. А может, они у Людей-Камней вместо селезенки. Но все вот эти чудеса со временем, замкнутые на себя причинно-следственные связи —не могу себе представить. История, конечно, повторяется, но не до такой же степени...

Несколько минут оба молчали.

— Очень не нравится мне, что он снимал пешку с доски, —вновь заговорил Ларькин. —Боюсь, что человек, через которого замыкается причинно-следственная связь, становится сам причиной собственного существования. А значит, прервав эту связь, он уничтожает ту реальность, в которой сам существует. Понимаете, мир останется, но только потому, что Сын Тайги сыграет партию без вас. Скорее всего, он закольцует причину и следствие через кого-нибудь другого. Он сделает это обязательно, потому что та реальность, в которой его планету покоряют пришельцы, его не устраивает. Мир, берущий начало с Тунгусского метеорита, будет существовать. Не знаю только, будет ли в нем белая пешка.

Но я бы советовал Вам думать не об этом, а вспомнить ситуацию на доске. Вы — начальник ГРАСа, срубить черную ладью —ваша прямая обязанность. Почему то, что Вы могли бы сделать, где-то подставившись, получив взыскание, выставив себя на посмешище, может быть, кто-то другой должен будет делать гораздо более дорогой ценой? Я уверен, что Сын Тайги не случайно выбрал именно вас. Но зная Вашу любовь к самостоятельности, великий шаман для того и затеял всю эту комедию. Момент принятия решения, видимо, наступит позже, а пока что он хочет подстраховаться от неожиданностей с Вашей-стороны. Через пару дней мы забудем все, что он нам сказал, но где-то в Вашем подсознании, или наоборот, в сверхсознании останется решение. Принятое как бы заранее. Ну, как Вам такой расклад?

— Сурово, — отозвался Борисов.

— Посоветовать Вам можно, действительно, только одно —хорошо подумать, а если примете какое-то решение, постарайтесь его покрепче запомнить. Может быть, в следующий раз информации для размышления Вам будет предоставлено меньше.

Майор ещё долго курил, лежа в постели, а Виталий повернулся на бок и спокойно уснул. Он был уверен в том, какое решение примет в конце концов майор, и ни о чем не беспокоился. Про себя он решил, что для них существует только один вариант развития этюда.

***

Они прожили у Сына Тайги ещё три дня.

Жилище великого шамана было не слишком большим. Борисов насчитал всего семь помещений. Правда, в два из них: комнату самого Сына Тайги и какую-то подсобку, их не пустили — а там могли быть и другие комнаты. Убранство было простым. Единственной роскошью было огромное зеркало в раме из чистого золота, стоявшее в гостиной. Оно смотрелось немножко лучше, чем малахитовое украшение, хотя тоже не гармонировало с окружающей обстановкой. Великого шамана, видимо, такие мелочи не беспокоили.

Та комната, в которой Сын Тайги принимал их вначале, оказалось, имела специальное назначение: это было что-то вроде зала для показа телепатических картинок, "гипнотарий", по выражению Ларькина. Какую-то роль в этом играла ромашка в потолке. Оказалось, что это все- таки не украшение, а прибор, усиливающий внушение. Сын Тайги водил их по своему жилищу и объяснял все охотно, но из перевода они не всё понимали.

Кормили их в гостиной, служившей одновременно и столовой. Кормили без особых изысков, но сытно: мясо, зелень, ягодные соки, вкусная родниковая вода. Великий шаман питался отдельно. За три дня Юрий Николаевич ни разу не увидел, чтобы Сын Тайги съел хоть что-нибудь.

Настоящим вместилищем сокровищ, с точки зрения Борисова, была библиотека великого шамана. Древнеиндийские и древнеиранские тексты, манускрипты, написанные рукой Конфуция — всё это было с гордостью показано и с восторгом увидено. Было несколько книг, написанных самим Сыном Тайги, — нечто вроде летописи событий на санскрите. Датировка была двойной: от рождества Христова и от Дня духовного рождения Будды. Заметки уходили в такую глубину веков, что это просто не укладывалось у майора в сознании.

На второй день Борисову вздумалось узнать у великого шамана, долго ли им предстоит мотаться по здешним местам, и скоро ли кончится эта командировка. Сын Тайги согласился, что экспедиция выдалась утомительная. После чего долго размышлял и наконец спросил, действительно ли Борисов хочет увидеть таинственный источник излучения.

— Ничего таинственного в нем нет, — зло сказал майор. — Но увидеть бы не мешало, раз уж нас якобы за этим посылали.

Хорошо, было сказано ему. Нужно будет через пять дней выйти вот в эту точку возле реки Кимчу. А отправляться лучше вот отсюда.

По совету Сына Тайги майор взял карандаш и линейку, нарисовал маршрут и написал дату и час прибытия прямо на карте.

— Однако штуку с зеленой кнопкой он велит на это время кому-нибудь отдать, —переводил Михайла. — Давай, я сохраню. Лёня потом тебе вернет.

Борисов недоуменно пожал плечами, но согласился.

— Вам предстоит опасная нульга... ну, в общем, экспедиция... — сказал Михаила майору на третий день. — Но с тобой ницего не слуцится. Может, ты и пешка, не обижайся, Юрий — но ты хорошо защищенная пешка. Ты нужен Сыну Тайги.

— А с Виталием?

Сын Тайги пожал плечами.

— Про Виталия он ницего не знает, —перевел старый шаман.

"Ларькина надо беречь", —решил про себя майор, и это решение он постарался хорошенько запомнить.

Услышав о решении Борисова уходить на следующий день, великий шаман предложил устроить в честь гостей прощальный ужин. Еды было много: рыба, грибы, ягоды, мясные закуски, экзотические блюда из кедровых орешков. Однако великий шаман ничего не ел, а только пил золотисто-янтарную жидкость из маленького стеклянного стаканчика. Кроме этой жидкости, напитков было два: ларькинский спирт и шаманская бурая настойка. Сын Тайги не возражал, когда грасовцы захотели попробовать его напиток: жидкость имела запах хвои и слабый привкус подсолнечного масла. Судя по возникшим чуть позже ощущениям, янтарный напиток был достаточно хмельным. Может быть, самым сильнодействующим из имевшегося "горючего".

"Подумаешь, полтыщи лет в пещере, —думал майор, оглядывая блестящие стены зала. — Фигня. Простой историк. Сидит себе и пишет историю. Дело знакомое. Я бы тоже смог. Хороший мужик, свой. Гипнотизировать, на психику давить не стал, дал возможность все самостоятельно обдумать. Только что-то он там грозился, что мы все забудем? Плохо он меня знает... У меня память хорошая, хрен чего он сотрёт...

Они уже успели так хорошо посидеть, что Юрий Николаевич, кажется, прокричал это вслух через стол великому шаману. Переводить было некому. Михайла, не обращая на них никакого внимания, сидел на полу, постукивал в бубен и пел какую-то эвенкийскую песню. Однако Сын Тайги, кажется, понял и, азартно махая руками, прокричал что-то в ответ Борисову. Судя по жестам, он обещал, что Борисов позабудет мать родную.

— Да угомонитесь вы, — сказал Ларькин. Он сидел, скрестив ноги, в своем кресле и пытался, подпевать старику, похлопывая в такт ладонью по когтям медвежьей шкуры.

"С чего это нас так разобрало?" — недоуменно подумал майор, прислушиваясь к сложному, прерывистому музыкальному строю шаманской песни. Он уловил ритм и тоже стал подпевать Михаиле, одним только голосом, и у него получилось гораздо лучше, чем у Ларькина. Тогда капитан перестал петь и, спрыгнув с кресла, начал танцевать. Он ритмично взмахивал руками и вздрагивал всем телом, двигаясь очень медленно, короткими шажками, по дуге вокруг стола...

***

Борисов выглянул из палатки. Солнце стояло уже довольно высоко, но воздух был свежим и прохладным. Самочувствие, да и настроение, были отличными. Только немножко саднила кожа лба: наверное, во сне уперся лбом в пистолет и отлежал. Майор взглянул на часы и бодро крикнул в глубину палатки:

— Группа, подъем! Построение на завтрак... Зарядку мы все равно уже проспали.

Легкую разминку он все-таки проделал и спустился к речке за водой. Когда майор вернулся к палатке, Ларькин уже встал и пытался развести костер. Двигался он рассеянно, лицо было озабоченным. В кронах деревьев щебетали птицы, гремела внизу неугомонная вода. Временами тихо, словно шепотом, шумела от легкого ветерка тайга.

— Утро-то какое! Ты чего такой хмурый?

— Юрий Николаевич, Вы не знаете, какое сегодня число?

Майор задумался было, а потом спохватился и сказал:

— Так по часам же можно посмотреть. Что это я рассеянный какой сегодня...

Посмотрел на часы и присвистнул. Сел на покрытый лишайником булыжник, потер лоб и сказал:

— Чем же мы занимались последние пять дней?

Готовить еду все равно нужно было. За этим занятием грасовцам, не без некоторого напряжения, удалось вспомнить, что пять дней назад Михайла отвел их к какому-то другому шаману, который жил в пещере. Их напоили каким-то мухоморовым отваром, и дальнейшее проявлялось в памяти фрагментарно: всплывали глюки в виде летающих скал, огненных шаров и тому подобной дребедени. Под конец, пару дней назад, помнится, они напились с эвенками в стельку. Как они очутились здесь в палатке, грасовцы так и не смогли понять.

— Господи, надо же так нажраться, —сокрушался майор.

— Самое позорное то, что нас, русских офицеров госбезопасности, смогли споить каким-то эвенкским самогоном, —говорил Ларькин.

Но самый большой стыд ждал их впереди, когда в памяти начали восстанавливаться эпизоды заключительной попойки.

— Похоже, мы все-таки поехондирили немножко, — глядя в сторону, сказал Виталий.

— Точно, я вспоминаю. Мы инсценировали охоту на медведя. Ритуальная пляска. Ты был медведем, а Люча с эвенками на тебя охотился. Импровизация в интернациональном стиле.

— Теперь я знаю, отчего у Вас эти царапины на лбу.

— Да, кажется, я тоже понимаю. Не успел увернуться. У тебя и без когтей-то лапы длинные. Кстати, медвежья шкура тебе идет.

— Какой срам, а? Юрий Николаевич, давайте никому не будем рассказывать.

— Ты первый не выдержишь и расколешься Илюхе.

Грасовцы чувствовали, что обычно они что-то ещё привыкли делать в это время. Что-то связанное с работой, с оборудованием... Какой-то утренний ритуал. Но в голову ничего не приходило.

— Товарищ майор., а зачем мы вообще сюда приехали?

— Черт... Надо же, упиться так, чтобы забыть боевую задачу. Такого со мной ещё не было. Слушай, капитан, давай достанем все наши приборы, разложим и попробуем вспомнить, что мы должны были делать.

Так они и поступили, и вскоре ситуация стала проясняться. Локатор длинных волн привлек их внимание больше всего остального снаряжения, и им удалось вспомнить, для чего их отправили в эту командировку. Они тут же пожалели, что вспомнили это, заново осознав бессмысленность стоявшей перед ними задачи. Локатор исправно работал, обнаруживая источник излучения где-то на юге. Но, развернув карту, майор увидел на ней прочерченную карандашом ломаную линию с пометками, сделанными его собственной рукой. Сориентировавшись на местности, офицеры поняли, что начало маршрута соответствует тому месту, где они сейчас находятся. Возле этой пометки значилась написанная карандашом дата. Они с облегчением обнаружили, что она совпадает с сегодняшним числом. Во всяком случае, они никуда не опоздали. Ломаная линия тянулась вдоль реки Кимчу и заканчивалась возле прибрежных сопок, не очень далеко от Южного болота. Там тоже стояла дата и даже час — видимо, время прибытия. Почерк, вне всякого сомнения, был борисовский.

Когда и зачем он нарисовал этот маршрут, Юрий Николаевич так и не смог вспомнить. Не помогло умывание в холодной реке, допрос Ларькина тоже ничего не дал. Но майор не привык оставлять намеченные дела незавершенными. Итак, вместо того, чтобы идти по сигналу локатора, они решили пройти по этому маршруту и выйти в указанную точку не позже указанного часа.

Время ещё было, и они собирались, не торопясь. Укладывая оборудование, Виталий вдруг сказал:

— Товарищ майор, а ведь у нас был ещё один прибор. Радиомаяк. Маленький такой, с зеленой кнопочкой.

— Верно, — согласился Борисов. — Помнится, он нам ещё пригодился. Давай поищем.

Они обыскали все, но маячка нигде не было. Прищурившись, капитан неожиданно сказал:

— А ведь Вы его зачем-то отдали Михайле. По- моему, подарили на память.

— Да? —расстроился Борисов. —Надо будет потом забрать. А впрочем, хрен с ним, скажем, что потеряли... Черт! Да чтобы я ещё когда-нибудь пил с эвенками...

***

Вначале они увидели антенну. Длинная тонкая проволока была натянута между стволами двух сосен, стоявших по разные стороны реки. Если внимательно смотреть, то она была достаточно хорошо различима. Особенно вблизи на фоне светлого неба. Подойдя вплотную к одной из сосен, грасовцы обнаружили между ее корней прибор. Формой он был похож на куб, только высота у него была немного больше сторон основания. Нехитрая рукоятка, защитный цвет прибора, шкала за прорезиненным окошечком — все говорило о том, что генератор изготовлен в этой стране. На одном из военных заводов. Вверх, к нижним ветвям сосны, паутиной уходила проволока.

— Вот и вся тайна, — сказал Борисов, мрачно наблюдая, как ползет стрелка по шкале. Управлять генератором можно было, только отперев герметичную крышку.

— Нам морочили голову? — спросил Ларькин. — Кто?

— Скорее всего, свои, —засопел майор. —Сейчас узнаем. Скорее всего, 13.00 у меня в карте записано не случайно. Наверное, шаманы что-то пронюхали и сообщили нам. Подождём.

Не переставая сопеть, он вытащил из кармана гранату и осмотрел её. Тяжело вздохнув, вернул обратно в карман.

— Если уж кому и подкладывать сюрприз, то тем, кто всё это придумал, а не исполнителям, —произнес Борисов.

Но уйти просто так, не оставив людям, гонявшим его по тайге, никакой памяти о себе, оказалось выше его сил. Стараясь не глядеть в сторону Ларькина, майор достал складной нож с многочисленными лезвиями. Подцепил ногтем шило и, зажав его пальцами в нужном положении, нацарапал на лакированной поверхности прибора трехбуквенное ругательство. Виталий фыркнул и посмотрел на начальника с некоторым удивлением, но тот так иже встретился с ним глазами. Сложив нож, майор убрал его и пошел в заросли. Но и этого показалось мало. Вернулся, достал нож, проворчал: "хорошая проволочка" —и, отколупнув другое лезвие, приготовился её отрезать.

— Подождите, товарищ майор, —сказал Ларькин. Прыгая с камня на камень, он переправился через Кимчу и подошел к дереву на той стороне реки, где был закреплен другой конец антенны.

Река и здесь пробивалась через скалистый участок. Она была наполовину перегорожена огромными камнями, по которым можно было, обладая определенной ловкостью, переправляться. Порогов и перекатов на Кимчу было много.

Ларькин протянул руку к стволу дерева. Что-то щелкнуло в той стороне, где находился генератор, проволока отделилась от него, издав красивый музыкальный звук. Она соскользнула с ветвей, упав в воду, и стала быстро укорачиваться, очевидно, наматываясь на катушку. Смотав антенну, Ларькин вернулся к майору и протянул ему катушку с проволокой.

— Там лебёдочка очень удобная стоит, всё продумано. И катушечка очень удобно снимается.

Спрятавшись, они просидели в кустах минут сорок. Ласково пригревало солнце, и Виталий уже начал подрёмывать, когда майор, привалившийся плечом к дереву, сказал негромко:

— Летит.

Над деревьями на небольшой высоте показался серебристый диск. Снижаясь, он сделал круг над излучателем и пошёл на посадку на противоположной стороне реки. Шум двигателей летательного аппарата больше всего напоминал свист. "Летающая тарелочка" садилась почти вертикально на плоскую каменистую площадку.

Свист затих, и вскоре в нижней части диска открылся люк. Из него вылез человек в костюме, напоминавшем плотно облегающий скафандр. На голове его был лётный шлем, и лица человека не было видно. Он осмотрелся, подошел к сосне — и ещё раз настороженно оглядел безмолвную тайгу. Решившись на что-то, человек стал переправляться через реку, перепрыгивая с камня на камень. Движения его были точными, но по степени тренированности до Борисова и Ларькина ему было явно далеко.

"Скрутить бедолагу... — думал майор. — Но ведь он —такая же пешка, как мы. Ладно, нет большой необходимости в личном знакомстве, если уже оставил визитную карточку".

Человек добрался до их берега и, приблизившись, склонился над генератором. Присмотрелся и резко выпрямился, поворачиваясь и осматривая заросли. Борисов оглянулся на Ларькина. Тот лежал лицом вниз за мшистой деревянной колодой и хихикал.

"Чего его разобрало? — подумал майор. — Выходка довольно глупая. Просто мы устали, не столько от сложности задания, сколько от непонимания обстановки. Нервное напряжение накопилось". Плечи Виталия вздрагивали от смеха, он радовался так заразительно, что Юрий Николаевич не выдержал и усмехнулся.

Человек перестал озираться и, забрав генератор, отправился по камням обратно. Меньше чем через минуту он скрылся в своем летательном аппарате и захлопнул люк. Грасовцы ждали, что "НЛО" вот-вот взлетит. Однако проходили минуты, а серебряный диск все не покидал скалистой площадки.

— Что он, так и будет здесь стоять? — подумал вслух капитан.

— Нет, он обстановку докладывает, —предположил Борисов. — Скоро взлетит.

Затем нижний люк открылся ещё раз. Пилот "летающей тарелочки" вновь показался на виду. Он нес в руках длинный громоздкий сверток из блестящего черного материала. Человек положил сверток на камень на своем берегу реки и вернулся в летательный аппарат. На сей раз он стартовал без промедления: раздалось негромкое гудение, сопровождаемое свистом, диск, покачиваясь из стороны в сторону, поднялся в воздух метров на тридцать и, набирая высоту и скорость, полетел прочь. Не прошло и минуты, как он скрылся из виду. Офицеры осторожно вышли из укрытия.

— А ведь посылочка, похоже, нам, —высказался майор. Прыгая по камням, они переправились через бурную речку. Внимательно осмотрели пакет из чёрного пластика, аккуратно вскрыли его. В пакете оказалась снайперская винтовка с оптическим прицелом, несколько коробок патронов к ней и четыре десятка противопехотных мин.

***

— Здравствуйте, батюшка.

— Здравствуй, сын мой. Молодец, что не забываешь: Меня-то ладно, Бога не забывай.

— Вас тоже век буду помнить и благодарить.

— Все мы люди. Все под Богом ходим. Надо помогать друг другу. Присаживайся.

— Хорошо у Вас здесь, спокойно.

— Уединенно. Ничто не мешает подумать о душе.

— Да... Мне сейчас не часто удается вот так посидеть.

— У каждого свой крест. Один погибает за други своя и попадает в рай, другой остается жить и должен ежедневно молиться за себя и близких... Каждому свой путь.

— Батюшка, меня в первую очередь какая заповедь касается?

— Думаю, "не лжесвидетельствуй". Удивляешься? Да, людям, избравшим такой путь, приходится лгать постоянно. Но кому? Тем, кто по другую сторону разделяющего нас меча? Главное, не засвидетельствовать ложно перед теми, кому ты обязался давать нужные сведения. Не ошибись ни разу — и тебе многое простится. И будешь спасен, ибо спасешь многих.

— Спасибо, отец. Так вот, о деле. Вот список людей, которых обзвонил или вызвал к себе мой хозяин после того, как получил информацию из Иркутска.

— Очень хорошо. Они собирались?

— Собирались и много говорили. Спорили. Хозяин был против того, чтобы идти. Говорил, что не верит ни одному слову из этой информации, что все это — ментовская ловушка, чтобы захватить их с оружием в руках. Но они все как с цепи сорвались. Говорили, что менты так не работают. В Иркутске думают, что надо все-таки проверить, послать людей. А после того, как Сыркун со своими людьми пропал, всем ясно, что идти надо большим отрядом. Информация пришла такая, что ФСБ ищет этот клад неофициально. Якобы он зарыт где-то возле Южной Чуни ещё с Гражданской войны. Очень много старинных драгоценностей, слитки, сокровища царской семьи: вроде бы, несколько генералов между собой потихоньку договорились, чтобы ни с кем не делиться, и прислали двух исполнителей с картой. Если их взять, можно и генералов скомпрометировать, и золото прибрать к рукам. Исполнителей госбезопасность, вроде, прикрывает, но в Иркутске решили, что игра стоит свеч. Здесь тоже все "за". Мой хозяин в меньшинстве остался.

— Он не подозревает тебя?

— По-моему, он сейчас всех подозревает, даже самого себя. Поэтому его очень легко сбивать со следа.

— Нет, земля подо мной не горит. Вот второй список — это люди, которые отправились в урочище Пристань для переброски в тайгу. Остальные шестеро будут ждать их уже на месте.

— Итого, тридцать шесть грешных душ.

— Всё, мне пора идти, отец Николай.

— Спасибо, сынок. Это большое дело. С Богом! Будь осторожен.

Глава четвертая

ЭНДШПИЛЬ

— Я плохо представляю себе, что дальше делать и куда идти, —пожаловался Ларькин.

— Я тоже. Рацией нас не снабдили. Маяк мы... утратили. Нечем дать понять, что мы в эту игру уже больше не играем. Ближайший поселок отсюда, если я не ошибаюсь, Ванавара. А что, если нам пойти туда и позвонить? Там, наверняка, есть, если не телефон, то рация.

— Пойдемте. Надо же куда-то двигаться, —майор решил взять себе винтовку и доверил Ларькину нести обе двустволки. Кроме того, сегодня была очередь Виталия нести палатку. Мины они поделили поровну.

Местность была знакомая: между скалистыми холмами, каменистыми равнинами и заболоченными низинками были разбросаны редкие леса. На открытые участки по приказанию Борисова они старались не выходить. Двигались скрытно среди скал и деревьев. Время от времени Борисов останавливался и подолгу смотрел в бинокль вперед или назад. Он словно все время ждал нападения, восприняв "посылочку" как внятное предупреждение.

— Ага, вот они, —удовлетворенно сказал он наконец, осматривая уже пройденный участок местности.

— Кто?

— Чеченцы. Не высовывайся, — майор отдал Ларькину бинокль, а сам стал смотреть в оптический прицел винтовки. На краю леса виднелись маленькие человеческие фигурки. Но в прицел винтовки люди были видны хорошо, словно находились метрах в сорока. Некоторые в камуфляжной форме, остальные в куртках защитного цвета. В руках были видны "Калашниковы", американские винтовки с подствольными гранатометами, а два амбала повесили на грудь даже крупнокалиберные пулеметы. Некоторые бандиты перевязали головы зелеными платками.

— Ты смотри, как у себя дома, — возмутился Борисов.

Чеченцы также, как и они, обходили открытый участок, разделившись на две группы. Двенадцать человек шли дальней стороной поля. Двенадцать направлялись прямо к опушке того леса, на краю которого офицеры прятались за небольшой скалой. До них оставалось ещё километра полтора, долго засиживаться было нельзя. Но Борисов вое прилаживался со своей винтовкой, пытаясь что-то рассмотреть в ближнем из подходивших отрядов.

— Так вот что они придумали, — произнес он и- сполз с камня. — Пошли. Это надо обмозговать.

Офицеры, пригибаясь удалились от камня шагов на сто, а потом быстро зашагали по редколесью, отрываясь от преследователей.

— Я думал, как они нас нашли? А у них там Лёня, — говорил Борисов. — Наверное, они его взяли как проводника.

— Не похоже, чтобы он был заодно с ними.

— Запугали чем-нибудь. Он ведь дома, наверное, был. У него семья. Мало ли там заложников. Он идет, без оружия и, кажется, его сторожат. Но это ещё не значит, что мы можем доверить ему оружие.

— Вы собираетесь его отбить?

— Да.

— Как?

— Пока не знаю. Но Лёню я отобью непременно. Водить бандитов за нос у него вряд ли много возможностей. Дома заложники, а здесь, может быть, есть и другие проводники.

— Тогда зачем они его взяли?

— Видимо, квалификация у их проводников похуже... Стоп, а на этом можно сыграть. Надо найти подходящее место и устроить ложную ловушку. Посмотрим, как себя поведет Лёня, и решим, как нам вести себя с ним. В любом случае, оставлять его чеченцам — слишком большая фора.

Тщательно осматриваясь, потому что в любом месте впереди могла оказаться засада, они прошли километра два, прежде чем Борисов обнаружил подходящее место для своей затеи. Тропа пролегала между двумя холмами. Каменистый склон левого холма был заметно круче, почти обрывистый, в сторону тропинки смотрела одна из многочисленных в этих местах пещер.

"Пещерку они проверят в любом случае, — рассуждал майор. —Только сумасшедший решится пройти по этой долинке, не заглянув предварительно в этот дзот. Уж очень удобная позиция. С другой стороны, только полный идиот может оборудовать там позицию. Мы с этими ребятами прекрасно знаем, что бывает с теми, кто сидит в пещере в момент залетания туда гранаты. Даже не очень большого фугаса хватит, чтобы душа идиота, улетая, с отвращением взглянула на размазанные по стенам остатки тела. Но это не принципиально сейчас, потому что мне важно, как поведет себя Лёня. Он-то может вообще ничего не знать о таком свойстве пещерок".

Вдобавок ко всему, что нёс капитан, Борисов вручил ему ещё свой рюкзак и велел идти прямо по тропе.

— Я тебя догоню, — сказал майор и, сойдя с тропы, направился к пещерке, внимательно глядя себе под ноги.

Он прошел часть пути по каменистой осыпи, где его следы выглядели бесформенными углублениями. Но отпечатки сапог остались и на грунте. Дойдя до входа в пещеру, он двинулся обратно, не поворачивая, аккуратно наступая точно в свои следы. Как майор ни старался оставить след, ведущий только в одну сторону, опытный глаз охотника мог разгадать трюк по глубине отпечатка, потому, какая именно часть его была глубже других, и другим признакам, знакомым хорошему следопыту. Но именно на этом и строился трюк Борисова.

Вернувшись по своим следам на тропу, он зашагал чуть быстрее, наступая, тем не менее, точно в отчетливые отпечатки ног Ларькина. Капитан ждал его у опушки леса.

— Что, устал нести рюкзачок? А я хотел тебе и винтовку отдать... Шучу, шучу. Но рюкзачок ещё немножко тебе придется понести. Выходи вот в эту точку и жди меня. Будь внимателен. Я думаю, у них ещё где-то здесь бродит одна группа человек в двенадцать. Они могут сидеть в засаде у нас на пути. Но не обязательно здесь, может быть у поселка. Все равно: если увидишь их — не стесняйся, шумни в ту сторону и уходи в другую. Тогда я сориентируюсь, где тебя искать. Бинокль отдай. Я тут устрою себе наблюдательный пункт — вон там, пожалуй, — показал Борисов на стоящий в чаще леса высокий кедр.

***

Встретившись утром на конспиративной квартире с Вятичем, отец Николай передал ему списки бандитов.

Подполковник Тимашов, посмеиваясь, рассказал священнику о надписи, появившейся в глухой тайге на генераторе радиоволн. Они состояли в разных ложах называвшихся в русском Братстве "ветками", но уже давно работали вместе. Отец Николай был, возможно, единственным человеком, с которым Вятич мог говорить относительно откровенно.

— Я сразу узнал почерк Борисова... — говорил Тимашов.

— Даже не видя самой надписи? — подыграл священник.

— Мне не нужно видеть надпись, чтобы узнать его почерк.

Несмотря на то что подполковник прикрывался своей обычной маской добродушного веселья, отец Николай с проницательностью служителя церкви уловил в его взгляде оттенок беспокойства.

— Тебе не нравится полковник, этот ваш Буров? — спросил священник.

— Почему? Я рад, что он прошел одну проверку. Неплохой мужик. Честный, как оказалось.

— Одну? Ему предстоит ещё проверка?

— Пожалуй, проверка чисто человеческих качеств. Да и служебных... Он ведь теперь формально отвечает за всю ту кашу, которую мы заварили. Как он из нее выпутается — посмотрим. Боюсь, не сломался ли он после Чечни.

Отец Николай внимательно его слушал и думал:

"Формально я просто его агент. Фактически мне подчиняются многие структуры целого края. Он, формально, сотрудник Отдела по борьбе с терроризмом, часто выполняет поручения Отдела внутренних расследований — а на деле ещё неизвестно, кто из них кому дает поручения. Кто он фактически? Уж не сам ли наш таинственный Великий Магистр?"

***

...Прижимаясь к кедру, Борисов следил за Тем, как сжимается кольцо вокруг пещерки. Бандиты появились на виду одновременно в нескольких местах: на тропе, на вершине одного из холмов и на дальнем склоне другого. Майор стал изучать их тактику. На его глазах ядро труппы, состоявшей из двух отрядов, подчиняясь приказу одного из чеченцев, развернулось в цепь для прочесывания леса. Фланги постоянно прикрывались чуть отстававшими от цепи дозорами из двух человек каждый. Пересчитав бандитов, майор понял, что есть и тыловой дозор.

Лёню вели по тропе, держась недалеко от него, четверо чеченцев. Двое из них, очевидно, тоже были на должности следопытов. По крайней мере, когда Лёня указал отпечатки, оставленные Борисовым, коренастый тип в зеленом платке обратился к этим двоим за консультацией. Майор видел, как Лёня склонился над следом и стал внимательно его рассматривать. Распрямившись, он указал на пещеру, расположенную впереди от них, и что-то сказал коренастому. Тот посмотрел на разведчиков, и около минуты они что-то обсуждали. К этому времени цепь плавной дугой огибала долину с пещерой. Самые ближние из головорезов находились от Борисова километрах в двух с небольшим, и ему приходилось быть очень осторожным, чтобы его не заметили. Показаться перед пещеркой никто из чеченцев не рискнул.

Майору было видно, как с двух сторон к ней подкрались разведчики, подождали, ещё раз осмотрели следы. Потом один, самый храбрый или проштрафившийся, очертя голову ринулся внутрь. Выждав некоторое время, за ним последовали ещё трое.

Вряд ли следы ввели эвенка в заблуждение. Тем не менее Лёня направил бандитов по ложному следу. Это означало, что он, работая за страх, а не за совесть, ведет свою игру. Может быть, он надеялся, что бандиты бросят туда гранату, поднимут шум, и хотел таким образом предупредить Борисова и Ларькина об опасности. Может быть, он сам хотел проверить уровень чеченских следопытов и убедился, что легко может дать им фору. Во всяком-случае, результатами своей проверки майор был доволен. Очень понравился ему взгляд, которым охотник окинул окрестности украдкой от своих конвоиров. Борисов готов был побиться об заклад, что Лёня подумывает о побеге. Он пришел к выводу, что племянника Михаилы нужно не просто вызволить из лап незваных хозяев, а дать ему оружие.

Бандиты, отряхиваясь, вылезли из пещеры. Коренастый командир орал на охотника, тот виновато разводил руками. Через некоторое время инцидент был исчерпан. Банда, перестроившись, двинулась дальше. По- змеиному соскальзывая с дерева, Борисов пытался придумать план освобождения Лёни.

На краю леса он встретился с Виталием и в двух словах пересказал виденное. Они должны были заманить в ловушку большую группу преследователей и при этом самим не налететь на меньшую. Офицеры решили вести бандитов за собой на юг, ближе к Южному болоту. На самом деле оно представляло собой сложную разветвленную систему болот с островками, бродами и непроходимыми топями. До него было километров двенадцать, но от прежнего направления нужно было отклониться вправо больше чем на сто двадцать градусов, пройти скалистое плоскогорье и пересечь реку.

Обыгрывая в голове различные сценарии операции, Борисов успел забраковать несколько, пока не понял, что он подсознательно пытается все сделать сам — и остановить банду, и отвлечь ее, и зайти в тыл, и освободить охотника. Очевидно, это было выше человеческих сил. Но сегодня почему-то майор очень не хотел поручать Виталию опасных заданий. В нем жила уверенность, что в какую переделку ни попал бы он сам, он выйдет из неё живым и невредимым. В отношении Ларькина у него такой уверенности не было. Пришлось упрекнуть себя в том, что к старости стремление беречь бойцов стало перерастать в манию. Если бы он видел какой-нибудь другой выход, он, конечно, выбрал бы его. Но деваться было некуда.

— Остановишь их на переправе. Долго не держи: один-два выстрела, не больше. Если будет возможность, постарайся снять пулеметчика. Сразу же уходи, у них огневая мощь такая, что могут зацепить, даже если очень хорошо спрячешься. Возьми винтовку, она тебе нужнее.

Они поменялись, Борисов забрал себе оба охотничьих ружья.

— Мне кажется, мы идем неожиданным для них маршрутом. Всё-таки посматривай. Встретимся вот здесь, возле болота. Постарайся от них уйти, проход между болотами заминируй, маленькое болотце обойди и спрячься вот тут, в лесочке. Опять, один труп, лучше пулеметчик, — и сматывайся. Зайдут с этого боку — исчезни по-тихому, но спрячься так, чтобы прикрывать восточный брод. Если все будет в порядке, встретимся вот здесь.

— Понял.

— Не забудь обогнуть болотце, они ведь по твоему следу пойдут. След оставь хороший.

— Уяснил, немаленький.

Не доходя до реки, они расстались. Борисов облюбовал смешанный лесок на краю плоскогорья. По пути к нему он спрятал рюкзак и ружья. Место выбрал на краю большой заболоченной равнины: чтобы увидеть его тайник, нужно было обшарить заросли крапивы и мать-и-мачехи. Оставил себе четыре гранаты, "подарочный" нож и пистолет. Замаскировав рюкзак, майор спрятался на краю рощицы. Каменистое плоскогорье позволило ему сделать все переходы, не оставляя следов.

Ждать ему пришлось недолго. Через тринадцать минут по его "командирским" среди скал замелькали вооруженные люди. Бандиты рассредоточивались, широким веером прочесывая плоскогорье. К борисовскому укрытию направлялись пятеро чеченцев. Он рассчитывал только на фланговый дозор, но тактика у их командира, видимо, была гибкой. Майору тоже пришлось менять свой план на ходу.

Прятаться в ветвях деревьев ненадежно, решил он. Он же не белка какая-нибудь. Подходящей рытвины или заслуживающих доверия кустов тоже не нашлось. Борисов отступал до самой опушки леса, где роща граничила с далеко простиравшейся заболоченной равниной, но так и не нашел достойного себя укрытия.

Через пятнадцать минут ситуация была такой: он стоял за одним из крайних деревьев, следя за приближавшимися к нему двумя бандитами. Один шел почти вплотную справа, глядя при этом почти безотрывно в сторону равнины. Другой подходил слева и чуть дальше.

Смотрел он больше вперёд, время от времени поглядывая на напарника. Он имел гораздо больше шансов заметить майора. Если брать, то его надо было брать первым, но мешали кусты и большое расстояние. В кустах, кажется, была ещё и яма. Броска не получалось: опасно было даже высунуться для того, чтобы метнуть нож. Конечно, Борисов боялся только одного: что один из кандидатов в покойники успеет нажать спусковой крючок и выстрелит хотя бы в небо.

Бандиты подошли совсем близко, и нужно было что- то предпринимать. Как обычно в таких случаях, майор принял решение инстинктивно. Он повернулся к дереву спиной и, шагая по его корням и стараясь не касаться курткой коры, скользнул вокруг ствола в сторону ближайшего чеченца. Маневр был довольно нахальный и рассчитанный, казалось бы, только на удачу. То, что он удался уже по крайней мере наполовину, можно объяснить не только везучестью. В многочисленных подобных поединках у Борисова выработалось обостренное чутье, позволявшее предугадывать действия противника. Доверив решение подсознанию, майор сделал правильную ставку. Бандит стоял к нему спиной, вглядываясь в заболоченную пустошь. Очевидно, он потратил слишком много внимания на это вглядывание. А может, у него были проблемы с боковым зрением. Но это его проблемы. Сейчас это было уже не важно. На затылке глаз нет ни у кого, а от второго чеченца Борисова закрывало дерево. Полдела было сделано. Теперь надо было, чтобы дозорный, не оборачиваясь, прошел дальше.

Бандит шагнул вперед, повернувшись в сторону реки. В этот момент Борисов бесшумно проскользнул дальше вдоль ствола, быстро осмотрелся. Второй чеченец тоже продвинулся вперед и не видел его. Мешавшие сделать бросок кусты оказались очень кстати теперь: Первый дозорный, осматриваясь, стоял теперь почти на том же самом месте с другой стороны дерева, где только что прятался майор. По совести говоря, признался себе Борисов, мне всё-таки повезло, что эти двое не владеют лёниным искусством. Кое-где я наследил.

Бандиты медленно удалялись. В это время со стороны реки началась пальба. Чеченцы без суеты завершили прочесывание рощи и собрались на опушке. У одного из них была маленькая рация. "Это осложняет, дело, — подумал Борисов, —особенно если командир регулярно устраивает дозорным проверку связи. Это надо учесть. Однако, как шумно там у реки. Я надеюсь, что Виталий далеко оттуда". Майор отошел поглубже в лес, забрался на дерево и осмотрелся.

Справа, мелькая в промежутках между скалами, через плоскогорье тяжело бежали два вооруженных бандита: подтягивался тыловой дозор чеченцев. Основные силы растянулись цепью и продолжали расстреливать прибрежную тайгу. Они залегли за камнями, и их можно было засечь только по звукам выстрелов. В тылу у основных сил находилась группа из пяти человек. Борисов и без бинокля смог разглядеть в этой группе Лёню.

"Молодец, что не гонит Лёню вперед, бережет проводника, — мысленно похвалил чеченского командира майор. — И уже совсем хорошо, что он снял тыловой дозор". Он быстро спустился с дерева и, стараясь не оставлять следов, стал пробираться через лес прочь от реки, заходя чеченцам в тыл. Он спешил реализовать свой план, чувствуя, что наступает самый благоприятный для этого момент. Когда он подкрался к тому месту среди скал, где бандиты держали Лёню, стрельба уже прекратилась. Чеченский командир со своим охранником отделился от тыловой группы и ушёл вперед, к реке, откуда бандиты несли на руках неживого уже, судя по всему, товарища.

"Виталий открыл счет", — отметил про себя Юрий Николаевич. Вслед за погибшим один из чеченцев волок его оружие — тяжелый крупнокалиберный пулемёт. Бандиты, сторожившие Лёню, с любопытством недоумков смотрели в сторону реки. Событие их так заинтриговало, что они почти забыли про эвенка: один стоял к нему боком, другой вообще спиной. Пользуясь моментом, Лёня обернулся назад, как будто высматривал, куда бы ему спрятаться — и увидел в пяти шагах от себя майора с ножом в руке. Тот предостерегающе нахмурился и сделал такое движение ножом, словно хотел прижать его к губам: тихо, мол.

С точки зрения Борисова, эвенк повел себя безукоризненно: ничего не сказал, не остолбенел и не бросился на ближайшего чеченца. Спокойно повернулся и побрел к реке, не обращая внимания на ленивые вначале, а потом раздраженные окрики своих сторожей. Впрочем, те не успели особенно раскричаться: майор не оставил им на это времени. Второй бандит ещё говорил: "Куда пошёл? Стоять, чукча!" — когда Борисов перерезал горло первому, предварительно остановив ему дыхание его собственным воротником. Нож, добытый майором у Сыркуна, был специальный, с утяжелённым лезвием, и бросать его можно было как угодно — он сам разворачивался в полете острием вперед. Нужно было только суметь попасть им в нужную точку. Такой точкой стал участок сонной артерии под ухом у второго охранника. Охотник быстро оглянулся на оседающего бандита и ещё раз, внимательно туда, где вокруг тела убитого пулеметчика собрались чеченцы.

— Никто не смотрит, — сообщил он, потихоньку отступая назад.

— Тогда ходу. Нож возьми, — ответил Борисов. Эвенк хладнокровно выдернул нож из горла своего сторожа, они бросились к ближайшей скале.

— Автоматы надо забрать, —сказал Лёня, когда они укрылись за большим камнем. Он обтер нож о траву и вернул его майору.

— Есть ружья.

— Тогда не надо.

— Уходим. Через это болото можно пройти?

— Там можно, а ещё вон там, ближе к реке.

— Нет, там опасно. Обойдём их подальше.

Они постарались как можно быстрее добраться до борисовского рюкзака. От него до брода, указанного Лёней, было с полкилометра. На болоте там и сям росли невысокие кусты. Проваливаясь иногда по пояс в жижу, они успели отойти от плоскогорья и затеряться среди зарослей раньше, чем к берегу вышла посланная вдогонку группа. Через полчаса Борисов и Лёня выбрались на сухой островок. Только тогда майор поверил, что им удалось оторваться от погони.

***

Задача Виталия облегчалась тем, что его берег был выше: можно было выбрать удобное место для засады. Он облюбовал поросший кустарником холм, на вершине которого росло несколько искривленных дубков. Ларькин устроился на ветке одного из них. Переправа была как на ладони, в то же время она находилась достаточно далеко выше по течению реки. Капитан оторвал несколько мешавших ему листиков, пристроил винтовку поудобнее и стал ждать.

Появившиеся примерно через полчаса бандиты не сразу стали переправляться. Вначале они внимательно осматривали берег, совещались, спрашивали о чём-то Лёню. Потом четверо стали переходить через бурную реку. Виталий прицелился, поймав в перекрестье третьего по счету, могучего бородача с пулеметом, и выстрелил. Тот взмахнул руками и опрокинулся в воду. Чеченцы бросились обратно и открыли бешеный огонь по всему противоположному берегу.

Ларькинский дубок находился в стороне от переправы, тем не менее и сюда, срезая ветки кустарника, время от времени залетала шальная очередь. Ещё неприятнее было бы получить подарочек в виде осколочной гранаты из подствольника. Виталий сполз с дерева и, крадучись, добрался до противоположного склона. Здесь уже можно было встать в полный рост и побежать прочь с максимальной скоростью, которую только позволяло здоровье.

Миновав очередную лужайку и оглянувшись, он с удовлетворением увидел, что след за ним остался четкий, заметный даже не такому уж хорошему следопыту, как он. Правда, видно было, что прошел только один человек. Но после борисовского трюка преследователи не будут в этом уверены. Выстрел на реке должен был задержать бандитов, и у Виталия было время расставить вдоль следа свою долю мин. Он поставил, аккуратно маскируя их дерном и мхом, шестнадцать штук в виде ромба. Прошёл немного и выставил оставшиеся четыре в ряд, одну за другой. Обогнул маленькое болотце, вернулся в лесок, откуда просматривался заминированный участок, и стал ждать.

На этот раз чеченцы не показывались очень долго. Что-то ещё у них случилось, кроме неудачи на переправе. Видимо, Борисову удался его план, и теперь им нужно было прийти в себя и сориентироваться.

Уже наступили белёсые сумерки, когда бандиты показались из-за леса. Они шли двумя группами: в одной было девять, в другой, прочёсывавшей лес, шесть человек. Ларькин вспомнил приказ майора, отполз к берегу реки и пошёл вдоль него дальше на юг, к восточному броду через Южное болото. Пройдя полсотни шагов по мелководью, он услышал сзади взрыв, почти одновременно с ним второй. Выйдя в указанный майором район, капитан перебрался через реку и притаился теперь уже на пологом, пойменном берегу. Он прождал до поздней ночи, вначале осматривая заросли невооруженным глазом, затем, с наступлением ночи — с прибором ночного видения, входившим в комплект грасовского оборудования. Но никто в ту ночь поблизости не появился.

***

— Михайла отдал мне вашу штуку с зеленой кнопкой, чтобы я Вам вернул. Но их главный её забрал.

— Кнопку он при тебе не нажимал?

— Нет.

— Жаль.

— Когда Вы на юг повернули, их командир по рации связался ещё с какой-то группой, карту смотрел. По- моему, вторая группа впереди была, у Вас на пути. Теперь она сзади. Но, наверное, к утру здесь будет.

— Ясно. Здесь мы выйдем к реке?

— Немного левее нужно взять. А здесь марь сплошная.

— Трясина, что ли?

— Марь — она и есть марь.

"Что бы я сделал на их месте, потеряв след? — думал майор. — Что сделают они? Теперь их стало больше. Видимо, они развернутся в цепь и будут прочесывать лес, ориентируясь приблизительно на то направление, в котором мы скрылись.

Я, кажется, сильно не наследил. Лёня мог сам прикончить тех двоих и скрыться. Свидетелей не осталось. Откуда они знают, может, он ниндзя. Зато Виталий должен был старательно оставлять следы. Надо найти Ларькина, а там посмотрим".

***

— Что Вам удалось выяснить? — спросил полковник Буров у своего заместителя.

— Оказывается, радиомаяк Борисов отдал одному старому эвенку из Лосиного урочища. А может, тот стащил прибор. Наверное, думал, что это транзистор. Хотел продать или на водку выменять. Отдал своему племяннику, а того забрали с собой чеченцы, уходя из урочища. На данный момент, получается, мы не знаем, где искать Борисова, но зато по сигналу маяка можем точно определить местонахождение банды.

— Вячеслав Никитич, по-моему, Вы лучше меня ориентируетесь в ситуации. Как Вы думаете, почему нам до сих пор не дали "добро" на проведение захвата?

Буров прямо высказал заму то, что думал, но зам ответил поначалу уклончиво.

— Не знаю, товарищ полковник.

— Всё это похоже на большую и довольно гадкую провокацию. Вам не кажется, что руководство нарочно откладывает вылет отряда, чтобы дать чеченцам возможность убить наших людей и получить таким образом оправдание любым своим действиям?

— Что касается "убить", то я немножко лучше Вас знаю Борисова, —произнес подполковник. —Обычно его и тех, кто с ним, убить очень трудно. А что касается "провокации", Семен Васильевич, то мы все знаем, что будет, если мы в сотый раз просто возьмем их с оружием в руках. Их подержат и отпустят. Или даже держать не станут. Придумают очередную амнистию. А по-моему, лучшая профилактика от бешенства —это отстрел бешеных собак.

— То есть просто так взять и перебить их всех?

— Почему просто так? Они же вышли в тайгу вооруженные до зубов, они охотятся на наших товарищей. Разве Вам не хочется рассчитаться за тех ребят, которые погибли в Чечне?

— Так вот оно что... — протянул Буров и замолк. Весёлый и общительный подполковник нередко участвовал в совместных операциях разных отделов, его знали многие, и он знал многих. Буров не в первой раз с ним работал, но такого Тимашова он видел впервые.

— Вы думаете, война закончилась? Она продолжается на нашей территории. Принято считать, что начали её мы, но война в любом случае началась бы. Да Вы прекрасно об этом знаете, вместе лекции слушали. Нас давно предупреждали об этой войне, и всё это — только начало.

— Что Вам известно о банде на данный момент? Последняя информация?

— Судя по всему, две их группы соединились в районе реки Кимчу.

— То есть их всех можно взять — и мы точно знаем, где именно?

— Да.

— Тогда какого черта... Чего мы ждем? Сигнала от Борисова? Неужели не ясно, что его не будет?"

— Вы хотите начать операцию?

— Думаю, что имею на это право. Сложившаяся ситуация предусмотрена моим боевым заданием.

— Может быть, Вы и правы.

— Вот и договорились. Приказываю привести отряд в состояние боевой готовности. Вылет через двадцать минут.

***

Ларькина они увидели только утром, когда добрались до реки. Капитан сам вышел им навстречу из своей засады.

— Что дальше будем делать? —спросил он, поприветствовав Лёню и Борисова.

— Очередную ловушку. Не понимаю, какого черта им от нас надо, но мы в этой игре — что-то вроде сыра в мышеловке. Надо постараться не дать себя съесть.

— Их главный спрашивал про какую-то карту, — сказал эвенк.

— Что за карта?

— Не знаю.

— Ну, ладно. Предстоит очередная засада и очередной отход, — озабоченно рассуждал майор. — Сколько ты вывел из строя?

— Один на переправе, — сказал Виталий, — и, по крайней мере, двое на минах.

— И у нас двое. Итого минус пять. Плюс, очевидно, двенадцать. Мины все израсходовал?

— Все.

— Будем тратить мои. Плюс гранаты. Очень ценную проволочку нам подарили коллеги — незаменимая вещь для установки растяжек. Отходим пока вон туда, в тайгу. Через час —привал, завтрак и окапывание. Отставить, окапываться будем, когда найдем приличное место. По обстановке, в общем.

Впереди у них было шесть-семь километров с перелесками, затем двенадцатикилометровая полоса тайги, граничившая с невзрачными лугами на склонах горного хребта.

Засаду удобнее всего было устраивать в тайге. Шло время, а вокруг было тихо. Майор начал, было, думать, что их-таки потеряли из виду. Они по очереди сидели в дозоре на высоком дереве, высматривая бандитов. Приближающуюся опасность заметил Ларькин.

— Три группы, примерно по десять человек. Одна, крайняя, идет прямо на нас. Центральная километрах в четырех отсюда, третья ещё дальше. Один пулемет, один гранатомет, две винтовки с подствольниками и шесть автоматов, —доложил капитан, спустившись с дерева.

— Приготовились.

Они действовали по заранее разработанному майором плану. К тому времени, когда бандиты подошли на расстояние прицельного выстрела из ружья, на краю леса их уже ждал десяток мин и четыре растяжки. Чуть левее от того места, в котором бандиты должны были войти в лес, тайга расступалась, образуя как бы естественную просеку. Именно здесь по совету Лени и сделали засаду. Приготовились, каждый взял на прицел свою мишень: Борисов —крепыша с гранатометом, Ларькин —дюжего пулеметчика, а Лёня —чеченца с американской винтовкой. Целились, по приказу майора, в голову.

Первым стрелять велено было эвенку. Тот прицелился и нажал курок. Почти одновременно грохнул выстрел борисовской винтовки, сухо щелкнула винтовка капитана. Никто не промахнулся. Три чеченца свалились на землю, остальные залегли и открыли ответный огонь.

Лёня и Борисов стояли среди деревьев почти открыто, и пули полетели в их сторону. Ударилась о ствол лиственницы и взорвалась осколочная, граната. Ближе всех к этому месту стоял Борисов. Несмотря на то что во время перехода он успел уступить свой бронежилет Лене, майор остался невредим, словно был и впрямь заговоренным. Испытывать судьбу они не стали — бегом бросились в тайгу. Хитрость эвенка состояла в том, что стоило им сделать несколько шагов в сторону — и они оказались в чаще, между ними и стрелявшими стояли сотни деревьев, прикрывая их стволами и ветвями.

Тратить патроны и гранаты, обивая шишки и хвою, было бессмысленно, и бандиты это быстро поняли. К тому же, пока они вели огонь вдогонку скрывшимся врагам, Ларькин из своего укрытия, находившегося чуть дальше и выше по склону, успел снять ещё двоих бандитов. Пятеро оставшихся, прикрывая друг друга огнем, поспешили укрыться в лесу и напоролись на минные растяжки. Раздалось два взрыва подряд —одна граната и одна мина. Виталий видел, что два бандита были, наверняка, серьезно ранены и двое залегли, паля уже совершенно беспорядочно. Один в панике бросился бежать и был убит пулей из снайперской винтовки.

«Больше делать мне тут нечего, решил Виталий. Сейчас кто-нибудь из этих двоих опомнится, доползет до гранатомета — и мне хана. Будь у меня такая штука, разговор был бы другой. Поскромничал Юрий Николаевич.» Ларькин осторожно выполз из укрытия и, пригибаясь, побежал через лес в условленное место встречи. Майора и охотника он нашел примерно через час на противоположной стороне леса.

— Вся банда, наверное, движется сюда, — сказал Виталий. —Надо уходить.

— Когда они доберутся до своих и узнают, что случилось, они будут осторожнее, — ответил Борисов. — Так что есть время поставить оставшиеся мины.

Они установили их прямо здесь, благо, натоптано было изрядно.

— Кстати, как наши успехи? —спросил майор Ларькина, помогая ему надеть рюкзак.

— Шесть и двое раненых.

— Раненых тяжело?

— Да.

— Тогда всего минус тринадцать, —сказал Борисов.

Впереди был хребет, серый, местами поросший травой, почти голый. Он был не очень высоким. До перевала оставалось километров пять.

— Вперёд — бегом марш, — сказал майор, и они побежали.

Когда подъем стал достаточно крутым, перешли на шаг. Чеченцы прочесывали лес часа полтора, и у их противников было время приготовиться. Когда грасовцы выбирали себе огневые точки на перевале, в лесу прозвучал одинокий взрыв мины.

"Минус четырнадцать", — подумал майор.

Они заняли позиции и стали ждать. Маленькие фигурки показались из леса впереди. Двадцать человек. Они шли неровной цепью, быстрым шагом. Стрельба пока была бессмысленной, и чеченцы это понимали. Подойдя поближе, они стали передвигаться осторожнее, а после первого удачного выстрела Виталия быстрыми перебежками преодолевали расстояние до ближайшего камня, куста или канавы и исчезали из виду. Тем не менее, Ларькин успел подстрелить ещё троих, пока его не засекли. Вокруг него стали рваться гранаты, осколком порвало куртку на спине. Почти оглохший от взрывов капитан покинул огневой рубеж и отполз назад.

Стрелять из охотничьих ружей все ещё не имело смысла, и майор с Лёней ждали, не высовываясь из своих укрытий, когда бандиты подойдут поближе. Ждать пришлось минут десять. Потом справа от майора ударил выстрел двустволки, и неосторожно высунувшийся бандит с криком упал на спину, схватившись за лицо. Майор тоже увидел чеченца, пробиравшегося по склону. Он выстрелил, но то ли промазал, то ли попал в бронежилет — враг, упав, снова вскочил и скрылся в ближайшей расщелине.

Борисов прикончил его позже гранатой, когда бандиты подошли метров на пятьдесят. Майору было гораздо удобнее бросать гранаты сверху, и он вывел из строя троих.

Сильно мешал гранатомет, то и дело начинавший стрелять из долины, прикрывая наступавших врагов. Лёню так прижало и оглушило разрывами гранат, что он не имел возможности высунуться из-за своей скалы. Но через некоторое время капитан в очередной раз снял гранатометчика, выйдя на перевал далеко в стороне от своей прежней огневой точки.

Тем не менее, бандитов оставалось ещё по крайней мере тринадцать человек. Они подобрались достаточно близко, чтобы начал сказываться перевес "Калашникова" в огневой мощи. Грасовцам пришлось бы худо. Автоматные пули отбивали кусочки каменной крошки от скал. А время от времени, несмотря на все старания Виталия, кто-нибудь из чеченцев добирался до пулемета— и тогда начинался настоящий ад.

Ни грасовцы, ни охотник, ни бандиты не обратили внимания на гул, раздававшийся уже некоторое время со стороны тайги. Гул перешел в вой и звон винтов. Лес с двух сторон огибали две пары вертолетов. Они пошли на снижение, из каждого выскочило по десятку парней в шлемах, камуфляжных костюмах, и вооружены эти ребята были совсем не двустволками. Спецназовцы рассредоточились, словно взяв банду в скобки. Чеченцы ещё продолжали сопротивление, заняв круговую оборону, и тогда головной вертолет, зайдя со стороны хребта, разрядил по ним четыре контейнера неуправляемых ракет.

***

В своем отчете о командировке майор Борисов написал, что экспедиция в составе его и капитана Ларькина, направленная в район Подкаменной Тунгуски с научными целями, подверглась нападению одной из вооруженных группировок чеченской мафии. В целях самообороны сотрудники ФСБ были вынуждены применить табельное оружие, однако соотношение сил было таким, что своевременная помощь, оказанная местным управлением ФСБ силами отряда специального назначения, оказалась совсем не лишней.

«Надо же, как бывает, подумал майор, перечитав свой рапорт. Все это, в общем-то, правда. Нет ни одного слова лжи. Но какая-то сволочная правда получается, хуже всякой неправды. Какая же зараза меня так подставила? Впрочем, мало ли желающих.»

...Одно непонятно, даже обидно. Для чего я так старательно изучал материалы по Тунгусскому метеориту? Наверное, я излишне педантичен. Ну, мало ли что там за алмазы неземного происхождения? Просто углистый хондрит. Мало ли отчего могут получить лучевой удар деревья? А почему не может типичный кометоид взорваться с типовой мощностью в семнадцать мегатонн? Дело же оказалось совсем не в космических алмазах, а в сибирском золоте.

Но в душе у него осталось какое-то неясное чувство. Словно о чём-то договорился с человеком — и начисто забыл, о чём. Словно собирался что-то сделать, да закрутился Другими хлопотами, отвлекли, запамятовал. Словно бы уже совсем было принял какое-то решение... Но какое? Эта неприятная командировка в тайгу, помимо всего прочего, оставила в душе Борисова какой-то так и не осознанный им след.

***

Сообщение РИА "Новости".

Представители командования Северо-Кавказского военного округа официально подтвердили информацию о гибели на территории Дагестана майора ФСБ Власова А.И. По мнению следователей военной прокуратуры, офицер российской спецслужбы, выполнявший секретное задание, был захвачен в плен группой террористов, проникших в Дагестан из Чеченской республики. Следствие не располагает сведениями о том, с какой целью был произведен захват, но считает, что майор Власов был убит боевиками при попытке к бегству.

Никита Велиханов

Прямой контакт

Митяево, 21 мая 1998 года.

Погода стоит на редкость безветренная. Жаркое, невыносимо яркое солнце слепит глаза, печет спину. Пот заливает глаза, затекает в рот и капает прямо на дно лодки. Огромный косяк рыбы, взрезая волны, приближается прямо к баркасу. Здесь он неминуемо должен был попасть в расставленные Андрюхой сети, но Андрюха не может просто так хладнокровно ждать, когда эта рыба, запутавшись в сети, станет его легкой добычей. Он встречает этот косяк, как боксер на ринге встречает своего самого злейшего противника — зло, напряженно, сосредоточенно. Ему хочется дождаться, когда эта глупая рыба, движимая своим тупым инстинктом продолжения рода, совершенно не чувствуя никакой опасности, настолько приблизится к баркасу, что он сможет схватить её руками, испытав упругое сопротивление её скользкого тела, вытянуть, стукнуть по голове киянкой и, чувствуя, как уходит жизнь из рыбьего тела, бросить его на лаги.

Ожидание это длится, наверное, не более минуты, но минута эта кажется Андрюхе вечностью, и вот, наконец улучив удачный момент, он выхватывает из воды довольно крупную стерлядку с вздувшимся от икры пузом, кидает её на дно лодки и скорее, чтобы не упустить время, тянется за следующей... Блестящие рыбьи тела мелькают у него в глазах, сливаясь в одно серебристое пятно... Все более и более распаляемый азартом, Андрюха с удивительной легкостью вытаскивает стерлядок одну за другой; ему уже неудобно стоять, потому что лодка почти полностью заполнена рыбой, крупной и помельче, уже мертвой и ещё бьющейся в конвульсиях... Андрюха, изрядно устав от своей сказочно удачной ловли, оглядывается, чтобы полюбоваться добычей.

Поворачивается он медленно, тело как будто перестает слушаться его, наливается тяжестью... Чувствуя легкий холодок в затылке, Андрюха всё же поворачивается, с трудом, словно преодолевая сопротивление огромной толщи воды — рыбы в лодке уже нет, вернее, нет той рыбы, которую наловил Андрюха; баркас доверху забит полуразложившимися рыбьими трупами, по которым ползают чудовищно огромные черви с пузатыми, будто перетянутыми в нескольких местах рези-ночкой брюшками. Этот кадр прокручивается перед удивленным взором Андрюхи несколько раз... Наконец, выйдя из оцепенения, Андрюха чувствует, как страх ползет по его спине и, добравшись до затылка, начинает ерошить волосы. Андрюха бросается к борту и прыгает в воду... Плыть ему трудно, руки не слушаются его, ноги путаются в сетях-. Он гребет изо всех сил, с ужасом понимая, что не продвигается вперед ни на сантиметр... Андрюха кричит, но голос застревает у него в горле. Волна захлестывает его с головой, соленая вода заливается в нос, ему нечем дышать... Собрав последние силы, Андрюха выныривает на поверхность, но голос опять не слушается его, и он снова уходит под воду, и снова пытается плыть, но сил в руках нет — они будто ватные...

Андрюха проснулся так резко, как будто на самом деле вынырнул из сна... Сердце бешено колотилось, на лбу выступила испарина. В комнате было ещё темно; все звуки, краски, весь пережитый Андрюхой ужас остались там, во сне, а здесь, дома, было темно и тихо: мерно отстукивали ходики, в соседней комнате безмятежно посапывал Дениска. Всё было в порядке, всё было как всегда, но неприятное, тревожное чувство какой-то неизвестной пока беды уже пролезло в Андрюхино тело и засело где-то на уровне желудка.

Глубоко вздохнув, как будто силясь с потоком воздуха выплюнуть из себя всю эту приснившуюся гадость, Андрюха стал всматриваться в поблескивавший в темноте циферблат. Ходики почти тут же услужливо отбили четыре раза. Андрюха ещё раз для порядка вздохнул, вскочил с кровати и, шлепая босыми ногами по свежевыкрашенному полу, пошел на кухню.

Дарья уже проснулась и хлопотала на кухне, готовя мужу завтрак и собирая продукты, которые он возьмет с собой на рыбалку. Теплый, родной запах Дарьиного тела, перемешанный с запахом еды, действовал успокаивающе, и Андрюха почти забыл о своем ночном кошмаре.

С аппетитом уплетая прямо со сковородки макароны, щедро сдобренные маслом и залитые яркими яичными желтками, Андрюха смотрел в окно, за которым уже начинало светлеть. Он думал о предстоящей рыбалке, о трудностях предстоящих дней, об опасностях, которые, возможно, поджидали его.

Рыбный промысел был для Андрюхи привычным, каждодневным ремеслом. Другой работы в селе не было, и поэтому рыбалка была его работой, средством добывания своего куска хлеба. Но вот такое тревожное ощущение перед выходом в море бывало у него каждый раз.

Сегодня он пойдет с братом, с Михаилом. Трудновато, конечно, вдвоем, но зато и улов на двоих поделится, а не на целую ораву мужиков, которые, по Андрюхиному разумению, в рыбалке смыслили значительно меньше его. В рыбалке ведь что главное? Места надо знать! А рыбу Андрюха чуял издалека, как кот, и делиться с кем бы то ни было своей добычей он не собирался. Тем более что сейчас был самый сезон. На одной рыбе ведь много не заработаешь, хоть и стоит она в городе немалых денег, да ведь продавать её приходится не в городе, а здесь, в селе, перекупщикам, которые платят копейки, да того и гляди обманут. Самому-то ведь в город везти накладно: и машина нужна, и перекупщики грозят, да и в городе неизвестно, как дело обернется. А икра — совсем другое дело. За икру платят хорошо. На икре в сезон можно заработать столько, что на год, если не роскошествовать, вполне хватит.

— Надолго уходишь? К вечеру ждать? — Голос Дарьи звучал спокойно и обыденно; не было в нем ни тревоги, ни заботы какой-то особенной — так, обычный вопрос задаваемый мужу перед тем, как он уйдет по своим делам из дому.

Странное дело, но сегодня спокойствие это Андрюху почему-то сердило. Понятно, что не на войну провожает, но побеспокоиться, ну хоть вид показать, всё ж таки могла бы...

— Крупы положи побольше, и сала тоже подкинь... На ночь уходим... На островах перекантуемся, а то мотаться туда-сюда — только бензин жечь. Завтра к вечеру жди...

Андрюха ещё раз деловито проверил содержимое мешка: соль, спички, нож, веревка, продукты, заветная бутыль самогона, в последний момент совершенно как бы случайно оказавшаяся в мешке — всё вроде бы было на месте; палатку и сети он ещё с вечера закинул в лодку. Андрюха быстро оделся и направился к двери. Уже у самых дверей Дарья, наконец-то оторвавшаяся от своих кухонных дел, как-то нехотя, как показалось Андрюхе, подошла к нему и неуклюже чмокнула его в небритую щеку, и уже спину его перекрестила торопливым, размашистым крестом.

***

Москва, 2 июня 1998 года.

Телефонный звонок раздался в квартире капитана ФСБ Виталия Юрьевича Ларькина в совершенно не подходящий момент. Утром, на третий день отпуска, которого капитан наконец-то дождался... Нельзя сказать, чтобы Виталий в это время спал. Но встал он ещё не совсем. Во всяком случае, не весь.

Когда аппарат издал свою мелодичную, но совершенно неуместную трель, Ларькин находился, условно говоря, в полулежачем положении — верхом на Катенькиных аккуратненьких ягодицах — и был страшно занят. Катенька, уткнувшись лицом в подушку, сладко постанывала — она очень любила, когда её брали вот так, полусонную. А может, просто притворялась, понимая, что такому здоровому мужику больше всего нужно с утра.

Капитан проявил характер: не отрывался от дела до тех пор, пока девушка не начала в экстазе хватать воздух жаркими губами. Ей-то совсем было не до телефона, потому что Ларькин приложил максимум усилий. Теперь Виталий мог позволить себе удовлетворить и свои скромные потребности.

Звонивший, очевидно, тоже был человек с характером. Капитан напоследок ласково погладил загорелые плечи и спину девушки и потянулся к телефону. Ларькин попробовал достать непредусмотрительно оставленный в кресле аппарат из положения лежа, но попытка оказалась неудачной, и ему пришлось встать. Катенька издала прощальный всхлип и, перевернувшись на спину, раскинулась на постели с выражением блаженства на лице. Ларькин смотрел на неё, испытывая удовлетворение завершившего труды Пигмалиона.

— Слушаю, — сказал он в трубку.

— И, что характерно, давно слушаешь, — ответил майор Борисов.

Ничего хорошего это не предвещало — звонок начальства подчиненному во время законного отпуска всегда подозрителен. Но Виталий, гоня прочь нехорошие предчувствия, не отрывал глаз от Катенькиных прелестей и, разговаривая, посылал девушке воздушные поцелуи.

— Слушай, Виталий Юрьевич. У меня к тебе очень важное дело, только ты не обижайся.

— Командировка, — подавил горький стон Ларькин.

— Угадал. Собирайся и приезжай прямо сейчас. Адрес, я надеюсь, за три дня ты не забыл.

— За два, Юрий Николаич!

— Ну, тем более, помнишь!

Добром ларькинское баловство кончиться не могло: один из его воздушных поцелуев прозвучал вслух в опасной близости от трубки.

— Чем ты там занимаешься? — с подозрением спросил майор.

— Отпуском!

— Ага, понятно. Отпуск придется отложить. Короче, вылезай из кровати и приезжай. Я жду.

Вот так всегда. На самом интересном месте! Виталий со вздохом положил трубку.

— Опять служба? — сердито спросила Катенька.

— Ты же знаешь, у нас в МЧС отпуск — понятие растяжимое. Похоже...

— Стянули твой отпуск, — проницательно сказала девушка и, заводясь, спросила: — А как же Сочи?

— Может, мы ещё успеем...

— Никогда не выйду за тебя замуж, — решительно сказала Катенька. Ларькин притворно-горько вздохнул. — Уже уходишь? Подожди, вместе пойдем.

— Да поспи ещё...

— Не хочу. Одна, без мужика, в чужой квартире... Да к тому же неуютной.

Да, квартирка, которую Ларькин совсем недавно получил здесь, в Выхино, была ещё не обустроена. Оставляла простор для фантазий на тему, как классно здесь когда-нибудь станет. А пока... голые стены. Впрочем, как сказал бы Большаков, это даже эротично.

Но зато у Ларькина был кондиционер, купленный по случаю на деньги, вырученные от продажи старого автомобиля, он тихонечко, но очень эффективно жужжал, создавая вокруг себя приятную прохладу. Виталий очень заскучал по нему, выйдя на улицу.

Лето для жителей большого города, наверное, самое неуютное время. Нормальному человеку, во всем ищущему золотую середину и мечтающему о вечной (в смысле — погоды) весне с температурными колебаниями в пределах 20—25°С, холодными зимами помогают достичь комфортной для организма температуры теплое пальто, тесные и оттого «надышанные» салоны общественного транспорта, заветные пятьдесят граммов, принимаемые как до, так и после выхода на улицу. В конце концов, и парниковый эффект, несмотря на всю свою вредоносность, также способствует некоторому согреванию замерзающих граждан. Летом же изнывающему от жары человеку в большом городе деться некуда: куда ни глянь — толпы распаренно-взмокших горожан так и норовят прижаться поплотнее в автобусе, выкрадывая прямо из-под носа последний глоток свежего воздуха, оккупируют все лавочки в тенистых скверах и выстраиваются в дикие очереди перед лотками, с мороженым и газировкой.

Душным летом у жителя большого города, не желающего быть заживо изжаренным в этой высотно-каменной печке, есть только два выхода: кондиционер или отпуск — желательно с выездом в места с более благоприятными климатическими условиями.

Еще час назад капитан чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. У него было и то, и другое. Третий день отпуска, впереди было как минимум две недели ничегонеделания, а в кармане брюк лежала пара заветных билетов. Они с Катенькой намеревались поехать сначала в Сочи, а оттуда в Батуми. В общем, о таких состояниях и стечениях обстоятельств обычно говорят: жизнь прекрасна и удивительна.

О том состоянии, в котором он находился сейчас, говорят коротко: облом. Теперь у него остался только кондиционер.

Витрины отражали красавца мужчину в самом расцвете лет, рост за метр девяносто, косая сажень в плечах, лоб высокий, глаза ясные и добротой светятся...

Так вот ты какой, товарищ Ларькин! И ведь что особенно ценит в тебе начальство? То, что ты прекрасно умеешь косить под дурачка.

Э-эх! Что ж я маленький-то не сдох? Красавец мужчина скорчил гнусную рожицу и, украдкой обернувшись, показал Виталию язык.

Ступив на эскалатор метро, капитан придал своим мыслям величественный пафос и решил, что эти ступени становятся границей между его капризно-ленивым отпускным состоянием и работой. А в том, что работа начинается, сомневаться не приходилось.

***

R.

Виталию Ларькину было тридцать лет — золотое время, когда и голова уже на полную работает, и с мышцами ещё все в порядке. И с тем, и с другим у Ларькина, слава Богу, всё было о'кей. Хотя справедливости ради нужно отметить, что так было далеко не всегда. Детство Виталия было омрачено изрядным количеством лишних килограммов, оседающих, как правило, в нижней части тела, и неизвестно откуда регулярно появляющимися прыщами всех цветов и размеров. Двенадцатилетний Ларькин был подростком-переростком с массой разнообразных комплексов и постоянно грустными глазами, смотрящими куда-то внутрь.

Учился он всегда хорошо, даже слишком хорошо: в тот период его жизни отличные оценки были для него единственным способом удовлетворить свое самолюбие. А самолюбие было — да ещё какое! Просто до поры до времени оно дремало, убаюкиваемое постоянным чтением всяких книжек, уводивших Ларькина от серой, неуютной повседневности, и поглощением в процессе этого чтения пончиков, конфет и прочих вкусностей в неимоверных количествах. Пробуждение произошло резко и болезненно.

Виталик учится в шестом классе. Отсидев в родной школе положенные пять уроков плюс классный час, он возвращается домой, предвкушая навернуть большую тарелку пельменей и уединиться в своей комнате с книжкой Конан Дойла в руках. Завтра воскресенье, и значит, можно не ложиться спать в десять часов, как того обычно требует мама, а почитать подольше. Благостное течение ларькинских мыслей нарушает чей-то грубый толчок в спину.

— Эй, ты, пельмень с ушами! Деньги гони! — Виталик растерянно оборачивается и утыкается глазами в широченную грудь какого-то детины, нахально рассматривающего Ларькина с ног до головы и смачно сплевывающего при этом в сторону.

Позади детины стоят, переминаясь с ноги на ногу и постоянно сплевывая (бешенство, что ли, у них?), ещё несколько таких же, только помельче. Стараясь подражать этой неведомой пока для себя манере общения, Виталик придает своему телу такую же расхлябанную нахальность и выдыхает прямо в лицо детине:

— А больше тебе ничего не надо?

Детина, явно не ожидавший такой борзости, на мгновение теряет дар речи, потом подходит к Виталию вплотную и шепчет ему в самое лицо, обдавая запахом дешевого портвейна и нечищеных зубов:

— Ты у меня сейчас, паскуда, не только деньги, но и пальтишко отдашь. Голым домой побежишь!

— Ещё чего! Пошел на фиг, козёл!

В следующую секунду Виталий получает короткий и сильный удар в живот, задыхается, опускается на колени и получает ещё один удар — уже ботинком в лицо.

— Это кто козёл? Да я ж тебя, сучонок, по стенке размажу! Деньги, говорю, гони.

Денег у Виталика — тридцать копеек. Зажав три гривенника в кулаке, он лежит на мокром асфальте в позе эмбриона и, крепко сцепив зубы, как Павлик Морозов, старается мужественно переносить истязания. Главное — не заплакать. Детина наклоняется к нему, выламывает руку, разгибает пытающиеся сопротивляться ларькинские пальцы и, разочарованно матюкнувшись, ссыпает мелочь себе в карман. Потом Виталика ещё пару раз пинают — впрочем, уже не сильно, а так, чтоб не повадно впредь было, стаскивают с него уже мокрое и грязное пальто — и оставляют, наконец, в покое.

Виталику не больно — выплеснувшийся адреналин заглушает боль. Ему хочется умереть от собственного бессилия, от униженности. Бредя по направлению к родному дому, он представляет себе, как догоняет сейчас обидчика и лупит, лупит его по нахальной физиономии.

На следующий день Виталик, с огромным синяком цвета переспевшей сливы, распространившимся на половину лица, идет в ближайшую спортивную школу записываться в секцию бокса.

***

Митяево, 21 мая 1998 года.

Проводив мужа, Дарья наскоро перекусила оставшимися на сковородке макаронами, выпила чашку чаю, настоянного на зверобое и мелиссе, и отправилась в сарай доить Алёнку.

— Умница моя, красавица, ну, Алёнушка, ну... — Дарья поглаживала и успокаивала небольшую пятнистую корову, любуясь ею, как мать любуется своим ребенком. Алёнка была молодой, норовистой и «тугосисей» коровой, но родной, кормилицей...

Вжик-вжик, вжик-вжик... Мерный звук молочной струи, ударяющейся о края ведра, всегда успокаивал. Было в этом звуке что-то от детства, когда мама своими морщинистыми, потрескавшимися руками доила Пеструху, а маленькая Дашка, заглядывая ей через плечо, клянчила: «Дай подоить, ну дай немножечко!». Мама поднимала на неё усталые, всегда немного грустные глаза и говорила: «Эх, девонька! Погоди, ещё надоишься... Отдохни, пока мать-то жива». Дашка вдыхала сладкий запах парного молока, заглядывала в добрые коровьи глаза, висла у матери на шее до тех пор, пока та не шлепала её полотенцем по мягкому месту, — и было в этом такое удивительное ощущение Счастья и покоя, которое в детстве кажется совершенно естественным, а потом, уже во взрослой жизни, далеким и навсегда утраченным.

Замуж Дарья вышла, по деревенским меркам, довольно поздно — в двадцать два года, и не потому, что уж очень любила, а потому, что все подруги давно уже были замужем и нянчились с ребятишками, а она все была одна, и позорное звание старой девы уже начинало потихоньку прилипать к ней. Муж ей достался хороший — хозяйственный, работящий, выпивал, правда, иногда не без этого, зато на Дарью ни разу руку не поднял и Дениску любил до беспамятства. Постепенно семейная жизнь вошла в привычку: дом, скотина, огород, забота о муже и сыне — все это стало неотъемлемой частью Дарьиной жизни, и все её в этой жизни устраивало. Вот поднакопят они с Андреем за это лето деньжат, купят поросят — и совсем хорошо будет.

Дарья процедила молоко через марлю и понесла ведро в дом. Несмотря на раннее утро, Дениска уже проснулся. Дарья быстренько напекла оладьев, накормила сына и выпроводила его на улицу, гулять, дав перед этим предварительно задание прополоть на огороде капусту.

День прошел, как всегда, незаметно: постирала, прибралась, полила огородик, с бабами-соседками покалякала, подоила опять Алёнку... На следующий день с утра пораньше Дарья затеяла пироги с капустой, как Андрей любит; к обеду пироги уже лежали на столе, аккуратно прикрытые чистым полотенцем. Дарья ещё повозилась по хозяйству, наварила щей, сбегала на огород за свежими огурчиками и стала ждать мужа... Часы пробили восемь — Андрей всё не возвращался. Она выглянула в окно: на улице было ещё совсем светло, яркое июньское солнышко и не думало садиться. Наверное, мужики в дороге задержались... А может, с мотором что случилось... Дарья просидела ещё около часа у окна, глядя на пыльную утоптанную дорогу, терявшуюся где-то между чужими избами. Потом её осенило: не иначе, как эти орлы уже вернулись и выпивают где-нибудь по-тихому. Где? Наверняка у Мишки, потому что Наташка самогон недавно выгнала, да и сама она выпить не против. Дарья быстро сунула ноги в шлепанцы и побежала на другой конец села, к дому Михаила. Около двери она остановилась и прислушалась: в доме было тихо. Нехорошее предчувствие кольнуло её куда- то под лопатку, но она старательно отогнала его. Ничего не случилось, всё нормально, не надо так нервничать. Дарья тихонько постучала.

— Да входите, открыто. Кто там?

Наташка, подоткнув халат до самого, как говорится, не хочу, размашисто мыла полы.

— Даш, ты, что ль? Ну, заходи. А я тут, видишь, порядок наводить взялась, а то Мишка приедет — опять, скажет, бардак у тебя, опять ничего не делала. Тоже мне, делальщик нашёлся... Да ты проходи, ноги вот вытри об тряпку... Случилось чего?

От спокойствия Наташки Дарье сразу стало как-то легче. Вот молодец баба, делом занимается, всякой дурью себе голову не забивает. Ну не пришел вовремя мужик — так вернется, не впервой же...

— Слышь, Наталья, Мишка-то когда обещал воротиться?

— Да не сказал он ничего толком... Завтра, говорит, то есть сегодня, а может, и на другой день вернемся. Как рыбы наловят, так и придут. Еды-то я ему много приготовила, и бутылочку положила — не замерзнут небось.

— Ну, в этом-то я не сомневаюсь... Дарья озабоченно нахмурилась и встала в боевую стойку под названием «руки в боки». Ну, вот и повод заодно выяснить отношения. — Ты знаешь чего, Наталья, ты мне мужика спаивать прекрати! А то как идет он от вас, так за километр от него разит. Со своим что хочешь делай, хоть литрами в него вливай. А моему не ставь. Не хватало ещё, чтоб потопли они по пьяному делу.

— Это кого же я спаиваю? — Наташка разогнулась, оторвавшись от своих, скажем честно, плохо промытых полов, и в точности отзеркалила Дарьину позу: и руки в боки, и лоб вперед, только выражение лица понахальнее сделала. Потому что, как известно, лучшая защита — это нападение. — Да я в жисть ему никогда не наливала, а если пьяный приходит он, то это знаешь, что я тебе скажу — свинья-то она грязи найдет! Сама за мужиком не следит, а я виноватая! Мой-то от вас тоже не всегда трезвый приходит, а только я молчу...

Дарья шумно вздохнула. Ну что с такой разговаривать? Всё равно никогда не признается. Послал Бог родственничков. Не зря покойница свекровь, царствие ей небесное, выла и висла у Михаила на шее — так не хотела, чтобы он на Наташке женился. Не ко двору она нам, говорила, не наша, городская... Как чувствовала.

— Ладно, пойду я. — Дарья вдруг почувствовала такое разочарование, такую опустошенность, что выть захотелось. О чём она говорит? Ну, выпивает Андрей, так что? Сейчас пусть бы пьяный, да хоть бы какой — лишь бы вернулся… Она ещё раз вздохнула и медленно пошла к двери.

— Даш, ты куда? Да ладно тебе обижаться, я ведь не обижаюсь. Оставайся, Даш! Сейчас чайку организуем, я вон пирожков напекла...

А может, и правда — остаться? Что дома-то делать? Андрей сегодня уж не вернется — вон, ночь на дворе, а вдвоем веселее как-то, и мысли дурные не так в голову лезут.

Дарья остановилась в нерешительности. Наташка восприняла это как знак полного примирения и тут же бросилась накрывать на стол. Свежие огурчики, помидорчики, огромное блюдо с пирожками, сало собственного приготовления, лоснящийся от жира балык из осетрины — все это через пять минут уже стояло на специально постеленной для такого случая новой скатерти. Запотевшую бутыль с мутным самогоном Наталья вопросительно держала в руках.

— Давай, чего уж! — Дарья покорно махнула.

Сидели они долго, пили горькую, чувствуя, как самогон, Обжигая рот и горло, разливается по животу приятным теплом, туманит голову. Говорили о своем, о женском — хозяйство, дети, болячки разные. О мужьях старались не вспоминать, но когда было уже заполночь, решили, что, наверное, мотор на баркасе, как бывало это уже не раз, сломался, и на этот раз серьезно, и что мужики его непременно починят и завтра вернутся. А психовать незачем, такая уж их бабья доля...

Ночевать, несмотря на уговоры Натальи, Дарья пошла домой. Когда она вернулась, Дениска уже спал, свернувшись калачиком, и обиженно посапывал во сне. Дарья почувствовала угрызения совести за то, что она, мать, шлялась непонятно где, вернулась пьяная, а сын тут один, и неизвестно — ел или нет… Впрочем, из-рядное количество принятого Дарьей алкоголя сыграло свою роль — совесть довольно быстро успокоилась, Дарья, как была, в халате, бухнулась на кровать и почти мгновенно заснула. В пьяном своем сне она видела Андрюху, и ей все казалось, что он стучит в окно, она выныривала из сна, прислушивалась — и снова засыпала.

Всё утро Дарья тупо просидела у окна, потом несколько раз бегала на берег, с надеждой вглядываясь в даль — Андрей не возвращался. Вечером она пошла к бабе Нюре — главной митяевской знахарке и ворожее. Баба Нюра, истово перекрестясь, раскинула карты, которые тут же услужливо предсказали и казенный дом, и интерес, и хлопоты благородного пикового короля. Потом, тыча прямо в лицо Дарье зажженной свечой, баба Нюра обнаружила на ней страшный сглаз и заговор, скорее всего, на разлуку, которая, по словам бабы Нюры, прямо стояла у Дарьи за спиной. Долго и усердно — аж пот катился по щекам — баба Нюра топила эту разлуку, обливая Дарью с ног до головы святой, наговоренной специально для такого случая водой, потом жгла её крохотным огонечком церковной свечки — и, наконец, удовлетворенная, судя по всему, результатом, приняла у Дарьи двухлитровую банку топленого масла и отпустила её с Богом домой, наказав молиться.

Ночь была беспокойной: Дарья пыталась заснуть, но сон не шёл к ней; она вскочила и принялась ходить по комнате, отсчитывая шаги — так человек с больным зубом мечется из угла в угол, подсознательно надеясь, что движение принесет ему облегчение, — но тревога её не покидала. Потом Дарья вспоминала, что в соседней комнате спит Дениска, которому она, чтобы не испугать, говорила, что отец ушел на неделю, и страх разбудить его заставил её снова лечь в кровать. Она лежала, свернувшись калачиком, и пыталась припомнить слова молитвы, которой когда-то, ещё в детстве, учила её мать. Отче наш, иже еси на небеси! Дальше она почему-то не помнила и молилась уже своими словами. Господи, помоги ему, спаси его... Господи, пусть он вернется, не наказывай его, прости его... От этих слов Дарье почему-то хотелось плакать, ком подкатил к горлу, она сползла с кровати, бухнулась на колени перед маленькой иконкой Богородицы, оставшейся ещё от бабки, и снова неумело, но искренне и горячо стала молиться...

***

Москва, 2 июня 1998 года.

Родной особняк в Хлебниковом переулке, где размещался один из отделов ФСБ — ГРАС (Группа по Расследованию Аномальных Ситуаций), за те два дня, что Виталий не видел его, ничуть не изменился. Но капитан словно впервые увидел причудливый рисунок кованой ограды и обильную лепнину на фасаде здания, почувствовал дурманящий запах сирени, росшей во дворе. Надо же! Всего два дня прошло. Виталий открыл тугую дверь, ведущую внутрь особняка, поднялся на второй этаж и очутился возле кабинета Борисова. Деликатно постучал о косяк приоткрытой двери и даже кашлянул для приличия.

— Да ты входи, не стесняйся, — сказал майор. — Я-то ведь не в отпуске.

Ларькин предстал пред светлые очи начальства.

Борисов сидел за своим столом (как будто не вставал четыре дня подряд) и озабоченно перебирал подшивки каких-то документов.

— Товарищ майор! Капитан Ларькин в ваше распоряжение прибыл! — нарочито торжественно отчеканил Виталий.

— Ну, здравствуй, Виталий Юрьевич, заходи, садись. — И не дожидаясь, пока Виталий приземлится на стул, Борисов с ходу перешел к делу. — Значит так, Виталий, отпуск отменяется. Временно. Тут Большаков нарыл сводки по Астраханской области — чудные дела у них там творятся!

— Никак марсиане опять прилетели? — съехидничал Ларькин.

— Да нет, не марсиане. Хотя, может, и они, кто их знает. К нам сигнал уже давно поступил, да и начальство намекнуло. Неплохо было бы съездить, разузнать — что к чему да почему. Но поскольку дело ждало, я за него сильно-то не хватался. Думал — разгребемся маленько с остальным, и тогда уж...

— А что случилось-то?

— Я понимаю, отпуск — дело святое, но... И не хотел я с делом этим торопиться, да, видно, придется. Короче, излагаю суть. В Лиманском районе Астраханской области обнаружена аномальная зона, вернее, не обнаружена пока, но есть подозрения, что она существует. За последний год в одном только... (Борисов заглянул в свои бумажки) Митяеве, которое, предположительно, и является центром аномалии, пропали три человека — все, кстати, рыбаки — да ещё двое, это как минимум, — сгинули при невыясненных обстоятельствах в соседнем селе.

— А мы-то тут при чем, Юрий Николаич? Ну, тонут мужики по пьяному делу, ну, может, и не сами тонут, а при чьей-то помощи — так туда ментов побольше нагнать нужно или рыбнадзор какой-нибудь натравить. Аномалия-то тут в чем?

— Так-то оно так, да только трое из пяти пропавших в скором времени объявились, причем в абсолютно неадекватном состоянии, — и рассказывали, между прочим, о своих встречах со светящимися существами. А уфологи астраханские, как выяснилось, ещё в прошлом году в тех местах вели наблюдения, и они-то как раз гипотезу существования аномальной зоны и выдвинули.

— Инопланетяне, что ли? — несчастным голосом спросил Ларькин. — На летающих тарелочках?

— Переигрываешь, Виталик. Маску дурака оставь для астраханских рыбаков. Хотя, как знать, говорят, рыбак дурака видит издалека. Неизвестно, что там, понимаешь? Может, тарелочки, а может, и чайнички. А если это ситуация «альфа» — массовое вторжение инопланетной цивилизации? А если там на самом деле инопланетяне толпами бегают и рыбаков наших с хреном трескают — тогда что? А мы тут в отпуска уходим и вообще черт-те чем занимаемся...

Ларькин вспомнил, что недавно они договорились не распространяться вслух о служебных делах даже здесь, в особняке, которое, как и другие здания ФСБ, было нашпиговано подслушивающей аппаратурой — Контора бдительно следила в первую очередь за своими сотрудниками. А их спецгруппа была всё-таки особой, уровень секретности повышенным, поэтому некоторые служебные термины они научились произносить без голоса, одними губами, не доверяя, в свою очередь, сотрудникам отдела внутренних расследований. Сегодня майор пренебрег этим обычаем.

Виталий посмотрел сначала на Борисова, потом — вопросительно — куда-то на потолок, туда, где, по его мнению, должны были располагаться всякие жучки- паучки.

Борисов перехватил его взгляд.

— Да отключено здесь все. Генерал поддержал мой рапорт. Ренат поснимал всю аппаратуру ещё вчера. Не хватало ещё, чтобы кухня наша наружу выползала. В том числе на антенны американских спутников. Зайдёшь к Большакову, он даст тебе кое-какие интересные материалы почитать, ну и к Ренату — экипироваться, так сказать. Я уже прикинул, что нужно с собой взять, но ты ещё с ним посоветуйся. А потом ты снова зайдешь и получишь четкий приказ уже без всяких там разъяснений. Понятно?

— Все понятно, Юрий Николаич, только одно неясно — почему я?

— Ну, во-первых, приказы начальства не обсуждаются...'

— Ну, это понятно...

— Между нами, юными пионерами, говоря, этого вполне достаточно. А во-вторых, ты посмотри, к примеру, на Большакова и на себя. Если там воевать, не приведи Бог, придется — от кого больше пользы будет, как ты думаешь? К тому же Большаков компьютерщик, он к своему «Вампиру» привязан, его я дальше Дубны с заданием не могу отправить. А ты, с твоими задатками врача-вредителя, для всего живого особенно опасен. Всё, Виталик, законопроект об отмене твоего отпуска принят в третьем чтении, можешь идти.

***

Митяево, 24 мая 1998 года.

Утром Дарья, осунувшаяся, с красными, воспаленными глазами, пошла к Наталье. Наташка, судя по всему, тоже не спавшая эту ночь, выбежала Дарье навстречу.

— Ну, что? Ничего? Господи! Что ж делать-то... — И Наташка тихонько заревела, мгновенно обмякнув и опустившись на высокую ступеньку крыльца.

— Хватит реветь-то. ещё, не приведи, конечно, Бог, наплачешься, — голос Дарьи прозвучал неожиданно для неё самой твердо и спокойно. Она старше, она умнее. Сейчас не плакать нужно, а подмогу собирать, чтоб Андрея с Мишкой искать.

— Ты вот что, Наталья, ты иди сейчас к Петуховым, а я к Сереге Косому забегу, и к дяде Мише тоже. Он у нас Дениску крестил, он не откажет, и мужиков поможет собрать. Искать их нужно, искать... И не реви ты, слышишь, — вон, девчонку испугала до смерти!

На пороге в одних трусах стояла пятилетняя Ксюха, младшая Натальина дочка, и, глядя на мать, тоже размазывала слезы по неумытому лицу. Дарья вдруг испытала неожиданный прилив нежности к этой чужой, в сущности, девочке (тут за своим бы пострелёнком уследить — не то чтоб чужими детьми любоваться), потянулась к ней — та доверчиво шагнула ей навстречу, протянув ручонки. Дарья схватила Ксюшку на руки, уткнулась лицом в её белокурые кудрявые волосики, и задохнулась— то ли от любви, которая иногда вот так, спонтанно-инстинктивно способна выплескиваться из любого женского сердца, то ли от горя и сознания собственной беспомощности...

«Сиротинушка ты моя...» — промелькнуло у Дарьи в голове. Испугавшись собственных мыслей (как бы не накаркать), Дарья принялась успокаивать Ксюшку, вытерла ей все слезинки и даже сумела улыбнуться... «Лишь бы вернулся Андрей — рожу ему дочку, и чтоб в него была — светленькая», — и Дарья, умилившись собственным мыслям, улыбнулась уже по-настоящему.

***

— Да что ты, Дарья, с ума, что ль, сошла? Ну, сколько его нет? Сутки? Да мало ли что там у них случилось! Может, на место рыбное напали — оторваться не могут, а может, наоборот, не повезло им — так не хотят с пустыми руками возвращаться, в другом месте сеть поставили — вот и задерживаются, — Серёга говорил раздраженно, отрывисто.

Вечно эти бабы со всякой ерундой пристают... Сердце ей, видишь ли, подсказывает. А коли сердце у тебя такое чувствительное, так подсказала бы своему мужику, что не дело это — от коллектива отрываться. А то как барыши заграбастывать — так это мы сами. Мы, вишь, умные больно, а как припекло — так Серёга понадобился... Ну, это, положим, Серёга не сказал, а подумал. Но подумал крепко, так, чтобы Дашка по одному виду его поняла — не поедет он, не на того напала.

Единственная надежда оставалась на дядю Мишу. Он мужик умный, основательный, и как бы за главного в Митяево — не по чину, а по положению. Десять лет, почитай, был дядя Миша бригадиром рыболовецкой митяевской бригады, все протоки исходил, все острова знает, к тому же мужики его уважают — к кому ж, как не к нему, за помощью обратиться. И кум он, опять же, и Дарье, и Андрюхе...

Дядя Миша напоил Дарью чаем с медом, потом, слушая её, долго чесал в недавно отпущенной — для важности — бороде. Борода эта, окладистая, «боярская», сказать по правде, была дяде Мише, как корове седло — ну никак не вязалась она с его худощавым, каким-то вертлявым телом. Но дядя Миша гордился ею, считая, что так он выглядит солиднее, и ему, исключительно из уважения, никто не перечил.

— Ладно, поможем... — Дядя Миша говорил медленно, размеренно, словно выкладывая перед собой на стол каждое сказанное слово и как бы спрашивая собеседника — ну? Каково? — Не волки ведь — люди мы. Может, и правда — случилось что... Сегодня не пойдем, подождем до завтра, может— вернутся, да и дело уже к вечеру идет. А завтра с самого утра и отправимся, не волнуйся, мужиков я уговорю.

Еще одна бессонная ночь показалась Дарье вечностью. Прилегла она уже под утро — и провалилась — не в сон даже, а в какое-то беспамятство, без снов, без ощущений.

...Дарья вздрогнула и открыла глаза. Кто-то настойчиво стучал в окно. Ей понадобилось, как показалось, несколько секунд для того, чтобы вспомнить, кто она, откуда и что с ней случилось. Тут же огромная невыносимая тяжесть навалилась ей на плечи; Дарья с трудом поднялась и подошла к окну. Там стояла Наташка и что-то говорила, говорила...

— Погоди, сейчас открою. — Дарья только сейчас заметила, что, несмотря на жару, все окна в доме были плотно закрыты. Надо же, не заметила... — Ну, что?

— Ты спишь, что ли, Даш? Ну, ты молодец, еле добудилась тебя. Да девятый час уже, я волноваться за тебя стала. — Слова вылетали из Натальи, как гильзы из автомата — так же быстро и беспорядочно. — Ушли мужики-то, вот как рассвело — так и ушли. На двух лодках. И дядя Миша, дай Бог ему здоровья, сказал, что искать будут и чтоб к вечеру мы их встречали и на стол накрывали... Да лишь бы всё хорошо было.

Мужики, отправившиеся искать Андрея и Михаила, вернулись к вечеру. Дарья, уже с самого обеда дежурившая на берегу, ещё издали заметила их лодки. Лодок было не две, а три, и какое-то радостное нетерпение овладело Дарьей. Она мучительно вглядывалась в приближающиеся лица, но никак не могла рассмотреть лица Андрея. Несколько раз она ошибалась, принимая за него кого-то другого... Нет, это не он... А вот... и куртка, как у Андрея. Нет, не он. И Михаила не видно...

Когда лодки подошли к самому берегу, у Дарьи не осталось уже никакого сомнения в том, что ни Андрея, ни Михаила в них нет. Оставалась последняя надежда: их не видно, потому что они лежат, занемогли, вот и лежат...

Дальше всё было, как во сне. Дарья подбежала к причалившим лодкам, заглянула в них — но там никого нет. Оказалось, Дарья медленно села на песок, в глазах у неё потемнело, голова наполнилась каким-то шумом. Спрыгнувшие с лодок мужики смотрели на неё с сочувствием, дядя Миша подошел и стал говорить, говорить что-то... Она пыталась понять его и не понимала. Дарья снова подошла к своей лодке и с каким-то особенным вниманием изучала её. Лодка почти полностью была набита начавшей уже разлагаться рыбой, в стороне лежала аккуратно сложенная палатка и мешок с продуктами. Из оцепенения Дарью вывели громкие вопли Натальи, рыдавшей на плече у дяди Миши. Дарья посмотрела на неё с удивлением, развернулась и молча побрела домой.

***

Москва, 2 июня 1998 года.

Большаков бросил на стол перед Ларькиным тоненькую стопку бумаги.

— Что это? — капитан взял листки. — Свидетельские показания... Ну, это можно пропустить... Протоколы допроса потерпевших... Прямо сценарий для крутого ужастика... Господи, отчет об исследованиях местных уфологов... Данные измерений, радиационный фон...

— Ты почитай, почитай. Это, Виталик, то, что ты должен знать. Очень любопытная информация.

— Ты что, совсем меня добить хочешь? Сначала Борисов отзывает в самом начале из отпуска, и все нужно делать быстро, всё бегом... Я ещё не знаю, куда билет до Сочей девать... Теперь ещё ты со своей макулатурой...

— Ну, билет до Сочи, я думаю, можно будет обменять на билет до Астрахани (тоже, между прочим, море рядом).

— Ну и язва же ты.

— Так точно, господин ротмистр. А пока садись и читай с компьютера, я тут для тебя информацию приготовил.

— Ай, спасибо, душа-человек, не забыл, позаботился! — Ларькин обреченно плюхнулся в кресло и приготовился к процессу восприятия информации. — Показывай, что тут у тебя...

— Да не расстраивайся ты так, Виталь! Каспий — он тоже море, хоть и не Черное. Накупаешься, рыбки вволю поешь, икоркой побалуешься.... А по делу — смотри — вот рапорты тамошней милиции, бестолковые, конечно, да уж какие есть...

— Да уж, народ явно не перетрудился.

***

Село, где жил до своего таинственного исчезновения Андрей Петрович Горохов, называлось Митяево. Стояло оно на самом берегу Каспийского моря, недалеко от того места, где впадала в него великая и могучая Волга-матушка. Жизнь в селе протекала размеренно: мужики ловили рыбу, браконьерничали помаленьку, бабы возились по хозяйству, возделывали огородики. Земля в этих краях была жирная, урожайная. Летом солнышко припекало так, что, схватившись рукой за металлический предмет, можно было запросто получить ожог, не первой, конечно, степени, но все же ощущение не из приятных. Ясное дело, что от такой жарищи да при хорошем поливе огурчики и помидорчики так и перли. Особенно хорошо родились в этих краях арбузы — знаменитые, астраханские, но дело это давно уже держали в своих маленьких Желтеньких ручонках неизвестно откуда взявшиеся здесь корейцы. И держали крепко: чужаков не подпускали, в качестве рабочей силы старались использовать бомжей и других подобных асоциальных элементов — и хлопот с ними поменьше, и платить (если вообще платить) можно столько, сколько сам захочешь, а не столько, сколько они захотят. Соответственно, у коренных местных жителей на землю-матушку расчёт был небольшой — всё равно досыта не прокормит, и надеялись на море, да на Волгу, тоже матушку, в которых до сего времени, несмотря на экологию и браконьеров, рыбы было немерено.

Ничего примечательного в этих местах не было, разве что возникшее здесь ещё в XX веке поселение сектантов-хлыстов. Жили они сначала обособленно, в сторонке, но потом село мало-помалу стало разрастаться, и Митяево вплотную приблизилось к хлыстовскому «кораблю».

Жили хлысты тихо, замкнуто, в чужую жизнь не лезли, но и к своей старались близко никого не подпускать.

Поначалу, как только пришли они в эти края, спасаясь от Соловков, куда так и норовили их сослать власти, коренные митяевцы их невзлюбили. Каких только слухов не ходило о хлыстовской общине! Говорили, что они в Бога истинного не веруют, Христом почитают главаря своего, а Богородицей — бабу его; что если и ходят они в Божий храм, так только для того, чтобы, впялившись в потолок, воздыхать тягостно, и этим воздыханием тешить нечистого; ещё говорили, что на радениях своих, которые считают они выше Божественной литургии, предаются они бесовским пляскам и кружатся до тех пор, пока, обессилев, не упадут замертво; и что занимаются они на этих радениях свальным блудом... И много чего ещё говорили, всего и не перечислишь; мамоньки митяевские пугали своих ребятишек не Бабаем, как это обычно водилось в русских деревнях, а страшным Хлыстом, который придет и заберет непослушное чадо, а мужики частенько по субботам, изрядно приняв на грудь, ходили бить проклятых богоотступников и пару раз даже пытались поджечь лжехристову избу.

Перемирие, как это ни странно, принесла с собой в Митяево советская власть, решившая особенно-то не забивать себе голову тем, кто истинный православный, а кто — не очень, и ссылавшая в Сибирь (это в лучшем случае) всех подозрительных, всех инакомыслящих и прочий контрреволюционный элемент вне зависимости от его вероисповедания. Общая беда, как это обычно бывает, объединила митяевцев, и стычки не то чтобы совсем прекратились, но стали случаться значительно реже.

Позже, уже в 1930-е годы, в Митяево был организован рыболовецкий колхоз «Красный рыбак». Работать в колхоз пришло и «гражданское» население села, и хлысты, поскольку кушать хотелось всем, а индивидуальный рыбный промысел новой властью, мягко говоря, не поощрялся. Хлыстовские старики, находясь в полной уверенности, что антихрист уже пришел и, стало быть, до конца света недолго осталось, втихую проклинали безбожную советскую власть, молодые на неё работали, постепенно приучались наравне с коренными митяевцами трескать водку, но на исповедь ходили исправно, возложенные епитимьи (кстати, не такие уж и суровые) выполняли с положенным страхом божьим — и им прощалось, ведь, как известно, не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не простится.

К началу 1990-х колхозное хозяйство пришло в полный упадок, деньги колхозникам выплачивались нерегулярно, выполнения плана на поставку рыбы от них никто не требовал, и вообще стало непонятно, кто теперь в колхозе хозяин и кому все это нужно. В это время и появились в Митяево шустрые граждане кавказской, как принято говорить, национальности, предложившие рыбакам реальные деньги за реальный товар. «Рыба ваша, икра ваша — бабки наша, да-а?». Платили эти даги-перекупщики не так чтобы много, но больше, чем государство, и митяевцы стали работать на дагов.

Потом стали появляться и другие претенденты на звание рыбного короля здешних мест; приезжали они на крутых тачках и тоже предлагали деньги за товар, но даги были начеку и разборки умели устраивать не хуже, чем в американских боевиках; и звучали, случалось, в мирном до сей поры Митяево выстрелы, и капала кровушка. Митяевцам, по большому счету, было все равно, кому товар продавать, лишь бы деньги исправно платили, но и они каким-то образом оказались втянутыми в эти бандитские разборки. И теперь митяевские мужики не ходили уже, как прежде, всем миром бить хлыстов, а воевали между собой за море, за места особые, рыбные, и чистили, приходилось, чужие сети, и мстили обидчикам за выпотрошенные свои.

***

Митяево, 26 мая 1998 года.

Старый милицейский УАЗик въехал в село, непонятно для чего сверкая мигалкой. Машина под восторженные крики и улюлюканья не избалованных милицейским вниманием митяевских мальчишек проследовала через всё село и, взвизгнув тормозами, остановилась у сельсовета. Из кабины резво выпрыгнул, несмотря на довольно приличных размеров брюшко, Павел Иванович Громыко, участковый милиционер, в обязанности которого входило появляться в Митяево как минимум три раза в неделю, и который осчастливливал здешних жителей своим присутствием — ну максимум — раз в месяц. Вслед за Павлом Ивановичем из машины появились ещё два гражданина в штатском — судя по многозначительному прищуру и какой-то, по всей видимости, особой мыслительной деятельности, постоянно испещрявшей их лбы глубокими морщинами, — следователи из райцентра. Делегация несколько минут потопталась на месте, торопливо смоля «Астру» и смачно отплевываясь, и под чутким руководством Павла Ивановича, двинулась в сторону домов мирных митяевцев явно с целью выявления и опроса свидетелей. Свидетелей, собственно говоря, нашлось немного. Из разговора с женами пропавших при невыясненных обстоятельствах братьев Гороховых выяснилось, что последние ушли на рыбный промысел 21 мая 1998 года около пяти часов утра, обещав вернуться на следующий день, то есть 22 мая, но ни в указанный день, ни в последовавшие трое суток не вернулись. О конкретном месте ведения своими мужьями рыбной ловли ни Дарья, ни Наталья Гороховы никакого представления не имели, что существенно затрудняло расследование.

Гражданин Ермолаев Михаил Александрович, возглавлявший сознательных односельчан, отправившихся на поиски вышеозначенных братьев Гороховых, сообщил следствию, что лодка, принадлежащая Гороховым, была обнаружена на берегу на одном из островов, находящихся приблизительно в десяти — двенадцати километрах от Митяево. Ни самих братьев Гороховых, ни каких-либо следов их пребывания на этом острове, по словам гражданина Ермолаева, обнаружено не было. Учитывая то обстоятельство, что лодка была не привязана, а просто вытащена на берег, следствие сочло сомнительным, что исчезновение братьев Гороховых, если таковое вообще имело место, произошло именно на этом острове или в непосредственной близости от него…

Опрос других односельчан Андрея и Михаила ничего принципиально нового следствию не дал. Врагов у пропавших вроде бы не было — ну так, по пьяному делу, может, и дрались они пару раз с Алешкой Кривоноговым из-за того, что тот, как считали Гороховы, совал нос не в свое дело, а иногда и не в свои сети, ну так этого с кем не бывает... А вообще они, то есть Гороховы, мужики не-плохие, степенные, порядок соблюдают. Пьют? Да не так, чтоб очень... Ну, пропустят стаканчик-другой по случаю праздника или так, чтоб душа, как говорится, развернулась, а больше — ни-ни... А вообще-то, по правде если сказать, случай этот в здешних краях не первый. Вот в позапрошлом году двое мужиков также вроде как пропали — так ничего, нашлись же потом, и прошлым летом такой же случай был... А всё потому, что зашли они в места заповедные, водяного то есть потревожили — хозяина здешнего — вот он их и наказал: затащил, значит, к себе, подержал для пущей острастки немного, да и отпустил. Попугал, стало быть, маленько. А потом мороку на них напустил, чтоб забыли они все и не возвращались уже на это место, чтоб не тревожили хозяина. Да... А Иван-то, ну который в прошлом году вроде как пропадал, с того времени не то что к воде, к людям-то добрым подойти боится, подался, вон, к хлыстам. Я, говорит, ангела Господня видел и с ним говорил, и он мне-де так велел... Крепко, видать, парень напугался... А другие два мужика не из нашего села, а из соседнего, из Клевенки, стало быть, будут. Но и в них, говорят, тоже крепко испуг сидит.

Районные следователи таким досужим вымыслам, разумеется, не поверили, но для порядка решили всё-таки, осмотрев предварительно предполагаемое место происшествия, поговорить, без протокола, конечно, с этим самым Иваном Кузьминым.

На острова решено было отправиться на гороховской лодке, из которой ещё вчера вечером предусмотрительный дядя Миша выгреб всю гнилую рыбу и закопал в сторонке — от греха подальше. Дядя Миша вообще не одобрял обращения в органы: что и говорить, больше половины митяевцев занималось незаконным промыслом, и встреча с милицией в их планы, естественно, не входила. Дядя Миша битый час пытался вдолбить в Натальину голову эту прописную истину, убеждал её, что Мишка, может быть, ещё и объявится (ведь нашелся же Ванька), а она собственными руками мужика под статью подводит, но на Наталию его уговоры не подействовали, и доблестные стражи закона всё-таки были оповещены о случившемся. Хотя, справедливости ради надо сказать, что и у здешней милиции, и у рыбнадзора рыльце, как говорится, тоже было в пушку: о незаконном рыбном промысле, естественно, все знали, но, получая время от времени «на лапу», закрывали глаза на это всеобщее браконьерство.

Остров, на котором мужики нашли пропавшую лодку, был даже не островом, а своеобразным архипелагом, состоящим из множества островков — больших и маленьких, — разъединенных узкими протоками, которые в некоторых местах можно было даже вброд перейти. Острова эти были, судя по всему, заливными, и от обилия влаги всякая растительность здесь так и пёрла — так что остров этот напоминал непроходимые джунгли какой-нибудь Амазонки. Тщательно исследовав метр за метром— насколько это было возможно — острова, опытные (как они сами про себя думали) в таких делах следователи пришли к выводу, что никаких конкретных следов пребывания братьев Гороховых здесь нет, как нет и ничего такого, что могло бы послужить уликами в этом запутанном деле. Покружив ещё для порядка вокруг близлежащих островов, экспедиция вернулась в Митяево. Заночевать решено было здесь же, в услужливо предоставленном для такого случая дорогим гостям доме бывшего председателя колхоза, тем более что один вид заранее накрытого стола, буквально ломившегося от всяких здешних деликатесов, не оставлял никакого сомнения в том, что для внесения хоть какой-то ясности в это запуганное дело следственной группе понадобятся ещё как минимум сутки.

На следующий день, ближе к вечеру, следственная группа, вся как один с красными (по всей видимости, от напряженной аналитической работы) глазами, покинула Митяево, на прощание пообещав, что уголовное дело по факту исчезновения будет открыто, а расследование — продолжено.

***

Москва, 2 июня 1998 года.

Ларькин просидел за компьютером битых два часа, пытаясь разобраться во всех этих таинственных исчезновениях. Нельзя сказать, чтобы это ему очень удалось, но что-то всё-таки прояснилось. Значит, что мы имеем. Село это, как его там... Митяево, судя по всему, глушь дикая. В такой глуши пропадет человек — и искать-то больно никто не будет, что и подтверждается милицейскими рапортами — на пять пропавших всего одно заявление в органы.

Местность тоже подходящая — степь вокруг и куча островов в серёдке — значит, спрятаться есть где и человеку и гуманоиду. Спрятаться и просматривать местность на предмет незваных гостей.

Далее... Пропадают только рыбаки и только в весенне-летний сезон... Что из этого следует? А то, что аномалия эта распространяется не на всё Митяево и его окрестности, как написано в этих отчетах, а только на островную зону. Уже легче. Знать бы ещё, на каком именно острове все это безобразие творится... Ну уж, как говорится, не до хорошего... Уфологи сообщают, что показания приборов свидетельствуют о наличии аномальной зоны, по крайней мере, на острове, обозначенном на карте О-6. Похоже на аномалию под Уфой. Но там мы так ничего и не нарыли. Очевидно, шеф тоже заметил сходство и решил взять реванш. Интересно только, с чего это уфологи (надо же им было так назваться — башкирские краеведы, да и только) туда поперлись, откуда у них информация. Нужно будет задать Борисову этот каверзный вопрос — информация-то как никак секретная... Четких свидетельских показаний нет... Какие-то светящиеся существа, божественные откровения — и всё это на фоне путающегося сознания. Телесных повреждений и каких-либо следов физического воздействия на потерпевших вроде не обнаружено. Значит, пришельцы эти (если это, конечно, они) интересуются не бренными телесами, а бессмертной душой. Мефистофели, блин... Ладно, если нужно, будем исследовать зону, а там глядишь — и звание почетного сталкера присвоят. Посмертно. Шутка...

***

R.

В секцию бокса Виталия взяли не сразу. Тренер, скептически оглядев пухлую ларькинскую фигуру без малейшего намека на мускулатуру, прикинул, сколько времени придется потратить, чтобы сбросить всё это добро, и посоветовал Виталику выбрать какой-нибудь другой вид спорта, например, шахматы. Но упрямство, как выяснилось, было у Ларькина врожденным качеством; он доставал тренера своим присутствием на всех тренировках в течение двух недель — и тренер наконец сдался, пообещав, правда, что он с Ларькина семь шкур сдерет и семь потов сгонит.

В шестнадцать лет Ларькин уже был мастером спорта. Он достиг всего, чего хотел; самолюбие было досыта накормлено, большой спорт его не привлекал — и, несмотря на уговоры тренера, пророчившего ему мировую славу, Виталий забросил бокс с его каждодневными изнурительными тренировками и начал серьезно готовиться к поступлению в университет. Он выбрал биологический факультет — из-за природной склонности к естественным наукам и от великой любви к родной природе-матушке, ко всяким жучкам и козявочкам. Поступил он с первого раза — благо, школа была хорошая, да и с мозгами у Виталия все было в порядке. И началась веселая и не очень повседневная студенческая жизнь.

Первый курс Ларькин провел в родной альма-матери и принадлежащих ей библиотечных залах — с кратковременными перерывами на обед и сон. Учиться ему было легко и интересно, после первой же сессии он заработал повышенную стипендию — и теперь мог жить свободно, как Рокфеллер, не выклянчивая каждое утро у родителей то рублик, то трёшку. Ему уже прочили место в аспирантуре (случай практически небывалый для студента первого курса), и Виталий несся, как он сам чувствовал, на всех парусах к вершинам своей научной карьеры.

На втором курсе к ним пришла новая англичанка — и всё завертелось... Виталию было неполных восемнадцать — ей двадцать девять, но было в ней что-то хрупкое, удивительно женственное и таинственное — такое, чего не было в девочках-ровесницах. Виталий тут же с необычайным рвением засел за иностранную грамматику. На занятиях по английскому он сидел на первой парте и буквально поедал Ирину Сергеевну глазами. Потом оставался после занятий и, прикидываясь дурачком, просил ещё раз объяснить ему спряжение неправильных глаголов. Потом провожал её до дома, рассуждая по дороге об особенностях шекспировского слога...

Однажды она пригласила его зайти. Он краснел до варенорачьего цвета, поднося зажигалку к её сигарете и никак не попадая пальцем на тугое колесико, потом долго мучился, открывая бутылку вина... Когда она своими быстрыми пальцами уже расстегивала пуговицы его рубашки, он дрожал, как кролик, — не от страха, а от какого-то неведомого ему ещё чувства, и проваливался все глубже и глубже — на самое дно ощущений, где реальность просто перестает быть.

Месяц прошёл, как во сне: университет, потом к ней, потом опять к ней — уже домой, если она уговаривала бабушку забрать Алёшку. Он удивлялся: как же всё раньше было — без неё? Он всё чувствовал очень сильно и остро, и не мог без неё, не хотел.

Утром 23 ноября она позвонила ему и сказала, что им срочно нужно увидеться и поговорить по очень важному делу. Виталий мигом выпрыгнул из кровати, ощущение какого-то близкого счастья просто переполняло его. Напевая веселую песенку, он за считанные минуты умылся, побрился и побежал к ней, по пути прикупив около метро на остатки стипендии огромный куст белых хризантем, похожих на кремовое пирожное...

Она сказала Виталию, смущенно терзая пуговицу халата, что к ней возвращается муж: они поссорились и решили некоторое время пожить отдельно друг от друга, но вот сейчас, похоже, всё налаживается. У неё своя жизнь, и ребенок, и муж, которого она очень любит. А с Виталиком ей было очень хорошо, и вообще он славный мальчик, но только не нужно больше всего этого... Она, конечно, виновата перед ним... Но вот сейчас, да, именно сейчас все должно кончиться. И не нужно звонить, и приходить. И вообще ничего не нужно...

Виталий остолбенел, потом уговаривал... Он ушёл, хлопнув дверью — не для неё, а для себя, чтобы навсегда запомнить этот звук и понять, поверить, что он здесь больше не нужен. В этот день он впервые в жизни напился так, что не смог доползти до дома: заночевал на первой попавшейся лавочке, где его благополучно подобрала и отправила в ближайший медвытрезвитель милицейская машина.

А утром пошёл снег. Проснувшись с удивительно ясной и свежей головой на жесткой казенной кровати, Виталий увидел сквозь прутья решетки окно, а за ним — огромное белое пространство, плавно переходящее в небо. И от этой нестерпимой белизны ему стало больно и хорошо. Он был теперь один, он был свободен.

Продолжать учебу казалось невыносимым. Целый месяц Виталий не мог показаться в университете: одна мысль увидеть её там заставляла его сердце бешено колотиться. Целыми днями он бродил по шумным московским улицам, стараясь смешаться с толпой, потеряться в её тупом броуновском движении; иногда он напивался, но в вытрезвитель больше не попадал, всегда упорно и по возможности твердо доползая до родного порога.

Он думал, что его отчислят, выкинут, как шкодливого щенка. Он ошибался. Вузовские стены видели и не такое. Разбрасываться отличниками, как выяснилось впоследствии, никто не собирался.

Как-то раз Виталий, полагавший, что с учебой покончено, обнаружил в почтовом ящике приглашение зайти в ректорат. Были указаны время и номер комнаты. Ларькин явился туда с заявлением: «Прошу отчислить меня по собственному желанию...» — и положил листок перед строгим пожилым мужчиной, даже не поинтересовавшись, кто он такой, решив таким образом объяснить всё.

Мужчина внимательно прочитал заявление, аккуратно положил его в папку для бумаг и спокойно сказал:

— Можешь считать себя отчисленным. И куда теперь?

— Мне всё равно, — махнул рукой Виталий.

— А нам — нет, — неожиданно веско произнес незнакомец.

***

Москва, 2 июня 1998 года.

— Здравствуйте, товарищи чекисты! — Ларькин тихонько пробрался в кабинет Рената, сидевшего спиной к двери и озабоченно вертящего в руках какой-то механизм, и встал у него за спиной, величественно возложив свою руку на ахмеровское плечо.

Ренат, от неожиданности вздрогнув, оглянулся.

— Здрасьте, здрасьте, товарищ маршал. Приборчик вот, видишь, собираю. Интересный, брат, приборчик будет. Типа детектора лжи, только мини и действует на расстоянии.

— Никак мне собираешься подарить?

— Нет. Если надо, я тебе другой сделаю, — сказал Ренат. — А этот на дверь поставим, занесём данные в компьютер — и он будет нам дверь отпирать. А если кто чужой придет — не откроет, классно придумано?

— Здорово. Сам дошёл?

— Конечно!

— Вот только параметры надо будет с умом задавать, Ренатик, а то придешь ты на работу с пониженным давлением или в плохом настроении — и будешь стучаться в дверь, пока оно у тебя не повысится.

— Настроение?

— Скорее, давление.

— Тогда давай вместе до ума доведем...

— Да я бы с удовольствием. Но мне цыганка нагадала дальнюю дорогу. Давай как-нибудь в другой раз. А сейчас лучше открывай лавочку.

Ахмеров с некоторым разочарованием отложил ноу-хау в сторону, поднялся со стула, нащупал в кармане связку ключей и открыл дверцы огромного сейфа, занимавшего чуть ли не четверть комнаты.

— Выбирай! Шеф мне заявочку уже предоставил, теперь твоя очередь.

Ларькин при виде ахмеровского богатства — запасов оружия и спецснаряжения, предусмотрительно перетасканного им с центрального склада в именной сейф, — каждый раз восхищенно ахал. Кроме простых и уже привычных Калашей, Макаровых и Токаревых, сейф изобиловал самыми разнообразными экзотическими орудиями выяснения сложных человеческих отношений: на полочках в идеальном порядке красовались иностранные Кохи, Глоки и Таурусы, отдельно от них лежали ручные гранатометы, ножи и дубинки различных размеров и модификаций; гранаты — начиная от примитивной лимонки и заканчивая световыми, звуковыми и газовыми с начинкой на любой вкус — ровным слоем прикрывали дно довольно вместительного ящика; «стрелки», пристегивающиеся на запястье и убивающие бесшумно, а завершали коллекцию аккуратные упаковки с толом и пластитом. И над всем этим, как шейх над своим гаремом, властвовал Ахмеров.

— Могу предложить снайперскую винтовку В-94. Калибр — двенадцать с половиной миллиметров, прицельная дальность — два километра. Бегемота с одного выстрела наповал убить можно, не то что инопланетянина. Хорошая вещь, бери, дорогой, недорого возьму, — в голосе Ахмерова, несмотря на подчеркнуто ернический тон, слышались, вероятно, впитанные ещё с молоком матери, профессионально-торгашеские нотки.

— Не торопись, Ренат. Мы ж не отстреливать их едем, а наоборот, можно сказать, изучать и коллекционировать, так что попроще чего-нибудь давай.

— Нет проблем, дорогой, как скажешь, так и будет. — Ахмеров, как фокусник, молниеносным движением руки вытащил откуда-то из дальнего угла сейфа небольшой прибор, по виду напоминающий обыкновенный пистолет, и завертел им перед глазами Ларькина.

— Что это, великий смотритель оружейного сейфа?

— Универсальный электрошокер. Действует на расстоянии: нажимаешь вот на эту пимпочку — бац! — и твой инопланетянин, если он гуманоид, конечно, в отрубе — не навсегда, естественно, а на необходимое тебе время.

— Давай сюда, уговорил... Ну и газовый ствол, что ли, какой-нибудь сыщи.

— Добрый ты человек, Ларькин. Ладно, на тебе газовый, заряды-то, я надеюсь, нервнопаралитические положить, или вы их там на слезу прошибать будете?

— Давай нервнопаралитические, доброта-то, она тоже не должна быть бесконечной.

— Ну, вот и ладно. Насчет приборов наблюдения Юрий Николаевич изволили распорядиться, но всё же гляньте, может, забыли чего.

Ларькин открыл подсунутый ему Ренатом небольшой чемоданчик из темной гладкой кожи. С виду дипломат-дипломатом, зато внутри куча всяких датчиков, счетчиков, дозиметров и прочих — метров.

. — Этого хватит? — в голосе Ахмерова явственно слышалась гордость за подготовленное им оборудование для такой важной операции.

— Хватит. Тем более что неизвестно ещё, кого там изучать придется. Может, там и нет никого.

— Нет — и ладно. Одной аномальной зоной меньше — и всем спокойнее. А запас, я скажу вам, Виталий Юрьевич, карман не тянет.

— Тоже верно, — согласился Ларькин. Тем более что «запас», как выразился Ахмеров, весил всего — ничего, килограммов десять — двенадцать, не больше, что для могучего ларькинского организма было всё равно что пушинка. — Спасибо, ата, пойду я, к боссу ещё нужно заскочить для получения последних ЦУ.

— Иди, да благословит тебя Аллах, семь футов тебе под задницу, флаг в руки и ни пуха, ни пера, — напутствовал его бывший старшина первой статьи Краснознаменного Тихоокеанского военного флота Ахмеров.

***

Митяево, 23 мая 1998 года.

— Данила Антоныч, а вы сами-то ангелов этих видали? — Иван перешёл почти на шепот и доверчиво заглянул старику в глаза.

— Не называй ты меня Антонычем, сколько раз тебе говорить, отец у нас у всех один — Господь Бог, стало быть, все мы братья. И я тебе брат, брат Данила, так и зови. А отчества — это мирское, это от лукавого.

Иван смущенно поморщился. Дед на самом деле сердился, когда он называл его по имени-отчеству, но называть его просто Данилой у Ивана как-то язык не поворачивался. Привычка.

— А ты что спрашиваешь-то, — продолжал дед, помолчав немного, то есть как бы сердясь. — Ты ведь сам видел, своими глазами. Или не веришь?

Вопрос явно застал Ивана врасплох: он весь съежился, виновато втянул голову в плечи и уже совсем тихо зашептал:

— Не знаю я... Не помню. То как будто совсем ясно что-то всплывет, а то кажется, что и не было ничего, а все это я сам придумал...

— Нехорошо это, — удрученно констатировал брат Данила. — Сомнения веру убивают, сомнениями душа человеческая терзается.

Иван, как будто не слыша его, продолжал все также тихо:

— Свет был. Свет я помню. А потом как-то глубоко и словно в меня что-то входит. Я глазами-то моргаю, но ничего не вижу — настолько всё светло... И голос какой-то... Но я его не слышу, а просто знаю, что он есть... Он как будто из середины моей головы идет, из самой макушки. И потом хорошо так становится, спокойно... Но ведь говорил он мне что-то... Не помню, ничего не помню.

Старик слушал его внимательно, сочувственно кивая головой, но Ивану казалось, что все равно он его не понимает, потому что просто не может понять. Такое можно только пережить.

— Да, — наконец произнес после долгого молчания Данила. — Тяжело тебе, конечно, сынок... А, может, так оно и правильно... Это же благодать тебе великая была, такое ведь не со всяким случается... Я вот, признаться, сколько раз хотел — только ни разу Он ко мне не приходил. Недостоин я, видно...

Иван посмотрел на старика с недоумением. Кому же, как не ему, Даниле, достойным-то быть. Ведь совсем изморил себя постами и молитвами. И на корабле его очень почитают, за кормщика считают. А Ивану-то за что? За какие такие заслуги?

Данила, словно прочитав его мысли, по-доброму усмехнулся.

— Богу-то оно виднее, кто достоин, а кто — нет... А тебя нечистый искушает. Где сомнение — там и враг рода человеческого. Верить, верить нужно, и тогда ангел господень осенит тебя крылом своим и дух божий снизойдет на тебя... Я тебе вот что, Иванушка, скажу: приходи-ка ты завтра к нам, в сионскую горницу, помолимся, порадеем во славу Божию, и корабль весь соберется. Глядишь — и полегчает тебе...

Иван согласно кивнул головой:

— Приду. Мать только опять сердиться будет, да я потихоньку убегу.

— Ну, вот и ладно. — Данила с трудом поднялся с завалинки и медленно заковылял к своей избе. — Иди спать, Иванушка, поздно уже... Иди, слышишь, мать, небось, волнуется.

Домой Ивану идти совсем не хотелось. Дома мать опять начнет спрашивать, где был, да с кем говорил, и снова будет причитать и уговаривать, чтоб не ходил больше к богоотступникам. Только какие же они богоотступники. Дома-то про Бога вспоминают только на Пасху, да на Рождество, да если заболеет кто, а Данила днем и ночью молится.

Иван тихонько открыл калитку, ведущую во двор родительского дома, остановился в нерешительности возле порога и, подумав немного, опустился на скамейку. Ночь-то какая, мать честна! Иван задрал голову и увидел как будто впервые в жизни низкое тяжелое небо, усыпанное яркими блестками. Он сидел и смотрел на небо, и все думал, думал о чем-то своем...

Ивану Кузьмину было двадцать два года, хотя на вид, если честно, ему с трудом можно было дать и восемнадцать. Росточком он не вышел, на тонкой кости мясо как-то не нарастало — то есть был он из породы таких вечно сутуловато-худосочных подростков, о которых, даже когда им переваливает за пятьдесят, обычно говорят: маленькая собачка — до старости щенок.

Родился Иван, впрочем, как и отец его, и дед, — в Митяеве. Родился, значит, подрос маленько, потом в школу, опять же как все, пошел. Учился нормально: пятерки по пению и физкультуре, тройки по математике, литературе и всем прочим неинтересным предметам. Четверка была только по труду — значит, нормальный парень, не трудоголик, но и не лентяй. После окончания десятилетки забрали Ивана в армию — в стройбат. А куда ещё-то с такой мышцой, да ещё со зрением минус пять? Такому не то что автомат — лопату-то дай Бог в руках удержать.

Отслужив, как и положено, два года в ближнем Подмосковье и занимаясь преимущественно возведением дач для местного генералитета, Иван насмотрелся на прелести городской жизни (благо, увольнительные у него хоть и не часто, но случались) и, вернувшись в родное село, решил покончить со своим деревенским прошлым и поступить в какое-нибудь астраханское училище или техникум. Его выбор пал на кулинарное училище — не потому, что душа лежала к этой профессии, а потому, что там был недобор, и абитуриентов, особенно мужского пола, принимали с распростертыми объятиями. К тому же из своей армейской жизни Иван вынес одну непреложную истину: самое лучшее в этой жизни место — около кухни.

Мать Ивана такому повороту событий сначала не очень обрадовалась, но потом, подумав, решила, что так- то оно, может быть, и лучше: выучится, глядишь — и человеком станет, а там женится на городской, детишки пойдут, тогда, может, и она, старуха, в город переберется внучат нянчить — в деревне-то тяжело стало жить .На том и порешили.

Учился Иван неплохо, ему даже стала нравиться его будущая профессия; пил умеренно, в драках не участвовал: одним словом, отрада для матери. На каникулы он всегда приезжал в родное село: мать порадовать; да и отъесться от казенных-то харчей. В один из таких приездов и случился с Иваном престраннейший случай, который коренным образом изменил всю его молодую жизнь.

В один из теплых июльских вечеров Иван вместе с дружками — бывшими одноклассниками — решили отправиться на острова: вечернюю зорьку отсидеть, порыбачить для души, самогоночки, как водится, выпить и по душам покалякать. Сказано — сделано. Собрались, поплыли... Потом, правда, выяснилось, что о закуске никто толком не подумал, зато огненной водой все запаслись с избытком. В общем, Иван, с его бараньим весом, нахлестался так, что ходить уже не мог, и верные друзья аккуратно отнесли его в стороночку и сложили под раскидистым кустом. Спи, дорогой товарищ.

Что было дальше — Иван помнил смутно. Честно говоря, он и то, что было до того, как его отнесли под кустик, плоховато помнил. Ему снился очень странный и неправдоподобно длинный сон. А может, и не сон это был вовсе...

Видит Иван яркий свет, и свет этот распространяется отовсюду и внутрь Ивана тоже проникает. А потом какие-то толчки и голоса, словно из середины головы идущие: ты их не слышишь, но почему-то понимаешь, что они тебе говорят. И ещё, кажется, какие-то люди в этом сне были — или не люди, а просто сгустки света? И куда-то они забирали Ивана, и что-то говорили ему...

Проснулся Иван на острове один. Голова раскалывается, замерз страшно, и главное — ничего не помнит. Сел, огляделся. Солнце к закату клонится, вокруг тихо, пустынно: кусты да вода. Обошел весь остров — никого. Исщипал всю руку до синяков — нет, не сон, а как попал сюда — убей — не помнит. Стал кричать, звать на помощь — тишина... Ночь наступила, потом день настал... Иван не хуже Робинзона Крузо сообразил, что главное в такой ситуации — не замерзнуть и не помереть с голоду. Смастерил он себе шалашик, ягод каких- то с кустов нарвал — так и продержался.

Подобрали его только через двое суток рыбаки, случайно проходившие мимо острова. Удивились чрезвычайно, когда он, вылезши из своих кустов, истошно закричал и замахал им руками, сначала даже глазам своим не поверили, но потом, ощупав исхудавшего за эти дни Ивана, убедились, что это действительно он, и погрузили его в лодку.

Потом выяснилось, что верные Ивановы друзья, пропьянствовав почти всю ночь, поутру опохмелились предусмотрительно оставленной заначкой и стали собираться по домам. Про Ивана как-то забыли и стали искать его, только когда уже причалили к родному берегу. Делать нечего — пришлось возвращаться. Но Ивана, как ни странно, под кустом, где он должен был лежать, не было. Обошли остров — нет Ваньки. Покружили по соседним островам — пусто. Вернулись в село, собрали мужиков и поехали уже на трёх лодках — результат тот же. Двое суток ломали голову над тем, куда же мог деться Иван, потом решили, что, скорее всего, он спьяну полез в воду да и утонул, поэтому и не нашли его. Мать за это время поседела от горя, Ванька- то у неё один был, но в смерть сына она не верила, хотя друзья уже мысленно похоронили его и даже выпили за упокой души.

Нашли Ивана на четвертый день после того, как он пропал. Двое суток он просидел в полном одиночестве на острове, а куда ещё два дня делись — не помнил, и всё рассказывал о каком-то свете и о голосах таинственных. Но сначала-то решили, что это он с перепугу бредит, однако потом уже, когда бредни эти стали переходить в навязчивую идею, стало ясно, что головкой Иван крепко тронулся. ещё как на грех дед Данила — хлыстовский вожак — внушил Ивану, что не глюки все это были, а являлись Ивану ангелы, и, стало быть, жизнь свою он теперь должен пересмотреть и прийти к истинному Богу.

С тех пор и стал Иван ходить в хлыстовскую общину. Мать и плакала, и кричала, причитая, что не для того она сына нашла, чтобы вновь его потерять, но Иван рассеянно слушал её, глядя куда-то в стену, и все равно уходил. В город он больше не вернулся, и теперь каждую свободную минуту просиживал в избе у старика Данилы.

***

Москва, 2 июня 1998 года.

Борисов сидел за своим рабочим столом все в той же позе сфинкса и задумчиво дымил сигаретой, вытащенной, судя по утыканной окурками пепельнице, из второй начатой за сегодняшний день пачки «Явы».

— Ну, что? Как дела?

Борисов выглядел усталым, что бывало чрезвычайно редко.

— Все в порядке, Юрий Николаич. У Большакова был — он мне вон целую кучу какого-то хлама насовал...

— Хлам не хлам, а всё, чем богаты. Сведений-то по нашему делу, сам понимаешь, раз-два — и обчёлся, так что тут любая статейка мало-мальски приличная пригодится. Что-нибудь накопал?

— По первому впечатлению, похоже на уфимскую аномалию. Сегодня вечером засяду за эти бумажки и ещё покумекаю.

Майор удовлетворенно кивнул.

— Ну, сегодня вечером, может, и не стоит. Соберись хорошенько, отдохни. Это ведь я только предполагаю, что мы за неделю там управимся, а как в действительности дело пойдет — неизвестно. А почитать ты и в поезде успеешь... Прибарахлился маленько?

— Да, газовый пистолет взял, ещё электрошокер какой-то новомодный. — Ренат мне разрекламировал... Ну, а того, что в чемоданчике, я думаю, нам за глаза хватит.

— Может, и так. Табельное оружие всё-таки прихвати на всякий случай.

— Слушаюсь, босс.

— Завтра с утра я за тобой заеду. Барахла, понятное дело, много не набирай, но постарайся выглядеть знаешь как... В общем, роль этакого интеллигента-раздолбая, туповатый такой член-корреспондент большого размера. Можешь для такого случая даже очки у Большакова позаимствовать.

— Для такого случая у меня и свои есть.

— Ну все, до завтра.

***

R.

Вначале Виталий решил было, что Пётр Васильевич, как назвал себя сотрудник «ректората», предлагает ему доносить на товарищей-студентов в обмен на то, что ему, Ларькину, простят его прогулы и попадания в вытрезвитель, и отказался.

— Ты не понял, — по-прежнему спокойно сказал Пётр Васильевеич. — Стукачей нам хватает. Тебе предлагается стать кадровым сотрудником. Со временем, конечно. Это не значит, что на кадровых сотрудниках не лежит обязанность своевременно информировать руководство о тех вопросах, которые входят в его компетенцию. Но когда ты немножко подучишься, ты поймешь, насколько оправдано применение моральных критериев к работе нормального, самого обычного административного аппарата.

Ларькин ничего не понял из этой галиматьи и спросил:

— И что я должен буду делать?

— Учиться. Не меньше, а больше, гораздо больше, чем раньше. Нам нужны не просто хорошие, а лучшие кадры.

— Я не смогу учиться на биофаке.

— Это из-за англичанки, что ли?

Виталию не хотелось говорить на эту тему. Но у него и впрямь к тому времени началась обычная для второкурсников студенческая дурь: он решил, что ошибся в выборе профессии.

— Это пройдет, — предрек Петр Васильевич. — Но если и впрямь что-то серьезное, перейди на другой факультет. Например, на химический.

— Разве это возможно?

Петр Васильевич усмехнулся.

— Как сказал классик, для нас невозможного мало. Нянчиться с тобой, конечно, никто не будет. Учить, сдавать, причем добросовестнейше — всё тебе. А мы только можем замолвить словечко. По-товарищески. Но всё-таки подумай. Пусть это будет тебе первым мужским испытанием. Даю тебе месяц — и весь этот месяц ты будешь прилежно посещать занятия. Да-да, и сидеть на первой парте, и смотреть в глаза своей крале. Слабо?

— Я не смогу!

— Сможешь, — Петр Васильевич вдруг развеселился. — Ты не представляешь себе, какие мы иногда даем задания, чтобы человек победил в себе слабость. Свою, именно свою индивидуальную слабость. Робкому и застенчивому парнишке, например, приказываем постричься «под ноль» — и в таком виде ходить в университет. Или гаркнуть во весь голос в вагоне метро. Тебе кажется, чепуха, да? Просто у тебя другая слабость. её не должно быть, усек?

Это было очень трудно, но теперь появился какой-то смысл и интерес, его способности оказались востребованы, а со всем остальным мужчина вполне в состоянии справиться. К тому же в его жизни в это время появилась Таня.

Таня училась в параллельной группе, и до той самодеятельной курсовой дискотеки они были едва знакомы. Если Ирина Сергеевна казалась не по годам хрупкой и молоденькой, то Таня была, наоборот, широкоплечей (мастер спорта по плаванию) и выглядела не по годам взрослой. Она и была взрослой: вечно занятые родители предоставляли ей полную свободу, половину учебного года она проводила на соревнованиях, отстаивая честь вуза, а возвращаясь, с головой окуналась в общественную работу, не пропуская ни одного культмассового мероприятия на факультете.

После дискотеки, отплясав с Ларькиным пару танцев, она попросила его помочь отнести домой стремянку, которую брала, чтобы оформлять аудиторию. Он согласился, ещё ничего не поняв. Смысл приглашения дошел до него только по дороге, когда выяснилось, что её родителей дома нет и вернутся они через два дня.

Самое странное: он чувствовал, что не перестал любить Ирину Сергеевну. И в то же время не представлял теперь жизни без Тани. Как можно было влюбиться вот так, дуплетом — он сам потом удивлялся. После первой женщины ему казалось, что эти существа навсегда останутся для него загадкой. После второй он решил было, что знает о них всё. Оба раза он ошибся. Женщин потом у него было очень много, разных, и с каждой он узнавал что-то новое. Его отношения с прекрасной половиной человечества не укладывались в жанр романа, скорее, это был сборник рассказов.

После третьего семестра он всё-таки перешел на химфак без потери курса, выучил и сдал все предметы, которые товарищи изучили без него. Он закончил университет без пяти минут с красным дипломом — нарочно, по указанию Петра Васильевича, испортив себе оценки по общественным дисциплинам.

***

Москва, 3 июня 1998 года.

Скорый поезд Москва — Астрахань отправился точно по расписанию, что, по мнению Борисова, исколесившего всю страну вдоль и поперек, случалось крайне редко.

— Не иначе доложили, что мы едем, — как-то невесело пошутил майор и принялся шарить по карманам в поисках зажигалки.

— Юрий Николаич, объясните, наконец, почему такая спешка. Обычно операцию неделю где-то подготавливаем, потом на сборы дня два.

— Погоди, Виталик. Пойдем перекурим, а заодно и поговорим.

В тамбуре было пусто. Пассажиры, по всей видимости, были заняты распаковкой сумок с провизией и получением постельного белья.

— А спешка вот почему, Виталий Юрьевич, — Борисов глубоко затянулся сигаретой и продолжил свою мысль. — Я тебе уже говорил, что первые сигналы давно поступили — месяцев восемь назад. Но тогда была информация только об одном исчезновении, да и то — мутная, непонятная какая-то информация. Пропал парень по пьяному делу — на остров с компанией отправился и не вернулся… Дружки его вроде как искали, но не нашли, а через четыре дня он явился живой и невредимый — рыбаки подобрали.

— Подождите, а где же его дружки-то искали? Может, не там, где нужно? Островов-то, насколько я понимаю, там много.

— Да они утверждали, что именно там, но, учитывая, что все они были, мягко говоря, навеселе, сам понимаешь — забыть могли, где парня оставили.

— А почему вообще эта информация выплыла? Дело-то житейское.

— Да она бы вообще не выплыла, если бы не местные уфологи. — Борисов забычковал окурок о донышко консервной банки, выполнявшей функции пепельницы, и потянулся за второй сигаретой. — Некий господин Кузнецов, помешанный на барабашках, инопланетянах и прочей мистике, как раз в то время, то есть прошлым летом, приезжал в Митяево, чтобы отдохнуть, икорки подешевле прикупить — родственники у него там, что ли, или знакомые, не помню. Так вот, Кузнецова этот факт исчезновения живого человека средь бела дня, естественно, заинтересовал, и он приехал в Митяево ещё раз, только уже с приборами, счетчиками и датчиками.

— Ну и что он там намерял? — Ларькин недоверчиво прищурился. Не любил он всех этих мистиков-любителей: вечно из мухи слона делают.

— Ты ж читал... Сам ведь сказал, на уфимский случай похоже. Хотя, там, конечно, не всё именно так было… Во-первых, фон радиационный повышен — незначительно, но всё-таки. Во-вторых, скрытые фотокамеры зафиксировали непонятные физические тела, испускающие электромагнитные излучения.

Виталий усмехнулся. Борисов, видя его скептическую реакцию, кивнул.

— Я тоже сначала сомневался... Поэтому и тянул с выездом на место. Но несколько дней назад Большаков, который, кстати, сразу очень заинтересовался этим делом, откопал милицейские отчеты из Астраханской области за последний месяц... Пятеро, оказывается, пропали. Последние двое — 21 мая, и при тех же загадочных стечениях обстоятельств. А кроме того, выяснилось, что уфологи сделали анализ грунта и обнаружили присутствие в нем редкоземельных металлов. А такое, сам понимаешь, само собой не появляется.

— Да уж... Значит, всё-таки летающие тарелки?-

— Ну, вот это ты и выяснишь... Ладно, пошли в купе, а то без простыней останемся.

Насчет простыней Борисов беспокоился совершенно напрасно. Постельное белье, аккуратно сложенное и безупречно чистое, к моменту их возвращения уже лежало на верхней полке. Ларькин достал из портфеля какой-то сверток, быстро рассовал чемоданы под полки и, вопросительно глядя на шефа, замер с бутылкой «смирновской» в руке.

— Ну, ты в своем репертуаре.

— Обижаете, Юрий Николаич. Я же врач, а не алкоголик.

— Не вижу разницы. Во всяком случае, в твоем лице.

Ларькин вывалил на стол кусок сыра приличных размеров, полпалки копченой колбасы, традиционного жареного цыпленка, замотанного в фольгу по самые лапки, и пучок какой-то пахучей травы. Борисов выложил свои запасы: вареную телятину в такой же фольге, длинные парниковые огурцы, зарубежные консервированные вкусности.

— Всё, как в лучших ресторанах Лондона, — втягивая носом быстро начинавшие распространяться по купе вкусные запахи, удовлетворенно констатировал Борисов.

— Дорога долгая. Не голодать же... Пойду стаканчики раздобуду.

Скоро водка приятным теплом разлилась по телу. Цыплячий скелет был безжалостно обглодан, большая часть сыра и мяса исчезла как-то сама собой, и Борисов пришел к выводу, что неплохо было бы вздремнуть. Оно и естественно: желудок наполняется, живот раздувается, кожа натягивается, и глаза сами собой закрываются. Как думаешь, доктор? Ларькин с такой мудреной мотивировкой согласился, но спать отказался. Виталий вытащил из портфеля пухлую папку, набитую бумажками, и, завалившись на верхнюю полку, принялся изучать собранное Большаковым пособие по изучению гуманоидов.

Папка содержала самые разнообразные материалы: от копий вырезок из каких-то бульварных газетенок до неизвестно откуда раздобытых Большаковым секретных сведений об исследованиях НАСА и АНБ. Так-с, посмотрим повнимательнее.

«22 мая 1969 года Т. Стаффорд и Д. Янг («Аполлон-10») засняли НЛО, находясь на окололунной орбите и во время возвращения на Землю. Накануне первого прилунения («Аполлон-11») Э. Олдрин заснял на кинопленку два НЛО в полете. На снимках четко видны характерные контуры грибовидной формы. Необычная волнообразная траектория перемещения летающих объектов не оставляет никакого сомнения в их внеземном происхождении...» — Боже, древность-то какая! Старо, да и давно известно... Это сколько же мне тогда было? — Ларькин напряг память. — Года ещё не было. Ладно, что-нибудь поновее поищем...

«28 июля 1996 года в пяти милях от Бейлаха (штат Мичиган, США) были обнаружены остатки какого-то, по всей видимости, летательного аппарата, представляющего собой сферическое тело диаметром около пятнадцати метров...» — Тоже известно, издевается он, что ли?

«17 августа 1997 года, г. Кришас (штат Гойас, Бразилия). Сельскохозяйственный рабочий Инасиу ди Соза и его жена Мария, возвращаясь из дома на ферму, увидели странный объект, похожий на опрокинутый таз диаметром 35 метров. Рядом с НЛО супруги заметили три человеческих силуэта. Увидев Инасиу и его жену, эти существа, казавшиеся лысыми, побежали по направлению к ним. Испугавшись нападения, Инасиу поднял с земли камень и бросил его в приближавшихся к ним существ. В тот же момент из «таза» вылетел яркий зеленый луч, коснувшийся плеча рабочего. Он упал, а пришельцы бросились к кораблю, который вскоре взлетел вертикально с очень большой скоростью. При осмотре Инасиу ди Соза врачом из Гойаса у него был обнаружен след ожога в виде круга диаметром 15 сантиметров. Диагноз: острая лейкемия». Так вот вы какие, братья-гуманоиды... Замочили пролетария... Хотя, конечно, и он был не прав: зачем камнями-то сразу кидаться? Может, люди спросить чего хотели, может, заблудились, дорогу выяснить собирались... Что-то всё иностранное попадается. Надо про наших, русских инопланетян почитать... Ага, вот...

«21 апреля 1996 года Римма Петровна Радченко, учительница географии из г. Саратова, наблюдала в течение получаса неопознанный летающий объект. Около 12 часов ночи она увидела светящийся шар, как бы прилипший к её оконному стеклу. Из шара вышли два гуманоида, которые уговаривали учительницу полететь с ними, но она отказалась, объяснив это тем, что в ближайшие выходные должна ехать на дачу сажать картошку. Гуманоиды расстроились, но настаивать не стали и вскоре удалились. После посещения НЛО с балкона Р.П. Радченко пропал кот Барсик и исчезло сушившееся там постельное белье, которых, как считает учительница, пришельцы забрали для исследований...» Ну, Большаков, ну, паразит... Ларькин, едва сдерживая смех, сложил бумажки обратно в папку, засунул её под подушку и повернулся на бок. Нечего нам про чужих гуманоидов читать, нас свои ждут-дожидаются. На месте и разберёмся, — и Ларькин закрыл глаза с твердым намерением продрыхнуть до самого места назначения.

***

Астрахань, 4 июня 1998 года.

Астрахань оказалась маленьким, пыльным и удивительно грязным городишком, в дурманящей духоте которого московские +28 по Цельсию воспринимались как рай господень на земле. Таксист, профессиональным взглядом сразу же рассмотревший в двух приезжих туристах московских штучек, заломил за свои услуги астрономическую цену, но опытный в таких делах Борисов тут же сбил её почти втрое. Таксист вознегодовал, но, видя уверенную неприступность Борисова, согласился.

Дом, адрес которого был указан в записной книжке Борисова, оказался небольшим деревянным особнячком, располагающимся на одной из отдаленных от центра улиц. Борисов ещё раз для верности сверил номер на резном фасаде особняка с номером в записной книжке и деликатно постучал в дверь.

На порог тотчас выскочил взлохмаченный бородатый человек, в очках с толстенными стеклами и в тапочках на босу ногу, судя по виду, физик или математик, навечно причисливший себя к поколению шестидесятников. Человек внимательно изучил поднесенные к его носу удостоверения и, потребовав, чтобы гости сняли ботинки в прихожей, пригласил Борисова и Ларькина в комнату.

Комната взлохмаченного шестидесятника, как окрестил его про себя Виталий, была похожа скорее на зал какой-нибудь провинциальной библиотеки, чем на нормальное человеческое жилище. Вдоль стен по всему периметру комнаты стояли туго набитые разнообразной литературой книжные стеллажи; не поместившиеся на них книги лежали ровными стопками на полу. Единственной мебелью, намекающей на то, что в этом храме науки ещё и живут, был обеденный стол, тоже, впрочем, заваленный какими-то журналами, и сиротски прижавшийся в самом углу ободранный диван непонятного цвета. На диване сидела роскошная блондинка и приветливо улыбалась гостям.

— Кузнецов Валентин Евгеньевич, — шестидесятник наконец-то вспомнил, что необходимо представиться, и протянул свою худую руку сначала Борисову, потом Ларькину. — Я вас уже, честно говоря, и ждать-то перестал. Столько времени прошло... Да... Я-то думал, что сразу кто-нибудь заинтересуется, приедет. — Валентин Евгеньевич замолчал. Потом, вспомнив, что церемонию представления необходимо продолжить, радостно выпалил, глядя на блондинку: — А это Ольга Святославовна Кузнецова, моя, в некотором роде, коллега и просто необыкновенно умная женщина.

— Да ладно вам, дядя Валя, — блондинка, изобразив легкое смущение от такого обилия комплиментов, грациозно поднялась и подплыла к гостям. — Можно просто Ольга.

«Родственники, что ли? — пронеслось в голове у Ларькина. — На семейную пару не очень-то похожи».

Ольга, словно прочитав его мысли, улыбнулась.

— Нет, мы не родственники, и не супруги, и даже не однофамильцы.

— Грибов, Виталий, — Ларькин пожал крепкую руку Ольги. — А это, — кивнул он в сторону Борисова, не спешившего представляться, — мой босс и вообще отец родной, Николай Юрьевич. — Соблюдая инструкцию, грасовцы называли свои служебные псевдонимы.

«Отец родной» уже напустил на себя вид строгого деда Мороза, готовясь к роли «плохого» следователя. Виталию предстояло стать «хорошим», да ещё нужно было учесть, что один из опрашиваемых — женщина.

Короткий обмен взглядами, и Ларькин «запал», смутился при виде Ольгиных красот, даже покраснел, хотя, казалось бы, куда уж больше после такой-то жары. В общем, дурак дураком, как и было приказано.

— Ну-с, — Валентин Евгеньевич принялся хозяйственно разгребать залежи журналов на обеденном столе, — чайку с дорожки?

— Чай — это хорошо, — Виталий «преодолел смущение» и стал искать место для посадки. Приземлился он как бы невзначай на таком расстоянии от женщины, чтобы их колени случайно могли соприкоснуться.

Хозяин принес с кухни два полуразвалившихся табурета, на которых и разместил гостей. Вскоре на столе появились чашки, чайники, по всей видимости; специально хранившийся для гостей фруктовый рулет.

— Ну, рассказывайте, Валентин Евгеньевич, что туг у вас творится, — Борисов строго осмотрел присутствующих, отхлебнул из чашки и, постаравшись поудобнее устроиться на табурете, нахмурился и приготовился слушать.

— Я не знаю, насколько вы осведомлены, — Кузнецов вопросительно посмотрел сначала на Борисова, потом на Ларькина. Борисов не отреагировал никак. Виталий подбадривающе покачал головой, мол, что вы, ни капельки не осведомлен, просветите заблудшего барана. — Начну, пожалуй, с самого начала. Прошлым летом я был в Митяеве, тётка у меня там живет двоюродная, ну и навещаю иногда старушку, а потом воздух, знаете ли, природа... Так вот, как раз тогда и произошел этот странный случай — парнишка пропал. Его искали, искали, а через несколько дней он сам объявился. Меня это, естественно, очень заинтересовало — нетипичная, скажем прямо, история. Я с этим парнем разговаривал.

— И что он вам рассказывал?

— Понимаете, пересказать это трудно. Не помнил он почти ничего — свет какой-то, голоса... На бред, конечно, похоже... Но спрашивается, если все это ему привиделось, где он был все дни, когда его искали? А искали, между прочим, хорошо. Я сразу почувствовал, что на островах этих что-то происходит.

— Вы измерения какие-то проводили, насколько я знаю, — Борисов допил чай и отодвинул чашку, — расскажите, пожалуйста, поподробнее.

Кузнецов продолжал:

— Сначала я подумал, что на острове располагается какая-то аномальная зона, этакая черная дыра или миниатюрное подобие бермудского треугольника — выход в другое измерение, куда и угораздило провалиться этого паренька. Повышенный фон радиации, присутствие электромагнитного излучения мои предположения только подтвердили. Но вот что удивительно: на том самом острове, где парнишка как бы пропадал, я на всякий случай взял горсточку земли и отдал другу — он работаете НИИ геологии, — чтобы он провел спектральный анализ.

— И он обнаружил присутствие в этой землице редкоземельных металлов.

— Да, вот именно. — Кузнецов оживился и машинально налил себе уже пятую чашку чая. — Вы понимаете, что это означает?

— Это означает, что на этом островке могло какое- то время находиться некое тело внеземного происхождения.

— Это же контакт, вы понимаете? Тот парнишка вступал с ними в контакт... Только одно меня несколько, честно говоря, смущает. — Кузнецов снял очки и принялся протирать линзы. — Никто ничего не видел.

— Что вы имеете в виду?

— Видите ли, существует огромное количество свидетельств очевидцев, наблюдавших какие-то светящиеся точки, шары, летающие тарелки и прочие НЛО. Измерения никакой аномалии не показывали, а люди какие-то непонятные летающие объекты видели. Здесь же все наоборот: аномалия есть, и аномалия, по всей видимости, внеземного происхождения, а очевидцев, заметивших хоть какой-нибудь хиленький неопознанный летающий объект, нет.

— Может быть, они просто не заметили? — Ларькин, до сих пор скромно помалкивавший в углу, решил всё-таки вступить в разговор.

— Может быть. Но это очень странно. Я, знаете ли, не первый год занимаюсь уфологией, устных свидетельств очевидцев предостаточно, есть даже фотографии неопознанных летающих объектов.

— Кстати, о фотографиях. Вы их как-то по-особому делали, в рентгеновских лучах, например?

— Да ничего подобного! — всплеснул руками уфолог. — Обычной камерой, старенькая «Москва», без вспышки, естественно. Вот, полюбопытствуйте.

Грасовцы полюбопытствовали. Освещение было, видимо, очень плохим, изображение неярким, затемненным, но контрастности хватало, чтобы различить песчаный берег, заросший покривившимися деревцами, воду. У самого берега светлело яркое пятно в виде неровного овала. При желании его можно было принять за дефект пленки или фотобумаги.

— Н-да, — сказал Борисов. — Слушайте, «Москва» — это такая древность. К ней уже и фотобумага не выпускается, по-моему.

— У меня был запас.

— Срок годности, наверное, истек давным-давно?

— Не верите. Я вас понимаю, — спокойно сказал Кузнецов. — Люди очень часто просто хотят верить в чудо — ну, и видят то самое чудо, которое хотели видеть, а фотографии очень часто оказываются просто искусно сделанным монтажом. А в Митяеве настоящие чудеса просто сами собой происходят — и никто ничего не видел.

— Ну, насчет неверия митяевцев в чудеса, по крайней мере, какой-то их части вы, дядя Валя, не правы. — Ольга встала из-за стола и переместилась на свой любимый ободранный диван.

— В смысле? — Борисов строго посмотрел на эту раскрасавицу, пытающуюся влезть в серьезный мужской разговор. Зато Ларькин посмотрел с неподдельным интересом. Кузнецова пояснила:

— В Митяево ведь есть довольно крупное поселение хлыстов. Это секта такая, занимающаяся различными духовными практиками.

— Оленька у нас вообще-то филолог, но занимается этнографией и историей религий, — сказал Кузнецов, заметив сердитый взгляд Борисова. — Она приезжала в Митяево полюбоваться на своих замечательных хлыстов. Там мы с ней, собственно говоря, и познакомились.

— Так вот, — ничуть не смутившись демонстративным недоверием Борисова и обращаясь, главным образом, к Ларькину, продолжала Ольга, — хлысты эти, между прочим, на свои радения иногда выезжают — куда бы, вы думали? — на острова. Потому что ждут общения с ангелами. Понимаете? Значит, этих «ангелов» кто-то уже видел, и предание об этом живет в общине.

— Только сектантов нам не хватало, — сокрушенно вздохнул Ларькин и наивным голосом спросил: — Хлысты, они что — мазохизмом, что ли, увлекаются?

— Ну что вы. — Ольга иронично улыбнулась. — Это миф, народная, так сказать, этимология. Название «хлысты» пошло от слова «христы», как они сами себя называли. А народ — нормальный, православный — потом уже переделал, ну и пошли легенды о самобичевании. Самое интересное, что хлысты с новым названием постепенно смирились и теперь сами себя хлыстами называют.

— Об этом стоит, пожалуй, рассказать поподробнее, — смягчился Борисов, — поскольку Виталий в Митяево поедет под видом филолога-фольклориста. Давайте поступим таким образом: вы расскажете Виталию о великой хлыстовской вере, а Валентин Евгеньевич посвятит меня в детали своих исследований. Договорились?

Кузнецов согласно кивнул головой и предложил Борисову пройти для разговора на кухню.

***

R.

— Биология с её отрядами и подвидами — это теория, — говорил Пётр Васильевич. — А тебе, Виталий, нужна практике.

Карьера ученого мужа, проводящего своё время в залах научной библиотеки и постоянно занятого написанием какого-нибудь очередного научного труда, смешила теперь самого Ларькина.

К тому же его мудрый куратор говорил, что, сидя в каком-нибудь вонючем болоте, кишащем разнообразными мерзкими тварями, главное выжить, а не понять, к какому подвиду относятся всё эти карликовые вампиры.

Поэтому, закончив химфак, Виталий поступил на медицинский: во-первых, природная склонность к естественным наукам сыграла свою роль, во-вторых, подсознательно Виталий чувствовал, что умеющий профессионально убивать должен уметь и лечить.

Студенческая жизнь в медицинском институте не такая, как в университете. Во-первых, Виталия сразу же поразила какая-то железная, военная дисциплина: посещение всех лекций обязательно, практических занятий — тем более. Пропущенные занятия необходимо отработать; думать не обязательно, главное — зубрить.

Анатомия, миология, гистология... Кости, мышцы и суставы... Ларькина раздражало, что все нужно только запоминать. Понимать ничего не было нужно — и так всё понятно, но знать, помнить и отвечать без запинки, какие кости составляют череп, он был обязан. А костей, между прочим, в одном черепе было поболее сотни.

Единственное, что Виталию давалось легко, — так это пребывание в анатомичке, где тошнотворно пахло формалином, повсюду виднелись банки с заспиртованными человеческими органами и на столах лежали изрядно попорченные временем и студентами трупы. Девочки в таком изысканном окружении бледнели и падали в обмороки, большинство мальчиков тоже особого удовольствия от практических занятий по анатомии не испытывало. Ларькин же совершенно спокойно ковырялся в этих полуразложившихся человеческих останках, искренне удивляясь тому, как их, совершенно беспомощно лежащих на застеленных клеенками столах, можно бояться.

Пятерки уже не давались так легко, как во времена учебы на биофаке. Хотя учился он по-прежнему отлично, потребности несколько выросли и повышенной стипендии стало не хватать. Двадцать два года — взрослый мужик. Чтобы обеспечить себе хоть какую-то материальную независимость, Ларькин стал по вечерам подрабатывать санитаром в военном госпитале — благо, это место особым спросом не пользовалось и студентов принимали охотно.

В обязанности Виталия входило перетаскивание на носилках больных (между собой санитары называли этот процесс переносом тела). Иногда, когда было много пациентов и медсестры не успевали проследить за каждым, ему доверяли какие-нибудь нехитрые манипуляции: измерение артериального давления, внутримышечные инъекции, клизмы и прочие приятные процедуры.

Уже на четвертом курсе института он начал писать кандидатскую. Работа была где-то на стыке двух наук — медицины и химии. Ларькин описывал в ней влияние препаратов психотропного воздействия на человеческий организм. Практические знания он черпал из жизни, работая во время учебы на последнем курсе судмедэкспертом со специализацией по наркоманам. Параллельно начал трудиться в секретной лаборатории, куда определил его — и распрощался, наконец, со своим подопечным — куратор по линии ФСБ Пётр Васильевич.

Перед этим быстро промелькнули спецсборы, лагерь, школа выживания и первая боевая операция.

На медкомиссии его заставляли приседать, выполнять какие-то хитрые манипуляции руками, заглядывали в рот, нос и прочие естественные отверстия, имеющиеся в человеческом организме, а также задавали всякие хитроумные вопросы типа «какой сейчас год» и совсем на засыпку «а число?». Здоровье Ларькина медкомиссией было оценено как марсианское (потому что у людей такого просто не бывает).

Часть, в которой Виталий проходил свой курс выживания, была, мягко говоря, не совсем обычной, её как бы не было. То есть вообще-то она была, и у неё даже был номер, обозначенный в военном билете Виталия, но по всем официальным документам военной части с таким номером просто не существовало. Только те, кому положено было знать, знали, что военная часть с условным номером 525/28 входит в структуру ФСБ и занимается разработкой и проведением силовых контрразведывательных и антитеррористических операций.

Три месяца сборов показались Виталию вечностью, в течение которой он должен был совершать многокилометровые марш-броски с полной амуницией за плечами, стрелять из всех видов огнестрельного оружия, отрабатывать приемы рукопашного боя; гнить в болотах; населенных оголодавшими комарами, и терять сознание от жары в безлюдных пустынях Средней Азии, проходя курс выживания в экстремальных условиях. Его учили убивать — быстро и бесшумно, всем, что только может попасться под руку; учили оставаться в живых даже тогда, когда это было практически невозможным. Убивать и выживать — реально, а не в тренировочных целях, Ларькину пришлось, правда, только однажды.

Как-то ночью взвод Ларькина подняли по тревоге. Ничего не объясняя, их погрузили в автобус и отвезли на военный аэродром, где переодели в выцветшую стройбатовскую форму — х/б, телогрейка, пилотка, кирзовые сапоги — и выдали по саперной лопатке. В самолете командир объяснил ситуацию: в одной из колоний строгого режима — бунт; задача была поставлена непростая, но, по словам командира, вполне выполнимая — «заблудившись», попасть на территорию зоны, нейтрализовать и уничтожить зачинщиков мятежа. Когда через несколько часов грузовик со стройбатовцами проезжал по дороге мимо взбунтовавшейся зоны, его тут же окружили вооруженные до зубов урки. «Полевой командир» кавказской наружности, несколько пошатываясь от неумеренного потребления анаши, на ломаном русском грозно поинтересовался, кто такие и по какой нужде прибыли, а заодно сообщил, что власть в зоне сменилась и начальство у него теперь одно — сам Аллах.

Командир взвода вступил в переговоры и, насколько это было возможно, популярно объяснил, что его взвод прибыл для ремонта канализации, что к ВОХРе они никакого отношения не имеют, про бунт не знали и т. д. и т.п. Каждое слово командира обкуренные бандиты встречали хохотом.

Но, похоже, речь возымела действие. Ларькина со товарищи обыскали, отобрали на всякий случай лопаты и заперли в пустом гараже, поставив часовых. Хотели их использовать как заложников в переговорах с властями. Ночью по сигналу командира взвод поднялся, по-тихому снял часовых и, овладев незаконно отобранным орудием производства, в течение получаса вырезал бандитскую охрану. Потом доблестные стройбатовцы добрались до штаба мятежников и за считанные минуты все теми же саперными лопатками покрошили в мелкий салат новоявленных душманов, после чего погрузились на автобус и преспокойно вернулись в родной лагерь, открыв путь войскам МВД.

От всей этой операции у Ларькина осталось всего одно яркое воспоминание: чудовищно громкий хруст черепов и переламывающихся под ударами саперных лопаток шейных позвонков и мощные фонтаны ярко-алой крови, вырывающиеся из обезглавленных тел. Ни тошноты, ни приступов истерической дрожи, которые должен был бы испытывать, по мнению Виталия, впервые убивший себе подобного человек, — ничего такого он не ощущал. Но ему, несмотря на всю его медицинскую практику, было просто противно, и навязчивый звук ломающихся костей, по своей тошнотворности сравнимый разве что со звуком железа по стеклу, ещё долго преследовал его в кошмарных снах.

Лаборатория оказалась не просто засекреченной. Она была суперзасекреченной и занималась научными исследованиями и разработками новейших психотропных веществ. Одновременно с ученой степенью Виталию было присвоено звание капитана ФСБ. Вскоре после этого его прикомандировали к отделу по борьбе с оргпреступностью, как специалиста по наркотическим веществам. Но проработал он там недолго.

В ГРАС Ларькин попал, как ему казалось, случайно, Борисов, приносивший в лабораторию какие-то материалы для экспертизы, притворился, что только сейчас заприметил способного молодого кандидата медицинских наук. Завел разговор, сказал, что в только что образованный отдел требуется толковый эксперт. Предложил Виталию новую работу. Работу необычную и интересную, значительно отличавшуюся от той, которой Ларькин занимался до сих пор. Виталий, испытывавший страсть к перемене деятельности и мест обитания, подробно расспросив Борисова, согласился работать в ГРАСе.

И началась новая жизнь.

***

Астрахани, 4 июня 1998 года.

Когда Кузнецов с Борисовым удалились на кухню, Ларькин, подвинувшись ещё поближе к Ольге, спросил:

— Послушайте, а почему вы называете Кузнецова дядей? Он ведь вам, как я понял, не родственник.

Ольга пожала плечами.

— Не знаю, его все так называют... Я имею в виду близких друзей, коллег. Он очень умный и интересный, но какой-то... — Ольга задумалась, подбирая нужное слово, — летящий, что ли, безалаберный. Знаете, типичный такой ученый — Рассеянный с улицы Бассейной. У меня называть его Валентином Евгеньевичем язык просто не поворачивается.

— Понятно, — и Ларькин замолчал, думая, как бы перейти к делу.

Но Ольга продолжать разговор, по-видимому, не торопилась. Она внимательно посмотрела на Ларькина, как будто пытаясь разглядеть в нем что-то, даже ему самому неведомое, и вдруг спросила:

— Скажите, пожалуйста, а когда вы родились?

Ларькин несколько опешил от такого неожиданного вопроса, а ещё больше притворился, недоуменно посмотрев на Ольгу:

— День рождения у меня ещё не скоро, в ноябре.

— А число, год? — настойчиво переспросила она

— 19 ноября 1968 года, — слегка приврал он. — А почему вы спрашиваете?

— Всё понятно, вы Скорпион, как я с самого начала и предполагала, — поставила диагноз Ольга.

— Ну и что из этого следует?

— Из этого следует, что если вы родились в 1968 году, то Солнце у вас находится в соединении с Нептуном.

— В каком смысле?

— Ну, в вашем гороскопе, в натальной карте рождения угловое расстояние между планетами Солнце и Нептун равно нулю.

— И что из этого следует? — Ларькин скептически набычился. — Не люблю я всех этих гороскопов — вечно они сулят мне какую-нибудь удачу типа выигрыша в лотерее и постоянно обманывают.

— Из этого следует, что у вас все получится. — Ольга снова улыбнулась своей загадочной улыбкой. Просто Мона Лиза какая-то. — Соединение Солнца с Нептуном делает человека восприимчивым к различным тонким вибрациям космоса. Нептун ведь — это планета всего мистического, загадочного, иллюзорного. Солярис помните?

Ларькин не очень помнил, но кивнул головой.

— Так вот, и с вами может происходить что-то подобное, если вы, конечно, не алкоголик, потому что Нептун ещё и за это, — Ольга щелкнула себя по горлу, — отвечает.

— Нет, я не алкоголик, — решительно сказал Ларькин.

— Вот и хорошо, значит, вас пустят.

Ларькин хотел было спросить, куда и зачем его пустят, но потом решил не связываться с этой астрологиней — всё равно ничего толком не скажет.

— А по поводу хлыстов... — Ольга перестала рассматривать Ларькина и приняла вид ученой дамы. — Секта эта образовалась не после раскола, как многие думают, а несколько раньше. ещё в середине XVII века беглый солдат Данила Филиппович, по преданию, выбросил священные книги в Волгу и учредил культ самого себя. В качестве основной заповеди он изрек следующее: «Я тот бог, который предсказан пророками, сошел на землю спасти род человеческий, другого бога не ищите».

— Это что же, он богом себя объявил?

— И так, и не так. Хлысты верят в идею Множественного воплощения Христа и в возможность личного отождествления с ним. Поэтому, когда Данила Филиппович говорил «Я бог», он действительно считал себя Христом, как и все прочие его последователи считали себя Христами и Богородицами. Помните, я вам говорила, что они сами себя сначала не хлыстами, а Христами называли. Для того чтобы добиться такого слияния, отождествления с богом, они используют различные духовные практики и медитативные техники.

— Например?

— Ну, например, на своих радениях они постоянно повторяют какую-нибудь одну и ту же короткую молитву, получается что-то вроде буддистских мантр. Таким образом они входят в транс, сознание очищается от всего постороннего, ненужного — и пожалуйста, общайся с богом на здоровье. ещё они долгое время кружатся на одном месте — ну, это вообще древняя техника, шаманы её применяли. Эффект тот же — человек как бы входит в свой внутренний центр, отождествляется с воображаемой осью, вокруг которой он вращается и вокруг которой, по его представлению, вращается весь мир. Следовательно, он становится центром мироздания, то есть опять же богом. ещё они дышат...

— То есть как-то особенно дышат? — Ларькин исправно играл роль дурака.

— Конечно, особенно. Просто так все дышат. Они делают это очень-очень быстро — и в результате входят в состояние транса. Считается, что таким образом можно обрести дар пророчества и ясновидения... Знаете, уже в XX веке Станислав Грофф, один американец чешского происхождения, заново открыл и запатентовал эту методику, назвав её холотропным дыханием.

— Подождите, Оленька. Я что-то не совсем понимаю, как дыхание, пусть даже усиленное, может влиять на вхождение в транс, — говоря это, капитан для убедительности положил свою большую ладонь на Ольгину. Та неторопливо стала высвобождать руку, но в результате как-то так получилось, что их пальцы переплелись. Женщина, чуть улыбаясь, продолжила:

— Вот это как раз старик Грофф и объясняет. В результате учащенного дыхания организм перенасыщается кислородом и начинает активно выделять углекислый газ. Происходит что-то вроде небольшого отравления. Мозг реагирует на это повышением своей активности, и человек начинает видеть удивительно яркие и непривычные картинки. То есть он чувствует себя примерно также, как после небольшой дозы наркотика. Представляете, какой дешевый и, можно сказать, всем доступный способ забалдеть?

— Я знаю другие, не менее дешевые и тоже всем доступные. — Однако надо было как-то выруливать, не показывать же ей свой способ прямо здесь и сейчас. — Но ваш тоже ничего, как говорится, дешево и сердито. Интересно, почему наркоманы на него не перешли? Кстати говоря, а ломка после такой дозы кислорода бывает?

— Ломка обычно бывает не после, а во время. — Судя по тому, как она дышала, Ольга решила показать ему метод Гроффа на практике. — То есть процедура довольно болезненная, но, как говорится, искусство требует жертв. Кстати, до сих пор ни польза, ни вред таких психотехник не доказаны. А сторонники теории Гроффа платят довольно большие деньги, чтобы попасть на сеанс холотропного дыхания; говорят, что после него люди совершенно меняются.

Собеседники и сами к этому моменту переменились настолько, что не поцеловаться им было просто грешно и негуманно. От Ольгиных губ вкусно пахло фруктами. Оторвавшись от них и немного отдышавшись, Ларькин спросил:

— Скажите, Оленька, а вы с раскольниками-то этими сами общались? Разговаривают они с нормальными людьми, то есть с не сектантами?

— Они не раскольники, Виталик, — и Ольга снова улыбнулась своей джокондовской улыбкой. — Я же вам говорила, что хлыстовство возникло до раскола. Хлысты не отрицают православия в его современном виде, как это делают старообрядцы. Они даже в православные храмы иногда ходят, просто они по-другому понимают христианство... А на контакт они идут — не очень охотно, но всё-таки идут. Главное, чтобы они вам поверили, чтобы не видели в вас врага... Но у вас все получится, я не сомневаюсь. Скорпион — очень сильный знак. Вы знаете, что это самый сексуальный знак гороскопа?

— Я это чувствую, — ответил Виталий.

Голоса, доносившиеся с кухни, зазвучали громче, потому что дверь открыли. В комнату вошел Борисов с пухлой папкой подмышкой. Беглым, но внимательным взглядом оценил диспозицию.

— Ну, что? Ты все о сектантах разузнал?

Виталий вопросительно посмотрел на Ольгу.

— Да, наверное, того, что я рассказала, будет достаточно. Если появится необходимость, мы ещё об этом поговорим... Потом.

— Непременно, — заверил капитан.

— Ну, вот и хорошо... — Борисов положил папку в дипломат и выжидательно остановился около двери. — Спасибо за чай, нам пора. Надеюсь, что вы понимаете всю секретность сообщенной вами информации...

— Конечно, конечно, — перебил его Кузнецов. — Можете быть абсолютно уверены в нашем молчании.

— Умрём под пытками, а тайны не выдадим, — совершенно серьезно сказала Ольга, и Виталию почему-то показалось, что она знает намного больше, чем сказала ему. Всю дорогу, пока они с майором шли к ближайшему скверику; Ларькин развлекался тем, что представлял себе Ольгу под пытками.

***

Митяево, 24 мая 1998 года.

Иван дождался, пока мать пойдет доить корову, и незаметно выскользнул из дома. Меньше вопросов — и всем спокойнее. К дому Данилы, или сионской горнице, как называли свой молельный дом хлысты, Иван почти что бежал — Данила сказал «приходи в семь», а сейчас почти восемь. ещё подумает, что он, Иван, не хочет видеть ни его, ни других братьев.

Данила, в длинной белой рубахе, подпоясанной красным поясом, ждал его на крылечке.

— Пришел? Вот и хорошо. Все уже собрались, тебя только ждем. Ну, заходи, заходи.

Просторная изба Данилы была почти битком набита народом. В углу тускло поблескивали зажженные свечи, и сладко пахло ладаном. Иван протиснулся между стоящими у самого входа и встал, прислонившись к стене. Вслед за ним зашел Данила; увидев его, народ мгновенно умолк, и в комнате стало совершенно тихо, слышно было только потрескивание стеариновых свечей. Данила помолчал, собираясь с мыслями, и, размашисто перекрестясь, начал:

— Братья и сестры! Помолимся дружно, порадеем Христа ради.

Толпа оживилась, и десятки рук замелькали в воздухе, творя крестное знамение. Данила запел:

— Боже ты наш, Боже, Боже, отец наших... Братья и сестры, собравшись в тесный круг, тут же подхватили:

— Услыши ты, Боже, сию ти молитву, Сию ти молитву, как блудного сына, Приклони ты ухо к сердечному стону, Прими ты к престолу текущие слезы, Пожалей, Создатель, бедное созданье. Предели нас, Боже, к избранному стаду, Запиши, родитель, в животную книгу, Огради нас, бедных, своею оградой...

Иван стоял рядом с Данилой и тоже пытался подпевать. Слов он толком не знал, мотив тоже не удавался, но он мычал изо всех сил, стараясь войти в то удивительное, восторженное состояние, которое обычно посещало его на радениях корабля.

Люди божьи допели свою песню и отошли из середины комнаты. Данила встал на колени и, кланяясь во все стороны и крестясь обеими руками, заголосил:

— Простите меня, братья и сестры! Простите меня, Христа ради, недостойного. Ради духа святаго, ради мати нашей Богородицы, простите меня, грешного!

Братья и сестры, все по очереди, подходили к нему и, падая на колени и крестясь на него, как на икону, говорили:

— Прости ты нас, батюшка, и благодать духа святаго призови на нас, грешных.

Иван тоже подошел к кормщику Даниле, и, опускаясь на колени, он уже чувствовал, как горячий ком подкатывает к горлу и глаза начинают чесаться от выступающих слез.

Данила поднялся, подошел к столу, вынул из него толстенную книгу в потрепанном кожаном переплете и, открыв наугад, начал читать нараспев:

— Ибо так говорит Господь Бог: вот, я сам отыщу овец моих и осмотрю их. Как пастух проверяет стадо своё в тот день, когда находится среди стада своего рассеянного, так я пересмотрю овец моих и высвобожу их из всех мест, в которые они были рассеяны в день облачный и мрачный...

Потом Данила всё так же нараспев читал жития каких-то, ещё неведомых Ивану святых. И от рассказа о том, как все эти люди страдали и отдали свою жизнь за Христа и за веру, Ивану становилось больно и хорошо, и он представлял, как тоже, если будет необходимо, отдаст свою жизнь за Христа.

Закончив читать, Данила поднялся из-за стола.

— Скажи слово, батюшка, просвети нас, неразумных, — раздались голоса в толпе.

Данила оглядел свой корабль с отеческой улыбкой на просветлевшем лице и стал говорить поучение.

— Слушайте Бога, прославляйте Господа. Духом Божьим живите и телеса ваши наполняйте пищей духовной, а не животной. Плоть смиряйте, умерщвляйте без жалости, ибо только духом жив человек, а плоть — от врага. Храните телесную чистоту, но и о чистоте слов и помышлений ваших не забывайте. Помните, что враг не дремлет и только и ждет вашей погибели. Пост, труды тяжелые и целомудрие хранят плоть в чистоте. Объедение, пьянство и блуд разрушают её. Покаяние и молитва хранят чистоту духовную, празднословие и мысли греховные ведут к погибели. Созиждете в себе сердце чистое и дух правды храните в душах своих...

Не успел Данила закончить свое поучение, как кто- то в толпе запел:

— Тайно восплещем руками.

Тайно воспляшем, духом веселяще

Духовные мысли словесно плодяще!

Яко руками, восплещем устами —

Дух Святый с нами, Дух Святый с нами...

Братья и сестры, собравшись в тесный круг, стали водить хоровод, притопывая ногами и подпрыгивая на месте. Иван шел вместе со всеми, так же подпрыгивая и притопывая...

Постепенно нестройный поначалу хор людских голосов начинает сливаться в единое мощное пение, притопывания, и подпрыгивания перестают быть хаотичными, превращаясь в единый строгий ритм. Реальность куда-то уходит, Иван смотрит по сторонам, но лиц больше не видит: все сливается в одно кружащееся пятно. Какая-то женщина выбивается из хоровода и, выбегая на середину круга, с криком «Накатило!» падает на пол. У неё судороги, глаза закатываются, голова бьется об пол...

— Дух снизошел, дух снизошел! — раздается в толпе.

Тут же хоровод распадается. Кто-то в изнеможении валится на пол, кто-то отходит к стене. Около десяти человек остаются в центре комнаты. Задрав головы, они начинают быстро вращаться, бормоча какие-то непонятные слова. Иван тоже кружится; «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного» — сначала ещё шепчут его губы. Потом голос перестает слушаться, комната постепенно исчезает, и Ивану начинает казаться, что он видит затылком, причем не только то, что находится в комнате, но и намного дальше — все село, потом весь мир. В голове возникают какие-то странные яркие картинки. Вот Иван маленький, мать держит его на руках.,. Он в школе, его вызывают к доске, он не знает, что отвечать, и от этого густо краснеет... Армия, толстенный жлоб Колояров лупит его ногами по животу... потом остров, тот самый остров... голоса, невесомость, свет. Иван задыхается, он хочет остановиться, но не может. Весь мир кружится в такт одному Ивану известному ритму. Тело становится удивительно легким, а голова — светлой. Иван чувствует, как в самой середине его головы, где-то на уровне макушки, появляется крохотный комочек света. Комочек разрастается, заполняет всю голову, и свет через макушку начинает мощным фонтаном вырываться наружу. Иван пугается, и тут же ноги, сбиваясь с заученного ритма, уходят куда-то в сторону, Иван хватает руками воздух, но, не находя опоры, падает на пол. Вокруг всё звенит и кружится, но Иван проваливается куда-то внутрь, ему даже кажется, что он проходит сквозь пол. Он закрывает глаза и уплывает далеко-далеко...

***

Астрахань, 4 июня 1998 года.

Выйдя из дома Валентина Евгеньевича, Ларькин и Борисов добрели до ближайшего скверика и опустились на лавочку.

— Ну, и какие впечатления? — спросил Борисов, прикуривая сигарету.

— А что — люди как люди. Несмотря на то что уфологи. Барышня эта, конечно, странненькая. Всё про гороскопы мне какие-то говорила.

— Ты барышнями-то очень не увлекайся.

— Да что вы, босс, как можно, я только в интересах дела.

— Ладно, ладно. А девочка, между прочим, действительно умненькая. Кандидат филологических наук, а сейчас докторскую по философии пишет.

— Про хлыстов, что ли?

— И про них тоже. А ей, между прочим, всего двадцать восемь.

— Намек понял. Когда на место-то поедем? Завтра?

— Завтра поедешь ты. Один. Мне тут дела ещё кое- какие доделать нужно. Кроме того, по одному лучше будет: больше контактов, больше информации.

— А вы когда появитесь?

— Денька, я думаю, через два. Ты там пока поживи, освойся, с местными познакомься, в общем, постарайся как можно больше узнать о том, что у них там происходит. К хлыстам этим сходи. Если пустят, конечно. Ты уж постарайся, чтоб пустили. Чемоданчик возьмешь с собой. Информации Кузнецова не доверять, конечно, нет никаких оснований, но... и доверять тоже никаких оснований нет.

— Понятно. Молодую и умненькую будете отрабатывать сами. Правильно.

— Да где уж мне, Казанова, — хмыкнул Борисов.

Гостиничный номер после улицы показался раем: кондиционер, телевизор, огромная ванная, в которой, при желании, можно было запросто утонуть. К тому же в ресторане продавали очень неплохое пиво.

— Водные процедуры, затем по пивку — и баиньки, завтра рано вставать, тебе — в особенности, — сказал Борисов.

Четвертая бутылка пива исчезла в мгновение ока, раки давно уже превратились в груду выпотрошенной скорлупы. Ларькин отложил на некоторое время сон и, прихватив с собой толстую большаковскую папку, завалился на свою койку изучать «секретные материалы».

Что тут ещё, кроме пропавшего при невыясненных обстоятельствах кота Барсика, припас для нас этот приколист Большаков? Свидетельства очевидцев... Опять кто-то уверяет, что видел зелёных человечков. Так, вот статейка какая-то, подписано — В. Ключеев, академик РАН. Ну, что ж, почитаем, что пишет господин академик.

«Десятки тысяч наблюдений загадочных летающих объектов нельзя объяснить простой случайностью. Необходимо попытаться выяснить причины подобных явлений.

Напомню, что можно воспринимать человеческий организм, любой животный организм как форму белково-нуклеиновой жизни. Но можно предположить, что в белково-нуклеиновой жизни сочетаются и другие организации, в частности полевые, малоизвестные нам формы, которые отвечают современным научным понятиям жизни, — живого вещества. Этот факт означает, что известный из научно-фантастической литературы миф или предположение о встрече разных биологических существ — вовсе не фантазия. Возможно, такая встреча разных форм живого вещества уже произошла... на планете Земля. И эволюция биологических объектов — это не чисто белково-нуклеиновая, мутационно-отборочная система, как мы привыкли считать согласно теории Дарвина, а способ сосуществования в белково- нуклеиновом веществе другой формы или других форм жизни.

Данные палеонтологии и археологические раскопки показывают, что человек на Земле появился не в одном месте, а практически одновременно в нескольких. А если так, если предшественники человека — протогоминиды и гоминиды — обитали на планете не в одном районе, то, спрашивается, благодаря чему, по какой причине сразу в нескольких местах у них появилось то новое качество, которое мы называем разумностью человека? Исследователи высказывают следующую точку зрения по данному вопросу.

У протогоминида головной мозг достаточно развит и количество нейронов достигает 8—10 миллиардов. Если в каждой клетке-нейроне сосуществуют белково- нуклеиновые и полевые формы жизни, то до определенного уровня белково-нуклеиновые структуры нейронов, связанные нервными проводниками, работают, как компьютер проводникового типа. Представим себе, что во внешней среде возникает некая физическая или геофизическая аномалия. Все поля нейронов, которые работали в мозаике контактного компьютера, в один момент могут объединиться в едином кооперативном поле: компьютер проводникового типа переходит на организацию полевого типа. К чему это ведет? Существо — носитель такого компьютера начинает воспринимать окружающий мир по-новому. Для этого скачка биологических мутаций не нужно.

К чему привел предполагаемый скачок? До него протогоминиды могли общаться только при помощи сенсорных сигналов — речи, зрения, обоняния и т.п. Но достаточно, чтобы их «компьютеры» переключились с проводниковой на полевую организацию, как все они естественным образом оказались связанными дальнодействующей полевой связью. Выходит, то, что мы называем телепатией, вероятно, было обязательной фазой на самой ранней стадии эволюции Homo sapiens.

Что происходило дальше? При увеличении возможности орудийной практики труда такого рода связи стали практически ненужными. Они сохранялись, вероятнее всего, у шаманов, жрецов, вождей — у группы людей, которые продолжали ещё испытывать потребность в этой дальней связи для выполнения своих функций при определенной социальной организованности сообщества. По всей вероятности, с XVI—XVII веков это свойство начало искореняться либо с помощью религии (борьба с ведьмами), либо с помощью сумасшедших домов. И сегодня мы, очищенные от этой способности, не подозревая, какие качества потенциально несем в себе, пытаемся разгадать эффекты типа наблюдений НЛО. Эти контакты, в которых наш разум ведет себя странным образом, должны скорее всего изучаться с позиций гипотезы о проявлениях полевых форм жизни, гипотезы о множественности форм жизни и о сосуществовании их на одной планете.

Что же касается самих фактов наблюдения НЛО, то мы, не отрицая гипотезу их внеземного происхождения, предлагаем задуматься над фактами... Вполне возможно, что НЛО прилетают к нам из параллельного мира. Такой подход, кстати, не противоречит современным научным воззрениям: достаточно отметить, что ещё академик А.Д. Сахаров занимался разработкой модели многомерной Вселенной».

Интересные вещи пишете, господин академик. Значит, из параллельных миров. Между прочим, это объясняет, почему, как говорит Кузнецов, всё было, а никто ничего не видел — просто не с неба эти тарелки прилетели. И насчет дремлющих в каждом человеке паранормальных способностях тоже занятно — ведь не все видят этих пришельцев, а только... только хлысты, то есть крепко сдвинутые по фазе ребята, и пьяные, как тот пропавший парнишка. Интересно, остальные четверо пропавших тоже пьяные были или как...

Борисов уютно негромко похрапывал. Решив не терять больше времени, Ларькин выключил свет и постарался заснуть. Он быстро задремал, и ему всё время снилось, что он гребет, гребет куда-то на лодке и все никак не может выплыть...

***

Митяево, 28 мая 1998 года.

Андрюха с трудом поднял голову. Господи, как все болит, такое ощущение, что с похмелья вагоны разгружал. Андрюха оглянулся. Яркое солнышко светит прямо в глаза, вокруг тихо — травка растет, деревца зеленеют да водичка плещется. Где я? Как я сюда попал? — настойчиво стучит у Андрюхи в голове. Он встаёт, потом снова садится, в голове у него туман. Несколько минут, как ему кажется, у него уходит на то, чтобы вспомнить, кто он такой. Постепенно голова, абсолютно пустая в момент пробуждения, начинает заполняться обрывками каких-то воспоминаний... Зовут его Андрей, ему... 34 года, жена есть, сын Дениска, брат... Воспоминаний становится всё больше, они возникают, как кажется Андрюхе, где-то в середине головы и потом аккуратно раскладываются по своим полочкам. Единственное, чего никак не может вспомнить Андрюха, — где он и как сюда попал. Что-то подсказывает ему, что он, кажется, собирался на промысел... Нуда, точно, Дарья ещё еду собирала. А где она, в смысле еда, и где лодка? Андрюха поднимается и пытается отыскать хоть что-то, что связывало его с прежней жизнью. Он обходит весь остров, потом ещё раз обходит — уже по диагонали — никого и ничего.

— Интересно, какое сегодня число... Неужели я спал и все забыл? Господи, как же я выберусь-то отсюда? — Мысли, обрывочные, тревожные, с огромной скоростью проносятся в Андрюхиной голове. Он вскакивает и снова начинает обходить остров, потом пытается кричать…

Андрюхе становится страшно. Он опускается на колени и чувствует, как солёные слезы текут по щекам и проникают в уголки рта. Потом он пытается молиться, как ещё в детстве учила его бабушка, но слова не приходят к нему. Андрюха сворачивается калачиком, поджимая ноги к самому подбородку, и застывает в этой позе, подсознательно ощущая, что она самая правильная, самая спокойная. Незаметно для себя он засыпает, и во сне к нему приходит какой-то огромный светящийся человек. Он протягивает к Андрюхе руки, и за этим движением к Андрюхе летит легкая струя света, она подхватывает его, как пушинку, и несет, несет куда- то... И он летит на этом световом облаке, ему хорошо и спокойно, как было только в детстве. А человек уходит куда-то вдаль, и световое облако тоже постепенно исчезает. И во сне Андрюхе кажется, что все это с ним уже было.

— Слышь, Алёшка, лодку-то заноси, ты чего её так кинул. А то утром проснемся — ни лодки, ни фига. Вот тогда попрыгаем.

— Э-эх, — Алёшка отрывается от большой высохшей ветки, которую он уже намеревался взгромоздить себе на плечи, и идет к берегу. — У тебя рук, что ли, нету? Сам бы затащил...

— Поговори мне ещё... Зачем ты вообще тогда нужен? Толку от тебя, как от козла молока.

— А нет толку, так и не брал бы.

— И не возьму, на кой ты мне сдался. Что с тобой, что без тебя — разницы все равно никакой... Ну, чего встал? Ветки иди собирай, а я пока место приготовлю.

Андрюха проснулся и прислушался... Голоса, точно голоса... Ёлы-палы, люди. Андрюха вскочил и побежал.

— Эй, э-эй! Я здесь, тута я!

— Алёш, кричит кто-то... Пойдём посмотрим. Топор вон на всякий случай возьми. — Дядя Миша ещё раз прислушался и осторожно направился в сторону зарослей, откуда доносился крик.

— Дядя Миша! Господи, слава Богу, а я уж думал, что пропал... Да я это, я. Ты чего, не узнаешь меня, что ли?

— Да это точно Андрюха Горохов! Лёшка, иди сюда! Андрюха, ты как здесь, ты откуда взялся? — Дядя Миша шагнул навстречу Андрюхе, уже готовому прыгнуть к нему на шею, и сжал его в своих жилистых руках. — Ну, здравствуй, бродяга. А мы уж и не думали живым тебя увидеть, ведь похоронили уже и выпили даже за упокой души. Значит, долго жить будешь, чертеняка... Погоди, а Мишка-то где, не с тобой, что ли?

Только сейчас, после слов дяди Миши, Андрюха вспомнил, что с ним ведь, точно, был Мишка, брательник.

— Не знаю, нет его тут, я весь остров обошел. — И Андрюха вопросительно посмотрел на дядю Мишу, словно ожидая, что он ему скажет, где Мишка.

— Вы ведь вместе ушли... Да ты что, не помнишь ничего?

— Не помню.

— Ладно, пошли к лодке. Лёш, не стой как каменный, налей человеку стаканчик, видишь — дрожит весь... Ну, ничего, ничего, главное, что живой. А Мишку мы найдем, ты ж вот нашелся, и он отыщется.

Домой, несмотря на уговоры Андрюхи, боявшегося остаться на этом проклятом острове даже на час, решили отправиться всё-таки утром. Скоро Алешка насобирал сухих веток, разложили костерок, ушицы состряпали... Только почувствовав удивительно вкусный запах ухи, Андрюха осознал, как он хочет есть. Он уже приготовился заглотить всю налитую щедрой рукой Алёшки уху, но дядя Миша, пристально посмотрев на сильно исхудавшее за эти дни Андрюхино тело, много есть ему запретил.

— Жижи вон похлебай, а хлеб не трогай. Не ел ты долго, так что с непривычки плохо может стать. Да не набрасывайся ты так! Потихоньку пей, маленькими глотками... Ничего, отъешься ещё. Дарья-то, небось, закормит теперь с такой-то радости.

Андрюха повозмущался для порядка, но смирился. Спаситель всё-таки. Пить он наотрез отказался — от одного запаха самогонки его мутило так, что даже подумать о том, чтобы проглотить эту гадость, противно было. Всю ночь Андрюха не спал, ни на шаг не отходя от дяди Миши и тревожно всматриваясь в темноту.

Утром, внимательно изучив близлежащие острова и не найдя на них Михаила, мужики вернулись в село.

Дарья, увидев Андрюху стоящим живым и здоровым на пороге собственного дома, чуть не сошла с ума от радости.

— Господи! Вернулся, живой... — Бросившись ему на шею, она покрывала его заросшее лицо поцелуями и плакала, плакала, а потом целые сутки простояла на коленях около его кровати и дала зарок — обязательно съездить в Астрахань и в трёх церквах отслужить благодарственный молебен.

Андрюха за свое почти недельное отсутствие очень отощал, но под чутким Дарьиным присмотром довольно быстро начал набирать потерянные килограммы. Он так ничего толком и не вспомнил, и постоянно мучился каким-то непонятным чувством вины перед Натальей, хотя она его ни разу ни в чём не упрекнула.

Михаил так и не объявился. Следователи из района ещё раз посетили Митяево, со всем пристрастием допросили Андрюху, а не он ли, подлец, пришил любимого брата? Потом ещё раз объехали острова, допросили местных жителей, выясняя, не было ли между братьями какой ссоры. В конце концов стало ясно, что дело пропавшего без вести гражданина М. Горохова зашло в тупик. Труп не обнаружен, никакого состава преступления нет, вдова претензий к брату пропавшего, Андрею, не предъявляет... На том расследование и закончилось.

***

Астрахань, 5 июня 1998 года.

Борисов сыграл подъём в шесть утра; несмотря на яростное сопротивление сонного Ларькина, вытащил его из кровати и заставил делать зарядку. Шеф был «жаворонком» и лучше всего чувствовал себя именно в такую рань, удивляясь на вялое окружающее население.

Позавтракали они в гостиничном буфете какими-то засохшими бутербродами с колбасой и выпили по чашке жидкого кофе. Потом Борисов дал Виталию последние ценные указания, проводил его до вокзала и посадил на автобус.

Астраханский автобус довез Виталия только до Лимана — районного центра, в котором Ларькин битых три часа прождал ещё один автобус. Но и этот автобус шел не в Митяево, а в соседнее, довольно крупное село со странным названием Рынок, от которого до Митяева, как объяснили Виталию, было совсем недалеко — километров пятнадцать, не больше. Ларькин прикинул, что даже при хорошей дороге это как минимум два с половиной часа пешего хода, обреченно вздохнул и, поудобнее ухватив нелегкую поклажу, двинулся в путь. Ему повезло: не прошагал он и получаса, как сзади раздался шум мотора. Ларькин на всякий случай, не очень-то рассчитывая на удачу, проголосовал — машина остановилась.

— Слушай, братишка, до Митяева подкинь!

— Садись, почему же не подкинуть, всё равно туда еду... — без особого восторга отозвался мужик, и Ларькин быстро, пока он не передумал, закинул сумки в кузов, набитый какими-то ящиками и коробками, и залез в кабину.

— А ты чего в Митяево-то едешь? Вроде не местный, — шофер оторвался на секунду от дороги и внимательно посмотрел на Виталия.

— Правильно угадал, не местные мы.

— А тут и угадывать-то нечего. Рубашечка белая, брюки отглаженные, сразу видно — городской. Из Астрахани, что ли?

— Угу, — Ларькин кивнул и потянулся за сигаретами. — Будешь?

— С фильтром... Богато живешь, а я все «Астру» курю. Ну, давай попробуем твои. — Водитель закурил и, зажав сигарету в зубах, протянул Ларькину руку. — Сергей.

— Виталий... А ты сам-то из Митяева?

— Да нет. Я в Лимане живу, шоферю помаленьку. Вон, видишь, товар в ларёк везу... А чего в Митяево едешь? Икорки, небось, прикупить? Так я подскажу, где получше и подешевле. Сейчас ведь знаешь, народ какой пошёл — один на совесть засолит, нормально, а другой столько соли наложит, что обопьешься потом.

— Да я не за этим еду. Я вообще-то в университете работаю, диссертацию пишу — вот еду фольклор собирать.

— Чего?

— Ну, фольклор — сказки всякие, предания, обряды...

— Тосты... На Шурика вроде не похож, — засмеялся Сергей. — Какие уж теперь сказки... Может старики, только чего-нибудь наплетут.

— А ты вообще-то народ здешний хорошо знаешь?

— Да знаю, конечно, кое-кого. Тебе зачем? — Сергей докурил сигарету с фильтром и потянулся за родной «Астрой». — Слабоват у тебя табачок, своё как-то привычнее.

— Остановиться мне где-то нужно, не подскажешь, у кого можно?

— Господи, да у всех, считай, можно: деньги только плати и живи. С деньгами-то у народа плохо стало, зарплату вовремя не платят, вот они и живут на подножном корме. С одной икры и барыш... Вот хоть к Григорьевне попросись, живёт она одна, старика своего схоронила, дети в город уехали, а дом большой, на четверых рассчитанный. Я тебе, как приедем, дом её покажу.

Митяево оказалось больше, чем представлял его себе Виталий. Дома были почти все как на подбор одинаковые: деревянные, одноэтажные, крашенные зелёной или голубой краской. Деревьев почти не было, и на огородах, которые были около каждого дома, зеленели помидорные кусты, огуречные плети и ещё какие-то нехитрые овощные культуры. Берега, к величайшему сожалению Виталия, мечтавшего с ходу окунуться с дороги, видно не было. Оказалось, что до него ещё нужно идти около двух километров. Из достопримечательностей в глаза бросался сельсовет с развивающимся над ним помятым триколором и застекленный торговый ларёк, ничем не отличающийся от тех, которые встречались Виталию на каждом углу в Москве.

— Вон, видишь зелёный домик с красной крышей? Вот там Григорьевна и живет. Можешь сказать, что от меня. Ну, всё, пока, — Сергей протянул Ларькину руку и принялся разгружать свои ящики и коробки.

Виталий дошел до указанного Сергеем дома и осторожно постучал.

— Анна Григорьевна, можно к вам?

За дверью была тишина. Ларькин постучал ещё раз, потом толкнул дверь и вошел внутрь.

— Эй, есть здесь кто?

В доме никого не было. Виталий в нерешительности постоял несколько минут, переминаясь с ноги на ногу, потом его осенило заглянуть на огород. Отворив калитку, Виталий увидел пожилую женщину в цветастом халате, склонившуюся над грядкой.

— Извините, вы Анна Григорьевна?

Женщина разогнулась и, прикрыв ладонью глаза от солнца, посмотрела на Ларькина. Ей было, по всей видимости, не больше шестидесяти, но темный загар, покрывавший её лицо, подчеркивал светлые паутинки морщин, и в платке, закрывавшем лицо по самые брови, она казалась совсем старухой.

— Да, это я. А что вы хотите?

— Видите ли, я приехал в Митяево на несколько дней, и мне нужна, так сказать, крыша над головой. Не могли бы вы меня приютить — я квартирант спокойный. Мне ваш дом Сергей показал, водитель.

— Ну, что ж, поживи, если человек хороший. А сколько платить будете? — Анна Григорьевна, по всей видимости, ещё не решила, как нужно обращаться к потенциальному постояльцу — на «ты» или на «вы». С одной стороны, видать, интеллигент — вон рубашка какая светлая и очки на носу; с другой стороны, молодой ещё.

— А сколько нужно? — Виталий тут же потянулся за бумажником. — Сколько скажете, столько и будет.

Анна Григорьевна призадумалась. В колхозе, конечно, максимальная зарплата — триста рублей, да и та у председателя. По десяти рублей за день Анну Григорьевну ой бы как устроило. С другой стороны, парень-то, видать, при деньгах — вон какой кошелек толстый. Скажу — двадцать, с кормежкой, — решила наконец Анна Григорьевна, — а если что — сбавлю маленько. К её удивлению, квартирант сразу согласился и даже дал наперед сто рублей. Лопушок. Анна Григорьевна, весьма удовлетворенная таким удачным стечением обстоятельств, сразу же засуетилась и стала приглашать квартиранта в дом.

— Заходи, заходи, не стесняйся. Дом то у меня, видишь, большой, просторный. ещё покойник-муж строил, царствие ему небесное... Вот в этой комнате и будешь жить. Комната хорошая, светлая. Жарко будет — ставни прикроешь, вот и тенёк тебе будет... Как звать-то тебя?

— Виталий.

— Это хорошо. У меня внучок тоже Виталик... Ты по каким же делам-то сынок, приехал?

— Я работаю в Астраханском университете, вот приехал к вам сказки записывать, старинные обряды. Может быть, вы мне что-нибудь интересное расскажете?

— Да что ж я расскажу-то. — Анна Григорьевна призадумалась. — Ты знаешь чего — садись, отдохни с дороги-то, а я пока на стол соберу, может, и вспомню чего.

Виталий опустился на табурет, он действительно устал сегодня, к тому же строгий шеф не дал выспаться. Он выглянул в окно: на улице мальчишки гоняли мяч, где-то пели петухи, солнышко клонилось к закату и уже почти касалось крыш домов. Странно всё это: так тихо, так обыденно и просто, и живут здесь нормальные обыкновенные люди. Трудно представить, что где-то рядом летают инопланетные корабли или разверзаются черные дыры. Хотя где это не трудно представить?

Анна Григорьевна сбегала на огород за укропом, нажарила картошки и достала из холодильника трёхлитровую банку с квасом.

— Иди к столу, проголодался, небось?

— Есть немножко.

— Ну и садись, не стесняйся. Картошечка у меня своя, рассыпчатая. Выпить хочешь?

Виталий в нерешительности пожал плечами.

— Давай по маленькой, и я с тобой за компанию, за знакомство, так сказать.

Самогонка у интеллигента должна была пойти плохо. Виталий отхлебнул глоток и притворно закашлялся. Анна Григорьевна, лихо опрокинувшая всю стопку, смеясь, постучала его по спине.

— Э-э, да ты, я гляжу, малопьющий? Это хорошо. Хотя знаешь, для здоровья эта штука очень даже полезная.

Ларькин поговорил со старушкой о самогонке, о рыбалке, об Астрахани и решил, что пора переходить к делу, а то так и просидишь тут за самогонкой да за картошечкой.

— Анна Григорьевна, так как же всё-таки насчет сказок, поверий всяких?

— Да какие нынче сказки... Раньше, может, и знала, да всё позабыла.

— Ну, может, обычаи какие-нибудь вспомните, может, обряды?

— Обычаи сейчас какие? Нажрутся самогону в субботу — и давай морды друг другу бить. Раньше-то не так всё было. Чинно как-то, все по-людски. Меня ведь мой Николай сватал. А как же? Всё, как положено: и сваха, и дружки, и выкуп платил, и свадьба была не такая, как теперь делают. Теперь ведь что? Сошлись — и ладно, вроде как поженились, разошлись — и тоже как будто так и нужно.

— Ну, а интересное что-нибудь, необычное у вас тут случается? — осторожно спросил капитан, подливая Григорьевне самогону.

Григорьевна выпила, зажевала веточкой укропа и, раскрасневшись, продолжала:

— Интересное, говоришь? Да ведь так сразу и не припомнишь... Хотя погоди. Необычное-то вот какое у нас было — ведь несколько дён назад Андрюха-то Горохов нашелся!

Ага, поперло. Разговорил всё-таки бабусю. Теперь остается одно: спиться вчистую, а все из неё выудить.

— А что, он терялся, этот Андрюха? — спросил Ларькин.

— Случай у нас такой тут произошел, вся деревня только и говорит. Пошли мужики, Андрей то есть с братом, рыбу ловить и пропали. День нет, другой... Жёнки их народ поднимать стали, чтоб шли, значит, мужей ихних скать. Пойти-то пошли, да только ничего не нашли. Милиция даже искала — и тоже ничего не нашла. А потом, почитай что уж через неделю, Мишка Ермолаев с сыном рыбачить поехали и Андрюху-то и нашли. Худющий весь, обросший. Они его спрашивают, что, мол, с тобой произошло. А он говорит — не помню ничего, и где брат — тоже не знаю. Такие вот дела...

— Что же с ним такое случиться-то могло?

— А кто ж его знает? Может, водяной утащил, — совершенно серьезно предположила Григорьевна, — а, может, просто по башке кто надавал — вот он и забыл всё... Хотя ведь прошлым летом тоже такая история была, ведь так же Марьин сынок пропадал. А вернее всего, — тут Григорьевна перешла на шепот, — бесы его кружили... Места у нас тут есть заколдованные, нехорошие. Мне ведь ещё отец рассказывал, что вот так же остановился он один раз на ночлег, а они и стали ему являться...

— Кто?

— Известно кто — бесы. Покружили, пошептали чего-то немного, да и отпустили... А ведь наши-то, митяевские хлысты все время на острова эти ездят с нечистым-то дружбу водить. Мне ведь Марья рассказывала, она у Ваньки допытала, чем они там занимаются. Вот горе-то! Нашла сына и опять потеряла... К сектантам ведь он подался, на мать волком смотрит, с людьми не разговаривает, а ведь был парень как парень...

Григорьевна все говорила и говорила, иногда тяжело вздыхая и горестно всплескивая руками. Ларькин слушал её и думал, глядя в темное окно. Ни о каких пришельцах они, то есть митяевцы, явно не догадываются — это хорошо, никакой паники, значит, не предвидится. В этом прав был Валентин Евгеньевич. Но вот что интересно — какие-то уж слишком древние бесы тут водятся, если ещё отец Григорьевны с ними общался. База у них здесь постоянная, что ли. Приглянулось, наверное, Митяево. А что — воздух свежий, рыбка — тоже, народ на редкость нелюбопытный, отлавливать хвостатых не пытается, да ещё хлысты приезжают — кружатся, дышат, то есть бесплатное представление устраивают. Не жизнь, а малина со сливками. Тут тебе и хлеб насущный в виде рыбы и бесплатное зрелище в виде культурно-религиозной хлыстовской дискотеки. Я б на их месте тоже с места не сдвинулся. Так и записывал бы обычаи и тосты.

— Сынок, заболтались-то мы с тобой как! — Григорьевна посмотрела на часы. — Двенадцатый час уже. Пойдем-ка спать, постель чистую я тебе уже приготовила.

Виталий с некоторым трудом забрался на высоченное ложе, устроенное из обычной кровати при помощи нескольких матрацев и пары перин. Григорьевна, похоже, от широты душевной настелила ему все, что только было в доме. Ларькин по-борисовски хмыкнул, представив себя в роли принцессы на горошине, повернулся на бок и мгновенно заснул. Во сне он почему-то видел Ольгу. Она ходила вокруг Виталия, улыбаясь, как тогда, загадочно и немножко хитро, тихонько позванивала в серебряный колокольчик и говорила: «У тебя всё получится, всё получится...» Виталий пытался её остановить, поймать, но она как будто проходила сквозь его руки и опять, улыбаясь, говорила: «Тебя пустят, всё будет хорошо».

Утром, несмотря на желание подольше поваляться на мягких перинах, Ларькин, как и положено деревенскому жителю, поднялся с петухами. Плотно позавтракав сытными дрожжевыми блинами, он как бы невзначай вывел Григорьевну на разговор о Гороховых, спросив, у кого бы можно взять лодку — порыбачить. Выйдя на улицу, прямиком отправился в указанном бабулей направлении.

Домик как домик, ничем не отличается от других — такой же зелёненький. Ладно, сейчас нужно часок по селу помотаться, посмотреть, что к чему. А потом и к Горохову этому можно зайти.

Виталий дошел до берега: до самого горизонта, сколько ни вглядывайся, одна вода, посреди которой кое-где возвышаются кусочки суши. Он дотянулся до воды рукой — ничего, конечно, не парное молоко, но жить можно; попробовал на вкус — пресная. Обманул Большаков, не море здесь, а ещё Волга.

Ну, что ж, речка так речка, главное, что водоем. Ларькин быстро стянул с себя штаны и рубашку и с разбега нырнул. Хорошо! Он отплыл подальше от берега, лег на спину и стал смотреть на пронзительно-синее небо, покрытое огромными кучевыми облаками. Облака постепенно меняли форму, перетекая одно в другое, превращаясь то в старинные замки с резными башенками, то в морды каких-то сказочных чудищ. Виталий совершенно расслабился, и течение потихоньку понесло его. Он чувствовал, как вода ласково скользит по телу, и от этих нежных прикосновений ему хотелось закрыть глаза и замурлыкать от удовольствия. Мысли текли легко и свободно, и Виталий почему-то вспомнил, как чуть не утонул однажды. Ему было, наверное, лет пять. У родителей был отпуск, они взяли путевку в какой-то дом отдыха, расположенный на Волге. Было, как и сейчас, начало июня. Вода ещё как следует не прогрелась, и родители, опасаясь за довольно слабенькое в то время здоровье Виталика, не разрешали ему заходить в воду. Он жарился на берегу, постепенно покрываясь неравномерным ярко-красным загаром, обливался потом и мечтал только об одном — плюхнуться в воду или хотя бы повозиться у самого берега, сооружая песочный город. Но ему даже этого не разрешали. Улучив момент, когда родители, увлеченные игрой в дурака, отвлеклись от пристального надзора за своим отпрыском, Виталик потихонечку поднялся с полотенца, служившего ему подстилкой, и с разбега бросился в воду. Вода тут же накрыла его с головой. То ли берег был крутой, и глубина, превышавшая рост юного Ларькина, начиналась сразу же у берега, то ли Виталий попал в какую-то яму — этого он уже не помнил, но, едва войдя в воду, он сразу же начал тонуть, поскольку плавать по малолетству ещё не умел. Жадно хватая ртом воздух, он принялся изо всех сил барахтаться, но его затягивало все глубже и глубже; вода заливалась в рот и нос, и Виталию казалось, что толща воды над ним просто огромна. Инстинкт самосохранения подсказывал ему, что нужно кричать, звать на помощь, но какое-то дурацкое самолюбие мешало ему сделать это: во-первых, стыдно тонуть такому большому мальчику (а Ларькин в пять лет уже выглядел на все восемь), а во-вторых, от родителей, если узнают да ещё увидят, что он тонет, влетит непременно. И Ларькин молчал, как партизан, постепенно теряя силы и уже все реже выныривая на поверхность. Потом в какой-то момент страх ушел, и стало легко и спокойно. Виталий устал сопротивляться этой настойчивой стихии, стремившейся затащить его на самое дно; он решил расслабиться и посмотреть, что же там, на этом самом дне. Виталий закрыл глаза и начал покорно тонуть. Задыхаться он уже перестал, вода, затекавшая во все отверстия, ему уже тоже не мешала. Внутри стало темно и тихо, только в ушах почему-то раздавался мерный успокаивающий стук колес, и Виталий увидел себя въезжающим на поезде в длинный-предлинный туннель, в самом конце которого тускло горела лампочка... Потом раздался какой-то грохот, всплеск воды, встревоженные голоса. Ларькин открыл глаза и увидал яркий свет и прямо перед собой лицо матери, которая несильно хлестала его по щекам и что-то говорила. Виталик вспомнил, что с ним случилось, понял, что его вытащили, и от этого ему почему-то стало очень грустно, и он расплакался...

Ларькин перевернулся со спины на живот и посмотрел на берег. Да, далековато его унесло, течение- то здесь, оказывается, довольно сильное. Он вздохнул поглубже и, преодолевая сопротивление воды, поплыл к берегу, к тому месту, где оставил одежду.

***

Митяево, 6 июня 1998 года.

— Здравствуйте. Можно к вам? — Виталий, предварительно постучав, открыл дверь и увидел перед собой красивую полную женщину в темном халате, вытирающую тряпкой обеденный стол. — Хозяин дома?

Женщина удивленно посмотрела на него.

— Пожалуйста, проходите. — И, обернувшись, крикнула: — Андрей! К тебе пришли... А вы по какому делу? Вы не из милиции?

— Ну, что вы. Я не из милиции. Приехал вот на несколько дней по своим делам, порыбачить хочу. Вы мне лодку не одолжите? Я заплачу.

Дарья вопросительно посмотрела на Андрея, стоящего около двери и внимательно слушающего приезжего незнакомца. Андрюха замялся.

— Да нет. Лодку я не одолжу, к тому же мотор у неё иногда барахлит...

— Послушайте, я с моторными лодками обращаться умею. Я за сутки, так сказать, проката вам пятьдесят рублей заплачу. Ну, соглашайтесь. Я бы к другому кому-нибудь мог обратиться, но ведь сейчас сезон, все сами на промысел ходят. А вы, я знаю, пока не ходите.

— Откуда вы знаете? — недоверчиво спросил Андрюха.

— Мне Анна Григорьевна сказала, я у неё живу. Она-то и посоветовала мне к вам обратиться, — честно сказал Ларькин.

Андрюха призадумался. Деньги, конечно, сейчас были бы совсем не лишними. Ведь неизвестно, когда Андрюха на промысел отправится, а семью кормить нужно, и Наталье помочь. С другой стороны, лодка ведь — как любимая женщина, и в чужие руки отдавать её не хочется.

— А если так: я вас утром отвезу, а вечером вернусь за вами. Так пойдет?

— Ну что ж, пойдет, — такой вариант Ларькина как раз больше всего устраивал: он и с Андреем сможет поговорить, и на острове Андрей ему мешать не будет. — А забрать потом не забудете?

— Не забуду, — улыбнулся Андрюха. — Знаю я, каково это одному-то среди воды сидеть... Ну, значит, о цене договорились — полтинник. Завтра часов в пять приходи. Как зовут-то тебя?

— Виталий.

— Ну вот, значит, завтра, Виталий, и приходи. Сети или спиннинг хотя бы есть у тебя?

— Есть, — ответил Ларькин, на этот случай он захватил с собой складной спиннинг.

Остаток дня Виталий провел, гуляя по селу и заходя в попадающиеся на пути дома. Митяевцы оказались на редкость словоохотливым и гостеприимным народом. Из разговоров с местными жителями Виталий узнал, что раньше Митяево было довольно богатым селом, поскольку рыбный промысел процветал, митяевская артель план всё время перевыполняла, и премиальные, помимо вполне приличной зарплаты, выплачивались регулярно. Теперь же жизнь пошла другая, каждый за себя, рыбколхоз как бы существует, но всё это только на бумажке, а на самом деле никому ничего не нужно, и зарплату митяевцам задерживают на целых полгода. ещё Виталия предупредили, что теперь в селе стало небезопасно и что, выходя на рыбный промысел, нужно бы с собой если не ружьишко, то хоть топорик прихватить.

Местный фольклор своим разнообразием Виталия не побаловал. Почти во всех домах ему рассказывали о таинственных исчезновениях рыбаков, и почти все объясняли это загадочное явление или проделками водяного, или разборками с приезжими браконьерами. Причем старики по большей части высказывались за водяного или, в крайнем случае, за какую-то другую безымянную нечистую силу, а молодые настаивали на криминальных причинах случившегося.

О хлыстовском корабле говорили разное; например, что хлысты, собравшись всей общиной, якобы занимаются свальным грехом, причем рассказчики так красочно описывали подробности, что Ларькин совершенно уверился в том, что сексуальная революция в Митяево уже свершилась. В этом месте Виталий обычно и произносил заранее заготовленное: «Помедленнее, пожалуйста... Я записываю», — вызывая у рассказчиков смех. Смеялись они, в общем-то, напрасно. Капитан, действительно, записывал их рассказы, причем с хорошим качеством, потому что миниатюрный микрофон был встроен в колпачок авторучки, которой он размахивал. Были среди митяевцев и ярые противники сектантства, которые считали, что хлысты — богоотступники и с нечистым водятся, были и сочувствующие, считающие, что если вера их никому жить не мешает, то и пусть себе на здоровье верят в кого угодно.

До дома Григорьевны Виталий, сытый и довольный прошедшим днем, добрался уже к вечеру. Григорьевна, несмотря на протесты, усадила-таки Виталия пить чай с плюшками и пообещала с утра пораньше разбудить и даже собрать в дорожку какой-нибудь провизии.

На следующий день в пять часов утра Ларькин, вооруженный спиннингом и заботливо врученными Григорьевной пирожками, уже был у Андрюхи. Горохов поджидал его, сидя на крылечке и дымя папиросой.

— Пришел? А я, честно говоря, думал, что проспишь. Ну, пошли. — Андрюха поднялся и пошел вперед, Ларькин чуть отстал, осматриваясь.

— Одного я не пойму, — сказал Андрюха, сбавляя шаг так, чтобы идти рядом с Виталием, — зачем тебе эта рыбалка. На пятьдесят рублей здесь столько рыбы накупить можно, что за неделю не съешь.

— Самому-то приятнее поймать. Ведь в рыбалке, насколько я понимаю, важнее процесс, а не результат.

— Ну, это только для вас, городских. Я этой рыбы за свою жизнь столько наловил, что мне на неё уже смотреть тошно.

— Понятно, ведь это твоя работа. А мне будет в кайф. Давно мечтал: побыть одному, в свое удовольствие поудить рыбку. Вода, тишина, комарики...

Андрюха усмехнулся и снова ускорил шаг. До берега они добрались минут за пятнадцать. Андрюха велел Виталию залезть в лодку, потом сам отвязал её и оттолкнул от берега.

— Ты куда с собой столько барахла набрал, — с усмешкой спросил Андрюха, глядя на большую сумку, в которую Виталий переложил содержимое дипломата. — Жить, что ли, здесь собираешься?

— Да какое там барахло... Еда, одежда, куртка, чтоб не замерзнуть, котелок, топор, — сказал Ларькин.

Андрюха усмехнулся и отвернулся, сделав вид, что внимательно изучает окрестности... Добрались до острова, пора было начинать разговор.

— Андрей!

Виталий достал и приглашающе помахал заготовленной на этот случай фляжкой медицинского спирта. К его удивлению, рыбак, понюхав содержимое, с отвращением скривился. Ларькин вздохнул и решил беседовать «без артподготовки».

— Может, ты расскажешь, что с тобой произошло?

— Тебе? Зачем?

— Вся деревня только об этом и говорит... А я ведь ученый, мне интересно знать...

— Да не помню я ничего.

Ларькин решил не сдаваться. Андрюху, конечно, разговорить будет очень непросто, но, с другой стороны, такого случая вообще может больше не представиться. С какой стати Андрюха ещё раз станет с ним встречаться... Нельзя же все время у Гороховых лодку просить. Сами догадаются. В деревне все люди на виду, а новый человек — тем более. Ларькин решил, как говорится, открыть карты — не все, конечно, а только те, которые можно показать.

— Ты ведь знаешь, что твой случай не единственный. Значит, на этом острове что-то необычное происходит, и я хочу в этом разобраться. Твой рассказ мог бы помочь.

Андрюха оторвался от процесса созерцания пейзажа и внимательно посмотрел на Виталия.

— Ты для этого сюда и приехал. А все эти рыбалки — только предлог... Так — нет?

— Раз уж меня сюда прислали, вытащив из отпуска, наверное, это важно, как ты думаешь?

Андрюха на несколько минут замолчал, потом глубоко вздохнул и заговорил:

— Ладно, если уж это действительно так важно, как ты говоришь, то расскажу. Секрета-то все равно никакого нет. Только честно тебе скажу, я действительно почти ничего не помню, прям напасть какая-то. Сколько раз я напивался, но такого никогда ещё со мной не было.

— А ты что, пил тогда?

— Веришь, нет — не помню. Хотя пил, наверное. У нас собой две бутыли самогону было, а когда мужики лодку нашу нашли, их там вроде как не было... Вот тебе тот проклятый день по порядку: утром встал, поел маленько, за Мишкой зашел. Поплыли мы, сети поставили, потом к острову какому-то лодку причалили, а дальше ничего не помню... Вот ты мне скажи, ты пил когда-нибудь много?

Ларькин не очень уверенно мотнул головой. Много — понятие растяжимое. То, сколько он выпил, когда по дурочке загремел в вытрезвитель, было ему тогда много. А сейчас об этом количестве смешно было вспоминать. Андрюха понял его по-своему.

— Понятно, значит, не пил. А я вот пил, и память, бывало, у меня отшибало. Но ведь обычно на час, ну, на два — а здесь ведь четверо суток, почитай, выпало. Очнулся на острове этом один, как этот, ну Робинзон Крузо. Вокруг ни души, и как я на острове этом оказался — не знаю. Это ведь потом только я вспомнил, что мы вместе с Мишкой на промысел-то пошли, а тогда забыл ведь про брата. — Андрюха закрыл лицо руками и тяжело задышал. Ларькин глядел на него С искренним сочувствием.

— Ладно тебе, не убивайся так... Может, вернется ещё.

— Нет, теперь уж не вернется... Сколько раз мы острова эти проклятые объездили — никого. Пропал Мишка.

— Слушай, а как ты думаешь, что это было?

— Не знаю я. Сначала-то я думал, что выпил лишку или, может, по башке кто-нибудь стукнул хорошенько. У меня ведь, когда пришел в себя, и голова раскалывалась, и вообще все болело... А когда мужики-то рассказали, что всем селом искали нас — тут я и растерялся. И что думать — не знаю. Человек ведь не иголка, его не заметить-то нельзя, особенно если искать хорошо. А мужики хорошо искали, мне дядя Миша говорил, а он врать не будет... Я ведь в Бога-то особо не верую, а тут и призадумался: может, и вправду ангелы ко мне приходили...

— А что ты чувствовал? Ну, может, снилось тебе что-нибудь?

— Лоскуты одни в голове, обрывки... Знаешь, свет, по-моему, был — яркий такой, и глаза он не слепил, а так тихо светил, мягко... И голоса какие-то были, но всё далеко, непонятно... Не помню я больше ничего, не спрашивай меня... — И Андрюха замолчал, уставившись куда-то вдаль. Виталий тоже молчал. Похоже, расспрашивать Андрюху дальше не имело никакого смысла, он на самом деле ничего не помнил.

Интересно, что это за амнезия такая повальная, ведь тот, другой паренек (надо бы, кстати, и с ним поговорить), тоже вроде как ничего не помнит... Когда люди спят, им хотя бы сны какие-то снятся, а тут — ничего. Свет, голоса — ерунда какая-то. Представить, что они забывают всё по собственной воле, очень трудно. Значит, кто-то их отключает. Кто и зачем. Ну, первый вопрос нам ещё предстоит выяснить, а ответ на второй просто лежит на поверхности — их отключают потому, что ТАМ они видели то, что им видеть не положено, по крайней мере, кто-то очень возражает против распространения этой информации.

Задумавшись, Ларькин не заметил, как они подплыли к большому острову; лодка мягко ткнулась носом в берег.

— Это тот самый остров? — спросил Ларькин.

Андрюха кивнул головой.

— Он... Ну что, оставить тебя, или домой поедем?

— Конечно, оставить. Зачем же я сюда приехал-то, по-твоему?

— А по-моему, чтобы меня расспросить. Что, не так? Ладно, можешь не говорить. Один-то здесь не забоишься?

— Можно подумать, что ты со мной останешься.

— Нет, конечно. Ноги моей больше не будет на этом проклятом острове. Я даже из лодки выходить не буду... Ладно, часов в семь заберу тебя. Нормально?

Ларькин кивнул и оттолкнул лодку от берега.

Ну, вот и стал ты, Виталик, Робинзоном. Ладно, посмотрим. Остров как остров, довольно большой, но не настолько, чтобы целое поселение инопланетян могло здесь прятаться столь длительное время. Растительность буйная, прямо тропическая, но опять-таки всё в пределах нормы. Ларькин обошел весь остров, потом остановился и прислушался к собственным ощущениям. Нет, ничего особенного, интуиция молчит, хотя кто её знает — может, задремала ненароком. Ну, что же, где человек бессилен что-либо понять, там может помочь техника. Ларькин открыл сумку и аккуратно вынул из неё ахмеровские чудо-датчики и счетчики.

Ага, ну, радиационный фон без проблем промеряем, ещё в школе на уроках начальной военной подготовки этому, слава Богу, обучили. Ларькин включил дозиметр, тот почти сразу же тревожно запикал. Значит, радиационный фон повышен. Насколько? — Почти в три раза. Неплохо, учитывая удаленность от промышленных объектов. Эх! Прощай, здоровье. Нужно будет при случае поднять в конторе вопрос о выдаче бесплатного молока за вредность. А как же? А то как отпуск откладывать — так Ларькин, как рентгены хватать — опять он, а молочка фиг допросишься... Что ещё нам Ахмеров приготовил... Сейчас мы все это зафиксируем... Это надо же! Такая глушь, до ближайшего завода километров двести, а экология ни к черту. Хорошо, что гринписовцы не в курсе, а то бы перенервничали! Земельку для анализа насыплем в пакетик, водичку — в бутылочку. Джентльменский набор профессионального шпиона. Главное, чтоб контрразведка не повязала.

На все исследования и измерения у Ларькина ушло часа два, ещё час он потратил на установку по всему острову скрытых фото- и телекамер. До вечера было ещё далеко, и Виталий решил половить рыбу, тем более что возвращаться с пустыми руками было как-то неудобно. Ларькин приготовил спиннинг, выбрал прогалину, свободную от травы, камышей и коряг, и со словами «Ловись рыбка большая и очень большая» — забросил.

***

Астрахань, 5 июня 1998 года.

Проводив Ларькина, Борисов прямиком направился в центральную библиотеку. Молоденькая библиотекарша с сонными глазами очень удивилась просьбе Борисова принести подшивки центральных газет за последние семьдесят — восемьдесят лет. В конце концов она, всем своим видом выказывая ненависть к «прожорливому» читателю, натаскала ему подшивки за последние тридцать лет, а за остальными отправила его в отдел редких изданий. Высоко возвышающиеся над плоскостью стола газетные кипы Борисов, естественно, не читал, а просматривал по диагонали. Его мозг, как компьютер, был запрограммирован на два слова — Митяево и Рыбачье. Это были названия сел, в которых, по данным Валентина Евгеньевича, творились разнообразные чудеса, и Борисов решил проверить, насколько «свежи» эти чудеса.

Накопать ему удалось немного. За последние тридцать лет село Митяево упоминалось в центральной прессе только дважды: первый раз о нем писали в 1978 году в связи с присвоением митяевской рыболовецкой бригаде почетного звания коллектива коммунистического труда за перевыполнение плана по поставке государству рыбы и икры; второй раз — в 1992 году в связи со снятием с занимаемой должности председателя колхоза «Красный рыбак». Борисов сам перетаскал пожелтевшие от времени газеты обратно в книгохранилище и отправился в отдел редких изданий. Здесь ему принесли ещё более ветхие газеты, и Борисов осторожно, чтобы вся эта бумажная рухлядь не развалилась у него прямо под пальцами, стал перелистывать страницы. Несколько газеток, оставшихся ещё от царского времени, о Митяеве умалчивали, зато в «Боевом листке Красной Армии» от 18 июля 1918 года сообщалось, что отряд анархистов под предводительством батьки Петра позорно дезертировал с передовой и, захватив военный пароход «Дозорный», направился вниз по течению Волги, пытаясь скрыться от справедливого возмездия. Отправившаяся за ним в погоню канонерская лодка ничего не обнаружила, однако местные рыбаки, жители села Митяево, сообщили, что слышали сильный взрыв. «Скорее всего, на пароходе произошел взрыв боеприпасов, или он налетел на мину, — констатировал «Боевой листок» и добавлял: — ...такая участь ждет каждого, кто посмеет коснуться своими грязными лапами достояния молодой республики, потому что недремлющее око справедливого возмездия найдет трусов и дезертиров даже на бескрайних просторах Волги-матушки!» Борисов слегка поморщился от такого обилия высокопарных слов, но газетку отложил в сторону и попросил библиотекаршу сделать с неё ксерокопию. Просмотр прочей прессы революционного времени ничего нового не дал, зато в «Трудовой Астрахани» за 1938 год Борисов прочитал интересное сообщение об исчезновении всё в том же Лиманском районе баржи с зерном. «Трудовая Астрахань» расценивала этот случай как банальное расхищение народного добра и сообщала, что виновные арестованы, и по факту исчезновения заведено уголовное дело... В следующих номерах газеты уточнялось, что обгоревшая баржа найдена ниже по течению от Митяево, и факт этот расценивался газетой уже как «форменное вредительство». Борисов сделал ксерокопию и с этой статьи, и довольный в принципе результатами своего библиотечного затворничества, покинул храм науки.

Борисов возвращался в гостиницу и думал: вот ведь как всё непросто. Эта сгоревшая баржа, взорвавшийся пароход... Никому, конечно, и в голову не пришло что-то проверить, поинтересоваться деталями произошедшего. Понятно, не то время тогда было. Но те, «виновные в расхищении и вредительстве», свои двадцать пять отмотали на полную — это в лучшем случае, а скорее всего их попросту расстреляли, чтоб другим не повадно было государственное добро воровать. Хотя, кто знает, может, все эти таинственные исчезновения на самом деле имеют не аномальное, а вполне нормальное объяснение... Но что-то слишком уж много совпадений.

Вернувшись в гостиницу, Борисов ещё раз перечитал ксерокопии газетных статей и просмотрел подаренную Кузнецовым папку. В папке, кроме данных проведенных измерений, были ещё непонятно каким образом раздобытые сведения из местного архива о пропавших при невыясненных обстоятельствах людях. Не так уж и мало — кроме уже известных случаев, произошедших за последние два года, ещё четыре, самый ранний из которых относится к маю 1883 года. Но эти люди пропадали и не находились — это единственное, что отличает их от «свежих» исчезновений. Хотя последние двое пропавших тоже, кажется, ещё не нашлись...

Борисов закурил, разложил на кровати вырезки, отчеты, ксерокопии и стал мысленно разговаривать сам с собой. Подумаем, что относится к нашему делу, а что не относится. Пропадают в основном отдельные люди, одиночки, так что эти два случая с исчезновением баржи и парохода можно считать исключениями, хотя, с другой стороны, там ведь тоже были люди. Судя по всему, аномалия в Митяево существует давно. Но ведь прав Валентин Евгеньевич: никто ничего не видел. Даже в современных желтых газетенках, пестрящих устрашающими рассказами о летающих тарелках и зелёных гуманоидах, нет ни одного слова о наблюдениях НЛО в Лиманском районе. Почему?

Может, никто никуда не летает — поселились и живут, постоянная такая колония? Тогда другой вопрос — почему пришельцев этих никто не видел? Может, они невидимые или живут в каком-то другом измерении, в параллельном мире? Или после контакта с землянами они воздействуют каким-то образом на их мозг и стирают память? А если там вообще никого нет, а просто существует некая аномальная зона, наподобие Бермудского треугольника? Тогда исчезновений должно было бы быть значительно больше, тут десятка случаев маловато.

Борисов затушил сигарету и собрал бумаги в папку. Думай — не думай, а умнее все равно не станешь. Для издевки руководство назначило боевого офицера на эту должность, для издевки... За полгода Борисов ещё не успел привыкнуть к необычному для себя делу. Ладно, всё равно надо ехать, потому что одна пара глаз хорошо, а две — всё-таки лучше. Майор выключил свет и лег спать.

В семь часов утра он стоял на автовокзале и ждал объявления о начале посадки в автобус. Сонный женский голос (повышенная сонливость астраханских женщин, очевидно, объясняется повышенной ночной активностью местных мужчин, подумал майор) сообщил, что посадка на пригородный автобус Астрахань — Лиман уже производится, и Борисов вместе с другими пассажирами ринулся вперед — не для того, чтобы занять место получше, а просто чтобы не выделяться в толпе. До Лимана Борисов трясся часа два, потом ещё два часа на другом автобусе, который довез его до населенного пункта с названием Рынок, оттуда ему следовало прогуляться до конечного пункта назначения — Митяева. Борисов не стал ждать попутку (авось, подберет кто-нибудь) и пошел вперед, не оглядываясь. Попуток не было, и Борисов принялся на досуге изучать местность.

Пыльная грунтовая дорога пролегала по степи. Куда ни глянь — сухая выжженная трава, редкие заросли лахомника, ковыль и полынь, от которых распространяется такой запах, что хочется бросить все и ехать куда-нибудь в кибитке, напевая «Ой, ромалэ», ну, и ещё что-нибудь в этом же духе.

Запах полыни у Борисова ассоциировался с запахом свободы, с дразнящим ароматом такой бескрайней вольности, от которой на душе становится хорошо и немного больно. Почувствовав себя настоящим аборигеном, Юрий Николаевич стащил влажную от пота рубашку, обернул ею голову, ускорил шаг и даже стал насвистывать какой-то ненавязчивый мотивчик.

Степной пейзаж сменился солончаками с их липкой сероватой пылью. На такой покрытой белесым соляным налетом земле после хорошего дождичка можно кататься, как на коньках. Борисов вспомнил, как во время одной из служебных поездок в Махачкалу ему пришлось под дождем добираться вот по таким же солончакам до ближайшего села. Дороги не видно, вернее, её вовсе нет; едешь просто так, наугад, руководствуясь каким-то внутренним инстинктом, и машину при этом даже на малой скорости так кидает из стороны в сторону, что кажется, будто едешь по голому льду.

Борисов посмотрел на небо: нет, дождя сегодня, слава Богу, не будет... Был уже третий час дня, солнышко припекало вовсю, но майор с наслаждением ощутил, как его плечи впитывают ультрафиолет. Обгореть он не боялся, хотя в этом году ещё не выбирался ни на пляж, ни на дачу. Солнце он любил, но с жарой у него ассоциировались воспоминания не самые приятные. Эта жара не похожа на ту, что была в Анголе... Эта больше похожа на афганскую.

Борисов так увлекся своими ощущениями, что не сразу услышал шум приближающегося грузовика. Услышав, надел просохшую рубашку, встал на дороге, поднял руку, всем своим видом показывая, что с места не сдвинется. Но машина почти не сбавила скорости. Шофер, по виду кавказец, сердито засигналил. Старенький ЗИЛ едва не сшиб успевшего отскочить в последний момент Борисова и поехал дальше.

«Ах, так?» — успел подумать майор, делая бешеный бросок вперед, чтобы рука, вцепившаяся в пролетавший мимо борт, выдержала рывок. Несколько секунд он стремительно бежал, увлекаемый автомобилем, затем подтянулся на одной руке и оказался в кузове. Там было несколько больших пустых ящиков и огромный скомканный кусок брезента.

«А я-то хотел тебе денег предложить, — мысленно обратился Борисов к шоферу. — Но раз ты такой гордый, поедем бесплатно.» Жаль, разговора с водителем не получится. Но разговор этот Борисову и не очень-то был нужен. Парнишка-то, судя по виду, не из местных. Майор поудобнее устроился на брезенте и закурил.

Минут через пятнадцать Борисов, всмотревшись вдаль, заметил появившиеся на горизонте крыши домов. Юрий Николаевич взглянул на часы: без двадцати три. Значит, к трём будем на месте. Это хорошо: сегодня же можно успеть с кем-нибудь из местных поговорить. В отличие от Виталия, майор маскироваться не собирался. Намеревался проводить, прикрывая Ларькина, официальное дознание.

В это время наперерез грузовику выехал неведомо откуда взявшийся в этой глуши джип-широкий и, яростно засигналив, остановился, преградив дорогу. Грузовик затормозил. По поведению шофера Борисов понял, что ничего хорошего эта неожиданная встреча среди прикаспийских степей не обещает. Он привычным движением нащупал в кармане брюк пистолет и, внутренне собравшись, стал следить за развитием событий.

Из джипа вразвалочку вылезли два человека неславянской наружности, один остался за рулем. Все, как один, были с короткими аккуратными бородками и стриженными почти «под ноль» черепами. Один из них, подойдя к грузовику, резко открыл дверцу кабины.

— Мага, выходи... Не рад ты нам, как я вижу.

Водитель медленно, с явной неохотой вылез из кабины. Тут же его тычком отправили к сидевшему в джипе джигиту, судя по всему, главному.

— Это наша территория, Мага... Базар уже был. Почему я опять вижу тебя здесь, а? — невысокого роста человек, несмотря на жару, одетый с ног до головы во все черное, крепко схватив за грудки шофера, говорил тихо, но четко.

— Ризван, ты знаешь, я тут ни при чём, я думал, вы обо всем договорились...

— Мы договорились, но ты, как я вижу, на договоры плюешь. Ты, сявка паршивая, кого обмануть хочешь? Как шакал, лезешь на чужое.

Человек в черном вдруг из сидячего положения резко ударил собеседника ногой в живот. Тот согнулся, закашлялся и тут же получил ещё один удар сверху по шее и рухнул на колени. Двое джигитов атлетического телосложения, до сих пор молчаливо стоявшие у своего широкого джипа, тут же подскочили к нему и подняли, заломив руки за спину. На лице попавшего в переделку шофера появилось униженно-жалостливое выражение.

— Ризван... Ну, больно же, отпустите. Я не знал, мамой клянусь... Поговори с Мурадом. Я шофер, моё дело отвезти.

Ризван, не дослушав его, с размаху ударил в челюсть. Несчастный Мага хотел было упасть, но крепкие руки джигитов удержали его от падения.

— Стой... Ты куда? Я ещё не все сказал... ещё раз увижу — убью. А пока давай ключи. Кузов твой Джамал поведет, а ты ножками прогуляешься.

— Ризван, ты что.,. Меня Мурад убьет. Хоть машину оставь.

—Ага, значит, Мурад знает. Вот видишь, Джамал, — обратился Ризван к рослому джигиту, — как правда-то выясняется...

Джамал понимающе кивнул.

— Ризван, машину оставь, а?

— Вах! — Ризван удивлённо всплеснул руками, — мальчик о машинке беспокоится... Тебе, козёл вонючий, не о машине, а о шкуре своей сейчас думать надо... Мураду скажешь, если хочет он войну — будет ему война, а чтобы ты хорошо это понял, сейчас ребята тебе попонятнее объяснят.

Джигиты, похоже, поняли, что от них требуется. Один из них сильно заломил руку Маге-бедолаге, так, что тот закричал от боли, а второй отработанным движением с размаху припечатал его голову к своему богатырскому колену. Этого им показалось мало, и они принялись методично пинать повалившегося шофера ногами.

Борисов, наблюдавший за этой сценой из кузова машины и давший себе обещание не вмешиваться, думал о том, куда направится грузовик после окончания беседы. Если в Митяево — хорошо. Это было бы логично: зачем ЗИЛ порожняком туда-сюда гонять? Но если обратно... В принципе, он уже почти приехал. «Может, вылезти и пойти себе потихоньку? Не поймут. Заведут разговор. Не ровен час, прибью кого-нибудь».

Джигиты воспитывали конкурента старательно, но не очень долго. Оставив его на обочине, стали расходиться по машинам. Один сразу направился к грузовику, второй хотел вернуться в джип, но главарь остановил его:

— Кузов проверь.

«Ах, ты въедливый какой», — подумал Борисов, раскладывая на себе брезент так, чтобы он лежал бесформенной кучей.

Один из бандитов, кажется, тот, которого звали Джамал, — они были похожи, как близнецы, и майор так и не мог их различить — не просто заглянул в кузов, а полез проверять содержимое ящиков.

«Да что ж вы тут все какие педантичные, эдак ты и до брезента доберешься... А мужик ты здоровый, и возни с тобой будет много. Если ты меня успеешь заметить». По своему опыту Борисов знал: лучший бой тот, которого ты смог избежать, но если бой неизбежен, то лучше бить первым. Сейчас, похоже, был тот самый случай...

Ризван в это время спокойно сидел в джипе, наблюдая за происходящим. Джамал, явно не ожидавший нападения, стоял к майору боком. Дождавшись, когда он склонится над очередным ящиком, Борисов провел из лежачего положения подсечку. Джамал упал на спину, неловко подвернув под себя ногу. Со стороны казалось, что джигит просто оступился. Но упал он, похоже, так серьезно, что больше уже не встал.

Где-то рядом раздался звук заведенного мотора. Ризван, очевидно, заподозрил неладное и принял меры предосторожности. Второй подручный, до того спокойно стоявший у кабины ЗИЛа, тихонько поставил ногу на подножку и осторожно заглянул в кузов. Майор почувствовал его движение по реакции спружинивших рессор. «Не надо быть таким амбалом», — подумал он и молнией метнулся на джигита сбоку, из-за кабины. Он зажал мускулистую, как у быка, шею бандита и с размаха прижал её вниз, на борт. Хрустнуло горло, бандит захрипел и обмяк.

Взвыл двигатель джипа — Ризван, не желая искушать судьбу, удалялся на огромной скорости. Возможно, поехал за подмогой. Борисов оценил тактико-технические характеристики имеющегося оружия и снаряжения, понял, что стрелять и пытаться догнать бандита бесполезно, и махнул рукой.

В местном управлении ФСБ, куда дисциплинированный Юрий Николаевич явился сдавать грузовик, покалеченного торговца и двух джигитов — живого и мёртвого, он узнал, что стал свидетелем и непосредственным участником банальной криминальной разборки между представителями двух бандитствующих дагестанских группировок — лакской и аварской.

Лакцы, в течение долгого времени контролирующие «икорный бизнес» на территории Дагестана, с недавних пор решили взять под свою опеку и Астраханскую область, прикинув, что хотя астраханская икра считается хуже той, что промышляют на Сулаке или Тереке, но и на ней можно наваривать неплохие барыши. Конкурирующая фирма с такой монопольной политикой не согласилась, и начались разборки.

Бедный Мага, которого не стал спасать Борисов, отделался двумя сломанными ребрами и сотрясением мозга, Он попросту «влетел», а скорее всего его просто подставили. Колоритный рыжебородый аварец Мурад прикинул, что если не удается напрямую контролировать икорный промысел в Астраханской области, то можно делать это и по-хитрому, то есть как бы неофициально. Главное, раньше приехать, а рыбакам-то все равно, кому продавать, — лишь бы деньги платили.

Лакцев особенно щедрыми покупателями назвать было нельзя, они были прижимистыми и расчетливыми. Где лакец прошел — там еврею делать нечего. Эту прописную истину Мурад уяснил ещё в детстве и решил, что поскольку он не еврей, то как раз здесь он и сможет проскочить. Мурад стал платить за икру побольше, чем лакцы, — мелочь, а народу приятно, — и рыбаки начали охотнее продавать товар ему, а не Ризвану. Главное, чтобы всё было тихо, без шума, как говорится, и пыли.

Сам Мурад в таких «икряных рейдах», естественно, не участвовал, поручая дело кому-нибудь из своих орлов. Чаще других ездил Мага. Во-первых, он был не аварцем, а даргинцем, и Мурад, очень щепетильный в вопросах клановой чести, считал, что на такие не очень приятные дела гуманнее и правильнее посылать не своих, кровных, а чужих. Хотя Мага и был для Мурада, по крайней мере на словах, родным братом, в Митяево и близлежащие села ездил только он. Ведь ради общего дела чем не пожертвуешь? Во-вторых, Мага, как и все даргинцы — с точки зрения Мурада, — по натуре был торгашом, расчетливым и немного трусливым; боец из него все равно не получался. Так вот, чтобы талант не пропадал...

На этот раз Маге не повезло. Но... ещё неизвестно, чем могла бы кончиться эта встреча с Ризваном и его орлами. Мог и совсем не вернуться из поездки. Нашли бы недели через две исклеванный птицами труп. Свою часть истории он рассказал, стараясь дышать как можно реже из-за сильной боли в груди. Он радовался уже тому, что хотя бы медицинскую помощь ему вовремя оказали.

— Главное, не волнуйтесь, — сказал Маге гэбистский врач. — Все болезни в этом мире от нервов. Ребра сами срастутся, а чтобы голова не болела и не тошнило — вот рецепт. Можно, конечно, и таблетки попить, но лучше всё-таки внутримышечно. А вообще — жить будете.

— Почему же вы сразу нас не поставили в известность о своем приезде? — недовольно спросил Борисова местный чекист, тоже майор ФСБ. И не дождавшись ответа, сказал: — Всё-то вы, москвичи, секретничаете, всё мудрите. И вляпываетесь на каждом шагу в местное дерьмо. Нельзя вам теперь в Митяево. Этот абрек не посмотрит, чекист или не чекист, он за своего бойца, наверняка родственника, мстить вам будет. Что мне с вами, взвод спецназа посылать?

— Меня охранять не надо, — сдержанно произнес Борисов. — А вот лишняя шумиха в той деревне нам, действительно, ни к чему.

Он решил остаться в Астрахани, чтобы не привлекать ненужного внимания к Виталию. Другого разумного выхода не было.

***

Митяево, 7 июня 1998 года.

Рыба у Ларькина ловилась плохо: не то, чтобы очень большая, а даже рыбка просто приличных размеров не хотела клевать на синтетическую блесну. За два часа Виталий выловил только двух небольших щурят. В конце концов, леска зацепилась за какую-то корягу и никак не распутывалась, как Ларькин ни бился. В воду лезть не очень хотелось, но леску и блесну было жалко, к тому же такой ничтожный улов ударял по рыбачьему самолюбию Виталия, и он со вздохом разделся и нырнул.

Леска оказалась каким-то непонятным образом обмотанной вокруг довольно большой деревяшки. Ларькин совсем измучился, пытаясь размотать леску прямо под водой, и наконец решил вытащить эту деревяшку на берег. Деревяшка оказалась обломком, по всей видимости, какого-то корабля или лодки, с аккуратно написанными на нём полустершимися буквами «РНЫЙ». Необычного в этой штуковине было то, что по краям она была как будто оплавлена, что, по мнению Ларькина, с деревом происходить не могло в принципе. Виталий крутил странную деревяшку в руках, пытаясь распутать леску, и размышлял, как могла оплавиться эта штуковина и что такое «РНЫЙ». Версий, особенно по поводу последнего, у него было великое множество: горный, черный, верный, примерный, камерный, пожарный... Распутав наконец леску, Ларькин отложил деревяшку в сторону, решив, что неплохо было бы прихватить её с собой в качестве, так сказать, натурального экспоната.

Виталий снова забросил спиннинг и стал медитировать, глядя на воду...

Где-то неподалеку раздался шорох. Виталий прислушался: из густых зарослей явно доносился какой-то приглушенный шепот. Нельзя сказать, что Ларькин испугался, однако ему стало как-то не по себе. Остров-то непростой; Виталий, конечно, рассчитывал на встречу с чудесами, но к такому нежданному контакту он не был готов. Он поднялся и медленно, на цыпочках, пошел к тому месту, откуда доносились шорохи.

Какой-то человек вполне земной наружности сидел, прислонившись спиной к дереву и закрыв глаза. Можно было подумать, что он спит — настолько безмятежно-просветленным было выражение его лица. Но губы странного человека что-то быстро шептали, и Виталий сначала подумал, что у того не всё в порядке с головой. Ларькин несколько минут наблюдал за ним, вслушиваясь в тихий шепот, и наконец понял, что человек молится.

Под ногами у Ларькина что-то хрустнуло, человек открыл глаза и испуганно уставился на Виталия:

— Ты кто?

Первым желанием Ларькина было дать на такой каверзный вопрос универсальный ответ — «конь в пальто», но, видя неподдельный ужас в глазах у Пятницы (так Виталий сразу же мысленно окрестил незнакомца), Ларькин смягчился и как можно более спокойно ответил:

— Хомо сапиенс. Человек, то есть разумный. Зовут Виталием.

— А че ты тут делаешь? — спросил Пятница.

— Рыбу ловлю.

Пятница, похоже, успокоился; глаза его как-то сразу потускнели, на лице появилось безразличное выражение. Он поднялся и, повернувшись к Ларькину спиной, быстро пошел к берегу.

— Ты куда? — Виталий даже несколько опешил от такого поспешного бегства. Только, понимаешь, Пятницу себе нашел, а он уйти хочет.

Пятница, не оборачиваясь, что-то пробормотал, но скорости не снизил. Ларькин, недоуменно пожав плечами, последовал за ним. Пятница дошел до берега и направился к своей лодке.

— Может, порыбачим вместе? — Виталий старался выглядеть как можно более дружелюбным.

Пятница снова смущенно пробормотал что-то непонятное и оттолкнул лодку от берега...

Вот так парень-паренек... и не низок, не высок. Что не высок — это точно: метр шестьдесят — красный ему размер. Интересно, что его так напугало? Может, он принял Ларькина за бандита какого-нибудь? Эх, говорил Борисов: одевайся поинтеллигентнее. Ларькин посмотрел на свое отражение в воде: двухметровый почти молодец с не узкими, мягко говоря, плечами. Интеллигентность только в глазах. Но ведь это ещё разглядеть нужно... Ларькин ещё раз с грустью во взоре посмотрел на удаляющуюся лодку Пятницы, вздохнул и отправился дальше в одиночестве удить рыбу.

***

Андрюха появился, как и обещал, в семь часов. Ларькин к этому времени уже поджидал его, сложив все свое имущество, среди которого было и ведерко с рыбой, в одну кучку.

— Ну, что? Как улов? — В голосе Андрюхи слышалась плохо скрываемая издевка, и потаенные его мысли запросто угадывались за нарочито равнодушным выражением лица. Мол, всё с тобой, мужик, понятно. Рыбу ты здесь ловил. Конечно. А в сумочке вот этой увесистой куртка твоя лежит. Так и будем думать.

Ларькин продемонстрировал Андрюхе ведерко с рыбой.

— На уху хватит. А то третий день на Волге, а ухи ещё не пробовал.

Виталий перенес свое имущество в лодку, и они отчалили.

— Слушай, а ко мне сегодня гости приходили. — Ларькин проговорил это, вглядываясь в Андрюхино лицо и стараясь уловить его реакцию на сказанное.

— Да ну? — довольно равнодушно отреагировал Андрюха. — И кто же это был?

— Не знаю. Маленький такой, щупленький. Смотрю — под деревом сидит... Со мной говорить отказался.

— Маленький, говоришь... Так это, наверное, Ванька Кузмин был.

— Погоди, тот самый Кузмин, который прошлым летом пропадал?

— А, тебе уже и про это рассказали. Ну да, тот самый. Обычно, говорят, преступников на место преступления тянет, а его вот, вишь, наоборот — к острову этому проклятому тянет, на место происшествия то есть.

— А почему он говорить со мной не стал? Убежал как от прокаженного.

— Да он с тех пор, как посидел на острове, вообще странный стал. С людьми не разговаривает, все молчит... К хлыстам ходит, на остров этот, видишь, приезжает — все ангелов, наверное, ждет.

— А ты не ждешь?

Андрюха сразу помрачнел.

— Я ж говорил тебе: не знаю я ничего. Может, и ангелы были, а может, и черти... Только мне с ними встречаться больше не хочется. — И Андрюха отвернулся, тем самым показывая, что разговор окончен.

***

Астрахань, 7 июня 1998 года.

Борисова поселили на квартире старушки — бывшей служащей ГБ из технического персонала. Старушка была надежная, молчаливая, ей приплачивали из казенных средств, а квартиру часто использовали для конспиративных встреч или когда надо было поселить на несколько дней командировочного. У майора теперь было много времени подумать о случившемся.

Это надо же было вляпаться в такую скверную историю! Мало того, что, как мальчишка, влез в совершенно чужие дела, так ещё и третьего чурку упустил. Позор... Как это получилось? Борисов столько раз объяснял другим, что в бою нужно быть предельно собранным и не только видеть, слышать и чувствовать все, что происходит вокруг, но и успевать рассчитывать ситуацию наперед. И вот — сам так прокололся...

Половина операции, можно сказать, провалена. По крайней мере, ему, Борисову, в Митяеве появляться точно нельзя. Вычислили его эти дагестанцы, а если и не вычислили, так вычислят и всё равно в покое не оставят. А ввязаться в драку по-настоящему — значит засветить ещё и Ларькина.

Лучше уж так — пусть Ларькин там один разгребается, а Юрий Николаевич пока с Кузнецовыми ещё пообщается. Нечего без дела сидеть. Уфолог обещал ещё каких-то материалов подкинуть — вот и почитаем на досуге.

Кузнецов, по счастью, оказался дома.

***

Митяево, 7 июня 1998 года.

Григорьевна обрадовалась привезенной Виталием рыбе так, как будто это был невиданный деликатес. Она тут же сварила из неё уху, и вечер они с Ларькиным провели за столом, наслаждаясь кулинарным творчеством Григорьевны и разговаривая о трудностях сельской жизни и отличии современных нравов от тех, которые были раньше, в старые добрые времена.

Ларькин как бы между прочим расспросил Григорьевну о местной хлыстовской общине: что за люди, чем занимаются, общаются ли с чужаками. Со слов Григорьевны выходило, что это просто религиозные монстры какие-то, только и ищущие духовно заблудших, чтобы переманить их в свою распутную общину...

А вообще-то они также, как и все, кормятся рыбной ловлей, живут тихо, общаются в основном со своими же, никакого особенного вреда митяевцы от них не видели. Но всё равно они богоотступники и на своих сборищах нехорошим занимаются — уж в этом-то Григорьевна была убеждена твердо.

На следующий день Виталий, позволивший себе на этот раз понежиться на мягких перинах до девяти часов, отправился бродить по селу в надежде встретить где-нибудь Ивана. Идти к нему домой он пока не собирался: если Иван на острове отказался с ним говорить, значит, вообще к общению не очень-то расположен, а если Ларькин ещё домой к нему заявится, то Иван совсем замкнется. А от Ивана можно узнать очень много интересного — это Виталий чувствовал, как говорится, спинным мозгом. К тому же Иван — это единственная реальная тропиночка к хлыстам.

Часа полтора Ларькин гулял по селу, делая вид, что дышит свежим воздухом. В принципе, кроме желания встретить Ивана, у него была ещё одна цель — повидать Борисова. По всем расчетам он должен был бы уже приехать. Конечно, бросаться дорогому Юрию Николаевичу на шею Виталий не собирался — по совместно разработанной легенде они вообще не были знакомы, — но убедиться в том, что Борисов уже в Митяеве, Ларькин хотел.

Виталий не встретил ни Ивана, ни Борисова. Не везёт. Он посмотрел на часы — половина первого. Сейчас можно сходить искупаться, а потом ещё с часик по селу погулять. Кстати, и Ивана можно будет там встретить, ведь если он вчера ездил на этот остров, то может и сегодня туда поехать. Как это сказал Андрюха? Преступника тянет на место преступления, а этого, значит, на место происшествия тянет. Нормальный человек, тем более местный житель, который все эти природные красоты видел-перевидел, не станет просто так по островам разъезжать. У него дела поважнее найдутся, чем под деревом посреди Волги отдыхать. Значит, видел он там что-то такое, что снова увидеть хочет. А может, и видит... У Виталия по спине пробежал холодок. А может, Иван так быстро и убежал потому, что не хотел, чтобы он, Виталий, что-то увидел. Вот здесь и нужно копать.

Рассуждая таким образом, Виталий добрел до берега. Нет, Ивана здесь не было. Ну, что ж, можно и подождать: погода хорошая, водичка нехолодная. Виталий присел на бережок и стал рассматривать речные камушки. Гладкие, со всех сторон обточенные водой, они приятно холодили ладони. Виталий набрал целую пригоршню этих камушков и стал выкладывать из них на песке всякие фигурки. Иван — раз; Андрюха с братом — два, три; ещё двое из Рыбачьего. Всего пять. Но это только те, о которых мы знаем. На песке образовался кружок из пяти камушков. Один не вернулся — вот этот камушек присыплем песочком. Наблюдали они всё одно и то же, по крайней мере, в одном месте и при схожих обстоятельствах — в середине круга появилась небольшая горка из камушков. Отношение к произошедшему разное: Андрюха боится на этот остров ступить, а Ивана на него тянет. Почему? Одному понравилось, а другому нет. Правда, трудно себе представить, как может понравиться многодневное сидение на острове, да ещё на голодный желудок. Здесь всё дело в каких-то внутренних переживаниях, в личностном отношении. Андрюха испугался, ему все эти заморочки не к чему. А Иван, по всей видимости, поисками себя занят: к хлыстам перешел, какую-то истину особенную ищет. Сплошное толстовство... А между прочим, горка эта из камушков в зависимости от угла зрения по-разному выглядит. Вот так похоже на грот, а вот так — на чудище какое-то. Может, это и есть разгадка... Просто все мы видим то, что хотим видеть.

Ларькин так увлекся своими умопостроениями, что не заметил приближающейся лодки. В лодке сидел Иван. Ну, вот вам и пожалуйста: на ловца, как говорится, и зверь бежит. Иван затащил лодку на берег и, не замечая Виталия, стал вынимать из неё какие-то вещи. Рыбы в лодке не было. Значит, опять на острове был — медитировал. Ну, чем он там занимался, мы потом на экране увидим и по кадрам разберем.

Итак, как там сказал майор: раздолбай-интеллигент? Проще надо быть — и люди к тебе потянутся. Виталий подошел к занятому своими делами Ивану и, кашлянув, поздоровался. Иван удивленно обернулся.

— Здравствуйте... Только я вас не знаю.

— А на острове вчера, помнишь, как ты от меня удирал? — Ларькин говорил Ивану «ты». Где-то подсознательно он чувствовал, что это, наверное, неправильно, но называть на «вы» этого ребенка у Виталия просто язык не поворачивался. К тому же на «ты» как-то понятнее, ближе.

— А, это были вы. — Иван засмущался и стал методично теребить кончик носа. Так, похоже, этот мальчик — заядлый онанист. — Только я не удирал, просто мне домой было пора.

Ларькин понимающе кивнул головой.

— Конечно, конечно... А теперь можно с тобой поговорить?

— Можно... Только о чем?

Виталий для начала представился.

—Видишь ли, я работаю в астраханском университете, меня интересует местный фольклор — сказки, предания, обычаи, — начал Ларькин. — Я разговаривал уже с вашими, бабушками, но мне интересно и молодых послушать.

— А что же я должен рассказать? — виновато спросил Иван. — Я ни сказок, ни преданий не знаю.

Они сели рядышком на теплый ещё прибрежный песок. Иван молчал, задумчиво глядя куда-то вдаль. Виталий вглядывался в его лицо, пытаясь понять, что это за человек. Глаза совершенно детские — широко открытые и какие-то беспомощно-удивленные. Губы мягкие, слабые, в любой момент готовые улыбнуться. На лице — полное отсутствие какой-либо взрослой растительности — так, какой-то детский пушок. Одним словом — взрослый ребенок.

— Но ты ведь ходишь в хлыстовскую общину. Расскажи об этом.

Иван покачал головой.

— Зачем это вам?

Ларькин замолчал. Он почувствовал, что Ивану нельзя врать. Ложь он сразу поймет, почувствует, и тогда уже точно ничего не скажет. А зачем, на самом деле, Ларькину нужно знать об этих хлыстах? Ну, задание у него такое — это понятно. А ещё зачем? Виталий закурил и стал говорить, пытаясь быть предельно искренним, в рамках разумного, конечно.

— Тебе может показаться, что это простое любопытство. Но всё не так... Мы все ищем себя — и ты, и я, наверное, тоже. Не буду обманывать тебя — я не слишком религиозный человек. Конечно, я верю в то, что этот мир существует не сам по себе. Кто-то его создал, кто- то управляет им, но какое место я занимаю в этом мире — я не знаю. Я думал об этом, как и все, наверное, когда мне было шестнадцать лет. Потом понял, что не складывается у меня что-то. Один я, сам по себе, и Бога не чувствую.

— Бога не нужно чувствовать, в него нужно верить, — тихо сказал Иван.

— Наверное, ты прав. Но у меня не получилось...

— К Богу нужно идти... Я сам это недавно понял. Раньше я ведь так же, как и ты, безбожником был. А потом вдруг ясно так стало... Правильно, понятно и очень светло. Это благодатью называется... Я уже не помню, каким я был раньше. Забыл, представляешь? Настолько эта новая жизнь вошла в меня...

Ларькин поймал рассеянный взгляд Ивана и заглянул ему в глаза.

— Помоги мне, пожалуйста. Я тоже хочу понять. Не очень, правда, уверен, что у меня получится...

Иван помолчал, задумавшись; потом тихо сказал:

— Тебе этого не нужно... Не готов ты, понимаешь? Это выстрадать нужно.

— А ты выстрадал?

— Не знаю. Это одному Богу известно... Но я чувствую, что ты где-то далеко, тебе ещё дойти нужно.

— Ты ведь сам сказал, что одному Богу известно, кто достоин, а кто нет... Так что ж ты за него решаешь?

— Я не решаю. Я только говорю то, что чувствую. Не можешь ты туда пойти, и я тебя не поведу...

Виталий вздохнул. Ну, вот и поговорили. Зря он со своей откровенностью полез, спрашивать сразу начал... А как нужно было? Этого Виталий не знал. Но ведь Ольга говорила: «Главное, чтобы тебе поверили», вот он и постарался...

К хлыстам теперь уже, наверное, не подобраться. Если уж Иван с ним говорить не стал, то другие, настоящие, воспитанные в этой вере, и вовсе говорить не станут. Можно сказать, операция провалена. Виталий в Митяеве четвертый день, и что он выяснил? Подтвердил информацию об исчезновениях людей? Так в этом и так никто не сомневался. Провел измерения? Так это ещё Кузнецов сделал, и Виталий в лучшем случае только подтвердит его данные. На острове был, ничего не нашел, ничего не видел...

Иван, заметив разочарование Виталия, ласково положил ему руку на плечо.

— Не обижайся на меня, ладно? Ты, наверное, хороший человек, ты мне не врал и не ругал нашу веру... Но не могу я... А если Богу угодно будет, чтобы ты к Нему пришел, то Он тебя сам приведет, без меня.

— Я не обижаюсь. Может быть, так и должно было быть.

— Вы сейчас куда идете? —  немного помолчав спросил Иван, Он снова перешел на «вы», как бы устанавливая определенную дистанцию между собой и Виталием.

— Домой... То есть к Анне Григорьевне, я живу у неё.

— Если хотите, пойдемте вместе.

Они шли и молчали. Ларькин смотрел на этого хрупкого мальчика, который едва доставал ему до плеча, и почему-то чувствовал себя младше, меньше, чем он. Ему казалось, что Иван знает и понимает что-то такое, чего Виталий никогда понять не сможет, что-то зыбкое и едва уловимое, но очень важное. Когда они дошли до села, Виталий спросил:

— Ты не можешь одолжить мне завтра лодку на несколько часов?

— Зачем вам?

— Если ты не хочешь мне ничего рассказывать, может быть, я сам постараюсь что-то понять. Я хочу поехать на тот остров, после которого ты... изменился. Ведь все это произошло прошлым летом?

Иван кивнул головой.

— Что ты там видел?

Иван помолчал, пристально глядя на Виталия и в задумчивости покусывая губы, потом ответил:

— Я не буду тебе ничего рассказывать. Если захочешь — ты сам все увидишь, только завтра ничего у тебя не получится... А лодку, если хочешь, бери.

***

Митяево, 8 июня 1998 года.

Было около двенадцати часов ночи. Григорьевна уже спала, а Виталий сидел на крылечке и дымил сигаретой, любуясь низким звездным небом. В Москве такое небо увидеть невозможно: громоздящиеся высотки, искусственное освещение — всё это делает небо каким-то бледным и маленьким, разодранным на отдельные, проглядывающие между крыш клочки. А здесь — вот оно, огромное, тяжелое, нависающее. Наверное, именно о таком небе написано: «Открылась бездна, звезд полна, звездам числа нет, бездне — дна...»

Виталий уже забыл, когда он последний раз смотрел на небо: суета, беготня, не до неба в городе. А сейчас, глядя на звезды, он чувствовал, как эта высь затягивает его, впитывает в себя, и он летит, летит куда-то в бесконечность...

Где-то рядом раздался легкий шорох. Виталий опустил голову: перед ним стоял Иван. Виталий даже вздрогнул от неожиданности — так тихо Иван подошел к нему. Иван стоял и молчал, как бы изучая Ларькина, пытаясь проникнуть в самые сокровенные его мысли. Виталий затушил сигарету, начинавшую уже обжигать пальцы, и вопросительно посмотрел на него.

— Случилось что-нибудь?

Иван не отвечал, продолжая изучать Виталия своими широко открытыми, удивленными глазами.

— Эй, что с тобой? — не выдержал такого пристального взгляда Ларькин.

— Ничего, — помедлив, ответил Иван. — Я думал и говорил с Данилой... Если ты действительно хочешь прийти к Богу, мы поможем тебе. Мы должны помогать.

— Кто — мы? Ты и Данила?

— Нет, община, корабль. С Данилой я говорил, потому что он кормщик. Без его благословения нельзя. У меня не может быть своей воли, и решения я тоже не могу принимать...

— А Данила? Он может?

— Он тоже не может, но Бог говорит с нами через него... Ты мне сказал, что я не могу решать за Бога. Я думал над твоими словами и понял, что ты прав. Потом пошел к Даниле и рассказал ему о тебе... И он сказал, что Отцу нашему угодно, чтобы ты пришел...

— Куда пришел? На остров? — В голове у Виталия был полный кавардак. Несмотря на хорошую интуицию, такого развития событий он никак не ожидал. Он уже мысленно оплакивал проваленную операцию, ругая себя за то, что неправильно говорил с Иваном — слишком уж прямолинейно, — и вот теперь Иван сам приходит к нему и куда-то зовет.

— Нет, не на остров... Вернее, не только на остров... Данила разрешил прийти тебе на радение. Только есть одно условие.

— Мне кажется, я догадываюсь, какое это условие, — вздохнул Ларькин. — Ты, вернее, вы хотите, чтобы я никому не говорил о том, что увижу... Но этого пообещать я не могу...

— Я знаю, — неожиданно сказал Иван, — и это хорошо, что ты не обманываешь меня и не обещаешь молчать... Если тебе захочется, ты можешь рассказать о том, что с тобой происходило. Но только рассказать... Ты говорил, что пишешь книгу, — так вот, об этом писать не нужно. И вообще, ты должен обещать, что после тебя никто не приедет сюда с какими-нибудь аппаратами, никто не будет лезть в нашу жизнь, фотографировать, расспрашивать. Остров этот — место особенное, святое. Чужие о нем знать не должны...

— Это я тебе обещаю. Жить вам никто не помешает, по крайней мере, от меня это исходить не будет.

— Хорошо. Я тебе верю, но ты должен будешь поклясться.

— Клянусь...

— Нет, не сейчас... — Иван улыбнулся. — Завтра весь корабль соберется на большое радение, День Святаго Духа славить будем. Вот там, перед всем кораблем ты и должен будешь поклясться... Сначала помолимся в сионской горнице, а потом к Великому Алтарю пойдем.

— А где этот Алтарь? — Виталий, несведущий в вопросах религии, к своему стыду, половины не понимал из того, что говорил ему Иван. Единственное, что он хорошо понял — завтра ему предстоит познакомиться с общиной.

— Алтарем мы называем остров — тот самый, на котором ты меня тогда встретил, а сионская горница — это место, где корабль в обычные дни собирается на молитву... Ты спрашивай меня, если тебе что-то непонятно, не стесняйся. Когда человек к Богу хочет идти, враг очень сердится и старается сделать все, чтобы помешать этому человеку. И сомнения будут, и неверие... И странным, нехорошим тебе что-то может показаться. Но ты обо всем спрашивай меня, я специально рядом с тобой буду, ни на шаг не отойду. — И Иван замолчал, ожидая, очевидно, вопросов.

Виталий задумался. О таком развитии событий он даже и думать не мог. Самое большее, на что он рассчитывал, — так это поговорить с этими хлыстами, а тут ему разрешают быть на радении, да ещё где — на том самом острове... Странно, что Борисов до сих пор не появился. Хотя при чем тут Борисов — на остров с хлыстами Ларькин все равно поедет один... Но в известность его поставить всё-таки не мешало бы. Всякое может произойти, а сидеть на этом куске суши в течение нескольких суток Виталию не хотелось. Но Борисов не откликался, Виталий уже несколько раз пытался выйти с ним на связь, но ничего не выходило. Скорее всего, Борисов ещё в Астрахани, и маленькая карманная рация, рассчитанная на пятьдесят — ну, максимум семьдесят километров, такое расстояние просто не может осилить. Не продумали они этот вопрос... С другой стороны, кто же знал, что Борисов так задержится. Делать нечего — завтра нужно попробовать ещё раз связаться, а если не получится — ехать наудачу. Такой шанс упускать нельзя.

— Ты о чем-то задумался... Может, ты передумал? — прервал ход ларькинских мыслей Иван. — Ты можешь отказаться, если боишься... если не хочешь ехать.

— Нет, что ты. Я не передумал, это я так, о своем задумался... Всё так неожиданно.

— Тогда слушай внимательно. — Голос Ивана стал сразу непривычно твердым. — Завтра ты не должен ни есть, ни пить. Помойся и надень всё чистое. Вообще-то рубаха должна быть длинная, белая... Но надевай что есть, только не черное.

Ларькин кивнул.

— Что ещё?

— Днём никуда не ходи и постарайся ни с кем не разговаривать... Вообще, освободи свою душу от суеты, помолись как можешь. Вечером, часов в семь, я за тобой зайду. Только я в дом заходить не буду, ты меня здесь, около калитки жди... Григорьевне ничего не говори — замучит расспросами, а тебе, особенно завтра, это не нужно.

— Скажи, а как это все происходить будет? Ну, что мы станем делать?

— Ты сам завтра все увидишь... Как я тебе расскажу? Это пережить нужно... Да, и вот ещё что — не кури, пожалуйста. Это вообще нехорошо — ты ангелов своим дымом отгоняешь, а завтра и тем более курить нельзя.

—- Да я не курю всерьез, так, балуюсь.

Ночью Виталий почти не спал. Он всё думал о том, что завтра может случиться. Ходики отбили час, потом два... Ведь завтра с Виталием произойдет то, чего раньше никогда не происходило. Иван не сомневается в том, что случившееся с ним не было сном и галлюцинацией. Хотя религиозное сознание тем и отличается от нерелигиозного, что готово всё принять на веру...

А ведь Ольга говорила «тебя пустят». Так ведь действительно пускают, только непонятно пока, куда. То ли пустят, то ли опустят, как сказал бы на моем месте Большаков. А если все это бред, игра больного воображения (ведь Иван-то при всей его внешней нормальности очень фанатичный юноша)…

Виталий представил, как он будет писать в отчете: «Агент Ларькин, находясь на задании в районе острова, обозначенного на карте О-6, присутствовал на радении хлыстов. В результате долгого кружения на одном месте ему привиделись ангелы, которые взяли его под белы ручки и повели куда-то вдаль...» Интересно, а свальный грех, о котором так много рассказывали нехлыстовствующие митяевцы, будет? Надо было с собой Ольгу прихватить. Ну, об этом он в отчете писать, конечно, не будет.

Под утро Виталий задремал. Ему снилось, что он идет на лыжах по огромной снежной пустыне. Во сне он точно знает, что идет к дому, и даже знает, в какой стороне этот дом находится. Но, он идет и идет, а эта снежная равнина никак не кончается. Он выбивается из сил, ему кажется, что он идет уже целую вечность и все никак не может дойти. И в отчаянии Виталий кричит: «Господи! Да когда же кончится это снежное безумие?» И какой-то голос сверху шепчет ему в самый затылок: «А его и нет, просто ты видишь то, что хочешь видеть». И тут же, как в кино, камера резко поднимается вверх, и Виталий видит себя как бы со стороны. Он один, а земля огромная и вся белая, и нет на ней ничего, кроме снега. А он всё идет и идет вперед, ширкая по снегу лыжами...

Виталий открыл глаза: кулаки крепко сжаты, как будто на самом деле держат лыжные палки, в ушах до сих пор этот мерзкий звук лыж — ширк-ширк. Ларькин с трудом разжал затекшие от напряжения ладони и почесал лоб. Ничего себе кино — с эффектом присутствия. Интересно только, к чему такие сны показывают...

Григорьевна громыхала на кухне, готовя завтрак. Потом входная дверь хлопнула — не иначе пошла на огород капусту полоть. Любимое занятие... Вставать Виталию не хотелось, сказано же было — никуда не ходить, вот он и не пойдет. Виталий приподнялся на постели и выглянул в окно — и ахнул. За окном было продолжение сна, только вместо снега мир был укутан, туманом. Сквозь плотную молочно-белую пелену едва виднелись контуры соседних домов, деревья выступали из тумана в какой-то нереальной неподвижности своих восковых линий. Небо сливалось с землей, перетекало в неё, так что невозможно было понять, где оно кончается.

Пользуясь тем, что любопытной Григорьевны нет дома, Виталий достал из кармана брюк рацию и попытался ещё раз связаться с Борисовым. Тот не отзывался. Что-то случилось, что-то не так. Если бы рация сломалась, но Борисов был где-то рядом, он бы обязательно дал о себе знать. Хотя кто его знает... Нет, он бы обязательно появился. Эксперименты над подчиненными — это не в его духе.

Виталий встал, оделся и пошел на кухню. Ну, вот так всегда — когда есть нельзя, обязательно найдутся соблазны. Предупреждал Иван — будут обольщения. Вот они в чистом виде — полная жаровня картошки в сметане и миска соленой капусты. А запах! Собственно говоря, почему все это нельзя употребить в дело? Это Иван считает, что нельзя, но он-то, Ларькин, понимает, что на возможный контакт с пришельцами, или кто они там, эта картошка повлиять никакие может.

Виталий уже собрался расправиться со всеми этими деревенскими деликатесами, но в последний момент остановился. Стоп. Он влез в какую-то игру, чужую игру, правил которой он до конца не понимает, но ведь, как известно, незнание правил не освобождает от необходимости их соблюдать. Что. он, Ларькин, надеется увидеть на этом хлыстовском сборище? Инопланетян, которые общаются с землянами исключительно по принципу их религиозной принадлежности? Огромную черную дыру, которую эти хлысты прячут где-то на острове, прикрывая ветками?

Виталий был на этом острове и ничего сверхъестественного, не считая, конечно, показаний приборов, он там не обнаружил. А повышенный радиационный фон может объясняться и чем-то другим, кроме присутствия чужеродного объекта. Итак, подведем итоги. Виталий Ларькин со своими правильным, аналитично устроенным мозгом ничего на острове не нашел, а хлысты там регулярно что-то видят. А кроме хлыстов все эти чудеса наблюдают не совсем трезвые граждане. Значит, правильные мозги на этом острове ни к чему — не воспринимают они аномалию. Чтобы что-то увидеть, нужно отключить свою нормальность. Поэтому, если Виталий хочет узнать то, что знают эти сектанты, ему нужно стать таким же, как они. Не навсегда, конечно, а хотя бы на эту ночь. А если-все это окажется глюками или религиозными видениями — ну, что ж, значит, будет что вспомнить. Значит, правила игры принимаем, даже если они кажутся нам непонятными и нелепыми. Играть — так играть.

К обеду туман рассеялся, и снова выглянуло солнышко. Мир обрел свои привычные формы, и романтическая зыбкость очертаний бесследно исчезла. Виталий сидел у окна, терзаемый танталовыми муками, и делал вид, что наслаждается сельским пейзажем. Но вся эта деревенская идиллия Виталию уже давно наскучила, делать было нечего. Почему-то страшно захотелось курить, и Ларькин, поминутно глядя на часы, ждал только одного — вечера.

В половине седьмого капитан, как и было условлено, сидел на крылечке и прислушивался к шагам. Дверь тихонько скрипнула, Виталий поднялся и вышел за калитку. Иван молча взял его за руку и повел, как маленького, за собой.

— Ну, что ты? Как? Готов? — взволнованно спросил Иван, крепко сжимая руку Виталия. Похоже, переживал он больше, чем сам Ларькин.

— Я всё сделал, как ты говорил. Только молиться у меня, честно говоря, не очень получилось — не обучен.

— Это ничего, Отец наш в мыслях читает. Главное, чтобы мысли у тебя светлые были.

Сионская горница, к которой привел Виталия Иван; оказалась обычным деревянным домом, разве что был он немного побольше, чем другие. Перед дверью Иван прошептал:

—Теперь перекрестись, скажи «с Богом», и пойдем.

Виталий размашисто перекрестился, поклонился до самой земли и вошел в дом.

Сионская горница была уже полна народу. Десятки голов одновременно обернулись к двери, десятки глаз — мужских, женских и детских — внимательно и строго смотрели на Виталия, как бы пытаясь понять, с чем пришел к ним этот человек, с добром или злом. Видно, не часто здесь принимают гостей, подумал Виталий.

Изнутри сионская горница была украшена росписями, изображающими ангелов и архангелов, летающих в облаках и проливающих на землю благодать в виде золотых струй и языков пламени. На стенах развешены иконы, но не обычные, какие можно увидеть в церкви. Одна из них особенно поразила Виталия. Изображен на ней был Христос, держащий в руках овцу, а вокруг него с радостными лицами скакали и плясали ангелы: кто на дудке играл, кто на гуслях, кто просто махал руками, исполняя какой-то танец.

— Что это такое? — шепотом спросил Виталий, указывая глазами на икону.

— Эта икона называется «Ликовствование», — зашептал ему на ухо Иван. — Сверху там написано: «Обретох овцу мою погибшую». Видишь, Христос принял в свои руки заблудшую овцу, то есть грешника. Если человек с верой идет к Богу, то Господь всегда его примет. А ангелы этому радуются, такое же ликование и здесь будет... Да ты сам после увидишь.

В сионской горнице было жарко и нестерпимо душно. Все окна были наглухо закрыты, да ещё снаружи прикрыты ставнями, отчего внутри было темно, и дом освещался только горящими у икон лампадками и свечами. Сладкий запах ладана перемешивался со свечной гарью и терпким запахом потных человеческих тел, и у Виталия, не евшего и не пившего с самого утра, от такого коктейля запахов стала немного кружиться голова. Понятно, почему на радениях в этой сионской горнице с ними всякие видения случаются. Здесь и просто так, без всяких молитв, отключиться можно. Господи, как же они этим дышат-то? Хоть бы окна приоткрыли.

Народ тем временем от пристального изучения Ларькина отвлекся. В толпе раздался тонкий женский голос:

— Дай к нам, Господи, дай к нам Исуса Христа...

Остальные тут же подхватили:

— Дай к нам Сына Божьего и помилуй, сударь, нас!

Пресвятая Богородица, упроси за нас Сына Твоего,

Сына Твоего, Христа Бога нашего,

Да Тобою спасем души наши многогрешные...

Откуда-то из дальней комнаты появился Данила, одетый в длинный белый балахон, подпоясанный расшитым кушаком.

— Приидите, поклонимся цареви нашему Богу, Приидите, поклонимся и припадем Христу, цареви нашему Богу, Приидите, поклонимся и припадем самому Христу, цареви и Богу нашему! — зычным голосом запел Данила.

Все стали креститься и кланяться. Больше всего Виталия поразило то, что крестились они двумя руками. Он попробовал сделать то же самое, но у него не получалось — выходили какие-то беспорядочные движения.

— Смотри на меня, — тихонько толкнул его в бок Иван. — Делай так же, не торопись. На лоб, на плечо, потом на другое плечо и на живот... Ну, вот.

— А почему вы двумя руками креститесь? — полюбопытствовал Виталий.

— Подожди, сейчас говорить нельзя. Я тебе потом расскажу, в лодке.

Данила между тем дочитал какой-то длинный псалом и замолчал. Вокруг стало совсем тихо, толпа расступилась, оставляя Ларькина как бы один на один с кормщиком. Десятки глаз устремили свой взгляд на Виталия.

— Зачем ты к нам пришел? — строго спросил Виталия Данила.

Виталий в недоумении, как бы ища спасения, посмотрел на Ивана.

— Правду говори, только правду, — шепнул ему тот.

— Я знать хочу то, что вы знаете, — проглотив ком, подступивший к горлу, тихо произнес Виталий. — Себя хочу найти, Бога узнать...

— Путь к Богу труден, — более ласковым голосом продолжал Данила, — много испытаний будет. Готов ли ты к ним?

— Готов, — искренне ответил Виталий.

— Ну, что ж, — Данила вопрошающе посмотрел на общину, — приводить мы тебя пока не будем, но на радении ты остаться можешь. Только поклянись вот сейчас, перед всем кораблем, что увиденное и услышанное тобой не употребишь ты нам во зло, не станешь богохульствовать и тешить врага рода человеческого своими насмешливыми речами.

— Клянусь.

— Подойди сюда. — Данила подвел Виталия к небольшому столику, — Крестись, как и мы, двумя руками, и целуй Евангелие и Крест.

Виталий сделал всё так, как сказал ему Данила, и отошел на свое место, поближе к Ивану.

— Смотри же, — тихо сказал ему Иван, — ты поклялся. Тебя не привели пока, потому что не время ещё, но все равно ты уже один из нас. Помни о своей клятве. Нарушить клятву — великий грех.

Виталий понимающе кивнул.

— Не волнуйся, я всё понял.

Про Виталия тут же все как будто позабыли, толпа снова сомкнулась, и люди божии запели:

— Царство, ты царство, духовное царство,

Во тебе, во царстве, благодать великая,

Праведные люди в тебе пребывают,

Живут они себе, ни в чем не унывают...

Строено ты, царство, ради изгнанных,

Что на свете были мучимы и гнаны,

Что верою жили, правдою служили,

От чистого сердца Бога возлюбили...

Потом все подходили к Даниле и, крестясь на него двумя руками, кланялись до земли, а отойдя от него, крестились уже друг на друга.

Виталий вместе со всеми проделывал эту бессмысленную, как ему казалось, процедуру. Весь этот цирк начинал его раздражать. Усилием воли он заставил себя успокоиться и дальше делал все, что от него требовали.

Данила ещё долго читал что-то по толстой книге в обтрепанном переплете, потом все вместе нараспев они читали какие-то странные молитвы и пели песни, которые Виталию напоминали скорее частушки, чем христианские стихи. Наконец Данила объявил, что пора идти к Великому Алтарю. Виталий вместе с Иваном вышел на улицу, трижды перекрестился на сионскую горницу и вслед за всеми пошел к берегу. Там божьи люди сели в лодки и вереницей поплыли к знакомому уже Виталию острову.

Ларькин оказался в лодке вместе с Иваном и ещё каким-то человеком, который сразу сел назад к мотору и управлял лодкой. Едва они отплыли от берега, как Иван начал взволнованно и горячо говорить.

— Вот ты спрашивал меня, почему мы крестимся двумя руками. А почему язычники крестятся одной правой?

Вопрос поставил Виталия в тупик.

— Язычники, насколько я знаю, вообще не крестятся. А христиане... По-моему, правая рука главной считается. Вот сплевывают всегда через левое плечо, наверное, потому, что там дьявол...

— Никогда не говори так, — перебил его Иван. — Не называй его имени, а то он не отстанет от тебя. Враг — вот одно ему имя... А те, кто крестится одной рукой, думают, что в человеке есть одна сторона чистая, божеская, а другая будто грязная. Но ведь человек создан по образу и подобию Божьему, а разве может быть в божеском что-то нечистое?

Виталий, как и полагается заблудшему барану, пожал плечами.

— Нет, и не может быть, — продолжал Иван. — По этому мы и крестимся двумя руками. А потом — Ангелы Господни когда летают, они ведь двумя крыльями машут, а не одним. Вот также и мы, как ангелы, — крестимся, словно летаем.

— А почему друг на друга креститесь? Ведь даже мне человек пятнадцать поклонилось.

— В Библии заповедь такая есть — «Не сотвори себе кумира». А люди по слабости своей таких кумиров создают, вешают их в храмах и молятся им, как живому Богу. Да только Бога-то в них нет. Вот и получается, что поклоняются они кумирам, болванам бессловесным. А мы поклоняемся Богу истинному, который в каждом человеке живет, потому что все мы — его подобие... Тебе ещё много странным показаться может. Сейчас корабельное радение начнется, святым кругом ходить станем, может, дух Божий на кого накатит, выпевать начнут, в трубу живогласную затрубят, — такты не пугайся. Враг поначалу искушать тебя будет и на ухо нашепчет, что глупость все это и ересь великая, но ты его не слушай. На Бога надейся, и он выведет... И не бойся ничего.

— А чего же мне бояться? — недоуменно спросил Виталий. — Я ведь сам с вами поехал, никто не заставлял. Или нехорошее что-нибудь может со мной случиться?

— Нехорошего не должно быть... Просто, если почувствуешь, что странное с тобой творится, — не пугайся. Так дух Божий входит.

Виталий понял. Иван, наверное, говорит ему о судорогах и припадках, которые, как рассказывала Ольга, случаются с некоторыми на радениях. Но за себя Ларькин был спокоен: с психикой вроде всё в порядке, к припадкам не склонен.

Скоро в темноте проступили контуры деревьев, и лодка мягко уткнулась в прибрежный песок. В темноте остров казался каким-то огромным, странным, нереальным. Вокруг тихо, только слышно, как квакают лягушки да колышутся от ветра кроны деревьев. Пахло тиной и водой, и после душной сионской горницы Виталий вдыхал этот запах и удивлялся, как же он в первый раз его не почувствовал. Наверное, тогда он просто не запомнил его.

Божьи люди вылезли из лодок, несколько человек сразу же отправились за сухими ветками, и скоро на небольшой поляне, окруженной со всех сторон высоченными деревьями и густым кустарником, уже горел костер. Откуда-то появились свечи, Виталию тоже дали одну, и он стал ходить, как и всё, вокруг костра с этой свечкой, пытаясь подпевать нестройному хору голосов.

— Дай к нам, Господи, дай к нам Исуса Христа,

Дай-к нам Сына Божьего и помилуй, сударь, нас!

Из темноты выплывали и пропадали чьи-то лица.

Освещенные светом костра и свеч, они казались нереальными, пришедшими из какого-то сна. Виталий ходил по кругу, и ему начинало казаться, что на всем свете нет ничего, кроме этого острова, костра и людей, собравшихся здесь для своего мистического радения.

Когда свечи догорели, Данила вышел к самому костру и, крестясь, стал говорить:

— Вонмем, братие, мудрость! Услышим пророчество святаго слуги Божия Гавриила, жившего среди нас и почившего в Бозе, коему Господь послал сие видение!

Люди божии стали на колени и преклонили головы, а Данила нараспев продолжал, читая по книге:

— И вот, молилась душа моя ко Господу и радела Христа ради, и Ангел Божий явился ко мне. И увидел я свет бесконечный, и Ангел Господень сказал мне: иди и смотри. И увидел я небо и звезду яркую на нем среди бела дня. И Ангел, коснувшись меня своим крылом, сказал: сие мудрость. И вспыхнула звезда ярче месяца и ярче солнца, и скатилась с небес. И вот от падения звезды загорелась третья часть неба, и произошли молнии, громы и голоса. И в тот же час произошло великое землетрясение, и десятая часть городов пала, и тысячи людей упали замертво. Кто имеет уши, да слышит. И реки вышли из берегов и затопили седьмую часть суши, и посреди суши возникли моря великие. Горы стали равниною, и равнины вверх поднялись. Сие есть мудрость великая. И Ангелы Господни спустились с небес, облеченные в светлые ризы, и вострубили в трубы свои. И вот сказали они: за то, что люди не приняли Бога истинного и нас, слуг его, трудна будет дорога человеческая к спасению. Закроет Господь уши свои, и Ангелы его будут глухи ко гласу молящих. И только души избранных, готовых живот свой положить за Господа, узрят небеса и свет бесконечный. И Ангелы Господни приимут их. И увидят они мир иной, в котором все человеческое кончается и ничего человеческое не может быть. Сие есть мудрость великая, и кто имеет уши — да слышит...

Данила замолчал. Люди божии продолжали благоговейно стоять на коленях, ловя каждое его слово.

Виталий спросил шепотом Ивана:

— Он сейчас Екклесиаст читал?

— Екклесиаст, — кивнул Иван, — только наш, нашей веры. Пророк Гавриил среди нас жил. Данила говорит, что видел его и даже говорил с ним, когда маленьким был. Великий был пророк.

Данила тем временем отложил книгу, перекрестился двумя руками на свой корабль и запел:

— Отче наш иже еси в нас...

И все хором тут же подхватили его молитву:

— ...освяти нас Именем Твоим и приведи нас в Царствие Твое, волей нашей води нас по земле и небесам. Хлеб слова Твоего дай нам днесь и прости нам прегрешенья, как и мы прощаем своей братии. Сохрани нас от искушений врага, избавь от лукавого.

Голоса стихли, наступила тишина. И сразу же, как по приказу, среди божьих людей прошел какой-то шорох. Вокруг костра образовалось два круга — внутренний, женский, и внешний, мужской. Чьи-то сильные руки поставили Виталия на его место, и он вместе со всеми стал кружиться в этом странном хороводе. Женский круг вращался в одну сторону, а мужской — в другую, и от этой быстрой смены человеческих лиц и затылков, проплывающих у Виталия перед глазами, у него закружилась голова.

Движение становилось все быстрее и быстрее, Виталий уже не шел, бежал, едва поспевая за всеми. Кто- то наступал ему на ноги, кому-то, наверное, наступал он, но в этом всеобщем беге по кругу на такие мелочи никто не обращал внимания.

— Как у нашего царя, Христа батюшки, Как положено, так уложено: Кому ангелом быть и архангелом служить, Кому быть во пророках, кому в мучениках... Голоса становились все громче и надрывнее, Ларькин задыхался от такого бешеного темпа, кровь стучала в висках. Ему казалось, что его уже нет. Вот этот огромный хоровод и является каким-то цельным организмом с десятками рук, ног и голов, а он, Виталий, только маленькая клеточка этого организма. Реальность уплывала, Виталий уже ничего не помнил, не ощущал, кроме этой бешеной скачки.

Внезапно внутренний круг разорвался. Женское лицо с безумными глазами и перекошенным ртом проплыло у Виталия перед глазами и ушло куда-то вниз, в темноту. Чьи-то руки оттащили женщину от костра, в который она упала. Она, корчась, каталась по земле, выкрикивая какие-то бессвязные слова, глаза её закатились, голова ударялась о землю, на губах выступила пена.

«Эпилептический припадок», — пронеслось у Виталия в голове, и он искренне удивился тому, что ещё способен что-то понимать. Он нагнулся, пытаясь как-то помочь этой женщине, хоть подержать её голову, чтобы она не билась так сильно о землю. Делал он все это механически, как во сне, сам толком не понимая, зачем он это делает.

В толпе раздался крик:

— Накатило, накатило!

Виталия тут же оттеснили от упавшей женщины, продолжавшей корчиться в судорогах. Рядом с собой Виталий увидел Ивана, запыхавшегося, с огромными восторженными глазами.

— Не трогай её, — срывающимся голосом сказал Иван, — на неё благодать снизошла, не мешай. Сейчас она, если Господь подаст, в слове ходить будет.

Женщина, на самом деле, вскоре поднялась и стала ходить, подпрыгивая и выкрикивая какие-то непонятные слова. Все слушали её с благоговением.

— Из меня глаголет Бог, прийдемте к нему в чертог. Дух Свят с нами пребывает, всех людей благословляет, — кричала женщина, размахивая руками.

Она подошла к Виталию, некоторое время молча глядела на него, а потом заголосила:

— Крепок духом станет тот, кого пустят на порог. Свое сердце отвори и увидишь ты рай.

Когда она отошла, отдышавшийся уже Иван серьезным голосом сказал Ларькину:

— Это она тебе пророчила. Запомни, что она сказала.

Ларькин прокрутил мысленно услышанное, которое тогда не показалось ему белибердой, и спросил у Ивана:

— А что такое я должен увидеть?

Иван задумался:

— Я не знаю... Но ты, наверное, скоро это поймешь... Галинушка всегда правду говорит.

Женщина отошла в сторону и без сил повалилась на землю. Божьи люди встрепенулись и тут же запели: — Тайно восплещем руками… Тайно воспляшем, духом веселяще!

Иван быстро зашептал на ухо Виталию:

— Сейчас все будут кружиться, и ты кружись. Главное — не бойся упасть... И дыши, дыши изо всех сил, не останавливайся. Тяжело станет — перетерпи, но дышать не переставай, потом полегчает.

На самом деле, около костра осталось несколько человек, которые быстро стали кружиться на одном месте, выкрикивая слова молитвы. Виталий, посмотрев на них, тоже начал кружиться. Сначала ему было страшно, сразу же заболела голова и стало подташнивать. Кроме того, ему все время казалось, что он вращается с бешеной скоростью и, того и гляди, потеряет равновесие и рухнет на землю. Потом он понял, что нужно просто расслабиться, и тогда приходит ощущение, что внутри тебя есть какая-то ось, вокруг которой ты вращаешься и соскочить с которой без собственного желания не сможешь. Сразу стало легко и спокойно. Виталий раскинул руки в стороны, задрал голову и стал смотреть на небо. Сначала оно вращалось в ритм его движениям вместе с многочисленными яркими звездами, потом остановилось, замерло. Виталию казалось, что звезды сгрудились в одну кучу в самой середине неба, и этот звездный сгусток спускается с неба и вливается в его голову в области макушки. Потом Виталий вспомнил, что Иван велел ему часто- часто дышать, и начал с силой вталкивать и выталкивать из себя воздух. Скоро голова его закружилась, по телу распространилась сильная боль. Руки и плечи сковали судороги — так, что Виталий не мог даже пальцы разжать.

Вокруг все звенело и кричало. Те, кто не крутился около костра, стояли рядом и громко пели:

— Подай, Господи!

Тебе, Господи,

Порадеть, послужить,

Во святом кругу кружить,

Духа с неба сманить

Да в себя заманить!

Пели они все быстрее и быстрее... Виталий дышал часто-часто и чувствовал, как легкие его распирает от воздуха, а перед глазами начинают мелькать какие-то разноцветные пятна. И вот ему уже кажется, что он не вращается на месте, а стоит рядом и смотрит на себя, вращающегося, со стороны. Это я или не я? — думает Виталий. Его тело обретает невесомость, ему кажется, что ноги его уже не касаются земли, а сам он парит где-то невысоко над землей.

— Ай, дух! Ай, дух! Накатило! — раздается около самого уха, и Виталий слышит, как кто-то падает рядом с ним, пытаясь ухватиться за него руками, и начинает судорожно рыдать.

Виталий ощущает, как голова начинает стремительно увеличиваться, становится огромной, больше, чем все тело. Потом он с удивлением обнаруживает, что у него больше нет рук, он хочет пошевелить пальцами и не может этого сделать.

«Сейчас сдохну на этом месте», — проносится у Ларькина в голове. Он хочет остановиться, но у него не получается. Какая-то невидимая сила продолжает раскручивать его тело....

Потом какой-то толчок, свет. Виталий видит себя маленьким. Он очень хочет, чтобы мама купила ему игрушечную машину, но мама делать этого не собирается: она крепко сжимает Виталику руку и уводит его из магазина. Горькие слезы текут по его щекам, ему кажется, что это самая большая обида в его жизни... Кино прокручивается перед глазами Ларькина так ярко, что он с трудом успевает понять нереальность картинки.

Опять толчок, яркий свет... Виталий стоит с огромным букетом белых цветов в руках. Перед ним Ирина Сергеевна.

— Не нужно больше ничего, — тихо говорит она. — Ты очень славный, и мне с тобой было очень хорошо, но, понимаешь, у меня есть муж, и я его очень люблю. Прости меня… Но мы не должны больше встречаться... У тебя всё ещё будет. Ты встретишь замечательную девушку...

Виталий чувствует, как холод начинает пронизывать всё его тело. Ему хочется кричать от боли и беспомощности... Он бросает белые цветы на пол и уходит, хлопнув дверью...

Эта картинка медленно отлипает от глаз и неподвижно зависает в воздухе. Виталий рассматривает её, как фотографию, потом дует на неё, и она растворяется в темноте.

Ему становится удивительно легко. Он перестает ощущать свое тело. Его нет. Виталий — это не груда мяса и костей, а только воздух, ветерок, который веет, где хочет.

Виталий уже не слышит того, что происходит вокруг него. Голоса замолкают, весь мир исчезает, вернее, не исчезает, а растворяется в Виталии, и он растворяется в нем. Он летит, летит куда-то сквозь темноту и видит впереди яркий свет...

***

Астрахань, 9 июня 1998 года.

Борисов постучал в знакомую дверь. В доме что-то грохнулось, и на пороге тотчас появился Кузнецов, как всегда, растрепанный и улыбающийся.

— Ну-с, как ваши поиски?'

— Спасибо. Вот, возвращаю книги. Вы и Ольга Святославовна очень мне помогли.

— Ну, что? Сейчас чайник закипит, и будем завтракать. Я яичницу приготовил.

— Это чувствуется, — с улыбкой отметил Борисов, вдыхая запах горелого белка.

Кузнецов, виновато всплеснув руками, стремглав бросился на кухню, там снова что-то загремело, и, похоже, разбилась тарелка.

Сидя за столом и с усилием соскребая со сковородки пригоревшую яичницу, Борисов, кашлянув, обратился к Кузнецову.

— Валентин Евгеньевич, я, собственно говоря, вот о чем хотел с вами поговорить...

— Слушаю вас, — Кузнецов перестал жевать и с вниманием посмотрел на Борисова.

— Дело в том, что в Митяево я поехать, наверное, уже не смогу.

— Я вас понял. Вы хотите, чтобы я поехал?

— Вы угадали. Сможете?

— Конечно. У меня сейчас отпуск. Когда ехать?

— Я думаю, завтра... У вас ведь в Митяево родственники? Так вот, остановитесь у них. Узнать, где квартируется Виталий, я думаю, не составит труда. Зайдете к нему и расскажете, что со мной случилось. А ещё лучше, я записку напишу. Передадите, и всё. Согласны? Дорожные расходы я, естественно, оплачу.

Кузнецов кивнул головой и пошел за чайником.

Борисов должен был прибыть в Митяево ещё вчера, и Ларькин теперь, не находя его, конечно, уже стал волноваться. У Юрия Николаевича была рация, но, во-первых, на таком большом расстоянии она все равно бы не действовала, а во-вторых, во время драки ей сильно досталось — пластмассовый корпус был разломан и из него во все стороны торчали разноцветные провода. Хлипкая техника. Нужно будет сказать Ахмерову, чтобы усовершенствовал, довел до прочности милицейской дубинки. Ларькин, конечно, и один там справится, потому как мужик он толковый, но сообщить ему о случившемся всё-таки не мешает.

— Николай Юрьевич, вы чем теперь заняться думаете? — спросил Кузнецов, разливая чай.

— Не знаю. Нечем мне особенно-то заниматься. Может, бумаги, которые вы мне дали, ещё раз перечитаю...

— Я вот о чем подумал. Оленька мне сразу после вашего отъезда кипу книг принесла — как знала, что вы ещё раз появитесь. Книжки об истории сектантства в России, методики каких-то психотехник... В общем, если вам интересно, вот эта минибиблиотека, и читайте на здоровье. Оленька уверяла, что эти книжки смогут вам помочь. — Кузнецов полез в книжный шкаф и вынул оттуда довольно приличную стопу.

Борисов книгам очень обрадовался — чем больше информации, тем лучше. Тем более что практической пользы от него сейчас никакой. Юрий Николаевич допил чай, помог Кузнецову убрать со стола и, предвкушая интересное чтение, завалился на диван с книжкой Станислава Гроффа в руках.

***

Митяево, июнь 1998 года.

Виталий попробовал закрыть глаза, потом снова открыл. Нет, сколько ни моргай, свет не исчезает. Свет везде: и вокруг Виталия, и в нем самом. Нет ни верха, ни низа, все близко и далеко одновременно. И он сам — здесь и не здесь, а внутри себя. Или это пространство в нем?

Виталий поднес к глазам руку, чтобы проверить, — через ладонь свет тоже проникает или нет. Но... рук не было. Виталий, испугавшись, посмотрел вниз — ничего не было, один сплошной свет, яркий, но не назойливый и не слепящий глаза. Ларькин сосредоточился и попытался ощутить свое тело: вот рука, вот голова, ноги... Ощущения вроде бы есть, хотя когда у человека ногу отрезают, он тоже потом ещё долгое время её чувствует. Память срабатывает... Но ведь тело может быть и другим. Вот оно превращается в шар, потом в длинную узкую ленту. Как ни меняйся, все равно это ты и не ты...

Он оттолкнулся от пустоты и полетел. Ничего не меняется, пространство вокруг неподвижно и пусто. Быстрее, быстрее... Бешеная скорость, по крайней мере, так кажется... Стоп.

Виталий попытался припомнить, что же с ним произошло... Остров, радение, он кружился... Потом его куда-то понесло, картинки какие-то перед глазами мелькали... ещё он куда-то летел, и впереди был свет... Может быть, он умер? Он читал где-то о том, что умирающие видят свет в конце тоннеля. Но почему тогда он думает, говорит? Хотя почему бы ему и не думать? Для этого тело не обязательно. И вообще, кто знает, как чувствуют себя умершие, кроме них самих. А они об этом никогда не рассказывают...

Виталий постарался крикнуть, но голоса своего не услышал, вернее, он прозвучал у него в голове, а вокруг была совершенная тишина, ненормальная, пугающая...

Нет звука, нет ни пространства, ни времени, ничего нет. Пустота. А Виталий есть?

Становится страшно. Хочется бежать, но бежать некуда. Внутри все бешено колотится, и Виталий кричит в эту бесконечную пустоту:

— Эй, есть тут кто-нибудь?

***

Тепло и хорошо. Весь мир рядом, вот он — большой и добрый. Мир качается, и я качаюсь на нем. Кроме него ничего нет: только он и я... Я хочу пить — он дает мне воду, а потом прижимает к себе, и из него начинает струиться вкусная белая жидкость. Он поет мне и шевелит губами, наверное, хочет думать вслух. Но я ведь и так все понимаю...

Снова бесконечный свет. Виталий трясет головой: Господи, откуда этот кусок детства? Он просто провалился в него, забыв себя, настоящего. И всё так реально... Сколько это длилось? Несколько секунд или несколько веков?

— Где я? — снова кричит в пустоту Ларькин и вдруг слышит негромкий голос: — Здесь.

Виталий оглядывается — нет никого, сплошная белизна. Потом он понимает, что и голоса-то он не слышал, он прозвучал у него в голове. Что это? Сумасшествие? Виталий напрягается и начинает четко произносить, вернее, думать, потому что голоса нет:

— Кто здесь?

— Это я с вами говорил, — раздается у Ларькина в затылке.

Виталий оглядывается — всё так же пусто.

— Почему я никого не вижу?

Голос, как кажется Виталию, усмехается.

— А себя-то вы видите? Вы видите только то, что хотите видеть.

Ну, да, конечно, Ларькин ведь знает это. А что он хочет видеть? Не эту надоевшую белизну — однозначно... Что-нибудь живописное, приятное глазу его бы устроило...

Мир вокруг начинает быстро трансформироваться, возникают какие-то сгустки и пустоты, свет перестает быть чисто белым, появляются оттенки. Виталий закрывает глаза, потом открывает — и мысленно ахает от удивления. Бесконечная белизна исчезла, перед ним нормальный земной ландшафт. Высокая горная гряда уходит куда-то вдаль, рядом тихо плещется море, солнце клонится к закату, и от его лучей гладь моря у горизонта кажется красноватой... Виталий наклоняет голову — вот он, родной. Руки, ноги — все на месте. Ларькин одет в свои любимые потертые джинсы и широкий шерстяной свитер.

Виталий оглядывается — неподалеку от него стоит человек в синем плаще и молча смотрит на Виталия. В голове у Ларькина все мешается, он понимает, что так не бывает... Незнакомец стоит и улыбается:

— Не нужно так нервничать. Сейчас вы видите то, что хотели видеть.

— Значит, всё это нереально?

— А что реально? — отвечает незнакомец вопросом на вопрос. — Вы есть? А ведь несколько секунд назад вас не было. Или были?

Виталий задумывается. Каверзные какие-то вопросы. А незнакомец стоит и все так же тихо улыбается.

— Где я? — наконец не выдерживает Виталий.

— Вы на самом деле хотите это знать?

— Конечно. Я для этого сюда и пришел... Только не знаю куда.

Незнакомец поворачивается к Ларькину спиной и медленно идет вдоль берега. Виталий идет за ним. Волны плавно набегают на камни, тихо и тепло.

— Главное, что вы должны сейчас понять, — начинает говорить человек в синем плаще, как бы заталкивая свои фразы Ларькину в затылок, — вы видите и чувствуете то, что нарисовало вам ваше воображение.

— То есть все это нереально?

— Опять вы со своей нереальностью... Вы понимаете, куда вы попали? Это другой мир, совершенно отличный оттого, в котором вы живете, и здесь действуют абсолютно другие законы.

— То есть я в другом измерении, параллельном мире?

— С вашей точки зрения — да. Вот смотрите...

Человек поднимает камень и, размахиваясь, бросает его вперед. Камень летит назад, хотя по всем законам физики этого быть не может. Виталий тупо смотрит на камни, лежащие у него под ногами, потом на своего странного собеседника.

— Камень действительно полетел назад? — спрашивает Виталий, чувствуя, что сходит с ума.

— Ну, вы же видели, куда он полетел...

Ларькин останавливается и опускается на камни. Незнакомец присаживается рядом.

— Если вы хотите, я могу вам рассказать, где вы находитесь и что с вами происходит, но у меня есть одно условие: вы тоже должны рассказать мне о вашем мире.

— Хорошо, только я не совсем понимаю, что я должен буду вам рассказать.

— Ничего особенного. Меня интересуют ваши воспоминания. Видите ли, в результате исследования вашего мира мы пришли к выводу, что наличие воспоминаний — это одна из особенностей, которая отличает землян от нас. То есть памятью мы, конечно, обладаем, но у нас нет такого личностно-эмоционального отношения к прошлым событиям своей жизни. Мы их просто помним, и всё. А вы их переживаете, постоянно переживаете. Поэтому, если вы не против, вы мне потом покажите что-нибудь из своей жизни.

Ларькин кивает головой... И вдруг вокруг все начинает меняться, и меняется сам Виталий. Ему кажется, что голова его становится огромной, она раздувается просто на глазах. Все мелькает и кружится, разноцветные пятна, лица, обрывки, лоскутки... Темно... Потом картинка проявляется. Виталий видит все те же горы и море и собеседник тот же, только теперь он почему-то одет во все черное.

— Меня зовут Рами. Я живу в этом мире и нахожусь здесь специально для того, чтобы помогать таким, как вы, случайно попавшим в наш мир, а заодно и оберегать жителей нашего мира от проникновения в ваш. Всё, что вы сейчас видите, слышите и понимаете — это проекция настоящей реальности на ваш мозг. Видите ли, мы с вами устроены совсем по-разному: ваше тело и ваш мир состоят из атомов, а мы... —тут Рами запнулся. —Видите, ваш мозг даже не может перевести этого понятия... Я сейчас даю вам определенную информацию, а ваш мозг, как компьютер, обрабатывает её, преобразует и выдает в привычном для вам виде. Поэтому все это перевод, причём не очень качественный и очень субъективный. Мы с вами сейчас воспринимаем реальность совершенно по- разному. Вот вы, например, каким себя видите?

Ларькин усмехнулся. Вот он Виталий — руки, ноги, голова. Высокий, крепкий, блондин с голубыми глазами. Сверху — серый свитер, снизу — ботинки и джинсы.

Рами покачал головой.

— Нет, не так... Только учтите: то, что вы сейчас увидите, будет всё равно вашим переводом моей картинки.

Виталий просто ахнул, увидев якобы себя со стороны: какое-то расплывчатое голубоватое пятно, постоянно меняющее форму.

— А теперь покажите меня.

Виталий напрягся и постарался ясно представить собеседника — блондин с длинными волосами, глаза голубые, невысокий, одет во все черное...

— Нет, не так, — рассмеялся Рами, — я другой. — И перед глазами Виталия возникло желтое, ритмично пульсирующее облако. — Всё это очень забавно: двойной перевод, понимаете?

Перед глазами снова все замелькало: какие-то цифры, люди, знаки. Виталий зажмурился от этого обилия информации, втискивающейся в его голову... Щелчок... Виталий снова сидит на берегу, и Рами продолжает:

— Мы прилетели на вашу планету несколько тысяч лет назад. Подлетая к Земле, наш корабль столкнулся с огромным метеоритом, потерял управление и рухнул. Это была страшная катастрофа! От сильнейшего столкновения с нашим кораблем на вашей планете произошли землетрясения, которые во многом изменили ландшафт Земли, и огромный кусок суши ушел под воду.

В результате этой аварии мы пробили пространство и оказались не в вашем, привычном, а в этом мире. Выбраться отсюда мы уже не смогли и с тех пор живем здесь... Вы понимаете, что такое искривление пространства? Это такая аномальная зона, в которой параллельные миры перекрещиваются, и возникает возможность проникновения из одного мира в другой. Правда, перемещения эти не так уж легки и безопасны. Необходимо полностью изменить свое сознание, стать другим, а это удается очень немногим. Вот у вас получилось. Большинство людей, перешедших эту грань, потом, после возвращения в свой мир, всё забывает, потому что изменение сознания — это очень большой стресс для организма, и мозг стремится уничтожить опасную информацию.

— Я тоже всё забуду?

— Не знаю. Это зависит только от вас. Неужели вы ещё не поняли, что с вами происходит только то, что вы хотите.

— А вы переходите в наш мир?

— Очень редко. Я уже говорил вам, что эти перемещения опасны. Мы в принципе не можем долго находиться в вашем мире, как и вы здесь. В результате длительного пребывания в другом измерении происходит постепенное разрушение всего организма, а потом наступает смерть. Хотя смерть может наступить и случайно, если перемещение слишком стремительно или человек застревает между двумя мирами...

Мы сначала часто перемещались в ваше пространство, желая установить контакт. Мы хотели знать, какие вы, как живете... Потом стало понятно, что такие эксперименты в принципе бесполезны и представляют собой разве что чисто научный интерес. Мы настолько различны, что существовать рядом никогда не сможем.

— А зачем же вам тогда нужно, чтобы я рассказывал о нашем мире?

Рами улыбнулся.

— Когда предоставляется такая возможность — грех не воспользоваться. Вы ведь сами пришли... А потом, я ведь не сказал, что мы прекратили исследования вашего мира. Они проводятся, просто не так интенсивно, как раньше.

— А что вы видите, приходя в наш мир?

— Опять будем играть в двойной перевод? Я же показывал вам, каким я вас вижу. Другие люди выглядят примерно так же. И мы тоже сначала кажемся вам разноцветными световыми пятнами или сгустками огня. А уже потом, когда ваш мозг начинает расшифровывать и преобразовывать полученную картинку, мы превращаемся, насколько я знаю, вот в таких странных созданий.

И Рами мысленно показал Виталию картинку, на которой тот увидел странных человекоподобных существ, абсолютно лысых и с антеннами, торчащими из головы. Примерно таких обычно рисуют очевидцы, видевшие, по их мнению, НЛО. Только обычно эти существа бывают зелёными, а Рами показал их почему-то оранжевыми. Но, наверное, это опять недостатки двойного перевода.

—А то место, через которое я прошел сюда, это единственная точка искривления пространства между нашими мирами?

— Нет, существуют и другие, всего их пять или шесть... Видите ли, эти точки непостоянны, со временем они перемещаются, а иногда и совсем пропадают. Самая мощная «дыра» между нашими мирами существует в районе вашего Бермудского треугольника. В этой зоне происходит постоянный мощный выплеск антиматерии, а в результате взаимодействия материи и антиматерии происходит аннигиляция. Это подобно тому, как числа с одинаковым модулем и разными знаками, складываясь, в результате образуют ноль. В этой зоне погибают многие существа и из вашего, и из нашего мира...

— А почему вы мне это рассказываете? — спросил Виталий, — Вы не боитесь...

— Нет, не боимся, — перебил Рами. — Вам наш мир в принципе не нужен. Жить здесь вы не можете, как-то влиять на нашу жизнь — тоже. Даже война между нами невозможна, то есть я имею в виде разумную войну, с четко определенными целями. Любое столкновение приведет к мгновенному взрыву — яркая вспышка, и ничего нет... и никого. Я думаю, вам это не нужно... А кроме того, я же говорил вам, что скорее всего вы все забудете...

Рами вдруг замолчал и обеспокоенно посмотрел на Виталия.

— Всё, ваше время кончается. Я вижу, как вы начинаете меняться, и это говорит о том, что у вас есть всего несколько секунд, чтобы вернуться в свой мир. Потом произойдут необратимые изменения в организме, и вы погибнете.

Виталий увидел себя в виде голубого пятна, только теперь это пятно не перетекало из одной половины в другую, а неподвижно застыло.

***

Яркая вспышка света... Виталий чувствует, как проваливается в какую-то длинную черную трубу и с бешеной скоростью летит по ней вниз. Так же быстро перед глазами у него начинают мелькать пестрые картинки из его прошлого.

Ночь, остров, село, огромные глаза Ивана... Астрахань, Ольга, Москва... Особняк в Хлебниковом переулке, лаборатория.... Институт, трупы в анатомичке, армия, аэропорт в Афганистане, болото с комарами, военкомат... Школа, спортивная секция, мощный удар в челюсть, от которого Виталий падает... Вот Виталию пять лёт, мама ведет его за ручку в садик... Два года — он обжег руку утюгом и громко орет... Перед глазами мутная пелена, что-то мягкое и влажное сильно сжимает его со всех сторон...

Он движется все быстрее и быстрее... Дух захватывает, сердце готово выпрыгнуть из груди... Ой, мамочки!.. Темнота.

***

Астрахань, 11 июня 1998 года.

Борисов пришел к Кузнецовым в девять утра и так зачитался Ольгиными книжками, что не заметил, как хозяин появился в комнате.

— А, Валентин Евгеньевич! Ну что? Как дела? Грибова видели?

Впрочем, этого вопроса можно было и не задавать. По огорченно-растерянному лицу Кузнецова было видно, что не сложилось у него что-то.

— Его там нет, — виновато доложил Кузнецов.

— То есть как нет? А где же он?

— Не знаю... Я разговаривал с Анной Гавриловной —. бабулькой, у которой он жил, — она сказала, что девятого ночевать он не приходил. Ну, она, естественно, не хватилась — мало ли что. Может, рыбу поехал с мужиками ловить, а может, и ещё что... Дело-то, как говорится, молодое. Только он и десятого не появился — я весь день его прождал, а сегодня утром думаю — что же ждать, ехать к вам нужно.

— Правильно подумали.... А вы не спрашивали, может, видел его кто? В селе-то ведь все как на ладони.

— Я спрашивал тётку... Она мне сказала, что вроде бы Виталия вечером девятого числа видели с Иваном Кузьминым. Ну, помните, я вам говорил... Тот самый паренек, который в прошлом году пропадал... Я и у Ивана спросил, а он говорит — не знаю ничего, поговорили и разошлись, и куда после этого Виталий делся, он не знает... Вещи его у Григорьевны лежат, значит, уехать не мог.

— Да, ничего хорошего, — Борисов в раздумье потер лоб. — Скорее всего, он на остров поехал — или один, или с хлыстами... Какого числа, говорите, его последний раз видели?

— Вечером девятого июня.

— Так, а сегодня одиннадцатое. Ну, за два дня на острове не помрёт, а завтра ехать за ним нужно. Вы мне поможете?

— Конечно, конечно. Какой может быть разговор. Там, может, человек пропадает, а вы о таких глупостях толкуете. Я вот думаю, не поехать ли сегодня?

— Смысла нет. Приедем уже ночью. Кроме того, я так думаю... На сколько пропадали люди на этом острове? Примерно на двое суток. Так вот, если Виталий там, как я думаю, мы всё равно его не найдем. Других ведь не находили... А завтра — самый раз. Главное, чтобы живой был. Но Грибов — мужик крепкий, его голыми руками не возьмешь...

***

Митяево, 12 июня 1998 года.

Виталий открыл глаза: перед ним стоял Иван.

— Вернулся? Вот и хорошо. Я знал, что всё хорошо будет... А ты молодец. В первый раз ещё никому не удавалось к ангелам ходить. Некоторые и всю жизнь хотят их увидеть, да у них не получается... А ты с первого раза прошёл. Значит, хороший человек и душа у тебя чистая...

Виталий, превозмогая боль, пронизывающую все его тело, приподнялся и осмотрелся... Вроде тот самый остров, только солнышко уже высоко стоит... Надо же, а он и не заметил, как ночь прошла.

— А где все? — спросил Виталий, с трудом шевеля пересохшими губами. — Уехали?

— Да уж давно уехали, ещё вчера рано утром. Стали собираться, а тебя и нет. Я весь остров обошел, звал. А потом понял — ты ТАМ.

Иван ещё что-то говорил, но Виталий его уже не слушал. Он вдруг всё вспомнил, и это воспоминание взорвалось у него в голове тысячью разноцветных осколков. Кружение, полёт, пустота... Неужели это был не сон? Но Виталий помнил все так ясно, так отчетливо, до мельчайших подробностей. Сны такими не бывают.

— Я сегодня специально за тобой приехал, — ласково говорил Иван. — Как знал, что ты именно сегодня вернешься.

— Подожди, а какое сегодня число?

— Двенадцатое сегодня, а уехали мы девятого. Так что больше двух суток тебя не было.

Столько времени! А ведь ему казалось, что прошло не больше пятнадцати минут. Время скомкалось, порвалось на маленькие кусочки и полетело по ветру... Но ведь то, что видел Виталий, было реально.

«А что вообще реально?» — прозвучало у него в голове... И снова всё закружилось. Виталий почувствовал, что проваливается куда-то внутрь. Вот оно тело — большое и мертвое, безжизненная оболочка, а сам Виталий становится маленьким, плотным сгустком света, живущим внутри самого себя. Он подплывает к своей голове — изнутри она похожа на большую консервную банку, напичканную какой-то вязкой слизью, и ему очень хочется вырваться из себя наружу...

Иван тихонько бьет его по щекам.

— Эй, не уходи... Нельзя так часто... Ну, вот и хорошо, открывай глаза. Когда придет время, Ангел сам придет за тобой. На-ко вот, попей.

Теплая соленая жидкость приятно разлилась по телу.

— Что это?

— Ты что, не понял? Это же уха. Я специально для тебя сварил и бутылку в песке оставил. Пей, пей, она теплая.

Иван помог Виталию встать и добраться до лодки. Хотя «помог» — слишком громкое слово. Иван суетился под ногами, придерживал за спину, но если бы Виталий и впрямь решил на него опереться, они, скорее всего, упали бы вместе на песок. Но Иван оказывал помощь, какую мог.

Самым трудным оказалось залезть в лодку: ноги так сильно ныли, что даже подумать о том, что их нужно поднимать, было больно. Иван поднатужился, и всем своим бараньим весом затолкнул-таки Виталия внутрь, который, не сумев удержаться, упал лицом на лаги и разбил себе нос. Ну, вот. Без крови всё-таки не обошлось.

Виталий смотрел из лодки на удаляющийся остров, и какое-то непонятное чувство тоски охватывало его, как будто он оставляет среди этих тропических зарослей что-то бесконечно родное и дорогое. Раскидистые деревья, желтый песок, заросли камышей у воды — всё это было обыкновенным и знакомым, но Виталий долго, пока остров не скрылся из виду, вглядывался в них, как бы пытаясь разглядеть эту самую точку искривления пространства.

— Ну, теперь ты можешь рассказать, что с тобой происходило на этом острове? — обернувшись наконец, спросил Виталий.

Иван вопросительно посмотрел на него.

— Почему ты спрашиваешь? Разве ты ничего не помнишь?

— Смутно, — соврал Виталий.

— Там был свет, бесконечный, неземной. И Ангел Господень, от которого исходило Божественное сияние, говорил со мной... Но в первый раз я тоже ничего не помнил. А потом я попросил его, чтобы он не лишал меня памяти... А ты? Что ты помнишь?

Виталий задумался. Наверное, не стоит ничего говорить ему. Он живет своей верой, и отбирать её у него жестоко. Кроме того, он всё равно не поверит.

— Я тоже видел свет, — нерешительно произнес Виталий. — Свет и пустоту.

Иван умиротворенно качнул головой. Все правильно. Всё так и должно было быть.

***

Григорьевна, увидев Виталия, всплеснула руками.

— Господи, да где ты пропадал? Я уж и не знала, что подумать! Хоть бы предупредил,

Ларькин виновато пожал плечами.

— Рыбу, что ль, с мужиками ездил ловить? — допытывалась Григорьевна.

Виталий кивнул. На лице его промелькнуло непередаваемое выражение, которое неглупые женщины обычно расшифровывают так: ну, ты же умная баба, придумай сама что-нибудь.

— Я сразу так и подумала, — обрадовалась Григорьевна. — А ты чегой-то больной... Пили, что ли, много?

Виталий и с этим доводом молча согласился.

— Погоди, а рыба-то где? — не унималась Григорьевна. — Небось, сожрали всю?

— Умная вы женщина, Анна Григорьевна, и всё знаете... Мне б поесть чего-нибудь...

Григорьевна, не привыкшая к комплиментам, аж раскраснелась от удовольствия. Вот ведь, интеллигентный человек, а её, Григорьевну, умной женщиной считает... Она тут же засуетилась, размышляя, как бы повкуснее накормить постояльца, и Ларькина сегодня ожидал просто царский обед.

— А тебя ведь искали, — сказала Григорьевна.

— Кто искал?

— Да племянник Клавдии. Ты, небось, знаешь его, он тоже ученый какой-то... Приходил вот, повидать тебя хотел, а тебя и след простыл. Так и уехал ни с чем.

— А передать ничего не просил? — забеспокоился Ларькин.

— Да нет вроде... Волновался он очень, что нет тебя, да я ему сказала, что ты, наверное, рыбачить поехал. Он подождал-подождал, да и уехал.

Зачем приезжал Кузнецов? Ведь он не собирался в Митяево. Наверное, у Борисова что-то не заладилось, он и прислал его. Так, всё. Завтра же нужно ехать в Астрахань.

***

Митяево, 13 июня 1998 года.

— Уезжаешь? — глаза у Ивана были грустными, и он чуть не плакал. — Я думал, ты останешься.

Ларькину было искренне жаль, что мальчишка так к нему привязался.

— Я должен ехать. Так обстоятельства складываются... Спасибо тебе за всё.

Они крепко пожали друг другу руки и Виталий, не оглядываясь, пошел по пыльной грунтовой дороге в направлении села со странным названием Рынок. А Иван ещё долго смотрел ему вслед, махал рукой и крестил его удаляющуюся спину двумя руками.

До Астрахани Виталий добрался уже поздно ночью. Автобус сломался в дороге, и пришлось несколько часов ждать, пока водитель, изысканно матерясь, возился с какими-то железками.

Астрахань встретила Виталия приятной ночной прохладой. Он отмахнулся от назойливых таксистов, наперебой предлагавших ему свои услуги, и решил прогуляться пешком.

В гостинице он обнаружил, что майор оттуда съехал. Виталий решил, что сначала нужно заглянуть к Кузнецову. Может быть, там удастся что-нибудь узнать. Что приключилось с Борисовым, например, а заодно и выяснить, зачем Валентин Евгеньевич приезжал в Митяево. Виталий шел медленно — хотелось спокойно подумать о произошедшем, а кроме того, торопиться было некуда. Сейчас половина четвертого. Конечно, если Ларькин разбудит Кузнецова и в шесть, тому это все равно не очень понравится, но всё-таки не четыре ночи...

Виталий присел на лавочку и закурил. Обрывки воспоминаний мелькали у него в голове, ему хотелось всё это упорядочить, разложить по полочкам, чтобы четко и основательно доложить обо всем Борисову. Ведь на самом деле, то, что произошло с Виталием, больше похоже на сон или какой-нибудь глюк, чем на реальное путешествие в параллельный мир. Но не могло ему все это сниться в течение полутора суток. Главное, суметь объяснить все это Борисову.

Дверь Ларькину открыли неожиданно быстро. На пороге стоял одетый Кузнецов и радостно смотрел на Виталия. Да, рано просыпаются астраханские уфологи.

— Виталий, — задыхаясь от переполняющих его чувств, заговорил Кузнецов, — как хорошо, что вы приехали! А мы уж собирались ехать вас искать, вызволять, так сказать, из инопланетного плена... Ну, проходите, проходите. Что же вы в дверях-то стоите?

Навстречу Ларькину тотчас выскочил Борисов. Они крепко пожали друг другу руки.

— Что это вы припозднились, Николай Юрьевич?

— Да так, — усмехнулся Борисов, — с местным населением не поладил. Старею, наверное.

— Да будет вам на себя наговаривать... Вы у нас один — как взвод спецназовцев.

— Спасибо, Виталик, но что это мы всё обо мне да обо мне... Рассказывай лучше, что у тебя…

Ларькин быстро взглянул на Кузнецова. Борисов этот взгляд понял. Виталий что-то знает, причем такое, что чужим слышать не положено.

— Да как вам сказать, — начал говорить Виталий, поняв, что Борисов его понял, — был я на этом острове, измерения произвел. Вот, результаты в папке. Радиационный фон, действительно, несколько повышен, электромагнитные излучения присутствуют... Сам ничего подозрительного там не видел, место как место. С пропадавшими мужиками разговаривал — не помнят они ничего, свет какой-то и всё.

— Значит, ничего конкретного выяснить не удалось, — разочарованно всплеснул руками Кузнецов. —А я-то, честно говоря, надеялся, что вы разгадаете тайну острова О-6.

— Я тоже надеялся. Да вот — не вышло. Я так думаю, может, и нет там ничего...

Кузнецов обиженно нахмурился и пошел на кухню. Такого неверия он, похоже, от Ларькина не ожидал... В это время в дверь постучали, и Кузнецов пошел открывать дверь.

На пороге стояла улыбающаяся Ольга.

— Виталий, и вы здесь! Вот и хорошо, а я уж и не думала вас увидеть. Сегодня вечером уезжаю в экспедицию. Вот, зашла проститься.

Борисов все понимающим взглядом посмотрел сначала на Ольгу, потом на Ларькина.

— Спасибо вам за всё, Ольга Святославовна, — за книги интересные. Они мне очень помогли. Я, пожалуй, пойду в гостиницу Собираться. Ты здесь очень-то не задерживайся, — обратился он к Виталию, — нам ещё билеты взять нужно. ещё раз спасибо вам и до свидания.

Борисов вышел. Капитан приблизился к Ольге и галантно приложил к губам её руку.

— Ну, нам пора...

В коридоре Борисов ещё долго жал руку в конец расстроенному Кузнецову и, как мог, утешал его.

Ольга догнала капитана и внимательно посмотрела ему в глаза.

— Ну, что? У вас всё получилось?

— Как вам сказать, — не очень уверенно начал врать Ларькин, — с народом говорил, на острове был. Но ничего особенного. В общем-то я только подтвердил данные измерений Валентина Евгеньевича...

— Да? — удивилась Ольга. — А я думала, что вы были в хлыстовской общине.

— Я разговаривал с одним хлыстом — тем парнишкой, который прошлым летом пропадал, но он говорит, что ничего не помнит.

Ольга смотрела на него неотрывно и при этом так улыбалась, что Виталий стал прятать глаза, стараясь избежать её пристального взгляда. «Такой вот рентгеновский взгляд бывает только у очень красивых и стервозных женщин, — подумал Ларькин. — Такого не бывает даже у майоров ФСБ». И вдруг его осенило.

— Вы были там. Вы всё видели.

— Да, — совершенно спокойно сказала Ольга.

— Но почему же вы сразу ничего не рассказали?

— А вы почему мне сейчас не рассказываете?

Виталий замялся. Трудно говорить с ведьмой. Насквозь все видит.

— Видите ли, информация эта секретная и разглашению не подлежит. Но вы... Почему вы не рассказали даже Кузнецову? Или он всё знал?

— Нет, не знал... Я ведь жила в Митяеве не один день. Меня привели. Понимаете, что это значит? Я дала клятву, что не выдам тайны корабля, на Библии поклялась. Я просто не могла нарушить своего слова. А, кроме того, если бы я даже рассказала вам, что бы это изменило? Вы просто бы тогда воспринимали тот мир не своими, а моими глазами.

Виталий помолчал и в конце концов согласился с ней. Когда она уже собиралась уходить, он спросил ее:

— Скажите, а вы кого там видели? Ангела в белых одеждах или невысокого такого человека — Рами его зовут?

Ольга удивленно посмотрела на него и улыбнулась.

— Я видела там женщину. Она была негритянкой.

***

Астрахань, 15 июня 1998 года.

Сидя в купе скорого поезда Астрахань — Москва, Ларькин расстегнул дипломат и вынул оттуда тетрадку с данными измерений. Борисов тут же с любопытством начал её листать.

— Это ещё не всё, Юрий Николаич. Я просто при Кузнецове говорить не хотел.

— Я понял. Ну, давай, выкладывай все по порядку.

— Давайте так: я сначала расскажу вам все, что видел и ощущал, а потом уже выскажу свое мнение по этому поводу.

Борисов согласился. Всё время, пока Ларькин говорил, он не проронил ни слова, внимательно слушая и пристально, по своему обыкновению, глядя Виталию куда- то в район рта.

— Ну, вот и всё, что я помню, Юрий Николаич. Я, конечно, коряво всё это вам рассказал, но, сами понимаете, очень трудно описать пустоту.

— Да уж, — озабоченно потер лоб Борисов, — И что ты думаешь обо всем этом? Теперь давай так: ты будешь говорить, а я буду задавать тебе всякие каверзные вопросы,

— Хорошо... Во-первых, я уверен, что это не было ни сном, ни галлюцинацией. Ощущения были четкими и очень яркими. Я думаю, то, что рассказал мне этот Рами, — правда. Там, в этом параллельном мире, действительно существует инопланетная цивилизация, которая коренным образом отличается от земной расы. Но просто различия наши так велики, что мы не можем абсолютно адекватно воспринимать получаемую информацию. Ну, насколько я могу понять, это всё равно, как какому-нибудь дикарю объяснять, что такое компьютер. Нет у него такого понятия в сознании. Покажи ему такую штуковину, и он будет уверен, что это какой-то могущественный бог говорит с ним из маленького ящика. И с нами происходит то же самое: наш мозг преобразует полученную информацию в формы, доступные нашему восприятию. То есть совсем не обязательно, что именно так оно и есть на самом деле, но по-другому мы все равно понять не сможем. Ни один человек не сможет. Именно поэтому все видят там разные образы: хлысты — ангелов, потому что для них ТАМ могут жить только ангелы, они хотят их видеть, и видят. Я видел этого мужика в синем плаще. Почему — не знаю. Просто он был обыкновенный, нормальный... Наверное, с таким я и хотел говорить. А вот Кузнецов при случае непременно увидел бы там каких-нибудь зеленых гуманоидов.

— Это я понял, — вздохнул Борисов. — Но при таком множестве интерпретаций можно ли воспринимать исходящую оттуда информацию как объективную?

— Я думаю, да. Помните, я вам рассказывал, как на радении читали пророчество какого-то местного святого хлыста? Я думал об этом и вот к какому выводу пришел: ведь если откинуть символику и аллегории, то это пророчество повествует о том же самом, о чем рассказывал мне мой инопланетянин. Звезда — это космический корабль, яркая вспышка — взрыв, ангелы — конечно же, пришельцы. Ну, и дальше по тексту. Землетрясение, катастрофа, искривление пространства... Кстати говоря, место самой мощной аномальной зоны — Бермудский треугольник — он мне точно указал. Хотя это произошло, наверное, потому, что я был готов к приему этой информации, и в данном случае обошлось без двойного перевода... У меня ещё вот какая версия возникла — а что, если ушедшая под воду часть суши — это легендарная Атлантида?

— Ну, тебя, Виталий, уже в мифотворчество понесло. Ты мне лучше вот что скажи: почему пришелец твой так заботился о твоем здоровье? Предупредил, когда уходить пора.

—А зачем ему нужно, чтобы я там загнулся? Труп опять-таки куда-то прятать нужно... А если серьезно — он же объяснял, что при контакте материи и антиматерии происходит мощный взрыв. Наверное, если бы я там загнулся, ему бы тоже несладко пришлось. С десяток пришельцев я бы точно с собой на тот свет утащил... А может, он просто гуманистом оказался. Такой негуманоид-гуманист.

— А ты не думал, почему ты вообще туда попал? Когда нормальный приезжал — измерения делать, ты ничего не видел, а после хлыстовского радения тебя вдруг понесло.

— Нормальное человеческое сознание не может этот параллельный мир воспринимать. Согласитесь, что даже для того, чтобы просто верить в его существование, нужно быть немножко ненормальным.

— Ну, это спорный постулат.

— Положим, что так. Я тоже долго думал над этим. Кстати, я ещё до поездки на остров понял, что с нормальными мозгами там делать нечего, потому что пропадали на этом острове только хлысты или пьяные. Из пяти известных нам случаев — ни одного исключения... Наверное, для того, чтобы воспринимать параллельный мир, необходимо, чтобы мозг был настроен на какую-то определенную частоту. Как в радиоприемнике: трансляция идёт на какой-то частоте, и для того, чтобы возникла связь, необходимо настроиться на такую же частоту. Иначе контакта не будет. Частота, транслируемая этим параллельным миром, насколько я понимаю, лежит за пределами обычных человеческих возможностей. Поэтому в обычном состоянии человек не воспринимает исходящих оттуда импульсов. В измененном же состоянии мозг практически отключается, то есть не совсем, но значительно ослабляет свой контроль. Высвобождается подсознание, и происходит настройка на нужную частоту. В результате чего и происходит контакт.

Борисов закурил и стал беглым взглядом осматривать купе, думая, чтобы приспособить под пепельницу. Ларькин протянул ему пустую пачку из-под сигарет. Борисов глубоко затянулся и задал следующий каверзный вопрос.

— Послушай, Виталик, а ты в этот антимир в физическом теле перемещался или это было только мысленное путешествие?

— Вот это я сам, честно говоря, плохо понимаю. Если я путешествовал, как говорится, в астральном теле, то мое родное должно было на этом острове преспокойно лежать, и его бы, конечно, увидели. Но ведь не было там его. И тех, других пропадавших, искали и тоже не находили. С другой стороны, если бы я путешествовал там совместно со своим физическим телом, то я должен был бы его нормально ощущать. А я там менял форму, как амеба. Сначала я вообще никакого тела не видел, а только, как бы это сказать, чувствовал, что оно у меня есть. Причем оно могло быль любым, каким я только захочу. Я и в шарик превращался, и в ромбик, и в веревочку. Наэкспериментировался вволю. И это трансформированное тело я не просто представлял себе — я физически его ощущал. Очень прикольное состояние. Потом, когда картинка прояснилась, я увидел себя, но одежда там на мне была другая, чем в действительности. Значит, это, скорее всего, было не тело, а проекция зрительного образа, то есть призрак.

— И куда же тогда девалось твое тело? В этом мире его не было, в том — тоже... А ведь по сути извечный вопрос — куда девалось тело? Телекамеры, кстати, что зафиксировали?

Ларькин на шутку не среагировал и продолжал совершенно серьезно:

— Ничего не зафиксировали. Я думаю, оно было на острове, в этом мире, просто на момент моего отсутствия оно стало невидимо не только для других людей, но и для телекамер.

— Это как? Объяснись. Шапка-невидимка, что ли?

— Нет, не шапка, а что-то наподобие зеркала. Ведь, по сути, что такое зрение? Наш глаз воспринимает отраженные каким-либо объектом световые волны определенной длинны и передает информацию в мозг, в котором и происходит расшифровывание картинки. Существует определенный предел возможностей человеческого глаза, за рамками которого он не считывает информацию. Вот ультрафиолетовое излучение мы, например, не воспринимаем, хотя это не значит, что его не существует. По всей видимости, здесь произошло что- то подобное. Моё тело, находясь в пространстве между мирами, стало преломлять световые волны как-то по- другому, их длина оказалась неподвластной человеческому зрению. А может быть, здесь просто сработал зеркальный эффект, то есть, когда я находился ТАМ, моё тело находилось за какой-то зеркальной стенкой. Быть может, это зеркало и является как раз проходом в параллельный мир. «Алису в Зазеркалье» помните?

— Честно говоря, смутно. Это, кажется, что-то из далекого детства... Тогда ещё один вопрос, последний. Почему большинство людей забывало, что там с ними происходило, а ты не забыл? Чем это можно объяснить?

— Сначала, ещё до перемещения ТУДА, я думал, что кто-то стирает их память, потому что та информация, которую они там получили, тщательно оберегается от распространения таким вот нехитрым способом. Представляете, если бы мы владели такой методикой стирания памяти! Это сколько бы свидетелей живыми остались! Ну, ладно, это лирика. А если по делу — им совершенно не нужно стирать нам память, потому что мы им ничем угрожать не можем. Незачем им чистить нам мозги. Другое дело, что мозг обычно стремится сам избавиться от ненужной информации. Ведь перемещение в другое пространство — это огромный стресс для всего организма. По сути, это сбой в работе компьютера. И мозг начинает бороться с этой информацией, стирать зараженные вирусом ненормальности файлы. В результате обычно человек ничего не помнит. Со мной этого почему-то не произошло. Наверное, мозг у меня такой — натренированно-накачанный. А может быть, я настолько хотел сохранить эту информацию, что подсознательно просто каким-то образом засекретил доступ к файлу.

— Да, всё это очень интересно, — сказал Борисов и потянулся за очередной сигаретой.

— Юрий Николаич, а вам не вредно так много курить?

— Наверное, вредно. Жить вообще вредно, — рассеянно сказал, прикуривая, Борисов. — Всё, что ты мне рассказал, очень интересно, и, пойми меня правильно, я не имею никаких оснований не доверять тебе, но... Но всё не так просто, Виталик... Ольга натаскала Кузнецову огромную кипу книжек, и я, пока там отлеживался, эту литературу проштудировал. И вот что я из прочитанного понял. Оказывается, те методики, при помощи которых эти хлысты вводят себя в транс, не новы или, по крайней мере, не уникальны. Существует множество различных методик подобного характера, и все они направлены на то, чтобы добиться трансового состояния. Например, некто Станислав Грофф, занимающийся дыхательными техниками, в своей книге пишет о том, что в результате учащенного ритмичного дыхания человеческий мозг начинает работать совершенно по-другому, нежели он работает в нормальном состоянии. Человек видит яркие картинки, образы, появляются галлюцинации. Причем видения эти настолько живы и реальны, что некоторые путают их с действительностью. Кстати, многие из пациентов Гроффа на этих сеансах в подробностях вспоминали свою жизнь, причем даже те её моменты, о которых в нормальном состоянии они даже не подозревали. А воспоминание о процессе рождения присутствует, по словам этого Гроффа, почти всегда. И интересно вот ещё что: в таком состоянии транса люди могут пребывать часами, и, выходя из него, они уверяют, что в действительности общались с какими-то сущностями из параллельного мира, рассказывают о своих путешествиях в астральном теле. Я посмотрел картинки, которые эти пациенты рисуют после сеансов, — это, я тебе скажу, что-то! И черти, и ангелы, и монстры какие-то, и вообще такое, что и в страшном сне не привидится... Тебе это ничего не напоминает?

Ларькин тяжело вздохнул. Он предчувствовал, что Борисов сделает именно такое умозаключение, и где- то в глубине души боялся этого. Он на самом деле не может доказать, что всё, произошедшее с ним, было в действительности. И если поставить себя на место Борисова, можно понять, почему он сомневается. Агент Ларькин в состоянии транса находился в параллельном мире и беседовал с инопланетянином. Это всё равно что сказать— Виталику приснилось...

Ларькин тоже закурил и медленно, тщательно обдумывая каждую фразу, начал говорить.

— Хорошо. Положим, что на самом деле все это было только игрой воображения. Тогда почему Иван той же ночью не нашел меня на острове?

— А кто тебе сказал, что он тебя искал? Всякая религия держится на фанатичной вере. Ему очень хотелось, чтобы ты поверил в их хлыстовского бога. Может даже, не от злого умысла, а из желания сделать как лучше. Ведь он-то в этого бога свято верует. Он увидел тебя спящим где-нибудь под кустиком, будить по доброте душевной не стал, а потом приехал за тобой и стал рассказывать тебе всякие сказки. Проверить-то ты всё равно не можешь.

— Но ведь ангелов я не видел... Так что желание Ивана привести меня к хлыстовской вере, как вы говорите, здесь ни при чем.

— А он не предполагал, что ты их не увидишь. Он видел их сам в состоянии транса, другие ему рассказывали — вот он и решил, что их видят все. Но, как выяснилось, маленько просчитался.

— А как же тогда другие случаи? Ведь сам Иван пропадал, Андрей Горохов с братом и ещё два человека из другого села. Ведь их искали и не нашли. Это как объяснить?

— Это, конечно, вопрос. Но, во-первых, возможно, что их плохо искали.

— Сомнительно.

— Сомнительно, но возможно. Ты ведь сам говорил остров огромный, буйная растительность, множество мелких проток, по которым вброд можно перейти на соседние острова. Есть где потеряться, не правда ли? А во-вторых, пообщавшись с местным населением при весьма специфических обстоятельствах, я пришел к выводу, что обстановка в тамошних краях очень даже криминальная. Так что эти внезапные исчезновения запросто можно объяснить банальными разборками... Их просто увозили с острова для серьезного разговора — ну, может, влезли они куда не нужно или икру не тем продали. А потом их просто крепко стукали по башке, так что все сразу забывалось, и тепленьких отвозили назад.

— Юрий Николаич! Вас, извините, по башке когда-нибудь стукали?

— Ну?

— И как? Всё забыли, что с вами случилось? К тому же — если разговор серьезный, так нужно, чтоб он запомнился. Зачем же по башке бить? Можно и в брюхо.

— Ну, может, им молчать велели. Вот они и молчат.

— Я что-то не пойму. Вы это серьезно? Вы что, действительно думаете, что там ничего нет?

— Да ничего я не думаю, — Борисов с раздражением отшвырнул от себя закончившуюся пачку сигарет. — Конечно, я утрирую... Но ты пойми — истина, она где-то посередине между тем, что говоришь ты, и тем, что говорю я. Конечно, на этом трижды распроклятом острове существует скорее всего какая-нибудь аномальная зона. Но что там именно — мы все равно точно не знаем. Пойми, если бы ты видел все это, как говорится, в здравом уме и трезвой памяти, я бы ни минуты не сомневался. А так... — Борисов пожал плечами, — всё так зыбко и неопределенно... Понимаешь, ты был в состоянии транса. Ведь так?

Виталий кивнул.

— Ты не мог в таком состоянии трезво оценивать, где реальность, а где иллюзия. И это не твоя вина, пойми меня правильно... Операция получилась какой- то скомканной, недоделанной, по большей части по моей вине. Ты сделал все, что мог. Но не могу я априори принять твой рассказ... Кстати говоря, если уж на то пошло — в Бермудском треугольнике люди пропадают в совершенно здравом рассудке. И корабли там тонут, я полагаю, тоже не безумные и не в состоянии транса.

— Хорошо. Тогда последний вопрос: как быть с данными измерений, проведенных мной и Кузнецовым, причем независимо друг от друга?

— А никак не быть. Я же говорю: нет никаких причин сомневаться в существовании аномальной зоны. Так и запишем. Она там есть. Такая же, как в Башкирии. Но что именно: конкретика, детали, — этого нам пока выяснить не удалось... Кстати говоря, присутствие на этом острове редких химических соединений могло сыграть свою роль и каким-то образом повлиять на состояние твоего сознания, а скорее всего, и не только твоего. Может быть, там есть что-то такое, что обостряет восприятие, делает картинки более яркими и реальными. Вот этим по приезде и займемся.

— Понятно, — выдохнул Виталий. — Значит, мы останавливаемся на извечном вопросе: а был ли мальчик?

— Вот именно: а был ли мальчик? Может, мальчика-то никакого и не было.

***

P.S.

Митяево, 12 июня 1998 года.

Иван потихоньку выбрался из дома и пошел к берегу. Была ночь, тихая и прохладная, и в темноте родное село — дома, прозрачные силуэты плетеных изгородей, редкие деревца — все казалось нереальным и призрачным.

Светила яркая, почти полная луна. Иван оттолкнул лодку от берега и поплыл — туда, где он видел самые невероятные в своей жизни чудеса и куда его тянуло теперь с непреодолимой силой. Вокруг было так тихо и безмятежно, что Ивану не захотелось нарушать этой прозрачной тишины воем мотора, и он поплыл на веслах. Небольшие волны мерно ударялись о борт лодки, полная луна оставляла на водной глади зыбкую световую дорожку, и Иван поплыл по этой дорожке туда, за луной, зная, что она непременно выведет его к острову.

Скоро на горизонте, обозначились знакомые контуры. В лунном свете расплывчатые силуэты деревьев казались живыми. Они дышали, разговаривали между собой, шелестя пушистыми кронами. Иван причалил лодку к берегу и пошел вглубь острова. Вот она, знакомая поляна. Только сейчас, когда Иван один, она кажется ему больше, в неё помещается весь мир. Нет больше ничего вокруг — только эта волшебная поляна и Иван. Он опускается на колени, закрывает глаза и начинает горячо молиться — и всё вокруг приходит в движение: он слышит голоса, ощущает ласковое прикосновение чьих-то рук... Это мир нежно обволакивает его со всех сторон и входит внутрь. Иван отталкивается от пустоты и летит, летит куда-то к звездам. Впереди он видит яркий бесконечный свет, и какой-то голос шепчет ему в затылок:

— Мы все видим только то, что хотим видеть...

...только то, что хотим...

Никита Велиханов

Завещание Петра

Часть первая

Глава 1

Бритва Большакова

Москва. 29 марта 1999 года. 20.52.

Противник держался осторожно, не спешил приближаться, делая обманные движения, выбирая подходящий момент для атаки. Нож он держал в левой руке, близко к корпусу, не давая Борисову возможности выбить его неожиданным ударом. Каждый раз, имитируя подготовку к выпаду, он намечал движение левой, но ни разу не развил его. Положение ножа наводило на мысль, что противник использует его только как отвлекающий фактор, надеясь на свой удар правой. У него очень хороший удар правой. Если он хотя бы раз дотянется до головы Борисова, тот может считать себя выключенным, а учитывая наличие ножа, убитым. А дотянуться он может. В принципе. Руки длинные, да и сам детина росточка гвардейского — 191 сантиметр. Но он знал, что Борисов ожидает удара правой. Нож в левой руке мог оказаться ловушкой —мелькнёт, наконец, таившаяся так долго возле корпуса противника левая, и легкий, но очень неприятный удар под ребра будет означать, что майор ФСБ Юрий Николаевич Борисов убит.

Нужно было отобрать нож. Отвечая на действия противника экономичными, короткими и порой почти незаметными движениями, Борисов поворачивался, удерживая его в поле зрения, иногда отодвигался, а иногда, наоборот, приближался на провоцирующее расстояние. Майор был очень опасен в ближнем бою, и поймать его на приём пока не удавалось. Майор — среднего роста, крепкий, кряжистый, немолодой мужчина, с изрядной проседью в волосах — держался прямо, развернувшись к противнику всем корпусом. Руку в боевой стойке —чаще левосторонней —держал низко, словно указывая на что-то на полу. В его лице, обычно излучавшем спокойствие, во время поединка читалась решительность, готовность к мгновенному действию, а ещё какая-то подавляющая противника мрачность.

Отступая от традиций многих боевых искусств, майор очень редко смотрел противнику в глаза. Хотя в принципе смотрел в лицо. Когда-то отец дал ему совет: «В разговоре с человеком смотри ему в рот, а не в глаза. Ты узнаешь всё, что хочешь узнать, и не выдашь ничего, о чем не хочешь проговориться». Отец-чекист прожил трудную жизнь, и его советам можно было верить. Борисов распространил это правило на спортивные поединки, да и неспортивных в его жизни было достаточно. Мышцы рта и шеи выдавали нервное напряжение, предупреждали о готовящемся движении. С годами майор — а он уже много лет оставался майором — научился даже чувствовать, какое это будет движение.

Противник перенес вес тела на левую ногу, и по какому-то признаку — губы ли сжались на вдохе, а может, ещё какая-то деталь, подмеченная майором подсознательно, но промелькнувшая слишком быстро для сознания, — Борисов понял, что следующая атака не будет демонстрацией.

Подшаг правой ногой, затем полный шаг левой с глубоким выпадом вооруженной рукой вперёд — нож был бы уже в животе у Борисова, не уйди тот с линии атаки. Удар справа —блок левой... Нет, это противник ожидал, что будет блок. Борисов просто отклонился, сберегая силы. Через секунду, отвечая на очередной выпад утратившего осторожность Ларькина, он показал, для чего приберегал энергию. Почти одновременно с движением вооруженной руки вперед он легко —на посторонний взгляд, слишком легко для своей комплекции — оттолкнулся от земли, совершая полный поворот в воздухе вначале верхней, а затем нижней частью корпуса. Левая нога его, которая к началу прыжка не несла почти на себе веса, раскрутившись, ребром стопы коснулась запястья капитана. Парализующий мышцы болевой шок и инерция удара прошедшей по спирали ноги Борисова были слишком сильны даже для могучей руки Ларькина, и деревянный нож вылетел из его кисти. В прыжке майор наклонил корпус влево, и удар пришелся по диагонали. Нож не улетел далеко. Но тратить секунду на то, чтобы его поднять — майор находился, уже где-то за левым плечом, —Ларькин не стал. Подстраховывая голову руками, он мягко, словно превратившись на мгновение в какую-то шарообразную конструкцию, совершил кувырок вперед и вправо. Ушел он от Борисова технично и вовремя, но нож утратил. По договоренности, это означало победу майора —очередную победу в учебном бою с капитаном Виталием Ларькиным.

Виталий слегка поклонился —ритуальный «рэй» —и приблизился к майору, на ходу поправляя дзюдоистское кимоно. Их тренировочные бои включали элементы разных боевых искусств, но японские составляли всё-таки основу.

— Я всю дорогу ждал чего-нибудь из айкидо, — смущенно признавая свое очередное поражение, Ларькин был всё же рад случаю польстить своему непосредственному начальнику. Того было за что уважать. — Кеку-шин- кай вы, шеф, давненько не показывали.

— Из всех искусств для нас важнейшим является сумо, — шутливо ответил тот. —Ты мне подарил такую возможность. И вообще напрасно так часто нападал. В обороне дольше продержался бы.

—Летай иль ползай —конец известен. А потом, оборона, говорят, это самый худший способ защиты.

Они поотрабатывали ещё немного броски. Каждый из них готов был в роли атакующего использовать малейшую неточность в проведении приёма, но капитан редко ошибался, едва ли один раз в серии из шестнадцати упражнений, а майор за полтора года совместных тренировок на памяти Ларькина не ошибся ни разу. Сегодняшний вечер не был исключением. Они закончили занятие как раз вовремя. Ворчливая уборщица, встретившаяся им на лестнице по пути в душ, уже поднималась в зал с ведром и шваброй — разгонять припозднившихся офицеров госбезопасности.

* * *

Подразделение, в котором они оба служили, было создано во время очередной реорганизации внутренних структур службы госбезопасности в 1998 году и состояло всего из четырех человек: руководителя группы майора Борисова, его заместителя капитана Ларькина, старшего лейтенанта Большакова и прапорщика Ахмерова. Называлось свежеиспеченное подразделение Группа по Расследованию Аномальных Ситуаций. Название это до сих пор казалось майору Борисову гадким. Он прекрасно помнил тот морозный январский день, когда ему приказано было явиться на Лубянку за новым назначением. Начальник отдела, невысокий широкоплечий генерал- майор Яковлев, ознакомил Борисова с заданием и с общей обстановкой. «Если раньше сбором, анализом и расследованием нестандартных ситуаций, связанных с необычными свойствами человеческой психики, явлениями природы... находящимися за пределами той сферы, которая изучена отечественной и мировой наукой, мы занимались... по мере их возникновения, привлекая специалистов Академии наук, несистематично, силами не всегда достаточно компетентных собственных сотрудников... — Голос генерала звучал почти торжественно, но фраза получалась непривычно длинной для него. Обычно он ставил задачу спокойно и по-деловому, не тратя лишних слов. Помолчав, он закончил свою мысль немного неожиданно: — ...то теперь мы не можем позволить себе неоправданной траты средств, столь необходимых для обеспечения государственной безопасности. —Отдохнув и переведя дух, генерал продолжал: Но это не значит, что данное направление будет закрыто. Мы должны сохранить свои позиции за счет высокого профессионализма сотрудников и осознания ими важности выполняемой работы».

Борисов понимал только одно: его «задвигают» на такое направление, откуда только одна дорога — на пенсию, без повышения по службе. Да и черт бы с ним, с повышением. Он остается без настоящего дела, без самой Службы, ради которой он когда-то пошел работать в Контору. Вот ему и аукнулись его «разлития желчи», во время которых майор не щадил ни подчиненных, ни начальство. Кто назвал долговязого и нерадивого полковника Заикина «шлангом большой длины»? Да не счесть униженных и оскорбленных. Мало того, позволял себе, как ветеран империалистических войн, спорить с начальством по существу. А начальству, каким бы умным оно ни было... ему виднее. Вот так, как говорится, награда нашла героя. Боевой офицер отправляется на борьбу с полтергейстом.

'Только это могли означать непривычные бессмысленно высокопарные интонации генерала Яковлева. Очевидно, ситуация ему самому представлялась неловкой. Он даже снял с лица свою знаменитую, словно приклеенную улыбочку, за которую его прозвали Чеширским котом. Кстати, если посмотреть правде в глаза, кто его впервые так назвал? И всё-таки негоже Борисову заниматься этим делом, не с его подготовкой и биографией искать зеленых человечков. Ангола, Афганистан, Таджикистан, Закавказье — и вот теперь летающие тарелочки? Это само по себе уже аномальная ситуация. Слава Богу, генерал избегал этого слова. В сознании самого Борисова слово «аномалия» почему-то ассоциировалось со словом «педерастия». Слушая, как генерал расхваливает его будущих сотрудников: «Мол, не смотри, майор, что даю тебе в подчинение всего трёх человек —зато какие орлы!» —Борисов мрачно комментировал про себя: ему бы «Доместос» по телевизору рекламировать. Новое российское чистящее средство ФСБ гораздо дешевле и экономичнее старого ГПУ! Или так: даже небольшим количеством новых российских агентов вы сможете не только перемыть всю посуду, выстирать всё бельё и распугать тараканов, но и вычистить грязь в самых труднодоступных местах! Как на базаре, честное слово...»

Персона Ларькина Виталия Юрьевича, 1968 года рождения, капитана, с самого начала —то есть с первых страниц его личного дела — не вызвала у майора никакого внутреннего протеста. В самом деле, свой мужик. Хоть и москвич. Мастер спорта по боксу, подготовлен, опыт наработать успел. Образование хорошее: медик, биолог, химик. Кандидат медицинских наук. По словам генерала Яковлева, кандидатская диссертация написана с уклоном в биохимию, но майору Борисову, историку по образованию, название ларькинского труда ничего не говорило.

В спортзале можно очень хорошо узнать характер человека. Позанимавшись с Ларькиным рукопашным боем уже больше года, Борисов мог подтвердить, что первое впечатление его не обмануло. У него был очень надежный зам.

С прапорщиком Ахмеровым Ренатом Габдуллаевичем, 1968 года рождения, тоже было все ясно. Когда Борисова три года назад командировали в Смоленскую губернию — надо же было кого-то послать на предположительное место посадки НЛО проверить, может, это новая американская фенечка, — Ренат, тогда ещё стажер, был в их группе водителем и помогал устанавливать аппаратуру. Видимо, тот первый контакт с неизведанным и стал решающим в их судьбе. До сего времени осталось у Борисова ощущение ненужности и бесполезности его прекрасной реакции, умения владеть всеми известными видами огнестрельного оружия в противостоянии этой могучей силе, невесть откуда принесшей и бесшумно, по словам очевидцев, посадившей многотонный аппарат на цветочную клумбу в центре небольшого рабочего посёлка.

А вот раскрыв личное дело старшего лейтенанта Большакова Ильи Степановича, 1969 года рождения, Борисов неприязненно сказал:

—А на кой мне этот... —решив обойти слово «очкарик», он затруднился в определении, — ...яйцеголовый?

— Старший лейтенант Большаков — единственный, кого мы можем вам дать для обслуживания комплекса «Вампир». Или вам не нужен «Вампир»? — насмешливо спросил генерал.

— Не помешает, — смиренно признался Борисов, наслышанный про этот комплекс систем компьютерной разведки. До недавних пор КСКР «Вампир» был единственным, как сплошь и рядом в России бывает, практическим воплощением отечественного компьютерного гения. Недавно для нужд Службы был построен новый КСКР-2. Слегка устаревший, изрядно «почищенный» комплекс «Вампир» достался Борисову.

А тогда на Лубянке Борисов получил возможность увидеть, как загадочная улыбка Чеширского кота возвращается на лицо генерала. Точнее, не на лицо, а куда-то перед ним, настолько она казалась отдельной.

— Вообще, Юрий Николаевич, я думаю, что за этого сотрудника ты меня ещё поблагодаришь.

Борисов тогда с сомнением отнесся к его словам, но Яковлев оказался прав. Илья Большаков был лентяем, разнузданным интеллигентом, вольнодумцем и морально неустойчивым бабником. Он позволял себе в открытую пить пиво на рабочем месте и в рабочее время, аргументируя это тем, что без пива не может сосредоточиться. Отличить его рабочее время от нерабочего было практически невозможно. Однако, проработав бок о бок с этим гадом пятнадцать месяцев, требовательный службист Борисов не променял бы теперь Большакова на роту образцовых старлеев. Дело было даже не в том, что Илья — специалист высочайшего класса. Да будь он хоть гением... собственно, Илюша им и был. Но майор больше всего ценил в людях не яркие способности.

Помимо прочих достоинств, Илья был артистичен и умел войти в доверие, расположить к себе. Знакомясь в первый день с личным составом группы, Борисов, видевший тогда грядущее в мрачном свете, был настроен особенно критически. Но и он поддался обаянию подтянутого молодого офицера, лицо которого излучало внимание, выправка говорила об исполнительности, а умные зеленые глаза только усиливали общее благоприятное впечатление. Любой офицер знает, приятно ли командовать болванами.

Но и эта нехитрая мимикрия не ввела Борисова в заблуждение. Просто он с первых дней почувствовал в бывшем новгородском вундеркинде, а ныне юном столичном хлыще готовность в минуту настоящих испытаний погибнуть «за други своя», но не предать боевых товарищей. За это качество майор готов был простить многие недостатки.

А вскоре произошел такой эпизод. Не отрывавший ясного кошачьего взора от начальственного лица, которое хмуро и неубедительно вещало о новых задачах и оперативной обстановке, Большаков быстро понял, что майор не представляет себе, на какой козе к этим задачам подъехать. И что самого майора это крайне беспокоит. Старший-лейтенант выступил с рацпредложением. Суть его состояла в том, чтобы систематизировать накопленный и ежедневно поступающий материал по нескольким параметрам: прежде всего, по степени угрозы для безопасности страны, по уровню достоверности, ну, и по степени «аномальности». После этого слова лицо Борисова ещё сильнее омрачилось, и чуткий Большаков никогда при майоре его больше не употреблял.

— Последнее не обязательно. Достаточно опасности и достоверности, —отреагировал Борисов. —Шкалу бы неплохо какую-нибудь ввести.

Илюша предложил случаи с самым высоким уровнем опасности и достоверности обозначать начальными буквами греческого алфавита, а с самым низким — конечными. С соответствующей раскладкой дел по всем промежуточным буквам. Майор согласился, и Большаков скрылся в своем бункере. Память КСКР уже содержала данные об аномальных явлениях, зарегистрированных на территории разных стран начиная со сто тридцатого века до нашей эры по сию пору. На следующий день Борисов получил отчет. Ситуации с литерой «альфа», соответствующей непосредственной и явной угрозе массированного вторжения инопланетян в Россию, концу света и т.п., значились в количестве нуля штук. Ситуаций типа «бета» было уже две. Под литерой «гамма» значилось 198 случаев. Группа «дельта» включала в себя 1336 аномальных ситуаций, и этим майор решил ограничиться, увидев в следующей строке пятизначное число. В конце концов, нельзя объять необъятное, а Россия —великая страна, и на всякие мелочи можно не обращать внимания. Майор приказал Большакову распечатать для него первые 1536 дел и в дальнейшем представлять ежедневный отчет по первым четырем... нет, для верности первым пяти греческим буквам. Последующие полтора месяца Борисов изучал дела, одолевая в день по 30—50 случаев. Большаков немного жалел потраченной бумаги, но читать большие тексты с монитора Борисов не любил. Ему нужно было походить по кабинету, раскладывая дела то так, то эдак по разным стопочкам. Он обязал всех подчиненных прочесть эти материалы и обсудил с ними некоторые случаи. ещё через пару недель для него, как говорится, забрезжил свет в конце туннеля. Руководитель ГРАС почувствовал, что обычные спокойствие и уверенность в себе возвращаются в его душу. Работа как работа. Материальная база неплохая. Хотя автопарк, прямо скажем, античной эпохи. Команда маленькая, но спаянная. А на кляузные заявления завистников о том, что майор Борисов занимается ерундой, теперь можно было не обращать внимания.

* * *

Оренбург. 6 апреля 1999 года. 4.06.

...Когда Виталий выбежал из подъезда, в подвале раздался громкий хлопок —словно пробку вышибло —и послышалось переходящее в свист шипение. Труба все- таки дала трещину, и газ рванулся наружу, расширяя себе дорогу. В слабом рассеянном свете уличных фонарей и немногих освещенных окон капитан увидел силуэты двух человек. Их темные фигуры четко выделялись на фоне нерастаявшего снега. Один находился слева от машины — белой «Волги», — а второй был ближе к дому и смотрел на то самое окно в подвале, за которым находилась лопнувшая труба. У него в руке было оружие — марку Виталий не разобрал, но мог бы уверенно сказать, что это винтовка с подствольным гранатометом. Ларькин вскинул пистолет и выстрелил в того, кто был с винтовкой. Человек опрокинулся, выронив оружие. «Как-то он не так упал», —подумал Виталий, наводя «Макаров» на второго. Но тот успел спрятаться за машину и сам уже целился в капитана из пистолета с глушителем. Ларькин резко качнулся вправо, и воздух слева от него распорола пуля. Капитан выстрелил —просыпалось несколько крошек бокового стекла машины — и сделал кувырок вбок. Теперь ему стало совсем не видно второго, но зато он увидел, как первый противник поднялся, пытаясь нашарить на земле свою винтовку. Ларькин выстрелил ещё два раза, и после второго выстрела тот снова упал, но теперь капитан уже знал, что размазал три пули о его бронежилет.

Капитан снова переместился в сторону подъезда и увидел, что «Волга» тронулась с места, загородив лежавшего противника. Ларькин решил больше не портить им машину. Хотя будь у него сейчас майорская «Гюрза», пробивающая бронежилеты с I по III класс... Ну, ладно, он же не Большаков, чтобы всё предвидеть... Хотят уехать — пусть уедут. Будет гораздо хуже, если они останутся и попытаются хотя бы раз попасть из своего подствольника в подвал. Вот на случай такой попытки Ларькин и намеревался приберечь патроны. Он не догадывался, что для осуществления своих планов неизвестным нужно было не приблизиться к подвалу, а отъехать от него подальше...

* * *

Записка Ю.Н. Борисова.

Содержание зашифрованного файла OUSNECH1.DOC

«Появление на свет так называемого «Завещания Петра Великого» относится самое раннее к концу XVIII, а самое вероятное — к концу XIX века, периоду, предшествовавшему Первой мировой войне. Известен его англоязычный вариант, якобы добытый английской разведкой у немцев. Стилистический анализ этого текста вряд ли может дать ответ, насколько он соответствует эпохе Петра I, так как является позднейшим переводом с немецкого одного из языков, на котором, как утверждается, и было написано «Завещание». Данное сочинение является, безусловно, апокрифом — текстом, приписываемым какому-либо историческому лицу. Представляется, однако, сомнительным, чтобы Петр I не только сам писал, но принимал хотя бы какое-то участие в написании этого документа.

Текст, безусловно, отражает исторические реалии того времени: автор обсуждает в первую очередь отношения с Польшей, Швецией, Турцией, откладывая дипломатические игры или предполагаемые войны с такими странами как Германия, Франция, Англия на более отдаленный период. Непрерывные внешние войны выступают в «Завещании» гарантом внутренней стабильности страны. Документ оставляет в сознании читателя образ агрессивной и крайне опасной для своих соседей России, ставящей своей целью внешнюю экспансию, ориентированную в трех основных направлениях: 1) Германия и, впоследствии, Франция, 2) Константинополь, 3) Индия»

* * *

Москва. 29 марта 1999 года. 22.22.

Прощаясь с Ларькиным в метро, Борисов сказал:

— Ручка-то, наверное, бо-бо? Полечи дома.

—Да что мне сделается? —Ларькин сжал свою огромную ладонь. На ней видна была небольшая опухоль.

— Всё равно, вы мне нужны в полном здравии, —упорствовал отец-командир, — Ты врач, так что исцелись сам. Магнезию приложи, помогает. Да что я тебя учу? Короче, бюллетенить не дам.

— Это смешно, какие проблемы. Даже если бы что-то серьезное — всё-таки левая рука не правая.

—Да, —только и сказал сочувственно Борисов, но капитан по интонации догадался, что шеф опять ехидничает. Большакову, чтобы хоть как-то отбить мяч, Ларькин ответил бы, как обычно, по-солдатски: «А, так тебе тоже правой больше нравится?» В разговоре с Борисовым мешала субординация, и оставалось только улыбнуться.

Вообще, всем членам этой команды была присуща эдакая стервозность в общении —в разной степени, конечно. Причина, видимо, была в том, что специфика работы вынуждала их всех время от времени отбрехиваться от подковырок коллег из других отделов ФСБ.

Как-то после одного из совещаний Виталия остановил бывший сослуживец из отдела по борьбе с организованной преступностью ехидный майор Прокопенко. Придерживая капитана за руку, он озабоченно спросил:

— Слушай, Ларькин, вы занимаетесь только тем, что начальство прикажет, или на сигналы с мест тоже реагируете?

— По разному... А что такое?

Глаза у Прокопенко были серьезными, взгляд его изучал лицо Ларькина, оценивая его степень заинтересованности.

—Слушай сигнал. У одной моей знакомой есть сосед, скажу сразу, непьющий. Но слышит голоса из космоса. По крайней мере, он так говорит. Как раз по вашему профилю.

— А что за голоса? — Виталий внимательно смотрел на собеседника, его лицо оставалось спокойным и задумчивым. — Предсказания, инструкции или просто так общаются?

—Скорее указания или предостережения. Майор Прокопенко немного помолчал, словно вспоминая, а потом с увлечением продолжал: — Да тебе надо с ним лично поговорить. Он даже иногда меняется с ними сознанием, точнее, они в него вселяются...

Ларькин слушал его, становясь все более задумчивым, но на самом интересном месте рассказа вдруг проговорил вслух:

— Синдром Кандинского — Клерамбо.

— Что? — Майор слегка опешил, а Ларькин повторил уже решительно:

— Галлюцинаторно-параноидный синдром Кандинского — Клерамбо. Нет, Григорий Тарасович, это не к нам. Районный психиатр вполне справится.

— Ну-у, — с деланной обидой протянул Прокопенко. — Я помочь хотел, по-товарищески...

—Спасибо, Григорий Тарасович, —задушевно отвечал капитан. — Без товарищеской взаимопомощи никак нельзя. А знакомую свою предупредите, чтоб была осторожнее. Такие контактёры бывают агрессивными.

— Вот змей, —рассмеявшись; сказал Прокопенко, — и пижон.

Если говорить о животных, то Борисов скорее сравнил бы Ларькина с другим зверем. В любой отдельно взятый момент своей жизни, чем бы он ни занимался, и в любом состоянии капитан был похож на медведя. Сейчас, стоя на платформе станции метро и немного смущенно улыбаясь, Ларькин был похож на смущенно улыбающегося сказочного медведя. К тому же он частенько разыгрывал из себя этакого увальня и солдафона, успешно маскируя за шварценеггеровской мускулатурой огромную эрудицию и проницательный ум.

Майор тоже усмехнулся, но как-то невесело. Семейная жизнь ни у кого из грасовцев пока (или, в случае с майором, уже) не сложилась. «Вот уж где, б..., аномалия», — в сердцах выругался Борисов. Но если молодые чекисты гусарили, не испытывая никакого дискомфорта от своего холостяцкого положения, то для пожилого майора семья была больным местом. Первый и единственный брак продлился пять лет и окончился настолько неудачно и болезненно для майора, что он не любил об этом вспоминать. Рана зарубцевалась, оставив шрам на душе. Выражалось это в том, например, что Борисов и раньше был труден в общении, а после развода стал порой просто невыносим.

Борисов кивнул капитану и зашел в вагон метро. Его поезд пришел раньше, и он уехал по Кольцевой, а Ларькину нужно было на другую линию — он недавно получил квартиру в Выхино.

К спорту грасовцы относились по-разному. Трижды в неделю Борисов проводил занятия по рукопашному бою с группой молодых офицеров ФСБ и, по мере возможности, привлекал к тренировкам своих подчиненных. Ларькин охотно соглашался поразмяться и, как наиболее подготовленный боец, стал основным партнером Борисова по спаррингам.

Восточные единоборства — это как любовь, недаром многие тренеры гонят молодняк заниматься параллельно бальными танцами. По необходимости умения чувствовать партнера и быть на уровне, не быть «мешком», на особом месте всё-таки айкидо—поздняя страсть майора. Бывший боксер Ренат, приходивший на тренировки реже Ларькина, пытался освоить это искусство, но за год продвинулся ненамного. Правда, у Ахмерова с Большаковым было гораздо меньше свободного времени. Илюша к тому же проявлял чудеса изворотливости, чтобы не появляться в спортзале. Он часто умудрялся получить от майора очередное трудоемкое и срочное задание накануне тренировки и с удовольствием засиживался за компьютером допоздна. Илюше всегда было на что сослаться. Но в те дни, когда майору, не без помощи Ларькина, удавалось вытащить его на занятие, Большаков занимался добросовестно. В студенческие годы он занимался йогой, затем ушу, а потом, обленившись, долгое время вел сидячий образ жизни в своем оклеенном фольгой «бункере». От природы Илья обладал феноменальной гибкостью практически всех суставов, занятия йогой помогли сохранить это свойство до тридцати с лишним лет. Любой большаковский палец можно было без особого труда отогнуть к тыльной стороне кисти, а руки в любом положении отгибались как угодно далеко за спину. Поэтому применение против Ильи многих традиционных болевых приемов и захватов было совершенно не эффективно, Помимо этого, Илюшина способность изворачиваться проявлялась и в спортзале. И Ларькину, и Борисову довелось испытать обескураживающее ощущение утекания противника из своих «слишком скользких» рук. Скрученный захватами рук и ног, придавленный к земле ларькинским центнером старлей затихал на несколько секунд, а потом неожиданным бешеным рывком высвобождался и по-змеиному заползал на спину противнику, в последнюю очередь освобождая те конечности, которые тот держал руками. Из наручников Большаков вытягивал свои резиновые кисти совершенно спокойно, только кое-где на нежной коже оставались царапины от впивающихся зубьев.

Борисов, который всегда считал, что развивать надо уже имеющиеся у человека данные, провел с Большаковым несколько занятий — больше теоретических —по методике, которая иногда называется тактикой взрывного боя. Илюша выслушал его благосклонно и даже поблагодарил, как Борисову показалось, вполне искренне. В целом, зная страсть и способность Большакова к лицедейству и его хитрость, майор считал, что если у предполагаемой группы захвата потенциального противника и есть шансы взять засекреченного программиста Большакова, то число шансов взять и удержать его стремится к нулю.

* * *

Москва. 30 марта 1999года. 9.01.

Пунктуальность всегда была бзиком майора Борисова. Иначе говоря, на пунктуальности он был помешан. Но «пацанам» своим, он давал фору: целых пять минут. Похрустывая намерзшим на лужах под утро льдом, в первой минуте десятого он подошел к чугунным воротам старого особняка в Хлебниковом переулке, где располагалось вверенное ему подразделение. Майор немного постоял, докуривая. Идти смолить в беседку в саду ему не хотелось. Порывами налетал сырой и зябкий, мерзкий ветер. В беседке хорошо посидеть в мае, а сейчас надо идти в кабинет, просмотреть утренний большаковский «репорт» и заварить горячего чайку. Скрытый пост наружного наблюдения, выставляемый на ночь для охраны его объекта, был уже снят—курсанты школы ФСБ, проходившие так практику, наверное, отправились баиньки. Борисов вошел во двор. Их садик в это время года просматривался насквозь, и он увидел знакомую фигуру Ларькина, который уютно устроился в беседке в теплой летной куртке, бросая вызов мартовскому холоду. Поняв, что майор не собирается приближаться, Ларькин издалека приветствовал начальника жестом, слегка напоминающим отдание воинской чести. Борисов кивнул в ответ, вошел в стеклянный тамбур, заваленный старой мебелью, и поднялся на второй этаж.

Вчера Большаков напросился на ночное дежурство, чтобы в очередной раз отвертеться от тренировки. Борисов уже давно ввёл в своем подразделении ночные дежурства, так как несшие внешнюю охрану курсанты не имели права заходить на объект в отсутствие служащих ГРАС, даже если бы обнаружили там нарушителя. В день после дежурства сотрудник имел право отдыхать, но сменяющийся в 8.00 Большаков должен был не позже 9.15 утра представить Борисову очередной отчет «по оперативной обстановке». Что он обычно в таких случаях и делал, а потом уже отправлялся отдыхать. Однако сегодня, открыв цифровой замок и зайдя в «бункер», Борисов не обнаружил видимого присутствия старшего лейтенанта.

«Бункером» это помещение, находившееся на втором этаже особняка, называлось из-за отсутствия окон. Вместилище «Вампира» было сплошь оклеено фольгой, да и в стенах имелась система защиты от электронной разведки, система наведения помех—ГРАС был напичкан электроникой, начиная с дверей и заканчивая беседкой во дворе. Сейчас большая часть аппаратуры была выключена —работали только системы сбора поступающей информации. Вообще-то он и сам мог сделать себе распечатку. Но порядок есть порядок, раз это обязанность Большакова, то уж пусть Илья Степанович подсуетится. Борисов в этом был похож на героя Сент-Экзюпери Ривьера, который железной дисциплиной, установленной в своей фирме, пытался противостоять неуправляемым силам природы. Юрий Николаевич, конечно, читал «Ночной полет», и сравнением с Ривьером ему можно было только польстить.

Некоторое время майор задумчиво смотрел на стену за большаковским креслом. На ней висело две дюжины листков бумаги, на коих буквами различных размеров и цветов значилось «FSB!», неизменно с восклицательным знаком, словно работал здесь яростный фанат федеральной службы безопасности. На вопрос Борисова, почему он выражает свои патриотические чувства латинскими буквами, Большаков ответил, что у них, программистов, кириллица не котируется. Борисов проверил, не появились ли вновь на аппаратуре картинки с изображением «Охотников за привидениями». Если подозрительное «FSB!» он ещё терпел, то с прочими большаковскими хулиганствами боролся беспощадно.

Майор заглянул на всякий случай в библиотеку, а затем спустился во владения Рената. Дежурное помещение, куда сходились провода систем сигнализации, тоже не имело окон, но также освещалось круглосуточно. На стене прямо перед собой Борисов увидел три небольших подсвеченных зеленых плафончика, свидетельствовавших, что на территории ГРАСа находятся три сотрудника: он, Ларькин и Ахмеров. Один плафон не освещался, и это означало, что старший лейтенант Большаков на службе отсутствует. Цифровое электронное табло под плафонами тоже было тусклым: посторонних в контролируемой зоне не наблюдалось. Ахмеров в гараже, это очевидно. Что же касается Большакова, восемь шансов из десяти за то, что он в середине ночи смылся к своей Юльке, благо до Тверского бульвара рукой подать. У её мужа, наверное, тоже было ночное дежурство. Конечно, Большаков не ушел просто так — в таких случаях его подменял Ренат. Круговая порука. В душе майора начинало копиться раздражение. Незаметно для себя он стал тихонько сопеть, чем-то напоминая паровоз из фильмов о гражданской войне.

Борисов прошел по коридору к себе в кабинет, снял пальто, поставил чайник и стал перебирать накладные на полученную недавно на центральном складе измерительную аппаратуру. Минут через семь-восемь, заваривая чай, он взглянул на часы, а затем на пульт переговорного устройства. Было 9.16. Майор шагнул к двери и, убедившись, что за ней никого нет, вернулся к селектору и наполовину утопил кнопку вызова. Пару месяцев назад он лично оставшись ночью подежурить, он слегка перепаял большаковский селектор так, что его микрофон стало можно включать из кабинета майора. Нужно было только нажать вот так, не до конца, кнопку вызова.

Из переговорного устройства раздался жуткий, омерзительный звук, от которого у непривычного человека сводило челюсти и мурашки бежали по коже. Звук этот недвусмысленно свидетельствовал, что старший лейтенант Большаков на службу прибыл. Илья Степанович брились. Страшный звук издавала электробритва марки «Уфа» бог весть какого года изготовления. Однажды капитан Ларькин, наблюдая, как сладострастно завывающая бритва присасывается к шее Ильи, задумчиво сказал, что КСКР назван «Вампиром» незаслуженно и для отвода глаз. По совести, это наименование заслуживает совсем другой аппарат. Большаков брился на работе и ни в какую не хотел менять свое «УФО» на что-нибудь более новое и современное.

— Есть женщины, которые только от этого тащатся! — надрывался Илья, пытаясь перекричать свою газонокосилку.

— Что? —второй голос принадлежал, конечно, прапорщику Ахмерову. Жужжание смолкло.

— Я говорю, некоторым женщинам нравится только так, они по-другому вообще не кончают.

Майор пожалел, что не включил селектор минутой раньше.

— Одна моя дама говорила: «Илюша, я могу это делать часами!»

— Часами? —помолчав, переспросил Ренат.

Раздался громкий шлепок —это Большаков щелкнул пальцами. Так мог бы попытаться щелкнуть щупальцами осьминог.

— Я ей так и сказал: часами же неудобно. На некоторое время воцарилось молчание, слышно было только пшиканье распылителя. Большаков пользовался одеколоном «Secret Service». Майор представил себе насмешливую физиономию Илюши. Впрочем, как и полагается офицеру госбезопасности, Большаков прекрасно владел собой и мог потешаться над собеседником с самым невинным выражением лица. Потом Ренат сказал: —Нуда, понятно... Кстати, Илюша, объясни, пожалуйста... Я вчера получал на складе аппаратуру — ну, поспорив там с одним... куском. Понимаешь, он меня назвал педантом. Я хотел ему сразу же в морду дать, но сдержался. Сначала, думаю, спрошу у Илюши. Это очень обидно?

— Нет, Ренат, не очень.

Большаков покончил с бритьем и щелкал тумблерами и клавишами, включая «Вампир». Слышалось гудение дисков и сигналы биперов.

—А-х-хорошо, а на всякий случай, на будущее скажи, педант —это который любит... что?

— Педант, —ласково сказал Большаков, —это который любит тщательно.

Снова последовала пауза, после которой Ренат сделал вывод.

—Тогда не обидно. Значит, я его просто достал.

Палец майора потянулся к кнопке вызова и надавил её до конца. В «бункере» раздался мелодичный сигнал.

— О, труба зовет, — произнес Большаков и нажал в принципе уже не нужную кнопку связи.

—Доброе утро, Илья. —Голос майора, такой ровный и спокойный, не предвещал, однако, ничего хорошего. Старлей приветствовал Борисова с должной почтительностью. —Заставляешь ждать. Готов ли отчетец?

—Си, команданте.

—А если без «сики» и прочей матерщины в разговоре со старшим по званию? — В голосе майора громыхнули дальние раскаты начальственного гнева.

— Извините. Всё готово, Юрий Николаевич, —этой наглой лжи суждено было лишь ненадолго отяготить совесть Ильи. Дело было минутное.

— Все ещё жду. С нарастающим нетерпением, — сказал Борисов. Перед тем как выключить переговорное устройство, он негромко, но разборчиво процедил: «Было у отца три сына. Старший умный был детина, средний был и так и сяк, младший вовсе был старлеем».

Большаков перевел дух и повалился за пульт в свое мягкое кресло. Он всегда сидел развалившись, потихоньку сползая ногами вперед на пол и время от времени подтягивая свое гибкое тело обратно вверх. Потянувшись к клавиатуре, он показал язык прапорщику, который следил за ним сочувствующим взглядом. Ренат просиял и сделал руками армейский жест, который на русский язык можно было перевести так: «Что, влетело?»

Лицо старшего лейтенанта стало гордым и скучающим. Его пальцы забегали по клавишам, исполняя неслышную симфонию. Впрочем, Большаков сделал только два аккорда, прозвучавших в тишине «бункера» скорее как чечетка: «клик-клик, клик...» Зажужжал один из подключенных к «Вампиру» принтеров, на лоток которого Илья уже успел бросить пару листов бумаги. Послушная машина через несколько секунд выдала их Большакову покрытыми текстом. Тот помедлил ещё мгновение, глядя на экран, а затем добавил бумаги и сделал заключительный аккорд. На этот раз принтер работал несколько дольше и добавил к уже отпечатанным ещё четыре листка. Большаков взял свой «файл», как он называл папку для документов, побросал туда, пробив скрепками, бумаги, и отправился в кабинет майора.

Идти ему было недалеко, нужно было только пройти по коридору мимо кабинета Ларькина. Капитан стоял у своей двери и был похож на медведя, открывающего цифровой замок. Он в шутку осенил друга крестным знамением, благословляя на подвиг. Илья вздохнул и взялся за ручку майорской двери.

— Разрешите войти?

— Входи. Сделал? Садись.

Майор был мрачен, но прислушавшись, Большаков понял, что эта мрачность больше показная. Борисов взял «репорт» и принялся читать. Уже первые строки настолько привлекли его внимание, что он, недоверчиво мельком взглянув на Илью, залпом проглотил весь текст и вновь вернулся к первым строкам. Майор мог читать очень быстро и при этом хорошо запоминать содержание. Он все же ещё раз просмотрел начало доклада и спросил:

— Более подробная информация по первому делу имеется?

Большаков уже протягивал ему четыре скрепленных листочка. Юрий Николаевич кивком отметил Илюшину догадливость и вновь погрузился в скоростное чтение. Вынырнув из него через десяток секунд, Борисов вопросительно уставился в глаза сотрудника, машинально отметив про себя, что они опять поменяли оттенок и были сейчас болотного цвета. Илья снова понял шефа без слов.

— Вначале дело попало в двенадцатую группу. Самим... милиционерам слишком странными показались обстоятельства похищения этого уфолога. Все показания очевидцев они аккуратно записали, не только на бумаге, но и на аудио- и видеопленке. На всякий случай. Но наверх докладывать не стали — про летающую тарелочку и всякое такое. Их можно понять. Оформили и расследовали как обычное исчезновение. Но пока что, как вы уже прочли, безуспешно. К нам информация пошла в усеченном виде. А потом поднял шум Шаповалов. Обратился непосредственно к нам через электронную почту, и позавчера я послал запрос в Оренбург. Вот тогда уже менты... то есть милиция... по факсу переслала свои протоколы нам. Вчера я получил ответ и сбросил его в машину. Она пересчитала коэффициент. Так что на сегодня это уже дело четвертого уровня. Уровня «дельта».

—Ты понимаешь, что это значит? Кому-то в Оренбург ехать. Причем, конечно, не тебе... Илья, скажи мне сейчас без этих своих выкрутасов —тебе самому насколько убедительной кажется данная информация? Шаповалова мы знаем, именно поэтому я хочу понять, насколько велика вероятность ложного вызова.

— Товарищ майор... — Большаков встал грудью на защиту своего детища. — Программа просчитывает объективку, ей на шаповаловские эмоции начхать. Значит, такая фактура. В основу положена «бритва Оккама», которая гласит, что не следует...

— Стоп. Не надо мне в десятый раз формулировать «бритву Оккама». Я хорошо знал о принципе Оккама и до того, как ты мне о нем в первый раз поведал.

Борисову хотелось добавить, что он вообще много чего знает о разных бритвах, но не следовало вызывать у подчиненных подозрений. Вообще, сам факт, что майору, едва умевшему держать в руках паяльник, удалось два месяца водить за нос такого доку по контрпрослушиванию, как Ахмеров, был сам по себе маленьким чудом. Хотя и перепаять-то пришлось всего лишь пару проводков. Простая мужицкая хитрость сработала, но обольщаться не следовало. В любой момент майор мог вместо привычного трепа в «бункере» услышать запись брачных игр кашалотов, футбольного матча или просто рева большаковской бритвы. Да и не было никакой гарантии, что сегодняшний разговор не записан, скажем, позавчера и не будет воспроизводиться теперь каждый раз при соответствующем нажатии кнопки.

Борисов продолжил уже мягче:

— Не надо повторяться. И не надо ссылаться на машину, на программу... Я спрашиваю тебя лично, полагаясь на твою интуицию: у тебя нет ощущения, что это ложный вызов? Можешь не торопиться, сосредоточься... Чаю хочешь?

Интуиция Ильи была фактом необъяснимым, но реальным. Относиться к этому факту можно было как угодно, однако считаться приходилось. Вообще, за последние месяцы майор притерпелся ко многим вещам, которые раньше просто не укладывались в сознание. Например, к тому, что старший лейтенант Большаков сам представляет собой явление необычное и загадочное — до такой степени, что медик Ларькин пару раз обклеивал Илюшу датчиками, надеясь разобраться, что происходит с предсказателем, когда на него в очередной раз «накатывает». К сожалению, управлять этим состоянием Илья не мог или не хотел, и вопрос остался невыясненным по причине отсутствия у пророка вдохновения.

Большаков отказался от чая, взял листы с оренбургским отчетом, повертел их в руках, свернул в трубку. Размышляя, он откинулся на стуле, закрыл глаза, потом открыл левый, приставил к нему бумажную трубку и посмотрел в нее, как в телескоп. Майор терпеливо налил себе ещё чая, даже не пытаясь понять, издевается над ним Большаков или действительно сосредоточивается.

Скорее всего, издевается. Но что взять с оракула? Оренбург, конечно, не Подкаменная Тунгуска, но зря туда переться им ни к чему. Проще потерпеть: сейчас этот обормот выскажется и, как обычно, не ошибется.

— Что-то не так в этом деле, присутствует какая-то туфта... Но в целом вызов не ложный... нет такого чувства, — изрёк, наконец, Илья, открывая правый глаз и возвращая бумаги на место.

Майор усмехнулся.

— И на том спасибо. Придется заняться этим Захаровым. Как отдохнешь, собери и оформи все, что удастся наскрести об этом похищении —и обо всех подобных похищениях, как обычно. Раньше, чем завтра мы все равно не вылетим, а ты работаешь быстро. Когда захочешь. Ларькину придется побеседовать ещё разок с Шаповаловым... А мне позвонить в управление, —он нажал кнопку селектора. — Виталий, зайди.

* * *

С известным московским уфологом Сергеем Михайловичем Шаповаловым все сотрудники ГРАСа были знакомы заочно: изучали «досье», заведенное на него в Конторе ещё в 1970 году. Но Борисов направлял к нему только Ларькина —как медика. Шаповалов поддерживал связь с такими же, как он, одержимыми коллегами по всей стране и за пределами России. Девяносто девять процентов информации, которую поставлял Сергей Михайлович, оказывалось, по выражению Рената, «ложным шухером». Но он выполнял роль консультанта, делал это охотно, не болтая лишнего —ему льстило, что госбезопасность интересуется не им лично, а предметом его трудов — и пару раз оказался действительно полезен. Поэтому решено было доверить ему один из адресов электронной почты ГРАСа. Компьютер с этим адресом стоял на частной квартире одного богатого и недалекого пользователя «Интернета», который знать не знал о той работе, которую временами выполняет его навороченный «Пентиум». Машина использовалась как подставная, послушно пересылая приходящую почту на другой неприметный IBM, стоявший в помещении метеослужбы аэропорта «Домодедово» и служивший одной из десятков промежуточных точек, из которых состояла сеть «Вампира».

Дозвониться до Шаповалова не удалось: его телефон постоянно был занят. Ларькин взял в гараже потрепанный «жигулёнок» и поехал к уфологу домой. Сергей Михайлович был на месте. Встретил он Ларькина приветливо. Шаповалов посылал сообщения в ГРАС, по крайней мере, через день, но сотрудники Борисова не баловали его вниманием.

Сергей Михайлович едва успел проводить Виталия до кресла, как зазвонил телефон. Шаповалов бросился к трубке:

— Да... Это я... Ну, рассказывайте, только, умоляю, покороче, хорошо? Так-так…

Он слушал собеседника и кивал Ларькину благожелательно, всем своим видом показывая, что вот-вот сейчас закончит разговор. Слушал он минуты полторы. Виталий за это время оглядел его и пришел к выводу, что Сергей Михайлович за прошедшие три месяца ничуть не изменился.

У Шаповалова была большая голова с огромным выпуклым лбом, свободным от всякой растительности до самой макушки. Лицо Сергея Михайловича отличалось хищной восточной красотой: лохматые брови нависали над глубоко и широко посаженными глазами, склад губ производил впечатление властного и сильного характера. Вообще уфолог был бы орёл мужчина, если бы не одна деталь: тело его было хилым и непропорционально маленьким по сравнению с головой. Рост составлял едва ли метр шестьдесят. Временами уфолог сам напоминал некоего нескладного пришельца, пытающегося выдать себя за человека. Однако манера общения не соответствовала его внешности —говорил он мягко и вежливо. Вообще, Шаповалов был из породы очень тихих, спокойных шизофреников, которые убеждены, что дважды два — пять, и не мучатся сомнениями по этому поводу.

Наконец Сергей Михайлович сказал в трубку: «Пожалуй, это годится для печати... Думаю, мы сумеем это дать в «Совсекретно» или в «Московском комсомольце». Очень интересно. Давайте встретимся завтра часиков в десять и просмотрим ваш материальчик...» Закончив, наконец, беседу, он отключил телефон и сказал Виталию, улыбаясь:

— А то не дадут поговорить. Вот так весь день. Кофеек будете?

— Не откажусь.

— Вот и славно. А вы по поводу Захарова?

— Да.

— Я сразу догадался. Сейчас... дай Бог памяти... Шесть дней назад я вам послал сообщение о его... похищении, иначе не скажешь. Согласитесь, происшествие из ряда вон. Заинтересовались?

— Хотелось бы знать, что вы об этом думаете. Расскажите для начала, что за человек этот Захаров.

— Николай Валерьевич... Неприятно, но видимо придется говорить «был». Дело даже не в том, что он исчез пятнадцать дней назад и до сих пор не объявился. Мне почему-то кажется, что Николая Валерьевича уже нет в живых.

— Почему?

— Сложно объяснить. Конечно, похищения людей представителями иных цивилизаций вовсе не обязательно производятся с целью убийства — или в качестве доноров для трансплантации органов, для экспериментов — нет, это сюжеты американских фильмов ужасов. Но думаю, что случай с Захаровым нетрадиционен... Ему слишком много удалось узнать. Он стал кому-то мешать.

— Кому?

— Не знаю. Знал бы, об этом уже неделю назад писали бы газеты. Может быть, пришельцам. Не исключено, что Захаров обнаружил их присутствие на нашей планете, в нашем обществе... в какой-то скрытой форме. Обнаружил и оказался помехой. В принципе не исключено, что он находится в плену. Вы будете смеяться, но он мне просто приснился шесть дней назад. Я потом посчитал — ровненько девять дней исполнилось со дня похищения. Приснился и ничего не сказал, ничего. Только осталось ощущение, что он не жив больше, нет его на этом светец понимаете? Меня словно толкнуло что-то, и я послал вам информацию. А сейчас я мог бы логически объяснить, почему я так думаю.

Слушая, Виталий следил за жестикуляцией Шаповалова. Руки уфолога двигались скованно, все жесты ограничивались плоскостью, перпендикулярной линии тела, он практически не двигал ими ни вверх, ни вниз.

— Ну так что же за человек был этот Николай Валерьевич Захаров? —спросил Ларькин.

Шаповалов задумался, потом беспомощно развел руками:

— Я, кажется, загнал себя в ловушку. С этической точки зрения я имею право говорить о нем только хорошее.

— Давайте предположим, что Захаров жив-здоров и находится в плену в другом мире, — предложил капитан. — Но в этом мире его нет. Поскольку его для нас нет, мы имеем право говорить о нем «был», а поскольку он жив, можем говорить о его недостатках.

— Замечательная логика, —обрадовался Сергей Михайлович. — Вы мне очень помогли. Просто первое, что приходит в голову, когда вспоминаешь Николая Валерьевича, —он был страшным занудой. Он мог битый час объяснять вам, чем отличается разновидность жука-точилыцика, обитающая на Северном Урале, от той, которая обитает на Южном, нему было абсолютно не важно, интересует вас это или нет. Новые знакомые поначалу всегда относились к нему со снисходительным любопытством, а потом с неприязнью, доходившей в некоторых случаях до ужаса. Пожалуй, только со мной он поддерживал знакомство так долго. Мы знакомы двенадцать лет. Да и общался он со мной несколько ровнее, чем-с другими — общность интересов, наверное. Может быть, мне чаще других удавалось быть на уровне его эрудиции.

— Он ведь по образованию филолог?

— Захаров был редким энциклопедистом. Биология, археология, радиофизика, ядерная физика, химия... Да, это была голова... О его родном языкознании я вообще не говорю. Шесть языков в совершенстве, читал на всех европейских... БАРС — если вы не в курсе, так называют Большой англо-русский словарь Гальперина —так он в БАРСе знал не просто каждое слово со всеми синонимами, но и помнил, на какой странице оно находится. У него была своя метода изучения иностранных языков.

Разговор начал интересовать Ларькина как человека, профессионально изучавшего психиатрию. Ему было любопытно слышать, с каким недоумением и почтительностью рассказывает об этом Захарове человек, который сам в свое время наизусть выучил «Джен Эйр» на английском языке. Зачем? Для самоутверждения. Судя по всему, Николай Валерьевич был гигантом мысли, и инопланетян можно было только поздравить с таким уникальным уловом.

— Образованнейший человек, образованнейший, — подытожил Шаповалов. — Но упрямый невероятно. Переубедить его было невозможно. А сравнительным языкознанием он мог замучить до инфаркта.

— Сергей Михайлович, вы обещали рассказать, зачем, по-вашему, он понадобился инопланетянам.

— Точнее, чем он им помешал! — воскликнул уфолог. — По-моему, дело как раз в эрудиции Николая Валерьевича. Обладая колоссальными знаниями во многих отраслях науки, он мог сопоставлять совершенно разнородные факты и приходить к совершенно неожиданным выводам. Я предполагаю, что он их просто-напросто вычислил. Захаров звонил мне в самом начале марта. Мы говорили о разных вещах, но он между прочим обмолвился, что занимается сейчас очень интересным случаем. Ничего конкретного он в тот раз не сообщил. Может быть, не хотел говорить по телефону. Собирался приехать через пару недель. Просил разрешения воспользоваться моим компьютером, чтобы поработать с «Интернетом». Его интересовали последние научные достижения в области медицины. Насколько я понял из характера его вопросов. Надо сказать, довольно осторожных. В Москве возможности работы с «Интернетом» всё-таки лучше.

— Какие именно направления его интересовали? -— Ларькин спросил это просто по обязанности. Ему не очень-то верилось, что описываемая личность могла так сильно помешать кому-то кроме ближайших родственников.

— Конкретики он избегал. Но думается, что это психиатрия.

«Ничего удивительного», —подумал Ларькин. Капитан был уже в курсе, что Н.В. Захаров пять лет назад проходил шестимесячный курс лечения в областной психиатрической клинике.

В дальнейшем разговоре выяснилось, что Шаповалов и сам хотел бы выехать в Оренбург, но пока что не мог найти денег на дорогу и оторваться от прочих не менее важных дел. Он выразил надежду, что Ларькин и его коллеги на месте доберутся до истины. Капитан, во-первых, не был до конца уверен, что поездка в Оренбург состоится, а во-вторых, этот факт был, вообще-то, служебной тайной. Поэтому Виталий сказал то, что он должен был сказать:

— Насчет поездки ещё окончательно не решено. Но за помощь спасибо.

* * *

Куда: В ФСБ РФ.

Откуда: Из УВД Оренбургской обл. Стенограмма аудиозаписи свидетельских показаний гражданина Иванова А.В., снятых 22.03.99 ст. лейтенантом Кулаковым С. И. и сержантом Майсурадзе Г. Г,

Кулаков: Гражданин Иванов, мы встречаемся повторно для уточнения свидетельских показаний, данных вами 18.03.99. Расскажите следствию, где вы находились в два часа ночи 15 марта сего года.

Иванов: Как я уже объяснял, в это время я возвращался с работы.

Кулаков: Где вы работаете?

Иванов: Как я уже объяснял, работаю в троллейбусном депо слесарем.

Кулаков: Почему вы в тот день так поздно возвращались домой?

Иванов: В тот день нескольким троллейбусам после возвращения с маршрута потребовался серьезный текущий ремонт.

Кулаков: Следствием установлено, что вы с 26 ноября 1998 года уволены из троллейбусного депо за систематическое появление на работе в нетрезвом состоянии.

Майсурадзе: Зачем вы вводите в заблуждение следствие? Это нехорошо. При повторных подобных действиях вы будете привлечены к ответственности.

Иванов: Я признаюсь, что в прошлый раз солгал.

Кулаков: Так почему вы поздно возвращались домой?

Иванов: Я заходил в депо к знакомому, который работает там сторожем.

Кулаков: Вы заходили в депо с целью похитить что-либо из имущества предприятия?

Иванов: Нет.

Кулаков: На какой улице вы живете?

Иванов: На 37-й линии, дом 13.

Кулаков: Как расположен по отношению к вашему дому дом гражданки Захаровой М.М.?

Иванов: Прямо напротив, через дорогу.

Кулаков: Что вы увидели, направляясь к своему дому?

Иванов: Я увидел у их дома странное транспортное средство, которое светилось яркими бело-желтыми огнями. Оно словно было окружено прожекторами, направленными в разные стороны. Мне почти ничего не было видно, потому что один из прожекторов светил мне прямо в глаза. Уличное освещение в том районе очень слабое. В тот день оно совсем отсутствовало из-за аварии.

Кулаков: Вы что-нибудь слышали?

Иванов: Необычное гудение, а потом, как мне показалось, голоса, но из-за гудения их трудно было различить. Потом из дома гражданки Захаровой вышли несколько людей. Может быть, и не людей. Мне показалось, что один из них -— сын Марии Матвеевны Захаровой Николай.

Кулаков: Как вам удалось это разглядеть?

Иванов: Трое из них, в том числе Николай, прошли между транспортным средством и мной, и мне были видны силуэты их фигур. У Николая очень характерная сутулая фигура. А на головах у двух других я успел заметить блестящие прозрачные сферы, как у космонавтов в кино. Они все дели в этот аппарат и улетели.

Кулаков: Николай шел с ними добровольно?

Иванов: Нет, у меня сложилось впечатление, что его заставляли идти силой.

Кулаков: Транспортное средство было летающим? Что вы ещё можете о нем сказать?

Иванов: Я не заметил вообще никаких деталей, слишком яркий свет слепил глаза. Всё, что могу сказать: оно летело довольно низко над землей.

Кулаков: Вы заходили в дом Захаровых после этого?

Иванов: Нет. Я испугался.

Кулаков: Следствием установлено, что в тот же день около десяти часов утра вы продали на вещевом рынке гражданке Семенищевой Е.С. подержанную печатную машинку «Любава», принадлежавшую ранее Захарову Н.В. Как она к вам попала?

Иванов: Мне продал её за день до этого сам Захаров Н.В., объяснив, что она ему больше не нужна.

Кулаков: Гражданин Иванов, вы подозреваетесь в том, что совершили убийство гражданина Захарова Н.В. с целью овладения его имуществом, что в дальнейшем послужило причиной смерти от нервного потрясения гражданки Захаровой М. М. Признаетесь ли вы в содеянном?

Иванов: Нет, я никого не убивал.

Кулаков: Сержант, предъявите гражданину Иванову вещественные доказательства.

(Примечание заведующего канцелярией ГУВД капитана Мелентьева И. С.: Далее в аудиозаписи следует сбой. Согласно объяснительной записке старшего лейтенанта Кулакова С.И., он был вынужден выключить магнитофон, так как в этот момент у него заело пленку. Через несколько минут он сумел починить неисправность.)

Иванов: Под грузом предъявленных мне вещественных доказательств я признаюсь, что в ту ночь примерно без четверти три я проник в дом Захаровых, пользуясь тем, что дверь была не заперта. Войдя, я обнаружил гражданку Захарову М. М. лежащей на кровати в бессознательном состоянии. Я не приближался к ней, а похитил принадлежавшие Захарову Н.В. четыре книги, а также печатную машинку. Книги я в ту же ночь обменял у гражданки Шиленко Е.Д. на бутылку самогона, а машинку наутро продал на рынке. Но я заявляю, что не убивал Н. Захарова, а был в ту ночь свидетелем его похищения. Прошу поверить, что мой рассказ о подробностях его похищения — правда.

* * *

Москва. 31 марта 1999 года: 10.37.

Генерал Яковлев смотрел на Борисова с откровенной иронией.

— Юрий Николаевич, может быть, у тебя есть ещё какая-то информация, которую ты пока утаиваешь? Согласись, откровенно липовые бумаги с показаниями какого-то забулдыги об исчезновении известного городского сумасшедшего... не маловато ли? Ты ведь у нас не участковый. Тем более не участковый психиатр.

— Есть показания других соседей, которые тоже видели необычный светящийся аппарат. А врача я с собой возьму, —мрачно посапывая, сказал Борисов. Он испытывал ощущение крайнего дискомфорта.

— Насколько я понимаю, таких случаев у тебя пруд пруди. — Генерал перестал расхаживать по кабинету и присел рядом с майором за длинный стол, предназначенный для совещаний личного, состава. — Почему ты выбрал именно Оренбург, а, Юрий Николаевич? Может, у тебя там родня? Племянница, например...

— Владимир Константинович, если вы не даете «добро» на эту командировку, так и скажите. Я офицер и приказы понимаю.

— Вот в этом я как раз не сомневаюсь. Я хочу уяснить для себя, какие ты ставишь перед собой задачи. Зачем ты едешь в Оренбург? Искать никому не нужного психбольного? Спасать от тюрьмы этого алкоголика-слесаря? Кстати, я после твоего звонка навел справки. Ты в курсе? Милиция сориентировалась и постеснялась переслать нам последние протоколы допросов, где Иванов признается в том, что это он убил уфолога Захарова.

—Нет, —произнес Борисов. — Это для меня новость.

—Дела-то, собственно, уже никакого нет, —продолжал генерал. — По крайней мере, для тебя. Не вмешайся этот ваш Шаповалов, нам бы сейчас не о чем было разговаривать.

— Что произошло, то произошло.

—Согласен. Рассуждаешь ты прямо как Декарт. Только что ты собираешься делать?

— Я хочу выяснить, чем занимался этот уфолог перед тем, как исчез. Почему его выкрали накануне намечавшейся поездки в Москву? Ищи, кому это выгодно. Старый, как мир, принцип. Доказывать алиби Иванова... Это не моё дело. Если хотите знать мой основной мотив, — майор вдруг повеселел, вспомнив прапорщика Ахмерова, —я просто педант. Уж раз это дело ко мне попало, я просто обязан довести его до конца.

У руководства ФСБ не было единой политики в отношении аномальных явлений, и определенная самостоятельность группы Борисова в установке приоритетов и выборе целей и задач их вполне устраивала. Пару раз в год генерал сам поручал «аномальщикам» распутать то или иное дело. Но в любом случае Борисов ставил его в известность, чем именно ГРАС собирается заниматься, и почти всегда получал «добро».

— А с чего ты вообще взял, что исчезновение этого уфолога имеет смысл расследовать?

—У нас компьютерная обработка данных.

—А, так это Большаков тебя подставил... Кстати, как тебе теперь этот сотрудник? Больше года прошло.

— Хороший сотрудник, —произнес майор. —Помня наш разговор, пользуюсь случаем вас поблагодарить. Очень ценный кадр. Вы оказались правы, товарищ генерал.

Знакомая улыбка промелькнула на лице Яковлева.

— Что ж, Юрий Николаевич, у меня нет возражений, слетайте. Посетите славный город Чкалов.

Выходя из приёмной генерала, Борисов встретился с подполковником Тимашовым из управления по борьбе с терроризмом. Тимашов был одним из тех немногих людей, с кем у майора сложились более-менее товарищеские отношения. С Тимашовым вообще трудно было не подружиться. Его веселый нрав представлял собой яркий контраст обычной сдержанной мрачности Борисова. Подполковник был очень жизнерадостным и энергичным человеком. Душа любой компании, страстный охотник, добряк и балагур, он словно компенсировал своим характером борисовскую холодную угрюмость. Может быть, именно поэтому у них до сих пор были неплохие отношения.

— О, Николаич, давненько не видались. Совсем ты бирюком стал на своем хуторе, не звонишь, не заходишь. Здорово.

Мрачное лицо Борисова несколько смягчилось, когда он пожимал протянутую руку. Дело у Тимашова к генералу, видимо, было не срочным, раз он так охотно остановился в коридоре поболтать. Впрочем, Тимашов всегда был рад почесать языком.

— Ну как служба, все в порядке? Конец света не предвидится?

— Судя по оперативной сводке, пока нет. Можешь грешить спокойно. '

— С удовольствием. Жизнь без греха — как кисель без соли, —Тимашов коротко хохотнул, довольный своей шуткой. — А что, Николаич, не махнуть ли нам ещё разок на охоту? На уток, а? Вспомни, как в тот раз я тебя вытащил на природу — ведь ты не пожалел, нет?

—Давай, —кивнул майор и вновь помрачнел. — Вот только вернусь из командировки.

—Тяжелый случай? —сочувственно покивал головой Тимашов.

—У меня все случаи тяжелые. Этот в особенности. Особо опасный псих-рецидивист, сверкающий корабль пришельцев и всякая подобная х...ня.

—Н-да. Перспективное у тебя направление, —озабоченно произнес подполковник.

— Не говори.

— Ну что ж, предложение остается в силе. Возвращайся, тогда и постреляем.

— Спасибо, — Борисов ещё раз пожал широкую ладонь Тимашова и пошел заказывать билеты на Оренбург:

Тимашов проводил его сочувственным взглядом.

* * *

Фрагмент учебного видеофильма КГБ СССР.

«Заседание масонской ложи»

Высокий статный человек в чёрном костюме, белом цилиндре и такого же цвета перчатках трижды стукает об пол своим посохом из черного дерева, инкрустированным золотом и слоновой костью, и обращается к собравшимся:

— Братья каменщики, пройдите в храм, Великий магистр ждет вас!

Братья «каменщики», одетые в такие же чёрно-белые костюмы и плотные фартуки, украшенные бахромой, чинно поднимаются по лестнице и проходят в большой богато меблированный зал с высокими колоннами. Камера следует за ними. За столом в восточной части зала сидит престольный мастер.

(Голос за кадром: «Фартуки каменщиков —это символ строительства нового общества, новой веры, нового храма. В роли кирпичиков, из которых кладут основание и возводят стены этого храма, выступают живые люди — члены Братства. Подобно тому, как восходящее солнце озаряет мир своими лучами, его преподобие Великий магистр озаряет храм масонов своей мудростью».)

Несколько секунд камера фиксирует небольшое возвышение подле магистра —алтарь. На нем лежат три предмета: Библия, деревянный угольник и циркуль.

(Голос за кадром: «Это три великих светоча масонства. Библия — книга священного закона, содержащая планы Великого Архитектора Вселенной, книга, призывающая к терпимости. Угольник —символ порядочности и братства, прямых, бесхитростных отношений между людьми. Циркуль —это символ послушания, самоотверженности и любви к ближнему»".)

Справа и слева от преподобного мастера сидят два человека —секретарь и докладчик. Напротив, на западной стороне —первый и второй смотрители. Входящие масоны неторопливо рассаживаются под руководством нескольких человек в ряд вдоль северной и южной стен. Торжественный вид братьев подчеркивают необычность происходящего, лица их исполнены чувства собственного достоинства. Приглашавший «каменщиков» в зал высокий человек —церемониймейстер —занимает свое место у западной стены. У дверей храма занимает свой пост брат-привратник.

Раздается удар деревянного молотка —это Великий магистр повелевает братьям встать. Вместе со смотрителями он выходит на середину храма и останавливается перед колоннами.

(Голос за кадром: «К работе по великому строительству храма новой веры можно приступать только при полном свете. Начинается церемония освещения мастерской. Первая свеча —солнце —управляет днем, вторая свеча —луна —управляет ночью. А третья свеча —магистр —управляет ложей. Он управляет всегда».)

Престольный мастер зажигает свечу на одной из колонн и восклицает:

— Мудрость, руководи постройкой!

Первый смотритель зажигает свою свечу со словами:

— Сила, веди её!

После этого свою свечу зажигает второй смотритель:

— Красота, заверши её!

(Голос за кадром: «В этот момент сердца братьев каменщиков охватывает чувство единства и гармонии, чувство принадлежности к великой Силе, охватывающей земной шар и не дающей человечеству сбиться с пути Великого Строительства».)

У основания трех колонн расстилается коврик, и Великий магистр провозглашает: Ложа открыта.

* * *

Москва. 1 апреля 1999 года. 7.25.

Разговор с генералом несколько выбил Борисова из того состояния угрюмого спокойствия, в котором он обычно пребывал. С расстройства он даже разрешил Илюше провожать их до аэропорта. Машину, как обычно, вёл Ренат, так что штаб ГРАСа на два часа остался без присмотра—если не считать «наружку», пока ещё несшую свою службу. Всё это было результатом ощущения, что предстоящее дело не стоит выеденного яйца. С момента своего создания группа уже раскрутила несколько интересных случаев —дело «виртуалов», например, в котором Ларькин и Большаков с блеском показали, чего они стоят, когда работают вместе. Там опасность для будущего страны была реальной и серьезной. А после операции «Контакт» у майора не осталось сомнений, что иные цивилизации действительно существуют. Тем отчетливее было видно, что огромная масса информации о летающих тарелочках, глазастых человечках, спиралях в пшеничных полях и прочая, и прочая — не более чем бред воспаленного воображения «контактеров». Человек видит то, что он готов увидеть. Огромное количество людей были готовы увидеть пришельцев и видели их при встрече с любым необычным явлением природы. В штаб ГРАСа в Хлебниковом переулке ежедневно поступали сообщения о десятках аномальных явлений.

Очень часто бывало, что люди случайно попадали под облучение НЛО и открывали в себе новые способности, например, к целительству. Ларькин, встречавшийся с тридцатью такими облученными, придумал не совсем удачное цирковое сравнение. Он говорил, что большинству людей совершенно правильно закрыт доступ в клетку со львами, а те, перед которыми дверь совершенно случайно открылась, напрасно начинают воображать себя дрессировщиками. Далеко не каждый рождён дрессировщиком. Как иначе можно было объяснить людям, что если у них появилась возможность иногда тратить свою энергию на коррекцию биополя ближнего своего, то вовсе не обязательно делать это своей профессией? Закон сохранения энергии никто не отменял. Ларькин приобрёл уже некоторый опыт и мог дать дельный совет человеку, оказавшемуся в подобной ситуации.

Но весь предыдущий опыт говорил о том, что предстоящее дело относится к категории бредовых. Борисов настолько уверовал в это, что происшествие в аэропорту в определенном смысле было для него громом, ударившим среди ясного неба.

Когда они уже стояли у поста контроля, прощаясь, с Ильей вдруг опять произошло то, что капитан называл «случайным попаданием в астрал». Взгляд Большакова стал отрешенным, он так и застыл с протянутой для пожатия рукой.

— Будьте осторожны там, —глухим, внезапно севшим голосом произнес он. — На пятую ночь в Оренбурге не спите, вам будет грозить опасность. Смертельная опасность. За каждым вашим шагом будут следить и опережать как минимум на один ход. С момента прибытия в Оренбург вы будете под колпаком. Да вы, в общем, уже под колпаком.

Он замолчал, безотрывно глядя на электронное табло над левым плечом Ларькина. Правая рука его медленно опустилась вниз. Большаков покачал головой и вздохнул.

— Простите, товарищ майор, что напросился вас провожать. Может быть, и не стоило оставлять штаб без присмотра, но у меня было ощущение, что я должен буду вам что-то сказать. Будьте осторожны и счастливого пути.

— Долетим-то мы, по крайней мере, нормально? — ворчливо спросил майор.

— Да, —кивнул Илья, вновь протянув руку Ларькину.

— Слава тебе, Господи. Кого же это мы так обеспокоили?

— Не знаю, —пожал плечами Большаков, прощаясь с майором. —Обстановка переменилась буквально за последние сутки.

Борисов с Ларькиным переглянулись. Будет о чём подумать в самолете. Дикторша повторно объявила о продолжении регистрации билетов на их рейс. Майор ещё раз взглянул на большие электронные часы.

— Илья, это точно не первоапрельская шутка?

— Нет, я такими вещами не шучу.

Не верить Большакову у сотрудников ГРАСа не было никаких оснований. Все они по опыту знали, чего стоят Илюшины «озарения».

— Ну что ж, — обращаясь к старшему лейтенанту, майор кивнул на ларькинский «ноутбук», —кодом придется пользоваться прежним. К сожалению. Пока. Но ты срочно разработай новый, пока мы там будем... заниматься.

По знаку майора Ларькин и Ахмеров заслонили собой от окружающих его лицо. Борисов заговорил беззвучно, но так, что Илья мог прочесть его слова по движениям губ.

— Нам может потребоваться помощь. Ренат на машине, с оружием. Условная фраза —«выезжаем через неделю». Если у вас случится что-то экстренное, требующее нашего возвращения, тогда... условная фраза —«ситуация класса омега». Место и время контакта в Москве прежние. Место и время в Оренбурге —возле стелы в 13.30 на третий день после отправки сообщения. При отсутствии контакта в Оренбурге — возвращение. Если с нами случится неприятность —доклад Седьмому. Вопросы?

— Нет.

— Ну, с Богом.

— Возвращайтесь.

Майор и капитан направились к посту проверки документов на посадку. Большаков провожал их взглядом, пока они не скрылись в дверях, потом повернулся к Ахмерову и посмотрел ему в глаза. Лицо его было невозмутимо спокойным:

— Ренатик, я забыл сказать майору. Мыс тобой будем под колпаком с момента возвращения в нашу штаб-квартиру.

Глава 2

Много будешь знать — никогда не состаришься

Оренбург. 1 апреля 1999 года, 19.02.

Дом Захарова находился на окраине Оренбурга, в районе частной застройки. Широкие улицы без тротуаров и мостовых, называемые здесь линиями, за долгую зиму заносило снегом, в котором посередине городские службы проделывали дорогу для транспорта, а пешеходные дорожки каждый хозяин расчищал у своего дома сам. В Москве в это время снег уже почти весь растаял, так что приезд в Оренбург был для Борисова и Ларькина возвращением в зиму.

— Вот и добрались, —сказал Мозговой, выбираясь из «уазика».

Капитан милиции Мозговой был выделен им в помощь местной милицией. Отношение УВД к тому, что делом Захарова заинтересовались «смежники», было двойственным. С одной стороны, никто не любит работать под контролем, но с другой стороны, у органов охраны правопорядка появилась надежда без хлопот сбагрить явный «висяк». У Борисова были соответствующие полномочия, и он мог в любой момент облегчить участь милиции, забрав в свое распоряжение все материалы дела вместе с подследственным, который уже находился в предварительном заключении. Но майор не спешил это делать, надеясь, что так заинтересованность органов внутренних дел в сотрудничестве будет более искренней.

Оперуполномоченный капитан Мозговой был мужик толковый, работящий и с характером. Не одно поколение правонарушителей помнило его любимую поговорку: «Що вы, батьку, п...дэтэ?» У него была странная манера вести себя так, как будто он постоянно был слегка под мухой. Чуть-чуть развязно — может, он и впрямь был все время «датый»? Впрочем, его самого это от работы не отвлекало, да и москвичи быстро притерпелись.

Уфолог Захаров до исчезновения проживал в доме матери, которой к тому времени исполнилось 82 года. По словам соседей, старушка постоянно болела и уже практически совсем не ходила. Николай на постоянную работу устроиться не мог, зарабатывал на жизнь переводами. Временами очень неплохо зарабатывал. Деньги тратил на лекарства матери, на книги и на поездки —в основном в Москву. Во время его отлучек заботу о Марии Михайловне, нуждавшейся в постоянном уходе, брали на себя две соседки, её подруги. Но выезжал из Оренбурга и даже выходил из дома Захаров очень редко.

Мозговой пересказал всё это с видимым отвращением, как позже оказалось, к старушке.

Родственники при жизни Марии Михайловны не давали о себе знать, но теперь, как водится, под Самарой обнаружилась дальняя родня, претендующая на наследство. Пока что они оформляли документы и опечатанный дом пустовал.

Район был населен сильно и от души пьющим народом. Отец Николая Валерьевича, сведенный в гроб целым букетом болезней, развившихся на фоне хронического алкоголизма, также незадолго до смерти был парализован. Так что ухаживать за неходячими больными Николаю было не впервой.

Сняв пломбу с тяжелой входной двери, опер впустил грасовцев в дом. Типичная планировка для частных домов в России: средних размеров зал и две маленьких спаленки группировались вокруг одной из печей, вторая стояла в огромной полутемной прихожей, часто используемой для хозяйственных нужд. У Захарова эта комната служила книгохранилищем. Свет проникал сюда днем через два окна, выходивших на широкую веранду, которая опоясывала дом с двух сторон. На полированном столе у одного из окон лежали две толстые книги, словно приготовленные для возврата в библиотеку. Ларькин взял верхнюю — она оказалась «Словарем американского сленга» Р.А. Спиерса —и, осмотрев её, показал майору то, что было отпечатано на развороте — незамысловатый, но красиво выполненный экслибрис: «Из библиотеки С.А. Рыбки».

Это имя уже встречалось им в материалах дела. В ГУВД в сейфе книга с таким же оттиском хранилась в качестве вещдока. Называлась она «История Японии». Третья книга с экслибрисом С.А. Рыбки лежала здесь — «Анти-Дюринг» Ф. Энгельса. Мозговой подтвердил, что больше таких книг найдено не было.

— Беседовали мы с той Рыбкой, давним знакомым Николая Захарова. Они учились вместе в Свердловске. По описанию соседей, он иногда приходил в этот дом. Да он и сам не отрицает. Но последний раз он заходил к Захарову в конце февраля, с тех пор не встречался с ним и по существу дела ничего сказать не смог.

— Это смотря что считать существом дела, — произнес Борисов. Мозговой, против обыкновения, промолчал.

Они прошли в маленькую светлую спаленку, принадлежавшую покойной Марии Михайловне. По словам капитана, Захарова была обнаружена в состоянии шока и умерла в больнице, не приходя в сознание. Следов насилия на теле обнаружено не было. «Да и кому нужно было её насиловать» — прокомментировал этот факт Мозговой, Она была настолько старой и больной, что отправить её на тот свет могла простая семейная ссора, а не только смерть или похищение сына. Одеяло, правда, было сброшено на пол, но скорее всего это сделала, пытаясь подняться, сама Захарова.

— Пропало ли что-нибудь из вещей? — спросил Ларькин.

—Да вы же знакомились с делом. Кроме тех книг и машинки, что стащил Иванов, ничего установить не удалось. Соседки, которые сюда приходили, божатся, что все вещи на месте. Да и красть-то, похоже, было нечего. Кастрюльки старые? Телевизор черно-белый? Книги?

— Добро б художественная литература была, а то всё философия с ботаникой... Вот только тетрадок, действительно, не нашли. Кроме той одной, —сконфуженно добавил Мозговой.

В управлении внутренних дел случилась неловкая и гадкая сцена. Известно было, что Захаров много писал: дневники, ученые трактаты, конспекты прочитанных книг. Иногда сжигал написанное —у него было даже специальное место на огороде для таких сожжений. Но успевал написать он гораздо больше. А. между тем, кроме десятка конспектов книг Канта, Гегеля, Маркса и Беркли, ничего из творческого наследия Н. В. Захарова обнаружено не было. Ничего, за исключением одной тетрадочки, начатой совсем недавно и обнаруженной при осмотре под подушкой у его больной матери. Услыхав о тетрадочке, Борисов, естественно, захотел её получить. Но это оказалось невозможным. Тетрадочка куда-то запропастилась. Её долго искали, пока Борисов, всем своим видом демонстрировавший терпеливое ожидание, листал материалы следствия. Потом, отчаявшись, стражи порядка стали оправдываться и искать крайнего. Мозговой, подключенный к работе по делу Захарова совсем недавно, после большаковского запроса, уверял, что никакой тетрадочки в глаза не видал. Чернявый старший лейтенант Кулаков, который, несомненно, и был искомым крайним, ковырявшимся в этом с самого начала, божился, что была тетрадочка, всё время была, только позавчера в руки попадалась... Взгляд его цыганских глаз блуждал по комнате, возвращаясь неизменно к Борисову, лицо приобрело бледно-зелёный оттенок.

— Вот так, значит, у вас хранятся вещественные доказательства, — после долгого молчания сказал Борисов. —Ну, ладно, с этим вы сами разбирайтесь. Тетрадку постарайтесь найти. Что в ней хоть было? Кто-нибудь её читал?

— Я прочитал всё... но ничего не понял, —признался Кулаков. — Бред какой-то, философские рассуждения...

— Так бред или философские рассуждения? —спросил майор.

— Да я их не различал никогда, не специалист...

Майор, получивший образование при Брежневе и прошедший курс истмата и диамата, истории философии и политэкономии, вынужден был в душе признать, что большая часть того, что он когда-то всерьёз изучал, относилась скорее к разряду бреда.

-— Потому и возил эту тетрадку к психиатру на экспертизу, — продолжал старший лейтенант.

— Заключение психиатра?

— Оно в деле. Бред...

— После экспертизы тетрадь вернулась к вам?

—Да. Это я точно помню, — нервно вздохнул Кулаков.

— Сколько страниц тетради было исписано?

— Пять страниц ровно.

— Вы прочли весь текст? Каково его основное содержание?

—Да там черт ногу сломит... Начинает предложение вроде об одном, потом переходит на другое, а к концу уже третье приплетает... и так весь текст. Нет у него основного содержания, понять невозможно.

— Какие слова повторялись чаще других?

Кулаков, вспоминая, на глазах покрывался крупными каплями пота.

— Там что-то про опыты на людях, про... как же её... моральную ответственность... ещё такое слово на «э», никак не вспомню...

— Этика? —предположил майор, немного подождав.

— Точно! Как это вы сразу...

— Ещё что запомнилось?

— Да я когда в первый раз читал, больше интересовался конкретными деталями похищения: фамилии там, адреса, суммы... Ну, сумм и адресов там никаких не было... запомнились две фамилии... если только я их правильно запомнил... и если обе из них —фамилии...

— Так?

— Одна русская и одна нерусская. Ежов и Орионо.

— Ежов?

— Насколько я понял, не тот Ежов, а какой-то другой. Вроде бы Захаров его лично знал. Но подходящего Ежова мы не нашли. Тем более Орионо...

— Больше ничего не запомнили?

— Нет.

— Да вообще его дела мало кого интересовали, — сказал Мозговой. — Все ж знали, что он в свое время на Цвилинга побывал.

Выражение «попасть на Цвилинга» означало в Оренбурге попасть в сумасшедший дом, многие годы располагавшийся в помещении бывшего храма на улице Цвилинга.

—Товарищ майор, неужели этот Захаров занимался чем-то действительно важным? —спросил Кулаков.

—Думаю, я смогу ответить на этот вопрос с большой степенью точности... если вы мне найдете пропавшую тетрадь. Криптографическая экспертиза текста проводилась? Там могло быть зашифрованное сообщение, — сказал Борисов, чтобы окончательно добить бедолагу старлея.

— Нет... — Кулаков начал осознавать, что он не только утерял вещдок, но не проделал массу работы, исходя с самого начала из спорной посылки о ненормальности Захарова. Он буквально остолбенел, погрузившись в печальные думы о своей будущей судьбе. Майор оставил его в этом состоянии и попросил Мозгового отвезти их с Ларькиным на 37-ю линию.

И вот теперь он осматривал постель покойницы, словно надеялся найти ещё хотя бы один листок из той заветной тетрадки. Спаленка была такой маленькой, что Мозговой и Ларькин в ней уже не помещались. Чтобы не мешать майору, они стояли у порога в «зале». Ларькин прислонился к дверному косяку. Борисов присел, осматривая пол под кроватью.

— Как вы объясняете то, что дневник Николая Захарова оказался здесь, под подушкой у его матери? Она пыталась спрятать его таким образом? —обратился Борисов к милиционеру.

— Специально, чтобы мы его нашли? — усмехнулся Мозговой. — Не думаю. Скорее всего, она действительно спрятала эту тетрадь, только не от пришельцев, а от сына. Сдается, старушка была хоть и дохлая, та дошлая, и не настолько она была прикована к постели, насколько старалась это показать. Есть такие: скрипучая сосна долго живет. Я думаю, она всю жизнь шпионила за сыном, читала его дневники. Заставляла за себя беспокоиться, разыгрывая из себя беспомощную жертву. Конечно, она взяла эту тетрадку почитать, когда сын вышел —предположим, в магазин. А он возьми да вернись. Деньги забыл. Ну она и сунула тетрадь под подушку. Вряд ли он хранил свои дневники на виду и, придя, скорее всего не заметил пропажу сразу. А потом она рассчитывала положить дневник на место.

— Может, она просто забыла вернуть тетрадь? — предположил Борисов.

— Вполне может быть. Старушка хоть и дошлая была, а из ума всё-таки потихоньку выживала...

— Капитан, —спросил Ларькин, —почему вы так неприязненно относитесь к Захаровой?

— Да поговорил я с соседями, — пожал тот плечами. — Мать всю жизнь держала сына на коротком поводке. Научно говоря, под чрезмерным контролем. Оттого у него и баб никогда не было. Никогда! А ведь физически здоровый мужик был, если не считать, что псих. Зарядку, говорят, каждое утро делал. Она его с детства намертво к себе привязала — вот сын в конце концов и ...нулся.

— А может, причинно-следственная связь обратная? — сказал Борисов, сидя на корточках у кровати. — Зная, что у сына отклонения, она считала своим долгом следить за ним? Чтобы не натворил лишнего. Что скажешь, доктор?

— Скорее всего, и то, и другое —следствие одной причины, —ответил Ларькин. — Чрезмерная привязанность матери к сыну и болезнь сына — это последствия алкоголизма отца. Не такая уж редкая история. А потом эти два фактора стали взаимозависимыми.

— Ну что ж, может, и так. Ясно только, что мы здесь уже ничего не найдем. Всё равно, распаковывай чемоданчики.

Некоторое время они занимались грасовской рутиной: измерение радиационного фона, магнитного поля, химический анализ воздуха в доме, фотосъемки и сканирование участков пространства в помещении и вовне его, в основном в невидимых лучах — почти по всему диапазону электромагнитных волн. Мозговой следил за их работой с таким же почтением, с каким рядовой воин племени наблюдает за священнодействием шамана.

Пророчество Борисова сбылось: ничего особенного они не обнаружили. Уровень радиации был на десять процентов выше нормы, но это в пределах допустимых колебаний, тем более для Оренбургской области. Необычных примесей в воздухе не было. Аномальные источники электромагнитного излучения отсутствовали. «Ни хрена», —подытожил майор, и они стали собираться домой.

Коллеги по ФСБ выделили им двухкомнатную квартиру на первом этаже унылой «хрущёвки» на улице Пролетарской, а для работы — небольшой кабинетик в здании управления. Придя «домой», Ларькин первым делом вооружился спецлокатором и обнаружил в квартире три активных звукозаписывающих устройства. Борисов, следивший за ним со скучающим выражением лица, пожал плечами: дело обычное, служба есть служба. Рабочий кабинет тоже наверняка прослушивался. Общаться предстояло на языке глухонемых или в письменной форме. Не впервой.

— Странные какие-то пришельцы, правда? —подмигнув, сказал Ларькин.

«Веселится. Или как они теперь говорят —прикалывается. Молодой ещё», —добродушно подумал майор, заразившись хорошим настроением Виталия.

—Да кто ж их разберет, пришельцев-то, —протянул он вслух безразлично.

Вслух они обсудили пришельцев, порядки в оренбургской милиции, затем предстоящий ужин. Руки их тем временем набрасывали на листе бумаги несколько иной диалог.

Борисов: Не нравятся мне эти пришельцы. У нас есть две нити —психиатр и С.А. Рыбка. Похоже, этот Рыбка —единственный, с кем регулярно общался Захаров.

Ларькин: Плохим знакомым книг не дают.

Борисов: Завтра с утра ты поедешь к врачу, а я к Рыбке. А сейчас зашифруй и отправь письмо Илье. Пусть поищет везде, где дотянется, этого Орионо. Даже если это кличка. Хотя думаю, что это фамилия.

Ларькин: Орионо —не от слова «Орион»?

Борисов: Скорее всего, нет, это японская фамилия. А Ежовых до —и больше, но если Илья найдет Орионо, пусть поищет где-нибудь рядом с ним и Ежова. Шифруй.

— Сегодня я приготовлю ужин, — вслух произнес майор. Ларькин устроился в кресле и начал выполнять приказание. Борисов взял листок и пошел на кухню. Щёлкнув зажигалкой, он раскурил сигарету и заодно поджёг исчерканную бумагу. Достав из холодильника полуфабрикаты, он нескорую руку приготовил гуляш с гречневой кашей. За окном была непроглядная темень.

«А в Москве ещё сумерки», —подумал Борисов. Им предстояло привыкнуть к смене часовых поясов и научиться вставать на два часа раньше. Сегодня они вылетели рано утром, бросились, как десантники, с самолета в бой, и к вечеру майора уже слегка клонило в сон. «А вот Виталий — сова, ему хоть бы хны».

Впрочем, Борисову и самому не сразу удалось заснуть: мозг не хотел угомониться, пытаясь вычислить и определить того неведомого противника, который ждал их впереди —кто он? что ему нужно? что он предпримет в следующий момент? каковы его слабые стороны? в чем его сила? Так закончился их первый день в «славном городе Чкалове».

* * *

Оренбург. 2 апреля 1999 года. 7.30.

Преподаватель педагогического института Семен Андреевич Рыбка жил и работал в районе, который местные жители называли Форштадтом. В первой половине XX века Форштадт был застроен одноэтажными домиками и славился своей шпаной. К началу 1980-х облик района изменился. В Оренбурге, как и во многих старых городах России, борьба исторической архитектурной застройки и новой проходила болезненно. Преображение Форштадта было одним из умных компромиссов: на месте пустырей и непрезентабельных частных домиков встали современные многоэтажки, ради постройки которых на этот раз не пришлось жертвовать историческими памятниками. По современным меркам район уже не был окраиной, Борисов и Мозговой добрались туда довольно быстро.

Проснувшись утром, Борисов обнаружил возле себя включенный диктофон. У Ларькина был очень хороший диктофон с высоким качеством воспроизведения звука и практически неограниченным ресурсом работы. Осмотрев звукозаписывающее устройство и убедившись, что оно в течение последних семи часов заносило в анналы истории его похрапывания, майор выключил его и пошёл умываться. Сам Ларькин спал так беззвучно, как будто его и не было.

По дороге в управление внутренних дел — свой кабинетик в здании ФСБ они пока игнорировали —майор велел Ларькину после беседы с врачом подождать его, рассчитывая обернуться быстро. Коллеги по Службе на этот день выделили им «жигулёнка». Ларькин, поразмыслив, поехал в психиатрическую клинику на общественном транспорте, а майор с оперативником оставили «уазик» коллегам Мозгового и отправились в пединститут на Жигулях.

Местонахождение Рыбки они определили быстро. Семен Андреевич читал в большой аудитории лекцию по истории русской литературы XIX века. До перемены оставалось ещё двадцать минут, и они решили подождать. На следующую лекцию Семену Андреевичу предстояло опоздать, о чем они поставили в известность деканат. Им выделили для беседы маленькую пустующую и не очень уютную аудиторию, в которой оказалось всего три стула.

— Они, наверное, специально для таких бесед её держат, — предположил Мозговой и пошел ловить Рыбку. Майор остался их ждать.

Семен Андреевич оказался высоким и худым мужчиной с темными курчавыми волосами. На его маленьком вздернутом носу каким-то чудом удерживались модные очки. Взгляд его казался несколько тревожным, но Борисов по опыту знал, что это, вероятнее всего, озабоченность оторванного от работы человека. Голос у Семена Андреевича оказался высоким и чистым. Он мог быть неплохим певцом.

— Когда вы в последний раз виделись с Захаровым? — спросил Борисов после всех необходимых представлений и извинений, придав своему голосу дежурную приветливость контрразведчика.

— Двадцать восьмого февраля. «Мне уже задавали этот вопрос, и у меня было время вспомнить точную дату, — сказал Рыбка, предупреждая следующий вопрос Борисова.

— Вы дружили с Николаем Валерьевичем?

— Скорее, были хорошими знакомыми. Дружить с ним было трудно.

— Почему?

— По причине его тяжелого характера. Да и у меня тоже не сахар.

— У него были враги?

— Нет, — Семен Андреевич сказал это без колебаний.

— Почему вы так уверены?

— Трудно нажить врагов, не общаясь с людьми. А его мало кто мог вынести. Люди от него просто шарахались, потому что он очень утомлял в общении. Но чтобы враждовать с ним... Не могу себе представить.

— Не говорил ли он во время вашей последней встречи о своих делах, о каких-то новых знакомых?

— Сейчас, когда вы спросили, я припоминаю... Вообще-то, он не любил упоминать о своем пребывании в... э-э... больнице — вы ведь в курсе? Всё время предупреждал меня, чтобы я никому не говорил. Хотя сам, по-моему, иногда просто кокетничал этим фактом своей биографии. Так мне казалось. Так вот, он упомянул, что познакомился там с очень интересным человеком.

— Простите, но ведь он находился на излечении достаточно давно.

— Так я забыл сказать: он же ходил отмечаться в клинику раз в месяц. По-моему, этого достаточно, чтобы поддерживать в человеке незатухающий комплекс неполноценности. Своего нового знакомого он увидел там, а потом подошёл и познакомился на улице. Вообще-то, уникальный для Захарова случай. Чем-то этот человек его очень заинтересовал. Из людей Коля интересовался больше всего самим собой.

— Он что-нибудь рассказывал об этом знакомом?

— Ничего. Сделал таинственное лицо и больше ничего не сказал. Он иногда очень забавно себя вёл.

— Захаров мог быть опасным? Мог кому-нибудь угрожать?

— Коля? — Семен Андреевич даже рассмеялся суховатым, но довольно приятным смешком. — Невозможно себе представить. Абсолютно безобидное существо.

— Когда он в последний раз ходил отмечаться, не знаете?

— Точно не знаю. Примерно за неделю до нашей последней встречи.

Борисов переглянулся с Мозговым. Это было нетрудно выяснить в клинике, куда они собирались заехать за Ларькиным. Вот и дельце, кстати, нашлось.

Дальнейшая беседа с С. А. Рыбкой не дала ничего нового, существенного для дела. Выяснилось только, что основной чертой Николая Захарова была любознательность, доходящая до одержимости, до своеобразной мании познания. Причём эта любознательность никогда не была направлена на другого человека. Захарова мог интересовать не сам человек, а только то, что он, например, читает. «Рыбка назвал последнее знакомство Захарова уникальным в этом смысле, — размышлял майор, сидя в машине. — Но оно могло и не быть исключением. Захаров мог заинтересоваться не самим человеком, а чем-то в этом человеке. Чем-то, что представлялось любопытным. Источник информации или частный случай изучаемого явления». Борисов почувствовал шевельнувшееся в глубине души возбуждение — наверное, то самое, которое испытывает ищейка, когда берет след.

* * *

Запись беседы (фрагмент), состоявшийся на вилле, принадлежащей промышленнику и банкиру Р., члену «Братства вольных каменщиков».

Говорят на английском языке. Участвуют: Прокурор округа, редактор крупнейшей в штате газеты, магистр ложи.

Прокурор: Престольный магистр, вам нет никакой нужды приводить какие-либо доказательства. Вполне достаточно одного вашего слова. Мы выдворим этого развратного старика из штата. И не только из одного — из всех Соединенных Штатов.

Магистр: Я не сомневаюсь в этом. Всё же я хотел бы, чтобы ваше решение было более осознанным.

Редактор: Я уверен, мы все прекрасно осознаем необходимость такого шага. Наша газета давно обличает этого шарлатана.

Магистр: Увы, ваши статьи скорее сделали ему рекламу. После того как вы опубликовали его фотографию, на которой он запечатлен в обнимку с двумя полуголыми девицами, заблудшие души потянулись к нему.

Прокурор (похохатывая): Да, сознайтесь, эффект получился несколько обратный.

Редактор: Этого смутьяна нельзя было допускать в штат!

Прокурор: У нас свободная страна.

Редактор: Но не для тех, кто занимается пропагандой коммунизма и разврата!

Прокурор: Мы примем меры. Теперь нам есть в чём его обвинить.

Магистр: Вот фотографии, сделанные в его так называемом ашраме.

Редактор: На них грех смотреть, не то что держать в руках. Это бесстыдство.

Магистр: Послушайте несколько фрагментов его богохульной проповеди, которую наши братья записали на магнитофон.

(Слышен искаженный записью голос проповедника. Можно понять, что он говорит по-английски с сильным индийским акцентом, но слова не всегда различимы.)

Проповедник: «...Эти люди, укоренившиеся в законе до мозга костей, живут по закону десяти заповедей Моисея, а Иисус принес любовь и беззаконность. Он говорит: «я дам вам закон любви». Эти слова противоречат друг другу: закон никогда не любит, любовь не бывает по закону, не может быть по закону. Любовь —это свобода. Закон —это ограничение. Им не встретиться, их нельзя поставить рядом...»

Редактор: Что за чушь?!

Проповедник: «Иисус нёс естественность, нёс беззаконность, нёс бунт, в своем лицемерии эти люди даже не поняли, что он нёс им... Избавившись от лицемерия, может быть, вы сможете оценить такую историю. Иисус и Пётр потягивают чай со льдом, загорая на берегу озера Галилея.

Несколько детей неподалеку начинают бросать камешки в воду. Они смеются, кричат и бросаются песком.

Его покой нарушен, Пётр приподнимается: «Эй! Вы! — рявкает он. —А ну-ка идите отсюда!»

Но Иисус сдвигает на лоб свои модные очки, вытирает песок с лица и говорит: «Нет, Пётр, не мешай детям подходить ко мне».

Через пять минут шум становится совсем оглушительным: дети пронзительно кричат, брызгаются водой, бросают в воздух песок. Пётр, у которого после ночи с похмелья болит голова, даже обмочился: «Я сказал, идите к черту отсюда!» —орёт он.

Но снова Иисус приподнимается, вытирает песок, поднимает руки и говорит: «Пётр! Я же сказал тебе: разреши детям подойти ко мне, чтобы я мог хорошенько пнуть их в зад».

Редактор (заглушая запись): Это возмутительно!

Магистр: Более того. Он говорит, что Америка населена мертвецами, что в ней все наизнанку. Он придумал для нашей страны возмутительное название —Акирема —Америка наоборот.

Проповедник: «Негр Иисус или белый, какая разница? Это не имеет отношения к делу».

Прокурор: Это черт знает, что такое!.. Простите, братья.

Проповедник: «Двадцать одна страна решила, что я опасный человек... Я не убил и муравья за свою жизнь, но парламенты двадцати одной страны решили, что я опасен. Я не террорист, я не учу людей делать бомбы, я не анархист. Но опасность в том, что я распространяю огонь свободы...»

Магистр (перематывая пленку): Дальше он рассказывает омерзительнейший анекдот про папу римского.

Проповедник: «...Что за польза в достижении Луны? Что вы будете там делать? Но вот в этом вся направленность западного ума. За те деньги, которые США потратили, чтобы попасть на Луну, можно было накормить всю Азию, можно было развить все остальные страны. И чего вы добились, попав на Луну? Американский флаг теперь на Луне — вот и все достижение. И никто его даже не видит. К чему это лунное безумие? К чему это лунатическое сумасшествие? ...Слово «лунатик» очень хорошо... Луна всегда была целью для всех безумцев».

Магистр (перематывая пленку): Я хорошо понимаю ваше возмущение, братья, однако минутку терпения, я хочу, чтобы вы услышали главное своими ушами...

Проповедник: «Бармен говорит посетителю:

— Думаю, вы уже достаточно выпили.

— Я не пьян! — кричит тот. — Я совсем не пьян, и я готов это доказать! Посмотри, вон, видишь того кота, который входит в дверь? Я прекрасно вижу, что у него только один глаз!

— Сэр, вы ещё более пьяны, чем я думал, —говорит бармен. —Этот кот выходит!»

Магистр (перематывая пленку): Нет, снова не то...

Проповедник: «...Пусть будет немного и от дьявола. Бог всегда содержит в себе дьявола, нет смысла пытаться их разделить...»

Магистр: Вот оно.

Редактор: Так-так...

Магистр: Вот и поклонение дьяволу. Нужны ли ещё доказательства?

Прокурор: Нет, конечно нет!

Магистр: Он подвергает критике достижения рыночной экономики. Для него «рыночные отношения» —это ругательство. А знаете ли, как он ещё называет свой ашрам? Международная Коммуна!

Прокурор (зловеще): Всё ясно...

Редактор: Нашему возмущению нет предела.

Магистр: Хуже всего то, что. его идеи пользуются популярностью.

Редактор: Мы покончим с этим.

Прокурор: Мы вышвырнем его из нашей свободной страны.

* * *

Оренбург. 2 апреля 1999 года. 10.40.

Ларькину тоже пришлось четверть часа подождать, пока главный врач психиатрической клиники вернется с обхода. Виталий развлекался тем, что время от времени произносил про себя имя психиатра: Литий Нукзарович Оксиновский. Наконец, в кабинет вошел высокий мужчина лет сорока. Ларькин встал и представился: Грибов Сергей Тимофеевич, сотрудник ФСБ. Литий Нукзарович кивнул так же обыденно, как если бы сотрудники госбезопасности занимали у него минимум две палаты. Врач жестом предложил Ларькину располагаться и спросил кратко:

— Чем могу?

У врача был орлиный нос, густые брови, нависающие над глазами, пристальный и завораживающий взгляд.

— Я по поводу Николая Валерьевича Захарова, —начал Виталий.

— К вашим услугам.

— Примерно неделю назад к вам обращались из милиции за консультацией относительно дневника Захарова.

Оксиновский перевел взгляд на книжную полку, вспоминая. Результатом этих размышлений было то, что врач снова посмотрел на Ларькина и поощрительно произнес:

—Так.

— Вы помните, что вы написали в своем заключении?

— Паранойяльный синдром. Что я ещё мог написать? Захарова я наблюдал ещё в 1988 году, когда он поступил на стационарное лечение в состоянии кататонического ступора. Старый знакомый.

— Вы не могли бы рассказать немного подробнее о его заболевании?

Литий Нукзарович мельком взглянул на свои сцепленные кисти рук, лежавшие на столе, и сообщил:

— Обострение, с которым он к нам поступил, было следствием неблагоприятной семейной обстановки. Надо сказать, что состояний такой тяжести у больного Захарова с тех пор не наблюдалось. А наблюдались сверхценные идеи и бред изобретательства при отсутствии галлюцинаций и без выраженных изменений личности. При этом больной может рассуждать о реальных фактах и событиях, но истолковывает их предвзято, односторонне, подкрепляя свои суждения цепью доказательств, далеких от объективности и игнорирующих логику. Параноические идеи характеризуются постоянной разработкой бредовой системы доказательств, постоянным привлечением все новых и новых фактов в пользу своей идеи, с искаженной интерпретацией событий. Характерно, что поведение больного в ситуациях, не относящихся к бреду, остается нормальным, без изменений сознания, личность при этом вполне трудоспособной. Госпитализация в таких случаях проводится только с согласия пациента. Я не считал эту меру необходимой. А содержимое тетрадки, которую мне показывали, —это явный параноический бред.

Виталию не к чему было придраться.

— Может быть, вы запомнили что-то из этого содержимого?

— Я? — врач сверкнул на Ларькина гипнотическими очами. —Христос с вами. Я завален работой, Сергей Тимофеевич. Не ставил себе такой цели.

— А всё-таки?

— Нет. Не помню, —решительно сказал Оксиновский. —Да и зачем?

Ларькин решил пока не говорить о пропаже тетради.

— Сергей Тимофеевич, — воспользовался образовавшейся паузой психиатр. — Вы не могли бы мне в двух словах, насколько это возможно, прояснить ситуацию вокруг нашего больного. Я должен принять меры, он в марте обязан был зайти, но так и не появился...

— А вы не в курсе?

— Доходят какие-то невероятные слухи об инопланетянах во Втором Восточном поселке. Но не могу же я полагаться на слухи. А милиционер, который показывал тетрадь Захарова, ничего не сказал, только сделал таинственное лицо, словно сам был одержим сверхценной идеей. Ну, тогда-то, положим, март ещё не кончился, а сегодня уже второе число. Вот у меня и пометка в настольном календаре: «Захаров —узнать». Я понимаю: служебная тайна, но нам же тоже надо как-то работать...

Ларькин не стал возражать и вкратце рассказал врачу о происшествии на 37-й линии. Оксиновский слушал, не выказывая удивления или недоверия. К концу рассказа на лице его наметилось скорее выражение снисходительного сочувствия или легкой насмешки.

— Странно, —произнес он, выслушав капитана. —Они же должны были первым делом показать этого Иванова нам. Симптоматику алкогольного делирия вам нужно пересказывать?

— Нет, —сказал Ларькин, —но последующие поступки Иванова говорят не в пользу белой горячки. Думается, что у милиции были основания считать его здоровым... Да и соседи видели необычный свет у дома Захаровых.

Врач покачал головой:

— Это мог быть обычный автомобиль. Спецмашина с дополнительной фарой. Аварийка какая-нибудь. В том районе не было аварии? Свет, газ, теплотрасса?

Ларькин, ничего не сказавший про неисправность уличного освещения, оценил точность попадания.

— Или ещё железнодорожники на таких ездят, собирают в экстренных случаях поездную бригаду, — продолжал врач. — Машина, кстати, могла спровоцировать наплыв галлюцинаций у Иванова.

— Интересная версия, —отозвался Виталий.

Литий Нукзарович расцепил пальцы и сделал жест: дескать, чем могу, но упаси Господи вмешиваться в ваши дела.

— Нам тоже нужно что-то предпринимать, причем официально. Скорее всего, я обращусь в милицию с просьбой объявить розыск Захарова. Ведь этого до сих пор не сделано?

«Мне кажется, по этому делу вообще ни черта не было сделано. МВД теперь выкручивается, как может, но забеспокоились они только, когда из Москвы запрос пришёл», — подумал Ларькин.

— А наш больной, вероятнее всего, поссорился с матерью и покинул её дом в состоянии сумеречного расстройства сознания. Он мог уехать на любой попутке, на той же аварийке. Да просто пешком уйти. Поводом для семейной ссоры могло быть что угодно.

«Та же тетрадка, —подумал Ларькин. —Как у него складно всё получается…»

— Надо его искать, —уверенно заключил психиатр. В дверь постучали, и вошла медсестра. —Литий Нукзарович, к Вам ещё посетители... из органов, — проговорила она, уступая дорогу так поспешно, словно сзади её толкали. На пороге кабинета показались Борисов и Мозговой.

* * *

— Так значит, никаких фамилий не припоминаете? — спросил Борисов. — Не буду скрывать, Литий Нукзарович, тетрадь в милиции затерялась —да, представьте себе, — то, что вы можете вспомнить, представляет для нас сейчас большую ценность.

Оксиновский задумчиво поиграл карандашиком.

— Нет. Ничем не могу вас порадовать. Понимаете, каждый день столько фамилий, людей, болезней. Обследования, проблемы —порой не помню, что вчера было, а не то что десять дней назад.

«Однако мои имя и отчество запомнил с ходу», —отметил про себя Ларькин.

— Много работы? — понимающе спросил Борисов.

— Её и раньше хватало, — врач метнул свою маленькую гипнотическую молнию в Борисова. —Ас 1992 года совсем невпроворот.

В его взгляде и интонациях сквозил сдержанный упрек, словно Борисов и его контора непосредственно несли ответственность за то, что у психиатров прибавилось работы. Себя Юрию Николаевичу не в чем было упрекнуть —он в 1992-м служил в Таджикистане и делал все от него зависящее, чтобы в том же Оренбурге жилось сравнительно спокойно. Сравнительно с тем, как жилось русскому населению в Таджикистане. А вот Контору... Контору он и сам мог бы во многом упрекнуть.

Медсестра принесла историю болезни Захарова. Врач раскрыл вместительную папку и нашел нужную страничку.

— Вот, он приходил к нам в последний раз 18 февраля.

— Литий Нукзарович, вы, конечно, не помните, кто ещё был у вас на приеме в тот день?

Оксиновский чуть улыбнулся виновато.

— К сожалению, не помню.

— Как бы нам это выяснить?

— Только по историям болезней... Но это долго.

— Ничего страшного, —вмешался Ларькин, быстро посмотрев на майора. — Мы сами этим займемся. Литий Нукзарович, вы не могли бы объяснить мне на месте, в регистратуре или в архиве — там, где у вас хранятся личные дела… то есть истории болезней — принцип устройства вашей картотеки? Я, с Вашего разрешения, поработаю сегодня у вас в архиве.

Ларькин поднялся со стула. Он рассчитал интонацию своей просьбы так, что отказать врач не имел никакой возможности. Они ведь были не на тренинге, где такие вещи проходят безнаказанно. Оксиновский тоже встал и проводил Виталия к выходу. Когда он открывал дверь кабинета, Ларькин чиркнул взглядом по майору и посмотрел на настольный календарь врача.

Когда они вышли, Борисов подошел к столу. Календарь был открыт на текущей дате, и на этой страничке среди двух хозяйственных заметок значилось: «Захаров — узнать». Заложив большим пальцем этот листок, майор пустил календарь, как карточную колоду, в обратном направлении, к февралю. Двадцатое... девятнадцатое... семнадцатое. Майор ещё немного полистал календарь, чтобы окончательно убедиться, что листок «18 февраля» в нем отсутствует.

* * *

Ларькин принялся за дело немедленно.

— Насчет аварийной машины... можно проверить, — говорил Мозговой, идя с Борисовым к выходу из клиники.

— Займитесь, Алексей Алексеевич, — разрешил тот. —Сейчас я довезу вас до вашей конторы, а потом вооружусь сухпайком и помогу Виталию. Надо же мне тоже что-то делать. По всему видно, мы с ним будем в этой регистратуре сидеть до вечера. Если понадобится, найдёте нас там.

Вернувшись в клинику с бутербродами и кофе, майор застал Ларькина с головой погрузившимся в работу. Увидев начальника, тот сделал гостеприимный жест в сторону ближайшего стула и, принимая бутерброды, беззвучно сказал:

— Юрий Николаевич, сегодня я заметил за собой «хвост». Темно-синий «BMW». Какое-то время шел за автобусом, обогнал его только у клиники, когда автобус остановился. Ошибиться я не мог.

—А вчера ничего не было, —ответил Борисов. —Очевидно, мы на верном пути. Но кому это мы помешали?

Некоторое время они молча жевали, словно продолжая немой диалог. Потом майор отпил кофе из маленького термоса и произнес вслух:

— Ну, давай делить фронт работы.

Они сидели до семи часов вечера. В десять минут шестого появился Мозговой и принес домашние беляши и горячий крепкий чай в термосе. Усевшись на старенький больничный стул, он сообщил:

— Машины с дополнительной фарой, действительно, есть у железнодорожников и в электросети. От железнодорожников в тех местах 15 марта никто не был. А электрики выезжали в два часа ночи на место аварии. С дополнительною фарой. Они ею подсвечивают столб в темноте. Но ремонтники клянутся, что никакого Захарова не видали и не подвозили. Авария произошла в соседнем переулке, они подъезжали к нему по другой улице, а по 37-й линии проехали потом, не останавливаясь, с выключенным прожектором. Фонари в тот момент уже горели. Иванова электрики тоже не запомнили.

— Спасибо. Интересная история, —помолчав, сказал майор. Он подумал ещё немного и отрезал: — Но к делу не относится. — Вы нам понадобитесь завтра с утра, Алексей Алексеевич.

— Служба есть служба.

Договорились встретиться в 8.30 у здания ФСБ. Мозговой посидел ещё немного, забрал пустой термос и ушёл. К семи часам перед Ларькиным лежало пять папок с историями болезней. Виталий встал, потянулся, сделал несколько упражнений, разминая затекшие мышцы.

— Полки не опрокинь, —предостерег Борисов. —Итого, что у нас имеется?

А имелись у них: 1. Сапогова И.И., 1951 года рождения, начальная стадия болезни Альцгеймера, 2. Тэн С.Б., 1958 года рождения, маниакально-депрессивный психоз, 3. Волосовский С.И., 1943 года рождения, алкогольный корсаковский психоз, 4. Купченко А.Г., 1964 года рождения, непрерывнотекущая шизофрения, 5. Ролов А.В., 1969 года рождения, депрессивный синдром.

Остальные были направлены в стационар, и познакомиться с ними после посещения больницы на улице Захаров никак не мог.

— По-моему, женщину можно сразу вычеркнуть из списка, —предложил Ларькин и посмотрел на майора. — Если только для очистки совести…

— А что такое болезнь Альцгеймера?

— Атрофия мозга, —ответил Виталий. — Слабоумие, снижение критической оценки, расстройство памяти...

— Проверим в последнюю очередь, —решил Борисов. — Ну, Тэна я сам раскопал, Сергеем звать, а Купченко — это мальчик или девочка?

— Мужик.

— Завтра с утра всех объедем. По месту жительства. Как раз суббота — больше вероятности застать их дома.

Они стали собираться.

— С кого начнем? Кто ближе живет или как?

— Это ты мне сам сейчас скажешь. Как по-твоему, кем мог заинтересоваться Захаров? Постарайся выбрать самый необычный экземпляр.

Они заперли регистратуру, сдали, как было условлено, ключ сторожу и вышли на улицу.

— Видимо, старика можно сразу отбросить, — рассуждал Ларькин. — Самый необычный... пожалуй, этот ваш кореец.

— Сергей Тэн?

—Да. Вот с него и начнем.

* * *

Оренбург. 3 апреля 1999 года. 8.38.

Дверь им открыла не старая ещё, но растерявшая былую красоту темноволосая женщина. Темные круги под глазами поговаривали о скрытом страдании.

— Вы из милиции? — спросила она, едва открыв дверь, со странной смесью отчаяния и надежды в голосе.

Борисов ответил утвердительной представился. Ларькин тоже достал удостоверение.

— Ой, а почему ФСБ? Я ведь милицию вызывала...

— Милиция здесь, — с гордостью сказал Мозговой, — Капитан Мозговой Алексей Алексеевич.

— У вас что-нибудь случилось? — Спросил Борисов.

— Муж мой пропал. Как ушёл вчера утром на работу, так до сих пор не вернулся.

— Ваш муж Сергей Борисович Тэн?

— Да.

Офицеры переглянулись.

— Расскажите всё по порядку. Где работает ваш супруг? Вспомните подробно, как он вёл себя вчера утром.

—Да вы проходите, —женщина провела их в комнату, уютно обставленную недорогой новой мебелью и со вкусом украшенную разными самодельными безделушками — плетеными из соломки ковриками и подносиками, вазами и фигурками животных.

Хозяйку звали Вера Александровна. Когда она заговорила, стало заметно, что нижняя челюсть у женщины подрагивает в нервном тике, словно она вот-вот заплачет. Слезинки, однако, за все время беседы Вера Александровна не проронила ни одной.

Сергей Борисович работал продавцом в небольшом частном магазинчике «Second Hand». Был обаятельным человеком, умел расположить к себе покупателя. У руководства фирмы он был на таком хорошем счету, что его не стали увольнять, даже когда Тэн стал выказывать признаки психического заболевания. А началось это год назад. Как-то в апреле он неожиданно вышел на проезжую часть перед приближавшейся машиной. Шофер успел инстинктивно крутануть руль. Столкнулись три легковых автомобиля —к счастью, скорости были небольшими, обошлось без жертв. Порезы, ушибы, разбитые фары, помятые дверцы... Ущерб в основном материальный. Сам Сергей Борисович получил сильный ушиб левого бедра и множество ссадин на правой руке. Легко отделался. Милиция, приехав на место происшествия, вызволила слабо отбивавшегося Тэна из рук разъяренных водителей. Его доставили в отделение и после некоторых колебаний отвезли в психушку. Врачи уверенно сказали: «Суицидальное поведение как результат депрессии», —поставили на учёт и через два дня отпустили.

Борисова медицинские подробности не интересовали. Он выслушал только адрес магазина и как вёл себя Тэн вчера перед уходом на работу. Пока он беседовал с женщиной, Ларькин отошёл к окну, разложил на подоконнике несколько приборов, сунул один из них в карман и с видом любопытствующего экскурсанта прошелся вдоль стен, разглядывая вазы и корзинки. Про утро Вера Александровна не смогла сообщить ничего интересного. Майор поднялся и посмотрел на Ларькина. Тот едва заметно отрицательно покачал головой. Борисов оставил Виталия продолжать разговор и удалился, захватив с собой Мозгового.

В июне Тэн отколол новый номер: пристал вечером к женщине, убеждая её пойти к нему домой и заняться групповухой. Раньше за ним никогда таких фортелей не замечалось. Ясное дело, что согласись та дама, Вера Александровна вышибла бы их обоих за дверь, потому что с ней никакой предварительной договоренности у Сергея Борисовича не было и быть не могло. Однако дама была не согласна до такой степени, что дело опять кончилось милицией и затем —нетрудно догадаться — психушкой. Диагноз: маниакальная фаза МДП. Уколы, таблетки. Через два дня отпустили домой, но велели полечиться амбудаторно. Назначили миназин, галоперидол.

Про такие мелочи, как неожиданная для всех агитация из окна собственной квартиры за Черномырдина и НДР, и говорить нечего. Политические воззвания Тэн выкрикивал почему-то вперемежку с рекламой «Always». Получилось крайне неубедительно, и реакция слушателей была больше отрицательной. Подвыпивший пролетариат снизу обозвал Сергея Борисовича желтомырдиным и стал швырять в окно камнями. В тот раз обошлось без милиции, но какой-то коммунист попал Тэну камнем в лоб. Пришлось накладывать шов.

Блюстители порядка вмешались, когда сумасшедший кореец залез на пьедестал памятника Чкалову, пытаясь водрузить на голову статуи венок мученика, собственноручно изготовленный из веток терновника и сушеного лаврового листа. Оставляя за собой след из лаврушки, Сергей Борисович в сопровождении милиционеров отправился по знакомому маршруту. На этот раз Тэн задержался в клинике всего лишь на три часа.

А ещё были невинные шалости: ночная прогулка по крыше в неглиже, попытка поджечь все петарды у продавца фейерверков, расклеивание портретов Сталина с лозунгом: «Вернуть имя городу и человеку!» Вот такая политическая непоследовательность. Тэн занимался всем этим в свободное время, оставаясь на работе образцом служащего.

Среди чудачеств корейца была ещё такая фобия: он боялся врачей. Впрочем, не всех. Растянув сухожилие ноги из-за гололедицы, он охотно позволил себя осмотреть травматологу. Сжав зубы, посещал дантиста, но вот небольшой примостившийся на затылке у самой шеи лишай лечить наотрез отказывался и с некоторых пор перестал ходить на медосмотры. Вера Александровна много раз пыталась заставить его показаться дерматологу — невозможно пересказать, насколько агрессивно он реагировал. Казалось, вот-вот убьёт.

— Наверное, он просто стыдился. Всё-таки кожвендиспансер — не самое престижное заведение.

— Ох, не знаю. По-моему, это очередной сдвиг его был.

«Вот ещё фобии не хватало, — думал Ларькин. — Странный какой-то случай МДП. Если судить по истории болезни и рассказу жены, не считая самого первого случая, совершенно отсутствует депрессивная фаза. Сплошной маниакальный синдром. В принципе так бывает, хотя редко. Но вот эти фобии, сверхценные идеи... А на работе как бы совершенно здоровый человек. Ей-богу, я что-то не понял в психиатрии. Можно посочувствовать любознательному Захарову».

— Скажите, как он выглядел, когда агитировал из окна? Блестящие глаза, покрасневшее лицо, хриплый голос?

— Да нет... Я ещё удивлялась, как это он не охрип. Сосредоточенный такой был, торжественный, но спокойный. Выкрикивал свои лозунги, как диктор в старину на первомайской демонстрации.

«Вот ещё нехарактерная деталь. Но если не психоз, не мания, то что его заставляло совершать все эти поступки?»

— Сергей Борисович как-нибудь объяснял своё поведение?

— Мне кажется, что он стеснялся вспоминать о своих чудесах. Помнил, но старался забыть. Я боялась с ним говорить на эту тему. Хватит с меня войны из-за лишая.

— А домашними средствами вы не могли его вылечить? — машинально спросил Виталий.

— Да никак эта зараза лечиться не хотела.

— В смысле — муж?

— В смысле —лишай. Чего, уж только я не пробовала — и никотин с бумаги, и табачный пепел, и изюм, и йод, и даже чернила предлагали. Ох, Господи, ведь это ещё не всё —ещё медный купорос на самогоне разводили... Бесполезно. Вот ещё воду с окна предлагали, ну это я уж не стала и пробовать. А к кожнику он ни в какую. В смысле — муж. Один раз на хитрость пошла. Насыпала ему снотворного, а сама со знакомым ветеринаром договорилась. Женщина в нашем доме живет, в ветлечебнице платной работает. Ну, она пришла, посмотрела, скальпелем это пятнышко поскребла, таких же бесполезных лекарств насоветовала: серно-дегтярная мазь, клотримазол, преднизолон, микоспор...

— Да, полечились вы...

— ...гризеофульвин, низорал, даже «Ям» для кошек. Я ей пятьдесят рублей отдала, по знакомству. Ничего не помогло. Только немножко она меня успокоила —через пару дней сказала, что сделала анализы и что он вроде бы уже не заразный. А то бы я его допекла, пусть бы он и убил меня совсем. Но ведь держится сколько эта дрянь! Хорошо, что сын уже вырос... Называется, нет худа без добра... Да только что уж в этом хорошего...

— А где ваш сын?

— В армии служит. В Дагестане.

«Так вот отчего эти круги под глазами, это постаревшее лицо, этот голос».

Ларькин на всякий случай узнал адрес ветеринарной лечебницы и имя врача. Он просидел с Верой Ивановной ещё час, пока не вернулся Борисов. Они обошли соседей, поспрашивали. Но те не добавили к рассказу Веры Александровны ничего любопытного. Какой прок узнать, что выходные Тэны часто всей семьей проводили в роще за Уралом? Там отдыхает половина жителей Оренбурга, если не две трети...

— Всё. Поехали отгоним машину, -—угрюмо сказал Борисов. Они поехали в управление ФСБ.

— Завтра воскресенье. Учреждения все равно не работают. Надо будет и нам отдохнуть. Спокойно взвесить всё, подумать, что дальше делать, — сказал майор то ли себе, то ли Ларькину, то ли «жучкам»,

— А где капитан?

— Пошел брать вокзалы, почту и телеграф. Розыск объявлять. Я ему объяснил, как мог подоходчивей, что этого корейца из-под земли достать надо.

— А он?

— Говорит, из-под земли толку мало будет. Что правда, то правда. Уж я попросил его не забыть про нас, если вдруг нападет на след Тэна. Да только вряд ли он что найдет. Похоже, в этом городе следы оставлять не любят. Улетел, на хрен, на светящемся виде транспорта. Хорош след...

— На работе совсем ничего не знают?

— Ничего. Зато слышал бы ты, как его там хвалят. В прежние времена такие характеристики давали в суд, и чтобы в партию вступать. Сейчас —только в суд.

Разговор возобновился только, когда они шли пешком к себе на Пролетарскую. Борисов спросил:

— Ну, как вдова Тэн?

— Вы думаете, что она уже вдова?

—А ты ещё сомневаешься? Я же говорю: тут следов не оставляют; v

Борисов всегда был пессимистом.

— Кто же, по-вашему, так работает? Пришельцы?

— Не знаю, —майор повернулся к Виталию. —Пока единственная наводка —захаровский дневник. Помнишь, там говорилось про моральную ответственность за опыты на людях?

—Это если Кулаков правильно запомнил...

—Да, зыбковато. Что ты думаешь о болезни Тэна?

— В целом она действительно похожа на маниакально-депрессивный психоз, но в ней есть и фобии, и паранойя, и такие вкрапления, которые больше характерны для шизофрении. Это, по крайней мере, нетипично.

— Что во всем этом могло заинтересовать Захарова? Причем настолько, что от него, судя по всему, избавились. Непонятно.

Борисов погрузился в невеселые размышления. Некоторое время они шли молча и бесшумно по утоптанному скользкому снегу. Потом Ларькин, улыбаясь, сказал:

— Юрий Николаевич, вы знаете, есть такое психическое заболевание, называется —растерянность.

— Серьезно, что ли?

— Правда, есть. Считается даже острым.

— К нам относится? — спросил майор с проблеском интереса.

Ларькин замедлил шаг, цитируя по памяти:

— Характеризуется аффектом недоумения и тягостным непониманием как собственного состояния, так и происходящего вокруг, которое воспринимается как странное, необычное...

— Да, это про нас, —хмыкнул Борисов. —А как у нас лечат растерянность?

— Неотложная госпитализация, аминазин внутримышечно и,.. — последнее Виталий произнес с особым ударением, — …усиленное наблюдение.

Они рассмеялись, и майор сказал:

— Будем надеяться, что хватит усиленного наблюдения.

— Значит, не пойдем сдаваться Оксиновскому?

— Нет. Пациент должен верить врачу. А я ему не верю. Листок —раз. Тетрадь — два. Ложный след по Захарову, причем такой глухой, чтобы нам надолго мозги раскорячить — три. Кореец —четыре. Кто ещё знал про корейца?

— Сказать по правде, даже Оксиновский не мог точно знать, что мы к нему направимся.

— Но он мог понять, что мы выйдем на Тэна.

— Это могли вычислить и те, кто шёл за мной на темно-синем «BMW».

— Могли. Особенно если врач предупредил их, что мы интересуемся восемнадцатым февраля.

— Про это число знал Мозговой. У него была масса времени предупредить, чтобы Тэна убрали. Да он и сам мог это сделать.

— Прекрасно. Давай подозревать всех. А заодно не будем исключать, что те, кто против нас играет, могли убрать корейца просто на всякий случай.

Они уже подходили к дому.

—Тогда не будем сбрасывать со счетов и другую возможность, — сказал Ларькин. —Тэна не убрали, а просто предупредили, и он скрылся. Шеф, давайте водочки откушаем. Суббота всё-таки... Я захватил.

— Алкоголик. Ладно, давай продемонстрируем всем наше моральное разложение. Тем более что этот факт уже на лице.

Вчера ужин готовил Ларькин, так что сегодня была очередь Борисова- Бутылка уже стояла на столе, а котлеты шипели на сковородке, когда на кухне появился Ларькин и молча показал майору листок бумаги. Юрий Николаевич вытер руки и взял расшифрованное сообщение из Москвы.

«Профессор Орионо (1901 — 1948) — японский биолог. Занимался вирусными инфекциями, имел отношение к опытам, которые проводили японцы на военнопленных на территории Северного Китая. Засекречен, опубликованных научных трудов не имеет. После разгрома Квантунской армии попал в плен, содержался в лагере под Иркутском. Покончил с собой: совершил харакири.

Ежов А. И. (1915—1988) —бывший врач того лагеря, где содержался профессор Орионо. Умер и похоронен в г. Оренбурге».

* * *

Запись беседы майора ФСБ Борисова Ю.Н., начальника ГРАСа и капитана ФСБ Ларькина В.Ю., заместителя данной структуры.

Место записи: явочная квартира ФСБ в г. Оренбурге на ул. Пролетарской.

Начало: 20 часов 02 минут 39 секунд 3 апреля 1999 года.

Окончание: 6 часов 02 минут 45 секунд 4 апреля 1999 года.

Тема беседы: дальнейшие действия.

Борисов: В наших ближайших планах это ничего не меняет. Мы вроде бы собирались отдохнуть и подумать. Вот и давай, садись. Сегодня будем отдыхать, а завтра думать.

Ларькин: А что, всё уже готово?'.

Борисов: Ещё буквально две минуты.

Ларькин: Пойду выключу компьютер.

(Ларькин возвращается в свою комнату, некоторое время возится там. Борисов гремит посудой. Ларькин моет руки в ванной и возвращается на кухню.)

Борисов: Экий ты запасливый.

Ларькин: Просто очень люблю кетчуп.

(Звяканье посуды, бульканье разливаемой по стаканам водки. Борисов принюхивается и в предвкушении крякает. Пауза.)

Ларькин: Ну... за ясность.

Борисов: Хороший тост.

(Пьют.)

Ларькин: Вот, прошу, так вкуснее.

Борисов: Благодарствуйте.

(Закусывают.)

Ларькин: Что, о делах сегодня совсем не будем говорить?

Борисов: Если б была ещё водка, я сказал бы: не раньше, чем после третьей.

Ларькин: Так не будем откладывать. Одну минуточку...

(Уходит в комнату и через несколько секунд возвращается.)

Борисов: Однако... Куда ты столько набрал?

Ларькин: В медицинских целях. Исключительно.

Борисов: Психотерапевт... Так-так.

(Возня с пробкой, бульканье,)

Ларькин: Ну... за успех безнадежного дела.

Борисов: Поехали.

(Пьют, закусывают.)

Борисов: Нет, что ни говори, а лучше квашеной капустки всё равно закуски нет. И не шинкованная, а половиночками, знаешь, половиночками...

Ларькин: Ничего. Котлеты у вас тоже неплохие получились.

(Звяканье вилок и тарелок.)

Ларькин: Товарищ майор...

Борисов: Только после третьей.

Ларькин: Тогда о чём же говорить-то? Блин... Ну, вот... скажем... Вы вот в такой, скажем, городской обстановке какое оружие предпочитаете?

(Смеются.)

Борисов: Ну, ты спросил. Маленький, что ли? В какой, вот в такой? Гладкоствольное, конечно. Скорость пули небольшая. Как даст в руку — нет руки. Враг за дверь спрятался — раз в дверь — нет ни его, ни двери. И проверять не надо. А ты с чего это про оружие спросил?

Ларькин: Подарок хочу вам сделать. На день рождения.

Борисов: Трепачи. Пацаны. Арнольд вот ваш по-умному был вооружен. А в принципе это дело вкуса. Как-то раз, помню, в Анголе... А, ладно... Столько греха на душу взяли, и все коту под хвост. Давай по последней.

Ларькин: Значит, светлое будущее на крови не строится.

Борисов: Есть и другая точка зрения. Без крови вообще никакое будущее не строится. Никакое.

Ларькин-. Ну... давайте...

Борисов: Стой, третий тост я скажу.

(Голосом актера Булдакова): За равновесие!

(Пьют. Долгое молчание.)

Борисов: Так вот, о делах...

(Молчание.)

Ларькин: Один покончил с собой, другой помер, третьего увезли пришельцы; четвертый исчез в тот же день, когда мы узнали о его существовании, пятый... стоп, пятого пока не было...

Борисов: Да, заболтался ты.

Ларькин: Нас всё время опережают на один ход. Именно.

Борисов: Я знаю, как сделать, чтобы нас не опережали.

Ларькин: Как?

Борисов: Не делать никаких ходов. По крайней мере, завтра. Тогда завтра они нас точно не смогут опередить.

(Хитро смеются.)

Борисов: А там посмотрим. Надо ещё подумать. Но завтра. А сейчас слушай боевой приказ — смотреть телевизор.

Ларькин: Есть!

Борисов: Какую бы х...ню там ни показывали. Русский офицер Службы Безопасности должен выдерживать любую психическую атаку... противостоять любому нейролингвистическому программированию. Вперед!

(Ларькин уходит в комнату Борисова и включает телевизор. Борисов прикуривает и некоторое время моет посуду. Затем тоже, судя по скрипнувшему креслу, садится смотреть. Больше они не разговаривают, только когда включается реклама, Борисов злобно матерится. С 23.11 временами слышно его негромкое похрапывание. В 23.35 Ларькин говорит: «Спокойной ночи, шеф!» Борисов сонным голосом: «Спокойной ночи!» Ларькин уходит к себе. Борисов выключает телевизор, ложится спать, и через пару минут — и до самого утра — слышно только его похрапывание.)

* * *

Оренбург. 3 апреля 1999 года. 21.05.

...Борисов беззвучно вылил водку обратно и заткнул пробкой бутылку. «Нет настроения. Но когда эта история будет позади, непременно выпьем по-настоящему, — обещал он себе. Авось до тех пор не выдохнется». Ужинали они всерьёз, но пили, задерживая дыхание и шумно отдуваясь, не водку, а чай. Он убрал со стола посуду и закурил. Бумага, превратившаяся в пепел на этот раз, содержала такой диалог:

Ларькин: Вы правы насчет Орионо. Японец занимался вирусами. Насколько я помню, возбудители многих видов лишаев —вирусы. У Тэна был лишай.

Борисов: Видимо, Захаров был знаком с Ежовым и к нему попала какая-то информация об этом. Придется заняться лишаями. Я о них ничего не знаю. А ты?

Ларькин: Не мешало бы проконсультироваться. Есть у меня на примете один кадр. Помните, в 36 квартире молодая женщина не хотела разговаривать, потому что у неё в эту ночь дежурство? Сонная такая, черненькая.

Борисов: Это которая нас на хер послала? Ценный кадр.

Ларькин: Это та самая ветеринарша, которой В.А. Тэн тайком показывала лишай у мужа. Она осматривала его и даже делала соскоб.

Борисов: А чего ты тогда молчал?

Ларькин: Зато теперь у меня есть основания более конкретно с ней поговорить. Я должен с ней встретиться как можно скорей. Сегодня. Она как раз сейчас дежурит.

Борисов: Хоть бы раз успеть.

Ларькин: А про неё, может быть, и не знает никто. Тэн её не видел. Подслушки у В.И. я не обнаружил, но глушители включал. Я пойду тихо.

Борисов: Давай квасить дальше. Сделай вид, как будто у тебя в сумке есть ещё бутылка.

Ларькин: У меня правда есть.

Борисов: Оденься поцивильней. Кошку какую-нибудь поймай по дороге. Дверь и подъезд проверим вместе, потом я вернусь. Пойти бы с тобой, но кто-то должен отвлекать внимание. Буду тут шуметь. Когда пойдешь?

Ларькин: В полночь.

Борисов: Рано. В час или хотя бы в полпервого. Пусть поверят, что мы угомонились. Вот в этом направлении у самого дома удобный заборчик. Первые три квартала — дворами. Иди в мою комнату, включи телевизор и поспи часа три. Я пойду пару лампочек выверну. Дойдешь до места —оставь знак справа от входной двери. Но постарайся вернуться. До половины пятого. Ларькин: Всё будет нормально.

* * *

Оренбург. 4 апреля 1999 года. 00.51.

В смысле бесшумного передвижения лестничный пролёт гораздо удобнее тайги, гор и даже пустыни, в которых Виталий проходил практику выживания в экстремальных условиях. Капитан поднимался так тихо, что не проснулась даже кошка, дремавшая на площадке между третьим и четвертым этажами. На весь подъезд горела теперь всего одна лампочка —на втором этаже, ниже которого стекла в окне были заменены фанерой —поэтому Виталий мог идти, не беспокоясь, что его увидят с улицы. Навесной замок на люке, ведущем на крышу, оказался несложным и задержал его не больше чем на одну минуту. Осторожно подняв люк, Ларькин прислушался. На чердаке слышно было только пение стылого апрельского ветра. Тремя точными движениями Виталий утвердил свое сильное тело наверху и закрыл крышку люка. Замок он повесил на лестницу, чтобы Борисову не пришлось его долго искать. Ларькин постоял ещё немного, привыкая к темноте чердака, а затем, огибая балки, двинулся к дверце, ведущей на крышу. Крыша была из старого шифера, и он двигался очень осторожно. По этой же причине при спуске на верхний балкон он решил подстраховаться прочным шнуром, перекинув его через одну из балок. Проходя близ выходов вытяжных колодцев вентиляции, похожих на печные трубы, Виталий ещё раз убедился, как всё-таки скверно иногда пахнет человечество. «В химии нет понятия «воняет», —вспомнил он любимую поговорку своих учителей с химфака, — а есть понятия «приятно пахнет» и «неприятно пахнет». Виталий ещё раз оглядел окрестности и не обнаружил ничего подозрительного. Путь с верхнего балкона до земли занял у него ровно двадцать пять секунд, а ещё через пять он был за забором расположенного поблизости частного домика. Многоэтажки и частные дома стояли здесь вперемежку, и Ларькину предстояло пройти ещё два таких дворика. Перемахнув через очередной забор, он был бешено облаян местной сторожевой шавкой. Виталий всегда умел находить общий язык с животными, а к этой встрече приготовился заблаговременно. Большинство собак, охраняющих частные дворы, абсолютно невоспитанны и вечно голодны. Учуяв запах оставленной от ужина котлеты, песик моментально заткнулся и простил Виталию ночное вторжение на охраняемую им территорию. Поворчав для виду уже совсем беззлобно, он принялся уплетать угощение. Хозяева, очевидно, даже не проснулись. Виталий посидел в этом дворе ещё несколько минут, ласково общаясь с четвероногим сторожем. Кобелек приветливо махал хвостом. Очень скоро лапы его подкосились, голова бессильно поникла. Капитан достал из-за пазухи просторную болоньевую сумку, уложил в неё животное и бесшумно покинул двор.

* * *

Все сотрудники ветлечебницы, в которой работала Лариса Свитальская, славились своей грубостью. Это было не озлобленное хамство, а просто слегка небрежный стиль общения знающих себе цену специалистов, но не каждый мог это понять. Некоторые посетители, зашедшие полечить своих любимцев, уходили отсюда шокированными. Лечебница работала круглосуточно на тот случай, если какая-нибудь ценная, особо породистая тварь надумает подыхать среди ночи. Посетители шли всё же больше вечером, часов до десяти, выкраивая разумное время после работы и домашних дел. В середине ночи мало кто появлялся. Поэтому Лариса была немного удивлена, увидев на пороге во втором часу ночи здоровенного детину в теплом спортивном костюме, заботливо прижимавшего к груди нечто, завернутое в болоньевую сумку. Судя по безжизненно свешивавшейся голове, это нечто было явной дворнягой. А лицо мужчины показалось ей знакомым...

...Ларькин постарался быстро миновать коридор, обставленный стульями для посетителей и обвешанный неаппетитными плакатами. Здесь, за аптечным прилавком, сидела с книгой Ларисина напарница, а ему нужно было остаться со Свитальской наедине. Поэтому, не замечая удивленного взгляда с трудом оторвавшейся от «Графини де Монсоро» девушки, он не стал останавливаться. Бормоча озабоченно: «Вы не поможете, доктор, собачке моей что-то совсем худо... Спасите друга, пожалуйста, взгляните, что с ним...»—он вломился в процедурный кабинет.

Дворняга была уложена на стол, и, воспользовавшись тем, что ни он, ни склонившаяся над псом Свитальская не видны из коридора, Ларькин прошептал: «Лариса Петровна, вы, наверное, меня уже вспомнили. Мы заходили к вам сегодня по поводу вашего соседа. Только я не из милиции, я из ФСБ. Вы осматривайте, собачку, осматривайте, она спит, но вы скажите вслух, что дела плохи».

Свитальская перевела взгляд с Ларькина на собаку и сказала громко и озабоченно:

— Да-а... Хреново ваше дело.

— Неужели так плохо? — испуганно спросил Виталий.

— Усыпить кобелька придётся, —едва не фыркнув от смеха, оказала ветеринар.

— Да что вы говорите! —запричитал вслух Ларькин, а шепотом быстро продолжал: —Спасибо, Лариса, отлично. Мне нужно с вами поговорить наедине. Сделайте вид, что усыпляете песика, а потом я попрошу вас подробнее рассказать о его болезни, и вы проводите меня куда-нибудь, где нас никто не будет слышать. Есть у вас такое помещение?

Лариса кивнула и сказала:

— Лучше усыпить прям сейчас, пока он без сознания. Не дай Бог, очнется, будет так визжать, что всю душу вам вымотает. Но потом всё равно сдохнет. Ну что, усыпляем?

— Ох, раз нельзя спасти, делайте как лучше.

Свитальская погремела инструментами, имитируя укол. Выждав некоторое время, Ларькин сказал, постепенно меняя тон:

— Да-а, работка у вас.

— Работа как работа, — возразила Лариса.

— А если б я пораньше его принес, можно было бы спасти?

— Нет, он был обречен. Проверять собачку надо было, когда брали, профилактику делать, а коль уж он заразился — всё, безнадега.

— Нет у меня больше друга, — фальшиво вздохнул Виталий, в голосе его прозвучали испытующе-развязные нотки. — Мне кажется, вы очень хороший специалист. Вас как зовут?

— Лариса, — Свитальскую ситуация явно веселила.

— Лариса, вы не могли бы подробнее рассказать мне об этой болезни, ну, как её заранее распознать? На будущее, ведь придется нового друга заводить...

Свитальская смотрела на капитана с интересом, в её глазах прыгали смешинки.

— Можно, —томно сказала она. —Только в другой комнате, у нас там хранятся справочники... Я вам смогу и иллюстрации показать... — добавила она уже совсем двусмысленно.

Лариса подошла к двери в коридор.

—Ал, если что, я в лаборатории, мне надо клиенту, — она чуть подняла красивую черную бровь, —дать консультацию.

—Ладно, —напарница понимающе кивнула.

Лариса повела капитана по коридору. Лечебница занимала довольно обширное одноэтажное здание. «Вряд ли им тут тесно», —подумал, осматриваясь, Ларькин. Потом перевел взгляд на хрупкую талию шедшей слева и на шаг впереди женщины. То ли сработала беспутная мединститутская юность и рефлекс на девушек в белом халате, то ли просто могучее тело потребовало положенного, но глядя на худенькую черноволосую ветеринаршу со строгим лицом и резковатыми подростковыми манерами, он чувствовал, что отвлекается от основной цели своего визита. Положа руку на сердце, он сейчас не смог бы уверенно сказать, какая из его целей с самого начала была основной.

Зайдя в лабораторию, Свитальская быстро повернулась к капитану и сказала, глядя ему в глаза:

— Вообще-то, у нас и так не принято закладывать подруг.

— Верю, — кивнул тот и, показав удостоверение, достал свои приборчики. —Верю, что она не заложит вас, если вы используете своё рабочее место, чтобы подкалымить или водить шашни с мужчинами. В мелочах вы, конечно, можете ей доверять. Но я не о мелочах говорю. Мне бы очень не хотелось, чтобы после нашего разговора вы пропали без вести... Как уже исчез ваш сосед Тэн. Если верить вот этому локатору, похоже, нас действительно никто не слушает. Так я опять насчет соседа...

Глава 3

What's in a surname?

Оренбург. 4 апреля 1999 года. 3.55.

На Пролетарской не было прохожих, но Виталий подходил к дому, покачиваясь порой так сильно, что придерживался за знакомый заборчик. Ему нужно было мотивированно прижаться к стене, заворачивая во двор пятиэтажки, чтобы «наружка», предположительно обитавшая в одной из припаркованных во дворе машин, не увидела его за бетонной плитой, которая вертикально стояла слева от подъезда. В то же время сторонний наблюдатель, случись он в четвертом часу ночи, не должен был испытать подозрения при виде крадущегося вдоль стены бугая. Пусть он испытает какое-нибудь другое чувство. Придерживаясь за стену, Ларькин на «подкашивающихся» ногах обогнул угол здания. Благополучно добрался до первого подъезда. Плита, правда, была украшена огромными дырами разного диаметра, но фигуру Ларькина она вполне могла заретушировать, особенно ночью. А кому какое дело до постороннего мужика, «на рогах» заползающего в первый подъезд, если твой клиент живет в четвертом и уже полночи спокойно спит?

Узнав, сколько снотворного запихал Ларькин в котлету, Лариса на прощанье отругала его, сказав, что положи он на 40% больше — и пёс от такого веса уже наверняка не очнулся бы. Но Виталий ведь не мог заранее знать, какого размера зверь ему встретится. Ко всеобщему благополучию, дворняжка оказалась живучей и темпераментной — когда капитан укладывал пса в его родную будку, тот уже пытался пошевелиться.

Замок на двери в подвал был типовой. Очень похожий на тот, который встретился Ларькину при выходе на крышу. Неудивительно, что к нему подошла та же самая отмычка. Набор отмычек брал в каждую поездку майор, а Виталий запасался электроникой. Этот замок капитан прикопал в куче мусора, пройдя примерно половину подвала — ему суждено было стать единственным следом ларькинского ночного похода. Выйдя из подвала в своём подъезде, он обнаружил третий замок — родной брат первых двух, — висящий на виду возле двери. Местное ЖЭУ, как видно, не отличалось богатым воображением. Виталий запер дверь и тихо поднялся по лестнице. Дверь квартиры была не заперта и открывалась бесшумно, а в том, что контрольные датчики на ней отсутствуют, они с Борисовым убедились перед выходом. Лестничная площадка и квартира напротив тоже были «чистыми». Самоволку можно было считать благополучно завершившейся. Коридор тускло освещался горевшей в ванной лампочкой. Никого не увидев, Виталий на секунду отвлекся, запирая дверь, а повернувшись... не то чтобы вздрогнул, но слегка оторопел, встретившись взглядом с майором. Борисов стоял в двух шагах от него и смотрел вопросительно, интересуясь результатами похода.

* * *

Москва. 4 апреля 1999 года. 2.10.

Илья Большаков сидел за пультом «Вампира» и лениво наблюдал за несколькими экранами. На одном из них струилась змейка записанных при помощи осциллографа звуковых колебаний, на другом —мелькали, появляясь и исчезая, тексты на русском и английском языках; на третьем светились рамки окон и значки машинных кодов. В принципе эти экраны должны были стоять на трёх разных рабочих местах, а выполняемые Большаковым действия можно было делать и по очереди. Но такой уж у него был стиль работы —понемножку того, понемножку этого... Чтобы не переключаться постоянно с одной программы на другую или с одного режима на другой, Илья с помощью Ахмерова сконструировал себе такое рабочее место, которое отвечало особенностям его творческой натуры. Помимо трех компьютерных мониторов здесь же было установлено несколько мониторов, дублирующих те, что стояли в «сторожке». При необходимости ГРАС мог охраняться одним-единственным человеком. Чаще всего —так уж жизнь сложилась —этим человеком оказывался Илья.

Но сейчас он не столько охранял штаб, сколько занимался отлаживанием компьютерной программы, позволявшей ему записывать голосами других людей сочиненные им самим диалоги. В компьютер были заложены несколько десятков записей разговоров Борисова, Ларькина, Ахмерова и самого Ильи. Программа обработала и изучила тембры и частоты голосов, и теперь Большаков мог заставить электронных Ренатов и Виталиев произносить такие слова и фразы, которых обладатели голосов не только не произносили, но о которых и не додумались бы. Дело было, в общем, немудрящее, такие программы появились уже несколько лет назад. Всё, что делал Илья, — доводил до ума дебильную зарубежную программу так, чтобы она правильно расставляла ударения во всех словах и чтобы работать с ней было удобно лично ему. Во время работы он пару раз вожделенно посмотрел на стоявшую неподалеку бутылку своего любимого темного «Толстяка», которым решил вознаградить себя за труды.

Вскоре первый этап был закончен. Илья, не вставая, дотянулся до бутылки, откупорил её, наполнил специально предназначенную для таких целей красивую хрустальную кружку и, по-кошачьи блаженно жмурясь, отхлебнул пивка. Ублажив себя таким образом, он потянулся к клавиатуре и некоторое время развлекался, заставляя машину рассказывать похабнейшие анекдоты голосом Ларькина, прочитать отрывок из «Дианетики» голосом Рената, а также исполнить несколько стихов Ахматовой голосом майора. Некоторые номера этого концерта Большакову так понравились, что бункер огласился его ядовитым смехом.

Он прикончил одну бутылку «Толстяка» и поставил на виду вторую, разрешив себе непременно расправиться с ней сразу после окончания работы. Затем Большаков начал собственно работу — поглядывая в лежавшие перед ним бумажки и книжки, он быстро набрал и записал полдесятка диалогов с участием Борисова, Ларькина и себя самого. После этого старлей включил маленький микрофон, встал и начал записывать звуки двигающегося стула, падающей на стол авторучки, шаги и тому подобное. Засим он вернулся в кресло и принялся расставлять эти звуки в сочиненных диалогах, аккуратным движением мыши удлиняя или, наоборот, сокращая паузы между фразами и звуками, регулируя громкость и тембр.

Большаков уже отшлифовал три из намеченных на сегодня пяти кусочков никогда не существовавшей акустической реальности, когда краем глаза заметил движение на одном из охранных мониторов. Он присмотрелся: по дорожке из прессованной гранитной крошки к особняку двигался прапорщик Ахмеров с большой сумкой в руке. Не отрывая взгляда от экранов, Илья нажал одну из многочисленных кнопок на охранном пульте и продолжил свои труды. Минут через десять в коридоре послышались, приближаясь, звуки музыки, защелкал цифровой замок, дверь открылась и в «бункер» вошел, пританцовывая, Ренат.

Подражая моде, бытовавшей некогда у американских негров, он придерживал на плече огромный неуклюжий магнитофон, изрыгавший ритмичные звуки. Пел любимый Ахмеровым Coolio. Ренат, продолжая танцевать, захлопнул ногой дверь и направился к столику возле большаковского кресла. Он добавил к стоявшей там бутылке ещё две, вынув их из принесенного полиэтиленового пакета. Звякнувший пакет он пристроил у стены и в танце сделал широкий полукруг по комнате вокруг «Вампира».

Большаков следил за ним с иронией. Дождавшись, когда мелодия закончится, он спросил:

— У тебя от этого рэпа не болит?..

— Что — не болит? — не понял Ренат.

— Рэпа, — повторил Илья и для ясности постучал пальцем по голове.

— А-а... Да нет, мне нравится! Хорошая музыка, — улыбнулся прапорщик, убавив звук.

—Дорогой мичман, у меня есть для вас запись покруче... —таинственным голосом сказал Большаков и заставил компьютер воспроизвести голосом Ахмерова отрывок из «Дианетики». Ренат внимательно выслушал эту небольшую лекцию и сказал очень серьезно:

— О чем речь, более-менее ясно... Я только не понял, кто этот мужик е таким неприятным голосом.

Он снял с плеча магнитофон, поставил его на пол, вернулся к столику и, открыв одну из принесенных бутылок, угостился.

— Как твоя Зина?

— А-атлищщна! — гордо сказал Ахмеров.

— А Любочка?

— Ощщень хорошшо!

—А Катенька?

— Щщудесна!

— Блин, как ты умудряешься?

—Замещщательна!

— Слушай, так что мы будем делать с телекамерой?

Ренат совсем выключил магнитофон, но продолжал двигаться по комнате в некоем подобии танца, просто выделываясь от избытка жизненных сил.

— Какой? Которую нам на бисетку присобащщили? А какие проблемы?

— Мы можем как-то незаметно её нейтрализовать? Для этого надо на неё дать ложное изображение — не фотографию же перед ней ставить...

— Надо снять с неё изображение, выбрать нужный кусощщек и дать его в записи на передащщик. Только есть одна сложность — на камере стоят электронные щщасы, и на каждом кадре есть щщисло, щщасы, минуты, секунды... Ты сумеешь их заменить?

— Думаю, да. Правда, надо будет одновременно снимать показания таймера с этой камеры и накладывать их на новое изображение. Так ты сможешь незаметно подключиться к телекамере, не прерывая передачи?

— Ка-нещщна! Это ощщень просто технищщески. Берем проводощщек с иголощщкой, втыкаем её в их проводощщек возле камеры и присоединяем ма-аленький приборщщик — проверяем надёжность контакта. Вторую иголощщку втыкаем возле передащщика. Соединяем иголощщки своим проводощщком. То же самое делаем со вторым проводощщком.

— Я понял...

— Разрезаем их проводощщки! Ток пока что, временно, идет по нашим проводощщкам с иголочками. А мы в это время, спокойно, вставляем между их проводощщками...

— ...свой ма-аленькйй приборщщик...

— Нет! Не угадал! Мы им вставляем свой ба-альшой прибор!

— Вот скотина...

— ...Например, твой «Вампир».

— Ну, спасибо за разъяснение. А как же ты незаметно подберешься к их проводкам? Крыша беседки-то видна из-за кустов даже летом. А?

Ренат задумался так, что даже остановился, перестав приплясывать.

— В крыше дырку проделаю, —решил он. —Изнутри буду работать.

— Незаметно пилить, да? Потихоньку так сверлить рядом с микрофоном?

— Придется устроить небольшой ремонт беседки. А что, нельзя?

Вернувшись 1 апреля из аэропорта, они обвешались аппаратурой и потихоньку обследовали все здание штаба, не полагаясь на постоянно работавшие электронные средства охраны. Друзья обнаружили четыре внезапно появившихся прибора электронной слежки, из которых один был установлен в кабинете Борисова, а три — в беседке в садике перед зданием. Очевидно, люди, посетившие их дом за те два часа, когда он пустовал, не были прущими напролом через охранные системы «кабанами», а имели задачу остаться незамеченными. С этой задачей неизвестные справились довольно хорошо — ни одна из пяти телекамер, установленных вокруг здания, их не зафиксировала. Однако проникнуть в здание утренние гости не решились — видимо, у них были свои «приборщщики», указавшие им, что сделать это, не оставив следов, у них никак не получится. Два микрофона в беседке — внутренний и сверхчуткий внешний грасовцы нашли быстро. «Жучок» в кабинете Борисова Ренат обнаружил с большим трудом через три часа поисков.

Для оправдания в глазах окружающей общественности он использовал малярную люльку и сделал вид, что подновляет потрескавшуюся кое-где на тыльной части здания штукатурку. В одном месте оконная рама в кабинете Борисова была-просверлена насквозь тонким сверлом. В отверстие забили стерженек, на конце которого, очевидно, находился маленький микрофон. Ренат с удивлением и досадой обнаружил, что его локатор не замечает наличия жучка изнутри кабинета — подслушивающее средство практически не излучало электромагнитных волн и почти не содержало металлов. С внешней стороны окна от него наверх шел тончайший провод, похожий на приклеенную к раме паутинку. На лепном козырьке над окном —архитектурные излишества давно ушедших веков — был прикреплен передатчик, посылавший излучение тонким направленным лучом на крышу стоявшего неподалеку высотного здания. Взглянув туда, Ахмеров удивился второй раз — и гораздо больше, чем в первый. Он хорошо знал расположенный там казавшийся маленьким матовый шарик. Это был ретранслятор Федеральной Службы Безопасности.

* * *

Записка майора Борисова. Шифрованный файл OUSNECH 4.doc

Так вот, значит, где собака зарыта. Вот как оно было дело. Всё куда проще и, разом, куда сложнее, чем то, что всегда представлялось профессиональным историкам. Значит, наши новые знакомые —условимся называть эту организацию на принятый у её членов манер: просто Братством... Так вот, выходит, что родословная у наших новых знакомых из Братства куда разветвленнее и уходит куда глубже в прошлое, чем мне казалось раньше.

Итак, что мы имеем. Мы имеем тайную организацию, созданную именно как тайная организация с целью осуществления контроля за властными структурами Государства Российского (и не только Государства Российского), и основной задачей этого контроля является воплощение в жизнь совершенно безумной идеи — идеи всемирного господства России как Богом и Судьбой избранного государства. Такой идеологии и способа организации работы я ещё не встречал.

Исходная идея, конечно, не нова. Весь XVI и весь XVII век стоял на том, что Москва—третий Рим. а четвертому не бывать. Что русский царь — единственный православный государь после падения Византии, и, следовательно, единственный законный наместник Бога на земле. Что власть его лишь временно ограничена современными границами Русского царства, коим к тому же постоянно угрожают иноверцы — и магометане, и «немцы», которые ещё хуже магометан, поскольку извратили истинную веру. Ведь в XVI—XVII веках даже изучение иностранных языков рассматривалось на Руси как преступление противу истинной веры, поскольку единственный боговдохновенный язык есть язык церковнославянский, и даже греческий, и тот под подозрением, а уж латинский — от диавола несомненно. Не говоря о языках восточных.

Тяга к изоляционизму всегда уживалась с территориальной экспансией. Если экспансия проходила успешно — как в случае с Казанским и Астраханским ханствами, — в этом усматривался перст Божий и доказательство того, что русскому царю и в самом деле все подвластно. Если всё начинало идти вкривь и вкось — как в начале XVII века, —то поднимался эсхатологический миф о Войне Конца Света. Чаши весов в Москве колебались, и стало ясно, что если не прийти сейчас на помощь своим, православным, то «чертовы ляхи» снова возьмут верх —и Святая Русь опять будет брошена к ногам неверных. Этим и было вызвано и всенародное воодушевление, с которым формировалось ополчение Минина и Пожарского, непослушание «воровских казаков» князю Трубецкому. Так что ни Пётр, ни те, кто чуть позже его именем и волею его призрака создавали это самое Братство, ничего особо нового не выдумали. Кроме одного.

Кроме того, что государственная идея переплелась у них с идеей национальной. Потому что Пётру, по большому счету, до пятого пункта никакого дела не было. Он поднимал Россию, а не русских. Более того, иногда он поднимал её вопреки воле этих самых русских, ломая их и заставляя идти в общей упряжке с иноземцами и иноверцами. И эта идея —идея русского царя как властителя не только единственного на свете, а потому Богоизбранного Православного Государства, но и наделенного особой миссией, единственного в мире, уникального во всех отношениях русского народа — выдаёт время создания и самого апокрифа (в котором, по сути, ничего особо тайного-то и нет, публиковался он на Западе неоднократно, да и у нас в 1980-е годы вдруг ни с того ни с сего проснулся к нему интерес), и вот этих, тайных к нему дополнений. Не раньше второй половины XVIII века. Причем само завещание скорее всего действительно родилось не у нас, а где-то в центральной Европе (Австрия? Пруссия?). А вот дополнения и инструкции —это уже дело сугубо домашнее.

Дополнения первого уровня: насчёт особой роли русского народа, народа-богоносца, волею Провидения живущего в богатейшей, обильнейшей стране, расположенной не на Востоке и не на Западе, а как раз на проведенной Всевышним грани между вырождающимся потихоньку Западом и закосневшим в варварстве Востоком. Между западным техническим гением и бездонными кладезями восточных ресурсов. Между западной высокой наукой и восточной тайной мудростью. И, в силу своего центрального положения, а также в силу уникальности духовного склада, сей народ непременно должен всё это использовать себе на благо и на процветание России, географическое положение которой — ещё один знак свыше, равный прямому повелению, разделяй и властвуй. И инструкции, первого же уровня: как и в каких конкретных ситуациях должно идею эту проводить в жизнь. Базовая идейка, конечно, яйца выеденного не стоит, хотя политику на ней делать можно — и довольно большую политику. И политическими структурами, а также народными массами манипулировать тоже. И ещё как манипулировать.

И примеров такой манипуляции —тьма. Ибо нет, наверное, на земле народа, который не считал бы себя и народом-богоносцем, и центром мироздания, счастливо (или несчастливо) оказавшимся на грани меж двух больших культур. Ну, взять хотя бы для примера ненавистных ляхов. Разве польский народ —не народ-богоносец? Католичнейший народ во всей Европе — если послушать, конечно, самих поляков. Оплот истинной веры на диком Востоке Европы. Да и то — в какой ещё стране было возможно, чтобы при коммунистическом режиме треть членов партии официально числилась верующими католиками и ревностными прихожанами? А в Польше именно так и было. А извечный польский гонор насчёт растоптанной и поруганной врагами (немцами и русскими по преимуществу, а за немцами и русскими, понятное дело, стоят евреи) Польши, взывающей к отмщению и воссозданию в границах XVII века — от моря до моря. И ешчо Полска не сгинела. Это раз. И два: разве Польша — не мостик между Востоком и Западом? К западу от неё культурная, хоть и нелюбимая Германия, и кто скажет, что Германия не есть Европа? А к востоку плещется бескрайнее славянско-мордовско-татарское море, то есть Азия. И сами поляки, с одной стороны, форпост Европы в славянском мире, с европейскими дворянско-шляхетскими традициями, с французскими и шведскими королями на престоле, с давней исторической близостью с французами на почве общей нелюбви к чванливым и жадным германцам; а с другой стороны —-в них бьется всё та же загадочная славянская душа, разве что изрядно вышколенная и дисциплинированная строгой католической догматикой. Но религиозный экстаз, скажем, в культе черной Богоматери Ченстоховской, здесь чисто славянский. Итак, поляки — народ-богоносец и мостик между Востоком и Западом.

Идем дальше. Дальше у нас немцы. С их точки зрения, они — ярко выраженный народ-богоносец. Терпеливый и трудолюбивый немецкий Михель, который привык трудом своим возносить молитву Всевышнему, который набожен и тверд в отеческих заветах, у которого развратная, провонявшая деньгами городская —жидовская — культура вызывает в лучшем случае тяжелый безрадостный вздох: кто ближе к Богу, чем он? Немцы — избранная Богом нация, народ музыкантов, философов и поэтов. И в этом они —тоже уникальны, в этом они — не чета своим соседям, они —мостик между Востоком и Западом. Как так? А вот так. ещё в начале XIX века Германия воспринималась, ну, например, французами, как медвежий угол, как самое что ни на есть европейское захолустье, где зимой катаются на санях, где ходят друг к другу в гости из одного игрушечного княжества в другое, такое же игрушечное. Да и сами немцы считали, что они живут на самой окраине Европы, потому что на восток от них уже Польша, а за ней —Россия. И неужто кто- то всерьез будет считать Польшу Европой? Итак, немецкий народ – народ-богоносец и, одновременно, мостик между Востоком и Западом.

А испанцы? Разве можно представить себе народ и страну, которые более ревностно блюли бы католическую веру, чем испанцы. Христианнейший монарх — вот исконный титул испанского короля. А имена городов, основанных испанцами в Новом Свете —Санта-Крус (Святой Крест), Санта-Фе (Огнь Святой), Сантьяго (Святой Иаков) и так далее? А собственные испанские имена, особенно женские? Только испанец в состоянии назвать дочку, родившуюся в день Св. Зачатия просто и без затей — Консепсьон, то есть именно Зачатие. А сокращенно будет — Конча.

Это во-первых.

А во-вторых, разве Испания — не мостик между Востоком и Западом? Нация, которая в XVI—XVII веках владела половиной Европы, да что там, половиной мира. Христианнейшая из европейских наций, но — посмотрите только на испанские народные костюмы, на испанскую архитектуру, послушайте испанскую музыку и испанскую манеру пения. Четыреста лет Реконкисты, медленного и упорного отвоевывания родной страны у оккупировавших её в незапамятные времена арабов и мавров даром не прошли. Испанцы, утвердившись в своих горных королевствах, щитом стояли на пути у арабов, не давая им пробиться дальше в Европу (ничего не напоминает?). И за долгие века Реконкисты сумели понять Восток не хуже, чем поняли Запад. Причём не дикий монголо-татарский Восток, но Восток арабский, Восток высочайшей культуры, через которую в Европу вернулись утраченные было сокровища культуры древнегреческой и . древнеримской. Так кто после этого испанцы, как не избранный Всевышним народ-богоносец, как не уникальный мостик между Востоком и Западом?

А итальянцы? А норвежцы? А финны? А болгары? А турки? А грузины? Армяне? Татары? Венгры? Да нет, ещё раз говорю, такого народа на матушке-земле, который не мнил бы себя пупом творения. И только ленивый за последние два века не эксплуатировал этой всеобщей тяги к самолюбованию.

Ладно, хватит на сегодня. Дальнейшие соображения в следующем файле.

* * *

Оренбург. 4 апреля 1999 года. 4.02.

Они общались большей частью на бумаге, сидя на кухне при свете маленького фонарика.

Ларькин: Побеседовал, почитал. Освежил институтские знания, а кое-что было новым. Дело ясное, что дело темное. Судя по описанию Свитальской, этот лишай не похож ни на один из известных видов. Точнее, похож-то он на многие, но в целом по гистопатологии и по локализации не совпадает ни с одним.

Борисов: Полегче с терминами, я же не медик. Это что, новый лишай? Помнится, я подростком, если случайно обзаводился где-нибудь на руке таким пятнышком, начинал втирать пепел сигареты и очень легко вылечивался.

Ларькин: Ваше заболевание в научной литературе вообще называется не лишай, а микроспория. А в народе называют лишаем чаще всего именно его, потому что оно очень распространено. От собаки или кошки можно запросто подцепить. Вообще, в бытовом общении люди чаще всего под лишаем подразумевают грибковое заболевание.

Борисов: А что же тогда в литературе называют лишаем?

Ларькин: В целом... если попонятнее... Как же это объяснить-то без терминов?.. Это слово больше относится к гистопатологии... ну, к проявлениям болезни, к тем изменениям, которые происходят в организме, а не к возбудителю заболевания. Если попытаться обобщить, лишаем могут назвать пузырьковые и иные высыпания, любого цвета пятна на коже, с отслоением чешуек и без, иногда с обламыванием волос, узелковые образования... в общем разные вещи.

Борисов: Причины?

Ларькин: Причиной образования лишая может быть вирус, грибок, наследственное заболевание. А про некоторые, например, про лишай красный плоский, пишут так: «Существует несколько гипотез: генетическая, вирусная, неврогенная». Это не единственный случай, когда этиология лишая неизвестна.

Борисов: Я правильно понял, что причина возникновения многих лишаев всё-таки установлена?

(Ларькин кивает утвердительно.)

Борисов: Это может быть вирус, грибок или генетическое заболевание? То есть лишаи можно поделить на три группы?

(Ларькин отрицательно качает головой.)

Ларькин: Не всё так просто. Есть ещё и смешанные этиологии, когда работает генетическая предрасположенность плюс вирус или грибок. Есть ещё нейродермит — своеобразный невроз кожи в ответ на действие аллергенов экзо- и эндогенного происхождения. В любом случае, даже если исключить неврогенные факторы —хотя, по-моему, этого делать нельзя, —групп должно быть пять. Ведь есть ещё невыясненные этиологии.

Слово «невыясненные» Ларькин подчеркнул два раза.

Борисов: Так к какой же группе относится наш лишай? Назовем его «лишай Ларькина».

Написав это, Борисов некоторое время любовался на скисшую от отвращения физиономию капитана, потом черкнул ещё пару слов.

Борисов: К последней, конечно?

Ларькин (кивая): Пока да. Только давайте лучше называть его «лишай Тэна».

Борисов: Так на какие именно заболевания он похож?

Ларькин: По разным признакам —почти на все. Шеф, этих лишаев я насчитал около пятнадцати, я мог бы перечислить и описать все, но я просто не хочу вам, как говорит Илюша...

(Борисов вспоминает: «засирать винчестер» и кивает головой.)

Ларькин: Кроме того, учтите, что я этого чертова лишая не видел и опираюсь только на описание Свитальской. Из вирусных заболеваний он больше всего похож на лишай простой: по гисто... (зачеркивает) то есть по внешнему виду, а также по локализации. Вот только болеют этим лишаем чаще всего дети.

Из грибковых он напоминает все ту же микроспорию. Обломанные волосы, очаг с четкими очертаниями. Правда, Лариса говорит, что волосы не просто обломаны, а частично выпали. А если не зацикливаться на лишаях, то есть ещё так называемая гнездная плешивость, или алопеция круговидная. Вот уж на что действительно похоже. Если не считать, что мелкоочаговая форма, которая держалась у Тэна около года, встречается также чаще у детей. Что же касается не выпавших, а обломанных волос, то это при алопеции бывает.

Борисов: А какова её причина?

Ларькин: Причина неизвестна. Предполагается инфекция (вирус?).

Борисов: Это что, в литературе так написано?

Ларькин: Да, это у них написано — «вирус» с вопросительным знаком. Прослеживаются ещё генетические факторы, имеют значение гормональные нарушения и психические травмы. Но обычно гнездная плешивость приводит к более сильному облысению. У Тэна было маленькое бело-розовое пятнышко чуть пониже затылка, и оно не распространялось. Но и не проходило. Может, это всё-таки не алопеция. Свитальская исходила из предположения, что это грибок, микроспория —и, не обнаружив активных спор, успокоилась. Может, и зря, если это вирус. Хотя не исключено, что у Тэна было генетическое заболевание — по крайней мере, нельзя исключать наследственную предрасположенность. У некоторых лишаев прослеживается связь с нервными заболеваниями. У корейца лишай и психоз развивались в течение одного года, параллельно...

Тут Виталий отложил листок и оцепенело уставился куда-то в пространство за спиной майора. Борисов на всякий случай обернулся и ничего не обнаружил. Тогда он прочитал написанное и тоже задумался. Рука Ларькина вывела то, что он не успел ещё мысленно сказать себе — что психическое заболевание Тэна было не просто одним из факторов, повлиявших на его предрасположенность к вирусной инфекции. Связь между психозом и лишаем, возможно, была непосредственной... и обратной.

«Ну, это ещё надо доказать», —беззвучно сказал Борисов, отвечая на эту мысль, одновременно пришедшую им в голову. Ему хотелось закурить. Хоть он и решил потерпеть до утра, выдержать оказалось нелегко. Переписка возобновилась.

Ларькин: Шеф, я уверен, это новое заболевание. Найти бы этого Тэна. Мне бы хоть пару больных обследовать, анализы сделать, энцефалограмму.

Борисов: Где я тебе возьму больных?

Ларькин: Такие данные обычно хранятся в кожно-венерологическом диспансере.

Борисов мрачно покачал головой. Час от часу не легче. То психушка, то это...

Борисов: Что ж, дождемся утра, позвоним дежурному, узнаем телефон и домашний адрес главврача и поищем.

«Опять же, воскресенье, никому не помешаем», — проговорил он губами. Подразумевалось, что мешать никто не будет им.

«Кроме главврача», —ответил, улыбаясь, Ларькин.

* * *

Договориться с главврачом кожно-венерологического диспансера Ольгой Валентиновной Белозеровой оказалось не так-то просто. Вначале в ФСБ долго —минут десять — искали её домашний адрес, затем больше получаса — Борисов звонил каждые десять минут —никто не брал трубку. Потом её не хотели звать к телефону. Да и сама Ольга Валентиновна долго не могла понять, что от неё требуется.

— Ну и дура, — сказал майор, вешая трубку и Отдуваясь, затем отвел душу семиэтажным ругательством. — Наконец-то договорился. Пошли, через полчаса она будет нас ждать возле диспансера. Только чует мое сердце, ждать скорее всего будем мы её. Опоздает, сучка.

Борисов оказался прав в том, что Белозерова действительно опоздала. Но он слегка ошибся в другом — едва они успели подойти к зданию больницы, как им сразу же стало не до главврача. На снегу возле центрального входа виднелись какие-то черные едва успевшие покрыться ледком лужи, застекленная дверь здания была разбита, на белой стене над ней отчетливо виднелся налёт копоти.

— Шеф, а ведь тут был пожар, —сказал Ларькин. — Совсем недавно.

— Ночью, — кивнул Борисов и ускоренным шагом направился к двери.

По словам сторожихи, толстой пожилой тетки, обвязанной по окружности несколькими пуховыми платками, она заметила поджигателя, ещё когда он возился в регистратуре, но задерживать «побоялася, знаете, какие сейчас бандюги, вооруженные. Я сразу спряталася и побежала звонить в милицию». Ларькина очень интересовало, как же это она сумела спрятать такие объёмы, но спрашивать он не стал. Борисова же интересовали только дальнейшие события. Судя по тому, как «полыхнуло», взломщик поджег картотеку, облив её бензином. Парень убежал, но вскоре его или кого-то очень похожего привозила милиция. Поймали по дороге. Происходило все это в три часа с минутами. Виталий вспомнил встречу с Ларисой и подумал, что прошедшей ночью, похоже, в Оренбурге вообще мало кто спал. Грасовцы посмотрели на останки регистратуры. Пожарные приехали достаточно быстро, чтобы не дать пламени распространиться, но слишком поздно, чтобы можно было спасти картотеку. Мелкий пепел плавал в огромных лужах среди груд черных угольков, стены и потолок были черны от копоти. Офицеры пошли к выходу на улицу и в дверях встретились с круглолицей дамой в норковой шубе. Глаза её, которые не отрывались от разгромленного вестибюля, были тоже круглыми. Это была, несомненно, главный врач кожно-венерологического диспансера Ольга Валентиновна Белозерова.

* * *

Содержание текстового файла DOC1 .DOC

1. ВСТАВАЙТЕ, ЛЮДИ РУССКИЕ!

Идёт убийство русского народа в полном смысле этого слова, убийство физическое.

Русский народ лишили средств к существованию — на те унизительные гроши, которые с многомесячными задержками нам выдают предприятия и учреждения, существовать невозможно. Лишили лекарств —они недоступны по цене большинству людей. Люди лишены права на жизнь.

Русский народ развращают, насаждая ему бандитские законы и образ жизни, бандитскую культуру и психологию, заставляя убивать друг друга. На улицах городов уже давно начался беспредел —человека могут убить просто так, чтобы снять с него новые ботинки, а то и для забавы. Преступность перестала быть наказуемой, она стала даже поощряемой. Уже одно то, что пять лет учебы в университете не засчитываются в трудовой стаж, а тот же срок отсидки в тюрьме идет в зачёт, с головой выдает тех, кто руководит страной. Последнее десятилетие XX века Россия находится во власти воров и бандитов. На этот путь России помогли стать западные «друзья».

Чем помешал великий народ западному обществу — обществу торгашей и жуликов? Тем, что генетически не склонен к торгашеству, глубоко, по сути своей духовен. Тем, что русская культура, в отличие от западной, роботизированной, — антимеханистична, она мешает торгашам и масонам превратить весь мир в управляемых роботов.

Спасем Россию —страну великой внутренней воли, где улыбаются без лицемерия, где опорой нравственности всегда была вера в Бога и собственная совесть!

2. ПРАВИТЕЛИ РОССИИ

Правители России живут в выдуманном мире, в Зазеркалье. Но это не фантазии идеалистов-созидателей. Это мир, построенный по законам самооправдания, это бредовые конструкции предателей и разрушителей Родины. Россией правят подонки.

Начав с демагогических обещаний о райской жизни при капитализме, они встали на путь предательства и обмана, сделали последнюю гнусность, которую только можно было придумать: они внушили русскому народу неверие в себя, в собственные силы, поселили в душах людей страх и отчаяние. Они развалили общественную систему и государство, внушив огромным массам людей: «Каждый сам за себя. Спасайся, кто может!»

С Россией произошло то, что должно было произойти со страной, если такую команду получают миллионы чиновников на всех уровнях. Страна перестает существовать, превращаясь в банду воров, единственная забота которых —побыстрее сбыть с рук награбленное и скрыться от возмездия.

«Перестройка» и развал Советского Союза, как особой формы существования России, развал государства и армии, уничтожение науки и культуры —это тяжелейшие преступления против русских, армян, молдаван, таджиков и других народов. В истории человечества вряд ли было нечто сопоставимое по масштабам с этим чудовищным предательством, совершенным правителями по отношению к своему народу.

* * *

Оренбург. 4 апреля 1999 года. 11.18.

— Ну и дура, — повторил уничтожающе Борисов, глядя на закопченную стену регистратуры. — Как такие... дамы становятся главврачами?

— По блату, как ещё, — пожал плечами капитан. — И вроде не притворяется.

—Лучше бы она притворялась. Тогда б мы её раскололи. А так информация нулевая и перспективы никакой. Работает недавно, ни черта не знает ни о больных, ни о врачах, ни о болезнях. Золота на себя навешала...

— У неё другая специализация.

— Это заметно. Точно они ударили —тут было достаточно уничтожить документы, и мы забуксовали. Нет, мы недооценили противника. Они нас по-прежнему опережают.

— Интересно, кто же эти «они»?

— Мне самому интересно. Остается потрясти эту шестёрку —исполнителя. Шансов почти никаких, но отработать поджигателя надо. У него, поди, легенда уже готова.

— Да, хотел скрыть от мировой общественности трипперок.

— Я ему дам трипперок... до самой смерти врать отучится. Ну что, звонить Мозговому? Или сами найдем это отделение? —спросил Борисов.

— Если он честно работает на нас, обойти его — значит обидеть недоверием, —задумчиво ответил Ларькин. — Но это только один аргумент «за», может быть, не самый весомый. Они и не такие обиды от нашей конторы терпели, воспримут как должное. Другой аргумент важнее — через него договориться с ментами будет всё-таки проще.

— Аргумент «против» один. Если он работает против нас, он может попытаться заткнуть рот свидетелю раньше, чем мы до него доберемся.

— Его можно лишить этой возможности. Дойдем до отделения раньше его.

— Вообще-то, все эти рассуждения имеют смысл, только если Мозговой ещё не знает о том, что тут произошло.

Мозговой не знал и был не совсем готов к такому повороту событий. Судя по голосу, интонациям и затруднениям в склонении прилагательных, вот уж кто вчера выпил безо всякого притворства. Да и сегодня к половине двенадцатого утра успел хорошенько опохмелиться. Тем не менее он сумел, довольно внятно объяснить Борисову, где находится отделение милиции, куда скорее всего отвезли поджигателя. Сам Мозговой обещал созвониться с отделением и немедленно прибыть.

— То ли они пользуются нашими приемчиками, то ли капитан действительно ни при чём, — проворчал Борисов, спускаясь по ступенькам с широкого крыльца диспансера. В любом случае, если нам повезет и этот пацан ещё жив, надо его расколоть сходу и полностью, чтобы потом им уже не было особого смысла его «мочить».

Ларькин остановился на крыльце.

— У нас ведь нет времени заезжать домой?

— Нет.

— Тогда я сейчас, — капитан бегом вернулся в больницу и через две минуты появился с полиэтиленовой сумкой, в которой лежало что-то, завернутое в белый докторский халат. Борисов заглянул в сумку, одобрительно кивнул, и они пустились бегом, насколько это позволяли скользкие тротуары.

...В отделении их ждали и подтвердили, что, действительно, в четвертом часу ночи был задержан гражданин Дураков Александр Петрович, 1977 года рождения.

Документов при нём не оказалось, но личность уже установлена. Безработный, по специальности киномеханик. Свое участие в совершении поджога отрицает. Взяли его потому, что, подъезжая к месту, увидели бегущим по улице в противоположную сторону. Говорит, что торопился домой со свидания. Только врет он всё. Патрульные сразу почувствовали от него запах бензина и доставили в отделение.

Борисова и Ларькина проводили в неуютный грязный кабинет, куда через пару минут был доставлен задержанный. Это был невысокий круглолицый парень с короткой стрижкой, притворно-наглой ухмылкой и затравленным взглядом синих детских глаз.

Борисов решил пока не называть свое место работы и начал разговор с вопроса.

— Так это вы подожгли картотеку кожно-венерологического диспансера, —спросил он голосом, лишенным какой бы то ни было, в том числе вопросительной, интонации.

Парень презрительно скривил губы.

— Ничего я не поджигал. Не шейте мне чужих дел.

Высокомерное выражение его не лишенного интеллигентности лица не шло ни в какое сравнение с той убийственно пренебрежительной гримасой, которая отпечаталась на лице Ларькина. Капитан даже не считал нужным скрывать свое презрение и разочарование при виде такого «улова».

В коридоре послышались нетвердые шаги, дверь кабинета открылась, и на пороге появился капитан Мозговой. Всё лицо его, включая нос, было залито здоровым румянцем. Впрочем, держался он прямо, и взор его был ясен. ■

—Ну что, сознался? — спросил он, по-хозяйски проходя в кабинет.

Борисов счел возможным промолчать, тем более что Дураков сам ответил на вопрос опера.

— Мне не в чем сознаваться. Я ничего не сделал. И вы не имеете права меня здесь держать.

— Не в чем? А кто ты такой? Фамилия?

— Говорил я уже...

— Так коль не в чем больше сознаваться, я ещё сто раз спрошу: фамилия, имя, отчество? Быстро!

— Дураков, —с неудовольствием сказал парень. — Александр Петрович.

— Брешешь?! Брешет? — повернулся Мозговой к майору.

Тот отрицательно покачал головой. Мозговой с чувством плюнул в угол кабинета.

—Тьфу, какая ж х...вая фамилия, —проговорил он и добавил с гордостью: — То ли дело моя — Мозговой. Так на х...я ж ты, Александр Петрович, поджёг диспансер?

— Не поджигал я ничего. И вы не имеете права меня оскорблять. Вы за это ответите.

— Та я ж не оскорбляю, я сочувствую. Так не поджигал? — Мозговой осторожно принюхивался к Дуракову, стараясь одновременно не дышать на задержанного.

— Не поджигал.

—Да от тебя ж бензином несет, как из канистры!

— А я токсикоман. Первый раз попробовал. Всё равно не имеете права.

— Ой, хлопец, всё равно ты расколешься. Ты хоть знаешь, откуда это следователи? —У Мозгового хватило ума взглядом спросить разрешения у Борисова, и тот кивнул. —Из Фэ-Эс-Бэ, понял!!! Специально для дураковых поясняю: Федеральная Служба Безопасности. Это контрразведка, сопляк, на кого ты голос поднял? Колись сразу, а то хуже будет!

Ларькин молча достал удостоверение и показал его. Что касается Борисова, то его место работы и звание отчетливо пропечатались на его лице. У безработного киномеханика побледнела верхняя половина лица. Взгляд стал как у затравленного зверя. Но демократия глубоко успела пустить свои корни в сознание народа.

— Всё равно не имеете права. Ничего я не поджигал. Не докажете.

Виталий поднялся и вышел из кабинета. Мозговой повернулся лицом к Борисову и ещё раз вопросительно взглянул на него. Кивни сейчас Борисов — и опер дал бы «под дых» упрямому Дуракову. Но Борисов покачал головой отрицательно и перевел взгляд на задержанного.

— Слушай, ты, правозащитник... —сказал он не слишком громко, но таким голосом, что у моментально протрезвевшего капитана у самого побежали мурашки по всему телу. Майор словно разбудил генетическую память много битого и гнутого эволюцией биологического вида, точнее, подвида человека, выжившего только потому, что он умел гнуться —и чувствовать, перед кем это надо делать. Это говорил не усталый после бессонной ночи и бесконечной нервотрепки пожилой мужчина, это говорил механизм огромной, очень жесткой и холодной машины, которая переедет десять, сто, тысячу таких дураковых — и не остановится, не поскользнется, даже не заметит. У Дуракова затряслись губы, а Мозговой так и застыл с чуть отведенной в сторону рукой.

— Слушай, ты, правозащитник... Сейчас тебе сделают один укол, и ты нам расскажешь всё. Всё расскажешь: и как поджигал, и что воровал, если когда-нибудь принимал участие в групповом изнасиловании, тоже расскажешь. Все свои грехи расскажешь, все мелкие пакости, о которых уже и думать забыл. Вспомнишь. Потому что будешь нам верить, как лучшим друзьям. Гораздо больше, чем своим паршивым друзьям, которые тебя подставили. Нам всё равно, ты нам и так всё расскажешь. Хотя нас интересует только, кто приказал тебе сжечь регистратуру кожвендиспансера. Нам наплевать на твою паршивую жизнь и на твои мелкие грешки, поэтому у тебя есть выбор: самому рассказать все, что нас интересует про поджог, или после укола рассказать всё, что интересует нас, и всё, что заинтересует капитана Мозгового. Ты ведь скажешь всё, что знаешь, не только о себе, но и о своих друзьях. Капитан, вам нужен такой агент?

— Всю жизнь мечтал, —выйдя из оцепенения, проговорил Мозговой.

Дверь отворилась, и в кабинет вошел Ларькин. Белый халат был ему маловат, и поэтому рукава рубашки, а затем и халата, он закатал до локтей, оголив свои могучие волосатые лапы. В одной руке у него позвякивала стальная ванночка со шприцем, в который была уже набрана какая-то бурая жидкость. Увидев это, Дураков зарыдал, из глаз его буквально брызнули слезы.

— Да что же я из-за какого-то куска теперь... всю жизнь... —истерически всхлипывая, говорил он задребезжавшим голосом. Но говорил уже не останавливаясь.

...Сжечь документы в регистратуре ему поручил знакомый шофер по фамилии Клипперт. Зачем и кому это надо, он объяснил невнятно, мол, один из его друзей таким образом сможет избежать неприятностей на работе. Со стороны такого грубого и тяжелого в общении человека, как Клипперт, любое объяснение уже выглядело как величайшая любезность. Хотя насчет «друзей» он, конечно, сильно сказал —друзей у него никогда не было.

Знакомых было много, но даже просто приятелей отродясь не водилось. Он просто использовал людей так, как ему было нужно, —вымогал у них что-нибудь по мелочи, пользуясь тем, что его ещё со школы боялась вся округа, или вступал в сделку. Дуракову он предложил за выполнение поручения тысячу рублей, и тот не вдавался в расспросы. Безработный киномеханик жил случайными заработками и, судя по всему, иногда подтыривал где что плохо лежит. Для него это были довольно большие и легкие деньги.

Когда задержанного увели, Мозговой частично подтвердил его рассказ. Он и сам, оказывается, немного знал Клипперта и отозвался о нём как о человеке пренеприятнейшем. Опер знал и автотранспортное хозяйство, где работал Череп —так с детства звали Клипперта за большой размер и характерную форму головы. В кабинетике был водопроводный кран, и глядя, как Ларькин выливает в раковину содержимое шприца, Мозговой позавидовал:

— Вам можно вот так на пушку брать, вам поверят. А я самого забитого алкаша не смогу «сывороткой правды» напугать. Скажет, не бреши. тебе не положено.

— А что за бурду ты туда набрал? —поинтересовался Борисов.

— Йод с водой размешал. У дежурного взял в аптечке, —Ларькин снял белый халат. —Хорошо, что в диспансере ещё есть многоразовые шприцы. Гораздо эффектнее получается.

* * *

По дороге Мозговой опять разговорился. Временами отвлекаясь, чтобы сказать Виталию, в какую сторону свернуть на очередном перекрестке, он рассуждал о том, какие бывают удачные (например, у него) и неудачные фамилии. К неудачным он относил не только фамилию Дураков, но и Клипперт, для убедительности переиначивая её то на Клитор, то на Триппер.

— Да брось ты, Алексей Алексеич, нормальная немецкая фамилия, —добродушно посмеиваясь, сказал Борисов. —Наверное, от слова «клиппер» —парусник.

Мозговой почувствовал, что майор ФСБ перешел на «ты» не из высокомерной фамильярности, а просто заговорил с ним на равных. Опер отчего-то вдруг очень зауважал себя.

— Если серьезно, то есть ещё «клиппе» —риф, подводная скала, — сказал он, подумав.

Ларькин в это время тоже размышлял о фамилиях. Тема, которую затронул Мозговой, привела его к мысли, что сочетание имен и фамилий —Лариса С-виталь-ская и Виталий Ларь-кин —дает почву для воображения. Для определенного рода фантазий. Впрочем, само поведение Свитальской давало достаточно ясно понять, что пожелай он только... Всё равно, мелочь, а приятно.

— Как же вы того Дуракова раскололи... —жужжал Мозговой. — Как через пустое место прошли.

— Да это мелочи, Алексеич, —тихо сказал Борисов, — Ты правильно сразу сказал, что он в любом случае расколется. Это было несложно сделать, потому что он хотел с самого начала все рассказать, но стеснялся. Мы ему просто дали повод и дальше уважать себя. Если его кто-нибудь спросит, почему он раскололся, он будет уверять, что ему и правда сделали укол —и через некоторое время даже сам в это поверит. Да только никто его не спросит. Кому он нужен. А вот с Черепом мы будем работать по-настоящему. Хотя, если честно, я не очень-то рассчитываю с ним познакомиться.

Клипперт жил в рабочем общежитии в том же Форштадте. Подгонять к самым дверям общаги милицейский «уазик» они не стали, пустили вперед Виталия на разведку. При виде его бабулька-вахтёрша решила проявить строгость, потребовала документы. Капитан оставил ей свой служебный паспорт, в котором он значился под фамилией Грибов. В разговоре выяснилось, что Клипперт ушел из общежития примерно час назад. Виталий всё-таки поднялся на его этаж — расспросить соседей, не знает ли кто; куда мог уйти его «кореш».

Роль «кореша» позволяла узнавать общие сведения о Клипперте только косвенным образом. Прямо можно было лишь спрашивать где он. Но и на этот вопрос Ларькин ответа не получил. Сосед по комнате, затюканный паренек по имени Севка, сказал, что Клипперт примерно в одиннадцать часов собрался и ушел. Да нет, вроде никто ему не звонил, никто ничего не передавал. Ушел налегке, куртку свою кожаную одел и умотал. Трезвый был. Наверное, выпить пошел. Воскресенье ведь.

Другие соседи высказывали предположение, что Клипперт на рыбалке. Но, если верить Севке, для этого он слишком поздно вышел, да и не ходят так рыбачить. Версия отпадала. Разговаривая с людьми, Виталий отметил про себя, что все называют Клипперта только по фамилии. Хотя у того, конечно, было имя — такое же, как у самого Ларькина. Согласившись, в конце концов, с Севкой, что тёзка пошел пить, Виталий вслух посетовал, что Клипперт, падла, его не дождался, кореш называется. Забрав у старушки подложный паспорт, он отправился к «уазику» —докладывать обстановку.

В машине его сообщение выслушали с выражением покорности судьбе. Мозговой поинтересовался, все ли вещи Черепа на месте. Виталий подтвердил, что тот ничего с собой не брал.

— Вполне может не вернуться. — скептически заметил Борисов.

— Ну что, ещё одного разыскивать будем? —спросил Мозговой, потянувшись за рацией.

— Пусть посмотрят на всякий случай на вокзале, в аэропорту. При обнаружении не выслеживать, а хватать и волочь к нам. А тебе, Виталик, обратно к своей старушке. Обаяй её или на лапу сунь, но сиди на входе и Черепа добудь. Если он, конечно, появится.

Они прождали так около часа: Виталий —распивая чай со старушкой, майор с опером — в милицейской машине. Мозговой как раз начал очередную байку, как вдруг проснулась рация.

— Одиннадцатый слушает, — сказал Мозговой.

— Одиннадцатый? —раздался голос дежурного. — Алексеич, ты Черепом интересовался?

— Ну?!

— Прижмурился твой Череп, возле вокзала, в двух кварталах...

— Мать честная, ну что за город стал, на ходу подметки рвут, —проговорил опер и стал уточнять место происшествия. Борисов завел двигатель и погнал машину к общежитию —захватить Ларькина.

На этот раз они опоздали минут на десять, а то и меньше. Судя по собранным свидетельствам, когда Мозговой диктовал данные на Клипперта дежурному по городу, Череп ещё сидел в привокзальном ресторане с каким-то бородатым очкастым мужиком. Сидели чинно, прилично, заказали суп харчо, шашлык, салат и «Киндзмараули» — нет, бородач, кажется, не был грузином, хотя кто его знает... Когда дежурный передавал оперативную информацию на посты, Череп уже выходил из ресторана. К тому моменту, когда в ресторан заглянул сотрудник транспортной милиции, там не было и бородача. Клипперта в это время избивали за полтора квартала от вокзала —точнее сказать, убивали —три внезапно подскочивших парня в темных спортивных куртках и вязаных шапочках. Парни бросились наутек, а Клипперт остался лежать, истекая кровью, на тающем снегу. Когда грасовцы с опером подъехали к месту преступления, там уже суетилась дежурная бригада. Помимо прочего им сказали, что куртка Черепа была расстегнута так, как будто его убили с целью ограбления, забрав что-то из внутреннего кармана. На снегу алели красные пятна. Виталий побеседовал с медэкспертом и согласился с ним, что хотя пострадавшего и отвезли в «Скорую помощь», со сломанной шеей и пятью ножевыми ранениями, три из которых —смертельные, шансов выжить у него немного. Клипперт, однако, умер только ночью, так и не придя в сознание. Грасовцы какое-то время дежурили возле него. Форма черепа у него действительно была своеобразной —большая расширяющаяся кверху голова, почти идеально шарообразная от бровей до затылка, но внизу больше похожая на удлиненную волчью морду. В десять Борисов решил, что толку всё равно никакого нет, надо пойти и выспаться.

* * *

Оренбург. 5 апреля 1999 года. 15.49.

...Понедельник выдался солнечным, и намечавшиеся кое-где в снегу проталины объединились в темные ущелья, по которым к середине дня уже бежали веселые ручейки. Весна наступила как-то разом. Майору Борисову было жарко в его зимнем пальто, он устал и проголодался, но глядя по сторонам и вдыхая наполненный апрельскими звонами воздух, он чувствовал, что жизнь все- таки хороша.

Утро, по сложившейся традиции, прошло в оживленной переписке, маскируемой ничего не значащими разговорами.

Ларькин: Надо всё-таки определиться. Кто против нас играет? Когда мы это вычислим, будет ясно, что делать.

Борисов: Ничего ободряющего сказать не могу. Не нравится мне их почерк.

Ларькин: У нас перед самым носом оборвали последнюю ниточку.

Борисов: Которая скорее всего привела бы в тупик. Я за этого Клипперта взялся, только чтоб проверить их реакцию. Очень не нравится мне их стиль.

Ларькин: Но он показал себя достаточно эффективным.

Борисов: Не в этом дело. Так может работать на нашей территории очень небольшое число спецслужб. От силы пять. Из них две наших. Учти, что не каждая служба станет так борзеть на нашей земле. Вывод?

Ларькин: Против нас играют свои. Или мы играем против своих.

Борисов: Один черт.

Ларькин: У меня ещё есть сомнения. По-вашему, это точно не другая цивилизация? Орионо —действительно японец? Уж больно имя необычное.

Борисов: Так может считать русский офицер, начитавшийся фантастики, наигравшийся в компьютерные игры и полтора года проработавший в «аномальном» отделе. Для любого японца Орионо —обычная фамилия, хотя и не очень распространенная.

Ларькин: Но если это наша спецслужба — может, смотать удочки?

Борисов: А если не наша? Шансы, по-моему, пятьдесят на пятьдесят.

Ларькин: Доложить начальству... (Борисов улыбается, но Ларькин уже понял: «А если наши?»)

Ларькин: Так что действовать автономно, усилить режим секретности и т.д.?

Борисов: Именно. Смотри Приказ 30, пункт 3.1 «Действие ГРАС в ситуации «альфа», вариант — «Проникновение неопознанных чужеродных элементов в руководящие структуры государства и ФСБ». Опознаем их как, скажем, американцев или китайцев —доложим Седьмому и смоемся. Не наше собачье дело. Опознаем как своих — смоемся без доклада. Но пока не ясно, кто против нас играет, действуем строго по инструкции.

Ларькин: Так что мы имеем: эксперименты на людях, предположительно психогенный вирус с побочным эффектом в виде небольшого лишая, соблюдение секретности, с устранением следов вплоть до ликвидации подопытных, исполнителей и случайных свидетелей...

Борисов: Странно, что нас сюда вообще пустили и что мы ещё живы. Это говорит о том, что руководство ФСБ ни при чем. Во-первых, нам разрешили приехать.

Во-вторых, нас пока не трогают, потому что опасаются привлечь внимание ФСБ. Думают так обойтись.

Ларькин: По всему выходит, что это наши коллеги из ГРУ.

(Борисов пожимает плечами.)

Ларькин: Так что будем делать?

Борисов: Тебе нужны больные? Будем их искать.

Ларькин: Без документов? Диспансеризация? Поголовный осмотр?

Борисов: Раз надо, пойдем и на это.

Ларькин: Аборигены потребуют денег, и без Москвы не обойтись. А с Москвой придется расплачиваться автономией...

Борисов: Ни в коем случае. Сочини легенду о мутантном психогенном грибке, вызывающем у людей тягу к самоубийству.

Ларькин: ФСБ пригонит сюда бригаду медиков, и мы распрощаемся с автономностью.

Борисов: А они —с секретностью. Нет, думаю, они предоставят разгребать угли кандидату медицинских наук Ларькину. Денег дадут, конечно, в пять раз меньше, чем нужно. Но при теперешней ненадежности кадров привлекать чужое внимание к Оренбургу не станут. Неизвестным грибком, который можно использовать как оружие, каждому хочется распоряжаться единолично. Очень кстати случайно сгорела картотека кожных болезней. Эпидемическая обстановка сложная, экстренные меры вполне объяснимы. Они помогут с деньгами на диспансеризацию.

Ларькин: Может, и пойдет такая легенда.

Борисов: Придумай другую. Нам надо что-то сказать Москве на тот случай, если врачи сами не найдут денег. А они их, конечно, не найдут.

Белозерова, естественно, денег не нашла и вообще не знала, что делать. Напористый Борисов своей целеустремленностью вез её вперед, словно на капоте автомобиля. Ольге Валентиновне оставалось только, как в приключенческом кино, с вытаращенными глазами принимать жизнь такой, какой она складывалась. Он подключил к работе Москву и местное управление ФСБ. В кабинете Белозеровой появился чем-то очень напоминавший Борисова майор по фамилии Глухов. При всех своих индивидуальных различиях оба майора словно сошли с одного конвейера, и главврач не однажды переводила с одного на другого недоуменный взгляд больших глаз. Глухов обстоятельно выяснил, сколько медпунктов нужно дополнительно развернуть, чтобы в кратчайшие сроки провести диспансеризацию. Местные условия, положение дел на предприятиях он знал прекрасно, и от большей части неизбежной рутины москвичи были избавлены. У них оставалось право и возможность проводить в рамках общей работы свои исследования. Был образован штаб диспансеризации во главе с Белозеровой, от МВД в него вошел капитан Мозговой, а в качестве консультанта —кандидат медицинских наук В.Ю. Ларькин.

...Шел уже четвертый час, а всем этим грасовцы занимались с утра, обед предстоял поздний. Проголодавшись, они забрели в первое попавшееся кафе с устрашающей вывеской «Кафе —б...р» и заказали по порции пельменей.

—Тебе нужна будет лаборатория, —сказал Борисов и сопроводил свои слова небрежным жестом руки, причем указательный и средний палец чуть отделились от остальных. Ларькин догадался, что таких лабораторий нужно организовать две, причем основная работа должна вестись в никому не известном месте, а вторая лаборатория должна выполнять отвлекающую роль. Он кивнул и сказал:

— Вроде бы пока все неплохо складывается.

— Главное, чтоб был результат, —ответил Борисов. Как впоследствии выяснилось, — под словом «результат» он имел в виду что-то свое.

Ларькин взглянул в окно, а через некоторое время внимательно — в глаза майора. Борисов невозмутимо доедал пельмени. Белую «Волгу» на противоположной стороне улицы он тоже приметил. Кафе оказалось вовсе не бр, готовили тут вкусно, и они уничтожили ещё по одной порции. Сытый желудок располагает к философствованию, и со злобы дня мысли майора постепенно перешли на героев греческой трагедии.

Напрасно они пытались избежать предсказанного неминуемого события, каким бы нежелательным оно ни казалось. Предсказанному событию надо идти навстречу и дожидаться во всеоружии — как знать, может его удастся использовать в своих интересах. Надо дать ему произойти. А вот «пасти» их плотнее стали не случайно...

Грасовцы вернулись к трудовым медицинским будням. Уже вечером, на подходе к дому, Борисов продолжил разговор, начатый в кафе, сказав:

— Думаю, первый результат не придется долго ждать.

Ларькин взглянул вопросительно, но майор не стал развивать свою мысль дальше. Уже в квартире, готовясь к ужину, они обменялись такими записками.

Борисов: Исходя из предположения, что на территории области находится несколько больных, в обнаружении которых некая противодействующая нам спецслужба не заинтересована, как она может сохранить секретность после предпринятого нами действия?

Ларькин: Ликвидировать больных. А для верности предварительно ликвидировать нас.

Виталий взглянул на майора. Тот чуть улыбался, но в облике его Ларькин уже ощущал знакомую по спаррингам готовность к мгновенному ответному действию, а кроме того, вокруг майора словно сгустился устрашающий мрачный ореол профессионального убийцы. Они оба помнили, что наступает пятая ночь их пребывания в Оренбурге.

Договорились, что по очереди будут дежурить и отдыхать. Постель «отдыхающей смене» устроили в ванной. Бросили жребий. Первым выпало спать майору, и Ларькин занял боевой пост у двери. Он устроился поудобнее и стал ждать. По ночному времени, вероятно, думалось всё больше про женщин. Женщины Ларькина любили. Он вспомнил два-три самых приятных эпизода из прошлого и незаметно для себя перешел на мысли о Ларисе. Надо бы к ней как-нибудь вырваться. И опять-таки не по одной-единственной причине. Конечно, не хочется подставлять девчонку, но с другой стороны, где ещё удобнее устроить себе основную лабораторию, как не в ветлечебнице? Напарница будет уверена, что к Свитальской просто ходит хахаль —а мы не будем её в этом разубеждать...

Он вспомнил, как под конец разговора, не зная, увидит ли Ларису хоть ещё раз, но уже вполушутку обхаживая её, спросил:

— Что вы делаете в свободное время?

Лариса блеснула на него чёрными цыганскими глазами:

— Гадаю.

— Вот как? На картах или на кофейной гуще?

— Когда меня, начинают клеить лица мужской национальности, то по книге. Вот по этой, —фыркнула Свитальская, показывая «Справочник гинеколога».

Потом Ларькин с удовольствием вспомнил взгляд, которым Лариса ответила на его вопрос, что она делает, когда к ней клеится коллега-медик. Это ж надо такое изобразить глазами... высокомерие, вызов, ироническая насмешка... и приглашение попробовать. А не слабо вам, господин ротмистр? А не слабо. Время прошло быстро, и в полночь он разбудил Борисова.

...Борисов думал о том, что Илюша предупредил их об опасности, но не сказал, чем пятая ночь и вся эта хренотень закончится. Видимо, наступал один из тех «стрелочных» моментов в жизнях его и Ларькина, когда они держали судьбу в собственных руках. Теперь все зависело от того, сумеют ли они её удержать.

Уже пора было будить Виталия и ложиться самому вздремнуть. Майор немного помедлил, осознавая, что большая часть ночи уже прошла, и если противник хочет предпринять попытку их ликвидировать, то сейчас самое время. Шестое чувство его не подвело —откуда-то снизу послышался слабый, приглушенный бетонными перекрытиями, звук. Борисов попытался представить себе, чем мог быть вызван этот звук. Скорее всего, это кусок кирпича, с грохотом сползший из кучи, цепляясь за такие же куски или упавший на землю с небольшой высоты от нечаянного толчка человеческой ноги.

Он разбудил капитана —тот проснулся, понял все по выражению лица Борисова и взял свой ПМ. У Борисова тоже был пистолет —тяжеленный зверюга новейшей конструкции, украшенный по бокам табличками с изображением гюрзы. На все вопросы, где он раздобыл такого монстра, майор отвечал: «Где взял, где взял... Купил». Но «Гюрзу» майор не собирался использовать, потому что надеялся взять хотя бы одного врага живым...

Они осторожно спустились к двери в подвал — как и следовало ожидать, она была на замке. Ларькин мельком вспомнил о двери в первом подъезде, которую он оставил незапертой. Борисов уже возился с отмычками, бесшумно открывая знакомый замок. Они отворили дверь и стали тихо спускаться в подвал, прислушиваясь и пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в кромешной темноте. Легкий шорох послышался слева, в той части подвала, где располагалась их квартира. Двигаясь на ощупь, они разошлись к разным стенам неширокого прохода и вскоре то ли услышали, то ли почувствовали, что у стены, где тускло светлело небольшое подвальное окно и проходили какие-то трубы, находится человек. Он словно чего-то ждал, слышалось его беспокойное дыхание. Борисов осторожно стал приближаться к нему, рассчитывая вначале повязать незнакомца, а потом уже начинать выяснять, что ему понадобилось в этом подвале в четыре часа ночи. Грасовцы передвигались и дышали беззвучно, в подвале царила полная тишина, слышалось только дыхание пришельца, но постепенно к нему стал примешиваться другой звук, похожий то ли на шипение, то ли на потрескивание —-он доносился стой стороны, где проходили трубы.

Когда до незнакомца оставалось не более трех шагов, Борисов внезапно почувствовал, что незнакомец осведомлен о его присутствии. Он остановился и только инстинктивно отшатнувшись назад и влево, почти прижавшись к стене, избежал удара ногой в низ живота. Противник тут же отскочил к стене, метнулся в сторону—и чуть не опрокинулся от прямого удара Ларькина, однако сумел ответить ему ногой в корпус. Капитан успел отклониться, ослабив силу удара. Борисов навесил было метавшемуся как тень юркому —и судя по всему, очень крепкому человечку —удар ногой в почку, но тот чудом увернулся и так отмахнулся левой ногой, что майору пришлось, присев, отступить на шаг. В этот момент Ларькин, отведя правую руку далеко в сторону, включил фонарик и направил луч на незнакомца. Тот метнулся в темноту, на долю секунды мелькнуло скуластое лицо, характерный азиатский разрез глаз. Опять кореец!

Невысокий и кряжистый, как и Борисов, он оказался довольно искусным бойцом. Майор наконец-то смог определить технику —традиционное корейское тхэквондо. Теперь противник находился между офицерами и выходом, но скрылся он от преследующего его луча не туда, а за угол, вглубь подвала, словно не собирался уходить. Борисов бросился за ним, приказав на ходу Виталию: «Осмотри трубы». Ларькин подбежал к стене. Посторонних предметов нигде не наблюдалось, но в одном месте примерно полуметровый участок газовой трубы был густо измазан желеобразным веществом. Рассматривая участок при свете фонарика, Ларькин увидел, что стальная труба в этом месте окислилась, окрасившись в рыжий цвет. Поверхность её выглядела рыхловатой. Виталий соскреб немного геля осколком стекла, а потом снял спортивную кофту и принялся стирать остатки.

...Кореец встретил Борисова градом прямых и рубящих ударов, которые майор сумел отбить, с такой же бешеной скоростью блокируя их и нанося встречные. Драться пришлось почти в полной темноте, полагаясь на чутье, боевой опыт, логику движений и положения тела. Впрочем, в отсветах капитанского фонарика полумрак подвала уже казался ясным днем. Майор с небольшим опозданием заметил готовящийся удар ногой —простой, в общем, но очень мощно нанесенный Каунде Йопча Чируги, который чуть не снес ему челюсть — Борисов все же успел отшатнуться. Он решил использовать этот удачный ход противника в своих целях и стал отступать дальше, подманивая корейца к себе. Тот продвигался технично, отгоняя Борисова ударами рук и ног, не жалея сил, как будто мог вот так, без устали, махать до утра. Борисов почувствовал в полуметре за спиной стену и остановился.

Во время отступления за ним словно сжималась огромная тугая пружина, и сейчас на фоне полной отрешенности он чувствовал мощный повелительный импульс, толкающий его вперед. Отбив ребром ладони направленный ему в живот очередной удар ногой, он понял, что за этим последует. Борисов уже чувствовал, как правая рука корейца начинает разгибаться, направляя кулак сверху вниз ему в ключицу. На сей раз майор шагнул навстречу. Перехватив атакующую руку под локоть и за кисть, он смял противника своим напором, вынуждая его согнуться мощным давлением в локтевой сустав. Но кореец даже из такого положения умудрился нанести удар ногой, несмотря на то что Борисов стоял, как положено, достаточно далеко и непрерывно толкал противника, прижимая того к земле рычагом его собственной руки. Хорошо, что кореец немного промахнулся, попав майору не в пах, а в бедро. Такой удар можно было провести только вопреки сильной боли в плечевом суставе и жертвуя равновесием.

Закон всемирного тяготения не подвел. Кореец упал лицом вниз, но удержать его Борисов не смог. Он правильно зафиксировал предплечье и локоть, вырваться было невозможно. Но кореец всё-таки вырвался. Бешено зарычав от боли, он с хрустом стал поворачиваться, отталкиваясь от земли одной ногой, а второй пытаясь нанести майору удар в лицо. Борисову пришлось выпустить руку противника и отскочить. «Обкуренный он, что ли...» — мелькнуло у него в голове. Такой номер мог сойти безнаказанно разве что Илье Большакову с его сверхгибкими конечностями. Не имей майор навыка в обращении с Ильей, быть бы ему сейчас с переломанным носом - вовремя отскочил. Но у корейца были обыкновенные, хотя и очень мускулистые, толстые руки с нормальными суставами и сухожилиями. Они-то и хрустели — выворачиваемый плечевой сустав и рвущиеся сухожилия. Кореец пожертвовал правой рукой. Обыкновенный человек уже на середине этого маневра потерял бы сознание от адской боли, а этот был словно наколот новокаином. Впрочем, судя по тому, как он по-тигриному рычал, больно ему всё-таки было.

Из-за угла послышались шаги.

— Шеф, газовая труба может лопнуть, —сказал на ходу приближавшийся Ларькин.

— Проверь быстро подъезд и улицу. Фонарик оставь, —ответил Борисов, следя за корейцем, который то ли ждал чего-то, то ли готовился к новой атаке. Из груди его на каждом выдохе вырывался хриплый рык.

Ларькин положил фонарик на землю, так что его луч падал на стену и, отражаясь, освещал в основном корейца. Затем Виталий скрылся в темноте. Борисов сделал шаг вперед. Он не строил иллюзий, прекрасно зная, какое место в тхэквондо занимают удары ногами. Этот наверняка мог и без рук отбиться от нескольких нападающих. Но противник задумал другое. Его здоровая рука скользнула в карман за каким-то предметом. Борисов не стал дожидаться, что он там достанет, бросился вперед и нанес мощный рубящий удар по левому плечу корейца. Таким ударом он разбивал кирпичи. Коротко кракнула кость, рука так и осталась в кармане. Кореец захрипел, бешено крикнув что-то, нырнул назад, головой прямо в бетонный блок фундамента...

С улицы раздались выстрелы, затем шум двигателя. «Надеюсь, Виталий не дал себя убить». В кармане у покойного оказалась зажигалка — больше ничего, ни денег, ни документов. А на спине была пристегнута запаянная пластмассовая коробочка, снять которую оказалось невозможно, не порвав опоясывавших тело проводов. Застежки и замки отсутствовали. «Камикадзе», —подумал Борисов, поворачивая то, что когда-то было головой корейца, в сторону. Среди залитых кровью волос на затылке у основания шеи отчетливо виднелось то, что он и ожидал увидеть — круглая проплешинка, бело-розовое пятнышко лишая.

Борисов ещё раз осмотрел сплетенные на манер лямок провода. Снять их, не порвав ни одного, было и впрямь невозможно. Свист выходящего газа уже перешел в рев.

«Сейчас рванет. Вот-вот пошлют радиосигнал, —пронеслась мысль. — Полдома снесет».

Склоняясь, чтобы аккуратно ухватить за одежду лежащее перед ним бездыханное тело, Борисов почувствовал, как в нем снова сжимается спрессовывающая время пружина. Словно чья-то рука передвинула грузик метронома на самый верх, и секунды потекли медленно, как бетонные блоки и грязные подвальные ступени-перед глазами. «Щелк... щелк... щелк...»

Услышав за спиной топот, Ларькин обернулся. Волоча в руках корейца, майор промчался мимо него, как поезд. Виталия даже обдало воздушной волной, напитанной запахами подвала и природного газа. Борисов отволок не подающее признаков жизни тело подальше от дома, положил его на землю и бросился назад.

— Дистанционная мина, —тяжело дыша, сказал он. — Я сейчас попробую перекрыть трубу, а ты позвони 04. Лишь бы газ не...

Рвануло так, что в ближайших домах повылетали стекла. Дырчатая бетонная плита, украшавшая вход в подъезд, слегка прикрыла грасовцев от прямой ударной волны, но всё-таки их слегка оглушило. Из окна где-то на втором этаже раздался истерический женский визг. Помотав головой, Ларькин вышел из-под бетонного козырька и с любопытством посмотрел в сторону этого окна.

— Должно быть, нога залетела, —предположил он.

После года работы в судебной медицинской экспертизе его отношение к смерти, в частности, к трупам, стало несколько панибратским, а чувство юмора —специфическим.

Именно по адресу ларькинского черного юмора майор проворчал что-то неразборчивое, но матерное. На кирпичной стенке перед лицом Борисова в обрамлении рыжей пены висел, прилепившись, ошметок внутренностей, похожий на кусок человеческой почки. Дыхание майора, быстро успокаиваясь, перешло в знакомое грасовцам раздраженное сопение. Он аккуратно отлепил кровавый лепесток со стены, с размаху шмякнул его в замерзшую проталину, посмотрел на свою руку и сказал с тихой злобой, обращаясь куда-то в пространство: «Бл..., и вот так всю жизнь». Потом, повернувшись, хмуро приказал Виталию: «Звони 04».

Глава 4

Главное — вовремя уйти

Оренбург, 6апреля 1999 года. 4.24.

Узнав о том, что у погибшего камикадзе был лишай, Ларькин расстроился и даже направился было на поиски невесть куда улетевшей головы покойника. Борисов едва удержал его, сказав, что поскольку голова уже была разбита, при взрыве от неё наверняка ничего не осталось. Они обсудили странное самоубийство ночного визитера и его нечувствительность к боли. Ларькин тоже кроме «обкурился», «нашырялся» или «закодирован» ничего не смог предложить.

Ларькин: Значит, это и был господин Тэн собственной персоной?

Борисов: Нет, это был не Тэн.

(Ларькин некоторое время недоверчиво смотрит на майора.)

Ларькин: Я видел его пару раз мельком и не уверен, что в таких условиях смогу отличить одного корейца от другого.

Борисов: Нет. Точно: это был ещё один кореец с такой же болезнью. Тэн старше, да и единоборствами, насколько известно, не занимался.

Ларькин: Тогда имеет смысл проверить в первую очередь конкретно всех корейцев?

Борисов: Да. Мы займемся ими, а диспансеризация пусть идет своим чередом.

Ларькин: Я нашёл отличное место для моей основной лаборатории.

Борисов: Можешь не уточнять, где оно. Жеребец стоялый. Валяй, вербуй её... или вербуй, а потом валяй. Только смотри, не подставь девчонку под пулю. Она должна представлять, на какой риск идет.

Ларькин: Есть. Как объясним обществу ночную стрельбу и фейерверк?

Борисов: Стрельбу начал какой-то сумасшедший. Спасая мирных жителей и себя, капитан ФСБ Ларькин открыл ответный огонь. Неизвестный, видимо, был обвешан взрывоопасными веществами. Ну, а утечка газа произошла случайно. Вообще надо будет попросить местных коллег забрать у милиции это дело. Хотя скорее всего они это сами сделают. Думаю, нам грозит только усиление наблюдения. Впрочем, это и хорошо —ты же говоришь, что это помогает от растерянности.

Ларькин: Если б не Илья...

Борисов: Да, домик карточный, развалить легко, не то что старые оренбургские храмы. А пять этажей сложатся — даже ты с непривычки не устоишь. Хотя, нельзя сказать, что мы были обречены прямо на все сто процентов. Я уже примерно представлял себе логику событий. Да и сейчас нетрудно понять... Через несколько часов они начнут ликвидировать свидетелей. Очевидно, их излюбленный способ — по пути на работу. Отзывают, заталкивают в машину...

Ларькин: С Черепом они поступили иначе.

Борисов: Череп не был болен. Они не будут оставлять тебе материал для исследований.

Ларькин: Тогда надо шевелиться. Что мы сидим?

Борисов: Есть другая сторона: Начнем дергаться — выдадим себя и подставим под выстрелы много совершенно посторонних людей. Давай составлять план действий.

Действовать они начали в 8 часов — к этому времени из паспортных отделов и поликлиник были получены списки проживающих в Оренбурге корейцев. Грасовцы изучили списки, сидя в своем кабинетике в управлении ФСБ, затем отправили длинное зашифрованное сообщение Большакову и отправились искать больных корейцев.

Потрепанный «жигуль» колесил по городу. Они приходили, представлялись сотрудниками санэпидемстанции, извинялись за беспокойство и быстро осматривали очередное семейство как бы на предмет вшивости. Постепенно вырастал новый список —не оказавшихся дома. В таких трудах прошел примерно час.

...Мысль заехать на базар пришла в голову Ларькину.

Торговый день на Центральном рынке, который многие по старой памяти называли Колхозным, только разгорался. Каждый пользовался этим, как мог: кто-то называл цену повыше, кто-то выкладывал на прилавки товар похуже. «Получше да подешевле я и так продам» — впереди было ещё часов шесть бойкой торговли. Цветы с Кавказа, экзотические сладости и фрукты из Средней Азии, морская рыба и другие продукты дальневосточных морей... Не говоря уже о местных товарах. Ларькин, представлявшийся сотрудником санитарной службы рынка, остановился возле прилавка с морской капустой, которой торговала молодая кореянка. Он осмотрел документы и сказал:

— На морские продукты теперь требуется получение дополнительного сертификата.

—А можно отец попозже к вам зайдет?

— Нет, это никак нельзя отложить на потом. Возьмите с собой образцы продукта и пойдемте со мной. Это недолго.

Указав девушке направление и проталкиваясь вслед за ней к выходу, он видел, как перед ними среди людей мелькает плечистая фигура Борисова. До машины добрались без приключений. Разыграли легенду про санэпидемстанцию, погрузили. Приключения начались в машине. Узнав про необходимость осмотреть голову, Анна Сан пришла в ужас. Красивые азиатские глаза её расширились до невероятных пределов. Впрочем, испортило её не это, а гримаса дикого страха, которая судорогой свела мышцы лица. Кореянка стала царапаться, как кошка, попыталась выпрыгнуть из машины, а когда ей это не удалось, принялась кричать. Кричала она недолго, потому что капитан на несколько секунд пережал ей сонную артерию. Борисов завел двигатель «жигулёнка», дождался, когда Виталий размотает теплый платок Анны, и, услышав то, в чем он был уже уверен, выжал сцепление и тронул машину с места.

— Ну и как? Сильно острая? —спросил он, взглянув в зеркало на жующего Ларькина.

—Угу. К спирту хорошо пойдет, на закуску... Хотите попробовать? —он протянул майору пакетик с морской капустой.

— Нет, спасибо. Думаю, поиски остальных подопытных можно поручить Мозговому. Хотя нет, сейчас доставим её к нам, а потом ты с ним продолжишь работу по спискам, а я буду сторожить даму. Доведи дело до логического конца. Все равно результат будет нулевой. Нам повезло один раз и больше не повезет. Не согласен?

Они разговаривали свободно, потому что утром тщательно обследовали машину и вытащили все «жучки» не только в машине, но и на квартире. Под окнами все утро возились газовики и милиция, —и грасовцы, уже никому не веря, перед уходом оставили несколько «сюрпризов». Война так война.

— Вы начальство, вам виднее.

— На тот случай, если она опять вздумает брыкаться... У тебя снотворное ещё не кончилось?

— На неё хватит.

Виталий посмотрел на Анну Сан... На рынке он её как-то не разглядел, а теперь, без этой дурацкой косынки, кореянка выглядела просто очаровательно. Пухлые детские щечки, губки той самой формы, которую хочется назвать «бантиком», огромные черные ресницы... Ни за что не угадал бы её возраст. Не бывает у таких куколок возраста. А по документам восемнадцать. «Юрий Николаевич прав, —подумал Ларькин, — В качестве жеребца я, действительно, несколько застоялся».

Аня пришла в себя, когда автомобиль уже стоял у дома на Пролетарской. Открыла свои изумительные карие глаза и молча уставилась на грасовцев.

— Проснулась? Вот и славно, —устало сказал майор, повернувшись к ней с переднего сиденья. — Прежде всего вот, взгляни на удостоверение. У этого молодого человека тоже такое есть. Покажи. Видишь, мы не гангстеры, служба у нас такая. Анюта, послушай меня, старика.

Тебе сейчас нельзя возвращаться на работу. И домой тоже нельзя, опасно. Действительно опасно. Тебе нужно пожить какое-то время на другой квартире. Родителей мы успокоим, тебе вреда не причиним: Можешь считать нас своей охраной. Только поверь: тебе грозит смертельная опасность. За тобой охотятся люди, от которых ты живой не уйдешь. Может быть, ты даже знаешь кого-то из них. Но я пока ни о ком не спрашиваю. Если не хочешь, ни о ком не говори. Ведь ты не хочешь?

— Я не понимаю! Мне не о чем говорить. Какая опасность? —заговорила кореянка, ещё на базаре Ларькина удивил её голос. Он был не слишком-то высоким, но всё равно тоненьким, с каким-то игрушечным акцентом. Девушка пришла в себя, держалась спокойно, только в глубине коричневых глаз колыхался страх.

— Хорошо. Не хочешь говорить — не говори. Не хочешь лечиться —не лечись. Но послушайся нас в одном... Поживи у нас. Тебе нужно спрятаться — временно, понимаешь?

В таком духе майор уговаривал девушку ещё минут десять. Он говорил теперь по-отечески мирным и убаюкивающим тоном. Ларькин с уважением отметил, что гипнотическая манера Борисова подействовала, и Аня успокоилась, хотя перспектива остаться надолго на чужой квартире, вдали от родительского присмотра, её явно не радовала.

Ларькин отсутствовал до вечера, заканчивая с Мозговым объезд местных корейцев. Тех, кого не застали дома, они искали на работе. Наметилось пять внезапно выехавших или почему-то не вернувшихся с работы, с прогулки. Одного к вечеру удалось установить — бывший военный по имени Чен Пай, любитель зимнего купания. Он не вернулся со своей утренней водной процедуры. Судя по оставшемуся на берегу полотенцу и трико, «морж» утонул. Лёд на Урале ещё не вскрылся, и поиски тела приходилось откладывать на несколько недель. Ларькин прекрасно представлял себе, в каком состоянии он его получит, если утопленник вообще будет найден. Самое неприятное лично для Виталия было в том, что по свидетельству близких знакомых —у разведенного Пая обнаружилась приятельница — небольшая залысинка на затылке у него была.

Четыре человека из этого списка оставались на завтра: рабочий Сергей Гун, бизнесмен Виктория Ван, художник Леонид Син и безработный Юрий Чжан. С такими результатами Ларькин вернулся на их с майором квартиру. Доложил Борисову и получил приказ отправить Илье такое сообщение:

«Приказываю старшему лейтенанту Большакову И. С. организовать в системе КСКР программу, которая должна: 1) содержать зашифрованную информацию, переданную нами в предыдущем сообщении, 2) быть полностью недоступна для постороннего пользователя, 3) быть в состоянии автоматически расшифровать и направить данную информацию известному тебе адресату. Информация должна быть отправлена в одном из трех случаев:

1.      по приказу моему или капитана Ларькина В.Ю.,

2.      в случае нашей гибели или исчезновения,

3.      в случае твоей гибели или исчезновения.

Майор Борисов»

Ларькин: Блефуем?

Борисов: Умирать нам рановато. Пусть подольше подумают, прежде чем нас второй раз атаковать. Авось успеем смыться. А ты чего записки пишешь? Мы же повырубили у них всё?

— На всякий случай.

— Правильно. Береженого Бог бережет. А предохраненного он же предохраняет.

* * *

К вечеру Аня занервничала и стала рваться домой. Напрасно грасовцы её уговаривали и пытались успокоить. Девушка впала в истерику, с каждой минутой все громче требуя отпустить её. При любых попытках приблизиться к ней готова была перейти на визг. Офицерам не хотелось второй раз отключать её силой, и они пошли на хитрость: согласились немедленно отвезти её домой, даже оделись, только велели успокоиться и дали стакан воды. Вода, понятно, была «заряженной», и в машине Аня уснула. Грасовцы выбрали момент, когда во дворе никого не было, и быстро перенесли её обратно в квартиру. Кромешная тьма облегчила эту операцию.

— Надо форсировать дело, — невесело вздохнув, сказал Борисов. —Придется тебе сегодня бежать к своей ветеринарше. Захвати все, что надо для работы, и шуруй. Спать совсем скоро разучимся. Боюсь, выбьют у нас девку из рук и пришлепнут, как муху. И сделать ничего не успеем, и её жалко. Вон какая... мышка.

—Хорошо, хоть есть с чем работать, —сказал Виталий, поддевая скальпелем несколько мелких чешуек кожи с овального лысого пятнышка пониже затылка девушки.

Он выбрал несколько волосков на её шее и, выдернув их пинцетом, бросил во второй маленький стеклянный контейнер.

— Начнем с этого, а там видно будет.

— Смотри, осторожно иди. Сумеешь уговорить свою Лариску провести тебя в лечебницу?

— Сумею. Своя ведь... А вы тут —продержитесь? Они оба взглянули на «Гюрзу», которую Борисов по-гангстерски пристроил у себя за поясом. —А что со мной может произойти?

Вскоре после ухода Ларькина Борисову позвонили местные коллеги и предложили сменить квартиру. Борисов отказался, заявив, что это помешает им выполнить свою задачу. Коллеги не настаивали, а майор в своём мысленном списке ответов на вопрос: «Кто против нас играет?» —поставил маленький плюсик напротив ответа: «ФСБ». Как показало время, тут он немного ошибся. Борисов уложил спящую кореянку на свой диван —окна его комнаты выходили во двор, и он решил, что так безопаснее. Себе он поставил стул в коридоре, чтобы удобнее было наблюдать за всеми окнами и дверью и время от времени поглядывать на неподвижную Анну Сан.

* * *

Записка майора Борисова. Шифрованный файл OUSNECH6.doc

Теперь: кому было выгодно, чтобы апокрифическое завещание Петра Великого появилось именно в таком виде и именно в это время (предположим, что всё-таки середина-конец XVIII века)? Сложнейшая интрига на востоке Европы —это, несомненно, русско-австрийско-прусский треугольник. Со всеми возможными местами столкновения и пересечения интересов: контроль над германскими княжествами, разделы Польши, давление на Турцию на Балканах и планы на передел местной турецкой собственности.

И совершенно порой необъяснимые — особенно со стороны —колебания русской внешней политики. Ориентация на союз с Австрией времён матушки Екатерины сменяется вдруг резким прусским креном при Павле. А потом, после убийства Павла —новые фокусы. Плюс извечное противоборство двух влиятельнейших в регионе масонских лож — французского «Великого Востока» и британского «Шотландского обряда».

Документ в исходном виде написан по-немецки, с рядом явных грамматических несообразностей, означающих, что это перевод с русского или что писал его русский, владеющий немецким почти как родным, но всё-таки — почти. Поверим лейтенанту Рубцовой. Она всё-таки структурный лингвист. Дальше —закон простой. Qui prodest Ищи, кому это выгодно. Предположим, эта бумага самыми что ни на есть тайными путями попадает в распоряжение тайной же канцелярии Венского императорского двора. В то самое время, тогда Петербург и Вена находятся в самом пике взаимной любви, и когда их совместные армии громят турок на берегах Дуная. Даже если австрияки и не поверят в то, что это не липа — зерно сомнения не может не поселиться в душах ревностных и бдительных венских контрразведчиков. А это, в свою очередь, не может не сказаться на тоне их докладов по инстанции и на активности их агентуры, которая тут же вызовет ответные подозрения и ответную активность агентуры русской. А если к этому пруссаки, которым страшно не везет на русском фронте, добавят ещё и соответствующую обработку российского наследника престола и вот вам и смена флагов. Вот вам и странное окончание Семилетней войны. Вот вам и бурный роман Павла с Пруссией.

С другой стороны, если сдвинуть время появления документа на более ранние сроки, заказчик может быть совсем другой. Та же самая Австрия. Или Франция. Нет, над этим ещё думать и думать. Что ж. Будем думать дальше.

* * *

Оренбург. 7 апреля 1999 года. 00.50.

— Тебе не слабо, вот так, в этой обстановке?

— Ларик, я же всё-таки работал судмедэкспертом. Я могу где и что угодно.

— Но ты не работал ветеринаром.

— Всё равно.

Лариса занималась сексом не просто активно, а даже агрессивно. В её цыганской внешности и манерах было что-то хищническое и притягивающее, а бесстыдство в постели —если называть постелью кушетку, Стоявшую в углу лаборатории, — приводило Ларькина в восторг. Оторваться от неё было невозможно, да и она, казалось, может заниматься этим без устали несколько суток напролет. Когда Виталий, в конце концов, смог усесться за микроскоп и заняться принесенными соскобами и волосками, на часах было уже четыре. Лариса, выходившая «на разведку», вернулась, посмотрела, как он работает, зевнула и свернулась калачиком на кушетке.

* * *

Оренбург. 7 апреля 1999 года. 8.27.

Вернулся Ларькин уже утром, было совсем светло. «Дома» его ждал сюрприз: Анна и Борисов мирно сидели на кухне и пили какао. Ларькину тоже налили чашечку, и он уселся сбоку между ними, изумленно поглядывая то на майора, то на кореянку, стараясь не выглядеть при этом полным идиотом. Наконец, Борисов сжалился над ним и сказал:

— Аня, посиди немного в моей комнате, мы тут побеседуем. Хочешь —телевизор включи.

— Хорошо.

Девушка спокойно встала и вышла из кухни. Ларькин проводил её взглядом.

— Чудеса дрессировки. Как вам удалось найти с ней общий язык?

— Сам не пойму, —майор смотрел очень озабоченно. — У нас ведь чуть не до драки дошло. Во всяком случае, до борьбы. Убеждал, успокаивал, ругался —ничего не помогает. Чуть в окно не выпрыгнула. Я её удерживать стал... и вдруг всё кончилось.

— Не понял.

— Присмирела, как овечка. Перестала бояться. Ведёт себя, как послушная дочь... или даже жена... но только идеальная жена. У меня-то стерва была.

— Может, ей нужно было почувствовать вашу сильную мужскую руку?

— Да нет, по-моему, дело не в этом... Может быть, я ошибаюсь... но мне кажется, все дело в том слове, которое я произнес, когда боролся с ней у окна. Представляешь себе, она туда рвется, а я с досады хотел ругнуться... что-то вроде «вот ведь б...» —не про неё, конечно, так, в пространство... Но вышел один хрип. Я и дальше что-то говорил, но именно после этого неудачного ругательства —- как я сейчас вспоминаю —её поведение изменилось.

— Хотелось бы поподробнее. Как это произошло? Что вы такое сказали?

— Получилось что-то вроде «хатоплат» или «хотаблат», — майор усмехнулся, помолчал, а потом повторил это слово ещё несколько раз. Звук «х» он произносил с хрипением. Этот звук зарождался у майора где-то в глубине горла, как отхаркивание. Подобные звуки Виталий слышал только в речи своих знакомых из Средней Азии. Да и вообще, слово оказывалось трудновоспроизводимым, потому что майор никак не мог вспомнить, какие звуки получились в тот момент звонкими, а какие —глухими. Гласные, кроме последней ударной «а», были какими-то нейтральными, средними между «а» и «о».

— Вот в этот момент она словно начала прислушиваться... А я по инерции дальше кричу: «Стой!», ещё что- то говорил, пока не сообразил, что она никуда уже больше не бежит, стоит, слушает. И самое главное, как переменилась! Только что чуть ли не в истерике билась, а тут вдруг — раз! — спокойная такая, тихая стоит, в рот смотрит. Даже неловко стало. Ты заметил, как она на меня теперь смотрит?

— Заметил. Именно как послушная дочь или идеальная жена. Или раба, —они обменялись взглядами, и Борисов нахмурился.

— Что ты обо всем этом думаешь?

—Судя по всему, вы очень удачно выругались, — Виталий подошел к раковине и, набрав пригоршню воды, плеснул себе в лицо. Ему очень хотелось спать.

— Ну, а у тебя как дела? Ты что-то заработался сегодня.

— Предварительный вывод: это не грибковое заболевание. Мне ещё разок надо посмотреть, чтобы убедиться. Следующей ночью Лариса как раз сама дежурит. Что вы смеетесь? Не надо будет никого упрашивать насчёт лаборатории, как сегодня.

— Бугай племенной, тебе ещё приходится кого-то упрашивать?

— Юрий Николаевич, обратите внимание, уже утро, а мы все ещё живы.

— Да, наверное, наши меры сработали на какое-то время. Или выбирают удобный момент. Но ты мне зубы не заговаривай. Есть какие-то результаты? Или одни только предварительные выводы?

— Юрий Николаевич, в изучении природных явлений спешка противопоказана: Тут долго возиться придется. К тому же надо как-то переварить вашу информацию... Я же говорю: ещё раз сходить нужно. Стоп, у меня есть идея. Мне бы лишаястенькую нашу осмотреть, расспросить о болезни. Давайте, я сначала один попробую её уболтать, а если у меня не получится, вы потом свое веское слово скажете.

Аня Сан сидела в комнате майора и смотрела телевизор. Когда Виталий объяснил ей цель своего прихода, реакция была моментальной и крайне негативной: с тем же выражением ужаса на лице она вскочила с кресла, отрицательно мотая головой, повторяя словно заведенная: «Нет! Нет! Нет!» Убедительный и ласковый голос Ларькина, как и прежде, ничего для неё не значил. В дверях появился майор.

—Успокойся, Аня. Это врач, он просто осмотрит твою шею. Так нужно, и не надо больше бояться осмотров.

Борисов решил ничего больше не говорить, но и сказанного вполне хватило. Виталий, внимательно наблюдавший за кореянкой, видел, как после первого же слова майора плечи Ани расслабились, лицо просветлело. Постепенно стало успокаиваться и дыхание.

— Так мне можно начинать осмотр?

— Да, — ровный голос, никакого следа недавней паники.

Ларькин достал лупу и ещё раз осмотрел светло-розовое пятнышко. Кожей лица он ощущал идущее от девушки тепло. Потом ему в голову пришла ещё одна идея.

— Так... А теперь разденьтесь до пояса.

— Зачем? —смущенно прошептала Аня.

— Я должен осмотреть спину и грудь. Не беспокойтесь, это недолго.

Аня неуверенно посмотрела на майора. Тот недовольно проворчал:

— На черта это тебе сдалось?

— Хочу посмотреть, может, там есть пятна.

— У меня больше нигде ничего нет, —сказала Аня.

Виталий, в свою очередь, повернулся к майору и посмотрел на него умоляюще.

— Девочка, сделай, как доктор говорит, —произнес тот и, обращаясь к Ларькину, буркнул: —Хорошо, что ты не гинеколог.

Анна Сан молча кивнула и сняла кофточку и блузку. Глядя, как румянец запивает её хорошенькие щёчки, в то время как она снимала бюстгальтер, Ларькин подумал: «А девочка-то и впрямь девочка. В наше-то время, в восемнадцать лет. Есть, стало быть, на земле ещё мораль и нравственность». Он с удесятеренным вниманием продолжал осмотр. Майор, все ещё стоявший в дверном проеме, время от времени мрачно на них поглядывал.

Только после бурной и утомительной ночи, проведенной с другой женщиной, можно отнестись к юному обнаженному девичьему телу с таким — почти совершенно чистым — восторгом, который испытывал Ларькин, осматривая это создание. Беззащитная неразбуженная грудь Ани вызвала бы у него просто эстетическое восхищение —если бы не возбуждающий легкий запах женского пота. Капитан сам не замечал, как чувственно расширяются его ноздри на вдохе. Это заметил майор, который по привычке смотрел больше на нижнюю часть лица человека.

Конечно, Виталий не забывал про работу и осматривал кожу девушки тщательно. И долго.

— Когда у вас появилось это пятнышко?

— Примерно полгода назад, —при ответе у неё чуть перехватывало дыхание.

Глядя на меняющееся выражение лица кореянки, пупырышки гусиной кожи, то и дело выступавшие у неё на плечах, Ларькин подумал: «А ведь она дико стесняется сейчас. Ну, хорошо, для рассудка объяснение есть: надо, раз доктор велел. А с точки зрения здравого смысла? Два чужих мужика среди бела дня выкрали с рабочего места, силой держат на чужой квартире уже почти сутки, поставили посреди комнаты, раздели... И когда всё это плюс жгучий стыд поднимает у неё в душе волну паники, она смотрит вот так, как сейчас, на Юрия Николаевича, и вздыхает облегченно, и плечики расправляет, и лопаточки спокойно вдоль спинки ложатся. Даже пупырышки проходят. А глаза коричневые и доверчивые, как у собаки. Вот опять взглянула на него —и успокоилась. Хозяин велел. Надо».

— Спасибо. Одевайтесь, — сказал он вслух.

Аня обрадованно схватилась за бюстгальтер. Майор вынул из кармана пачку «Явы» и, щелчком выбив из неё сигарету, прищурился.

— Аня, будь добра, дай доктору по уху.

Кореянка чуть удивленно вздернула брови, помедлила, привстала на цыпочки, чтобы дотянуться, и рука, которую она едва успела продеть в бретельку, быстро пошла на замах. Стоявший к ней спиной капитан успел повернуться. Но он даже и не думал защищаться, а во все глаза следил за выражением лица девушки. Ребячья кисть Ани звонко треснула его именно по уху, хотя и не по тому, для которого предназначался удар. Виталий потер ушибленное место и повернулся к майору:

— А за что?

— За ненаучное любопытство. А также в порядке эксперимента.

Борисов ухмыльнулся и пошел курить. Ларькин лукаво посмотрел на него, улыбнулся своей неловкой медвежьей улыбкой и тоже побрёл на кухню.

— Ну? — Борисов стоял у окна, выпуская дым в форточку. Он был единственным курильщиком в ГРАСе и давно уже приучил себя не доставлять своей привычкой неудобств ближним. Теперь, с появлением девушки в квартире, он стал ещё внимательнее.

— Интересный опыт получился. По-моему, вас в последнее время стало осенять не реже, чем Илью. Серьезно. Тут важно, какой участок мозга отдал приказ её руке меня ударить —какие центры активны. Обычно за собственные решения человека отвечают его лобные доли. Внушение, всякого рода кодирования основаны на том, что собственные лобные доли человека нейтрализуются, а остальные участки мозга начинают ориентироваться на слуховой центр, расположенный в районе уха. Он же подыскивает объяснения, почему было предпринято данное действие. Там же формируется центр речи, так что, когда человеку внушают, например, что его зовут как-то иначе, обойти его собственную волю нетрудно. Я говорю «собственные лобные доли», потому что за решения в любом случае отвечает именно этот участок мозга —только при гипнозе это лобные доли гипнотизера. Но... вы заметили паузу между получением вашего приказа и её действием?

— Да. Она даже удивилась и немножко подумала, —и всё-таки врезала... Юрий Николаевич, тут механизм действия иной, не такой, как в гипнозе. Она сама принимает решения. Да и эмоциональные реакции не заторможены, глазки ясные... По всему видно, что лобные доли не в угнетенном состоянии, она ими распоряжается если не полностью, то в основном. Это что-то свеженькое. Можно сказать, что она самостоятельно все взвешивает, прежде чем сделать, но в принятии решения главную роль играет ваш приказ, словно он у нашей Ани—первый в иерархии внутренних ценностей... После того как вы назвали ей пароль. Но психовала-то она, не раздумывая...

— Правда... А это больше похоже на обычное внушение... поставили барьер, «табу» на определенные вещи... Почему же она так по-разному реагирует?

Ларькин погрузился в раздумье, и некоторое время, они молчали. Затем майор сказал:

— А что, сочетаться эти вещи не могут?

— Вполне! —лицо Ларькина просветлело. — Точно! Они испытывают новый метод кодирования, но не совсем уверены в результатах и подстраховываются традиционным внушением для обеспечения секретности. Поэтому работают два механизма, если не больше. — Он подумал и добавил: —Причем, судя по результатам, новый способ в чем-то сильнее — вы же смогли снять у неё запрет на осмотр затылка. Вы теперь её новый хозяин.

— Интересно было бы познакомиться со старым.

— А почему бы вам её не расспросить? Я думаю, она теперь многое может вам рассказать.

—Действительно, как же мне самому в голову не пришло...

Рассказ Ани их несколько разочаровал, хотя и содержал много новой информации, заинтересовавшей Ларькина. Однажды рано утром у неё в комнате оказался человек. Аня проснулась, а он уже сидел на стуле у кровати. Наверное, он её и разбудил. Похож ли тот незнакомец на пришельца из космоса, она не знает, потому что пришельцев никогда не видела. Она часто видела узбеков на рынке —так вот на узбека он был очень похож. Он сказал Ане, что теперь он её хозяин и она должна его во всем слушаться. Да, она сразу же ему поверила. Почему? Потому что с первой же секунды стала испытывать к нему доверие и уважение. Нет, раньше ни к кому такого доверия не испытывала... хотя родителей очень уважает. Был ли у неё в тот момент лишай? Был. Сколько времени он уже был, она не помнит. Недели две, а может, и месяц. Незнакомец сказал, что его зовут Пархад. Да, именно Пархад, а не Фархад. Он велел ей никому никогда не показывать затылок и сказал, что попозже к ней придет новый хозяин, который скажет пароль —тот, который случайно произнес майор. Пархад велел слушаться нового хозяина во всем. Что он ещё приказывал? Велел всегда ночевать дома, больше ничего. Нет, ей больше не хочется домой. Немножко хочется, но раз вы сказали, что надо пожить здесь, то ей хочется жить здесь. А разве она когда-то била доктора? Ах, да, действительно, она и забыла... Но ведь это вы приказали. Когда это она раздевалась? Разве такое было? Ой, она вспомнила. Да, было очень стыдно. Но ведь вы приказали... Да, вспоминать неловко, лучше такое забыть. Хорошо, она забудет. И это тоже забудет. Конечно, она готова сделать все, что вы прикажете. Почему? Потому что она знает, что вы ничего плохого не прикажете. Хорошо, она будет смотреть телевизор.

Грасовцы вернулись на кухню.

— Вряд ли мы разыщем теперь этого Пархада, —оптимизмом Борисов никогда не отличался.

— Во-первых, конечно, вряд ли он вообще Пархад, — начал Виталий, — Во-вторых, его тоже может уже не быть в живых. Он своё дело сделал — поставил девчонку на пароль, который вы случайно назвали... Вообще-то, не мешало бы вас тоже как-нибудь обклеить датчиками. Что- то есть в вас, Юрий Николаевич, такое, что ведет вас по жизни. Ангел-хранитель, что ли...

— Не сглазь, трепач.

— Тьфу-тьфу-тьфу. Нет, а серьёзно? Три войны, не считая спецзаданий...

— Четыре.

—Тем более. Четыре войны, и ни одного серьезного ранения. А ведь вы, насколько я вас знаю, от пуль не прячетесь. Интуиция же почти на уровне Ильи...

— Ну вот, ты всё и объяснил. Хватит болтать. По делу говори...

— По делу? Насколько я понял, основной механизм наблюдаемого явления реализуется в затылочных участках мозга —зрительные центры, ассоциативные связи, опять же мозжечок... Интересно, что лысинка у всех на затылке —видимо, какое-то побочное явление... А может, специально, чтобы удобнее было датчик приклеивать?

— Ты только трепаться перестань, очень тебя прошу, время идёт...

— Зрительный центр плюс ассоциации. Помните, утята и вся прочая несамостоятельная маленькая живность — та, которая нуждается в материнском уходе в первые дни после появления на свет, — принимает за мать первое, что им попадается на глаза и находится достаточно близко? Другое животное, человека, даже игрушку —лишь бы хоть отдаленно напоминала живое существо. Происходит выбор вожака. Очень похожий механизм. А потом зависимость переключили со зрительной ассоциации на слуховой центр —Аню поставили на пароль. Этого можно было и не делать. Тогда нам повезло дважды. Если бы она слушалась только первого хозяина, нам пришлось бы постоянно держать её в отключке. Иначе было бы не удержать.

Майор подавил зевок.

— Слушай, у тебя в аптечке допинг какой-то был. Давай вмажем по паре таблеток. А то сами скоро окажемся в отключке. Тебе, между прочим, сейчас идти работать, а мне Аню стеречь.

— Ваша правда, я тоже с ног валюсь.

Ларькин достал из саквояжа пластмассовый флакончик, и они съели по две капсулы.

— Кстати, что там за гадость, которой наш покойный друг намазал трубу?

— Очень сильный окислитель, я не смог определить его состав. Соединение нестойкое. Зато время, что я им занимался, оно практически полностью разложилось. Вступает в реакцию с чем угодно —с выделением тепла, естественно, а я, дурак, кофту свою в подвале бросил, и она чуть не загорелась. А металл он разъедает мгновенно...

— Опять космические технологии, —буркнул майор. — На Байконуре, что ли, сп...дили?

Ларькин отбыл на службу — разыскивать оставшихся четырех корейцев. После его ухода, выкуривая очередную сигарету, Юрий Николаевич неожиданно стал вспоминать свою коряво сложившуюся личную жизнь. Наверное, нечаянное воспоминание о бывшей жене разбередило старью раны. Тяжелый от неё остался след. Вот эта привычка помногу курить, например.

Женщины, способной залечить этот шрам, так и не нашлось. Были потом две... да тоже оказались... нет, все это не в счет. Осталась старая знакомая по имени Виктория, такая же одинокая и такая же вредная. Они редко встречались, и это их обоих устраивало. Хорошие знакомые называли её Вичкой, плохие — ВИЧ-инфекцией. Они с Борисовым даже как-то раз вместе встречали Новый год. Майор редко позволял себе пить, но в тот вечер расслабился. Выпил почти целую бутылку водки —без тех ста грамм, что выпила Вичка. Подруга, то ли захмелев, то ли по-женски притворившись пьяной, разбередила ему душу разговорами о личной жизни. Борисов замкнулся и уставился в телевизор — передавали «Старые песни о главном». Хотя и на экране хорошего было мало — там как раз выясняли отношения Сукачев и Лада-Дэнс. Потом Вичка начала извиняться, спрашивать, не обидела ли чем. Юрий Николаевич, настроенный лирически, но мысливший как всегда военными категориями, отвечал в том смысле, что душа каждого человека — это минное поле, не знаешь порой, где рванет. Но что она, Вичка, может не опасаться, в его душе уже все мины давно взорвались. На вопрос Виктории, кто же это так постарался, Юрий Николаевич хмуро ответил: «Стадо коров прошло».

Вичка внимательно посмотрела на майора и вздохнула: «Бедные коровы».

К мыслям о работе его вернул звонок Виталия. Виктория Ван обнаружилась в Кокчетаве, живой и, похоже, здоровой. Ларькин решил посоветоваться с начальником, и вместе они решили, что прошло уже достаточно времени, чтобы положиться на принцип: «Либо пациент жив, либо пациент мертв». Очевидно, бизнесменша научного интереса не представляла. Художника и рабочего так и не удалось найти. А безработный Юрий Чжан оказался знакомым —это он посетил их ночью с миной на спине.

Когда Виталий вернулся на Пролетарскую, майор сказал ему — на всякий случай всё-таки запиской, —что принял окончательное решение эвакуироваться в Москву. Первым должен был выехать Ларькин с девушкой, а майор оставался до субботы «прикрывать отход». Кроме того, Борисов задумал ещё одно отвлекающее действие: в Москву был послан сигнал «выезжаем через неделю». Это означало, что одновременно с Ларькиным навстречу ему, как в школьной задаче, на машине должен был выехать прапорщик Ахмеров. Только, в отличие от персонажей из учебника, они не должны были встретиться.

Виталий сообщил, что Виктория Ван должна вернуться в Оренбург в пятницу вечером. А ему, Виталию, необходимо ещё разок наведаться к Ларисе. Борисов пожаловался, что чувствует себя, как слон в. посудной лавке — куда не повернись, всё рушится. Исследования гораздо удобнее продолжать в Москве. Надо сматывать удочки, а то вот так, без отдыха, в постоянном напряжении, они долго не продержатся.

Для сна они всё-таки выкроили себе по паре часиков —вечером, охраняя Аню по очереди. Необходимость нового похода в ветлечебницу Ларькин объяснил майору тем, что ему срочно понадобилось сделать кое-какие анализы — на этот раз самые обычные, кровь и всякое такое. Борисов не горел желанием его отпускать, но в конечном итоге предоставил Виталию самому решать — идти или не идти. Конечно, даже придя, можно было не говорить Свитальской, что ему скоро нужно будет уехать. Даже не нужно было говорить. С другой стороны, это было бы как-то не по-мужски.

Лариса, узнав о скорой разлуке, расстроилась, даже разозлилась. Её отчаянные попытки скрыть досаду были тщетны. Красивые черные брови то и дело норовили нахмуриться, губы нервно перекашивались, когда она пыталась затеять ничего не значащий бессмысленный разговор. Сдерживать эмоции было для Свитальской делом непривычным. Виталий ждал какой-нибудь сцены, но Лариса очень скоро просто решила наплевать на условности и дала выход своей досаде неожиданным для него способом. Властно глядя Виталию в глаза, она подошла и стала решительно, даже грубо рвать с него одежду.

«Парадоксальная реакция», —подумал Ларькин, едва успевая расстегивать пуговицы — иначе Свитальская просто разодрала бы рубашку на кусочки. Впрочем, ничего неожиданного, тут же опроверг он сам себя. Досада пробуждала у неё агрессию, а агрессия в её психике была связана с сексом. Так что поведение этой девахи в данной ситуации было естественным. Она просто брала с него последнюю дань на прощание. Если учесть, что Лариса была красавица, особенно в смысле фигуры —то процесс уплаты дани не показался Ларькину чем-то неприятным.

Но и сказать, что он легко отделался, тоже нельзя было —айболитка измочалила его, как домашний щенок-подросток затрепывает случайно упавшую с полки шапку или перчатку. «Ещё! Ещё! Ещё!» — нетерпеливо требовала она. И всё-таки что-то их соединяло в этом акте, что-то придавало смысл таким словам, как «соитие» и «близость». Некая «горячая линия», позволявшая вопреки всему, что их разделяло: ей —чувствовать его искреннее восхищение её красотой, ему —ощущать, что она этот восторг ценит и простит его, коня залетного...

Когда Свитальская выбилась, наконец, из сил и хищное выражение на её красивом лице сменилось непередаваемым сытым и слегка отрешенным довольством, она сказала усталому капитану торжествующе:

— Будешь меня помнить! — И тут же, совершенно без всякой агрессии, уже совсем по-женски, грустно добавила: — И я тебя тоже...

Настало мгновение, когда можно было подержать в руках эту — ох, не первую и, дай Бог, не последнюю в его жизни —женщину и, быть может, в тысячный раз удивиться, до чего же складно, разумно и красиво в ней все Мама-Природа устроила. Вот так. Однако ж пора и работать. Служба —черт её дери... Таким грязным делом занимаемся, что благословения Господнего ждать не приходится. Упросить бы Его хотя бы о прощении.

* * *

Оренбург. 8 апреля 1999 года. 8,11.

— Аня, тебе нужно поехать в Москву. Поедешь вместе с доктором, —сказал майор и, метнув в Ларькина убийственный взгляд, прибавил: — Слушайся его во всем.

...Едва «жигуль» выехал за город, Борисов приказал Виталию и Ане пригнуться и лечь на пол машины. Ларькина для этого предварительно разместили на заднем сиденье —на переднем он просто не смог бы съежиться до такой степени, чтобы этакого геркулеса стало не видно. Аня, сидевшая рядом с майором, справилась с задачей легко — просто поджав ноги.

— Если они будут нас пасти так же плотно, как в городе, придется тебе под Новосергиевкой пересесть за руль, а меня высадишь на шоссе. Покажу им кузькину мать. А вы —ну, в общем, как договаривались...

Майор гнал машину так, что не оставлял возможному «хвосту» шанса мотивированно их обойти. Но если за ними и следили, то издалека. Издалека же было мало шансов заметить, как Борисов высадил Виталия и Аню в лесопосадке на окраине Новосергиевки. Майор только чуть притормозил, чтобы Ларькин успел выскочить и выдернуть из машины Аню, потом дал газ и на выезде из лесополосы уже мчался с прежней скоростью.

Виталий и Аня выбрались на укатанную проселочную дорогу и побежали по направлению к станции. Лесополоса состояла из нескольких рядов высоких деревьев, стволы и ветви которых неплохо скрывали их даже в это время года. Полоса шла здесь поперек дороги, была насажена ещё при Сталине и служила для защиты полей от налетающих из пустыни пылевых бурь. От неё до станции было около получаса быстрой ходьбы — как раз к приходу новосибирского поезда. Новосергиевская — станция небольшая, стоянка поезда здесь очень короткая, взять билет вряд ли успеешь... Бывает. До Самары можно попроситься и без билета.

Первая проводница, к которой Ларькин попросился в вагон, не соглашалась ни в какую, но вторую удалось уговорить. Вагон плацкартный, все на виду, в тесноте, да не в обиде. Будем постель брать? Конечно, будем, девушке надо поспать. Да нет, не жена —невеста... К родителям едем, в Самару. Едем, самое главное —едем. Передвигаемся.

Остановок почти нет. Разве что Кинель...

Маленькая станция, чем-то похожая на остановку московского метро —больше всего тем, что перрон и вокзал расположены посередине между двумя железнодорожными путями. Из-за двух отставших от поезда безбилетников никто шум поднимать не будет — может быть, пассажиры немного посудачат. Но этот инцидент даже не дойдет до ушей бригадира поезда — кто в этом заинтересован?

Теперь нужно было дождаться следующего поезда и опять-таки сесть на него зайцами. Положимся на наше обаяние и на то, что рубли пока ещё в ходу в этой великой железнодорожной державе. Могло пригодиться и имевшееся у Ларькина удостоверение на имя Сергея Тимофеевича Грибова, майора транспортной милиции.

* * *

Москва. 8 апреля 1999 года. 4.02.

Получив в среду приказ выехать в Оренбург, Ренат с вечера приготовил машину и снаряжение. Он отправился в путь рано утром, когда движение на улицах столицы было ещё не таким оживленным. Ренат рассчитал время так, чтобы проехать по освещенным московским магистралям затемно. Когда рассвело и за легкой облачной завесой на востоке стало угадываться солнце, город был уже позади, за спиной были и пригороды, старый «жигулёнок» с новым и ухоженным двигателем мчался по скоростному шоссе в сторону Рязани. Прапорщик относился к той категории людей, которые «думают руками», он не умел и не любил рассуждать об отвлеченных понятиях, но приборы и механизмы слушались его беспрекословно, как будто отвечая на его неизменно любовное и заботливое отношение. Нехитрый автопарк ГРАСа, состоявший из казенных «Жигулей» и его личной допотопной огромной «Победы», откопанной на какой-то свалке и отремонтированной, Ренат содержал в идеальном состоянии. Громоздкую «Победу» он любил, как игрушку. Она была у него такой же слабостью, как у Большакова бритва. Но когда Ахмеров спросил у старшего лейтенанта, на какой машине ехать в Оренбург, убийственный взгляд Ильи был ему ответом и объяснил все. А жаль, у «Победы» были свои преимущества.

В девятом часу утра Ренат позавтракал в придорожной столовой на окраине Рязани и немного отдохнул. Рукам и глазам нужен был перерыв, бросок предстоял нешуточный, даже для такого водителя, как он. Всякий раз в таких случаях Ренат вспоминал Штирлица, который мог спать в машине ровно двадцать минут, и завидовал — вот бы так научиться. Экспериментировать и рисковать, как всегда, не хотелось, поэтому Ренат не спал, а просто сидел в машине, расслабившись и негромко напевая татарские народные песенки. Не допев вторую песню, он почувствовал, что готов к предстоящему автопробегу, и выехал на шоссе, постепенно набирая скорость. Замелькали столбы, перелески, деревеньки, сугробы, подтаявшие вдоль дороги и сахарно-белые далеко в полях... Обедал он уже в Пензе.

Короткий отдых, заправка и дальше на юго-запад, в Сызрань. Там Ренат почти не стал задерживаться, торопясь к промежуточной цели своего путешествия. Он свернул в сторону с трассы на местную, не такую ухоженную, дорогу в сторону Сенгилея. Грех было упустить такую возможность и не заехать на родину! Ахмеров вырос в небольшом сельце близ Сенгилея. Сюда вскоре после его рождения переехали из-под Самары и жили здесь по сию пору его родители. Маршрут и особенно назначенное Борисовым время встречи были неудобными —что называется, ни два, ни полтора. Если выезжать утром, переночевав в родительском доме только одну ночь, нужно было подыскивать себе ночлег, а машине стоянку где-нибудь в Оренбурге и уже там дожидаться условленной субботы... Оставшись здесь на вторую ночь, Ренат должен был выехать рано утром и гнать машину непрерывно часов восемь по плохой дороге, чтобы успеть к назначенному часу. Что предпочесть, прапорщик до сих пор не решил, но чем ближе подъезжал к дому, тем сильнее чувствовал, как душа его склоняется ко второй альтернативе. После хорошего отдыха и дорога легкой покажется, а стареньких родителей он уже полгода не видал...

Сейчас он подгонит машину к огромным воротам родительского дома, посигналит и выйдет поздороваться с отцом. «Исянмесез! Сялам! Сез ничек яшисез? Ряхмят, ургача. Нинди яналыклар бар? Яналыклар юк...» Слова все известны были наперед, ничего нового, всё по-старому, вот и хорошо, чего ещё желать? Пусть все будет по-старому, когда возвращаешься в родной дом. Уже почти совсем стемнело, когда он подогнал «жигулёнок» к огромным воротам, приветственно посигналил и сам побежал открывать засов.

Гораздо позже прапорщик Ахмеров узнал, внимание какого количества людей он к себе привлекал, больше суток проторчав в родном селе. Его задержка со стороны очень напоминала ожидание назначенной встречи. Впоследствии она стоила ему и Борисову изрядного количества потрепанных нервов, но именно это самовольное решение было лучшим экспромтом Рената и его самым большим вкладом в данную операцию.

* * *

Сызрань. 9 апреля 1999 года.

Ларькин и Аня сошли с товарного поезда в Сызрани. Позади была утомительная поездка на грохочущем тепловозе, который вёз состав из Уфы и объезжал Самару с юга. Ларькину довольно легко удалось договориться-с машинистами. Ехать, правда, пришлось без особых удобств — кабина старенького тепловоза была рассчитана на двух человек, и если в неё забирались трое, не говоря уже о четырех, становилось тесно. Начинали запотевать даже стекла кабины —система кондиционирования воздуха не справлялась с избыточной влагой. Помощник машиниста, протиравший время от времени окна специально припасенной для таких случаев тряпочкой, шутливо сказал Ларькину:

— С тебя причитается за труды!

— Само собой...

Они поспешили исчезнуть со станции, далеко обходя здание вокзала. Близ маленькой привокзальной площади их приметил-таки ранний извозчик:

— Такси не желаете?

— Желаем.

Водителю старенького «Москвича» повезло —его машина Ларькину не понравилась. Но Виталий воспользовался его услугами, так как нужно было быстрее и дальше отъехать от вокзала. Он велел отвезти их с Аней в центр, поближе к какой-нибудь гостинице. Оттуда на другом извозчике они добрались до Северо-западной окраины города. На шоссе, ведущее в сторону Пензы, они с девушкой вышли уже пешком. Здесь Ларькин присмотрел место для следующего действия — неподалеку от трассы проходил серый бетонный заборчик...

Владельцу бежевой «Волги», предпринимателю из Рязани, возвращавшемуся из деловой поездки в Сызрань, повезло меньше. Ему пришлось проехать на север несколько дальше и гораздо быстрее, чем он намеревался. Посадив в машину на окраине Сызрани симпатичную азиаточку, он вдруг обнаружил на заднем сиденье дюжего мужика с пистолетом. Пистолет был немедленно приставлен к затылку предпринимателя, и тому не оставалось ничего другого, как поверить обещанию, что самого плохого с ним не случится, если он на время превратится в автогонщика. Впрочем, до Москвы, предварительно «отключив» бедолагу, Виталий вёз его сам. Подъезжая к столице, он выследил автобус с нужным номером маршрута, обогнал его и, припарковавшись недалеко от остановки, взглянул на владельца машины. «Часок-другой ещё поспит. Счастливец, — Виталий думал так, потому что буквально с ног валился от усталости. — На-ка вот тебе... за услуги». Виталий сунул водителю в карман несколько пятидесятирублевок. «Извини, что немного. Сам понимаешь, мы люди небогатые. Радуйся, что жив остался». Ларькин захлопнул дверцу машины и повел Аню на остановку автобуса. Было ещё светло, хотя день уже близился к вечеру. Ну, ещё один рывок, ещё немножко...

Через три остановки они вышли у станции метро «Выхино». При желании можно было даже зайти домой... Какой дом? Какое желание? В метро, на Арбат, рысью... Знакомый уютный грохот подземного поезда, как мне тебя не хватало... О, вечно свежий воздух андэграунда... Сейчас усну... Переход на Арбатско-Покровскую линию. Красиво, правда, Аня? Это Москва, мой родной город. Тут сто лет можно прожить — и не соскучишься... Столица. А это Арбат. Нам сюда, вот в этот переулочек. Быстренько, резвым шагом, пока я не упал. Воротца чугунные. Садик — посмотри-ка, здесь уже почки на ветках набухают, скоро у нас тут будет очень приятно посидеть, особенно вечерком. Штаб ты наш дом родной, что ж ты так пуст и неприветлив? Понятно, все ушли на фронт... Даже внутренняя дверь в сенцах не открывается. Значит, кто-то сидит внутри, равнодушный к гостям или очень вредный, сволочь, сидит и не смотрит на мониторы охранных систем.

— Открывай, свои.

После небольшой паузы из ближайшей тумбочки, одной из многих, которыми был загроможден стеклянный тамбур, послышался знакомый противный голос:

— Поздравляю, поздравляю. У тебя всегда был хороший вкус в выборе спутниц, но раньше тебе не хватало немного экстравагантности. Сегодня моё мнение о тебе улучшилось...

— Сейчас я его ухудшу. Открывай, гад, а то по шее получишь.

Магнитный замок щелкнул, и капитан ввалился в коридорчик, бормоча: «Ну вот, Анечка, мы и приехали. Сейчас устроимся и отдохнем с дороги...» Судя по тому, что одинокий страж штаба Илья Степанович Большаков, как и прежде, позволял себе ехидничать и издеваться, всё в Хлебниковом переулке было в порядке, по-прежнему надежно охранялось, и можно было действительно позволить себе небольшой отдых.

* * *

Новосергиевка. 8 апреля 1999 года.

Борисов при первой возможности свернул на север и помчался в сторону Республики Башкортостан. Примерно через час он уже начал беспокоиться — неужели до самой границы никто им так и не поинтересуется? Не обвел ли он сам себя вокруг пальца? «Ладно, доберусь хотя бы до Белебея, а там видно будет». Майор даже вздохнул облегченно, когда на ближайшем посту дорожной инспекции ему повелительным жестом черно-белого жезла приказали свернуть на обочину и остановиться. Борисов чуть сбавил скорость в знак уважения к форме, а потом дал газ. Минут через пятнадцать после настоящей погони с сиреной, мигалкой и орущим по громкой инспектором, выкрикивающим его номер и приказывающим остановиться, он плюнул, сказал: «Ладно, х... с вами», —и затормозил. Машина ГИБДД остановилась впереди. Вышедшие из неё инспекторы увидели перед собой приземистого человека, который стоял спокойно, явно не чувствуя за собой никакой вины и не собираясь удирать. По его неприветливому лицу и тяжелому пистолету в правой руке было видно, что грубить ему не следует, да и вообще потревожили его совершенно напрасно. Инспекторы представились, посмотрели на удостоверение, которое Борисов им издалека показал, и попросили разрешения осмотреть машину.

— Какого черта? —осведомился Борисов. —Вы что, номер машины не знаете?

— У нас приказ, — сердито сказал один.

— Знаю я ваш приказ, —отрезал майор. —Хорошо, смотрите издали. Ближе одного метра к машине не подходить, у меня тоже приказ. Буду стрелять.

По их просьбе он открыл багажник. Инспекторы не увидели, да и не могли увидеть, ничего криминального. Извинившись, они откланялись. Майор сел за руль. «Вот ещё ушки показались, — думал он, разворачиваясь. — Если девчонка будет у нас, они рано или поздно выдадут себя, пытаясь её достать. Теперь все зависит от Виталия — насколько грамотно он её довезет».

Он вернулся «домой» уже под вечер и обнаружил, что вместо старых «жучков», которые они с Ларькиным аккуратно разложили по коробочкам на столе, переложив ватой, как елочные игрушки, в квартире установлена пара новых. «Ну и пусть, а то было бы совсем уж скучно», — решил Юрий Николаевич и впервые за последние четверо суток заснул спокойно.

Следующий день он провел в приятных необременительных делах. Утром оформил передачу в ведение ФСБ дела об исчезновении Николая Захарова, забрал из изолятора подследственного Иванова. Алкоголик-слесарь, казалось, вовсе потерял интерес к жизни и в ответ на добродушный вопрос Борисова: «Ну что, мародёр, будешь ещё машинки воровать?» — только горько вздохнул. Но когда майор спросил, чем тот собирается зарабатывать себе на жизнь, в лице Иванова появилось некое оживление, и он поведал «гражданину следователю», что если только его не посадят, станет ловить рыбу и торговать ею на базаре.

— Ладно, браконьер, думаю, ты уже и так достаточно наказан. Ступай, вот тебе пропуск, — проговорил Борисов и выпроводил оторопевшего пьяницу в коридор.

Вечером у майора состоялась встреча с вернувшейся из Кокчетава Викторией Ван. Она была коротко пострижена по последней моде, и одного мимолетного взгляда на затылок Виктории хватило майору, чтобы окончательно вычеркнуть её из списка интересующих его людей, А вот художник и рабочий так и не нашлись, и с этим, видимо, нужно было смириться.

В субботу утром майор поставил машину в гараж, вернулся на Пролетарскую, собрал вещи и пообедал. Ключ от квартиры он положил на стол —дверь было достаточно захлопнуть. Сидя на кухне, Борисов закурил прощальную сигарету. В этот момент зазвонил телефон: междугородная. Майор снял трубку.

— Добрый день, Юрий Николаевич.

— Виталий? Здравствуй, ну как?

— Всё в порядке, мы на месте. Ждем вас.

— Добро. До встречи.

Вот теперь можно спокойно идти. Он взял свою сумку и покинул квартиру. День был теплый, хотя и пасмурный. С утра наполз было легкий туман, но к обеду рассеялся.

В условленное время Борисов подходил к высокой стеле, символизирующей границу между Европой и Азией. Эта граница была даже обозначена, и желающие могли постоять одной ногой в Европе, а другой в Азии. Место для данного знака было выбрано на возвышенности на правом берегу реки Урал, и отсюда открывался красивый вид на обе части света. Борисов посмотрел, сравнивая, и решил, что Азия смотрится куда живописнее.

Прошло уже пять минут. Рената все ещё не было. Юрий Николаевич решил подождать ещё немного, делать все равно было нечего. Где-то его план дал сбой, и мозг майора тревожно перебирал варианты и возможности, меры и контрмеры. Кто и зачем перехватил прапорщика? Может быть, он где-нибудь попал в аварию? Главное, конечно —что Виталий и девушка добрались до Москвы. И всё же... Майор достал ещё одну сигарету и решил, что будет ждать, пока она не кончится. Он выкурил её, не торопясь, взял сумку и бросил прощальный взгляд на стелу —символ непоколебимой мощи России в обеих частях света. «Стоит, мол, и стоять будет», —со вздохом подумал майор и пошел ловить машину. Через три с половиной часа он вылетел в Самару, а оттуда в тот же день — вечерним самолетом в Москву.

* * *

Жигулевск. 10 апреля 1999 года. 5.43.

Прапорщик Ахмеров выехал из родного села в 4 часа утра по направлению к трассе «Москва — Самара». Он без приключений проехал Сызрань. На въезде в Жигулевск его остановил сотрудник ГИБДД в компании с двумя омоновцами, одетыми в тяжелые бронежилеты и камуфляжную форму. Совершенно не по делу размахивая своими автоматами, они велели ему выйти из машины и предъявить документы. Увидев удостоверение, вместо того, чтобы извиниться и позволить ему продолжить путь, ещё грубее сказали:

— Стоять! Руки за голову! — и принялись обыскивать его машину. Обнаружив в кобуре на переднем сиденье «стечкин», а в сумке на заднем —полдюжины упакованных приборов, приказали следовать за ними.

— В чем дело? — поинтересовался было Ренат, но ему велели заткнуться и идти куда сказано. Ахмеров стиснул зубы от ненависти —он был человеком вспыльчивым, и кровь вскипала в нем мгновенно. Может, на это и расчет, подумал он, хотят задеть, спровоцировать, чтобы уже наверняка было к чему прицепиться. Если б майор не ждал его в Оренбурге, ох и врезал бы он вот этому мордастому... Вспотев от злости, он подчинился.

Его посадили в «уазик», отвезли на полкилометра вглубь населенного пункта и велели выходить. Привели в дежурное помещение, где Ренат имел удовольствие беседовать с милиционером в чине капитана. Капитан желал знать, куда и с какой целью следует прапорщик при оружии и с приборами неизвестного назначения. Ренат, разумеется, дал понять капитану, что его любопытство неуместно, а за задержку сотрудника Службы при выполнении задания они будут отвечать.

— Я не знаю, что у вас за задание, — не испугался капитан. — Но мне известно, что тут недалеко, под Сызранью, совершен захват и угон автомашины с применением оружия. Есть указание обратить особое внимание на людей с документами ФСБ. Так что вам придется подождать немного... До выяснения. '

Оставалось ждать и не рыпаться. Помня про Борисова, не рыпаться он не мог — через час обратился к дежурному и потребовал отпустить его. ещё через час повторил попытку. Ахмеров уже чувствовал, что опаздывает, и проклинал себя за то, что задержался в своем селе, не подумав оставить себе резерв времени. А ведь какой у него был вначале запас! Тридцать — нет, тридцать два благословенных часа ушло впустую, на разговоры о хозяйстве и о жизни, на баню и манты. Ренат чуть не стонал от злости на себя. ещё через двадцать пять минут его отвезли обратно к машине и разрешили продолжать путь.

Проехав Жигулевск, перебравшись на другую сторону Волги и миновав Тольятти, он быстро набрал предельную допустимую скорость — не хотелось новых приключений на свою голову — и мчался некоторое время, пытаясь успокоить себя быстрой ездой. Время, в общем, ещё было. Беспокоила дорога. Она могла не позволить ему набрать необходимую теперь скорость. Потом его осенила новая мысль.

Ренат Свернул с шоссе, остановился, взял один из своих любимых приборов и, насвистывая для успокоения нервов веселую песенку о весенних цветах, похожих на глаза любимой девушки, обследовал «жигулёнок».

Под пластмассовым корпусом правого «стоп-сигнала» обнаружился источник электромагнитного излучения высокой частоты. Перед выездом из Москвы не было в его машине таких источников. А теперь появился маленькая — противненькая коробочка. Ренат вынул эту коробочку из-под отражателя, приклеил скотчем на крышу автомобиля так, чтобы его можно было достать рукой с водительского сиденья, вернулся в машину и выехал на шоссе. Теперь надо было придумать,' что с этим делать дальше. За ним следят откуда-то издалека, в пределах прямой видимости, но мать-земля достаточно плоская для того, чтобы, если подняться хотя бы на тысячу метров, радиус прямой видимости увеличился на десятки километров. Ахмеров запел грустную песню о любви.

Двух таких песен ему хватило, чтобы объехать Самару с севера и выбраться на дорогу, ведущую в Оренбург. В нескольких местах он попадал в плотные потоки машин и вынужден был двигаться вместе со всеми довольно медленно. Перед одним из светофоров обклеенная скотчем коробочка перекочевала с его «Жигулей» на крышу соседней машины, и их пути разминулись.

— А то — окольсевали миня, как птису, тоже, нашли мещщеный атым...

Ренат прекрасно говорил по-русски, лишь изредка для собственного удовольствия, и чтобы позабавить товарищей произносил слова с нарочитым татарским акцентом. Только некоторые сложные русские слова —в основном не относившиеся к технико-научные термины вызывали у него затруднения.

Миновав Самару, он ещё раз посмотрел на часы, в сердцах выругался и нажал педаль газа. Времени оставалось мало, а на дороге слабый туман, асфальт скользкий и уже не такой хороший, как от Москвы до Самары. Вот проклятье...

Разогнаться по-хорошему было нельзя — на ухабах, то и дело попадавшихся на пути, машину начинало встряхивать так, что старенький кузов грозил вот-вот отломиться и продолжать движение отдельно от колес. Гораздо большую опасность представлял мокрый асфальт. На нескольких поворотах он едва не слетел в кювет.

Ахмеров прекрасно умел управлять машиной, но далеко не всегда в жизни ему удавалось справиться с собой. В минуты сильного раздражения или волнения, бывало, разум переставал контролировать его действия, и он вел себя как воин-берсерк, совершая поступки безумно смелые и совершенно необъяснимые с рациональной точки зрения.

Второй причиной того, что Ренат не сбросил скорость, подъезжая к ремонтируемому участку дороги, мог быть все ещё стоявший туман. Но главным было всё-таки бешенство попавшего в цейтнот Ахмерова. Как будто кучи гравия, ровным рядком выстроившиеся прямо на шоссе метров на двести вперед, могли разлететься и исчезнуть от одного напора его воли, которой он пытался смести все препятствия со своего пути. Правая сторона проезжей части была занята совершенно, и машины вынуждены были проезжать по очереди небольшими караванами через оставшийся слева участок, где с одним автомобилем мог разъехаться разве что мотоцикл. Когда Ренат, не обращая внимания на та, что творилось впереди, подъезжал к участку, обозначенному треугольничком «Сужение дороги», с его стороны машины уже проехали все, а навстречу по узкому двухсотметровому отрезку уже двигался караван встречных машин во главе с большой старой «Волгой».

Ренат начал сбивать скорость в последний момент, когда увидел, что ни гравий, ни «Волга» исчезать не собираются. Выбирать приходилось даже не между правым или левым кюветом —для этого было уже слишком поздно. Как водится на Руси, Ахмеров ехал посередине дороги, где выбоин было поменьше. Выбор у него был между гравием и «Волгой». Оставался ещё маленький шанс успеть затормозить по левой полосе. Но это не пришло Ренату в голову. Так, не сворачивая, только притормозив, насколько это было возможно, он и въехал на кучу гравия, чуть крутанув руль инстинктивно влево, а затем сразу вправо. Опрокидывающего момента, который получили «Жигули», хватило ровно на то, чтобы встать на два левых колеса и продолжить движение на манер велосипеда. Ренат сразу же сообразил, что произошло, выровнял скорость и повел машину дальше в таком положении. Ему никогда раньше не доводилось выполнять такой трюк, хотя он всегда чувствовал, что у него это получится, и даже побился об заклад с Большаковым, что как-нибудь попробует и сумеет. От аттракциона на стадионе дорожные условия, конечно, отличались. Водитель «Волги» свернул на обочину, освобождая Ренату побольше места. Проезжая мимо него, прапорщик услышал произносимое с опаской:

— Ну ты и псих, парень...

Ахмеров не видел шофера, слева ему открывался вид только на влажный асфальт. Когда правые колеса автомобиля проплыли над последним холмиком гравия, Ренат ещё раз чуть свернул влево, качнувшись всем телом вправо. «Жигули» встали на все четыре точки опоры и, свернув на свою сторону дороги, благополучно разминулись со встречным автобусом. Все это заняло ровно двадцать секунд.

—Аплодисментов Не надо, —выдохнул Ренат, набирая скорость. —Жаль, что Илюша не видел.

Несмотря на все свои старания, он опоздал к назначенному времени. Есть предел человеческим возможностям. Оставив на соседней улице машину, он бегом подбежал к символической границе между Европой и Азией через сорок пять минут после того, как Борисов докурил свою «Яву» и ушел. Ахмеров побродил по площадке у стелы с четверть часа, ни на что не надеясь, просто пытаясь примириться с мыслью о поражении и собираясь с душевными силами перед следующим действием. Майор, естественно, не появился —он уже подъезжал к аэропорту. Ренат ещё раз мысленно сказал себе: «Встреча не состоялась. Возвращение». Вслух он произнес со злостью и досадой только:

—А-а-ай-й-й...

Но усевшись за руль и заводя машину, начал ругаться на себя так, в таких словах и выражениях, которые может произнести без стеснения и запинки только человек, отслуживший три года на доблестном Тихоокеанском флоте.

Часть вторая

Глава 5

Квашеная капуста и виртуальная реальность

Москва. 10 апреля 1999 года. 8.33.

Особняк в Хлебниковом переулке был достаточно просторным, чтобы в нем могли разместиться не пять, а пятьдесят человек — правда, уже без того комфорта, с каким располагался ГРАС. При необходимости здесь можно было с удобством переночевать, приготовить обед, позаниматься в библиотеке или лаборатории. В одном из подвальных помещений находилась небольшая электростанция —для того, чтобы работа «Вампира» не зависела от всяких мелких бытовых неурядиц.

Первое время после возвращения в Москву Ларькина интересовали только те возможности, которые ГРАС мог предоставить желающим выспаться. Перекусив утром на первом этаже в миниатюрном хозблоке, он понес завтрак Ане, которую решил поселить у себя в кабинете. В пользу этого решения говорило многое. Во-первых, элементарное удобство: в особняке было всего два туалета, в один из которых можно было попасть только из его лаборатории. Во-вторых, обитавшие здесь хищные кобели не знали цифрового кода ларькинской двери —его знал только майор, а к нему Виталий Аню почти не ревновал. Не больше, чем законную жену к тестю. В-третьих, где же ещё находиться подопытному кролику, как не в лаборатории?

Удерживая одной рукой поднос, Ларькин набрал код и, не стучась, открыл дверь. Аня ещё спала, вытянувшись на кушетке, которая была точной копией той, оренбургской, у Ларисы... Только эта была накрыта для Аниного удобства армейским матрацем и застлана стерильными хирургическими простынями. Виталий поставил на стол поднос и некоторое время любовался спящей кореянкой. В дороге ему было совершенно не до её женских прелестей, хотя близкое присутствие живой горячей девушки он чувствовал постоянно. Но до поры до времени его могучий мужской инстинкт, обильно утоленный в Оренбурге, не давал о себе знать. Он напомнил о себе только теперь, в спокойной привычной обстановке лаборатории. Но и здесь на его пути выстроилась целая баррикада заслонов: служебный долг, профессиональная этика, мужская честь...

Ларькин вспомнил взгляд майора, прислушался к своё им ощущениям и понял, что словами «слушайся доктора во всем» Борисов повязал его по рукам и ногам, одновременно невзначай убив при этом значительную составляющую часть интереса, на котором держится процесс соблазнения —непредсказуемость. Пожелай капитан, и Аня просто выполнит приказ хозяина, отдав свою девичью честь с такой же легкостью, с какой солдаты приставляют руку к головному убору. Капитан представил себе свои чувства при этом и особенно после этого —и содрогнулся. Он профессиональным взглядом окинул лабораторию и стал думать, с чего начнет работу по выявлению нового —он уже не сомневался в этом —вируса. Потихоньку прикрыв за собой дверь, Ларькин вышел из кабинета.

Когда он заглянул в «бункер», дремавший за пультом бессменный страж штаба приоткрыл один глаз.

—Хэллоу, кап, —хрипло приветствовал он Виталия.

— Привет, недремлющее око, —поздоровался Ларькин с большаковским глазом и оглядел частокол пивных бутылок на столике у стены. — Опять всю ночь работал?

—Так точно, кэптэн.

Ларькин отметил про себя, что несмотря на полузакрытый глаз, Большаков уже умыт, причесан, выбрит и даже благоухает любимым одеколоном. Биоритм Ильи он никак не мог определить —у того бывали приступы бешеной активности в любое время суток. Но к утру старлей всегда старался выглядеть хорошо.

— Как ты умудряешься быть таким свежим после бессонной ночи?

— Кой черт... Я свеж, как свежее дерьмо, —прохрипел тот, открывая второй глаз пальцами. —Знал бы ты, как мне погано. Пока вы там путешествуете, я здесь ночами не сплю. И днями тоже.

Его рука сделала предательский жест в сторону бутылок. Присмотревшись, Ларькин убедился, что от долгого сидения перед мониторами лицо Большакова опять приобрело бледно-зеленый оттенок, местами на коже выступили красные пятна. Воспаление век у Ильи не проходило никогда.

—Ну так иди, отдохни, смена пришла, хватит лучевую болезнь зарабатывать.

— Нет, —упрямо сказал тот. — Вначале ты мне расскажешь, что у вас там случилось. А я тебе о наших делах поведаю — мы тут тоже не траву кушаем...

— Да я уж вижу, что вы тут кушаете.

Ларькин подробно рассказал Илье о поисках Тэна, загадочном лишае, двойной удаче с благополучным обнаружением Ани и её пароля. Про Ларису он, конечно, не обмолвился. Затем настала очередь Большакова, и он сообщил, что ГРАС теперь прослушивается в двух местах, не считая двора, и просматривается со стороны беседки.

— А больше точно нет телекамер? Например, на соседних домах?

— Ренат сказал: зуб даю. Доверяю тебе взыскать с него, если что не так.

— А то вся ваша возня может обернуться большим конфузом.

— Представляю себе: на одном экране капитан Ларькин выгуливает кореяночку вблизи акаций, а на другом...

— …под ту же акацию отливает старший лейтенант Большаков...

— Фи, кэп, грубо и к тому же клевета!

— В любом случае все фокусы отложите до мая, пока деревья не распустятся.

— Начальник, ты, как всегда, прав. Я передам Ренату, чтобы до мая под акацию —ни-ни...

— Всегда прав, по моим наблюдениям, оказывается только майор Борисов. К сожалению, он пессимист. Так значит, нас с Аней они видели?

— Не то слово видели — Засекли, даже застукали! Увы!

— Ничего не «увы». Это даже к лучшему. Больше шансов, что Юрий Николаевич с Ренатом вернутся благополучно. Мы что, не продержимся тут до их прибытия? Даже если нас будут штурмом брать...

— Виталик, за тобой безопасно, как за дубовой дверью. Я бы даже сказал...

— Ты бы лучше поспал... Не продолжай, а? Давай отсюда, быстро.

— Ни в коем случае. Кэп, ты мне ещё на один вопрос ответь: что это за понос вы мне послали утром шестого? Что это за галиматья, которую я так и не смог расшифровать? Что я должен передать Седьмому в случае вашей безвременной кончины? И что останется от меня на память нашему дорогому руководству, если я сам ненароком паду смертью храбрых?

— Ничего, Илюш, успокойся. Это просто блеф. Случайный набор букв.

— Я так и подумал. О! Я так и подумал после того, как убил пять часов, пытаюсь подобрать ключ к этой абракадабре.

Большаков помолчал немного, снял очки, протер их, водрузил на место и прищурил красноватые веки.

— Значит, говоришь, случайный набор букв? Честное слово?

Виталий был удивлен: ему казалось, что вопрос исчерпан.

— Ну да...

—Ты сам подбирал эти буквы?

— Ну...

— Я так и подумал. Да-да, я так и понял: случайный набор букв, и подбирал этот набор капитан Ларькин.

— А в чем дело?

— А что это за Лариса? — вдруг спросил Большаков. — Помнится, в последнее время были только. Лена и Тамара.

— Не понял... —после паузы проговорил Виталий. — А ну, колись!

—Значит, есть Лариса, —вздохнул внимательно следивший за его реакцией Илья. — Прошу минутку вашего внимания, дорогой ротмистр...

Он плюхнулся в свое кресло, взялся за клавиатуру, и на одном из экранов появилась широкая непрерывная полоса, состоявшая из букв русского алфавита. Букв было около трех тысяч.

— Узнаёшь?

— Ну, допустим.

— Где взял? —осведомился Илья.

— Из справочника по гинекологии, — смущенно признался капитан. —Взял у Ларисы почитать.

Большаков некоторое время ничего не мог сказать от смеха. Отдышавшись, он спросил:

— Долго мучился?

— Порядочно. Все утро угробил. Выбирал по десять— двадцать букв на странице и набирал... Чаще всего — последние буквы в строке...

— Дилетант. В следующий раз поручай такие вещи машине. Она это сделает быстрее и не проболтается.

— Все ещё не понял...

— Объясняю для самых одаренных. У меня есть программка, которая очищает текст от фоновых помех. Построена на довольно сложных функциях, сам лабал. Смеха ради решил применить. Смотри, как она работает...

Большаков нажал несколько клавиш, и Ларькин увидел, как буквы стали валиться вниз одна за другой, а текст —сокращаться и уплотняться.

— Вообще, наш так называемый случайный выбор букв и чисел, когда мы его делаем лично, — интереснейшая штука, — сонно бормотал Илюша. —Ты смотри, смотри...

Он нажал ещё клавишу, и буквы посыпались градом. Очень скоро на экране осталось всего восемь букв, программа соединила их вместе, переставила в обратном порядке и, по команде Большакова, увеличила раз в десять, чтобы Ларькин мог их без труда прочесть. Капитан молча, не отрываясь, смотрел на экран. Большаков с наслаждением любовался выражением его лица и говорил:

— Коэффициент фоновых помех — примерно 99,7%. Достаточно много, но это ещё далеко не предел. Глядя на вас, кэп, я готов спорить, что данные буквы случайными не являются.

Он тоже посмотрел на образовавшееся восьмибуквенное слово и продолжал:

— Думаю, смысловая граница проходит ровно посередине. Здесь даже уместен пробел. Вот так. А в конце я бы поставил восклицательный знак...

Что он и сделал, и откинулся в кресле, ехидно улыбаясь и глядя поочередно то на Виталия, то на монитор. После всех операций на экране крупными буквами значилось: «ХОЧУ ДАРУ!»

Капитан покачал головой и открыл рот.

— Хат-то-плат-т, —невнятно произнес он.

— Чего?

Ларькин, наконец, обрел дар речи.

— Ладно, иди спать. Ты хорошо поработал.

— Благодарю вас, господин ротмистр. Я удаляюсь. Очевидно, мне так и не суждено узнать, что за таинственная и, очевидно, приятная Лариса скрашивала вашу Суровую спартанскую жизнь в Оренбурге.

— Пошёл ты...

— Пошёл-пошел, уже пошёл... Пойду забудусь сном.

Большаков удалился, напевая, чрезвычайно довольный собой. Ларькин задумчиво опустился в его кресло, все ещё глядя на лаконичную надпись. Губы его тихо повторяли «хат-то-платтт», первый звук с хрипением зарождался глубоко в горле.

* * *

Запись из архивов КГБ СССР.

Беседа идет на английском языке.

— Приветствую вас, братья.

—Добрый вечер. Как вам понравилось сегодняшнее заседание?

— Это было великолепно. Сегодня я с необыкновенной ясностью почувствовал, как пристально следит за каждым нашим шагом Великий Архитектор Вселенной, и как близко участвует он во всех земных делах...

— Прекрасно, брат. Но не следует забывать, что именно через нас, нашими трудами строится то великое здание, которое стоит перед мысленным взором Великого Архитектора Вселенной.

— Я помню об этом постоянно.

— Прекрасно. У нашего Братства есть для вас поручение. Оно очень ответственное для первого вклада в дело великого строительства, но ваши поручители уверили меня, что вы в состоянии с ним справиться.

— Я готов отдать все свои силы служению Великому Братству.

— Мы не просим так много. Вам необходимо встретиться с одним человеком. Вот с этим. Вы знаете, кто это?

— Конечно, это сенатор...

— Прекрасно, значит, мы все его знаем. Вам поручается переговорить — вам помогут добиться с ним встречи —и от имени вот этих людей — я надеюсь, вам знакомы их имена? — прекрасно, не стоит произносить их вслух — от их имени предложить сенатору снять свою кандидатуру с предстоящих президентских выборов.

— Но... Да, конечно, я понимаю.

— Вы готовы предложить это —я подчеркиваю: не попросить и не потребовать, а именно предложить ему сделать это — во имя будущего Америки и спокойствия всего человечества?

— Безусловно. Это для меня великая честь, магистр. Я благодарю вас за оказанное мне доверие.

— Более подробные инструкции вы найдете в этом конверте. После того как вы их изучите, верните инструкцию своему наставнику. От посещения собраний ложи временно, до выполнения поручения, воздержитесь. В разговоре с сенатором держитесь корректно, но уверенно, вы представляете очень влиятельных людей. Это ему следует волноваться. Особый акцент сделайте на то, что сенатору никогда —понятно? —никогда не суждено стать президентом таким образом, каким он это задумал, потому что это нанесет ущерб безопасности и внутренней стабильности Соединенных Штатов.

— Мне всё понятно. Разрешите мне удалиться?

— Мы желаем вам успеха, брат... Как вы думаете, Джордж, он сумеет убедить сенатора?

— Я думаю, что сенатор благоразумный человек. Он должен понять, что дело не только в том, что мы болеем за своего кандидата — как бы мы ни ценили его энергию и хватку. Вовсе нет. Это дело принципа. Мы бы ничего не сказали в том случае, если бы он выдвигался от республиканцев. Так нет же, сенатор задумал подорвать устои, на которых зиждется покой и благополучие Америки. Эта страна достаточно богата для того, чтобы в ней никогда не было революций. А поскольку их не будет, Америка будет оставаться богатой.

— Стабильность в политике —процветание в экономике.

— Именно. Кстати, раз уж мы говорим о деньгах. После того, как наш парень побеседует е сенатором, и всего, что за этим последует... надо будет оформить какую-то пенсию его близким. Пусть это будет, предположим, страховка?

— Хорошо, мы сделаем это.

— Парень действительно не женат?

—Да, мы тщательно подобрали человека. Из близких у него только родители и сестра. Родители развелись шесть лет назад.

— Ну, это их семейное дело, как они поделят страховку. Но никто не должен сомневаться в том, что конституционное право сенатора поступить так, как ему вздумалось, не существует. Оно существует. Но мы обязаны предупредить сенатора, что у нас есть свобода отстаивать систему власти в этой стране.

— В нашем кандидате заинтересовано слишком много, очень важных персон. Не только в этой стране, но и во всем мире. Он прекрасно зарекомендовал себя, работая в «Трехсторонней комиссии».

— О нет, Джордж, я не об этом. Я хочу сказать, что Америка не может позволить себе такой прецедент, как победа независимого кандидата. Люди должны чувствовать, что политические устои этой страны незыблемы. Ну, хорошо, пусть сегодня победит сенатор. Я ничего не имею против, в конце концов, он стопроцентный американец. Да и он не одинок. Мы все его хорошо знаем и уважаем. Но если так пойдет дальше? Завтра президентом Соединенных Штатов станет какой-нибудь ненормальный проповедник, Джонс или этот Бха... как его? А послезавтра —коммунист?! Мы видим на примере Европы, что это вполне реально. Сколько раз после войны только мощь и влияние Соединенных Штатов удерживало Францию и Италию от коммунистического сумасшествия? Мы не можем себе позволить потерять эту страну. Поэтому сенатор должен перестать быть кандидатом в прецеденты.

(Смеются.)

— Прекрасно сказано, магистр.

— А вы что скажете, брат мой?

— Незыблемость политической системы Америки угодна Великому Архитектору Вселенной. Пусть будет так.

* * *

Москва. 11 апреля 1999 года. 1.52.

Ночью отдохнувший Илья снова занял свой боевой пост. Теперь он взялся за сочинение на тему «Беседы грасовцев в беседке», для чего вооружился несколькими журналами и сборниками анекдотов. Он работал с увлечением, время от времени тихонько посмеиваясь. Далеко за полночь монитор телекамеры, нацеленной на чугунные ворота особняка, зафиксировал какое-то движение. Большаков настороженно присмотрелся, но тут же облегченно вздохнул, узнав в человеке, двигавшемся по дорожке, Борисова. Он машинально обежал взглядом два соседних монитора и убедился, что шефа никто не собирается подстрелить из-за кустов на входе в здание. Совершенно успокоившись, он протянул руку к кнопке электронного замка, но, следуя инструкции, нажал её только после того, как Борисов зашел в стеклянный тамбур. Стоявшие там замаскированные старым хламом приборы зафиксировали излучение различных участков тела и органов вошедшего, компьютер сверил их с имевшимися данными и вывел в уголок экрана цифру «1», давая знать оператору, что к внутренней двери подходит не какой-нибудь агент-двойник, а майор Борисов собственной персоной.

Большаков не страдал манией преследования, просто он знал, что если нажмет кнопку десятью секундами позже, то начальник коротко буркнет что-нибудь недовольное, но если Илья, упаси Господи, откроет ему дверь десятью секундами раньше... неприятностей не оберешься, нахлобучка будет ого-го.

Прислушиваясь к знакомым шагам на лестнице, старлей невольно улыбнулся, словно в дом возвращался суровый, грубоватый, но заботливый и любимый своими чадами глава семейства. Большаков обладал способностью прекрасно чувствовать эмоции окружающих и знал, что несмотря на строгость и внешнюю мрачность, его, Илюшу, бездетный Борисов любит, как любят сына, капризного, одаренного, младшенького. А Большаков обычно очень хорошо относился к тем, кто его любил. Тем не менее батарею пивных бутылок он поспешил спрятать.

Его «бункер», несмотря на свою сверхсекретность, был своеобразным центром ГРАСа, не только информационным, но и центром сборищ. Сюда сходились провода сотен устройств и систем, сюда вольно и невольно сбредались по несколько раз в день все коллеги Большакова. Заходя в штаб, сюда первым делом направлял стопы Борисов.

Майор уверенной рукой набрал нужные цифры и вошел в «бункер». Илья ждал его стоя, внимательно глядя в лицо. Юрий Николаевич оставил вещи у двери, подошел к нему и протянул руку. Выражение радости от состоявшейся-таки встречи ограничилось крепким рукопожатием. Громкие слова типа «обязан жизнью» в ГРАСе вообще были не приняты.

— С возвращением.

— Спасибо. Все нормально?

— Да вроде бы... Виталий и девушка здесь. Дрыхнут.

— Где?

— Она —у него, он — в дежурке. А где Ренат?

— Не пришел на встречу.

Вот оно. Теперь они оба поняли причину беспокойства друг друга и неуверенности, сохранявшейся у обоих на лице. Помолчали. Потом Борисов сказал:

— В суматохе не придумал ничего умнее возвращения... Что бы ему стоило позвонить, а? Будет впредь мне наука. Будем готовиться ко всему. Но мы ведь раньше так не работали, на своей-то земле...

— Да скорее всего, он просто выполняет приказ. Раз вестей нет —значит, едет назад.

Большаков опустил взгляд, он чувствовал, что майор не сводит глаз с его лица.

— Ну, давай, Нострадамус, соберись...

На этот раз Большаков поднял очи и произнес:

— Надо подождать.

—Добро. Ну а ты чем занимаешься?

Большаков рассказал об аппаратуре, которую они с Ахмеровым обнаружили в беседке и у майора в кабинете.

— Ренат сказал, что беседку можно полностью поставить под контроль, а вот тот жучок, который стоит у вас, очень тонкой работы, его надо либо звукоизолировать во время важных разговоров, либо просто в вашем кабинете о секретах не беседовать.

— Вот суки... —сказал майор. —Ладно, совещаться будем в библиотеке. Звукоизоляция и все эти твои выкрутасы с подложной акустической реальностью —это, конечно, не на каждый день. Игра не стоит свеч, дешевле просто не трепаться где не надо. Но для оперативной работы может пригодиться. Или просто для того, чтобы иногда... как это вы говорите? «Прикалываться»?

— Еще говорят «стебаться».

— Хорошее слово, —одобрил Борисов. —Особенно без первых двух букв. Ну, покажи, чего наработал...

Большаков сел, пощелкал клавишами, потом переплел руки на груди, прислушиваясь. Из колонок послышался голос Борисова: «Вообще, работой Большакова я очень доволен. Думаю, объявить ему благодарность. А? Что ухмыляетесь? Что смешного? Я оч-чень рекомендую некоторым остолопам вроде прапорщика Ахмерова брать пример со старшего лейтенанта Большакова! Вопросы есть? Нет. Вот так».

Майор, вслушиваясь в свой голос, изумленно посмотрел на Илью. Большаков скромно потупился и вообще весь был —воплощенная невинность.

«Большако-ов, Большако-ов...» —донесся недовольный голос Ахмерова.

«А что, Юрий Николаевич прав. Илья действительно молодец, —ответил ему тихий басок Ларькина —и потом уже громче: —Товарищ майор, разрешите рассказать анекдот?

— Ну, расскажи.

— «Стук в дверь.

— Кто там? — спрашивает хозяин.

— Это я, твоя смерть.

— Ну и что дальше?

— Да вот, собственно, и все!»

Через некоторое время недовольный голос Борисова из колонок лязгнул: «Не смешно». Настоящий Борисов усмехнулся и, подумав, сказал:

— Но ведь и правда не смешно... Однако ты жук... Я бы в жизни не стал тебя так хвалить.

Большаков приложил руку к сердцу.

— Товарищ майор, поверьте, приколоться, исключительно приколоться, —улыбнулся он и уже очень серьезно продолжил:

— Юрий Николаевич, есть ещё информация к размышлению. Ренат сказал, что запись с жучков идет на наш ретранслятор. — Большаков махнул рукой в сторону стены.

— Вот те нате, — повел головой майор.

— Это ещё не все. Он говорит, что такая аппаратура, какая у нас установлена, в ФСБ не используется. Но про один из жучков ему известно, что приборами такого типа иногда пользуется ГРУ.

На этот раз Борисов ничего не сказал.

— И последнее. Рабочих диапазонов частот несколько, часть наши, а часть грушные. То есть грушевые...

— Ну и компот. Получается, ГРАС против ГРУ и ФСБ? Нет, я так не играю.

— Может, замять это дело?

— Мне бы ещё понять, в чем оно состоит. Почему нас вначале пускают в огород, а потом начинают убивать за съеденный щавель? Пусть мне это объяснят и попросят прощения, а тогда я подумаю! — разъярился майор. —А заодно скажут, что делать с девчонкой. Бритвой по горлу и в колодец? А во!

Он показал дулю той стене, за которой на крыше здания находился ретранслятор.

— Юрий Николаевич, а почему вам не сделать было соответствующий укол, только не юноше, конечно, а психиатру. Мне кажется, он достаточно много знает.

— Мне вот тогда так не казалось. Точнее, я не был уверен. Вполне могло оказаться, что врач скрывает свои связи с Таном, потому что, скажем, у них совместный бизнес по продаже транквилизаторов. А нас бы поперли из Оренбурга — а если нет, то ещё хуже: было бы тремя- четырьмя трупами больше. Так я думал тогда. Теперь же, после всего, что ты сказал, я думаю: и хрен с ним. И правильно мы его не стали колоть. Теперь вообще получается, из-за нас семь человек ликвидировали — а зачем? Непонятно...— Борисов угрюмо помолчал и спросил: —Так где, говоришь, у меня там микрофон?

Войдя в свой кабинет, он первым делом осмотрел раму. Маленькое пятнышко микрофона по цвету совпадало с ней и издалека выглядело почти совсем незаметным дефектом краски. А для того, чтобы рассмотреть жучок вблизи, нужно было встать на подоконник. Борисов признался себе, что при всей своей подозрительности он не каждый день это делает.

Настроение было испорчено. Куда-то запропастился Ренат. В кабинете стало неуютно, словно кто-то постоянно находился за спиной, слушая каждый... чих. Майор поймал себя на желании говорить вслух, словно он вошел в комнату, где уже находится один-единственный внимательно следящий за ним человек, а ему, Борисову, нужно приблизиться к нему, чтобы забрать оставленный здесь днем ранее предмет. Просто для того, чтобы как-то объяснить свое приближение, объявить о миролюбивых намерениях, появилось непреодолимое желание пробормотать про себя — но непременно вслух: «Где тут моя кружечка стоит... Ага, вот она...»

Невозможно стало подслушивать большаковские разговоры. А это уже успело стать привычкой, рутиной, своеобразным ежедневным обрядом. Майор, безусловно, доверял Илье, но считал себя не только вправе, но и обязанным присматривать за главным шалуном — как бы не влип в историю, не натворил чего лишнего. Отеческая забота, не более...

Борисов знал одно средство от расходившихся нервов. Он достал пачку сигарет и зажигалку и, пуская дым над двумя т-образно составленными столами, задумался.

* * *

Документ № 6. Содержался в шифрованном файле PECHORA6.DOC.

(Текст изначально был написан по-французски и рассчитан на людей, владеющих специфическим арго, распространенным в том числе и среди офицеров русской армии. Время написание текста — приблизительно — вторая половина десятых годов XIX века.)

Время прогрессивной фазы подошло к концу. Последние политические перемены как в России, так и за её пределами недвусмысленно указывают на то, что настала пора уйти нам со сцены — на время, чтобы самим собраться с силами для следующего рывка.

Екатерина Великая отыграла свою партию на славу. Двуглавый орёл вспомнил о гнезде, из которого вылетел когда-то, и желание вернуть себе отеческое достояние пребудет в нем теперь навсегда. Вратам в широкий мир отныне быть не только на западе, но и на юге. Павел Первый отыграл свою партию и ушел со сцены. Рыцарство российское холопствовать отныне утратило привычку, не утратив привычки служить. Александр Первый доигрывает роль, державы и монархов собирая в единую упряжку, и, когда он роль свою доиграет и также сойдет со сцены, настанет и наш черед.

Россия вознеслась так высоко, как никогда ещё не летала. России нужна теперь крепкая узда, чтоб не порвала поводьев и не понесла, не разбила, не растратила в одном безумном порыве всего, что накоплено за долгие годы. России нужен рвотный порошок и горькие пилюли. Россия должна оглянуться на себя саму и изведать тяжесть поражения, пройти через многие искусы, чтобы взрастить себе довольно воли и злости на следующий рывок. Кривой лежебока, бездарный недоучка при великом учителе уже подготовил для того почву. Холст натянут, грунт положен. Осталось написать картину.

Время гвардейских заговоров прошло. Настало время последнего гвардейского заговора. Заговору быть о двух главах —одна глава на севере, в честь Петра, вторая глава на юге, в честь Екатерины. Должны быть созданы два тайных общества, непременно из гвардейских и армейских офицеров, коих офицеров репутация имеет быть откровенно прозападной. Идея не важна по сути, а важна лишь по форме. Пусть это будет идея конституции и переустройства государевой власти на европейский манер —в конституционную ли монархию, или вовсе в республику — все едино. Активных участников собрать нужно не менее сотни, дабы в нужный момент поднять на бунт два-три полка. Наших людей, готовых пожертвовать собой ради ИГРЫ, довольно будет и десятка. Остальные должны быть искренни вполне и видеть в деятельности своей не игру, а самый что ни на есть светлый идеал переустройства общества.

Бунт имеет быть разгромлен в течение самое большее суток, дабы не дать сколь-нибудь широким массам возможности примкнуть к нему и тем избежать излишних жертв. А оттого — сугубая тайна при подготовке восстания со своевременным извещением тайной полиции о том, что нечто в ближайшее время затевается, а когда придет время действовать —пассивность, пассивность и ещё раз пассивность. Со стороны законной власти должен пасть какой-нибудь популярный в войсках и у публики генерал. Также и слух о подготовке покушения на воссевшего на трон государя —будет ли то Константин, или, как позволяют предполагать последние данные, всё ж таки Николай — должен получить свои веские основания.

Несколько наших Братьев окончат жизнь на плахе или сгинут в Сибири. И с ними — не одна сотня невинно втянутых в игру статистов. Великое будущее России —достаточное основание для такой жертвы. Великая Игра, затеянная Основателями, стоит свеч. Даже если эти свечи — за упокой.

Россия была участником восточноевропейской политики. Россия стала одной из ключевых держав Европы.

Шаг следующий — и Россия должна стать (на время! до следующего своего падения!) одной из двух-трёх Великих Держав, решающих судьбы мира. Нам до этого шага не дожить. Наш удел —уйти в безвестность и в невидимые миру деяния, и высечь в темноте ту искру, из коей век спустя возгорится пламя великого пожара. Великого пожара, в котором, подобно Фениксу, возродится для очередного витка Великой Игры — Новая Россия, другая, нам неведомая, порвавшая со всем, что мы теперь считаем важным.

Выйдя из Египта, удалимся, Братия, на сорок лет в пустыню. И пусть войдет в Израиль только тот, кто не приложил руки к нашим теперешним Играм. Да будет так. Волею Петра Великого. Возрадуемся.

* * *

Записка майора Борисова. Шифрованный файл OUSNECHTO.doc.

(Размышления по поводу документа Братства, проходящего в ГРАСе как DOC6.DOC).

Итак, речь, несомненно, идет о подготовке выступления группы офицеров, того самого, которое отлилось потом в форму знаменитого стояния на Сенатской площади, а также «восстания» Черниговского полка. И, если верить данной инструкций, носящий хотя и общий, хотя и декларативный, но тем не менее вполне согласующийся с известными на настоящий момент фактами характер, как Северное, так и Южное общества с самого начала создавались исключительно ради последовавшего в двадцать пятом году провала. И для истинных организаторов обоих тайных обществ вся эта затея с самого начала была игрой. Очень серьезной игрой. Но тем не менее — игрой. Однако разберемся с этим документом с самого начала. Фразу о конце некой «прогрессивной фазы», а также весь следующий абзац пока опустим. Начнем прямо с абзаца, в котором речь идёт о конкретных исторических персонажах. Итак: «Екатерина Великая отыграла свою партию на славу. Двуглавый орёл вспомнил о гнезде, из которого вылетел когда-то, и желание вернуть себе отеческое достояние пребудет в нём теперь всегда. Вратам в широкий мир отныне быть не только на западе, но и на юге». Гнездо, из которого вылетел когда-то двуглавый орёл, —это, несомненно, Византия. Константинополь. Одно из ключевых направлений русской экспансии, указанных в Завещании. «Екатерина свою партию отыграла на славу». Здесь, несомненно, оценка великой утопии екатерининских времен, гигантского действа, ключевой фигурой в котором, если смотреть со стороны, выступал светлейший князь Потёмкин. Вся политика, подконтрольная светлейшему, была ориентирована именно на юг. Воссоздание Великой Православной Империи со столицей в Царьграде (или с одной из столиц, дуализм Москвы и Питера явил прекрасный пример такого симбиоза) —вот главная утопия. И главная «игровая» задача, которую, судя по документу, ставила перед официальной властью тогдашняя верхушка Братства. Непрерывные войны с Турцией, отвоевание Северного Причерноморья, а потом и Крыма, ликвидация Крымского ханства и —тут же —попытка распространить экспансию на Балканы. Вот основное, стратегическое направление. Петровская утопия России как балтийской морской державы, стоящей наравне со Швецией и Данией и протянувшей дерзновенную руку аж до Северного моря, до коренных голландских и английских вод, дополнена здесь другой, не менее дерзкой утопией. Россия —законная наследница великой средиземноморской империи. Орёл, который прочно встал одной лапой на балтийский берег, задвинув Швецию в разряд второстепенных держав и выдернув из-под Дании Шлезвиг с Гольштейном, утверждается теперь на противоположном конце западной российской границы и тоже ищет новых морских путей и военно-морских баз. А утопия была роскошна. Чего стоили одни только потемкинские деревни — гениально срежиссированное театральное представление, должное показать рождение новой географической реалии на карте Восточной Европы. Россия перестает быть только северной державой. Россия прирастать будет Балканами, Кавказом и Грецией. В новые земли спешно переселяется славянское население из глубинных губерний. И сюда же привлекаются бывшие турецкие подданные — православные греки. Наша пятая колонна в стане врага. Наши братья по древней православной культуре и наши новые верные подданные. Строятся новые города и называются греческими именами: Симферополь, Севастополь, Мариуполь, Мелитополь, Херсон, Тирасполь, Тернополь. Сотни греческих юношей принимаются в обучение — из них готовят русских офицеров. Татарский Крым получает новое официальное имя —Таврида. И Екатерина Великая едет через песни и пляски одетых в греческие, русские, украинские и молдавские костюмы актеров, прекрасно зная, что это —актеры, и сама ответственно относится к исполнению собственной роли. Она освящает новые города и церкви. Она одним своим монаршьим присутствием даёт понять, что целина здесь поднимается навечно. Что Россия пришла сюда не просто надолго. Она пришла сюда навсегда. И что это — всего лишь начало долгого пути на юг. Тот, кто поставил этот спектакль, был гениальным режиссером. Так круто повернуть политику страны, уже набравшей ход и вес на Балтике, создать целую идеологию, в которую искренне поверили бы и сама Екатерина, и весь правящий класс, — виртуозно, одно слово. Виртуозно. Потемкин в авторы не гож. Слишком ограничен и слишком занят собой. Но проводника идеи лучшего, чем он, просто не найти. Но где же Штирлиц, подкинувший шефу эту идею, которую тот привычно выдавал потом за свою? Боюсь, что без доступа к основным архивам Братства мы этого не узнаем никогда. И —парадоксальнейшая вещь. Судя по этому документу, резкая смена политики при Павле сменой политики была лишь внешне. А по сути —следующим актом заранее продуманного действа. Так как же прикажете всё это понимать? А так и понимать. Что завещание Петра—и фальшивка, и, одновременно, самое что ни на есть руководство к действию. Продолжение в следующем файле.

* * *

Записка майора Борисова. Шифрованный файл OUSNECH12.doc.

Итак, что у нас с восстанием на Сенатской площади в декабре тысяча восемьсот двадцать пятого года. Если смотреть со стороны, акция спланирована совершенно бездарно. Так, словно планировали её не боевые офицеры, а какие-нибудь нежинские семинаристы-двоечники. Вывести свои силы на площадь, дать противнику опомниться, собраться с силами, позволить ему запереть себя со всех сторон. Потом убить Милорадовича. А потом без единой попытки предпринять хоть что-нибудь позволить себя расстрелять и рассеять. Восстание Черниговского полка и нелепый марш-бросок по заснеженной степи — не меньшая нелепость. Как и несостоявшаяся авантюра Якушкина, которому, видите ли, «совестно» стало убивать помазанника Божия. То есть Николая, которого, по официальной версии заговорщиков, признавать помазанником Божьим никто вовсе и не собирался. Потому что присягали Константину. Зато разговоров о покушении на государя было столько, что даже нижние чины, и те были в курсе. И надо же такому случиться, что все основные фигуранты по делу были известны своим сослуживцам как строгие западники, нахватавшиеся крамольных идей во время европейских походов. И бравировавшие принадлежностью к масонским ложам. Настолько западники, что Муравьев-Апостол демонстративно учил перед судом русский язык, ибо никаким другим, окромя французского, вроде как отродясь на владел. И жандармский шеф Бенкендорф сделал из этого, естественно, соответствующие выводы. И представил эти выводы государю. И славянофильство не менее чем на полвека стало официальной идеологией империи. Той самой империи, которая постепенно клонилась к упадку. Проиграв сперва Крымскую войну — на той самой, освященной гением Екатерины и Суворова территории. Потом проиграв дипломатические баталии после турецкой компании, когда после Шипки, после полного разгрома турок и после стояния русских войск ввиду Константинополя реальный выигрыш оказался —шиш с маслом. И даже народившаяся Болгария, которая, казалось бы, по гроб жизни должна была быть благодарна «старшему брату», в обеих последовавших вскорости мировых войнах воевала на стороне противников России. На стороне ненавистных турок и коварных пруссаков-австрияков. А что потом? А потом позор японской войны. Когда одна из «ключевых держав Европы» была наголову разгромлена доселе никому неведомой страной, островным азиатским карликом. Вот они, горькие пилюли. Вот он, рвотный порошок. Потому что старая схема себя исчерпала. Потому что для дальнейшего движения вперед нужна новая утопия. И эту утопию понемногу творили — в Петербурге, в Лозанне и Базеле — игроки нового поколения. Которым задача была — провести Россию через жестокий очистительный костер. И возродить её из пепла. И сделать её мировой сверхдержавой. Но об этом —в следующий раз.

* * *

Москва. 11 апреля 1999 года. 7.40.

Весть о прибытии майора Ларькину сообщил утром Илья. Воскресений и праздников в ГРАСе не знали, при желании превращая в маленький личный выходной любой день недели. У Большакова, похоже, был трудовой запой —впрочем, он вообще редко отрывался от «Вампира».

— Что творишь? — поинтересовался Виталий рассеянно. С середины апреля он сам начал постепенно впадать в особое состояние полной сосредоточенности мыслей на объекте исследования, порой совсем не замечая того, что творилось вокруг. Но пока ещё с ним можно было общаться.

— О! —с восторгом сказал Илья. Он всегда говорил о себе с восторгом. —Пьеса. По жанру произведение драматическое, но только по жанру. По масштабу фигур и глубине чувств это эпос. Эпическое полотно. «Иван Грозный убивает…» То есть нет, это предшественники. Моё произведение называется «Майор Борисов вставляет пропеллер прапорщику Ахмерову». Хочешь послушать?

— Конечно!

Большаков включил запись. Ларькин послушал, посмеялся и позволил себе критическое замечание:

— Нет, «осложопый семих...» — это нарушение единства стиля. Наш майор так не ругается. Так скорее выразился бы Ренат.

— Хорошо, я исправлю, —пообещал Большаков. — Он сам себя так назовет.

После этого компьютер исполнил ларькинским голосом похабные анекдоты.

— Да, после этого нужно окончательно признать, что аудиозапись не является вещественным доказательством... — сказал Виталий. —Не верь ушам своим...

— Не верь глазам своим! —подхватил Большаков. — И это тоже недалеко, не за горами. Будешь такое кино про себя смотреть!

— Слушай, но это же кошмар. Ведь такое кино можно и про другого показать. Поверят.

— Уже показывали. В примитивной форме, правда... Верят! Так можно создавать мнимые миры не для себя, а для других: отдельных людей или целых социальных слоев. Целый народ можно дурачить, даже все человечество, потому что технические возможности растут с каждым днем. Скоро я смогу монтировать целые порнофильмы с участием политиков, и никто их не сможет отличить от настоящего/с трудом добытого компромата.

— Бардак... Вся реальность станет виртуальной.

— В каком-то смысле реальность всегда виртуальна, она у каждого своя. Стало возможным технически управлять чужой виртуальной реальностью — вот это главное. Плата за прогресс, кэп. Для меня давно реальностью стало то, что огромный слой населения моей страны живет в виртуальной реальности, созданной не здесь, не на этой земле. Made in USA, причем давно и целенаправленно...

— Ты это как-то себе объясняешь?

— Мы очень любим, когда нас обманывают. Национальная черта русских баб. Можно даже так: русских и баб...

Ларькин пожал плечами, потом решил переменить тему.

— Так значит, ты думаешь, что Ренат просто завернул к родителям?

Илюша тут же оживился.

— Для того, чтобы догадаться, даже не надо никакой интуиции. Но старший лейтенант Большаков обладает могучим даром предвидения. Он предвидит, что сегодня вечером он будет даром обладать ужином, — Большаков с шумом втянул ноздрями воздух и проглотил слюну. — И каким ужином! Ах, как пахнет знаменитая копченая курица по-ахмеровски! А помидорчики, соленые в баночках помидорчики!

— Твоими бы устами да мёд пить...

— Мёд я не люблю, хотя и мёд тоже будет. Но даю слово, что сегодня вечером я буду своими устами есть тушеную телятину. Два ящика с тушенкой уже движутся в сторону Москвы в багажнике нашего «жигулёнка».

— Сказать майору?

— Разрешаю! — по-царски щедро махнул рукой старлей.

— А где он ночует?

— В библиотеке.

— Похоже, ГРАС переходит на казарменное положение.

Виталий, посмеиваясь, вышел из «бункера»; Борисова он, видимо, встретил в коридоре. Некоторое время из-за двери невнятно слышались их голоса, потом дверь открылась, и Ларькин спросил:

— Начальство интересуется, движется ли к Москве квашеная капуста?

— Да! —с готовностью закричал Большаков. —Ибо мичман большой подхалим и хорошо знает вкусы начальства.

— Придётся простить засранца, — донесся из коридора голос Борисова. — Но вздрючка в таких случаях — святая обязанность руководителя. Учти, Виталий...

Ларькин захлопнул дверь, и продолжения разговора Илья уже не слышал.

* * *

Запись беседы в кабинете майора Борисова Ю.Н., начальника Группы по расследованию аномальных ситуаций. (12 апреля 1999 года. Фрагмент с 01 часа 15 минут 20 секунд до 01 часа 50 минут 00 секунд.)

Участвуют: майор Борисов Ю.Н., капитан Ларькин В.Ю., старший лейтенант Большаков И.С., прапорщик Ахмеров Р.Г.

Тема: квашеная капуста, виртуальная реальность.

Борисов: Ну что, совещание можно считать открытым. У кого есть предложения?

Большаков: Предлагаю объявить прапорщику Ахмерову выговор с занесением копченой курицы.

Ларькин: Правильно, я поддерживаю.

Борисов: Хорошо. Так, штрафник, выговор я тебе уже делал?

Ахмеров: Так тощщна.

Борисов: Тогда заноси курицу... Ну и всё остальное.

Ларькин и Большаков (наперебой): О-о! Божественный аромат! Ты когда-нибудь откроешь секрет приготовления?

Ахмеров: Фамильная тайна. Да у вас все равно не полущщиса.

Борисов: Есть ещё секреты в Службе Безопасности... Спасибо, Ренат…

Большаков: Есть ещё непроданные ноу-хау! Куда так много? Ну, тогда уже и помидорчиков положи...

Ахмеров: Пож-жалуйста...

Борисов: Как думаешь, капитан, не выдохлась?

Ларькин: А-а, та самая... Нет, конечно, что ей сделается.

Большаков: Юрий Николаевич, я вас не узнаю. Вы же трезвенник.

Борисов: Сегодня есть повод, а главное — настроение.

Большаков: Нет, мне чуть-чуть, я свой напиток давно нашел — и это не водка,

Ларькин: Ну, со свиданьицем!

Борисов: Ты смотри-ка, не выдохлась.

(Хруст, стук вилок, смачное чавканье.)

Большаков: Ренат, ну что ты в самом деле...

(Пауза.)

Борисов: Кушай, Ренат, не обращай внимания. Интеллигенция... Что с неё возьмешь?..

(Чавканье.)

Большаков: Нет, я хотел оказать: почему все молчат, никто не хвалит? Ведь отличная тушенка!

Ахмеров и Ларькин (наперебой): Ага! А вы с зеленью, с зеленью попробуйте! А какая курица! М-м! Изумительно!

Борисов: Всё равно самая вкусная вещь на свете — это квашеная капуста. Угощайтесь... Это приказ.

(Сочный хруст, дружное чавканье.)

Большаков (невнятно, с набитым ртом): Я много раз убеждался, что самый крутой приколист из всех нас все- таки Юрий Николаевич. Вот так, просто и изящно...

Ларькин: Дешево и сердито...

Борисов: Не хами начальству.

(Громкий хруст.)

Борисов: Обратите внимание, как хрустит. Вот это правильный засол. Специи хорошо подобраны, морковка, перчик, укропчик...

Большаков (аплодирует): Прекрасно! Юрий Николаевич, я выбираю вас своим гуру!

Ларькин: Гуру-ман!

Борисов: Ничего подобного. Чистокровный русский.

Ахмеров: Илюша, ты мало кушаешь...

Большаков: А что?

Ахмеров: Ты так никогда не дорастешь до капитана.

(Хохот.)

Большаков: Что же мне теперь, обожраться? Мой девиз —всего понемножку. Виталий, а почему дама с нами не ужинает?

Ларькин: Аня почивает.

Большаков: Опять почивает? Слушайте, это какой-то сурок, а не женщина.

Ларькин: Ты можешь считать её сурком, а не женщиной. Так даже лучше.

Большаков: Ты ей накапал успокаивающего?

Ларькин: В каком смысле?

Борисов: Ничего он ей не накапал. Совесть у неё чистая, вот и спит спокойно.

Ларькин: Не все ж такие совы, как ты.

Большаков: Я не сова, я —летучая мышь. Бэтмэн.

Ахмеров: Что за Аня? Только и слышу: Аня, Аня... И ни разу не видел.

Ларькин: Ренат, да нет никакой Ани, это миф, розыгрыш. Виртуальная реальность.

Большаков: Не слушай его! Есть Аня, есть! Сам видел!

Ларькин: По телевизору?

Ахмеров: А я вот что думаю: а вдруг, пока мы здесь пируем, кто-нибудь захочет проникнуть в штаб? Ведь его никто не охраняет...

Ларькин и Большаков (вместе): Как это — никто? Да кому это в голову взбредет, что мы тут всей толпой сидим и штаб не охраняем? Да откуда бы они узнали?

Ахмеров: Ну... вдруг они нам установили подслушивающую аппаратуру?

(Дружный хохот.)

Большаков: Во-первых, как бы они умудрились это сделать?

Ларькин: Во-вторых, в Оренбурге тоже были жучки... Но после того как Юрий Николаевич умудрился одновременно храпеть у себя в спальне и ломать руки бедному Чжану в подвале... я бы не стал доверять жучкам, будь я на месте их хозяев. Тем более что здесь, в Москве, есть Илья...

Большаков: Я, например, сейчас на самом деле наблюдаю за мониторами охраны. (Щелчки ногтя по стакану.) Вот они, все пять, передо мной. А Юрий Николаевич внизу «Гюрзу» с предохранителя снял и в тумбочке спрятался. Виталик, конечно, сторожит Аню, а ты...

Ахмеров: А я отдыхаю. Будем сторожить по очереди.

Ларькин: Правильно.

Борисов (хрустя капустой): Я бы никому не советовал пытаться проверить, где я на самом деле нахожусь...

Большаков: Никто бы не поздравил этого попытавшегося. Хрусть — и пополам!

Ахмеров: Илья, что ты все болтаешь?

Ларькин: Он слишком много читает... Одну и ту же книгу. У него своя виртуальная реальности.

Ахмеров: Виталик, я давно хотел спросить, что значит —«виртуальный»?

Ларькин: Вон пусть Илья объяснит.

Большаков: Самое смешное, что основное значение этого слова —«реальный, настоящий, действительный по сути, а не по форме». Но оно стало модным и употребимым теперь в том смысле, в котором применялось только в оптике: «мнимый, находящийся по ту сторону зеркала». А я —так вообще встретился с этим словом впервые в ядерной физике, где виртуальная частица —значит, предполагаемая, существование которой не доказано... Но против толпы не попрешь. Ладно, мнимый так мнимый, зазеркалье так зазеркалье... Хотя американцы — хитрый народ, и когда они говорят virtual reality —они вполне могут иметь в виду «действительная по сути, а не по форме реальность»... Или вот X-Files, например, X означает все секретное, a file — это папка с документами, а может быть «хвост, филер». Они обожают двусмысленности, иногда невозможно понять, чего говорят... Впрочем, я тоже такой.

Ларькин: А когда наши говорят «виртуальная реальность», что они имеют в виду?

Большаков: Чаще всего сами не знают...

Ларькин: Ну, спасибо...

Большаков: Не стоит благодарности.

Ларькин: Все ты врешь, второе значение слова file — не шпион, а напильник!

Борисов: «Секретные напильники» — это звучит. Хороший язык. Большаков, пожалуй, прав, в двусмысленности что-то есть. Вообще, работой Большакова я очень доволен. Думаю объявить ему благодарность. А? Что ухмыляетесь? Что смешного? Я очень рекомендую некоторым остолопам вроде прапорщика Ахмерова брать пример со старшего лейтенанта Большакова! Вопросы есть? Нет. Вот так.

Ахмеров: Большаков, Большаков...

Ларькин: А что, Юрий Николаевич прав. Илья действительно молодец. Товарищ майор, разрешите рассказать анекдот?

Борисов: Это какой, про смерть? Не смешно.

* * *

Содержание текстового файла DOC1.DOC.

3. ЗАПАДНЯ

Запад и западная цивилизация — явление уникальное в истории человечества. Уникальное по своей агрессивной и экспансионистской сущности, исключительное по своей живучести, которой оно обязано своему уникальному, подлинно иезуитскому лицемерию. Иезуитство упомянуто не случайно — именно христианство в его католико-протестантском варианте дало мировоззренческую основу для мировой экспансии европейцев во всех направлениях. Человечество прекрасно помнит «подвиги» конкистадоров, судьбу североамериканских индейцев, позор торговли чернокожими рабами из Африки, ограбление сокровищниц Индии.

История человечества —это история борьбы за выживание больших масс людей: этносов. Объединенные в этносы или более крупные социальные образования (например, империи) группы людей начинают действовать как единый организм, и борьба между этими организмами за территорию, пищевые и промышленные ресурсы происходит не по заповедям Моисея и не в соответствии с дворянским кодексом чести, а исключительно по биологическим законам, в том числе закону естественного отбора.

Запад в этом ряду есть социальное образование, занимающее определенное пространство, имеющее определенную структуру и живущее по определенным законам —законам больших объединений людей. Эта современная империя помимо занимаемой ею территории нуждается в среде для своего существования. Сейчас, к концу второго тысячелетия, такой «средой», которую Западу нужно активно использовать, чтобы на какое-то время избежать очередного глобального кризиса, свойственного для его социально-государственного устройства, является территория всей планеты. Поэтому Запад ведет войну на завоевание всей Земли.

Современная стратегия этой войны сформировалась в сознании западной правящей элиты к концу Второй мировой войны. Прежние военные методы стали небезопасными для самого Запада. Появилась новая политическая стратегия — западнизация, которую с таким же успехом можно назвать «американизацией» — по названию страны, которая взяла на себя управленческую функцию всего западного сообщества. Этаже страна претендует на роль мирового жандарма, и в ней же выработаны основные стандарты и шаблоны массовой культуры — пропагандистского оружия, используемого Западом для растления и подавления населения своей страны и окружающей «среды».

Западнизация есть стремление Запада сделать другие страны подобными по социальному строю, политической системе, идеологии, психологии и культуре. Средствами пропаганды это изображается как гуманная, бескорыстная миссия Запада, который якобы являет собой вершину развития мировой цивилизации и средоточие всех мыслимых добродетелей.

Но цель западнизации совсем в другом. Речь идет о том, кто будет использовать в своих интересах ресурсы всей планеты. Западный тип общественного устройства (псевдорыночный и псевдодемократический) дал положительные результаты лишь в немногих странах мира. Для подавляющего большинства народов планеты этот путь оказался либо гибельным, либо обрек их на роль придатков и сферы колонизации Запада. Именно это и является целью западнизации.

Помогать Запад будет только на уровне пропаганды и ровно настолько, чтобы окончательно разрушить экономику страны, сделать её экономически полностью зависимой от Запада, дезинтегрировать, атомизировать, разрушить культуру.

Главным оружием в этой войне являются средства идеологии, пропаганды и психологии. Запад мобилизовал колоссальное количество людей, бросил огромные материальные средства на идеологическую и психологическую обработку населения всех стран с целью деморализовать людей, оболванить их, пробудить и поощрить в них самые низменные чувства и стремления.

В «холодной войне» против России победили лучшие средства пропаганды, действовавшие от имени западного капитализма. Но американская виртуальная мечта никогда не станет действительностью на российской земле. Прежде всего потому, что она на это не рассчитана. Это миф, мираж, призванный заманить население «среды» в западню.

Давно сказано, что народ, угнетающий другие народы, не может быть свободным. Америка давно в западне, именно туда она заманивает и, покорив, ведет за собой другие народы планеты. Соединенные Штаты Америки на пороге сильнейшего экономического кризиса, а в политическом тупике она стараниями своих правящих кругов находится давно. Сами американцы потеряли доверие к своей политической системе, на избирательные участки приходят не более тридцати шести процентов избирателей: американские президенты избираются меньшинством населения! Псевдодемократия давно опошлила и затоптала в грязь идеи демократических свобод и прав человека. Запад отбросит их, как только они перестанут быть нужны в качестве орудия идеологии и пропаганды.

Идёт наступление власть имущих на социальные права людей. Удорожание жизни, рост безработицы, увеличение налогов —эти неотъемлемые атрибуты западного образа жизни российский народ испытал на собственной шкуре. Наивно думать, что на пути в Западню дальше будет лучше. Будет только хуже.

* * *

Москва. 12 апреля — 8 июня 1999 года.

После возвращения Рената дни потекли необыкновенно спокойные, что было особенно странно после недавней суматохи. Единственным серьезным отличием от дооренбургской жизни стал приказ Борисова дежурить в штабе как минимум вдвоем. Он продолжал тренировать молодежь, отлучаясь из Хлебникова переулка исключительно в спортзал. Даже на Лубянку с отчетом о поездке отправился вместо него Ларькин. Ничего особенного доклад не содержал, лишь наглую и безыскусную ложь о том, что на Урале обнаружены следы ископаемого вируса неземного происхождения. Вирус этот, вызывающий у человека попытки самоубийства, якобы действует настолько молниеносно, что его носители практически уже все погибли. Вместе с вирусом. Для объяснения пропажи уфолога воспользовались версией Оксиновского: Захаров просто ушёл из дома, повредившись рассудком, а транспортного средства никакого в помине не было. Руководство ФСБ проглотило эту липу со странным равнодушием: ну что ж, неземной так неземной, нет так нет, и слава Богу.

Конечно, не верилось, что это затишье реально. Но неделя проходила за неделей, закончился апрель, подошел к концу май. Садик перед особняком принял свой самый изумительный облик — расцвела сирень. Кустов сирени у здания ГРАС было не очень много, но запах все равно был одуряющий. Время шло, чрезвычайных происшествий не было, и апрельские приключения стали потихоньку забываться, терять свою былую остроту. Новых «ситуаций», требующих внимания, тоже не происходило. Даже летающие тарелки, появлявшиеся в это время в небесах разных стран, были такого типа, про который грасовцы прекрасно знали, где, в какой стране, в каком городе и на каком заводе они были выпущены.

Ларькин все глубже уходил в работу, превращаясь из спецназовца в рассеянного профессора, не отрывающегося от микроскопа и способного часами отрешенно сидеть в беседке. Только один раз, в самом начале, друзья-шалопаи осмелились его потревожить. Это было вскоре после возвращения Ахмерова. Виталий сидел у окна своего кабинета и ставил очередной опыт, пытаясь выяснить жизнеспособность вируса в слабокислой среде. Препарат, находившийся под микроскопом, должен был немного изменить свой цвет, и Ларькин собирался зафиксировать этот момент с максимальной степенью точности. Само собой, отвлекаться ему было никак нельзя. Аня сидела у другого окна с томиком Булгакова. Позже капитан притащил ей много других книг и научил играть в компьютер, чтобы она не скучала, но тогда художественная литература в ГРАСе почти совсем отсутствовала, и ему пришлось позаимствовать настольную книгу Ильи.

Надо же было так случиться, что именно в этот момент у Большакова и Ахмерова любопытство преодолело сдерживающие факторы, и они постучались в дверь лаборатории. Чертыхнувшись, Ларькин пошел открывать.

— Мы вам не помешаем? — Большаков просочился в помещение под рукой у придерживавшего дверь капитана и с любопытством похитителя музейных экспонатов стал оглядывать стоявшие на столах и тумбах центрифуги, ряды колб и пробирок, печи и холодильные камеры, клетки с обреченными на гибель во благо науки мышами и морскими свинками. В углу слева от двери стоял даже громоздкий электронный микроскоп. Усредненный вектор хаотического движения Ильи был недвусмысленно направлен к тому окну, где сидела кореянка. Вслед за Большаковым в дверях показалась жуликоватая физиономия Ахмерова.

Ларькин поначалу даже задохнулся от возмущения, а потом, быстро накаляясь до предельных величин, отчеканил:

—Нет. Вы нам не помешаете.

Черт знает, что такое. Два проходимца от нечего делать позволяют себе срывать ему ответственный эксперимент. Сказать, что Ларькин в гневе был страшен — значило бы не сказать почти ничего. Ларькин в гневе напоминал потревоженного в берлоге медведя. Чуткий к проявлениям человеческой души Илюша мгновенно сориентировался:

— Пойдем, Ренат. Нам здесь не рады.

Прикрывая отход, он сказал, уже почти из-за двери пытаясь обратиться к Ане:

— Э-э... так мы не будем отрывать вас от ваших занятий.

— Не будете, — с удовольствием согласился Ларькин, бесцеремонно выпихивая Большакова в коридор. Захлопнув дверь, он посмотрел на часы и бросился к микроскопу.

С тех пор его уже никто больше не беспокоил. Майор не торопил Виталия с отчетами. Один-два раза в неделю капитан сам докладывал о том, в чем ему удалось разобраться. Бывали и длительные перерывы в докладах — Борисов терпеливо ждал, понимая, что эксперименты ставятся, данные копятся, но о выводах говорить пока рано.

Виталий довольно быстро пришел к выводу, что изучаемая болезнь распространяется воздушно-капельным путем, как грипп. Узнав об этом, Борисов забеспокоился и потребовал принять меры санитарной безопасности. Ларькин отреагировал со спокойствием истинного ученого:

— Зачем? Все равно с Аней контактирую только я. Те вирусы, которые я обнаружил у неё на слизистой, находятся в угнетенном состоянии, даже иногда в полуразрушенном. У меня есть предположение, что благоприятной средой для них являются только нервные клетки. Везде, кроме головного и спинного мозга, вирус довольно быстро подавляется защитными силами организма —и даже не гамма-глобулином, а какими-то ферментами в крови. Причем за то время, пока Аня у нас находится, количество жизнеспособных вирусов на слизистой оболочке рта и носа у неё уменьшилось на пятнадцать процентов. Похоже, она скоро станет совершенно не заразной. Ну, не то чтобы скоро... Примерно через год-полтора.

— А что мы будем делать, если ты заразишься?

— Расширим экспериментальную базу исследований. У нас будет два подопытных кролика, что уже неплохо, если учесть, что все остальные, видимо, погибли. Вначале, наверное, появится лишай. Это будет для нас сигналом. Если это случится, дней через десять после его появления начнете меня будить каждое утро, чтобы моим новым хозяином случайно не стали Илюша, или, к примеру, Аня. Вы «жаворонок», вам это будет нетрудно, все равно вы раньше всех встаете. Если вдруг заметите, что я прекратил исследования, прикажете мне их продолжать. Не думаю, что с моими умственными способностями что-то случится. Не похоже на то. Может, ещё лучше работа пойдет.

— Ну вы, медики, отчаянные ребята.

— Ничего подобного. Будь я таким героем, как вы говорите, я бы давно поцеловал Анюту взасос. Что-то не хочется... А если это произойдет случайно, ну что ж... я и так выполняю все ваши приказы. Открою лекарство — вылечусь.

— Вот досада... А я её хотел на кухне приспособить, Я огорчился хозяйственный Борисов. —Чтоб не скучала.

— Почему бы и нет? Супы варить ей можно доверить, это вообще не опасно. Только младших по званию шалопаев нужно предупредить, чтобы к Ане не клеились.

—Правильно. Объясни им так, чтобы пострашнее было.

После объяснений Ларькина Ренат стал шарахаться от Ани как от прокаженной. Большаков выслушал предупреждение скептически, но тоже перестал проявлять к кореянке видимый интерес. Аня спускалась в хозблок варить суп, прогуливалась с капитаном по садику, даже разбила небольшую клумбу перед зданием ГРАСа. Правда, Ларькин не позволял ей находиться на воздухе долго, так что клумба изрядно заросла сорняками. За садиком в основном ухаживали Ахмеров и майор, а они к цветам были равнодушны.

Попыток убить или похитить кореянку никто не предпринимал, май плавно перешел в восхитительный июнь, яблонька близ особняка отцвела, усыпав землю бело- розовыми лепестками.

Большаков коротал время, портя американские компьютерные игры —то есть, как он говорил, «дорабатывая» их. Одной из таких забав было, например, вставлять в обыкновенный Quake персонажей российской большой политики и в таком виде распространять свой вариант игры.

Когда ему удавалось расшифровать, сломать все защитные файлы и пароли и «доделать», наконец, какую-нибудь новую штатовскую игрушку, в ознаменование победы Илья вырисовывал крупным красивым шрифтом три буквы FSB с неизменным восклицательным знаком в конце, затейливо и со вкусом их раскрашивал, отпечатывал надпись на цветном принтере и вешал очередной листок на стенку.

Ларькин, уже давно узнавший, что три загадочные буквы означают у Большакова Fuck Silly Billy, как-то поинтересовался, какой именно Вильям имеется в виду: Гейтс или Клинтон. Илья грозно ответил, что он имел в виду всех американских Биллов, вместе взятых.

...В один из жарких дней начала июня «пацаны» сидели в беседке в саду и дожидались обеда. Позеленевший и покрывшийся мелкими прыщиками Большаков был изгнан майором на свежий воздух с приказом не приближаться к мониторам в течение ближайших шестнадцати часов. Ларькин сам вышел развеяться и отдохнуть от трудов и открытий. Ренат, помогавший в последнее время Виталию в разработке новой аппаратуры для исследования активности головного мозга, тоже пришел потрепать языком. Приготовлением обеда занимались Аня и кулинар-любитель майор Борисов.

Жара и лень размягчили стальную волю бойцов ГРАСа настолько, что никто не взял на себя труд подать на «жучки» запись фальшивого разговора. Аудиотека записей регулярно обновлялась Большаковым, и в беседке наготове стояла целая обойма разговоров на разные темы и в самом различном составе. Заголовки записей звучали так: «Ларькин и Борисов. Запись номер 5», «Ахмеров и Ларькин. Запись номер 3», «Большаков и Ахмеров. Запись номер 8»... В иное время они даже развлекались, включая в беседке динамик и устраивая коллективные прослушивания большаковских творений. Стоило протянуть руку и щелкнуть тумблером... Но сегодня протянуть руку было лень, и поэтому о делах говорить не следовало. Да и не хотелось.

Шёл ленивый равнодушный треп обо всем подряд — как обычно, какое-то время и о женщинах. Сегодня разговор потек по не совсем обычному руслу: говорили о женитьбе.

Главный заводила всех разговоров Большаков поведал о своей второй в жизни женщине, на которой он чуть было не женился. Илья рассказывал, против обыкновения, скупо, хриплым голосом —у него после длительных компьютерных запоев всегда пересыхало в горле, что служило ему дополнительным оправданием для регулярного употребления пива —искренне сострадая самому себе, тогдашнему.

— А какая она была ревнивая, о боги! Она ревновала меня даже к моей бритве.

— Ничего странного. Этот аппарат облизывает тебя с удивительно похабным и бесстыдным причмокиванием... Ням-ням-ням, — попытался воспроизвести звук большаковской бритвы Ларькин. Илья покраснел.

—Так я всё-таки не понял, почему ты не женился? — спросил Ренат. — Из-за бритвы?

Ларькин захохотал, а Большаков с негодованием вздохнул и погрозил прапорщику пальцем. Утруждать себя более активным выражением эмоций ему было лень.

— Нечего сказать, остроумно. Не из-за бритвы, а из-за принципа. Ренат, неужели ты когда-нибудь женишься?

— А как же? Непременно. Обязательно.

— А вы, кап?

— Не знаю, но все может быть. Пуркуа бы, как говорится, и не па?

— Безумцы. Да знаете ли вы, что многоуважаемый мной Лев Николаевич Толстой предлагал упразднить брак и семью? Вообще запретить людям жениться и рожать детей! Он полагал, что прежде чем делать новых, надо воспитать как следует тех, что есть... Гениальная мысль!

—То есть Толстой предлагал просто так трахаться? — удивился Ахмеров.

— Честно говоря, именно это граф предлагал прекратить в первую очередь, —-сознался Илюша. —Вот в этом маленьком пункте мы с ним расходимся. А в остальном я его поддерживаю. —Он устроился поудобнее на скамейке и стал развивать свою мысль: — Вообще женитьба —это величайшая глупость. Есть же на свете люди, которые проделывают это неоднократно! Как им только не стыдно! Ведь жениться для того, чтобы развестись, —это своими руками расписаться в том, что ты когда-то, в какой- то момент своей жизни был абсолютно невменяемым идиотом. Но развестись для того, чтобы жениться во второй раз, — значит признаться в том, что ты как был идиотом, так идиотом и остался.

— По-моему, я где-то это уже слышал, —сказал Виталий.

—Должно быть, так шептал Господь, вкладывая в тебя душу... —быстро отмахнулся Илья и продолжал покровительственным тоном: — Вот наш майор — он на пути к исправлению. Да, оступился человек, с кем не бывает? Но ведь сделал правильные выводы. Не знаю, почему он меня ругает за аморальное поведение? Из всех грасовских донжуанов я самый порядочный. У меня пока один роман не заканчивается, другой не начинается.

—Ты просто самый ленивый. Ренат, как ты думаешь — я у Ильи не спрашиваю, ему противна сама мысль — какой муж должен быть у красивой, но не очень умной женщины? Ну вот такой, как наша Аня? Ты согласен, что это должен быть человек в первую очередь мужественный, крутой?

— Согласен, —махнул рукой Ахмеров.

—А у женщины наоборот, не очень красивой, но очень умной, представь себе такую, какой должен быть муж? Это должен быть в первую очередь мужчина добрый, правильно?

— Правильно.

— А вот скажи, какой муж нужен одновременно умной и красивой женщине?

— Я, — не задумываясь, сказал прапорщик.

Большаков захохотал и захлопал в ладоши с криком:

«Браво, Ренат!» —а Ларькин, улыбнувшись, сказал;

— Вообще-то, я хотел подвести к тому, что у такой женщины должен быть незаурядный, талантливый муж.

— Ребята, я уверен, что мы все тут заслуживаем, чтобы нас наградили умными и красивыми женами. Меня так даже двумя. Но я от своей заслуженной награды отказался бы в пользу... Ну вот хотя бы в пользу Рената, — сказал Большаков и привлек общее внимание к дорожке, на которой показался майор. —Юрий Николаевич идет сообщить нам, что обед готов. Кто бы меня донес до стола? Виталик, подай, что ли, команду «Товарищи офицеры» —приколемся, а то лень так вставать.

Прошло ещё несколько дней. На Большакова в очередной раз накатило вдохновение, и он принялся стряпать новую мощную хитроумную программу-сторож, которая должна была при попытке компьютерного взлома систем «Вампира» не только оборонить свою информацию, не только зафиксировать, откуда производилась попытка, но и заставить машину противника поделиться той информацией, которая в ней хранилась. Илья назвал свой новый, пока ещё не созданный антивзломщик «Рожон». Хотя возможность не то что взломать, но и обнаружить существование такого явления как КСКР была чисто теоретической, он принялся задело с энтузиазмом. Ларькин и Ахмеров закончили изготовление нескольких новых приборов, Виталий получил возможность исследовать состояние клеток головного мозга, не делая для этого трепанации черепа или других неприятных операций.

Во время первого из последовавших отчетов он сказал Борисову, что один основной очаг поражения, безусловно, есть, но он какой-то блуждающий. Вирусы, словно теряя позиции, вымирая в одном участке мозга, одновременно завоевывают себе плацдарм в другом. При этом они перестраивают некоторые межклеточные связи, уничтожая тем самым часть базовой информации —в первую очередь необходимой для критической оценки данных, поступающих с органов чувств...

Майор слушал его на сей раз не очень внимательно. Он думал о другом. Днем раньше его вызвали-таки на Лубянку лично и поставили в известность, что, выполняя заявку полугодовалой давности о зачислении в состав группы специалиста по структурному анализу—в ГРАСе хранилась масса загадочных текстов и рисунков, одолеть которые не мог даже Илья, —руководство направляет им соответствующий и весьма ценный кадр. В состав группы включается — пока в качестве стажера — только что закончившая специальную подготовку лейтенант Ирина Рубцова.

* * *

Содержание текстового файла DOC2.DOC.

НАШЕ ОТНОШЕНИЕ К КОММУНИЗМУ

1.      Идеологический коммунизм возник задолго до марксизма. Родоначальники его —Томас Мор (1478 —1535) и Томмазо Кампанелла (1568 —1639). Часть идей коммунистов присвоили себе всякого рода партии, профсоюзы и даже религиозные Секты, например, в США. Глупо хоронить коммунизм как идею — в этом виде он не исчез насовсем и не исчезнет никогда. Он просто «растворился» в идеологическом болоте теперешнего общества.

2.      Победа Запада над Советским Союзом не была победой капитализма над коммунизмом. Чтобы сделать вывод о том, кто победил, нужно, чтобы противники были примерно одинаковы во всем, кроме социального строя. Ничего подобного не было. Запад превосходил Советский Союз по материальным ресурсам, уровню технологии, историческому опыту и т.д. Поразительно то, как. долго продержалась наша страна в холодной войне, а не то, что она была в конце концов побеждена капиталистическим миром. Это и многое другое можно истолковать как доказательство преимуществ коммунизма над капитализмом: фантастическая по скорости индустриализация страны в 1930-е годы, убедительная победа над Германией, небывалый подъем культуры и образования, гарантия основных жизненных потребностей.

3.      Холодная война, которая становится здесь, на нашей территории, все более горячей, является борьбой Запада за господство на планете против врага, который стал препятствием на этом пути и сам заявлял претензии на мировое лидерство. Коммунизм для нас был средством защититься от мировых претензий Запада. Идея коммунизма стала объектом атаки, потому что она помогала России и другим странам сопротивляться Западу и даже временами побеждать его в неравной борьбе.

4.      Братство не отвергает положений марксизма и коммунизма, потому что марксизм оказывал огромное влияние на социально-политическое развитие всего человечества в течение последних полутора веков. К нему следует относиться не как к догме, а как инструменту, средству осмысления действительности, и в этом качестве он является оружием, отказ от которого был бы величайшей глупостью. Принципы марксизма активно используются в государственной политике всех западных и многих развивающихся стран. У России, как и у любой самостоятельной страны, должно остаться право применять любое общественное устройство, соответствующее её культурно-историческим особенностям. Братство не исключает возможности применения коммунистических принципов организации в экономике, социальном и государственном строительстве, если это будет необходимо для спасения русского этноса.

Глава 6

Четыре танкиста и собака

Москва. 12 июня 1999 года. 10.42.

Запись общего совещания членов ГРАС.

Место действия: компьютерный центр старшего лейтенанта Большакова.

Действующие лица: майор Борисов, капитан Ларькин, старший лейтенант Большаков, прапорщик Ахмеров.

Тема разговора: новый сотрудник ГРАСа.

Борисов: Я собрал всех вас, чтобы сообщить вам пренеприятное известие.

Ларькин: К нам едет резидент.

Борисов: Будешь перебивать старших, оставлю на вечное ночное дежурство.

Ларькин: Виноват. Осознал. Впредь обещаю никогда и по мере сил. Мы слушаем, Юрий Николаевич.

Борисов: Впрочем, интуиция у капитана по всем показателям стремительно приближается к интуиции, положенной по должности старшему лейтенанту. К нам действительно едет —нечто. По видимости —давно заказанный мною новый сотрудник. Я ещё восемь месяцев назад говорил об этом с начальством, а три месяца назад, поскольку дело с места не двигалось, оставил официальную заявку на специалиста по языкам и по структурному анализу текстов. Но уж больно удачное у нас с этим новым сотрудником выходит совпадение. Полгода про меня никто не помнил. Потом ещё три месяца ни слуху, ни духу. А тут вдруг — нате вам, получите-распишитесь. Как раз тогда, когда у нас поселилась Аня и когда исследования нашего не по годам прыткого капитана начали давать первые положительные результаты.

Большаков: По-моему, всё ясно. То, что против нас играют наши, кажется, ни у кого давно уже не вызывает сомнений. И нам хотят заслать казачка.

Борисов: И что ты предлагаешь?

Большаков: Предлагаю найти мало-мальски благовидный повод и отказаться от засланца. Как говорил товарищ Сталин — нет человека; нет проблемы.

Борисов (поворачивается в сторону Ларькина): Вот вроде умный-умный, а как скажет...

Ларькин: И не говорите, Юрий Николаевич. Он работает с железом и с цифрами. И работает очень напряженно. Это не может не сказываться.

Ахмеров: А что? Я согласен с Ильей. Зачем нам лишний геморрой на шею.

Большаков: Ренат, я тебе, как медик медику, скажу по секрету — геморрой...

Борисов: Сказано — цыц! Распустил я вас, балбесов.

Большаков: Молчу, молчу.

Ларькин: Насколько я понимаю, Юрий Николаевич, отказаться у нас просто не будет возможности.

Борисов: Все ты правильно понимаешь. Даже и заикаться не стоит. С формальной точки зрения — никаких оснований. Мы этого человека обязаны принять и отправить обратно никак не сможем минимум месяца три. И то — в том случае, если человек окажется откровенно профнепригоден.

Большаков: Ну, это нам раз плюнуть. Правда, Виталик? Одно неловкое движение, и человек уже профнепригоден.

Ахмеров: Н-да. А за три месяца, если человек хотя бы минимально подготовлен, он у нас тут все изнутри раскурочит и наизнанку вывернет. Может, Илья его к себе особо-то и не пустит. Но Аня — тут как тут. Системы все выведены. И все наши обманки накроются.

Большаков: А с дежурствами? Либо вообще не ставить его в ночь, либо дежурить каждый раз вдвоем. И то, и другое —не дело.

Борисов: Знал бы ты, насколько ты близок к истине. Насчет того, что это не дело.

Большаков: А что такое?

Борисов: А то, что это вовсе не он, как вы тут все изволили выражаться.

Все, хором: То есть?

Борисов: То есть это —она. Лейтенант Ирина Вениаминовна Рубцова. Профессиональный переводчик и специалист по структурному анализу текстов. Всё —как заказано.

Ларькин: Этого ещё не хватало!

Ахмеров: А что? Может, именно этого нам и не хватало? Если уж все равно от неё никуда не денешься... И далеко ходить не надо. Даже до Тверского — и то ходить не надо. А, Илья? А то я замучился уже через ночь дежурить.

Большаков: Во-первых, клевета. А, во-вторых, ни один порядочный лис не станет красть кур в близлежащем курятнике. Служебный роман —самая большая глупость, на которую может пойти цивилизованный человек.

Ахмеров: Это он сейчас так говорит. А она, кстати — ничего?

Борисов (вынимает из папки фотографию и выставляет её перед собой на всеобщее обозрение): Любуйтесь.

Большаков: Беру свои слова обратно. Ренат прав. Бывают такие ситуации, в которых даже цивилизованный человек... Я предлагаю решить дело миром —четыре соломинки, одна короткая...

Борисов: Илья.

Большаков: Всё, всё, умолкаю, Юрий Николаевич. Приоритет старшего по званию сомнению не подлежит.

Борисов: Самая большая неожиданность в том, откуда она к нам направлена.

Ларькин: Ну, и откуда же она к нам направлена?

Борисов: Из управления по борьбе с терроризмом. Причем выпускается она только через неделю. И —сразу к нам.

Ларькин: То есть вы хотите сказать...

Борисов: Именно это я и хочу сказать. Для неё это вполне может оказаться такой же неожиданностью, как и для нас. Не для того же она туда шла, чтобы её потом засунули к нам совать нос во все Илюшины закоулки.

Большаков: Очень на это надеюсь.

Ларькин: Значит, если через неё кто-то и что-то надеется разузнать, то основано это никак не на прямом задании, полученном от нынешнего непосредственного начальника. И она —не профессиональный нюхач. Следовательно...

Борисов: Следовательно, варианта два. Либо она очень доверяет тому человеку, который её сюда пристроил, либо...

Ларькин: Либо они уже не стесняются зомбировать своих?

Борисов: Делайте выводы. Делайте выводы.

Большаков: А кто её вел в спецшколе?

Борисов: Ну, наконец-то очнулся. Первый стоящий вопрос с самого утра. В спецшколе её вел один мой старый добрый знакомый. По имени Лесник. Мы с ним одно время были в очень плотной связке. В Карабахе. Он на одной стороне я на другой. В равном статусе. И делали одно дело. Лесник очень толковый мужик. И хороший профессионал. Если это он против нас играет —всё будет куда сложней, чем у нас с Виталием в Оренбурге. А если он там такой не один...

Большаков: А специализация? Какая у него специализация?

Борисов: Всякая, Универсал. И чтец, и жнец, и на дуде игрец. Но изначально он вроде бы занимался арабским Востоком. И девка эта, кстати, тоже вроде по-арабски понимает. Основной у неё в университете был английский...

Ларькин: В университете?

Борисов: Инъяз МГУ. Я узнал —в выпуске была если не первой, то одной из первых.

Ларькин: А потом ваш Лесник. Серьезное сочетание.

Борисов: Да уж. Ладно. В любом случае будем ждать её приезда из школы. Пока есть время — покопаем. Только не слишком явно, чтобы не привлекать внимания. А когда приедет...

Ларькин: А когда приедет, начнем присматриваться и думать, что с ней делать дальше. Хотя — не нравится мне это. С самого начала не нравится. И дело даже не в том, что она к нам с заданием. Даже если бы и без задания. Женщина на корабле.

Большаков: Кто бы говорил насчет женщин. Я, что ли, экзотических барышень из экспедиций с собой привожу и расселяю на территории охраняемого объекта.

Ларькин: Аня не барышня, а особо ценная улика. Единственный, между прочим, экземпляр. И попрошу не осквернять храм науки подобными гнусными инсинуациями. А тут нам светит совсем другое дело. Тут нам предлагают боевого товарища иной биологической природы. Белоснежка и семь гномов.

Большаков: С математикой у тебя, капитан, всегда были нелады. Мне пришел на память совсем другой сюжет. Четыре танкиста и собака. Умная такая, говорящая собака. Причем говорящая на разных языках.

Борисов: Вот вам двоим дрессуру этой —э-э — этой дамы я и поручаю. Илья —на подготовительном этапе. Виталий —ты займешься ей вплотную, как только она переступит порог ГРАСа. Ну, а по всем техническим вопросам обращаться понятно куда.

Ахмеров: Как девушек выгуливать, так это господа офицеры. А как по техническим вопросам —так сразу всем понятно.

Борисов: Ну-ну, не ворчи.

* * *

Документ № 12.

Содержался в шифрованном файле COLYMA_12.doc (Документ написан, вероятнее всего, в середине тридцатых годов XX века. Более точную дату определить затруднительно — автор документа старательно избегает актуальных имен и фактов. Тем не менее сопоставление данного текста с текстами, проходящими в ГРАСе как Документ № 11/2 и Документ 14, позволяет предположить, что автор данного документа был кадровым офицером Красной Армии в чине до комдива и, вероятнее всего, имел достаточно тесные контакты с группой армейских реформаторов во главе с маршалом Тухачевским —так же, как и автор Документа N9 11/2, с той разницей, что первый служил в механизированных частях, а второй —в авиации. Автор же Документа № 14 работал, очевидно, в окружении наркома Орджоникидзе).

Ошибки нужно признавать даже тогда, когда поправить что-либо уже никак нельзя.

Остановить всех этих бывших фельдфебелей, когда они зарвались и перестали понимать, что происходит вокруг, мы в свое время сумели. Поражение в польской кампании стало для Будённого и иже с ним хорошим отрезвляющим. Но вот на то, чтобы отследить проникновение бывших семинаристов в наши собственные ряды — на это нас, как ни странно, уже не хватило. Теперь пожинаем плоды. И будем пожинать ещё очень долго.

Нас уже вылавливают всюду, где только могут. И предпочитают расстрелять сотню невинных, лишь бы только среди них с определенной долей вероятности оказался один из Братьев. Они прошли два первых класса нашей школы, и им показалось, что дальше учиться нечему. Что ж, в этом веке недоучек — могло ли быть иначе. В следующий раз мы будем умнее. И бдительнее.

Момента силы, который мы придали России на этом, новом старте, вполне достанет для того, чтобы выйти Из всех тех испытаний, через которые ей предстоит пройти в ближайшие несколько десятков лет. И стать —действительно стать —сверхдержавой. И тем создать прецедент для следующего витка, когда пройдут и эти темные года, и тот тяжкий период, когда Советский Союз неминуемо развалится, и Россия ляжет на дно в ожидании следующего взлета.

Фундамент положен крепкий. Даже если рухнут нынешние стены Братства, новые поколения найдут, на чем строить. Важно передать им искру.

Раскаивайтесь во всем, в чём вас обвиняют. Выдавайте друг друга, если этого требует ситуация. Если будет нужно — станьте друг другу палачами. Лучше умереть от руки Брата, чем от руки, не ведающей, что творит. Если нас останется хотя бы сотня —этого достанет для воссоздания ИГРЫ через двадцать лет или через сто — как то покажет время.

И да будет так.

Волею Петра Великого.

И — возрадуемся, ибо нам даже и на Колыме всегда будет чему радоваться.

* * *

Составить досье на Ирину Вениаминовну Рубцову, 1974 года рождения, русскую, уроженку города Саратова, образование высшее и теде и тепе — оказалось, как ни странно, делом сравнительно несложным. Майор Борисов, изобразив чисто административную командирскую озабоченность новыми кадрами, выбил из Яковлева все документы, которые были рассчитаны на доступный самому Яковлеву уровень секретности.

Девочка оказалась и впрямь довольно интересная. Сирота. Родители погибли в автомобильной катастрофе, когда Ирина Рубцова, судя по возрасту, училась в девятом классе средней школы. Воспитывалась в Москве у тетки. Здесь же и поступила на инъяз — причем, судя по тому, что тетка была небогата и должность занимала более чем скромную, поступила Ирина сама, безо всяких блатов-прихватов. И на курсе училась хоть и не слишком стабильно, зато диплом получила с отличием. И сразу по двум специальностям: переводчик и специалист по структурной лингвистике. Что уже внушало определенные подозрения на предмет того, что дело придется иметь с человеком достаточно умным, прагматичным и хватким. Впрочем, а чего ещё ожидать от Лесника.

Лесник пас её, похоже, курса с третьего-четвертого. Как он на неё вышел, почему вышел именно на неё и как сумел к себе привязать так, что умная, красивая и во всех отношениях перспективная девка сразу после того, как получила диплом одного из престижнейших вузов страны, отправилась вслед за Лесником в спецшколу КГБ —оставалось загадкой. Впрочем, Лесник —он обаятельный. Когда хочет. А вот когда не хочет...

В школе —сплошь одни отличные отметки. В том числе и по физической подготовке и по спецдисциплинам. Потом —тоже интересная петрушка. Практика в английском центре по борьбе с терроризмом. По обмену. Поехала как лучшая в группе. А англичане — это серьезно. Тренировочные задания... Смутно, но, похоже, где-то в теплом и влажном климате. Ещё одна немаловажная деталь. Крещение проходила у нас, на Кавказе. Ну, здесь Лесник -—царь и бог. Показал ей товар лицом. Что-нибудь очень лихое, но лично для неё не слишком опасное. Но впечатление —на всю жизнь. Плюс закрепление пройденного.

Девочка, судя по всему, действительно готовилась серьезно и рассчитывала на серьезную работу где-нибудь в ГРУ или в управлении по борьбе с терроризмом.

Лесник имел выходы и туда, и сюда. И если её ткнули к нам, для неё это мощный удар по самолюбию. В том случае, конечно, если её первое задание по борьбе с терроризмом не состоит в ликвидации маленькой внутренней проблемы, возникшей в самом сердце хорошо отлаженного механизма. В который мы по незнанию влезли. И создали эту самую проблему.

Впрочем, Лесник, он, конечно, авантюрист ещё почище меня, но откровенно подставлять своих ни за что не станет. Так что девочка, вероятнее всего, действительно почти ничего не знает. Забросят как зонд, а потом будут смотреть, что получится, рассчитывая на то, что в нужный момент она выполнит любую команду, исходящую от заславших её к нам людей, исходящую лично от Лесника. И в этом смысле её ситуация мало чем отличается от ситуации Ани. Принцип старый как мир и разработан ещё во братстве Иисусовом, святым Игнатием Лойолой. Нашим общим, духовным отцом и наставником. Пусть подчиненный в руках начальника своего будет — воск. Из коего воска начальник волен лепить все, что ему вздумается. А вирус, что ж, вирус только упрощает давно отработанную ситуацию. Так что, по большому счету, под вирусом она или нет —для нас не очень важно.

Да нет, нет, конечно она не под вирусом. Они прекрасно знают, что мы научились по крайней мере идентифицировать зараженных. А научившись идентифицировать, начнем искать к ним ключик. И отдавать своего человека нам в руки — пусть вероятность того, что произошло у нас с Аней, ничтожно мала, —они не станут. Так что примем как данность: лейтенант Ирина Рубцова есть самокатящееся колесо. хотя рулит этим колесом почти исключительно Лесник.

Но это и нам дает определенный шанс. Не любить ей нас есть за что —хотя бы за то, что её к нам засунули. Но ненавидеть — не за что. Ну то есть совершенно. И, значит, нужно сделать так, чтобы она нас полюбила. Всех вместе и каждого в отдельности. Представляю, что сейчас отпустил бы по этому поводу Илюша Большаков. Да он ещё и отпустит, дай только шанс. А потому шанс мы давать будем в основном не ему. Виталику будем давать шанс. Заодно и от Ани его надо отвлечь. Хотя бы ненадолго.

* * *

Москва. 23 июня 1999 года. 11.16.

Проникнуть в квартиру к лейтенанту Рубцовой Ренату с Ильей также не составило особого труда. Дом на Юго- Западе был сравнительно недавней постройки, косяки — металлические, встроенные, но сами двери и встроенные в них замки были настолько несерьезным препятствием, что Ренату потребовалось буквально пять секунд, чтобы язычок замка ушел, почти безо всякого видимого принуждения, в исходное положение и дверь, чуть слышно скрипнув, впустила их в стандартную однокомнатную квартиру.

Лейтенант Рубцова переехала сюда несколько дней назад и обустроиться ещё явно не успела. Что, с одной стороны, хорошо, а с другой —не очень. Когда человек живет в квартире не первый год, по одному только интерьеру многое можно сказать о его характере, привычках и предпочтениях. А за два дня вещи никак не успеют занять положенные места и образовать ту внешне хрупкую, однако же при всем при том и невероятно устойчивую гармонию, которая как в зеркале отражает внутреннюю сущность человека. Но, с другой стороны, и в наполовину распакованных чемоданах тоже есть своя шпионская прелесть. Какие вещи человек достал первыми. Какие вещи первыми заняли свои места. И —почему именно они, а не другие. Всякая мелочь может нести в себе уйму полезной информации. Хотя, конечно, постоянно приходится отделять зерна от плевел. Нужный звук от посторонних шумов. Потому что всякая вещь могла в суматохе попасть на нынешнее свое место совершенно случайно. Хотя, опять же, что есть случайность, как не высшая форма закономерности.

Хозяйку квартиры вызвали сегодня к одиннадцати часам на Лубянку —оформлять какие-то документы, проходить какой-то инструктаж или ещё что-то столь же приятное и полезное. Но пробудет она там часов до четырех как минимум — майор Борисов голову давал на отсечение, что раньше половины пятого их никто на «объекте» не побеспокоит, можно работать спокойно.

В квартире было чисто и пахло ремонтом. Повезло лейтенанту Рубцовой. Надо же, только вчера из школы, и нате вам, готовая квартирка во вполне приличном и даже престижном московском районе — новенькая, и даже ремонт сделали по высшей планке, дорогой сделали ремонт. Чем это, интересно, курсант Рубцова так угодила начальству?

Первым делом Илья с Ренатом проверили квартирку на вшивость. Все чисто. Ни подслушивающих, ни подглядывающих устройств нет. Нет, так будут. Ренат достал из принесенной с собой громоздкой спортивной сумки весь свой арсенал и взялся за работу. Илья тем временем пошел осмотреться.

Итак, что мы видим. Мы видим, что лейтенант Рубцова — существо никак не помешанное на клинической чистоте, но, с другой стороны, и не откровенно бардачное. Мелкие детали женского туалета встречаются в самых неожиданных местах. Но не они задают данному интерьеру основной стиль. Лейтенант Рубцова свободно читает на нескольких языках, и вкусы у неё довольно специфичные для лейтенанта ФСБ. Джойс, Ивлин Во, Генри Миллер и Лоренс Даррелл — по-английски. Пруст и Селин по-французски. По-немецки: Герман Брох и К.Г. Юнг. По-русски Платонов, Вагинов, Мандельштам. ещё десяток имен — вроде Карда Гродцека, Гайто Газданова или Владимира Казакова Илье ничего не говорили. Но вызывали уважение.

На столе, на самом видном месте —семейная фотография: мужчина, женщина и девочка лет девяти—десяти. Смеются. Снимали скорее всего с носа идущего по реке катера —за спиной у счастливого семейства широкий пенный след. Здесь все понятно. Лейтенант Рубцова никак не может изжить полученную в детстве тяжелую психологическую травму. Глупо её в этом обвинять, хотя, с другой стороны, чем меньше у профессионала таких вот слабых мест, тем выше котируется профессионал. А в идеале их и вовсе быть не должно. Те же что есть, подлежат искоренению, а не такому вот детскому расковыриванию болячек. Одну брешь в ваших доспехах, наша будущая Мата Хари, мы уже нашли. На случай, если придется бить ниже пояса. Или —говорить по душам. Собственно, за такими вот маленькими находками и приходят в гости к будущим коллегам.

Пока Илья оглядывал комнату и рылся в ящиках, Ренат успел наладить свои миниатюрные приборчики и еле слышно щелкнул пальцами —позвал помогать. Вдвоем они вмонтировали крохотную видеокамеру в металлический настенный светильник и заменили подведенный к светильнику шнур на свой, очень похожий. И провели его вплоть до распределительной коробки. Потом Ренат поколдовал над проводкой, и передатчик они поставили уже на внешнем распределительном щите, причем передатчик точечный, узко направленный, чей сигнал можно поймать только в том случае, если угодить антенной тютелька в тютельку, ни сантиметром влево, ни сантиметром вправо. Передатчик был ориентирован на отражатель, а отражатель — на вмонтированный в оконную раму в подъезде ретранслятор. Вариант идеальный — чтобы такого жучка поймать, придется повозиться. А возиться Ирине Рубцовой будет, вероятнее всего, некогда. Через три дня на работу, а дом ещё как следует не обустроен. Женщина она и есть женщина. Пока занавески не купит под цвет обоев, ничему другому у неё в голове не ночевать.

После видеокамеры настала очередь прослушивающей аппаратуры. Один микрофончик прилепился на ножке стола, под самой столешницей, с внутренней стороны. Другой следовало бы отнести в противоположный конец комнаты, но там ничего подходящего как раз и не нашлось. В конце концов присобачили под кровать, в изголовье. «Подслушивать сны», — подумал про себя Илья, и сама эта мысль настолько ему понравилась, что все прочие постельные ассоциации он отмел как слишком явные, а потому не заслуживающие внимания.

Когда работа была закончена, Илья подозвал Рената и ткнул пальцем в верхний ящик стола. Ренат открыл и обернулся с вопросительным выражением лица, держа в руках непрозрачную папку. Большаков кивнул и покрутил в воздухе пальцем — мол, давай-давай. Ренат открыл верхнюю крышку папки и по лицу его медленно расплылась понимающая улыбка. И улыбка эта становилась все шире и шире, покуда он листал лежащие в папке документы.

Там были четыре досье. Не слишком подробные досье. Но и не из тех, что выдают зеленым стажерам для служебного пользования и ознакомления с будущими сослуживцами. А уж на майоров, начальников особых отделов и будущих непосредственных начальников свежеоперившимся лейтенантам и вовсе ничего читать не положено.

* * *

В ночь на двадцать шестое июня Большакову приснился странный сон. Ничего такого, что могло бы подобную аномалию спровоцировать, днём не было. Сны Илье вообще снились довольно редко —то есть смысловые сны, а не обычная ночная круговерть. И всякий раз он с врожденным прагматизмом программиста старался отследить конкретную причину, которая привела именно к этому, именно к такому искажению реальности в зыбкой вотчине разгулявшейся без волевого и рассудочного контроля подкорки. Но в данном конкретном случае никакой причины увидеть именно этот сон он утром придумать не смог.

То есть повод, самый общий повод, лежал, конечно, на поверхности. Всю последнюю неделю он занимался «делом Рубцовой», вынюхивая и выясняя о ней все, что только можно было вынюхать и выяснить. И вот сегодня зона его ответственности заканчивалась, и начиналась зона ответственности Виталия Ларькина. И мир мог бы вздохнуть свободно уже начиная со вчерашнего вечера — так нет же, нате вам. Такая плюха под конец. Явный симптом — Илья знал особенности своего «процессора», — что так просто ему от этой проблемы теперь не отделаться, что из чисто служебной она отныне превратится в проблему внутреннюю, и решать её придется именно ему, самому для себя и безо всякой надежды на помощь старших товарищей.

Снилась ему незнакомая длинная комната, вернее, даже не комната, а огромный какой-то коридор, целая анфилада уходящих в полутьму и пропадающих из виду комнат, разделенных широкими, похожими на арки проемами — и по всем боковым стенам стоит зачехленная мебель, какие-то огромные предметы, задернутые плотной белой холстиной, непонятной формы и непонятного назначения, и кроме этих белесых монстров во всем этом длинном и широком коридоре есть одни только зеркала. Зеркала большие и маленькие, висящие на стенах, стоящие отдельно, сами по себе, в самой середине сумеречных комнат, зеркала, выглядывающие из-за громоздящейся неподвижно мебели, отражающие друг друга и каждое, самое незначительное его, Ильи Большакова, движение, фиксирующие сразу и во всех возможных ракурсах.

Он идет по коридору, медленно, осторожно, оглядываясь по сторонам и стараясь производить как можно меньше шума. Но шаги все равно слышны, причем слышны как-то преувеличенно громко, как будто кто-то насыпал на пол сахарного песку и сахар хрустит теперь под ногами с мерзким, на сиплый визг похожим звуком. Зеркала отслеживают каждый его шаг, каждый жест, и передают по цепочке куда-то в сумеречную бесконечность, словно упреждая кого-то о его приходе. И за этим всем скрывается какая-то угроза, причем угроза многомерная и многосоставная, разом и физическая, и — что куда страшнее, —грозящая полным подчинением и уничтожением той внутренней реальности, которую он привык называть собственным именем: Илья Большаков. Откуда эта опасность исходит и в чем она заключается, он не знал, но чувствовал её всей кожей, и внутри она тоже отдавалась непрестанной мелкой дрожью, как будто подвесили на тонкой нитке ртутный шарик, и теперь он перекатывается, переливается, подрагивает примерно в том месте, где у человека должна обретаться душа.

Зайдя в очередную комнату, он едва не задохнулся от прихлынувшей изнутри душной и разом ледяной — волны. И только усилием воли подавил в себе желание развернуться на сто восемьдесят и бежать, бежать, бежать отсюда куда глаза глядят. Потому что опасность была именно здесь. Здесь был её эпицентр, и где-то здесь, за белесыми нагромождениями зачехленной мебели, пряталось живое существо, от которого исходил главный импульс страха, подавляющий волю и раскручивающий внутри тугую пружинку паники.

Он остановился и начал медленно оглядывать размытые полумглой очертания предметов. Стало очень тихо, так тихо, что зазвенело в ушах. Серовато-белые глыбы сливались друг с другом так, что различить отсюда, из далека, стоят ли они вплотную или между ними есть проходы, закутки и ниши, не было никакой возможности.

В руке у Ильи откуда-то сам собой появился нож, но его это не удивило и не заставило усомниться в реальности происходящего. Тело само знает, что ему делать, и, если опасность реальна, оно среагирует адекватно. Значит, нож у него где-то был, хороший выкидной нож с коротким мощным лезвием, заточенным до бритвенной остроты. Хошь коли, хошь секи, хошь кидай издалека — на всё сгодится. Илья попробовал подушечкой пальца лезвие и удовлетворенно кивнул. Так-то лучше. Паника внутри начала понемногу оседать, как оседает на дно мутная илистая взвесь, поднятая метнувшейся из-под коряги щукой. Илья сгруппировался и, готовый к любому, самому неожиданному и резкому движению, сделал скользящий шаг вперед, одновременно сканируя интерьер. Весь. Почти на триста шестьдесят.

Звон в ушах усилился, и Илье показалось, что сквозь него долетел откуда-то из дальнего угла тихий, на высокой звенящей ноте, смешок — как будто тронули металлической палочкой серебряный бубенчик. Он остановился и попытался повнимательней вглядеться именно в то сочетание смутно мерцающих из темноты форм, которое высилось в подозрительном углу. Никакого движения он там не заметил, и ничего, что по цвету или по фактуре выделялось бы на общем фоне.

Смех послышался снова —на сей раз уже совершенно отчетливо, и из совершенно другого сектора пространства. Прямо по курсу, оттуда, где был следующий проем, уводящий в очередную полутемную комнату. Илья прижал пальцем лезвие ножа и все тем же скользящим манером, на каждом шагу обводя глазами широкий полукруг — вправо, потом влево, —двинулся вперед. Быстро. Как можно быстрее.

Он успел почти дойти до арки, когда смех повторился ещё раз. Сзади. Прямо за спиной. По позвоночнику между лопатками словно прошлась холодная липкая ладонь — Илья обернулся, выставив перед собой обе руки, готовый к прыжку и к удару.

Никого.

В нем начала подниматься совершенно не свойственная для него в обычном, «дневном», «подконтрольном» состоянии отчаянная слепая ярость. Он успел ещё подумать, что именно на это они, наверное, и рассчитывают —чтобы он сорвался, потерял контроль над собой, и вот тогда уже наверняка: конец. Кто такие эти «они», было уже абсолютно все равно. Ярость накрыла его с головой, в глазах потемнело, он крутанулся в сторону и снизу, наискось, ударил лезвием ножа, длинным секущим ударом, пропоров сантиметров на семьдесят—восемьдесят ближайшего зачехленного монстра. Раздался легкий хлопок — как будто наступили на бумажный стаканчик от мороженого, —и комната начала меняться, перестраиваться на глазах. Из разрезанного чехла потянуло сквознячком, и он начал оседать на глазах, теряя объем и форму, пока не распластался на полу огромной скомканной нечистой простыней. Илья поднял голову. С остальными монстрами происходило то же самое. Из них как будто разом выпустили воздух, и оказалось, что угадывавшиеся под холстиной глыбистые твердые формы высоких громоздких шкафов и титанических роялей были всего лишь обманкой, миражом, который рассыпался теперь на глазах, словно карточный домик, устилая пол ставшей вдруг едва ли не в два раза шире комнаты сплошным слоем грязновато-белой материи.

Когда гигантские призраки осели и стало видно далеко во все концы открывшийся за их спинами огромный пустой зал, Илья заметил метрах в пятидесяти от себя небольшой сгусток тьмы, явственно выделявшийся на общем светлом фоне. Возникшее было ощущение торжества, победы над лишенным, как выяснилось, всякой реальной силы противником вновь уступило место нарастающей тревоге, потому что отошедший куда-то на периферию сознания маячок страха заработал вновь, и импульс исходил теперь из вполне конкретной точки — от этого невзрачного темного пятнышка на скомканном белесом ковре.

Илья пошел вперёд, на сей раз не спеша, стараясь успокоиться так, чтобы, подойдя к этому таинственному, излучающему опасность предмету, он никого и ничего не боялся, и чтобы тело не вышло ненароком из-под контроля.

Чем ближе он подходил, тем явственнее звучал у него в ушах уже знакомый смех — не злой, не издевательский, а существующий как будто сам по себе, безо всякой связи с происходящим и вообще с чем бы то ни было. Смех, как и ощущение угрозы, исходил от темной скрючившейся, поджав колени к подбородку, фигурки — Илья теперь уже отчетливо видел, что это человек. Причем человек росточку весьма незначительного, и телосложения более чем субтильного, не то ребенок, не то худенькая девушка, смеющаяся себе в колени, не обращая никакого внимания на подходящего к ней в откровенно угрожающей позе человека с ножом. Если человечек вообще его видел. Илья расслабился, опустил правую руку, однако возникшее было желание сложить нож и убрать его обратно в карман отмел как несвоевременное.

Когда до сидящего на полу человечка осталось едва два с половиной метра, Илья остановился, чтобы получше его разглядеть. Это была женщина, или, скорее, действительно совсем молоденькая девушка в черном облегающем трико. Брюнетка. Худенькая. Руки тонкие, запястья — обхватишь оба двумя пальцами одной руки, да ещё и место останется. Она сидела к нему боком, так что видны были проступающие сквозь тонкое трико трогательные острые лопатки и, под обхватившими колени предплечьями, маленькие, красиво очерченные груди.

Илья, окончательно успокоившись, сложил-таки нож и сунул его в карман. Эта девочка явно не представляла из себя ничего особенного — в плане опасности, конечно. А смех и ощущение угрозы —все от нервов и от общей атмосферы этого странного, нелепого и ни с чем несообразного помещения, относительно которого у Ильи уже начали закрадываться некоторые подозрения на предмет соответствия действительности. На предмет того, а не снится ли ему, часом, вся эта лабуда...

Формулируя про себя эту мысль, он сделал шаг вперед, и тут его как будто ударило. Смех раздался вновь — чистый и громкий, а кроме того он заметил, что, хоть ему и казалось раньше, что девочка плотно уткнулась лицом в колени, на самом-то деле все совсем не так. Голова у неё была повернута на бок, и она внимательно за ним все это время наблюдала, а ошибся он по одной простой причине: волосы, её густые черные волосы упали ей на лицо, и смотрела она из-под них, как будто из-под густой вуали. И только блеснувшие в темноте глаза моментально расставили все по своим местам. Она смотрела на него и смеялась. Смотрела и смеялась.

Илья сделал ещё один шаг вперед, протянул руку — и тут вдруг девушка развернулась как пружина и одним невероятным прыжком перенеслась через голову Ильи, да так быстро, что он даже и увидеть ничего не успел, только мелькнуло затянутое в черное трико гуттаперчевое тело. Илья обернулся. Девушка стояла метрах в трех от него и смотрела. Губы у неё были плотно сомкнуты, но смех продолжал звучать, и нарастал, и давил на уши. Но самое странное было не это. Он её узнал. Узнал каким-то невероятным, только во сне возможным способом. Это была Ирина Рубцова, хотя лицо у неё было совсем не то, не похожее ни на одну из виденных им фотографий, да и на саму Ирину, которую он «пас» позавчера в универмаге, просто так, из любопытства, эта девушка внешне тоже была не похожа. И тем не менее это была она.

Ее лицо, и общая манера двигаться, и этот идиотский звенящий смех были Илье отчего-то крайне неприятны, до отторжения, до злости. И —опасность. Снова ощущение опасности. Он смотрел на неё и никак не мог вспомнить, где он раньше видел это лицо, под которым решила спрятаться Ирина, потому что оно тоже было знакомое, знакомое до дрожи, до отвращения. Но —где же...

И тут он вспомнил, где. В зеркале. Да-да, именно в зеркале, каждый Божий день. Потому что лицо это было — его же собственное лицо, только в женском, а, вернее, в девичьем, резком варианте.

Тугая волна страха, возникнув из ниоткуда, мигом поднялась и захлестнула его. Он закричал и увидел, как растягиваются в улыбке его же собственные губы на этом фальшивом женском лице, обнажая остренькие, будто нарочно заточенные зубы. Он закричал —и проснулся.

* * *

Москва, 26 июня 1999 года, 12.10.

В первый же день, после того как Ларькин с Большаковым устроили лейтенанту Рубцовой положенное крещение, поставив её перед новым непосредственным начальником в абсолютно идиотское положение (Илья — подсознательно —не мог не поквитаться за ночной ужастик), а потом угостили девушку кофеем вроде как на этом помирились, Борисов вызвал Ирину к себе и загрузил работой так, что ни вздохнуть, ни охнуть. За полтора года непрерывной прокачки всех возможных и невозможных компьютерных сетей Илья накопил такое количество информации на самых разных языках, что Ирине для того, чтобы даже не перевести все это на русский, а хотя бы для того, чтобы составить мало-мальски внятные релизы по предложенным майором темам, понадобилось бы, наверное, месяца два.

Радости подобная перспектива ей явно не добавила, но радовать нового сотрудника Борисов и не собирался. А собирался он на ближайшие двое суток засадить её поплотнее в грасовскую библиотеку —чтобы сидела там от звонка до звонка и не совалась куда не надо. И не наткнулась бы при этом на Аню. Одна женщина на корабле — уже плохо. А если их две, то лучше сделать так, чтоб между собой они не были даже знакомы. Для их же пользы. Из чисто гуманных соображений.

За два дня до этого Илье было поручено подыскать оптимальный вариант выездной экспедиции, в которую можно было бы недели на две услать стажера под руководством и контролем капитана Ларькина —как наименее ценного кадра на данном этапе работы. Такой вариант нашелся очень быстро: несколько сигналов из одних и тех же мест, из саратовского Заволжья, о встречах со странными живыми существами, более всего похожими на мифических йети, «снежных людей». Глухарь явный, но меньше чем за две недели обследовать тамошние острова и протоки никак не получится, плюс приехать-уехать, собраться-разобраться, плюс Ларькин что-нибудь придумает... В общем, убрать на время из эпицентра событий вражеского агента —лучше варианта не придумаешь. Причем сообщить об этом Ирине майор решил за день до отъезда, чтобы решить ещё одну маленькую проблему: посмотреть, с кем она на связи и как она будет на связь выходить. Весь последний день перед отъездом её продержали в гараже у Рената —тот оттянулся ото всей души, посвящая нового сотрудника, да ещё старшего по званию в тайны владения страшно необходимой для этой исследовательской экспедиции аудио-, видео- и прочей записывающей, измерительной и чего-только- не-умеющей аппаратуры. Из ГРАСа Ирина ушла ближе к полуночи, и по свидетельству «проводившего» её до самого дома и заночевавшего (благо лето) на соседней крыше, рядом с ретранслятором Рената, ночью никаких попыток выйти с кем бы то ни было на связь не предпринимала. Однако на следующее утро сменивший Рената на посту Большаков доложил, что имел место телефонный разговор между Ириной, которая называла себя почему-то Ольгой, и неким Иваном, который, судя по всему, тоже явно не Иван. Они договорились о встрече в метро через час, в конкретное время и в конкретном месте. Однако, если исходить из того, что в разговоре они использовали какой-то код, и из того, что из дому Ирина вышла на пятнадцать минут раньше, чем следовало бы, чтобы как раз успеть в назначенное место к назначенному времени, встреча должна была состояться совсем не там и не тогда, где и когда её зафиксировал магнитофон. А по сей причине Илья даже и пробовать не стал «пасти» Ирину, чтобы лишний раз не рисоваться, а просто-напросто собрал вещички и поехал на доклад к отцу-командиру.

Отец-командир прослушал запись и уверенно сказал, что на том конце провода был лично Лесник, что к назначенному времени встречи нужно было просто прибавить или отнять определенное число минут—на сколько она там вышла раньше? На пятнадцать минут? Значит, отнять пятнадцать минут. И со станциями метро —то же самое. Прибавить или отнять. Вопрос в том —сколько. Впрочем, это уже не играло ровным счетом никакой роли. Соваться под Лесника не было никакого резона, Илья правильно сделал, что не попытался сесть Ирине на хвост. С Лесником этот номер вряд ли прошел бы. Главное мы выяснили — казачок на самом деле засланный, заслан он на самом деле Лесником, а значит, Лесник имеет ко всей этой аномальной активности в ФСБ и ГРУ самое непосредственное отношение. И ещё — Виталию в Саратове нужно будет внимательно смотреть по сторонам. И быть готовым к любым неожиданностям…

* * *

Записка майора Борисова. Шифрованный файл OUSNECH_13.doc.

Как всё-таки иногда полезно общаться с коллегами. Даже с бывшими. Тем более с бывшими, потому что с нынешними и без того общения хватает. Бьешься, бьешься, выдумываешь черт знает что, а потом выясняется, что половина твоих усилий потрачена впустую, что ты открывал велосипед и тебе только-то и нужно было, что посоветоваться с умными людьми. Со специалистами, которые, ко всему прочему, приходятся тебе однокурсниками и с которыми когда-то ты находился в самых дружеских отношениях.

Пообщаешься вот так со старыми знакомыми, задашь им пару самых что ни на есть невинных вопросов и выяснишь между делом, что проблема так называемого «Завещания Петра Великого» в её текстологическом и историографическом аспектах решена давным-давно. Только не у нас, а во Франции, где, как утверждают знающие люди, сей документ и появился на свет в середине девяностых годов ХVШ века. Да-да. Именно так.

Более того, известен даже автор данного опуса — некто Сокольницкий, польский генерал, эмигрант, осевший во Франции после окончательного раздела Польши и старательно пытавшийся французам хоть что-нибудь продать. Он и написал эту фальшивку, и написал её в откровенно провокационных целях. Как и следовало ожидать. И предложил её Директории. У Директории, между тем, своих дел было по горло, а вот до польских беглых генералов с фальшивыми завещаниями за пазухой им дела не было никакого.

Зато, когда к власти пришел Наполеон, картина радикальным образом изменилась. Этот первый в истории европейского человечества фюрер вполне по-фюрерски дальновидно оценивал достоинства информационной войны и те преимущества, которые своевременно вброшенная на потребу журналистам и публике утка может дать умелому на этом фронте игроку. И он у Сокольницкого, как доказали французские историки, «Завещание» не только купил, но и лично его отредактировал. И в подконтрольных Наполеону французских и немецких изданиях этот текст появился аккурат в 1812 году, то есть накануне общеевропейского похода на Россию. Каковой поход тем самым из агрессивно-завоевательного становился оборонительно-упреждающим. А Наполеон выступал в роли спасителя европейской цивилизации от «диких азиатских орд». Молодец. Что ещё сказать? Молодец.

Однако нас в данной связи интересует совершенно иного рода проблема. Ведь по сумме фактов выходит, что Братство было создано в России задолго до того, как эта утка, это самое «Завещание» не только увидело свет, но и вообще было впервые доверено бумаге. Что же получается?

А то и получается. Что Наполеон лично редактировал текст, сознательно заброшенный ему господами Братьями. Через посредство мятежного поляка. И что на Россию он попер потому, что его прихода здесь ждали. После того, как французы измордовали Кутузова под Аустерлицем, а потом, дав некоторую слабину под Прейсиш-Эйлау, расставили все точки над i под Фридландом, в июне 1808 года. После того, как был подписан совершенно идиотский и никому не нужный Тильзитский мир, и Россия осталась один на один с французами, лишенная своих привычных против французов союзников — Австрии и Пруссии, — было бессмысленно пытаться разбить Наполеона в Европе. Единственный выход был — заманить его в Россию и здесь, на своем поле, сломать ему хребет. Что и сделали.

Наполеон не совершил за весь поход 1812—1813 годов ни одной серьезной ошибки. Он блестяще провел все до единого сражения, в которых лично руководил войсками —включая и Березину. И тем не менее был разбит наголову. Сим победиши.

Итак, «Завещание Петра» —большая и красивая шутка, которая заложила первый камень в основание надгробия первому великому европейскому диктатору. Неудивительно, что в Братстве чуть не молятся на этот за километр отдающий липой документ.

Хорошей шутке нельзя дать пропасть. А с шутниками всегда можно попробовать договориться. Хотя доверять шутникам нельзя ни при каких раскладах. Вот и думай, майор. Труди свою майорскую голову.

Глава 7

Завещание Петра I

Москва. 30 июня 1999 года. 17.55.

Через день после отъезда Ларькина и Рубцовой Илья передал майору первое сообщение от Виталия. Оно было зашифровано новым, свежеизготовленным большаковским шифром и гласило, что экспедиционный корпус команды ГРАС прибыл в Саратов благополучно и стараниями местных коллег размещен с удобствами. Условной фразой капитан доносил также, что волжские товарищи следят за их действиями не менее, а, пожалуй, что и более внимательно, чем уральцы. Выехать «на природу» он собирался в район села Сеславино под Марксом.

Раз в неделю, по понедельникам, Ларькин должен был выходить на связь со штабом: докладывать обстановку и просто отмечаться. В первый понедельник Виталий дозвонился до Москвы из райцентра и сообщил, что обнаружил некоторые обнадеживающие признаки, но распространяться на эту тему не стал — возможно потому, что использовал открытый канал связи и не хотел привлекать внимание.

Дни в ГРАСе текли спокойно. Илюша «лабал» своего сторожа и занимался кое-какими посторонними компьютерными разработками. Ренат нес охрану и возился в гараже. Аня помогала майору по хозяйству.

Через неделю Ларькин на связь не вышел.

Обеспокоенный майор посоветовался с Ильей. Что там могло произойти? Вряд ли Виталий пропустил контрольный звонок по причине разгильдяйства. Не водилось за ним такого. Большаков только плечами пожал. Третьего контрольного звонка не предусматривалось. Командировка предполагалась двухнедельная, и единственное, что оставалось Борисову, это ждать возвращения капитана и стажерки.

На следующий день утром Большаков сообщил примерно следующее. Он не всегда может с ходу ответить на вопрос, что же именно произошло и происходит за тысячи километров, и какие события произойдут через неделю. Но в течение одного-двух дней после получения вопроса у него бывают «просветления», помогающие получить соответствующую информацию. Словно ответ на запрос приходит. Чаще всего в виде зрительного образа. Так и в этот раз было —если полученную картинку можно считать ответом.

А привиделся ему туман, который скрывает Виталия и Ирину, и случилось что-то с ними по-настоящему серьезное. Не случайный этот туман, он вроде барьера какого-то поставлен между ними и остальными людьми. Но они живы. И на фоне тумана отчетливо привиделись ему весы —очевидно, в знак того, что судьба их решается на этих весах. Пока ещё не решена, и многое от них самих зависит. Но не только от них.

—А от нас? —ворчливо спросил Борисов. При каждом контакте с поступающими таким вот образом данными весь его природный скептицизм словно ощетинивался по-ежиному иголками. Хотя пора бы уже и привыкнуть к такой развединформации, но как тут привыкнешь...

— Ничего. Мы ничем не можем им помочь.

— Но это связано с оренбургским делом?

— Кажется, нет.

— Весело, нечего сказать. Ладно, будем ждать.

Борисов попытался ещё раз взвесить свое предыдущее решение. Может быть, следовало поехать со стажеркой самому? И утратить личный контроль над событиями здесь? Здесь Аня, а там, где Аня, —там эпицентр закрутившейся вокруг ГРАСа интриги. Так он привык думать. Ларькин всё равно в конце июня целыми днями только размышлял, никаких экспериментов не производил — вот и пора было ему освежиться, отвлечься, глядишь, и осенит... Да и кого было послать? Кому из них по профилю снежный человек ближе всего? Да и по размеру... Не Ренату же...

Может, он недооценил Рубцову как агента противника? Может, в ней всё дело? Да нет, судя по всему: биографии, реакциям, общему впечатлению —соплюшка, молодо-зелено, куда ей против Ларькина. Да и непохоже было, чтобы оппонент готовился к такому ходу.

Почему нет? Вычислили, предвидели его контрход. «Успокоили» Виталия. Пришлют ему замену —и вот так, по одному, обезвредят их всех. С другой стороны —что, оставлять её было? Чтобы она, как лиса возле той вороны, крутилась вокруг лаборатории и возле Ларькина в надежде, что он что-нибудь лишнее каркнет?

От бесплодного ломания головы над этими вопросами майора на следующий день отвлек Большаков. Не стучась, он открыл дверь во время борисовского утреннего чаепития и выманил его в коридор. С торжественным видом он помахал перед майором стопкой листов. Они перешли в библиотеку, и Илья, блестя очками и глазами сразу, сказал:

— Поздравьте, Юрий Николаевич. Я их сделал. Напоролись они на мой «Рожон». Сторож сработал исправно и выдрал у них кусок информации. Кучка текстовичков, я вам тут распечатал те, которые сумел сразу расшифровать. Это ещё не все, но в остальных применены сложные методы шифровки, их так с ходу не одолеешь. Один файл поврежден —видимо, отреагировали их защитные системы. Ну, тексты явно по вашей части, мне здесь делать нечего.

— Откуда была сделана попытка взлома?

— Определить сложно, но именно поэтому я думаю, что это КСКР-2. Да и есть кое-какие признаки...

— Как и следовало ожидать. Ладно, спасибо. Пойду допью чай, заодно и почитаю.

Борисов вернулся в кабинет, положил перед собой стопку листов и стал читать, прихлебывая чай и время от времени с интересом приподнимая брови. Первые несколько листочков, пробитые канцелярской скрепкой, содержали текст, озаглавленный ни много ни мало «Последняя воля и Завещание Петра Великого». Текст начинался такими словами:

«ВО ИМЯ ПРЕСВЯТОЙ И НЕДЕЛИМОЙ ТРОИЦЫ,

Мы, Пётр Первый, обращаемся ко всем наследникам престола нашего и к правителям Русской Нации!

Всемогущий Бог, коему мы обязаны нашей жизнью и нашей короной, одарил нас светом своим и укрепил силою своей, и Он дал нам узрить в русских —народ, призванный властвовать в грядущем надо всею Европой...»

Инструкции, как этого добиться, занимали всего четыре страницы и заканчивались бодро и целеустремленно:

«...В то же самое время два огромных флота выйдут морем, один из Азовского моря, другой из Архангельска, полные азиатских войск, для объединения с силами Черноморского и Балтийского флотов. Наши армии и флот пойдут вперед и пересекут Средиземное и Индийское моря, с одной стороны вторгшись во Францию, с другой — в Германию. По завоевании этих стран остальная Европа перейдет под наш контроль легко и без больших усилий. Вот так может и должна быть покорена Европа».

«И всё, —отметил про себя майор. — И никаких инструкций озадаченным потомкам, что потом с этой Европой делать. Отдать на три дня на разграбление и изнасилование казакам, татарам, башкирам и прочим «азиатским войскам», которые должны взять на себя основные труды по одолению Европы, а потом пожать руки тем, кто останется в живых — и вернуться к родной Оке? Или размазать так, чтобы камня на камне не осталось от очага цивилизации? По-нашему эдак, по-варварски? Не сказано. Я не говорю уже о каких-то объяснениях, на кой хрен русскому человеку сдалось данное мероприятие. Какие ещё объяснения? Мы же об этом с пеленок мечтаем, каждый. Нам только свистни. А для самых тупых, кто не понял —так Бог велел, дуболомы! Но самое главное, пожалуй, —документ заканчивается завоеванием Европы и это провозглашается едва ли не единственным смыслом существования «русской нации». Завещание кончается на том месте, на котором для европейца уже всё кончено. Что тут обсуждать ещё? Надо объединяться всем и мочить варваров, пока они с двух сторон не высадились... И дело даже не в «Пресвятой Троице», которая должна оцарапать слух каждому европейцу, не в азиатских войсках, а вот в этой концовочке. Дальше им неинтересно было думать».

За «Завещанием» следовал документ, озаглавленный «Вставайте, люди русские!», написанный в целом в прокоммунистическом духе и предостерегавший бывший советский народ от следования в европейскую западню, Борисова особенно заинтересовал раздел «Сверхвласть».

«Не бывает власти демократической. Начиная с Афин и Римской республики — и до нашего времени существовала власть только псевдодемократическая, при которой система народовластия служит только ширмой для влиятельных олигархических кругов или формой реализации авторитарных властных структур. При этом действует закономерность —чем сильнее реальное влияние данной структуры на политику, тем более она закрыта, тем меньше она официально имеет отношение к политике.

На Западе столетиями складывалась система сверхвласти. Сама система государственности огромна, она включает в себя миллионы людей. Только в США в системе государства работает более пятнадцати миллионов человек. Это огромная машина, требующая специальных механизмов и структур для того, чтобы ею можно было управлять. Складывается система сверхвласти, властвующая над самой властью.

Западный человек —раб. Беззащитный раб системы сверхвласти, беспомощный раб банковской системы денежного тоталитаризма, безмозглый раб средств массовой информации.

При коммунистах роль центральной несущей властной структуры выполняла коммунистическая партия. Она была открытой, явной, заявляла и пропагандировала свои намерения прямо, и хотя бы поэтому советский человек не был оболванен в той мере, в какой оболванен западный обыватель.

Именно в этом, возможно, кроется её недостаток как властной структуры: она не прикрывалась демократическими ширмами. Проводившиеся коммунистами «всенародные выборы» из одного депутата были явным издевательством над собственным народом. Отсутствие альтернативы было непростительной ошибкой.

В то же время, обвиняя коммунистическую партию в том, что она подменяет собой структуры власти, Запад всегда имел в своем распоряжении аналогично организованную партию, которая в течение многих десятков лет бессменно стоит у власти в большинстве развитых стран, однако, в отличие от большевиков, никогда не выходила из подполья. Численность этой партии только в США превышает два миллиона человек, миллионы её членов действуют в Западной Европе. Имя этой партии —масонское братство.

Масонские ложи — это не объединения религиозных сектантов и не группа психологической взаимопомощи. Они объединяют политиков и общественных деятелей, промышленников и банкиров, офицеров и генералов вооруженных сил Запада, они активно взаимодействуют в своей работе со спецслужбами. Именно взаимодействуют, потому что кто кого больше использует —это ещё неизвестно.

Структуры власти на Западе выстраиваются в соответствии со структурами братства «вольных каменщиков» и других подобных организаций, например, Мальтийского ордена в его многочисленных обличиях.

В отношении к другому человечеству эти структуры руководствуются собственной корыстью и мировоззрением, в основе которого лежит католико-протестантский вариант христианской религии.

Окружающие народы для этих людей — варвары, подлежащие уничтожению или «воспитанию» методами кнута и пряника, неразумные заблудшие овцы, которых нужно пасти, стричь и поедать. Не оставили они без внимания и Россию.

Русские для Запада — враг номер один. Россия всегда была мировой державой, и Запад будет бояться её ровно столько, сколько она будет существовать. Наивно думать, что о нас забыли. Русские для Запада —носители антизападного начала. И это действительно так. У России всегда было что предложить окружающим её нациям. Пути вхождения в состав России у многих народов были сложные. Но не было народа, который культурно не обогатился бы от присоединения к этой великой стране.

Россия мешала и будет мешать Западу духовно поработить народы планеты до тех пор, пока она будет существовать. Вот почему XX век стал веком смертельной схватки Запада с Россией. Дважды Россия показала, что она непобедима в военном отношении. Однако в неравной экономической, пропагандистской и разведывательно-диверсионной войне, которая получила название «холодной», Запад одержал победу. Но эта победа не будет полной до тех пор, пока в России существует своя структура тайной власти».

«Братство».

«Для защиты интересов русского этноса и сохранения государственного суверенитета основателями России было создано наше Братство. Используя те методы, которыми на Западе пользуются уже более двухсот лет, мы воспроизводим власть, принимая любые обличья — бизнесменов и банкиров, чиновников и генералов, преступников и следователей, политиков и газетчиков, священников и лидеров неформальных организаций.

У нас одна цель — возрождение России в качестве могущественной сверхдержавы. Россия встанет из пепла ещё более величественной, чем раньше. Она уже прошла дорогой Равенства и знает вкус Свободы. Новым девизом возродившейся России будет — БРАТСТВО!»

«Лозунги, в общем, все не новые, только немножко сумбурно составленные, —подумал Борисов. —Впрочем, это характерно. Тяжелое наследие диалектического материализма. Так вот оно, значит, что... Не спецслужба, а масонское Братство. Точнее, Братство, действующее руками спецслужбы. Это как два медведя в одной берлоге. В любом случае должен остаться один. Все вещи — не новые под луной. Есть повод и смысл порассуждать письменно».

Он любил рассуждать письменно. В его кабинете, как и во всех рабочих помещениях штаба, стоял персональный компьютер. Борисовская машина не была подключена к локальной сети. У него был и свой персональный принтер, поэтому майор, не любивший читать с экрана, набрав текст, мог сразу же распечатать его. Однако свои рассуждения по поводу документов таинственного Братства он оставил в файле.

«Предлагается поверить, что мы имеем дело с тайной организацией, созданной как бы в противовес аналогичным западным, —рассуждал он, вытряхивая из пачки очередную сигарету. — А чего хотят?» Следующие документы, являвшиеся, по сути дела, программными, дали ему ответ на этот вопрос. Даже несколько ответов.

Первая программа была насквозь коммунистической. Итоги приватизации предлагалось пересмотреть, важнейшие отрасли промышленности —национализировать. Укрепить коллективные хозяйства в аграрном комплексе, сделать упор на артельно-бригадную организацию труда с использованием хозрасчета.

«Так, вся страна должна превратиться в бригаду плохо оплачиваемых калымщиков. Каменщиков, —подумал майор. —А что у нас во внешней политике?»

Во внешней политике, судя по словам «помощь братским партиям и дружественным странам», предлагался беспощадный экспорт революции. Во внутренней, с учетом ошибок прошлого, большой упор делался на пропаганду и воспитание, введение жестких цензурных рамок, возрождение коммунистических молодежных организаций и т.п.

Вторая программа оказалась прямо противоположной. Страну предлагалось вести и дальше по либеральному, западному пути. Вслед за теперешней фазой, которая именовалась «стадией первоначального накопления капитала», обещалось установление цивилизованного регулируемого рынка с квотами, льготами и социальными гарантиями на манер западных. Утверждалось, что только на пути демократических преобразований Россия может в полной мере реализовать свой научный и культурный потенциал. Обещалось, что со временем Россия займет достойное место в ряду цивилизованных государств и по-прежнему будет оказывать большое влияние на мировую политику.

«В общем, это тоже знакомо... — рассуждал Борисов. —Только как эти две программы соотносятся? Или они к Братству вообще не имеют никакого отношения? Да нет, вроде бы оба манифеста заявляются как программные документы российской тайной организации. Только в первом заговор предполагается держать в тайне, главным образом от продажной псевдодемократической верхушки, опирающейся на социальный слой «новых русских»... кои именуются в отдельных фразах просто «жлобами»...

А согласно второму, — теневая структура демократических заговорщиков должна в любом случае оставаться в тайне, потому что большинство населения успело разочароваться в демократии —с чего бы? —и готово поддержать любого диктатора. А посему это население следует всячески обводить вокруг пальца, используя его... опять-таки «жлобские» настроения...

Так, похоже, оба документа написаны отъявленными интеллигентами, только кого считать врагами-жлобами они между собой не договорились».

Борисов заварил себе ещё чая и продолжил чтение. Оставалось ещё две бумаги.

Следующий программный документ вообще представлял собой нечто странное. Россия в нем объявлялась страной больше восточной, азиатской, чем европейской, и призванной развиваться по своему особому пути. Основными стратегическими союзниками на международной арене назывались Индия и Китай. Предполагалось даже образование военно-политического Оборонительного Блока Азиатских Народов, в состав которого входили бы три великих державы. Самостийную Украину предлагалось вернуть в единую упряжку трех славянских рысаков не мытьем так катаньем. Без неё российский орёл объявлялся одноглавым.

В отличие от коммунистической программы никаких особых требований к общественному устройству соседних и союзнических государств не предъявлялось, но и за Россией сохранялось право самой выбирать свой социально-политический строй. Предлагаемое же политическое устройство было таким, что Борисов едва не поперхнулся своим чаем.

Для начала следовало вернуться к сословному обществу, ограничивающему многие гражданские права, в том числе избирательное. Вводились имущественный и почему-то образовательный ценз. Однако выборной власти место отводилось незначительное. Выборными предлагалось сделать только муниципальные и земские органы, а центральную государственную власть намечалось организовать «без всякого лицемерия» — очевидно, просто в ходе государственного переворота она должна была перейти в руки мафиозной правящей хунты. Из политических форм правления с наибольшей симпатией говорилось о диктатуре и монархии. Идеалом общественного устройства провозглашался Сингапур, где просвещенный диктатор смог установить порядок и наладить экономику.

«Сравнили тоже с пальцем, —хмыкнул Борисов. — Сингапур из-под ногтя не видно, а с Россией поди управься. В этой стране, чтобы руководить народом, его сперва надо поймать. Стоп, позвольте, и это тоже — политическая программа того же самого Братства? Я что- то не понимаю, это конспиративная масонская организация или дискуссионный клуб? Они что, своим членам — или как их там — братьям — программы на выбор дают? Так сказать, на вкус. Хочешь —борись за эту, хочешь — за ту. Но непременно борись и непременно тайно. В наших рядах. Шизофрения какая-то. Бедный Литий Нукзарович, пахать вам и пахать. В три смены без выходных».

Майор некоторое время пытался соотнести между собой три совершенно разных программы, но из этого ничего толкового не получилось. Так ничего и не придумав, Борисов махнул рукой и взялся за последний документ, озаглавленный по названию файла «Печора 6».

Прочитанное заставило майора вспомнить, что он всё же историк по образованию, и обратиться к книгам и к бывшим коллегам за дополнительной информацией.

* * *

Москва. 13 июля 1999 года. 21.13.

Если Ренат Ахмеров плохо владел с собой в минуты гнева, то Илья Большаков не всегда мог контролировать свои поступки в минуты торжества. Безусловно, победу «Рожна» в единоборстве компьютерных программ нужно было отметить, но старлей на радостях немного переборщил. Крепкими горячительными напитками Большаков не увлекался, но в тот вечер, празднуя триумф, он так упился своим обожаемым пивом, что способность соображать у него притупилась. Несмотря на это, он все же попытался, по привычке, вечерком поработать. Дело шло плохо, он лепил ошибку за ошибкой и через полчаса обнаружил, что пошел в Составлении программы по неверному пути, и все, что он сегодня сделал, —никуда не годится. К тому же приходилось время от времени отрываться от трудов и мчаться на первый этаж, где возле лестницы в районе хозблока находился туалет. Нет, все- таки день сложился не вполне удачный. Илья вздохнул, по старой привычке записал содеянное, чтобы потом не жалеть, что стер: вдруг потом, на свежую голову он сумеет разобраться, что тут наколбасил. Затем опять встал и направился к выходу.

Работу, которую он выполнял, можно было назвать «левой», художники такой вид заработка называют «халтурой», а строители —«калымом»… Подкинули её Илюше бывшие коллеги, и Большаков, верный своему принципу: работать на одного хозяина — испросил разрешения на её выполнение у Борисова. Каковое разрешение получил и взялся за дело тем более охотно, что заработок был обещан в баксах. Задание состояло в том, чтобы «доработать» одну из новых зарубежных операционных систем. Следовало обнаружить и ликвидировать все возможности так называемого «технического входа» в программы, которыми она была оснащена, так что для фирмы-изготовителя (равно как и для Агентства Национальной Безопасности США, по чьему заказу эти секретные возможности делались) не составляло никакого труда пользоваться всей информацией и всеми возможностями подключенных к сети Internet компьютеров и локальных систем, на которых этот новый софт был установлен. Системщики достаточно высокого уровня хорошо знают эти нюансы и сами умеют ими пользоваться. После большаковской переработки операционную систему предполагалось использовать на режимных предприятиях, так чтобы пользователей «технического входа» ожидал облом.

На первом этаже у входа в хозблок Большаков чуть не столкнулся с Аней — ей что-то понадобилось на кухне. Осоловевший от возлияний победитель взломщиков преградил ей дорогу и стал допытываться, почему девушка пренебрегает его обществом. Ане пришлось остановиться и вступить в переговоры:

— Почему пренебрегаю?

— А как же? Все время норовите прошмыгнуть мимо. Пренебрегаете. Конечно, я понимаю: Виталик мужчина что надо, большой, красивый, всё такое... Но вокруг тоже люди, надо же участвовать в жизни общества —вы всё-таки в каком-то смысле... пусть не во всем, но все же член коллектива. Вы должны участвовать!

— Я участвую.

— Нет, нет. Вот в моей жизни вы не участвуете. А у меня тоже есть свои радости и горечи, поражения и победы. Я тоже интересный человек, не смотрите, что я хилый и в очках, — юродствовал Илья.

Аня спокойно стояла и слушала его с улыбкой, хотя шалопай был в таком состоянии, что мог —не со зла, по дурости —и обидеть. После нескольких безуспешных попыток зазвать Аню в «бункер» обещаниями немыслимых компьютерных чудес Большаков с отчаяния стал требовать с неё заслуженный поцелуй, который сегодня полагался ему как триумфатору. Аня отказывалась, помня предупреждение Ларькина. Разговор их перешел в нервную фазу, голоса обоих наполнились интонациями взаимной мольбы: «Подожди. —Не хочу. —Ну, Анечка. — Нет. Пусти. —Не пущу... Ну пожалуйста. —Мне нельзя. — Да глупости это всё! Ничего нет страшного... Ну постой...» Аня всё-таки была очень привлекательная девушка. Плохо соображая, что он делает, Большаков оттеснил растерявшуюся кореянку под лестницу и не давал ей оттуда выбраться. Изловчившись, он прижал её к себе и впился ртом в вишневые, казавшиеся в полутьме совсем темными, пухлые мягкие губы. От Аниных волос пахло какими-то незнакомыми цветами.

Удовольствие его длилось недолго: Аня отпихнула его и, выскользнув из объятий, бросилась бежать. Ошалевший старлей попытался удержать её за руку, но получилось только хуже: пытаясь вырваться, девушка стукнулась головой о перила. Эмпатичный Большаков сочувственно ойкнул, а Аня неумело выругалась: «Хрен-на-хрен» —и, спотыкаясь, помчалась вверх по лестнице.

Илью немного отрезвило сознание того, что он причинил боль девушке. Большаков не стал её догонять, соображения уже стало хватать, чтобы сделать вывод: сейчас Аню лучше не беспокоить, после соприкосновения с перилами её уже вряд ли в чем-то можно будет убедить. «Господи, как смешно и стыдно получилось, — бормотал Илья. — Надо же так... Стукнулась вот... Ой, жалко-то как... И смешно до невозможности... Ну ничего. До свадьбы заживет. Потом попрошу прощения, ничего страшного не произошло... Хрен-на-хрен —надо же такое сказать. Вот дитя невинное, даже выругаться как следует не умеет».

Он попытался зрительно представить себе сказанное. Картинок получилось несколько, но в любом раскладе выходило нечто нетрадиционное. Опозорившийся триумфатор пошел спать, вполголоса уверяя себя по дороге, что ничего страшного не случилось.

* * *

Москва. 14 июля 1999 года. 14.10.

Бывший историк Борисов решил тряхнуть стариной и работал с увлечением. На следующий день необычно молчаливый и хмурый Илья принес ему ещё несколько бумаг, которые Большакову удалось одолеть — расшифровать при помощи своих аналитических программ.

— Вот вам ещё несколько секретных файлов, — Большаков даже в плохом настроении меньше, чем в двух смыслах, не говорил. —У меня остались нерасшифрованными ещё три штуки. Но там сложно.

Прочитав документы, касавшиеся, по всей видимости, событий предвоенных лет в Советском Союзе, Борисов почувствовал, что количество вопросов, требовавших ответа, не уменьшилось, а наоборот, возросло. Он включил компьютер и стал их формулировать:

1.      Насколько подлинными являются данные документы?

2.      Насколько важна мера их подлинности?

3.      Есть ли связь между оренбургскими событиями в апреле и попыткой взлома компьютерной сети «Вампира»?

4.      Являются ли зачисление в штат ГРАСа Ирины Рубцовой, попытка компьютерного взлома и электронная слежка событиями из одного ряда?

5.      С каким заданием —помимо работы по специальности и служебных обязанностей —заслана к ним Рубцова?

6.      Есть ли связь между отсутствием вестей от командированных грасовцев (фактически их исчезновением) и попыткой взлома?

7.      Как соотносятся между собой в деятельности Братства три разных политических программы?

И т.п.

На некоторые из этих вопросов он ответил сразу же, другие решались не так легко. Настороженности добавил Ренат: отправившись как обычно за продуктами, он заметил за собой слежку и, вернувшись, доложил майору. Белый «мерс», по его словам, и не думал прятаться, составляя ему постоянный почетный эскорт. В машине сидели два амбала размером с Ларькина каждый. Ренат, конечно, не стал пытаться уйти от «мерседеса». Купил еды и вернулся.

Теперь они перестали прятаться. ещё одно событие — очевидно, из того же ряда? Вряд ли раньше не было слежки. Но теперь они больше не скрываются. Вот они мы... Ну и что дальше? Да вот, собственно, и все. Так?

Имея своих людей в руководстве двух спецслужб, мифическое Братство может остановить на каком-то этапе его доклад, если Борисов вздумает рапортовать по команде о том, что ему удалось накопать. Очевидно, Яковлева членством в ложе не удостоили. Он бы просто не пустил в эту поездку, и всё. А если бы хотел угробить их в Оренбурге, не стал бы отговаривать. Может, он так тонко играет? Нет, не надо себя запутывать. Применим бритву Оккама и отсечем все лишнее. Будь он членом Братства, вся эта возня вокруг группы Борисова теряла всякий смысл. Но за вышестоящее начальство ручаться уже нельзя. Недавно назначенный шеф Службы вполне может оказаться «братком». Тогда доложить Яковлеву — значит подставить генерала. Возможно, что и под пулю. В этой стране играют всерьез. Нет, хватит, мы уже наломали дров на Урале.

Первое, что нужно сделать, —это заменить фальшивую информационную мину — программу, которую изготовил Илья, на настоящую. Будем исходить из предположения, что документы его сторожевая программа добыла такие, которые с точки зрения Братства огласке не подлежат. На этом и сыграем. Такая будет покамест «программа-минимум».

Майор продолжил свои письменные рассуждения, рассчитывая передать их вместе с расшифрованными текстами Илье для того, чтобы тот заменил ими полученный из Оренбурга ларькинский набор букв. Да и адресат электронной почты пусть будет другой. Теперь в случае какой-нибудь неприятности средствам массовой информации будет что обсудить.

Размышления по поводу документов и обсуждение вариантов так увлекло его, что он не обратил внимания на Илюшину смену настроения. Тот успел помириться с Аней, раскаявшись и попросив прощения за свое хулиганство, и несколько повеселел. Робкое Анино бормотание насчет её болезни он пренебрежительно оборвал, сказав, что все это чушь, выдумки хитроумного Виталия.

Борисов на какое-то время отложил мысли о пропавшем Ларькине, хотя тот в положенный срок не вернулся и по-прежнему не давал о себе знать. Каждый день его отсутствия давал повод для нарастания тревоги, но майор решил пока ничего не предпринимать. Стараясь отодвинуть от себя беспокойство, он набирал свои тексты- комментарии, смолил любимую «Яву» и думал. Темой его размышлений чаще всего становился вопрос номер семь: какие же в действительности ставит перед собой цели могущественное —он теперь не сомневался в этом — Братство?

В следующий вторник в дверь его кабинета кто-то поскребся, словно домашняя кошка.

— Да? — с недоумением произнес майор.

Дверь тихонько приоткрылась, и на пороге показался Илья. Он двигался медленно, как заторможенный, лицо его было бледным и несчастным.

— Что случилось? — недовольно спросил Борисов. Непонятное состояние, в котором находился Большаков, сразу вызвало у него тревожное чувство. Илья устремил на него оцепенелый лунатический взгляд и поманил в коридор. Борисов вспомнил про подслушивающую аппаратуру и, нахмурившись, вышел. Увлекаясь своими размышлениями, он иногда забывал о ней, но привычки разговаривать с самим собой вслух за ним, слава Богу, не водилось, а последние дни он проводил у себя в кабинете в полном одиночестве.

В коридоре Илья молча задрал подбородок и показал пальцем себе на шею. У самого подбородка на успевшей-таки немного загореть за лето коже светлело круглое свежее пятнышко. Майор присмотрелся и узнал «лишай Тэна». Он в изумлении уставился на Илюшу, не в силах произнести ни слова. Тот стоял, покорно вытянув шею, словно приготовленная к закланию жертва.

— Что ты сделал, мерзавец? —-сказал, наконец, майор.

— Ничего, только поцеловал... — плачущим голосом произнес Большаков.

— Правду говори! —рявкнул Борисов.

— Да правда, ну ей-богу, —залепетал Илья. —Как же вам сказать, чтобы вы поверили... Ну, честное пионерское! Ничего, только один раз поцеловал.

— Пионер, а пионер, —тихо, но зловеще заговорил майор; —Тебя ведь предупреждали... Скажи —Ларькин тебя предупреждал?

— Предупреждал.

— Почему не послушался? Проверить захотелось, первооткрыватель? '

— Я думал, он специально, чтобы я не лез... Отпугивает... Видно же было, что он прячет её от нас, ревнует... Я думал, что он всё выдумал насчет заразности... Я не знал!

— Когда ты её облизал, козел блудливый?

— На прошлой неделе... В тот день, когда первые документы вам принес.

— Х-х-хакер, блин, —зло произнес Борисов и подвел итог своим переживаниям, ещё раз выругавшись от души. Бешеная ярость, душившая его из-за того, что по милости этого оболтуса события вышли из-под контроля, уступила место привычному ехидству. — Ну что ж, если спокойно разобраться, то это даже к лучшему... —заговорил он ядовито. — Наконец-то ты перестанешь умничать и начнешь понимать и выполнять приказы буквально. Пиво перестанешь хлыстать на рабочем месте, шляться ночами по борделям. Перестанешь притворяться и на самом деле станешь, наконец, образцовым офицером госбезопасности. Давно мечтал о таком исполнительном толковом подчиненном. Будешь как Анечка. Услышал Бог мои молитвы.

Илья стоял, уставившись в стену, и бледное лицо его постепенно приобретало зеленоватый оттенок. До такой степени ему было тоскливо.

— Неужели от этого нет никаких лекарств? —хрипло спросил он.

—А я почем знаю? Молись Богу, чтобы Виталий вернулся. Крепко молись. Кстати, почему у тебя лишай на подбородке? Ведь должен быть на затылке...

— Не знаю.

— Все не как у людей. А когда обнаружил?

— Сегодня.

— Что ж, деваться некуда. Дней через десять ночевать будешь только здесь, только в штабе —слыхал? Без всяких отлучек! Виталий говорил, по уточненным данным, вирусы берут мозг под контроль за срок от двенадцати до четырнадцати дней, причем окончательная перестройка нервных связей происходит во сне.

— Я не буду спать!

— Уснешь, куда ты денешься? Проснешься образцовым исполнителем воли другого человека —того, кого первого утром увидишь. Ты кому-нибудь доверяешь на этом свете? Может быть, ты хочешь, чтобы какая-нибудь из твоих баб стала твоей хозяйкой? Скажет тебе с дуру жениться —женишься как миленький!

— Нет! —закричал Илья. —Уж лучше вы. В смысле лучше я вас буду слушаться!

— Где была раньше твоя сознательность? Свинья ты морская, ларькинская радость. Уж как он обрадуется, когда приедет. Ему очень не хватало второго больного. Как бы он тебя на радостях не поцеловал. Да нет, он мужчина опытный. Есть мужики опытные, а есть подопытные.

Илья уже готов был зарыдать, но майор ещё не все высказал, что хотел.

— Мне эта ситуация напомнила мою бывшую жену. По ассоциации. Она делила всех мужиков строго на две категории: на управляемых и на импотентов. Если не импотент —значит, управляемый. Если неуправляемый — значит, импотент. Четко на два класса по этому признаку, исключений она не делала ни для кого. Даже для меня. Чем это кончилось —ты знаешь, но дело не в этом. Дело в том, что ты доказал, что не относишься к категории импотентов. Ты доволен? Рад?

По лицу Большакова было видно, что он не просто не рад, а даже очень сильно не рад. Придя к выводу, что подчиненный уже осознал все, что мог, и дошел до нужной кондиции, Борисов махнул рукой:

—Ладно, иди неси службу. Свободен... пока. Об изменениях самочувствия докладывай.

Илюша, пошатываясь и цепляясь за лестничные перила, пошел на первый этаж. Майор печально посмотрел ему вслед и покачал головой.

— Оболтус, вот ведь оболтус...

В течение нескольких следующих дней Борисов продолжал готовить свою информационную мину, перечитывая заново тексты Братства и набирая свои. За этим занятием его и застал междугородный звонок. Майор поднял трубку.

—Алло. Вы слушаете? — голос человека на той стороне телефонной линии очень напоминал Ларькина.

—Да, слушаю...—ответил Борисов.

После чего голос, безусловно принадлежащий Ларькину — майор отбросил всякие сомнения —произнес всего два слова:

— Бета. Три, —и в трубке сразу же послышались гудки.

Борисов медленно положил трубку и постоял некоторое время у телефона, осмысливая сказанное Ларькиным. Конечно, осмысливать было особенно нечего, надо было просто поверить и привыкнуть к мысли о том, что произошло. А произошло, судя по сообщению, такое, от чего у Юрия Николаевича на голове зашевелились волосы. Ситуация класса «бета» —это могло означать разные события, однако, учитывая специфику командировки Ларькина, Борисову следовало сделать такой вывод: там, под городом Марксом, они с Ириной попали в самый эпицентр крупномасштабной аномалии, предположительно на базу неземной цивилизации. Вариант «Три» —означало, что они с Ириной живы, но находятся в плену или под жёстким контролем, но в помощи не нуждаются, будут рассчитывать только на свои силы и в дальнейшем действовать самостоятельно. Теперь Борисов стал жалеть о том, что он не оставил стажёрку в штабе и не отправился с Ларькиным сам.

Что у них там могло произойти? От Большакова невозможно было добиться чего-то полезного, Илюша пребывал в трансе, морально готовился к потере суверенитета и превращению в биологического робота. Рената только за мясом посылать. Не хватало ещё, чтобы и его, как выразился меланхоличный Илья, «йети марксиане в плен взяли»,

Борисов кружил по кабинету, как паровозик по игрушечной железной дороге. Стелившийся за ним табачный дым и нервное пыхтенье придавали ему сходство с настоящим древним локомотивом. Только немалым усилием воли он смог взять себя в руки и продолжать работу.

Грустно стало в Хлебниковом переулке. Ахмеров скрывался от нервничающего начальника, убитого горем товарища и санитарно неблагонадежной живой улики в гараже. Надо сказать, что морально поддерживать Большакова, когда тот впадал в депрессию, было так же эффективно, как удержать в стоячем положении медузу. В грусти Илья приобретал свойства управляемого им аппарата и мог выкачать из собеседника любое количество энергии, нисколько не повысив собственного жизненного тонуса — всё уходило в него, как в «черную дыру».

В свободное время Большаков в горьком недоумении предавался размышлениям, как же хваленая интуиция не предостерегла его от опрометчивого поступка, и клял судьбу, называя её самыми грубыми словами. Как обычно в минуты жизненных невзгод, он по-страусиному спрятал голову в компьютер, пытаясь забыться в виртуальных глюках.

Через несколько дней прокуренный и хмурый начальник оторвал его от этого занятия, приказав организовать утечку информации с принесенной им дискеты на КСКР-2. Печальный Большаков приказание выполнил.

Ещё через несколько дней Борисову позвонил его старый боевой товарищ подполковник Тимашов и пригласил провести выходной за городом, на его, подполковничьей, даче неподалеку от Абрамцева. Позвонил на работу, по секретнейшему служебному телефону, знать который ему было не положено. Сидя в своем кабинете с телефонной трубкой в руке, майор невольно распрямил позвоночник. Но это не было вытягивание в струнку младшего по званию, отнюдь. Скорее это было инстинктивное движение хищного животного из обширного семейства кошачьих, когда оно, прячась в засаде, напряженно вытягивается вдоль самой земли при виде добычи. Борисов тянул с ответом, не зная, что стоит за этим приглашением, но Тимашов произнес вдруг несколько другим, совсем нетимашовским тоном: «Да ты приходи, приходи. Разговор есть...» В голосе его проскользнули непривычно властные интонации, а также — подтекстом —обещание: без вранья, засады нет, надо потолковать.

К Тимашову он; конечно, поехал. Тот встретил его дома, в кругу семьи: жены и дочери с традиционным радушием, что было уже добрым знаком. Но в Абрамцево на дачу к Тимашову они поехали на его «Вольво» одни. Подполковник показал сад и дом, угостил свежеприготовленным яблочным соком, говорил о пустяках.

Борисов ещё никогда не был у Тимашова на даче. Он с удовольствием пил сок и осматривался. В окна заглядывало клонившееся к горизонту солнце. Липучие августовские мухи садились на сетку окна, через которую на веранду медленно тек теплый, но свежий воздух загородного сада, напоенный запахом травы и яблок. Тимашов поставил свой стакан на стол, присел в плетеное кресло, блаженно улыбаясь, вытянул ноги и спросил:

— Ну, и долго она ещё будет жить у тебя в Хлебниковом?

Борисов давно ждал этого вопроса, но, вынуждая Тимашова высказаться подробней, спросил:

— В смысле?

— Я говорю про Анну Сан, которую ты привез из Оренбурга. Четвертый месяц девушка живет у вас, родители там с ума сходят, розыск объявили. Мы, правда, велели одному человеку позвонить и успокоить, что дочь жива и в надежных руках —у тебя ведь надежные руки? —но они не очень-то поверили. Я бы тоже не поверил. Что ты собираешься с ней делать? В штат зачислишь поварихой? Полномочия у тебя большие, не спорю. Я в курсе, ты не думай: права у тебя аномально большие для майора. Но права единолично решать кадровые вопросы — нет.

— У тебя есть какие-то предложения?

— Должен тебя разочаровать: предложение у меня всего одно, и судьбы Ани Сан оно касается только опосредованно. В первую очередь у меня есть вопросы. Первый из них я уже задал. Вопрос второй и главный: как ты намерен распорядиться добытой в боях с нами информацией? От твоего ответа будут зависеть и наши решения, и наши предложения, и наши действия.

Это был уже какой-то другой, незнакомый подполковник Тимашов. Тот Тимашов, которого раньше знал Борисов, был весельчак, добряк и балагур. Новый Тимашов, к которому приходилось привыкать, был холоден, жесток и ироничен. Традиционное добродушие его оказалось используемой для общения с коллегами и легко снимаемой маской.

— Вы — это отдел по борьбе с терроризмом?

— Шутник. Мы — это Братство. Иногда по борьбе, иногда и наоборот. Так какие у тебя планы?

— Изучить новый вирус и постараться вылечить девочку. Внушить ей, чтобы забыла, где находилась, а ещё лучше — нарисовать на этих месяцах ложные воспоминания. Вернуть родителям. С вашего разрешения, конечно. Если позволите. Могу я быть уверенным, что она останется жива? Ты лично можешь мне поручиться?

— Я лично не могу ни за что поручиться, пока ты не ответишь на мой главный вопрос. Ты сумел добыть информацию о Братстве. Что ты намерен в связи с этим предпринять?

— Мне тоже не хотелось бы связывать себя опрометчивыми обещаниями. У меня тоже есть кое-какие уточняющие вопросы. Моё решение будет зависеть от ответов на них.

Тимашов усмехнулся.

— Зря ты создаешь патовую ситуацию. У меня нет полномочий отвечать на твои вопросы, пока я не знаю твоих намерений. Да и если бы я под свою ответственность рассказал тебе все, что знаю... Юрий Николаевич, когда мы получили твой файл, мы решили, что ты просёк главное, самую суть зацепил. А ты, похоже, попал пальцем в небо и. сам этого ещё не понял. Что ты хочешь спросить? Ты хочешь знать, какие намерения у Братства? Так?

—Так. И какими средствами оно намерено своих целей добиваться. От средств тоже много зависит.

— Про намерения ты знаешь: величие и самостоятельность России. Видишь ли, у матушки-истории уродился великан, так что ж теперь, ему согнувшись по дому ходить — или на коленях стоять, чтоб вровень с другими? Полного равноправия не бывает ни среди людей, ни среди народов. В великой стране живем, согласен?

— Жили.

— И живём, Николаич, не прикидывайся, что ничего не понял. А насчет средств... Мы, конечно, знаем, что твой Большаков у нас успел скачать. На основании этих файлов ты мог сделать правильные выводы. Правильные в моём понимании. А мог сделать и такие, которые правильные только в твоём. Ты ведь знаешь, что такое масонская ложа? Тем более наше Братство. Представляешь себе, что такое уровни посвящения?

— Приблизительно.

—Достаточно. Юрий Николаевич, я не хочу морочить тебе голову. Так вот, я могу прямым текстом попытаться высказать всю правду, которую знаю на своем уровне. Ты ведь должен понимать, что Великого магистра для встречи с тобой не пришлют. Вовсе не потому, что он такой зазнайка, а ты для нас —мелкая сошка. Вовсе нет, от снобизма у нас быстро излечиваются, мы люди простые. Да будь ты хоть истопником... Просто вы лично не знакомы, а из этого следует что? Тайный характер организации такие знакомства возбраняет. Нельзя магистру посвящать новых людей в секреты Братства, его должны знать только те люди, которые уже его знают. Хотя не исключено, что ты с ним уже где-нибудь встречался, он имеет право посмотреть, что ты за человек. Не раскрывая своего положения в Братстве, конечно.

— Это не Литий Нукзарович, часом?

— А кто это?

— Главврач оренбургской психушки.

Подполковник от души рассмеялся. Он постепенно превращался в прежнего Тимашова.

— А ты всё так же ядовит, Николаич, поверь старому боевому товарищу. Я лично не знаю Великого магистра. А если бы и знал, тебе не сказал бы. Может, он и психиатр. Так вот. Мы подошли ко второму выводу. Беседовать с тобой могли поручить только хорошо знакомому тебе человеку. Больше доверия, меньше лишних контактов. Мы с тобой давно знаем друг друга. Ты ещё не потерял ход мысли?

— Ты говорил о степени своей посвященности.

— Именно. Так вот, даже если я выскажу тебе все, что знаю о намерениях и средствах Братства так, как это у меня получится, —во-первых, ты поймешь только то, что тебе на данный момент доступно. А лишняя информация может и повредить —тебе и не только тебе. Такие случаи бывали, и у них были тяжелые последствия. Все беды от недоучек, энергичных дураков, которые понимают все в меру своей испорченности. Во-вторых, я знаю не всё, у тебя будет потом масса возможностей упрекнуть меня, что я тебя обманул. События-де пошли не так, и получилось совсем не то. Хотя в основных документах все сказано открытым текстом — вот что меня всегда удивляло, когда я переходил на новую ступень посвящения. Каждый раз делаешь такие новые для себя открытия... Где были мои глаза, как говорится? Так что не надейся понять всё сразу, Николаич, довольствуйся тем, что уже успел просечь. Так что ты решил?

Борисов помолчал и сказал:

—А я ничего не решил. Зашифровал информацию и запрограммировал самораскрывающийся файл. Один из получателей — российские информационные агентства. Так что, если это вы там Виталия придержали... Ваша работа —там, под Марксом?

— В Сеславине? Нет, Юрий, мы здесь ни при чем, даю тебе слово офицера. Мы только отслеживали его передвижения. Из космоса сделали несколько снимков, как он там по протокам путешествует. А потом он исчез и появился в поле зрения только вчера. Ты не беспокойся, едут они, возвращаются, и твой Ларькин, и наша Рубцова. Завтра утром будут.

— Не врёшь?

— Проверь, коль не доверяешь. Едут — и с удобствами. Фирменный поезд «Саратов», вагон 7, места 14 и 16. Можешь их встретить, если есть желание. Но наши люди их сопровождают, и теперь уж с ними ничего не случится. Железнодорожные кассы у нас крепко схвачены, по дороге мы специально человека посылали посмотреть. Не верится? Правда едут. А поначалу у нас ведь грешным делом мысль возникала, что этот твой Ларькин устроил себе отдых с девкой на островах. Кипучая любовь. Бывает. Страсть... Аж вещи все побросали, в Сеславине оставили.

— Нет, у них что-то серьезное случилось. По нашему направлению.

— Получила, значит, девочка боевое крещение...

— Я так и понял, что она ваша.

—А мы так и поняли, что ты понял. Ты смотри, береги её. Говорят, такая способная —жуть. Можно сказать, от сердца оторвал. Лучший кадр. Для себя берег...

— Спасибо. Может, обратно возьмёшь?

— По дурости говоришь, по неведению. Счастья своего не понимаешь. Это пройдёт. Значит, это Ларькин тебе звонил из Саратова?

—А то ты не знаешь.

—Проверяю, —усмехнулся Тимашов. —Ты ведь тоже меня проверял, хотя уже знал причину его задержки. Что такое «бета, три» ты мне, конечно, не скажешь?

— Не скажу. Это уже моя епархия.

— Надо полагать, что-нибудь серьезное. А то наши сотрудники, присматривая за твоим Ларькиным, заметили такую закономерность: как только он остается наедине с бабой, становится неуловим. Это просто Джеймс Бонд какой-то, человек-невидимка. Его путь с Аней до Москвы мы потом восстановили. Пока наши простаки ждали его в Самаре, он их обошел —точнее, объехал, на товарном. Мы бы его и в Сызрани могли прихватить, но там ты нас сделал... Эх и сделал. Поздравляю. Ты с самого начала придумал такой гениальный ход с прапором?

— Да нет, это, скорее, импровизация.

— Хорошо подготовленная, да? Получилось, —подполковник всплеснул руками. —Нет, ну это же надо, а? Пятнадцать лучших агентов на четырех машинах, с вертолетом наготове обкладывают со всех сторон паршивую деревню и двадцать восемь часов ждут, пока змей-татарин парится в бане и лопает свои манты. А в это время в сорока километрах от них капитан Ларькин спокойно выводит девчонку на дорогу и поручает ей тормознуть попутку. Это могла быть наша машина. Но они ждут его в деревне! До тех пор, пока из Москвы не приходит сообщение, что они бараны. А?

Борисов сочувственно пожал плечами, бывает, мол.

— Орлы у тебя парни, что и говорить. Мы так до сих пор и не знаем, куда Ларькин трижды пропадал в. Оренбурге, но я уверен, что без бабы не обошлось...

Майор не выдержал и улыбнулся.

— Вот видишь, я угадал, — сказал Тимашов. —Раз ты меня предупредил насчет своей программы-мины, я тебе тоже открою маленький секрет. Ты не представляешь себе возможностей КСКР-2. Мы не знаем, где ты запрятал свою мину, но если очень захотим, то мы её найдем. Не пустим мы эту информацию в Internet. Захарова не пустили и тебя не пустим.

— Что с ним, кстати? Это вы его украли?

— Пришлось спрятать его подальше. Так, чтобы уже никто его никогда не нашел. Он слишком много знал, и это знание его обременяло. Плевать, если бы он собирался искать информацию в сети, но он собирался её через сеть распространять, понял? Не ищи больше Захарова, нет такого человека и никогда не было. Так вот, о возможностях КСКР-2, а точнее, КСКВ —комплекс систем компьютерной войны. В крайнем случае —конечно, в самом крайнем, я уверен, что в нашем с тобой деле до этого не дойдёт, можно сделать так, что такое явление, как Internet, на какое-то время вообще перестанет существовать. Потом его восстановят, конечно, но за это время можно многое успеть сделать.

Вообще, штатовцы зазнались. Слишком зазнались, а избыточное самоуважение всегда чревато... Мы-то Россию время от времени лечим от этой болезни, а они себя запустили. Мания стабильности. Ну и что, что они разрабатывают и производят все новые компьютеры? Довольно дебильные, кстати, ограничений заложена масса в основания этих самых IBM. Дело же не в тактико-технических характеристиках, а в умении пользоваться.

— Так все говорят, у кого проблемы с ТТХ...

— Нет, кроме шуток. Вообще многие системы, в которые американцы вбухали колоссальные деньги... — подполковник символически сплюнул. -—Зря нас пугают их технологией. Мы, к примеру, не боимся. Ты вот знаешь, как крепко у них вооруженные силы задействованы на космические спутники связи и разведки?

— Представляю себе.

—А то, что на этих спутниках есть системы самоуничтожения на тот случай, если мы захотим снять один-другой с орбиты?

— Знаю.

— А то, что мы знаем все запускные коды этих систем?

— А вот это новость для меня.

— Хорошая новость, правда? Николаич, не будь таким пессимистом. Ну и пусть жена, как и родная партия, оказались... сам знаешь, чем. Но жизнь с их уходом не кончается. Возрадуемся: Новой «Бури в пустыне» у наших визави не получится. А если они по дури попытаются повторить с Россией то, что у них получилось в Кувейте и Югославии, то будет им не третья победоносная локальная война, а первый и последний п...ц. Ну, мы им там сделали намек во время Югославской войны. Они до сих пор пытаются понять, как так получилось. А не надо зарываться, не нужно так борзеть. Умные ребята американцы, хорошо понимают тонкие намеки. Но, к сожалению, только такие. Китайцы, кстати, тоже прекрасно соображают и знают, что после нас они следующие на очереди, и давно готовятся —отнюдь не сдаваться. Что нужно брать с собой в могилу? Не накопленное золотишко, а злейшего врага. Надо уметь получить последнее удовольствие. Ну, как настроение?

— Нормальное. Так как быть с Аней?

— Так, как ты сказал. Подлечим. Ты думал, у нас одни только убийцы-маньяки? Ошибаешься. Хотя дров вы там наломали до хрена и больше.

— Мы наломали?

—А кто так настырно лез в наши секреты? Ты же пёр напролом, как танк. Группе прикрытия пришлось произвести зачистку. Как водится... Приказ у них такой. Что я тебе объясняю? Проводился секретный эксперимент, а один псих хотел его рассекретить. А потом ещё два из Москвы.

—А по-другому нельзя было, — ворчливо возразил Борисов. — Спрятать его ещё разок в психушку. Непременно надо было устроить этот маскарад с похищением на летающей тарелочке? Мне что —своих дел мало? Не могли что-нибудь другое придумать?

— Представь себе, со мной не посоветовались. Придумали это местные уральские самоцветы, данилы-мастеры, а их куратор в Москве дал согласие. Думали, ни у кого руки не дойдут проверить. Про тебя вообще почти никто не знает, ты ведь у нас сверхзасекреченный! Даже я — и то случайно, в общих чертах. Только один Яковлев знает в подробностях. Да и тот, надеюсь, не во всех.

— Придется кое о чём умолчать.

— Вот и славно, вот и договорились. Да и разряди ты эту свою программу-мину, не ровен час, кто-нибудь напорется. Договорились?

— Ладно, я как-нибудь иначе подстрахуюсь. Но не бесплатно.

— Почем картошечка?

—У меня тут один... — Борисов хотел утаить фамилию, но вспомнил, что они все давно «под колпаком» и Тимашов знает его ребят как облупленных. — В общем, Большаков подцепил ваш вирус. Надо его вылечить, пока не повесился.

— Большаков?!

Подполковник фыркнул и некоторое время весело смотрел на Борисова. Потом наконец сказал:

— Попользовался, значит, девчонкой?

— Говорит, что только целовался.

— Погоди, насколько я знаю, у него шансов-то было всего ничего. Болезнь по затухающей развивается. Ты понимаешь, мы уже почти тридцать лет работаем с этим вирусом. В последние годы стали зараженных подопытных вылечивать, но и те, первые, которых мы не лечили, постепенно сами выздоравливают. Лет за двадцать организм справляется, и, следа не остается. Нет, это как же надо было присосаться... Он её что, по-французски, что ли, обучал?

— Я не присутствовал.

— Понимаю. Везучий парень, в один шанс из пятидесяти попал. Здорово он в штаны наложил?

— Изрядно.

— Так ему и надо, паршивцу. Как он наших хакеров сделал... Они просто рыдали от позора. Умыл, право слово, умыл.

— Ну, так поможете?

Тимашов улыбнулся.

— Николаич, отдай нашу Аню, а мы вылечим твоего Илью.

— Хрен вам.

— Ладно, скажу. Ты всё равно через два-три дня всё узнаешь. Ларькин догадается. Лучше я тебе скажу. Но ты заткни рот Илье и Ане. Думаю, это тебе несложно сделать. Пусть хотя бы Ларькин поменьше знает. Я сейчас очень серьёзен. Как же ты не поймешь, это вредно для вашего здоровья! Ради него прошу, не показывай ему Большакова и вообще прикажи ему прекратить исследования.

— Эх, и облом ему будет...

— Перетопчется. Тем более что нечего вам земными болезнями заниматься, не ваш профиль. У вас что, аномалы, дел больше нет?

— А-нам-мало. Ладно, договорились. Колись.

— Подожди, —Тимашов подошел к шкафчику и достал бутылку водки. — Поскольку мы договорились уже по трем вопросам, это дело надо обмыть. Вот лимончик, устроит?

— Лучше бы капустки.

— Знаю, знаю. Легенды ходят. Операторы, которые слушали ваш трёп после возвращения твоего татарина, несколько дней не могли в себя прийти. Кричали, что их с ног до головы обос... Ну ладно, нет смысла всё, что они говорят, пересказывать, это неаппетитно. Давай вздрогнем. Итак, по Первому пункту...

Они выпили, так и не вздрогнув, положили в рот по маленькому кусочку лимона.

—Ты бы прислал людей за радиотехникой, —сказал Борисов. —Аппаратура денег стоит, чего она у нас без толку делает? Все равно мои гаврики уже давно её нашли и обезвредили.

— А мы так и поняли из ваших гнусных намеков. Вообще, после всех этих ваших приколов мы пришли к выводу, что вы свои ребята. Но об этом разговор впереди. Выпьем по второму пункту.

Они выпили по второму пункту, а потом Тимашов ещё раз сходил к шкафчику, и они выпили по третьему.

—Ты не рассказал про вирус, а у меня боец погибает от лишая и медвежьей болезни.

— Последний раз напоминаю о конфиденциальности разглашаемой мной информации, —строго заметил подполковник.

— Я учту.

— Короче, возьмешь какой-нибудь вазелин, с серьезным видом помажешь его...

— В каком месте?

— В том, где лишай, остряк. Слушай внимательно, а потом забудь... И скажешь ему, что все, мандец. В смысле что он уже здоров. И не забудь напомнить, чтобы держал язык за зубами. И когда целуется, и вообще... Кстати, где у него лишай?

— На шее спереди.

— И ты до сих пор не понял? А ещё говорят, что Россия — страна без тормозов. Этот вирус на русских не действует. И вообще на европейцев. На негров он действует, но по-другому, не так, как на азиатов. Тот эффект, который наблюдал твой кандидат наук, проявляется только при заражении лиц монголоидной расы.

Борисов хлопнул себя по голове.

—... твою мать, а я-то думал: почему одни корейцы?

— Потому. Гены такие —вот почему. Организм европейца окончательно справляется с вирусом за три недели.

—Точно, у Илюхи лишай уже на убыль пошел.

— Самое время начинать курс лечения.

— Не знаю, не знаю... Он парень догадливый. Хотя сейчас со страху может и поверить. Мы с ним уже несколько дней занимаемся такой ерундой: я его утром бужу и приказываю ему что-нибудь сделать —туалет помыть или клумбу прополоть. Он находит в себе силы отказаться и весь день после этого счастлив. Очень любит свободу и независимость. Так значит, этническое оружие? Я слышал только, что его разрабатывали в Штатах и ЮАР.

— Начали-то, предположим, японцы. Отряд 731. При разгроме Квантунской армии большинство гадов успело сбежать на остров, но несколько человек мы захватили вместе с материалами.

— В том числе профессора Орионо?

—Теперь ты понял, почему он покончил с собой? Он-то думал, что разрабатывает биологическое психотронное оружие, которое действует на всех одинаково. А когда они стали испытывать его на русских...

— Облом. Оказалось — этническое оружие.

—Да, он этого не выдержал. Когда Орионо окончательно осознал, что мы во всем разобрались и фактически получили из его рук оружие против его собственной расы, он покончил с собой. Как самурай. А ты думал — из-за этических проблем?

—Это тоже этическая проблема, —заметил майор.

— Но несколько иного плана. Моральная ответственность за опыты на людях его не беспокоила, — подполковник сделал ещё один рейс к шкафчику.

—Всё равно, у мужика были свои нравственные принципы и достоинство, —сказал с уважением Борисов.

—Самурай. Ну, давай помянем профессора.

— Мне помнится, я как-то в молодости немножко участвовал в таких делах, —задумчиво сказал майор. —Точнее, около таких дел. Тесен мир. В Анголе я тогда был, и нашей группе поручили прикрыть выход нашего человека. Я тогда совсем молодой был —то принеси, этого убей. Меня ни во что не посвящали. Только потом один друг рассказал. Тот мужик, которого мы прикрывали, рассекретил их лабораторию в ЮАР.

— Сектор 10?

— Ага. Вот тогда эти вещи стали известными.

— Американцы и в Окленде этим занимались, и не только опытами. Боевое применение тоже было. На Кубе, в мае восемьдесят первого. Лихорадка Денге, штамм номер два. 350 тысяч больных, 156 смертельных исходов, из них 99 детей. Крестоносцев моральные проблемы не волнуют. Про лихорадку долины Рифт знаешь?

— Нет.

— Практически безвредна для белых, действует на азиатов и негров. Крестоносцы — народ спесивый. Что им стоит заморить сотню кубинских детей? Это же негры. У них даже песенка такая есть...

— «Один из них утоп, ему купили гроб»...

— У них свой юмор. Им это смешно.

— А вам-то зачем этническое оружие?

— Заметь: этническое психотронное оружие. Тоже для юмора. Ты обратил внимание, какое это оружие? Помнишь последний абзац «Завещания Петра»?

— Это где азиатские войска высаживаются с двух сторон в Европу?

— Именно. Заметь: не мы это придумали.

— Да уж никак не Пётр Первый!

— Это они начали сами себя пугать, создавать образ врага, — подполковник начал вскипать, но не от водки, а от давно сдерживаемого гнева. — ещё раз говорю: не мы это придумали! Но у нас теперь есть средство реализовать на практике их самые страшные страшилки. Для России это оборонительное оружие. Ты в курсе, что китайцы, пользуясь нашей слабостью, полным ходом заселяют нашу Сибирь?

— Слыхал... краем уха.

— Теперь ты понимаешь, почему мы не мешаем им это делать? Мы их не боимся. Пусть их боятся другие.

— Принцип айкидо. Использовать силу и инерцию навалившегося на тебя противника. Толкают —потяни, тянут—толкни.

— Неплохо. Так вот, по четвертому пункту...

— По пятому.

— Японец не в счет.

— Тогда по четвертому.

— Но сначала ответь на вопрос. Ты ведь понимаешь, что у меня не от водки язык развязался. Ты просто очень удачно дал нам знать своим посланием, что ты многое про нас понял. У меня есть полномочия предложить тебе вступить в наше Братство.

Майор помолчал.

— А если я откажусь?

— Честно скажу: не знаю. Могу попробовать под свою ответственность поручиться за твое молчание — и расстанемся друзьями. Но беда в том, что ты слишком много знаешь. Столько знают только после нескольких ступеней посвящения, а ты даже не член Братства. По закону такой человек долго не живет, даже если он очень молчаливый. Как бы мы могли иначе держаться в тени почти триста лет?

—Так долго?

— Пока не пришла кому-то в голову вздорная идея хранить секретную информацию на компьютере. Но майор Борисов — это ведь не мировая общественность, правда? Долго, говоришь? Да, долго — в наших рядах были Меншиков и Волконский, Бенкендорф и Грибоедов.

— Веселая компания. Но мне в неё что-то не хочется.

— Усложняешь, Юрий, усложняешь. У нас есть люди самых разных политических убеждений.

— А, так у вас там бардак. То-то я смотрю, вся Россия на ушах стоит.

— Не прикидывайся дурачком. Ты уже понял главное, и я это знаю. Россия стоит на ушах, потому что у неё такая историческая роль. Да, мы ей немножко в этом помогаем, время от времени макаем мордой в грязь, чтобы злее была. Стагнация на обществе отражается дурно, глисты заводятся. Ты же видел, что творилось в Афгане. Ведь продавали духам всё, бензин, боеприпасы —а значит, боевых товарищей, Родину. А как мародерствовали? Подвиги тоже были. Но какое жлобство на войне вскрылось! Вот это был для нас последний звоночек: зажирели, перестали друга от врага отличать, пора макнуть. Так вот, жлобина: смотри, смотри, сволочь, вот он враг, в дом твой входит, грабит, бабу твою насилует, дом спалил —а ты брюхо отрастил до того, что даже из грязи не можешь подняться! Русский непобедим, когда зол. Все остальное время он спит.

— Декабристы разбудили Герцена...

— А Герцен встал и сказал: «И всю эту сволочь блядей и воров мы называем русским правительством!» Современно звучит, правда? Говорят, он прошёл немало степеней посвящения. А Чаадаев —нет, так и остался на периферии. Но если говорить о прошлом веке, то на южном направлении персонально больше всех сделал Грибоедов. По поручению Братства, конечно. Но какой был всё-таки умница!

— А если говорить об этом веке?

— А если об этом?.. Вначале всё шло хорошо. Мы в основном играли за две партии: монархистов и большевиков. За демократов почти никто не захотел.

— Подожди, это как, это что для вас — игра? Захотел — не захотел?

— Николаич, а разве в жизни как-то иначе? Да не корчь ты удивленное лицо, с твоей рожей это стоит слишком больших усилий! Так всегда было и всегда будет. У каждого есть шанс не играть, только он его не всегда осознает. Мы выбираем Игру... —Тимашов выделил это слово голосом. — Заметь, не игру, а Игру. В соответствии со своими политическими симпатиями. А некоторые вообще бросают монетку. И я их понимаю.

— Новая русская рулетка.

— Очень старая, гораздо старше той, которая известна на Западе. Ну, сыграли, подняли Россию на дыбы, выиграли большевики. Николаич, не смотри на меня так. Нужна была сильная власть, а Николаша, как бы его не канонизировали сейчас, был говно, а не царь. Науку и армию запустил, увяз в демократии... А ведь на нас перли, давили с Запада, с Востока и с Юга. Давили бы и с Севера, но оттуда, кроме полярных медведей, некому. Потом те, кто играл за монархистов, перешли к красным и стали помогать строить армию, —Тимашов помолчал, хмурясь.

А потом мы облажались. Это было. Головокружение от успехов. На самом деле так бывает, когда не прошедший достаточное количество уровней посвящения узнает слишком много —случайно или под пытками кто-то проговорится. Все мы люди, все смертны, ошибаемся, и больно бывает. Иногда и обманешь... Объяснишь, например, забитому и неграмотному солдату, что Конституция —это жена князя Константина.

— Я думал, это Бенкендорф придумал.

— А это он и придумал. Но задолго до декабря. Неужели объяснять бедолагам, что такое конституция? Заложат. Донесут, и хотя попадешь в лапы к брату Бенкендорфу, он должен будет тебя казнить. По-братски. Он потом пытался их спасти, всех, по-разному, но всех. Верёвки не случайно обрывались. Не удалось — но казненные с самого начала знали, на что шли. Игра такая, и не мы её придумали. Мы просто знаем правила игры и ведем свою партию сознательно. Игра может быть жестокой, даже очень. На мой взгляд, условие одно —она не должна быть пошлой, вульгарной, не надо кровь с дерьмом перемешивать.

— В общем, Братство оклемалось и вошло в силу после террора, в восьмидесятых, когда дело было сделано. Сделано по нашим планам, но без нас. Украденным и опошленным. Сколько же этот недоучка наломал дров... Как он провалил нашу «Грозу», подставив наступательную армию под немецкий удар. Раз у тебя наступательная армия, а противник разгадал твои планы — бей первым, не стесняйся, не жди, когда врежут! Ильич бы врезал, он умел мысленно поставить себя на место противника. Но Йося всегда был плохим игроком. Сапожник... В общем, много было напортачено, но упущенных возможностей не вернешь. Надо всего-навсего начинать всё заново, расставлять фигуры. Так ты идешь к нам?

Борисов отрицательно покачал головой.

— Мне не понравился один момент. Сотни и тысячи погибших и искалеченных людей, которых у вас в материалах называют статистами.

— Ты ещё не привык к этому, работая в Конторе?

— Я делал сознательный выбор.

— Это дано далеко не каждому. От человека зависит, способен ли он на такой выбор. Даже просто отказаться от чужой игры — и то нужно суметь. А если человек не находит в себе душевных сил на это — им будут играть. Не мы, так другие. Тебе объяснять про наших братьев- врагов масонов или достаточно того, что ты уже знаешь и прочитал?

— Наверное, достаточно.

—Нет, погоди, послушай. Невинные, говоришь, жертвы нашей Игры? Я почему говорю про негритят, про Запад, про всех этих мальтийцев-крестоносцев? У нас с ними совсем разные установки, прямо противоположные. Казалось бы, у них очень благая цель. Очень. Стабильность политической системы как основа процветания. Этакий небоскреб громоздят, очередной. «Мы строили, строили —и наконец построили. Ура!»

И при всем этом уверяют, что эта громадина у них сама собой растёт, и естественным путем. Во-первых, хватит брехать про естественный путь развития! Хватит врать, что мы с него свернули и должны куда-то выруливать. Человек — не скотина, и идти естественным путем ему не пристало! Потому что самый естественный путь — самый скользкий. Ты хочешь меня поагитировать за естественный путь развития?

Борисов отрицательно покачал головой.

— И слава Богу. Ни один уважающий себя народ этим путем не идёт. Они строят своё, мы своё, и оба пути сугубо искусственные. Просто они наш домик умудрились взорвать и теперь достраивают свой домик из наших кусочков. Ах, вы так, братья-масоны?! Ну, ладно, берите. Берите. Но когда вы свой похабный небоскреб, достроите, ох мы над вами и посмеемся. Потому что как бы они не тряслись над своей политической стабильностью — не бывает «Виагры» на все случаи жизни.

Мы-то видим, за счет чего у них эта стабильность. На чем всё держится. Не надо ля-ля про демократические институты. Оставьте ваши сказки для дурачков, для международных Иванушек. Мы видим торчащие ушки и всё остальное. У нас у самих такая штука есть. Сходный размерчик. Нам ещё бомбардир Пётр Алексеев объяснил, что настоящая власть должна быть тайной. А тот всешутейший собор, который народ выбирает... Бог с ними, пусть тешатся.

Носятся со своей стабильностью, как с писаной торбой. Построили политическую систему, которая держится на пропаганде, на телевизоре. Ты, конечно, можешь проголосовать «против» — но толпа баранов большинством голосов всегда голосует «за». Законы статистики. Демократия. Управляемая, как марионетка. А кто за верёвочки дергает? А чьи это ушки там торчат, такие стабильные? Здрасьте, братья!

А кто пристреливает, затыкает пасть или вышибает из страны всех общественных деятелей и проповедников, если они не под контролем братьев, как только становятся популярными? Кто замочил сто двадцать человек в Гайане? Только потому, что они хотели демонстративно переехать в Советский Союз? Здравствуйте, братья! Поздравляем: стабильность требует жертв? А кто велел сенатору Харту не путаться под ногами, когда выдвигался Билл Клинтон? Дело даже не в том, что Клинтона двигали такие международные организации, как «Трехсторонняя комиссия», «Билдербергский клуб» и Мальтийский орден. Кстати, ты знаешь, сколько директоров ЦРУ было рыцарями Мальтийского ордена?

— По крайней мере, два.

— Больше. Почти все. Так дело не в их интересах даже, а в том, что сенатор Харт выдвигался как независимый кандидат. Они побоялись создать прецедент! Ты чуешь, как они дрожат за свою вонючую стабильность? И как ощущают её не-на-деж-ность?! Конечно, у них в последнее время на выборы больше сорока процентов избирателей не приходило. Они ведь всех зае...али уже своей двухпартийной системой! У Харта была бешеная популярность. Вдруг, со сравнительно небольшими затратами на агитацию. И это среди зомбированных американских болванчиков, которые жрут то, что им велят, и голосуют, за кого скажут. Вся система затрещала из-за одного паршивого миллиардера. Они и обосрались. Намекнули ему. Что же это ты, мол, брат? Нехорошо. Он совершенно неожиданно свою кандидатуру снял —даже ещё не на пике популярности, а на пути к нему.

Конечно, неожиданно —не для нас. Мы в курсе многих дел, но не дураки, чтобы показывать свою осведомленность. А материалов уйма про их дела, подлинных материалов. Все основано на фактах, но ты попробуй показать их кому-нибудь из наших вонючих наемных демократов! «Ах, опять жидомасонский заговор! Ах, у вас такой менталитет!» А это не у нас такой, это у вас вообще нет ни хрена никакого менталитета! —Тимашов говорил очень зло, с нараставшим бешенством. —Это не у нас галлюцинации —это вы за плечом жуткую харю не видите — и верёвочек на руках не ощущаете!

Невинные жертвы? А Саманту Смит тебе не жалко? Ни за что девку угробили, она им просто мешала создавать виртуальную «империю ала». Просто съездила и посмотрела: нормальные люди живут в России, ничуть не хуже американцев. Ведь если завтра провести среди этих болванчиков опрос, мочить ли Россию при условии, что Америке ничего не будет, ты думаешь, они не проголосуют «за»? Проголосуют, демократическим большинством.

Почему они подкармливают сатанистов? Прекрасно живется сатанистам в США! Почему? Потому что они нужны, они им отрицательный полюс задают, указывают нормы поведения —смотрите, так делать нельзя! Вот благостная, постная и постылая, всем стабильно осточертевшая Америка — это хорошо. А всё остальное — это от Сатаны: смотрите, как это плохо!

А сатанисты —это не просто плохо. У них есть такая маленькая человеческая слабость: обожают время от времени собраться и зарезать парочку беременных женщин. Или хотя бы одну. Америка идет на эту жертву во имя политической стабильности. Ты мне ещё будешь говорить про невинные жертвы? Я могу продолжить, ты пойми, у меня таких историй уйма — и они все — правда! Продолжать? Для слабых духом? Для размякших от западного гипноза? Например, как американские дипломаты по всему миру мешали кубинцам купить вакцину от лихорадки Бенге —чтобы на Кубе побольше детей передохло?

— Хватит.

— Мешает Куба политической системе Америки. Но прежде они нас удушат. Боятся пока. Я тебе скажу, чем они Россию одолели. Внушением. Психологически. Крестоносцы только в этом веке дважды пробовали об Россию свои зубы. Теперь вот новые вставили и хвастаются. Мало показалось. Но пока ещё не забыли, как оно бывает. Им Невский, святой человек, прямым текстом объяснил: Россия вооруженным путем непобедима. Но через семьсот лет пришлось напоминать. Как же они нас ещё сорок лет боялись! Боялись и уважали — по-другому не бывает, это жизнь.

Пробовали экономически одолеть. Не вышло ведь, что бы там ни говорили! А вот психологическая атака им удалась. Успели развратить народ, пока Братство в нокдауне валялось. Да каком нокдауне — в полном ауте, этот козёл народ не щадил, и наших много погибло. Говорят, тогда даже Великого магистра ненароком замочили. Не знаю.

Ты понимаешь, Братство —это не что-то отдельное, от общества. Те же самые люди, только организованные в структуру. Сборная команда игроков России. В этом смысле Ильич, кстати, не самый лучший был игрок. Говорят, слишком азартный, увлекшись, мог такую х. ..ню спороть. Мол, ему наплевать на Россию, ибо он большевик. На самом деле у нас всегда было иначе. Совсем наоборот. Мне наплевать на коммунизм, ибо я хочу сохранить Россию. Желательно в тех границах, которые она заняла исторически. Но если так понадобится для дела, я буду играть за коммунистов.

На самом деле, мы скорее всего придем к власти под видом рыночников и построим эту беспорядочную неуправляемую толпу в отряды. Сейчас каждый жлоб сам по себе — и так было уже в семидесятых, они уже тогда мечтали всё развалить. Общие экономические интересы заставляют их объединяться в монополии, крупные фирмы. Осталось совсем немного: осознав свои групповые интересы, они допрут, наконец, что без собственного государства они на рынке, где таких же фирм пруд пруди, — никто, гэ на палочке. Им останется сделать маленький шажок —и мы им поможем. Россия возродится, да она и не умирала, это просто передышка перед следующим трюком, номером, приколом, если угодно.

Пусть поиграют с нами, если не слабо. Но без жлобства, без пошлостей. Американцы в восьмидесятых ещё что-то соображали. Их средства массовой информации могли себе позволить чувство такта и человеческое достоинство. Если дело касалось боли их родной страны. Когда накрылся их «Челленджер», они прервали передачу всех рекламных роликов! Почувствовали, как пошло это прозвучит на фоне трагедии —  настоящей, человеческой, национальной. Могли позволить себе потерять десять миллионов долларов на отказе от рекламы. Тогда у них мозги ещё жиром не заплыли. Их средства пропаганды не были скучающими холуями, они были солдатами, умными, организованными, беспощадными.

А ты помнишь, что наши останкинские холуи творили в девяносто третьем, когда у них под окнами расстреляли толпу дураков, глупых, но всё-таки людей?

— Я не смотрел. Мне в Таджикистане не до того было.

— «Горящее», б..., Останкино вперемежку со съемкой какого-то засранного БТРа, который им воткнули в стеклянную дверь, передавало рекламу корма для котят и попугайчиков! А рядом гибли люди! И это был национальный позор. Ведь загребли же на этом деньги. Поди, ещё накинуть потребовали —за нетрадиционные формы обслуживания!

Погоди, мы до них доберемся...

— Не теряй чувства юмора.

— А я не теряю. Я тоже пошучу. Как Пётр. Всё Останкино будет у меня жрать свой корм для попугайчиков. А парочку главных попугаев посажу на кол. Государь, бывало, так шутил. Так сказать, для прикола.

Ну, у нас тоже есть свои передачи, есть... Лучшие причем. Один телеведущий достаточно много степеней прошел. Называть имя не имею права. Хочёшь —угадай.

—Угадал, —кивнул Борисов.

—Так о чём это я? Ага. Американцы тоже расслабились, зажирели, занялись холуйством. Давненько они свою страну не встряхивали —боятся за небоскрёбы. Ведь только чуть тряхни... Они даже не замечают, как стали смешны. Перестали отличать ролики новостей от своих похабных сериалов. Думают, что уже всех оболванили, всех загипнотизировали — и сами нюх потеряли до такой степени, что перед всем миром выворачивают президентские трусы.

Это тоже национальный позор. То, что они устроили с этой шлюхой. Вот их система уже забарахлила, забилась, льёт дерьмо им на голову —а они всё ещё думают, что в душе моются. Пусть. ещё ведь не всем нашим баранам понятно, пусть полюбуются. Ну, давай ещё тяпнем. Долго сидим, я сейчас закуски принесу.

Тимашов вернулся с ветчиной, хлебом, банкой соленых огурцов и сделал ещё один рейс к шкафчику.

— Ты извини, у меня скромно, по-простому, не как в Кремле.

— Да я и не люблю, когда нескромно.

— Ну, поехали. По злополучному пятому пункту.

— Так мы ещё не договорились.

— Не договорились? Выпьем —договоримся. Не может быть, чтобы наш разговор плохо кончился. Хотя, если я тебя не уломаю вступить в Братство, я не знаю, что с тобой будет. Будет жаль. А ты мужик хороший. Так, по пятому...

Выпив, он продолжал:

— Ты извини, наболело. Так на чем я остановился? Стоп, не говори, я помню: на нашей одураченной интеллигенции. На ней можно не только остановиться, на ней следует потоптаться.

Конечно, ей обидно, семьдесят лет ей якобы не давали думать. В основном о том, какой должна быть власть. Дошло до того, что интеллигенция думать разучилась совсем. Знаешь анекдот: идет интеллигент по улице, никого не трогает, культурный такой. Подбегает сзади мужик с вилами и —раз! Интеллигент: Ой-ей-ей-ей! Мужик: А ты как думал?

Так вот они думали... подавайте нам демократию и равноправие! Ну, нате. Нет-нет-нет, Михаил Сергеевич, чтой-то вы под полой прячете! Давайте сразу всю! Ну, нате. Ой-ей-ей-ей! Нет, вы нам лучше просвещенную монархию устройте — защитите нас от мужиков с вилами! Так извините, ребята, а как же равноправие и демократия? Как же с принципами быть? Вы же просили? Уже не надо? Вы уверены? Точно? Можно уже вводить некоторые ограничения свобод? Можно? Вы не передумаете? —Тимашов вздохнул. —Самое интересное, что когда снова введут жесткий режим, они снова завопят: «Подайте нам демократию!» Они ещё ничего не поняли. До сих пор не врубились. Настоящая власть всегда была и должна быть тайной, а над ширмой можно выставить любую куклу. Любую, но это каждый раз требует невинных жертв, а эти просвещенные болваны все кричат: «А покажите нам другую куклу — мы от этой устали! Нет- нет, эта некрасивая — дайте третью!» Потому что убивать и пачкаться — не им, а нам с тобой.

Американцы в погоне за стабильностью даже в гены залезли, ищут там дьявола —и на нас сваливают. Подбрасывают общественному мнению идейку, что если возмутителей спокойствия время от времени отстреливать, то все остальные заживут счастливо. Тоже ерунда. Вот это лицемерие с головой выдает братьев-мальтийцев, тех, кто хотел бы остаться единственными князьями мира сего. Мы не отдадим им эту страну. Так нам первый Великий магистр Александр Данилыч Меншиков завещал. Мы тут живем.

Неужели кто-то всерьез решил, что нас победили? Гипнозом? Как вы говорите, виртуальной реальностью? Жлобскими ценностями? Или регалиями крестоносцев?

Пусть тешатся братья-масоны. Пусть ведут нас, как тот крысолов. Мы пойдем и даже поучаствуем. Пусть строят со всей серьезностью и страстью небоскребы из людей и «Виагры». Но когда будет видно, наконец, на чем у них все держится — они услышат наш смех. Николаич, брось дурака валять, скажи мне сам, в чём духовное завещание Петра? Не то, поддельное, которое мы ради шутки сделали своим священным текстом, а настоящее, которое и ты, и я носим в нашей русской скоморошьей душе? Скажи мне, майор, что, по-твоему, нам государь завещал?

— Не быть спесивым — и уметь сбивать спесь с других. Не закоснеть от избытка серьезности. Прикапываться побольше.

—Умница! Так, встали... за Россию. —Они выпили стоя, сели. — Такая у неё историческая роль. Юродивый, шут, но шут —вовсе не обязательно уродливый карлик. Это может быть здоровый ловкий мужик, как сам Пётр. Или вот Шико — Дюма читал?

— Конечно.

— Шут-государь или шут, государями управляющий — но кто скажет, что эта роль почетна? Завидна? Пусть, дурак, попробует...

Глава 8

Степени посвящение

Абрамцево. 8 августа 1999 года. 20.11.

Солнце скрылось за горизонтом. Подполковник Тимашов и майор Борисов беседовали уже четвертый час, на столе стояло пять опустошенных бутылок, а в шестой ещё немного оставалось. Но офицеры российской службы безопасности славятся своей загадочной аномальной способностью не пьянеть от любого количества водки. Им предстояло ещё вернуться на машине в столицу — причём благополучно.

— Слушай, кому пришло в голову заслать в наш здоровый... я бы сказал, в наш здоровенный коллектив эту девку? —спросил Борисов.

— Знаешь анекдот про двух ковбоев: один спрашивает: «Чего это от тебя так воняет?» Второй рассказывает ему длинную историю о своих приключениях, а в конце выясняется, что это просто пахнут его носки.

— Черт с тобой, давай длинную историю.

— Пацаны у тебя хорошие, современные, веселые. Для жестких структур страшно неудобные. Ты знаешь, кадровый отдел и внутренняя служба пытались к ним ко всем подобрать ключик. Разумеется, мне это известно по неофициальным каналам. Угадай, что получилось.

— Попробую. Ренат сослался на плохое знание русского языка и отказался.

— Но ему не поверили и всё-таки уломали. Он, мерзавец, стал изредка писать короткие записки. Всё больше о нехватке радиоаппаратуры, кляузничает на центральный склад и в каждом слове делает по три ошибки. Что ни донесение — просьба обновить автопарк. Объясняли, внушали, о чём —то есть о ком надо писать... Не понимает. О группе ни слова.

— Илюша согласился сразу же и стал писать много.

— Даже очень много. И такое стал пороть... Хотели уже комиссию собирать, расследование начинать. Или обследование. Потихоньку проверили: ни слова правды. Можно было сразу догадаться. Разве можно поверить, например, что Ларькин большую часть времени занимается дрессировкой морских свинок?

— А про меня что?

— Материшься много.

— Так это правда. И всё? Боится.

— Уважает. А вот прапорщик Ахмеров конструирует подземный танк, стреляющий радиоуправляемыми подземными торпедами. Большаков сигнализировал, что это может быть опасно для московского метрополитена.

— Это серьёзно. Я бы поверил.

— Но руководство оказалось мудрей, оно всё-таки не поверило. Не будь он таким гадёнышем, он бы уже давно был капитаном. Но если бы не был таким талантливым, его бы давно вышибли из Службы.

— Ну, прям моя история, —скромно сказал майор.

— Похоже, —согласился Тимашов. —У тебя полно врагов. Не таких, чтобы желали твоей смерти, а таких, которые давно и успешно мешают твоему продвижению по службе. Но как специалиста тебя ценят все, есть и друзья. Не скажу, что покровители, а друзья. Так что твое назначение на полковничью, прямо скажем, должность — у тебя ведь как минимум полковничья должность —это равнодействующая баланса интересов, симпатий и антипатий.

— В целом мне на моей полковничьей должности неплохо. Форму я не ношу, от недостатка звездочек не страдаю, — Борисов говорил подчеркнуто равнодушно и поспешно ушёл от этой темы. — Так что Илью так и не наказали за шалость?

— А кто с ним захочет связываться? Не тебе же на него жаловаться. Яковлев тоже в нем души не чает. Поручили одному из внутренней службы с Ильей разобраться. Да ты его знаешь, Котов.

— Ну, этот ещё ничего...

—Угу. Он на кадрах давно, Илью знает лет пять, если не больше. Велел секретарю зарегистрировать, что Большаков прибыл и убыл, беседа проведена. Секретарша выражает легкое недоумение. Ну, ты же понимаешь, что ей велено на Котова стучать, поэтому она эдак глазки округляет, чтобы он объяснился. А Котов говорит: Большакову всё равно ничего не будет, а мне после разговора с ним неделю обтекать.

— Умный мужик, —усмехнулся Борисов. —А вот как Ларькин поступил, я не знаю.

— Да проще всех. Скучные научные отчеты. Ни слова лжи. Подробные психологические портреты, вплоть до физиологических подробностей. Цитаты из трудов великих ученых: психологов, биологов, философов. Протоколы собраний. Мелкие проступки, например, опоздания на работу. Самокритики много, сам на себя жалуется, что по небрежности портит много ценного химоборудования. Самое главное, все пишут, никто не отказался — а подразделение не под контролем! Непрозрачна твоя группа, закрыта для внешней структуры —хоть плачь.

Пришлось заново ставить аппаратуру. У вас же стояла раньше, но...

— Да, это я убедил руководство, что радиоимпульсы с этой техники могут быть использованы противником, а при нашем режиме секретности это недопустимо.

— Сняли. Потом раскаялись. Вот поставили заново — А толку? И вот тогда начали думать о замене Ларькина или Ахмерова другим человеком.

—Даже так? — удивился майор.

—Именно так. Стали обыгрывать варианты. Представь себе на месте Ларькина человека типа моего Лесника. Званием поменьше, но такого же.

—Лесник хороший мужик и службу знает. Вероятно, его доклады месяцев через десять стали бы напоминать доклады Ларькина.

— И кадры так решили. Выходило, что ГРАС получит дополнительный источник информации во внешней структуре, а вот сама структура... неформальные связи прочнее формальных. Получалось, что ГРАС после этого в выигрыше. Если кого и внедрять в твою группу, так это законченного стукача, явное и необратимое дерьмо. Но вспомнили одну афганскую историю...

— Решили не рисковать. — Всякое может в жизни случиться, —согласился майор.

—Тогда кадры обратились к подполковнику Тимашову и попросили у него отдать своему старому другу майору Борисову юную прекрасную лейтенантку.

— Кадры заранее знали его ответ. Тем более что он это всё и придумал.

— Без комментариев. Но и без ложной скромности. Да, это пахнут мои носки.

— Хитро.

— Уповая на ваши рыцарские чувства. И вообще чувства.

— И инстинкты.

—Отцовские, в твоем случае. Рубцова — девка нормальная, а у тебя в стойле такая тройка... Не исключено, что вы её постепенно перевербуете. Но об этом первым узнаю я.

— Лесник.

— Нет, я, как человек, обладающий всей полнотой информации. Хочешь, я дам тебе знать, что все, мол, она уже полностью ваша. Ты мне поверишь?

Они взглянули друг другу в лицо и усмехнулись.

— Не надо.

— Ну так как, ты надумал?

Борисов покачал головой.

— Наверное, я слишком стар. Для того, чтобы вести за собой, двигать людьми, как пешками, нужна вера, движущая сила. А я не верю. Старость это, наверное.

— Чудак человек. Это мудрость. А я тебе о чём толкую? А монетку почему бросают? Выше этого уровня я вообще ничего не знаю, по-моему, есть только путь обратно, вниз, к вере — но это уже от слабости, когда в гроб ложатся. Или ты уже настолько стар? Веры захотелось?

— Пока не настолько. Всё равно, своими пацанами я вслепую двигать не буду. Они обязаны мне подчиняться как старшему по званию, начальнику, но этого мало. Я чувствую, что они мне верят, а я такими вещами играть не собираюсь. Думаю, что у них тоже есть право на сознательный выбор. Ведь если я вступаю в Братство, я должен выполнять его приказы?

— Разумеется.

— А как я могу это делать без них? Они —мои пальцы. Умные, думающие, самостоятельные. Я без них не пойду. Поступайте, как хотите. Они мне как дети. Я за них не прячусь, но и предавать их не собираюсь.

— Погоди, это что, всех вас принимать, что ли? Весь, всю... всё это ваше ГРАС?

— Да, если они согласятся.

— Юрий, ты пойми, вступление в Братство —дело интимное. А ты групповуху какую-то хочешь устроить. Коллективного членства у нас не предусмотрено.

— Это ваши проблемы. В принципе я не отказываюсь. Когда-то в молодости я клялся служить Родине. Потом я долго не мог понять, а кто это? Теперь я достаточно стар, чтобы понять: Родина —это не Гайдар и не Чубайс, Родина —это мы с тобой. Я не отказываюсь. Но без пацанов не пойду.

Тимашов поразмышлял, глядя на Борисова с легким удивлением и интересом, а потом потянулся за последней бутылкой. Разлив остатки водки по стаканам, предложил:

— Выпьем, Николаич, по последнему пункту. Должен тебя поздравить: по-моему, ты всё-таки сумел залезть в патовую ситуацию. А это, как известно, ничья. Ты озадачил меня. Я твои условия передам. Думаю, твое предложение не одного меня озадачит. А твой вопрос будет решаться достаточно высоко. Там любят сложные задачки, и вряд ли решение будет простым и незамысловатым. Так что я очень рад за тебя. Было бы обидно. Ну, давай... Будем живы и здоровы... Если других ходов не найдут, попробую под свою ответственность добиться такого исключения, как сотрудничество Братства с твоей независимой структурой. Уровень вашей и нашей секретности в принципе равный, так почему бы и нет?

Борисов пожал плечами, мол, не возражаю.

В машине, по дороге назад, они обсудили детали. Уже высаживая Борисова в центре столицы, Тимашов сказал:

— Так что через месяц поедем на охоту. Поедем?

— Вот там-то вы меня и пристрелите, —попробовал пошутить Борисов. Тимашов нахмурился.

— Обижаешь. Я собираюсь стрелять уток, а не кабанов.

* * *

Москва. 9 августа 1999 года. 6.45.

На следующий день Борисов пришел на службу гораздо раньше обычного. Охранявшие штаб Илья и Ренат сразу поняли, что произошло что-то необычное. Но вопросов не задавали. В 7.00 был вызван в кабинет Ренат. Майор был сосредоточен и задумчив, но в хорошем настроении.

— Приготовь чужую аппаратуру к снятию. Полчаса тебе хватит? Её придут сегодня забирать, присмотри там...

Ренат в срочном порядке отключил свои «проводощщки и приборщщики». В половине восьмого в воротах показались два приятных молодых человека с чемоданчиками. Они сноровисто, без всяких стремянок и веревок, забрались: один — на крышу беседки, второй — на стену здания возле кабинета майора, и через пятнадцать минут от подслушивающей аппаратуры не осталось и следа.

Чтобы «присмотреть» за ними обоими, Ренату пришлось привлечь на помощь Большакова. Не успел Илья отворчаться, что негоже секретного программиста отрывать от важных занятий, как его самого вызвал майор. Он быстро поднял Илюшино настроение тем, что вручил ему коробочку с пилюльками, одну велел немедленно при нем же съесть — гадость оказалась несусветная. Борисов обещал, что когда Илья прикончит всю коробочку, его болезнь безвозвратно уйдёт, —и осведомился, в состоянии ли Большаков попридержать свой длинный язык и не рассказывать о пилюльках Виталию. В награду майор обещал ничего не рассказывать Ларькину о том, как старлею удалось с боями и трудностями приобрести пресловутый лишай. Недоумевая, Илюша дал обет молчания. Сильно поблекшее и уже почти незаметное пятнышко Борисов подгримировал крем-пудрой —им приходилось покупать время от времени для Ани всякие женские мелочи, вплоть до самых интимных. Пока старлей не без кокетства смотрелся в зеркало, Юрий Николаевич озадачил его новым поручением. Несмотря на свои отчаянные протесты и крайнее недоумение. Илюша был усажен в беседку с приказом встречать приезжающих Ларькина и Рубцову, а заодно и проветриться.

— С чего вы взяли? —возмутился Илья, которому очень хотелось продолжить прерванную на самом интересном месте «стратегию». —Отбиваете мой ясновидческий хлеб?

Однако прошел уже час, виртуальные стратегические планы в голове Ильи успели поразвеяться, а Виталий и Ирина так и не появились. «Вот и верь недозрелым прорицателям, — язвительно рассуждал Большаков, борясь с приступами компьютерной «ломки». — Меня там ждут великие дела, а я тут прокисаю». Впрочем, сегодня он был готов простить майору всё.

Еще через полчаса Илья всё-таки не выдержал и пошел выразить своё негодование руководству. Руководство выслушало его сочувственно, налило ему для утешения в пластмассовый стаканчик кофейку и, скорчив страшную физиономию, приказало продолжать выполнение задания. Илюша вздохнул и поплелся обратно в беседку. Кофе до беседки он, конечно, не донёс. Лень было, выпил почти все сразу же за дверями майорского кабинета. Оставался было последний глоток, но и тот он употребил, выйдя на крылечко. Так и сидел, как дурак, с пустым стаканчиком в руке, мечтая, как он врежет виртуальным врагам, когда вся эта бодяга кончится.

Так, со стаканчиком в руке, его и застали Ларькин и Рубцова, когда в полдесятого они вошли в чугунные ворота особняка и, заметив Илью, направились прямо к нему. Большаков притворился, что держит стаканчик по-умному, как бы для конспирации. Они были нагружены сумками и полиэтиленовыми пакетами, в которых смутно просвечивало что-то похожее на провизию. Вернувшиеся с задания бойцы, чудом вырвавшиеся из лап неизвестной, но грозной опасности, выглядели прекрасно: сияющие глаза (особенно у Рубцовой), замечательный загар (опять-таки темнее тоже у Рубцовой, причем летний нарядный костюмчик не скрыл от близоруких глаз Ильи, что загорала-то она, кажется, без бюстгальтера). Стоит ли говорить, что симпатичнее и обаятельнее улыбалась тоже Рубцова. Везёт же некоторым бугаям...

— Загорели, посвежели, —желчно произнес Илья. — Отожрались на деревенской сметане... Короче говоря, пока ты грелся у доменных печей, я замерзал на продовольственных складах.

Потом Илья высказался ещё более определенно о том, что он думает по поводу их «ситуации бета», но они даже не обиделись. Да, похоже, эти гаврики там, в командировке, неплохо спелись. За полтора-то месяца на волжских курортах.

Они принесли много вкусной и разной еды —за жалованьем, что ли, вначале заехали? Ларькин, на правах старшего по званию, тонко намекнул Илье, что если тот будет хорошо себя вести, то и ему достанется что-нибудь от щедрот.

Большаков с утра был очень прожорлив, к тому же сегодня был светлый и радостный день в его жизни, в кармане шуршала майорская коробочка с заветными омерзительными на вкус пилюльками. Илья решил вести себя хорошо и пошел ставить чайник.

Когда он взбежал на порог особняка (по детской привычке он всегда бегал по лестницам, по крайней мере, шагал через две ступеньки), незнакомый женский голос нежно произнес у него в голове: Илья. Именно в голове, а не за спиной, к тому же это точно не был голос Рубцовой. А потом на него нашло...

...Он стоял под душем, теплая вода стекала у него по голове, по плечам, по всему телу. Откуда-то сбоку падал неяркий желтоватый свет, и в его лучах струйки и падающие капли вспыхивали теплыми искрами. Руки у него были молитвенно сложены какой-то лодочкой или в виде домика у лица, вода струилась по ним, создавая волшебное зрелище. Там, среди пальцев, была его душа, была его истина, был его дом. Он слегка развел пальцы, заглядывая внутрь этого маленького хрустально поблескивающего дворца.

...И обнаружил, что стоит на крыльце и трясет головой. Он махнул дальше в застекленный тамбур, но ещё долго не мог отделаться от ощущения, что там, у входа, его кто-то окликнул.

В «стратегию» ему в тот день доиграть так и не удалось. Только он, доложив Борисову, что экскурсанты приехали, и поставив чайник у того в кабинете, ворвался в бункер и присел было, восстанавливая в памяти свои глобальные планы, как появился Ларькин. Он с удовольствием осматривался по сторонам. Было видно, что он в командировке скучал по этим стенам, а может, и по самому Илюше. Посчитав большаковские надписи FSB!, поздравил старлея с двумя новыми победами. Потом, улыбаясь, сказал:

— Я там, когда ездил на машине по Саратову, видел по всему городу расклеено вот такое объявление... Дайка я тебе наберу.

Большаков, конечно, не стал вставать из кресла, чтобы уступить место Виталию. Ка такой случай кресло у него было на колесиках. Не выходя из игры, он вывел на один из экранов Word и оттолкнулся ногами, отъезжая к стене. Ларькин быстро набрал следующую надпись: СНИМУ

Квартиру, порядок и своевременную оплату гарантирую.

— Ну и телефон, все чин чином, —сказал Виталий, выделяя жирным шрифтом слова «Сниму квартиру». — Весёлый город, правда?

На хохму в ГРАСе принято было отвечать хохмой. Илья поднапрягся и подтвердил, что да, городишко, действительно, своеобразный. И рассказал наполовину правдивую, наполовину тут же придуманную историю, что когда-то во времена буйной юности он, Илья, проезжая летом по Волге на теплоходе через Саратов «с экскурсией», вышел прогуляться и посмотреть город. Пользуясь услугами местного городского транспорта, он услышал, как местные старики громко вслух ругают местную молодежь за то, что она не уступает им сидячие места. В этом месте его рассказа в компьютерном центре появился Борисов. Большаков замолчал было, но майор благосклонным кивком разрешил ему продолжать.

— Так вот я своими ушами слышал, как один... э-э... местный пожилой джентльмен сказал: «Совсем обнаглели! Ведь стоишь перед ним... особенно перед ней —и не встанет!»

— Бедняга, — сочувственно хмыкнул Ларькин. — Проклятые годы.

— А что, тамошняя молодежь действительно места старикам не уступает? —спросил Борисов.

— Как правило, —уточнил Ларькин. —Оттесняют их на входе и занимают места с веселым гиканьем.

—Ай-яй-яй, —покачал головой Борисов. —Что же это они так?

— Местная традиция, —прокомментировал Большаков.

— Не огорчайтесь, шеф, ведь это столица всего лишь Поволжья, — сказал сноб Ларькин.

— Поволжья? Тогда ладно. Господа офицеры, прошу вас на совещание.

— Здесь или в библиотеке?

—У меня. Аппаратура нынче снята в присутствии свидетеля Ахмерова.

— И Большакова, —подтвердил Илья, стыдливо пряча шею.

— Что у вас тут, разоружение, ОСВ-3?

— ОСЖ! — восторженно произнес Илья. — Договор «О Снятии Жучков». Юрий Николаевич...

Тут он зафиксировал непродолжительный безмятежный взгляд, который бросил на него Борисов.

— ...тебе сам всё расскажет, —  без паузы закончил Илья, — Целиком его заслуга.

— В начале рассказывать будет капитан Ларькин, — сказал майор.

—А в самом начале лейтенант Рубцова, —уточнил Виталий. —По старой традиции русского офицерства. Кстати, где она?

— Пошла за Ренатом. Да они, наверное, уже у меня в кабинете.

— Тогда пойдемте и мы.

Только в этот момент Большаков окончательно понял, что «стратегии» ему сегодня не видать, как своих ушей. И как обычно, когда он смирился с этим, ему полегчало.

Рассказ Рубцовой об их с Ларькиным марксианском плене звучал фантастично даже для видавших виды грасовцев. Здесь было всё: и косматые огромные йети, послужившие, вероятно, прообразом героев древнего славянского фольклора —леших. И загадочные зеленоватые человечки. И бессловесный язык зрительных образов, на котором они общались и которому Ирина на правах первооткрывателя дала название: астом.

Порой скептику Большакову казалось, что эти двое их разыгрывают, пытаясь чем-то прикрыть полуторамесячное загорание на волжских берегах, на которое их мог, например, подвигнуть бурный роман. Но Ларькин и Ирина мало напоминали одуревших от взаимного чувства любовников. Может, чего и было, но о службе они явно не забывали, задержались вынужденно, по делу — и вообще не врут. Да и доказательства привезли хотя и вполне земные, но такие, что... не до шуток. А когда после обеденного перерыва рассказывать стал Виталий, то история и вовсе стала напоминать научную фантастику. Но биолог если говорит, то говорит так, что ему веришь, потому что биология —это вам не история, там система доказательств совсем другая. Приходилось верить.

Время от времени Илья задавал разные вопросы и думал: «Та-ак, техники, значит, у них там никакой, вычислительной техники и подавно. Конечно, у них ведь даже цифры рыбами обозначают. Единицы, наверное, окунями, десятки — сазанами, сотни —щуками... Тысячи — акулами... Пошли по иному пути развития, так сказать. Только вот, ребята, если у них по шесть пальцев на руках, система счета должна быть двенадцатиричная. Дюжинами они должны считать. Почему, кстати, в Англии считают дюжинами? Да и вообще: часы, месяцы, восточный гороскоп и все, что связано со временем? И как с ними вообще говорить о временных промежутках? Нет, что-то у них не сходится. Ребята, вы хоть добытые в бою баксы правильно пересчитали? Дюжинами считали или десятками? Не врубаются.

А вот эта заставочка у астома хороша. Мультик такой, медленно проплывающие хищные рыбы —стражи границы. Компьютерная графика, да и только.

Ну, Ренат, как обычно, глупости спрашивает. Хотя, если они могут отводить глаза только людям, интересно, почему аппаратура наших спутников —лучшая в мире аппаратура— их до сих пор не зафиксировала? Ведь если б на «Мире» или на одном из ГРУшных аппаратов хотя бы один стоящий снимок сделали, я бы об этом давно знал. У меня на всех их системах сканирующая программа стоит и восемь раз в сутки «Вампиру» отчитывается, а управление космических исследований и знать ничего не знает.

Утратили связь с базовой цивилизацией? Что же это они её утратили? И вообще, сколько они там обнаружили цивилизаций? Одну, две или три? У Ларькина всегда с арифметикой были проблемы. Тем более —такая дама рядом. А дамы вообще считать не умеют.

Однако же привезли доллары и алмазы — якобы в презент от тамошних инопланетян. А может, центр той цивилизации в Ленгли находится, может, это они в зелёный цвет покрасились, да и прикатили? Шутка.

Так, слушаем дальше, что там Виталий говорит. О боги! Дети-маугли, дауны, йеху —что за обезьянник там такой? Что за эксперименты там ставил на себе этот сумасшедший биолог? Надо будет потом спросить у него, каково оно со снежной-то бабой. Да как бы по уху не получить.

Вот интересно, а если бы я долго общался с какими-нибудь гуманоидами, а потом весь день вот так сидел и пересказывал, поверил бы мне Виталик? Наверное, ведь он не такой скептик. А я —Фома неверующий. Пока мне не покажутся и не дадут вложить палец в рану, я ведь не поверю».

В тот вечер они засиделись за обсуждением поволжского контакта допоздна. Окончательно было принято решение провести эту ситуацию по классу «бета» и разрабатывать её, по мере возможности, дальше, пока не выявится что-то более определенное. Рассказы Ирины и Виталия противоречили друг другу, да и закончился контакт, прямо скажем, не очень благополучно. И начался тоже. В общем, было много причин скрыть сенсацию от мировой общественности. В ту ночь большинство грасовцев осталось ночевать в штабе, но на следующий день Борисов сказал, что это безобразие пора прекращать, жизнь входит в нормальную колею -—и восстановил график дежурств. На ближайшую ночь он назначил сработавшуюся пару Ларькин — Рубцова.

10 августа регистрирующая аппаратура на входе в особняк зафиксировала проникновение в штаб постороннего лица. Судя по некоторым характерным параметрам электромагнитного излучения, это был мужчина лет сорока. Он был принят в кабинете майором Борисовым и проведён в секретнейшую лабораторию Ларькина, там он провел около сорока пяти минут. Перед этим у майора был серьезный разговор с капитаном Ларькиным. Судя по расстроенному выражению лица Виталия, разговор окончился очередной победой майора. Аня больше из лаборатории ни в тот день, ни в последующие не выходила.

На вторую ночь после возвращения Ирины и Виталия, когда они остались дежурить в штабе, Илья, как обычно, засиделся за компьютером допоздна. Впрочем, вряд ли он мог кому-то в чем-то помешать. Он никому и не помешал. Большаков, когда на него нападал компьютерный запой, помешать был просто не в состоянии — не более чем мебель. Когда во втором часу ночи темный «Толстяк», наконец, победил возбуждение клеток головного мозга Ильи и отправил их спать, тот неохотно повиновался. Но проснулся он довольно скоро, побрился, привел себя в порядок и исчез из здания. Ларькин, проводив его взглядом, рассказал Ирине старый анекдот про Штирлица, переиначив его так:

«Проститутки с Тверского, —подумал секретный программист Большаков.

Секретный программист Большаков, —подумали проститутки с Тверского».

Ларькин не предполагал, какие у этой истории могут быть последствия.

Утром Виталий и Илья встретились в беседке. День был солнечный, но ветер уже не согревал кожу тяжелым дыханием июля, а обвевал её августовской прохладой. Илья поеживался и выглядел каким-то напряженным.

— Слушай, Виталь... черт, даже не знаю, как сказать... Сказать —стыдно, не рассказывать —страшно. Может, скажешь, чего ободряющего...

—Случилось что-то?

— Э-э... да ты понимаешь, я же расстался со своей дамой сердца... Она вернулась, так сказать, в лоно семьи. А я покамест пошел в платную, так сказать, консультацию на Тверской. Вообще, что-то мне не везет в последнее время в личной жизни. Сплошные приключения.

—Подцепил неприятности?

—Да если бы... Дело в другом. Погоди, тут надо правильно изложить. В общем, ведьму мы взяли в ГРАС. Подожди, не перебивай. Короче, когда уже все сладилось, в самый разгар работы на самом интересном месте дама подо мной вдруг превратилась... в нашу стажерку. Вообрази, буквально на глазах, прямо подо мной... Бр-р... Прямо сквозь черты лица этой девчонки вдруг проступили Иринины — и наложились как будто бы сверху — и вот уже это она. И цвет кожи какой-то красноватый. Как у тропической лягушки. Черт знает, что такое! Ой, страх... Представляешь меня, как я нечто е...у — и с ужасом гляжу на то, что е...у?

У Ларькина от смеха подкосились ноги, и он присел на скамейку.

— И ведь если бы это продолжалось три-четыре секунды — куда там! Секунд двадцать, а то и все полминуты! И все это время я должен был делать соответствующие телодвижения. Потаращусь на неё вот так, время от времени помотаю башкой — и дальше. Хорошо, хоть у девки глаза были закрыты, ничего не заметила. Ой, как я только выдержал... А потом раз —и как туман рассеялся: опять та же дама.

Виталий наконец-то смог отдышаться.

— А что тут такого? По-моему, вполне приятно, даже возбуждающее разнообразие...

— Кой черт возбуждающее! Когда прямо на глазах, в самой интимной обстановке —страшно! Бли-ин, ужас. Тебе бы такое разнообразие —еще неизвестно, смог бы ты продолжать. Я смог! —Большаков, видимо, уже совершенно успокоился, в голосе его зазвучали привычные хвастливые интонации. —Слушай, так что это было? Вот это и есть ваш астом?

— Да, очевидно, она с тобой рассчиталась за июньский розыгрыш. Ирина —девка крутая, ей даже палец в рот не клади.

— Боюсь, тут дело не только в июньском розыгрыше. Хотя, конечно, не без этого. Не-ет, я сразу понял: ведьму взяли в ГРАС.

— Ладно, успокойся. Пошли работать.

Большаков ещё что-то недовольно бормотал про волжских колдунов, когда они заходили в здание. Поднимаясь по лестнице, они встретились с Ириной и преувеличенно бодрым тоном её приветствовали. Проходя мимо насторожившегося Ильи, Рубцова лукаво посмотрела на него голубыми глазами и шепнула: «Привет, Фома!»

Взгляд у неё был престервознейший.

К ужасу Ильи, Борисов поручил им с Рубцовой заняться разгадкой последних нерасшифрованных файлов Братства. Очевидно, после командировки в Саратов стажерка стала пользоваться его безграничным доверием. И симпатией. Он то и дело вызывал Ирину к себе анализировать разные куски уже переведенных текстов. В общем, стажерка была нарасхват. Скоро майор своими заданиями заморочил ей голову окончательно, и она попросила позволить ей сосредоточиться на чем-то одном.

Борисов выбрал доработку уже расшифрованных файлов и отправил её работать в библиотеку. Так что Илья на какое-то время вздохнул облегченно. По двум причинам. Во-первых, он получил возможность спокойно доиграть свою игру. А во-вторых, он всерьез начал побаиваться Ирину после той шутки, которую она с ним сыграла. ещё один день закончился сравнительно спокойно.

А ночью Большакову приснился сон.

Будто они вдвоем с Ириной живут в каком-то незнакомом заброшенном доме, причем по причине его заброшенности не столько живут, сколько обживают его. Притулившийся на склоне горы старый домик с полуразваленным крыльцом был плотно окружен деревьями. Из полутемных сеней они попадали сразу в главную и единственную жилую комнату. Вторая, в которую можно было проникнуть только через две расположенных на разных уровнях захламленных кладовки, была завалена всякими вещами, большей частью им не нужными. На стене в этой самой труднодоступной комнате висела фотография прежнего хозяина дома — большого красивого бородатого мужчины. Человек давно умер, умер не своей смертью. Он был то ли художником, то ли скульптором —в общем, человеком творческим. Дом словно хранил его дух до их прихода, был полон плодами его трудов, сам нес на себе отпечаток личности покойного хозяина.

В крышу дома, являвшуюся одновременно потолком главной комнаты, был врублен стеклянный фонарь, который ловил и направлял вниз своими наклонными стеклами лучи рассветного солнца. На полках вдоль стен, на многочисленных антресолях были расставлены запылившиеся и потускневшие от времени скульптуры, большие и маленькие, из дерева, глины и совсем неизвестных Илье материалов. Часто попадались автопортреты хозяина — всегда со скрещенными на груди руками или в какой-то иной «закрытой» позе, словно скульптор приказал своим творениям сохранить тайну его души.

Илье было неуютно в этом доме, он чувствовал себя пришельцем, временщиком, интервентом. Ирина, наоборот, принялась хлопотливо осваивать территорию, велела ему натаскать воды (водопровода в доме не было и в помине), протерла стол и стала сметать пыль со статуэток, освежая чужие творения и чужое жилище и словно придавая им какой-то новый, свой смысл.

Они приготовили еду на костре у дома, поели, а потом Ирина выбрала несколько статуй, красиво расставила их по комнате и устроила ему небольшую лекцию об искусстве. Позже, после пробуждения, Илья не смог вспомнить ни слова, но в его душе очень долго оставалось странное ощущение, как обыкновенный плохо обструганный кусок бревна, которому л ишь кое-где прорезанные борозды придавали сходство с человеческой фигурой, вдруг переставал быть для него чужим, становился осмысленными понятным. Он удивился Ирининому умению перевести этот непостижимый язык художественных образов на язык вполне понятных слов. Она вдруг предстала перед ним в каком-то новом качестве — Илья почувствовал, что на время ему предстоит превратиться в её ученика, побыть ведомым. Впечатление, что она обладает неким знанием, которому он ещё только должен научиться, долго не покидало его.

Какие-то символы и скульптуры так и остались для него чужими и неразгаданными. А другие показались знакомыми и без Ирининых объяснений. Такой была, например, маленькая статуэтка Сизифа, катящего свой камень. Впрочем, он понял, что это Сизиф, только прочитав надпись на основании статуэтки — настолько образ несчастного старика, который корячился, пытаясь поднять свой камень, не увязывался у него с героем греческой мифологии. Вначале он просто посочувствовал этому пожилому, но крепкому ещё человеку. Большой округлый камень достигал половины его роста. Пытаясь поднять его вверх по склону, старик забавно оттопырил зад, и вся его фигура выражала натугу, Сверхчеловеческое напряжение — и вызывала только жалость и смех... «Да, это же всё мы!» — подумал Илья. После прочтения надписи ему стало совсем грустно, не хотелось верить, что это буквально адское и так достоверно донесенное скульптором до его сознания усилие заранее обречено на провал. Смешно и жалко...

Фигурка Сизифа словно поставила перед ним какую- то проблему, и он стал искать ответ на эту мучившую его загадку, вскочил на стоявший у стены отполированный остов давно срубленного дерева, полез на антресоли — во сне это было легко, как вспорхнуть, — вороша те запыленные статуэтки, до которых Ирина ещё не успела добраться... Из одного захламленного отсека на него обрушилась потоком гора книг — все это были биографии хозяина, десятки, сотни книг... Они чуть не сбили его с шаткой опоры, Илья потерял равновесие и схватился за край антресоли... Сзади испуганно вскрикнула Ирина. Поток книг прошелестел вниз, а Большаков нащупал на полке ещё одну маленькую фигурку. Спрыгнув со своей добычей на пол, он разжал руку. На ладони лежал маленький плоский человек — нет, тень, мумия, силуэт человека — сложивший руки на груди, словно приготовленный к погребению. Человечек был полностью отрешен от всего земного... или мертв. По краю этой миниатюрной глиняной скульптурки змеилась выдавленная гвоздем или проволокой надпись: «Человек, который познал всё».

— Предупреждение. Значит, эти жалкие книги, которые не отразили и сотой доли творений ушедшего художника, —всё, что им осталось в наследство? Илью охватило чувство протеста.

Но сон вдруг резко сменился — словно кадр перескочил на более позднее время. Были уже сумерки. Устав от дневных трудов и перепачкавшись в пыли, Ирина решила облиться холодной водой перед домом. Илья принёс ещё пару ведер. То ли они собирались таким образом закаляться, то ли просто не догадались долить в пластмассовое ведерко хотя бы чайник кипятку, но вода была очень холодной, не по-летнему ледяной. Ирина разделась донага и встала на верхнюю, самую широкую и чистую из гранитных ступеней, спускавшихся к калитке. её стройное, но не хрупкое, а скорее крепенькое, ладно сбитое тельце светлело в сгустившихся сумерках.

Илья, стоя в одних плавках, поднял ведро и начал поливать ей шею и плечи. Ирина зачем-то подняла руки — они, наверное, так и остались сухими —и тоненько смешно повизгивала, шлепая босыми ногами по образовавшейся на граните луже, чтобы помочь себе выдержать этот ошеломляющий, захватывающий дух ледяной поток. Из-под струи она, однако, не убежала. Глядя на эту маленькую забавную девочку — по-другому он её в тот момент не воспринимал, —он вдруг вспомнил, что у неё совсем нет родителей. Эта мысль вернула его к действительности, и, очевидно, поэтому он проснулся.

Постепенно переходя из реальности сна в реальность яви, он обнаружил, что лежит на кровати в своей родимой служебной малосемейке. Первое, что он сделал, — конечно, попытался мысленно схохмить: «Жаль, что сон оборвался именно в этот момент. Дальше-то, наверное, было самое интересное».

Большаков посмотрел на часы —половина шестого. Немного рано для него, но спать уже не хотелось, только голова была ещё слегка затуманена после ночи. Он подумал, что неплохо было бы сделать наяву то, что он не успел сделать во сне... в смысле принять холодный душ. Перед этим Илья немного посидел на койке в «позе лотоса». Кровать у него была очень жесткой, потому что под матрац Большаков, где бы он ни селился, всегда подкладывал большую доску, чаще всего дверь с отвинченными ручками. Такое спартанство в заядлом сибарите всегда казалось неожиданным для тех, кто его не слишком хорошо знал. Особенно большим сюрпризом это было для дам. Но Илюша быстро помогал им находить в жесткости и прочности ложа свои положительные стороны.

Большаков решил по горячим следам повспоминать странный сон, чтобы днем не запамятовать его. Однако впечатления той ушедшей реальности оказались настолько яркими, что восстановить их в памяти не составило труда. Затем он плотно позавтракал, потому что ужин его частенько состоял из одной-двух бутылок пива, и к утру у Ильи разыгрывался зверский аппетит. Ну, а бритва и одеколон ждали его на работе. И конечно, нежно любимый «Вампир».

Утро прошло в обычной возне: доклад Борисову, обзор событий за сутки, отладка и переустановка софта на «Вампире» —причешем ему мозги, родному, чтобы извилинки лежали аккуратными кудряшками...

Ближе к тому времени, которое у англичан называется ланч-тайм, в «бункере» объявилась Ирина. Бросив на Илью невинный взгляд первоклассницы, осведомилась:

— Страшный лейтенант, why don't we have a snack together?

— В самом деле, why бы и не don't?

Перекусить решили в беседке, намесили кофею, нарезали бутербродов. Рубцова предложила никого больше не звать. Ей явно о чем-то хотелось переговорить с глазу на глаз. Но разговор пошел на банальные темы: о компьютерах и хакерах, еде и погоде, интуиции и снах... Ах, вот оно что. О снах, Опять маленькие шалости? Впрочем... после сна у Ильи не осталось никакой обиды или унижения. Было, наоборот, ощущение близости, общей тайны — может быть, ими обоими ещё до конца не раскрытой. Ну что ж...

Большаков посмотрел девушке в глаза:

— Мне, например, сегодня приснился очень интересный сон. Приснилось, что мы с тобой вдвоем в каком-то доме на окраине незнакомого города. Дом старый, заброшенный, ни газа, ни воды, ни электричества. Фонарь стеклянный в потолке прорублен, статуи кругом... Интересные статуи. Ты мне даже лекцию об искусстве прочла.

Ирина слушала внимательно, выражение лица у неё было каким-то странным.

— А потом?

— Ужин готовили на костре —я ещё хвастался, как умею разжигать огонь. Потом я полез на антресоли и нашел там скульптурку: «Человек, который познал всё»...

— А потом?

— Потом какой-то перескок во времени: раз и уже вечер. Мы за день перемазались в пыли и решили облиться водой...

Ноздри Рубцовой чуть дрогнули, и она опустила взор. Большаков решил не вдаваться в подробности и сказал:

— Всё, потом я проснулся.

Ирина покачала головой. словно соглашаясь с чем-то. Потом подняла на него свои небесные очи. Взор ясный и доверчивый, девочка-выпускница, даже школу ещё не окончила. Осторожно, напомнил себе Большаков, такие наивные глазки бывают только у записных шлюх. У Рубцовой, очевидно, не было настроения морочить ему голову. Она заплатила откровенностью за откровенность.

— Я так испугалась, когда на тебя посыпались книги... Ты чуть не упал с той громоздкой коряги —я думала, ты себе что-нибудь сломаешь...

Она опять потупилась, а затем вновь навскидку ба-бахнула по Большакову своими глазищами.

—А ещё... вода, которой ты меня облил, была такая холодная... Бр-р-р! Я не выдержала и проснулась.

Они ещё долго молчали, но не потому что прервалась нить, затерялась связавшая их тропинка взаимопонимания. Наоборот, слова вдруг стали совершенно не нужными, словно Илья и Ирина были отражением друг друга в каком-то волшебном зеркале, и это отражение не было мнимым —они мгновенно понимали, вбирали и повторяли друг друга без паузы, каждый жест, каждую мысль, каждое ощущение...

Наконец, Большаков нашел что сказать:

— Ты научишь меня тому языку, который изучила у своих лешаков?

— Конечно! Тебе нужно проделать совсем небольшой путь, я уверена, что ты быстро научишься. Вот смотри...

* * *

Москва. 10 августа 1999 года. 12.00.

На следующий же день после возвращения Виталия с Ириной из экспедиции майор Борисов вызвал Ирину к себе и подсунул ей для перевода небольшой фрагмент из «Завещания Петра», по-немецки, да ещё Илюша постарался: распечатал его готическим шрифтом, так, как будто текст отсканирован с какой-то старой немецкой книги.

Фрагмент этот, безо всяких объяснений насчет того, что это такое и откуда взято, Борисов попросил Ирину перевести на русский язык и по возможности проанализировать — бегло, не вдаваясь в подробности. Когда, на каком исходном языке этот текст мог быть написан. Что можно сказать об авторе. И вообще всё, что Ирине самой покажется в этом тексте заслуживающим внимания.

Борисов говорил небрежно, как бы между делом, а сам внимательно наблюдал за реакцией своей новой подчиненной на текст. Реакции, однако, никакой не последовало. Кроме самой что ни на есть положенной по уставу. Командир приказал —бери под козырек и начинай трудиться. Ни тени удивления. Ни намека на то, что сей текст ей уже знаком. Хорошо держится. Либо действительно ничего не знает. Что ж, посмотрим, что она там переведет. Приказание Борисов отдал лейтенанту Рубцовой в коридоре. А вот с отчетом велел прийти к себе в кабинет. Пусть послушают все, кому это интересно.

С переводом и комментарием Ирина справилась за полчаса. Ровно в 12.40 она, предварительно постучавшись, вошла в майорский кабинет и положила на стол две отпечатанные на принтере странички.

Майор бегло их просмотрел. На одной был перевод, на другой — анализ. Он протянул ей листок с переводом.

— Будьте добры, Ирина, прочтите вслух. Да вы садитесь, садитесь, не стойте навытяжку.

Ирина, не говоря ни слова, взяла листок в руки и начала читать. Голос у неё хороший, подумал про себя майор. Самый правильный женский голос. Мягкий, чуть ниже стандарта, и как будто бархатный —с легкими шумами, особенно в конце каждой фразы.

«(6) Неизменно искать невест для великих князей российских среди германских принцесс, дабы семейных связей наших с германцами прирастало как можно обильнее; тем сближать интересы народов и стран, сколь то возможно, и немцев в верные нашему делу союзники превратить; влияние наше оттого вельми усилится.

(7)     В торговле курс держать по преимуществу на Англию, ибо сильный сей страны флот нам зело надобен и великое может оказать содействие в деле становления собственного нашего флота; за золото платить им лесом и прочими нашими товарами, и прочные связи между англицкими моряками и торговыми людьми и нашими завязывать, тем будет прирастать и торговля наша, и морское наше могущество.

(8)     Без промедления влиянье наше расширять на севере вдоль берегов Балтийских и на юге вкруг моря Черного.

(9)     При всякой возможности подбираться чем ближе, тем лучше к Константинополю и к Индии, ибо кто владеет сними странами, владеет миром...»

На этом текст обрывался. Дальше речь шла о турках и об Иране, о выходе к Персидскому заливу и об отношениях с Австрией. Но и того, что есть, вполне достаточно.

— Ну и что вы на это скажете?

— Текст действительно довольно старый. Написан, вероятнее всего, во второй половине XVIII века.

— А где написан?

— Не в России. Точно я сказать не могу, отрывок слишком маленький. Но автор старательно и не слишком умело имитирует русские обороты с тем, чтобы у читателя- европейца создалось ощущение, что текст переведен именно с русского. Либо же человек, писавший этот текст — в том случае, если текст действительно был изначально написан по-русски, — русским языком владел не как родным. Хорошо владел, но недостаточно для того, чтобы свободно оперировать русским официальным стилем конца позапрошлого века.

—А всё-таки. Где, по-вашему, то есть в какой стране и на каком языке изначально мог быть написан сей опус?

— Вероятнее всего, всё-таки по-немецки. Хотя, повторяю, я не совсем уверена. Это мог быть и французский, с последующим переводом на немецкий. Есть для этого определенные основания. Но пусть будет немецкий. В качестве рабочего варианта. А насчет того —где, определить ещё сложнее. Язык достаточно стандартный, безо всяких диалектных отклонений. Слегка архаичный даже для конца XVIII века. Где угодно. Вена. Берлин. Дрезден. Прага. Вряд ли Мюнхен. Наверняка не Швейцария. Так что основных вариантов все же два —Австрия и Пруссия. Но это в том случае, если исходный все- таки немецкий.

—Ладно. Спасибо за работу. Если вы мне понадобитесь, я вас вызову. А сейчас вы поступаете в распоряжение капитана Ларькина. У него для вас есть дело.

Ирина кивнула и вышла. Майор нажал на кнопку селектора и сказал Виталию несколько слов.

* * *

Москва. 17 августа 1999 года.

Через несколько дней Большаков как бы невзначай спросил у Ларькина:

— А куда делась Аня? Что-то её сегодня не видно.

— Её уже неделю не видно, — подтвердил Ренат. —А сегодня не видно даже на табло в сторожке. Контрольная аппаратура ничего похожего на Аню не регистрирует.

Они сидели в своем излюбленном месте встреч—в беседке. На улице моросил мелкий дождь — близился сентябрь, школьная пора. Грустное время, когда кончаются летние забавы и жизнь входит в свое обычное русло.

Ларькин сделал удивленное лицо.

— Какая Аня? Не знаю никакой Ани. Катю знаю, Тамару знаю. Ну вот ещё Ирину знаю. А Аню не знаю. Вы что- то путаете.

— Э? —удивленный Ренат, по-видимому, слов не нашел.

Большаков, внимательно посмотрев на Виталия, отреагировал так:

— Так, похоже, оренбургская история полностью окончена. Виталик, перестань кривляться, ты похож на удивленного медведя. Нет гак нет. Нет Ани —зато есть Ирина.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Ренат, удивленно переводивший взгляд с одного на другого, заметил по выражению их лиц, что они всё-таки умудряются как-то общаться. Брови капитана поднимались всё выше, а Большаков как-то по-особому хитро моргал своими красноватыми веками. Впрочем, вскоре Илья произнес вслух:

— Обана, да, Виталик? Вот теперь твое удивление стало более достоверным.

— Быстро она тебя натаскала. Талант, — покрутил головой тот.

— Талант —это, надеюсь, обо мне?

— Не надейся.

Ренат возмущенно стукнул себя кулаком по колену.

— Высе вы первую ощщиреть офисерам, а? Пощщему мине только техенищщеские вопыросы?

* * *

Москва. 31 августа 1999 года. 10.32.

В самом-конце августа служебный телефон Юрия Николаевича снова зазвонил —точнее, заиграл, пробибикал короткую негромкую мелодию. Борисов поднял трубку и услышал знакомый голос Тимашова:

— Привет, Юрий Николаевич! Не забыл насчет уток? Поедем?

— Здравствуй, — Борисов задумчиво разглядывал лежавший перед ним листок бумаги. Потом посмотрел на стоявшую у его стола лейтенанта Рубцову и благожелательным подмигиванием дал знать ей, что она может идти. Та понимающе кивнула и удалилась.

— Что ж не поехать, поедем, —добродушно сказал он в трубку.

— Кстати, помнишь, по последнему пункту? Будем считать, что окончательно договорились.

— Как не помнить. Очень хорошо, что договорились.

— У меня тут ещё дельце к тебе, уже по служебному профилю, с терроризмом связано. Если ты очень занят, конечно, —скажи, я не настаиваю. Но если согласен помочь, я оформлю запрос на твоё начальство, что так, мол, итак, дело темное, странное, без помощи специалистов не обойтись. Сдается мне, что это больше твое направление, чем мое.

— А что за дело?

— Взрывы туту нас, —Тимашов помялся. Взрывы-то взрывы, но некоторые в схему не укладываются. Что-то нечисто. Точнее, наоборот, слишком чистая работа. Да я тебе на охоте подробнее расскажу, что сейчас болтать? Ну как?

— Конечно. Занят —не занят, а обстановка такая, что помогать надо.

Тимашов засмеялся.

— Ты всегда был мужик сознательный. Так в следующую субботу встречаемся, да?

Борисов опять посмотрел на лежащую перед ним бумагу.

— Да. У меня к тебе тут тоже будет пара вопросов. Но об этом, действительно, лучше будет поговорить на охоте.

— Хорошо. До встречи.

Майор положил телефонную трубку и потянулся за сигаретами. На бумаге перед ним был следующий текст.

Документ А

Содержался в файле ZARATUSTRA.doc.

(Шифр, которым был «закрыт» данный файл, удалось раскрыть только благодаря счастливой случайности. Текст изначально написан по-арабски, на магрибском, если верить лейтенанту Рубцовой, диалекте. Кем мог быть автор данного файла, установить в ближайшее время навряд ли удастся. Откровенные параллели с личной судьбой и с судьбой учения Фридриха Ницше вряд ли стоит принимать во внимание в качестве мотива. Скорее имеет место обратная связь).

Этот лист бумаги —фрагмент моей исповеди.

Способ, которым я его пишу, позволяет с высокой степенью вероятности надеяться на то, что расшифровать его не сумеют даже нынешние мои Братья. Но они сумеют сохранить его и передать от поколения к поколению. И к следующим поколениям. Покуда, наконец, не настанет время и не найдется умелец, который сможет прочесть эти строки.

Таких листов будет восемь. Для русского Братства — два. Два —для английского. Два —для немецкого. По одному —евреям и арабам.

То, что происходит с Европой на моих глазах, — страшно. Если так пойдет и дальше, то через век-пол- тора наступит эпоха страшных диктатур, по сравнению с которыми империя инков покажется детской забавой. И останется только молиться, чтобы диктатура эта оказалась всемирной. Иначе все живое на планете будет попросту уничтожено, И затянется этот ад, по моим подсчетам, столетий на пять, на шесть. Это в лучшем случае.

Когда я увидел наше будущее, мне показалось, что всякая деятельность теряет смысл. Что лучшее для смертных — не родиться на свет и не рожать детей. Но я обратился за советом, и мне помогли. Теперь я точно знаю, что нужно делать. И делать как можно скорее.

Вакцину страшной болезни нужно привить человечеству —и именно европейскому человечеству немедленно. Пока не наступила эпоха всеобщей грамотности и доступных всем средств массовой информации. Пока технологии внушения находятся в зачаточной стации разработки.

Нужно привить потерявшей всякие ориентиры городской толпе вакцину, именуемую «вождь». И дать родиться эпохе кровавых диктатур — но через полсотни лет, а не через полтора века. Тогда человечество переболеет этой язвой лет за сорок—шестьдесят. Пока у него нет самого страшного оружия. Пока управлять сознанием ещё не научились так, как научатся чуть позже.

Погибнут миллионы и десятки миллионов людей. XX век будет страшен. Но если не переболеть этой корью в детстве, если не получить иммунитета, повзрослевшее человечество уже не переживет этой болезни...

Так пусть же философы бросают идеи в массы. В массах из идей спроворят лозунги и кинутся рвать друг другу глотки. Пусть миллионы русских, немцев, евреев, англичан и китайцев сгорят в этом адском котле. Они спасут своих детей и внуков.

Больше всего я боюсь сойти с ума, не доведя своей работы до логического конца. Ответственность за миллионы убитых и замученных — во исполнение моей воли, по правилам затеянной мною игры —уже сейчас не дает мне спать по ночам и смотреть в глаза детям. Но я должен. Я должен. Я должен.

На камне сим осную волю свою.

Да будет так.

И — возрадуемся.

Никита Велиханов

РАНДЕВУ С ЙЕТИ

Часть первая

ПОИСК

Глава 1

26 июня 1999 года. Москва.

Когда-то давно, в далеком школьном детстве Ирина Рубцова любила долго спать по утрам. В университете она тоже, случалось, опаздывала на первую пару часа этак на полтора — просто потому, что не могла себя заставить вылезти из-под теплого одеяла наружу и прервать медленное, сладостное течение роскошных рассветных грез, той ласковой полуяви-полусна, в которой Ирине до поры до времени было комфортнее всего. По крайней мере если сравнивать со всем прочим, чем норовила ее побаловать жизнь. Потом приходилось врать, выдумывая по ходу обстоятельства, сюжеты и действующих лиц. Но уж в этом искусстве Ирине — по крайней мере среди знакомых и полузнакомых — равных не было. Действительность, которую по необходимости приходилось укладывать в жестко заданные рамки (как то — не пришла к первой паре, пропустила теорию английской грамматики, где, спрашивается, была?), приобретала медоточивые свойства привычной предутренней грезы. А сны Ирина с детства видела чрезвычайно яркие и убедительные. И ничуть не менее ярко и убедительно умела их рассказывать. Особенно под настроение.

Но после университета началась совсем другая жизнь, ранние подъемы давно вошли в привычку, и только изредка ни с того ни с сего накатывала почти непреодолимая тяга поваляться лишний часок, зарыться с головой в подушку и сделать вид, что не слышала будильника. Причем напасть эта приключалась как правило в самые неподходящие моменты, когда медлить было никак нельзя. Как, например, сегодня.

Ирина рывком оторвала голову от подушки, выскользнула из-под одеяла и, сунув ноги в тапки, прошлепала в ванную. Прохладный душ, пробравший поначалу мурашками, быстро разогнал по телу застоявшуюся за ночь кровь, в голове прояснилось — и выходя из душа, Ира поймала себя на том, что мурлыкает под нос что-то зажигательно-пионерское. Сегодня — первый день ее первого в жизни назначения. Лесник, ее куратор в спецшколе, намекал, что команда довольно необычная, и к тому, чем они занимаются, тоже нужно привыкнуть. Значит, будем привыкать.

Ирина накинула халатик и пошла на кухню — сообразить завтрак. Пока закипал чайник, поджаривались тосты и шипела на сковороде яичница с сыром, она разложила на столе бумаги и еще раз — в сотый уже, наверное, раз — принялась их проглядывать. Итак, что мы имеем. Команда называется ГРАС — Группа по Расследованию Аномальных Ситуаций. Стало быть, аномальщики. Агенты Маулдер и Скалли. Причем четыре Маулдера, а за Скалли отдуваться мне одной. Структура подчинения и отчетности весьма туманная — официальную крышу дает Севастьянов, но судя по характеру исходящих, без контрразведки дело не обходится. Ну, их понять можно, всяческие аномалии — это как раз по их части. Но если Лесник меня сюда сосватал, значит, и ему они не безынтересны. Н-да, ребята просто нарасхват.

Так, группе от роду полтора года. Хотя старший, Борисов Юрий Николаевич, чем-то подобным занимался и раньше. Где занимался и чем занимался — покрыто мраком неизвестности. То ли и для Лесника эта информация закрыта, то ли не счел нужным давать ее мне. Как он обычно — плавай, девочка, сама. Начнешь тонуть — поможем. В смысле выплыть.

Ира вынула из стопки увеличенную ксерокопию черно-белого фото. Мужик как мужик. Но — мужик. Нос прямой. Лицо квадратное. Виски чуть с проседью. Истинный ариец, одним словом. Что тут про него? Сорок четыре года. Майор. Сорок четыре года и все еще майор. Хотя — начальник особого отдела. Рост — сто семьдесят восемь. Вес — около восьмидесяти двух килограммов. Н-да, не Геракл. Разведен. Нет, не истинный ариец. И наверняка имел порочащие связи — глаза хитрые, с прищуром, и вообще отец-командир, истинный мужчина, каменная стена и бронежилетка на случай, если придет охота поплакаться. Инструктор экстракласса по рукопашному бою и по всем видам холодного и огнестрельного оружия. А с виду не скажешь. Образование высшее гуманитарное. Истфак Ленинградского госуниверситета. Интересно, это его на истфаке учили из «сварки» стрелять? Имеет опыт боевых действий… диверсионно-разведывательных операций… борьба с терроризмом… Вот, черти, ни что, ни где, ни когда. Полная секретность по всему внутреннему фронту. Но с другой стороны, понятно, почему мужик остался без жены. Не всякая дура согласится психовать по ночам, когда он башку сует в самое пекло. История стандартная.

От плиты потянуло горелым белком. А, черт, опять упустила. Ира кинулась к плите и соскребла яичницу в тарелку. Ничего страшного, есть можно. Рявкнул тостер. Ира намешала в большой английской кружке растворимого кофе, намазала тосты — один маслом и плавленым сыром, другой маслом и джемом, — нарезала колечками помидор и села завтракать.

Что там дальше. Борьба с терроризмом — это хорошо. Можно сказать, коллега. С той разницей, что он этим занимался на практике, а я в английском центре при МИ-5 лекции слушала, по обмену опытом. И вся практика — английские же тренировочные лагеря. Поскольку языками владею и на вид смышленая. Но мне об этой своей образованности лучше и не заикаться, пока не спросят. Знаю я этих практиков. Пока я в деле не побывала, всем моим знаниям грош цена. Да, собственно говоря, так оно и есть. Так что будем с Юрием Николаевичем отменно вежливы, на вопросы станем отвечать только тогда, когда задавать их начнут именно нам, а в остальном будем выказывать служебное рвение и есть начальство глазами.

Следующий. Ларькин. Виталий Юрьевич. Судя по отчеству — внебрачный сын отца-командира. Тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года рождения. Здесь, я думаю, можно будет обойтись без Юрьевичей. Значит, Виталий. Холост. Коренной москвич. Значит, скорее всего, Виталик. Рост — сто девяносто один сантиметр. Вес — девяносто три кг. Крупноват у отца-командира мальчонка. Мастер спорта по боксу. Рукопашный бой, практика выживания в экстремальных условиях. В звании капитана. Мечта тамбовского спецназа. Но это все мышцы, а что у нас с головкой. Криминалист-эксперт. Два высших образования. Вернее, два с половиной. Медицинский институт, московский, второй, плюс заочный химфак. Плюс два курса биологического. Кандидат медицинских наук. Ничего себе паренек поучился. Но зато по всем аспектам нынешней своей специальности. Стаж работы — шесть лет в отделе по борьбе с организованной преступностью, или как он там раньше назывался. И с чего это они отпустили такого ценного кадра? Либо на них нажали — если кто-то был сильно в этом заинтересован, в смысле в создании этой группы, и чтобы она была мобильной, компактной и высокопрофессиональной. Либо наш Виталик с кем-то не ужился. Характер у него, скажем, скандальный. Ну, ладно, поживем-увидим.

Яичница была доедена уже давно, тосты пропали как-то сами собой, сперва под первую кружку кофе, потом под вторую. До выхода на работу оставалось еще около получаса — пятнадцать минут на то, чтоб привести себя в порядок, а еще пятнадцать — досмотреть, что осталось. Ира перекочевала обратно в комнату, в единственную свою комнату, которая была и кабинетом, и спальней и всем прочим. Спасибо конторе, что дали бездомной сиротке Хасе хоть какую-то хату. И с мебелью. Вошли в положение. Тут семейные по пять лет на очереди стоят, углы снимают. Наверняка Лесник постарался — хотя, зараза, ни в жисть не сознается. Но по сравнению с общагами, которых Ира за свою жизнь повидала столько, что других вариантов для себя уже и не представляла — если, конечно, замуж не выскочить абы за кого, но с квартирой, — так вот, по сравнению с привычными общагами и замаскированными под пансионаты казармами спецшкол эта квартира до сих пор казалась ей дворцом. Хотя что значит — до сих пор? Два месяца прошло.

Июньское солнышко ощутимо пригревало сквозь оконное стекло. В Москве с конца мая стояла жара, разве что время от времени перемежавшаяся короткой, по-летнему рьяной грозой. Но от дождичков становилось потом только хуже, когда с нагретого асфальта да под тридцатиградусным солнцем вода испарялась и московские каменные джунгли начинали и в самом деле напоминать джунгли взаправдашние. Не продохнешь. В джунглях Ирине Рубцовой побыть довелось три дня, все с теми же англичанами, и приятных воспоминаний по себе джунгли не оставили. Во-первых, инструкторы гоняли там русскую мисс заодно с иностранными коллегами и в хвост, что называется, и в гриву, а бегать с полной выкладкой, проваливаясь в залитые тухлой водой колдобины, при тамошнем климате ой как не сладко. А во-вторых, буквально на второй день Ирина почувствовала себя не лучшим образом — то ли от местной воды (почему-то казалось, что берут ее из тех самых колдобин в лесу, по крайней мере вкус был соответствующий), то ли объелась с непривычки экзотическими фруктами. И бегать с полной выкладкой стало еще приятней.

Н-да, надо не забыть перед уходом задернуть занавески, а не то когда приду, сварюсь заживо. Квартира выходила окнами на все стороны света, как у настоящего разведчика. Даром что однокомнатная. Комната глядела на юго-восток, и оттого всю первую половину дня летом жить в ней было трудновато. Особенно если лето жаркое. Потом был коридорчик с ванной, туалетом и кладовкой, и дверь в кухню. А кухня выходила как раз на противоположную сторону дома, то есть на северо-запад, и жить в ней в холодную зиму тоже, наверное, будет не сахар. Хотя, с другой стороны, на кухне есть газ. Да и вообще пора бросать эти сиротские привычки — при наличии этаких хором вовсе не обязательно жить зимой на кухне. Но занавески-то задернуть надо, и форточку открыть — сквознячок здесь просто замечательный, особенно под вечер.

Так, ладно, следующий на очереди у нас Илья Степанович Большаков. Уроженец села Сясьозеро Новгородской области. Мать честная, судя по ФИО и по месту рождения, должен быть этакий купчик, этакий Мокий Парменыч при бороде лопатой, при плисовых штанах и прочих разных «надысь» и «кубысь». Однако на фотографии, насколько можно разобрать на дурацкой внешотдельской ксерокопии, ничего похожего. Во-первых, брит, во-вторых, очкаст, в-третьих, щупленький такой мальчонка, похожий на московского вечного студента, Шурик, так сказать, операция «Ы» и другие приключения чмурика. Так, что дальше. Мехмат МГУ. Прикладная математика. Компьютерные системы и программирование. Английским владеет свободно. Прекрасно, прекрасно, хотя — кто их знает, что у них в этих внутренних службах за представления о свободном владении языком. Если бы разведка, тогда, конечно, сомневаться бы не приходилось, а так… Ну, ладно, посмотрим. В органах работает (Господи, что у них за манера выражаться, у этих баб из отдела кадров — будто не про человека пишут, а про хламидию какую-нибудь, не к ночи будь помянута) с девяносто второго года. До этого — какая-то школа ФСБ с номером, и номер ничего мне не говорит. В течение пяти лет — ведущий программист исследовательской группы «Вампир». В конце девяносто седьмого в связи с созданием ГРАСа переведен под начало майора Борисова. Ну да, аномальные ситуации, базы данных, небось такие, что ни на одном конторском сервере не утрамбуешь. Сперва он их на карточки выписывал, эти данные, и дома в комоде хранил. Вырезки из газет, про НЛО в Тютюевском районе. И про набеги вампиров на водочный ларек на окраине Урюпинска. А теперь ему дали компьютер, и он взял системщика, чтобы тот ему базу данных перенес в цифровой формат. Технический прогресс неотменим, и это греет майорское сердце.

Так, стоп, стоп. Ерничество вещь замечательная, критический склад ума — и того лучше, но на этой козе далеко не уедешь. Какой бы дурью они там ни страдали, Лесник тебя не просто так направил, а по каким-то своим, одному Леснику известным причинам. А ему видней. Ему всегда видней. А потому, голубушка, ты засунешь свой критический склад ума куда подальше и будешь майору Борисову делать во фрунт, до разумных, конечно, пределов и не переходя, естественно, границ. А Виталику Ларькину ты станешь боевой подругой — опять же, не переходя границ, что само собой разумеется. И этому Шурику, тьфу, Илюше Большакову. И этому вот, четвертому, как его там.

Ахмеров Ренат Габдуллаевич. До кучи. Борисов, так сказать, великоросс — хотя насчет «велико» при его ста семидесяти — восьми? — сантиметрах берут сомнения. Впрочем, искупает крутостью. Ларькин — натуральная мордва, морда скуластая, глаза светло-светло-серые, медвежачьи, у русских таких не бывает. Хотя носик прямой, волосы светлые, лоб правильный, одним словом, еще один истинный ариец. В мордовском варианте. Кифа Мокиевич свет Большаков — тот вообще из чухны прионежской. И вот татарина для комплекта как раз не хватало. Нарочно, что ли, их подбирали? По принципу национального представительства? А я у них буду умный еврей на запятках.

Ладно, продолжим. Значит, Ахмеров, Ренат Габдуллаевич. Уроженец города Чапаевска бывшей Куйбышевской, а ныне Самарской губернии. Образование среднее техническое. Техник… наладчик… туда-сюда, водитель, и прочая, прочая, прочая. Короче, и чтец, и жнец, и на дуде игрец. Старшина первой статьи. Парень, значит, флотский. На вид лет двадцать, ну двадцать три от силы. А по документам — тридцать один. Хорошо сохранился. В органах полтора года. И — ничего больше. О том, чем вышеуказанный Ренат Габдуллаевич занимался после армии, как попал в ФСБ вообще и в этот самый ГРАС конкретно — информации нет. Таинственная публика, как на подбор. У нас в конторе, конечно, таинственность нечто вроде гигиенической прокладки, нужна четыре дня раз в месяц, а в телевизоре по сорок раз на дню. Но Лесник, умная голова, если хотел, чтобы я заранее была во всеоружии, мог бы и поподробней информацией разжиться. И меня снабдить. Оно, конечно, на месте сориентируемся, не впервой. Но — обидно, да?

До выхода из дома осталось десять минут. Ирина сбросила халатик, сняла с плечиков наглаженное с вечера легкое летнее платьице, нырнула в него и подошла к зеркалу. А что — красивая девка, огромные карие глазищи, взгляд наивный — пока не присмотришься. А нечего присматриваться. Короткая стрижка, фигурка худенькая, но не хрупкая, попка, грудки, все на месте, все ладное и по фигуре шито. Минимум макияжа, побольше открытости во взгляде и — готовности удивляться и верить. Все: вперед. Покорять команду ГРАС.

* * *

R.

Ирина Рубцова попала во взрослую жизнь буквально в один момент, совершенно внезапно, из-за нелепой и трагической случайности. Когда она только-только перешла в девятый «А» класс престижной саратовской спецшколы номер сорок два с углубленным изучением английского языка, ее отец, Вениамин Сергеевич Рубцов, крупный ученый-физик, работавший в сверхсекретном КБ на одном из местных «почтовых ящиков», и мать, Анна Яковлевна Борк, преподававшая английский и французский в той самой школе, где училась Ира, попали в автомобильную катастрофу. Они ехали с дачи, из Усовки, поздно вечером, домой, откуда назавтра же утром должны были отправиться за Ирой в летний детский лагерь… Шел дождь, дорога действительно была скользкая, но ехали они быстро, потому что хотели еще успеть за вечер привести квартиру в порядок, чтобы завтра все было — как на праздник. Судя поданным экспертизы, которые много позже, уже имея кое-какие «доступы», получила Ирина, с управлением не справился не Вениамин Сергеевич, а водитель встречного МАЗа. Который, надо же такому случиться, вылетел на середину дороги именно в тот момент, когда рубцовская «копейка» пошла на обгон занявшего чуть не всю полосу большегрузного грузовика с прицепом. Вениамин Сергеевич скончался на месте. Анна Яковлевна — не приходя в сознание, по дороге в больницу.

Ире в лагере сказали сперва, что родители за ней не приедут, потому что отца срочно услали в какую-то важную командировку. Так что приехала она домой в пустую квартиру, не успев даже на похороны, и долго не могла понять, за что ее так наказали совершенно незнакомые ей люди, которые не дали ей хотя бы похоронить отца и маму. На кладбище она побывала в первый же день и стала ездить туда потом чуть ли не ежедневно, пока не вырастила в себе — уверенность не уверенность, а так, полудетскую мечту, — что не сказали ей про похороны по одной простой причине: родители живы. Их похитили, сымитировав автокатастрофу. Кто похитил? Иностранные спецслужбы, кто еще. Отец был действительно ценным специалистом и действительно очень много знал. Зачем иностранным спецслужбам понадобилась еще и мама, этого Ирина объяснить не могла и не хотела, потому что если мама им была не нужна, тогда та женщина, которая скончалась по дороге в больницу, так и не придя в сознание, а потом была похоронена в могиле с маминым именем и с маминой фотографией на памятнике, на самом деле должна была оказаться мамой, а об этом Ирине даже думать не хотелось. Мама живая, папа живой, и проблема только в том, что для того, чтобы их найти, нужно очень много времени и сил. Время у Ирины было — вся жизнь впереди. А сильной пришлось становиться так или иначе, потому что жизнь пошла совсем другая.

Та июльская ночь разбила историю Ирины Рубцовой на две неравные части. Неравные по времени — потому что новая жизнь только начиналась, и текла как будто в полусне, как будто не сегодня, а где-то на зыбкой грани между позавчера и послезавтра, и время утекало, утекало, но не накапливалось, не оставляло в памяти следов. Неравные и по качеству этого самого времени — потому что в той, прежней половинке, где были живые мама и папа, где не нужно было каждую минуту самой за себя — и не только за себя — принимать решения, время словно застыло на месте, и только поворачивалось не спеша то одним, то другим окрашенным в те же солнечные безмятежные тона воспоминанием. Здесь были горячие черноморские пляжи с набегающей мутноватой волной, с галечным раскаленным берегом, и с лежаками, и с разноцветными рыбками под водой, и с теплым нагретым на солнце виноградом, и с непременными пляжными, истекающими вкусным соком чебуреками. Здесь были неспешные прогулки по набережной, летом же, под вечер, с разговорами о том о сем, и с мороженым в вафельных стаканчиках. Здесь были ленивые дни на даче, дни, где главным вопросом был вопрос о том, кто, когда и с кем пойдет купаться. Здесь даже зимой было тепло, и по вечерам все собирались за чаем на кухне, непременно с чем-нибудь вкусненьким, и с лимоном, и ощущение было такое, что завтра Новый год — постоянное ожидание праздника, но не суетное и нервное, как у многих, а спокойное и счастливое.

Теперь же постоянно были сумерки. Утренние зимние сумерки, когда, еле-еле оторвав голову от подушки, проглотив кое-как, наспех, завтрак, плетешься, нога за ногу, в школу. Вечерние осенние, когда, выйдя из школы, бродишь просто так по унылым московским окраинам — потому что жила теперь Ирина в Москве, у скольки-то-там-юродной тетки, которая официально была назначена опекуншей осиротевшей дальней родственницы из Саратова и приютила сиротку, и кормила-одевала-обувала, и воспитывала, как могла.

Квартиру в Саратове продали — благо теперь это можно было делать официально, не советская власть, — потому что нищенского государственного пособия с трудом хватало на еду, не говоря уже про одежду, обувь и прочие разные надобности. К тому же тетка рассудила, что Ире через три-четыре года самой выходить во взрослую жизнь, и подъемные не помешают; а за саратовской квартирой все равно присматривать было некому. Деньги тетка мигом перевела в доллары и положила на валютный счет в банке, чтоб росли проценты. Книжку она завела на имя Ирины, и даже Ирине показала и дала подержать в руках, после чего куда-то убрала и больше не показывала.

В московской школе учиться оказалось легче, чем в саратовской сорок второй. Школа тоже была не из простых — не потому что тетка специально Ирину куда-то пристраивала, а просто потому, что именно эта школа была ближе всего к дому. Крен здесь тоже был гуманитарный, с чуть меньшим акцентом на язык и с чуть большим — на литературу, историю и прочая, прочая, прочая. Язык у Ирины был подвешен с детства, к тому же в первый, самый сложный период, учителя, которые всегда все про всех знают, особо ее не трогали, давали, так сказать, адаптироваться, и слава Богу — хоть иногда Ирину и бесили их сочувственные взгляды. С одноклассниками она так и не сошлась. Для них была провинциалкой, причем провинциалкой, которая много о себе понимает. Ирина же понимала о себе действительно много, так что одноклассники были по-своему правы, и разубеждать их она не спешила. Их же она считала тем, кем они и были на самом деле — окраинным московским жлобьем, по уши набитым чисто московским снобизмом, легкими бабками кооперативных пап и мам и сознанием того, что они учатся в самой престижной школе во всем околотке. Так что неприязнь была взаимной. Иру не звали ни на дни рождения, ни на прочие тусовки, время от времени исподтишка делали гадости, но не настолько крупные, чтобы дело дошло до открытой войны. Хорошо все-таки, что и школу, и город менять пришлось в девятом классе, а не, скажем, в седьмом, в самом жестоком переходном возрасте — съели бы с потрохами.

Впрочем, и без того было несладко. В школу идти не хотелось, но и дома тоже сидеть было незачем. У тетки своя жизнь, свои появляющиеся время от времени избранники души и плоти, которые, кстати, год от года становились почему-то все моложе и моложе, и все чаще начинали получать отставку по той простой причине, что пялились не туда и не вовремя — на Ирину, а не на тетку, и в самые неподходящие моменты. Что тетке любви к приблудной племяннице, понятное дело, не добавляло. Так что и дома тоже делать было нечего. Уроки Ира успевала сделать за какие-нибудь два часа, причем для этого не обязательно было возвращаться к тетке на квартиру. Были читальные залы библиотек, а в относительно теплое время учебного года — лавочки во дворах. В библиотеках — в «Иностранке» у Яузских ворот и в маленькой районной — Ирина только что не прописалась. Там ее никто не трогал, там недочитанную книгу всегда можно было отложить назавтра без того, чтобы тетка или ее очередной хахаль принялись «интересоваться» и спрашивать, о чем. Вопрос, который неизменно выводил Ирину из себя, как и еще один — скажи что-нибудь по- (варианты: по-английски, по-французски, по-испански, испанский Ира начала учить сама, купив по случайности в букинисте учебник Родригес-Данилевской). Сходи куда-нибудь на-, — отвечала обычно Ира, про себя, конечно, ибо материться вслух не любила и не умела.

Библиотечные залы стали одним из двух комфортных мест обитания Ирины Рубцовой. Вторым таким местом стали сны. Сны ей снились по большей части просто роскошные — таких ярких цветов, таких великолепных пейзажей и интерьеров она в жизни не то что не видела, но и не представляла себе раньше, что такое вообще может быть. Причем густая эта, еженощная волна снов началась как будто специально, чтобы хоть чем-то скрасить наступившее безрадостное существование, месяца примерно через три после той трагической ночи, когда погибли папа с мамой. Во сне Ирина выходила на залитые сочным, чистым утренним светом изумрудно-зеленые лужайки, разбегалась и — ноги сами отрывались от земли, безо всякого усилия, — и она летела, постепенно набирая высоту и скорость, и к ней приходило непередаваемое ощущение власти, не только над самой собой, над своим телом, но и над воздухом, над открывающейся все шире и шире внизу землей, над всем тем, что она видела вокруг себя, и даже над тем, чего не видела. Во сне она видела себя в роскошном платье из какого-то бархатистого, но невероятно легкого материала, она сидела в полутемной комнате под парчовым балдахином, и стены были затянуты обоями из узорчатого шелка, а вдоль стен стояла резная из темно-красного, почти что черного в сумраке дерева, в руках у нее была усыпанная разноцветными камушками шкатулка, и ей было страшно любопытно, что там внутри, и она вскакивала с места и бежала к окну, чтобы раскрыть его, и впустить свет солнца, чтобы, когда она откроет наконец эту удивительную шкатулку, стало видно все-все, до мельчайших деталей, чтоб ничего не пропустить. Она подбегала к окну, отдергивала тяжелые бархатные шторы, одним движением распахивала створки и — и задыхалась от могучего порыва ветра, который врывался в комнату снаружи, и звенели стекла, и становилось трудно дышать, и ничего не видно, и кружилась голова, и это было — счастье.

Бывали и другие сны, связанные по большей части с водой — то темной и непрозрачной, то светлой, пронзительно-голубой и искристой. Ирина входила в эту воду сперва по колено, потом по пояс, потом по грудь, ощущая не холод, а только легкую приятную прохладу. Потом она продолжала идти по дну все дальше и дальше, и вода смыкалась над головой, но дышать не становилось труднее, а только ощущения были не те, не прежние, а та похожая на прохладную мякоть арбуза свежесть, которая ласкала ее бедра, и живот, и груди, вдыхалась теперь вместо воздуха и струйками разбегалась по всему телу — а дальше снова был полет, только не тот, стремительный, воздушный, а плавный, замедленный, сквозь ласковую податливость плотной прозрачной воды, в окружении больших и странных рыб, Ирина таких никогда не видела, но они казались ей старыми знакомыми, не всегда приятными, не всегда надежными иногда опасными, но своими, совсем своими, словно сделанными из той же тугой и легкой плоти, что и она сама. Иногда вода вокруг неожиданно темнела, и возникало смутное, но и острое при том чувство угрозы, и тогда Ирина полу-плыла, полу-летела вверх, туда, где за подернутым солнечной рябью жидким потолком был более знакомый, более привычный мир — и просыпалась.

Сны повторялись, сны снились с продолжением, и всякий раз укрываясь на ночь одеялом и вдыхая запах — с чем его сравнить? — подушки, Ирина с нетерпением, как будто начала волшебного какого-нибудь представления, ждала, когда погасят в зале свет, и поднимут занавес, и можно будет не возвращаться до утра. Некоторые сны ее пугали, не очень-то понятно чем, но страх был дикий, животный, и только выработанная постепенно привычка просыпаться по желанию позволяла ей избегать «неправильных» поворотов сюжета. Один из таких снов был связан с темной комнатой, в которой горела одна-единственная свеча, а за столом, спиной к Ирине, сидела какая-то женщина, и говорила ровным размеренным голосом: «Хочешь, я тебя напугаю? Хочешь? Я тебя напугаю?» «Не напугаешь, — отвечала ей Ирина, — я ничего не боюсь». «Тогда возьми вот эту мазь, — говорила ей женщина, не поворачиваясь, и указывала на стоящую на столе баночку без крышки, — и втирай мне в лицо». Ирина, хмыкнув, подходила ближе, набирала обеими руками мази из баночки и принималась втирать ее женщине в лицо, обеими руками, придерживая внутренней стороной предплечий волосы, чтобы те не мешали. Женщина, по-прежнему не поворачиваясь, начинала издавать тоненький, на свист похожий, визгливый смех, и когда она делала первое движение, чтобы повернуться, Ирину и в самом деле пробивала вдруг волна жуткого, ни с чем не сравнимого страха, и до полного поворота она так, кажется, ни разу и не дожила во сне — всякий раз выныривала на поверхность, хватая ртом воздух, чувствуя, как скатываются по скулам от глаз слезы, и продолжая на какую-то долю секунды видеть перед собой — уже здесь, уже в реальности — призрачный, гаснущий постепенно в темном воздухе комнаты полупрофиль страшной женщины.

А однажды ей приснилось зеркало, и когда она в него заглянула, вместо ее собственного лица там было лицо мамы, очень спокойное и очень странное, как будто не лицо, а маска. Ира испугалась так же, как и во сне про женщину и мазь, и проснулась с криком.

Но такое бывало не часто — не чаще раза в месяц, и к тому же Ира постепенно приучилась вовремя выходить из нежелательных снов и поплотнее прикрывать за собой дверь. Хотя, по правде сказать, и запертые двери искушали, как и положено запертым дверям, и Ира иногда нарочно тянула с «отступлением», проверяя себя на прочность, а сон — на верность правилам игры. И в любом случае это было куда интересней, чем реальность дневная. Стоит ли удивляться тому, что Ира так трудно вставала по утрам, и с такой охотой заваливалась иногда спать раньше времени — если не зачитывалась до полуночи, а то и дольше.

Глава 2

26 июня 1999 года. Москва.

Без пятнадцати десять Ирина вышла из станции метро «Арбатская» возле кинотеатра «Художественный» и тут же, проталкиваясь сквозь густую арбатскую толпу, нырнула в подземный переход — на ту сторону, к «Праге», а от «Праги» еще в один переход — к телеграфу. Солнце уже разгулялось, и бензиновая гарь уже висела в воздухе, и обычный суматошный столичный ритм уже вступил в свои права. Пробравшись между мольбертами «холодных» художников, обойдя по контуру небольшую группу зевак, которая уже успела собраться вокруг троих уличных музыкантов, исполнявших под гитару и аккордеон что-то отвязанно-скабрезное, Ирина выбралась наружу, прошла несколько шагов по Новому Арбату и свернула в подворотню, в Мерзляковский переулок.

До места ее новой работы отсюда было уже рукой подать, только свернуть за угол. Ирина даже слегка расстроилось — ей хотелось прийти в первый день на работу не раньше и не позже положенного срока. А на часах все еще было без десяти. Поэтому когда ее прямо на тротуаре остановил невзрачного вида молодой человек с торчащими вперед резцами, в очочках с толстой чёрной роговой оправой, с красноватыми воспаленными веками на маленьких слегка подслеповатых глазах характерного, с опущенными уголками, разреза, но одетый притом в новенький, с иголочки, хотя и явно не самый дорогой костюм — песочный при темно-бордовом галстуке — и в белоснежную накрахмаленную сорочку; так вот, когда ее остановил на улице этот невзрачного вида молодой человек и завел обычную песню про представителя бельгийской фирмы, у которой как раз сегодня широчайшая распродажа по самым дешевым, сниженным буквально до нуля ценам, поскольку фирме исполняется ровно тридцать лет и три года, она не только не отмахнулась от него на ходу, как сделала бы в любой другой ситуации, но и позволила ему исполнить свой номер до конца, и даже взять себя по ходу исполнения номера под локоток.

Молодой человек рассыпался соловьем. Он улыбался — правда, не слишком широко, очевидно стесняясь своего не самого изящного прикуса. Он размахивал руками. Он расхваливал сначала фирму, лучше, честнее и благороднее которой нет и не было не только на отечественном, но и на мировом рынке. Потом он плавно перешел на достоинства самой Ирины, причем не грубо и не пошло — Ирина это для себя отметила, — а так, чтобы потенциальная клиентка была, с одной стороны, слегка озадачена и сбита с толку, а с другой, чтоб у нее приятно защекотало где-то под ложечкой. Растаять Ирина, конечно, не растаяла, но с удивлением отметила про себя, что под ложечкой-то защекотало.

Молодой человек предлагал ей — совершенно бесплатно — новую косметичку взамен ее нынешней. Причем все содержимое ее прежней косметички останется при ней, а кроме того, в новой косметичке будет новый, специально для нее разработанный честной-благородной бельгийской фирмой косметический набор, пробный флакончик настоящих французских духов от Живанши — духов, заметьте, а не туалетной воды, — и маленький маникюрный набор в прекрасном чехле из натуральной кожи с тисненым на нем гербом фирмы. И это все совершенно бесплатно, вне зависимости от того, купит потом Ирина хоть что-нибудь у молодого человека с торчащими зубами или нет.

«Ну, ладно, — подумала Ирина, глянув на часы. — У тебя есть еще три минуты. Покупать я у тебя все равно ничего не стану, но проучить — проучу». Она открыла сумочку, вынула оттуда дешевую, купленную на бегу с какого-то лотка возле метро косметичку и вопросительно подняла глаза на молодого человека. Тот, просияв, поставил на землю объемистый баул и мигом выхватил из него — действительно вполне приличную, что с удивлением отметила про себя Ирина, — кожаную, расшитую в одном уголке неброским темным бисером косметичку. Щелкнул замочек. В косметичке было все то, о чем с таким восторгом и пылом говорил коммивояжер. Он открыл косметичку как можно шире и протянул ее Ирине. Та, не долго думая, пересыпала содержимое собственной косметички в новую — вернее, попыталась пересыпать, потому что рука у нее при этом как-то сама собой неловко дернулась и помада, карандаш и еще какая-то мелочь просыпались мимо.

— Ой, какая незадача, — затараторил молодой человек, мигом подскочив вплотную к Ирине и, едва не стукнувшись с ней лбами, принялся подбирать с земли всю эту мелочовку. — Но мы это сейчас поправим, сейчас поправим.

Ирина, которая все ждала какого-то подвоха и была наготове, подвоха так и не дождалась. Молодой человек буквально в одно касание сгреб с асфальта не успевшие далеко раскатиться помады-карандашики, высыпал их в новую косметичку и даже помог Ирине затолкнуть ее, а она была чуть крупнее прежней, обратно в сумочку. Старую косметичку он забрал, объяснив, что для отчетности, рассыпался в поздравлениях и в изъявлениях благодарности и перешел, как и предполагала Ирина, к основному номеру программы. Всучить он ей попытался ни много ни мало кухонный комбайн, с двадцатью рабочими режимами и с полудюжиной разных насадок, произведенный швейцарским отделением фирмы по высшим европейским стандартам качества и с двумя годами гарантии начиная с даты продажи. К комбайну в виде еще одного бесплатного подношения от фирмы — такой сегодня день! — возведя очи горе и взмахнув еще раз руками возгласил молодой человек, — прилагалась пластиковая мисочка для готового продукта и почему-то пластиковая же щетка для волос, настолько дешевая и безвкусная, что со всем остальным это как-то уж слишком не вязалось.

Хотя отчего же со всем. Комбайн был откровенно «желтый», причем не просто «желтый». Это был пользованный «желтый» комбайн. Валик, на котором держались насадки, был замотан промасленной бумагой, но Ирина углядела рядом с краешком бумаги пару царапин, а когда отвернула обертку, поняла, что комбайн отработал как минимум полтора обычных для «желтой» сборки гарантийных срока. Лейбл на него налеплен был, конечно, швейцарский, но скорее всего, если такого старичка включишь в сеть, проработает он от силы неделю, а потом благополучно сдохнет. Если он вообще работает, а не сгорел два месяца назад, не был принят в утиль, подчищен, подкрашен, упакован и отправлен в свободное плаванье по улицам столицы нашей родины в сопровождении не лишенного известной ловкости и известного артистизма очковтиралы.

— Знаете, молодой человек, — улыбнулась Ирина, вручая комбайн коммивояжеру, — я, наверное, не стану у вас его покупать. Машина, несомненно, замечательная, и я очень уважаю швейцарское качество и бельгийские фирмы, но у меня, честное слово, просто нет с собой денег.

Она ожидала чего угодно. От нудных, с хватанием за рукав и заглядыванием в глаза уговоров до возмущенного требования отдать обратно косметичку, которую ей подарили, потому что думали, что она порядочная девушка, а она оказывается… И на каждый вариант поведения у нее уже была готова соответствующая реакция — от резкого жеста рукой, чтобы стряхнуть надоедливого прилипалу и освободить дорогу, до еще более резкого жеста ногой, в том случае если это не просто так балаганчик, а замаскированная под уличный скандал попытка ограбления. Около года назад на Казанском вокзале с ней попытались проделать подобный номер трое тоже весьма артистичных молодых людей. Она стояла с чемоданом и сумкой, дожидаясь носильщика, который добросил бы все это барахло до третьего вагона, стоявшего — судя по номерам близстоящих вагонов — уже где-то на подходах к Тамбову. В чемодане и в сумке было кое-какое компьютерное «железо»; дальние саратовские родственники, с которыми она неожиданно для себя сблизилась за последние два-три года, хотя до той поры едва-едва знала их в лицо, передали ей деньги и попросили купить в Москве то-то, то-то и то-то, поскольку в Саратове все то же чуть не в полтора раза дороже, и задуманный апгрейд фирменной оргтехники выльется в сумму совсем запредельную. Сумка и чемодан стояли на асфальте, Ирина оглядывала окрестности в поисках татарина с бляхой и тут заметила, как к ней, цветя широкими улыбками, идут три крепких парня. Один из них, шедший чуть впереди, улыбался так открыто, так обаятельно и с такой нескрываемой радостью смотрел Ирине прямо в глаза, что она уже принялась перебирать про себя длинную череду возможных случайных знакомых, которых видела в последний раз пять лет назад и успела забыть — но тут (все-таки чему-то ее, да учили) краем глаза ухватила оценивающий взгляд парня слева, беглый такой взгляд, но пробежавший никак не по Ирине, что было бы даже понятно, а по чемодану и по сумке. Парень явно прикидывал багаж на вес. Не понадейся он не вовремя на отвлекающие способности «ледокола», не видать бы саратовской родне своих процессоров-дисководов-аудио-видео-карт, а Ирине расплачиваться бы и расплачиваться с дальними родственниками.

— Ленка! — заорал, перекрывая вокзальный гул и грохот, улыбавшийся парень, широко расставив руки и попытавшись обхватить Ирину покрепче и повалить ее на землю. — Ленка! Прости меня! Не уезжай! Дурочка ты моя! Прости меня, идиота несчастного…

Если бы повалил, дергаться было бы поздно. Выбраться из-под его могучего — под сто килограммов — тела было бы явно непросто, кричать — бесполезно, поскольку все равно переорет, а ее собственные крики проходящая мимо публика сочтет арией в супружеской сцене, и вмешиваться, естественно, никто не станет. А тем временем и сумка, и чемодан благополучно уплывут вниз по эскалатору метро — и доказывай потом, даже если вмешается милиция, что они у тебя вообще с собой были. А парень — что парень? Был в состоянии аффекта. Ушла любимая девушка. Увидел, принял со спины за свою. Ну, обознался. С кем не бывает. Лично он ничего у вас не брал? Нет, не брал. И принесет, мерзавец, извинения под сочувственными взглядами милиционеров и праздношатающихся вокзальных зевак.

А потому Ирина не стала входить с парнем в клинч. На быструю ответную реакцию он явно не рассчитывал, руки и ноги нарочно расставил пошире, чтобы, когда Ирина упадет на землю, лишить ее возможности двигаться, а потому — работай, не хочу. Первый удар был ногой, простой и абсолютно незамысловатый удар, но парня он заставил удивленно раскрыть глаза и так же удивленно — и эдак рыльцем — раскрыть рот и замолчать на полуфразе, покусывая челюстью воздух. Потом два удара руками, очень быстро, правой и левой, в солнечное сплетение и в кадык. Этот уже не боец. Покуда «ледокол», тихо сипя, оседал на землю и покуда не опомнились «пристяжные», Ирина крутанулась на носке ноги вправо и, пролетая мимо правого «пристяжного», от души навесила ему, снизу вверх, подушечкой ладони в кончик носа. Парень явно потерял ориентацию в пространстве, откинул голову и стал заваливаться назад, и Ирина помогла ему достичь скорейшего воссоединения с землей-матушкой, а вернее, с заплеванным вокзальным асфальтом, проведя изящную подсечку. Каковая не потребовала от нее даже особенных усилий, поскольку равновесие парень потерял сразу.

Правый «пристяжной» достиг контакта с твердой породой и тихо уснул, а левому пришлось посуетиться, поскольку между ним и Ириной на асфальте была теперь целая полоса препятствий: сумка, чемодан и два уже вышедших в астрал товарища, а преодолеть все четыре предмета одним прыжком не получилось бы ни при каких раскладах. Впрочем, левый оказался, судя по всему, парень смышленый. Увидев, какая судьба постигла его коллег по нехитрому вокзальному бизнесу, он мобилизовал свои математические способности и прикинул изменившееся соотношение сил; манией величия он явно не страдал и мертвых воскрешать не собирался, играть с Ириной и с ее тяжелой сумкой в а-ну-ка-отними охота у него тоже отпала — а потому он просто-напросто метнулся в сторону и беспрепятственно растворился в толпе. Ирина же, под восхищенными взглядами встречающих и провожающих, кликнула искомого, выросшего этаким коньком-горбунком будто и впрямь из-под земли татарина с бляхой и отбыла в направлении третьего вагона.

Так что и теперь Ирина была в общем-то готова к чему угодно. И действительно удивилась, когда в ответ на ее категорический отказ что бы то ни было покупать молодой человек с торчащими вперед зубами не стал нервничать и суетиться, а все так же улыбчиво с ней раскланялся, подобрал свой стоявший на земле баул и пошел дальше по Мерзляковскому, высматривая впереди очередную жертву. Н-да, подумала Ирина, эдак его работодатели прогорят на одних бесплатных приложениях к непроданному ширпотребу. Впрочем — а мне-то что за дело. Косметичка и впрямь неплохая, и если во флакончике из-под духов окажется не уксус и не «Красная Москва», можно считать, что утро началось удачно и счесть данное обстоятельство за добрую примету в преддверии первого знакомства с трудовым коллективом. Ирина свернула налево, в Хлебников, и пошла по правой стороне, поглядывая время от времени на номера домов.

* * *

26 июня 1999 года. Москва. 9.55.

Маленький двухэтажный особняк в Хлебниковом переулке, который соответствовал указанному в памятке шефа адресу, произвел на Ирину неизгладимое впечатление — с первого взгляда. Выстроенный в середине XIX века в стиле этакого купеческо-мещанского псевдобидермайера, крашенный чем-то розовато-желтым, издалека он ничем особенным не выделялся, и она обратила внимание на сам по себе дом только тогда, когда увидела табличку с нужным номером и развернулась в поисках двери. Дверь была — за ажурными чугунными воротами, а от ворот к двери вела дорожка, едва заметная среди густых кустов сирени, жасмина и еще чего-то такого же купечески-мещанского, от чего даже теперь, когда все кусты давно уже отцвели, словно по инерции шел густой и слегка одуряющий запах, совершенно неожиданный здесь, в самом центре Москвы. Вокруг дорожки и кустов буйно разросся целый маленький парк, с запущенными клумбами, с лохматым нестриженым самшитом вдоль задней, каменной и довольно высокой стены, со старым дубом, с кустом остролиста и — с несомненной яблоней посередине. Вот это уже было совсем чудо, сад с яблоней в двух шагах от Нового Арбата.

И дверь тоже была — не просто так. Она была стеклянная и вела не в дом, а в своеобразные стеклянные же сени, сплошь заставленные какой-то рухлядью. В сенях угадывались еще две или три ступеньки, которые вели к следующей, уже солидной, деревянной двери, открытой, как и стеклянная, настежь.

Ирина сверилась с бумажкой. Адрес тот. Но меньше всего это поместье обедневшей генеральши походило на здание, в котором мог размещаться один из — пусть даже нестандартных — отделов ФСБ. За долгие годы существования секретных служб в России, екатерининских, николаевских, сталинских и брежневских, при регулярной смене вывесок названий, идеологий и противников, выработался тем не менее единый — от Бреста до Петропавловска-Камчатского — партикулярный стиль казенных зданий. Лихая эпоха конца 1910-х годов, когда губернское чека могло заседать в легкомысленном особнячке какой-нибудь балерины, бывшей любовницы провинциального губернатора, была разве что недолгой интермедией. А здесь в тихой мещанской камерности этого пейзажа было что-то настолько чуждое самой идее секретной службы, что Ирине пришлось усилием воли подавить в себе желание еще раз перевести взгляд с написанного на бумажке адреса на эмалированный номер на стене. Все так. Она не ошиблась. Эта разлюли-малина и есть место ее первого назначения. И еще дурацкие эти настежь открытые двери. Так вообще не бывает. «Ну, шарашкина контора», — буркнула про себя Ирина и толкнула скрипучую, тяжелую, витую из чугуна воротную дверцу.

R.

Время между тем шло, день цеплялся за день, ночь за ночь, и школа как-то сама собой подошла к концу. В последних классах Ирина отличницей не была, но аттестат у нее вышел почти пятерочный, и она, зажмурив глаза, решила поступать в МГУ, на инъяз. Тетка, узнав об этом, устроила ей дома небольшой такой, вполне в рамках приличия скандал, поскольку считала, что пробиться в жизни можно, только имея профессию, а все эти гуманитарные фигли-мигли специальностью не считала. Против высшего образования в принципе она ничего не имела и готова была кормить, обувать и одевать Ирину еще хоть два года, хоть пять, если потребуется, но что потом-то, если на инъяз? В школе английский преподавать? И жить в Москве — на учительскую-то зарплату? Ира нарисовала тетке золотые горы — насчет того, куда, бывает, попадают выпускники московских инъязов, и тетка вроде как смирилась.

Вступительные экзамены прошли как дурной сон. Баллы Ирина получила очень даже неплохие — только по сочинению была четверка (ей потом объяснили, что без блата пятерок по сочинению не бывает) и по английскому тоже. Ира привыкла ехать на старом запасе, а с языком так нельзя. Перед самым экзаменом она психанула, выяснив, что все ее товарищи по несчастью минимум по году отзанимались с репетиторами, причем с репетиторами с этого же самого инъяза, что, конечно, поднимало их шансы на поступление. Она вообще чуть было не ушла с экзамена, но какой-то парень, из своих же, из абитуриентов, буквально силой впихнул ее в дверь экзаменационной аудитории, и она, как ни дрожали коленки, получила свое заслуженное «хорошо».

Ясное дело, с двумя четверками она бы никуда не прошла, но помогли, как ни парадоксально, родители, а вернее — справка о том, что Ира круглая сирота. На сирот существовала какая-то особая квота, и вот под эту квоту Ирина как раз и попала и была зачислена на первый курс.

В тот день, когда должны были вывесить списки, Ирина провалялась в постели до десяти часов. Тетка давно ушла на работу, в доме было тихо, и, главное, никуда не нужно было бежать. Предыдущие несколько месяцев были сплошь заполнены какой-то сумасшедшей суетой. Сперва экзамены в школе, потом — изо дня в день и из ночи в ночь — зубрежка, и, что ни утро, длинные московские концы в библиотеку и обратно, и перезвон со знакомыми, малознакомыми и вовсе почти незнакомыми людьми, которые могли одолжить нужную книгу, подсказать, где найти нужную информацию, или просто объяснить — как проходят вступительные в МГУ. Потом экзамены, сплошной недосып и дурацкие теткины расспросы про то, кто и что отвечал и о чем спрашивали саму Ирину: а ты, а они тебе, а ты что, и с непременными дурацкими комментариями. И вот сегодня наконец все решится. Все решится.

Сон сегодня ей тоже снился не совсем обычный. На время экзаменационной суеты привычные сны куда-то все подевались, то ли времени ночью на них не хватало, то ли Ирина слишком выматывалась за день, но снилась все больше какая-то дребедень, мелкие бытовые сценки, и только перед каждым экзаменом — трава, вода, цветы, легкий ветерок и предощущение полета. Сегодня тоже все начиналось как бытовая сценка, кто-то у кого-то что-то украл, вроде бы на базаре, потом скандал, ругань, злые лица, гонят по улице вора, потом уж не вора, а кошку, кошка мечется от стены к стене, но все двери закрыты, и ни одного дерева, на которое кошка могла бы залезть. Ирина идет по улице навстречу и хочет кошку защитить, и протягивает ей руки; кошка медленно, недоверчиво, как-то боком, вприпрыжку подходит к ней, прыгает на руки и оказывается неожиданно тяжелой, и обхватывает ее руки лапами, и выпускает когти, и начинает шипеть и поворачивать голову, и Ирина знает, что лицо у нее, у кошки, уже не кошачье, и заставляет себя проснуться, чтобы тут же провалиться в другой, более спокойный сон. Где длинная проселочная дорога, и столбы, столбы, столбы, и ветреный солнечный день, и летят желтые листья с ясеней, и почему-то очень грустно, но и хорошо, и спокойно, и идти легко, и хочется вот так идти, не останавливаясь, пока не настанет ночь.

Ночь, однако, не настала, а настало утро, и нужно было, конечно, и впрямь вставать и идти на станцию метро, ехать в университетский корпус на Воробьевых горах, узнавать результаты. Но вставать прямо сейчас никак не хотелось, Ирина лежала и придумывала, что станет делать в том случае, если поступила, и что — если не поступила. Если не поступила, нужно будет рано или поздно устраиваться куда-нибудь на работу. Но это потом, а сначала она обязательно съездит в Саратов, зайдет на кладбище — Ира давно уже убедила себя, что там лежат не родители, но успела настолько сродниться с этими неведомыми ей людьми, о которых кроме нее все равно позаботиться некому, что даже про себя называла это — «сходить к родителям». А если поступила? Тогда все равно сначала в Саратов, а еще купить сегодня же тетке что-нибудь очень дорогое и красивое, колечко или сережки, или пойти в самый дорогой магазин и купить французские духи. Настоящие французские духи. Денег у Ирины, естественно, не было, но это только так кажется. Денег у нее теперь куча, потому что с сегодняшнего дня она взрослая, а значит, те деньги, которые выручены за квартиру и лежат на книжке, можно брать и распоряжаться ими по своему усмотрению. И на Саратов. И на то, чтобы в случае — тьфу, тьфу, тьфу — купить тетке духи. И вообще, наверное, нужно с ней поделиться — все-таки сколько у нее жила. Отдать ей половину. Там было, кажется, что-то около тридцати тысяч долларов. Отдам пятнадцать. Она, конечно, и так баба не бедная, но лишними-то не будут. И — спасибо ей за все. Дальше буду сама решать, где жить, что делать и куда себя девать.

Где тетка хранила документы, Ира знала. В платьевом шкафу, за коробками с обувью, в небольшой жестяной коробочке из-под каких-то доисторических конфет. Не то чтобы тетка сама ей эту свою похоронку показала, она всегда все ото всех прятала — и от своих мужиков, и от Ирины тоже. Но таланты разведчика в Ирине проснулись, очевидно, не к старшим курсам университета. Стены в доме были тонкие, а звуки, которые издавала тетка, когда в очередной раз, думая, что Ира уже спит, лезла в свою заначку то ли что-то взять, то ли, наоборот, положить на место, были весьма специфическими: шкаф скрипел, шуршали по полу картонные коробки со старой рассохшейся обувью; как скрежещет плотно пригнанная крышка жестянки, когда ее открывают — тоже ни с чем не спутаешь; а потом — сиплый шорох перебираемых бумажек. Как-то раз, когда тетки не было дома, Ирина уже наведалась в шкаф, просто чтобы удостовериться, что интуиция ее не подвела. Коробку она открыла, увидела стопку всяческих бумаг, не то депозитов, не то акций, она тогда в этом не разбиралась, какие-то документы, загранпаспорт — дальше копать она не стала, а просто положила коробку на место, все как было, и закрыла шкаф. Незачем было любопытствовать.

Любопытствовать и сегодня было незачем. Нужно было просто найти книжку, поехать с ней в банк и снять деньги. И сделать тетке сюрприз. Потому что сама тетка ни за что ей книжку не отдаст — и еще, чего доброго, перепрячет. Не из жадности. Из опасения, что потеряет, отнимут, и так далее. И будет воспитательная беседа с уговорами на два часа.

Ирина встала, как была, в одних трусиках, с постели, прошлепала босыми ногами в теткину комнату и открыла скрипучий шкаф. Коробки с обувью одна за другой выстроились в шаткую пирамиду. Жестянка из-под древних конфет, где на верхней крышке кукольно-пухленький мальчик в матроске и девочка, тоже пухленькая, только еще более кукольная, рассматривали книжку с картинками, перекочевала из дальнего угла к Ирине в руки. Она не стала уходить далеко и вскрыла коробку прямо здесь же, на полу. Банковская книжка, против ожидания, лежала почти сверху, приткнувшись под теткин паспорт и под Ирино свидетельство о рождении. Свой паспорт, не так давно полученный, Ирина держала у себя, в портфеле, памятуя, что отец в свое время всегда имел документы при себе и иногда этак полушутя журил маму за то, что бегает по городу безо всяких опознавательных знаков. В нашей стране так нельзя — его слова.

Ирина достала банковскую книжку, закрыла жестянку и почти автоматически, повинуясь чисто детскому возбужденному чувству восторга от того, что она теперь без пяти минут миллионерша, открыла книжку на первой странице, где были с потугами на каллиграфию выведены ее фамилия, имя и отчество, а потом на второй, где должна была в одну аккуратную строчку значиться сумма ее нынешнего состояния. И оторопела. Потом перелистнула еще одну страничку, и еще, пока, наконец, на предпоследней, не уткнулась глазами в остаток суммы на счете — триста пятьдесят семь долларов США, и цифры прописью, 63.

* * *

26 июня 1999 г. Москва. 9.56.

Дорожка в заколдованном, хоть и не запертом на замок садике в центре Москвы оказалась из утрамбованной коричневато-розовой гранитной крошки — простенько и со вкусом, подумала Ирина. И грязи нет, и неизбежных на асфальте лужиц тоже не бывает. Ирина сделала несколько шагов к стеклянной двери и тут вдруг почувствовала, что за ней наблюдают. Не с улицы — она оглянулась, прежде чем ступить за ворота, и никого ни справа, ни слева не заметила. Из окон? Тоже вряд ли — тогда ощущение не было бы настолько острым — как будто наждаком по коже. Она остановилась и присела, как будто для того, чтобы поправить ремешок на босоножке. А сама украдкой обежала глазами два быстрых полукруга. Ну, так и есть. В дальнем и от калитки, и от двери конце маленького садика, удивительно удачно укрытая выступом стены соседнего дома, деревьями и кустами, стояла сплошь увитая плющом беседка, и в этой беседке сидел — судя по размерам фигуры, угадывавшейся сквозь плотные, словно воском облитые темно-зеленые листья, сидел там капитан Виталий Юрьевич Ларькин, криминалист-эксперт и визионер-любитель.

Ирина поправила ремешок и решительным шагом направилась прямо к беседке. На работу она пришла вовремя, и зафиксировать данный факт может не только выше-, но и нижестоящее начальство, не только в пределах служебного помещения, но и вне оного.

— Товарищ капитан, — отчеканила она, не дойдя шагов пятнадцати до беседки, вытянувшись, как и было обещано, во фрунт и даже щелкнув каблучками босоножек. — Лейтенант госбезопасности Ирина Рубцова для прохождения службы в ваше распоряжение прибыла.

Никакой «госбезопасности» давно уже не существовало, и любой сотрудник ФСБ должен был с ходу оценить заложенную в бравом по форме рапорте известную степень издевки — издевки, которую Ирина сочла уместным сделать еще более явной, едва заметно выделив голосом слова «в ваше распоряжение», и с особым ударением на «ваше».

— Вольно, лейтенант, — хмыкнув, ответили из беседки. Ну, что ж, сбить его с толку не удалось, так по крайней мере юмор оценил. — Заходите, побеседуем.

Ирина прошла оставшиеся пятнадцать шагов и перешагнула невысокий порожек беседки. Внутри царили полумгла и общее ощущение уюта, не совсем обычное для этакого дачного сооружения, попавшего полтора года назад в руки чисто мужского коллектива. Простой, сколоченный из струганых и покрытых лаком досок светлый стол посередине, такие же светлые лавки с трех сторон от стола, а возле лавок — два больших, непонятного происхождения, но очень аккуратно, как и все остальное, сделанных деревянных же короба. Плющ ползет вверх по металлическим решеткам с какими-то странными пластинами из блестящего металла, совершенно незаметными снаружи, но здесь, внутри, отбрасывающими ненавязчивые блики света, благодаря которым даже и в сумеречный день здесь, наверное, не совсем темно. Хотя — под дощатым же потолком висит электрическая лампочка в плетеном из ивняка абажуре. Значит, летом здесь и по вечерам тоже можно курить. Или работать. И, черт возьми, действительно уютно.

— Значит, с досье на будущих сотрудников уже ознакомились, — еще раз хмыкнул капитан Ларькин.

— Так точно, товарищ капитан.

— Давайте-ка без «товарищей», ладно?

— Слушаюсь, мой капитан!

— И без «капитанов». Поскольку без приколов, — тут Ларькин вздохнул, — у нас все равно обойтись не получится.

Он встал — огромный, светловолосый, голубоглазый — и протянул Ирине руку.

— Давайте знакомиться. Виталий Ларькин. Можно просто — Виталий.

— Ирина Рубцова. Можно просто — Ирина.

Ирина взяла его руку, широкую, сухую и теплую, и ощутила осторожное пожатие — и таковым же и ответила.

— С шестым чувством у вас все в порядке, — жестом пригласив ее садиться, сказал Виталий. — И это правильно. У нас по-другому нельзя. Но вы не подумайте, что я нарочно хотел поставить вас в неловкое положение. Просто не успел сказать положенное «Стой, кто идет, стрелять буду». Вы так решительно ворвались в наши кущи.

— А у вас это что — караульная будка?

— Да нет. Скорее — приют для уединенного размышления. Но ворота отсюда видны как на ладони. И улица. При полной собственной слитости с пейзажем. Так что если вас издалека смутила наша привычка оставлять все двери настежь — так зря она вас смутила. В нашей службе безопасности безопасность превыше всякой службы.

«Ага, — подумала Ирина, — врун несчастный. Он, видите ли, не успел меня окликнуть. Но весь мой танец перед воротами наблюдал с удовольствием».

— Это хорошо, — кивнула она. — Я тоже большой поклонник неформального общения с параллельной проверкой на вшивость. Но, собственно, мне было велено явиться к десяти часам и устроиться на службу. И кому же прикажете вручить верительные грамоты? Лично вам?

— Да нет, отчего же, — в тон ей ответил Ларькин. — Верительные грамоты вручаются главам государств и правительств. А я здесь — скромный министр внутренних дел. Так что по вопросу постановки на учет и выдачи талонов на питание — это к шефу. В стеклянную дверь, потом в деревянную, потом по коридору вторая дверь налево.

— Ну, что ж, пойду попробую, — сказала, поднимаясь со скамьи, Ирина.

— Пойдите попробуйте, — оживился Ларькин. — Удачи. А как закончите переговоры на высшем уровне — милости просим в наш скромный буколический уголок на чашку кофе. Кофе обещаю настоящий, по-арабски. Чтоб было, чем унять расстроенные нервы.

— И вам всего хорошего, — ответила Ирина, уже стоя в дверном проеме. — А от кофе, — и она щелкнула пальцем по жесткому листику плюща, — и впрямь не откажусь. Спасибо. — И пошла к застекленной, переблескивающей на солнышке разноформатными стеклышками веранде.

* * *

26 июня 1999 г. Москва. 10.10.

Майор Борисов сидел за огромным, с резными ножками и боковыми панелями, явно перешедшим конторе по наследству от прежних, еще дореволюционных владельцев столом и внимательно изучал какие-то бумаги. То ли из-за этого неохватного — что вширь, что в длину — стола, то ли по контрасту с Ларькиным он показался Ирине коротышкой: приземистый, крепко сбитый, с квадратными плечами и бычьей шеей, и краснеющий при малейшем физическом усилии — начиная все оттуда же, с шеи. Седины на висках у него было, пожалуй, чуть больше, чем на вложенной в досье фотографии, а в остальном именно таким Ирина себе его и представляла. Джинсовая рубашка, под ней нейтрального серовато-зеленого цвета майка. Глубокие «вороньи лапки» в уголках глаз. Глаза темно-серые, движения внешне неторопливые и даже замедленные. Что ж, дело ясное, инструктор по рукопашному бою.

Первую фразу, которой новый начальник встретил Ирину, приветливой назвать было никак нельзя.

— Вы опоздали на десять минут, почему? — спросил он, стрельнув в ее сторону глазами и опять уткнувшись в свои бумажки, так, словно ответ на заданный вопрос его совершенно не интересовал.

— Никак нет, — ответила Ирина, приняв тот же самый тон, что и с Ларькиным. Почти. С поправкой на возраст и статус собеседника.

— Что значит — никак нет? — Борисов соизволил-таки оторваться от текста и на сей раз уже с явным интересом окинул Ирину взглядом.

— С без одной минуты десять до восьми минут одиннадцатого, находясь на территории учреждения, я имела предварительную беседу с капитаном Ларькиным, — отрапортовала Ирина, твердо глядя прямо перед собой, то есть в окно за спиной майора. Окно выходило на глухую стену какого-то соседнего строения. Стену не ремонтировали и не штукатурили как минимум лет пятьдесят.

Майор Борисов понимающе хмыкнул — точь-в-точь как Ларькин, отметила для себя Ирина. «Может, насчет внебрачного сына отца-командира я и не ошиблась…»

— Ладно. Давайте ваши документы.

Ирина привычным жестом расстегнула сумочку — и обомлела. Документов на месте не было. Утром она пять раз проверила, все ли на месте, и в последний раз, уже перед зеркалом в прихожей, еще раз вынула их из сумочки и тут же положила обратно. Да и потом, в метро, доставая книгу (она еще в десятом классе освоила эту всеобщую московскую привычку — читать в метро, и автоматически хватала теперь с полки первое, что попадется под руку прежде, чем выйти из дома), тоже краем глаза уцепила — корочки на месте, послужной на месте… Оставить она их нигде не могла, да и не свойственна ей была забывчивость, отродясь за ней такого не водилось…

— В чем дело? — Борисов удивленно вскинул брови.

— Видите ли, Юрий Николаевич, — набрав воздуха в грудь и чувствуя, что против воли заливается румянцем, выпалила Ирина, — я не знаю, как так могло получиться, но документов у меня при себе нет.

— Что значит нет?

— Нет, и все.

— Вы забыли их дома?

Начинается. Худшего и придумать невозможно. Нечего сказать, славное начало. Плавное вхождение в коллектив. Выставить себя полной дурой в первый же день, да что там — в первые же десять минут первого же дня. На стажеров и так везде и всюду смотрят как на придурков — это неизбежно. На женщинах-стажерах это сказывается вдвойне, баба-дура, что с нее взять. И чем больше ты будешь сейчас рыпаться, тем глубже увязнешь. Только не оправдываться. Ни в коем случае не оправдываться — иначе смерть. Верная, медленная и крайне болезненная для самолюбия.

— Никак нет. Они были у меня в сумочке.

— Когда вы последний раз заглядывали в сумочку?

— Перед выходом из метро.

— Вы с кем-нибудь общались по дороге от станции метро?

— С капитаном Ларькиным… — И тут до Ирины дошло. Коммивояжер. Мальчик с торчащими зубами. Он помогал ей засунуть в сумочку новенькую косметичку.

— Вы о чем-то вспомнили?

— Да, здесь, неподалеку, меня остановил коммивояжер, и, знаете, в общем, скорее всего документы украл именно он. Хотя я не понимаю — кошелек на месте, денег он не взял, но почему-то взял…

Ирина говорила и сама себя слышала со стороны. И понимала, насколько нелепо она сейчас выглядит. Она опоздала на десять минут, потом она никак не может найти в сумочке документы, а потом выясняется, что их у нее украли, прямо на улице, среди бела дня. Классного специалиста приобретает в ее лице группа майора Борисова, нечего сказать. Что ж, выставить тебя, моя хорошая, после этого, конечно, не выставят. Свою стажировку ты здесь оттрубишь — сидя в дальней комнате за компьютером и ползая по интернету в поисках статеек про марсиан и про снежных людей в базарно-карабулакском районе. Под постоянные приколы этих самых кондовых мужиков, которых она только-только собралась всех враз сперва поставить на место, потом очаровать, а потом действительно разобраться, чем они тут занимаются. А потом тебе выдадут соответствующую характеристику — с которой только и останется, что ехать в этот самый базарно-карабулакский район ловить шпионов, которых там примерно столько же, сколько снежных людей.

Она, пытаясь проглотить подкативший к горлу ком и понимая, что еще чуть-чуть, и она разрыдается как последняя дура, подняла глаза на майора Борисова. Она была готова к чему угодно. К выволочке по полной программе. И даже не обидно будет — заслужила. К еще более унизительному, чем выволочка, сочувственно-отеческому взгляду. После сочувственных взглядов можно сразу брать под козырек и спрашивать, где та самая дальняя комната с тем самым интернетом про инопланетян. К нудной лекции о служебно-должностных преступлениях, в число которых, несомненно, входит и утеря — или иная утрата — служебных документов, вследствие чего интересам и престижу ФСБ, если и не интересам России, может быть нанесен урон. И к написанию многочисленных объяснительных. И к бесконечным мытарствам по кабинетам всяческих маленьких начальников, в чьей власти восстановить ту или иную печать, тот или иной факт ее биографии, или еще какую-нибудь столь же необходимую для ее реабилитации деталь. К реабилитации не окончательной, поскольку серьезные ошибки и просчеты в конторе если и не прощают, то умеют о них не напоминать. А вот о подобной глупости через неделю будет знать каждая уборщица. И к реабилитации скорее всего посмертной, ибо на порогах всех этих кабинетов она в конце концов и сдохнет. И поделом ей, дуре, будет.

Но майор Борисов повел себя, с ее точки зрения, не вполне адекватно скандальной служебной ситуации. Он достал из стола бумагу и карандаш и спросил у Ирины:

— Вы рисовать умеете?

— Да, немного.

— Сможете нарисовать того типа, который, по вашим словам, украл у вас документы?

— Попробую. — Ирина попробовала. Портрет получился не слишком похожий, но общие пропорции она уловила, а обилие характерных деталей — торчащие вперед зубы, не самый распространенный разрез глаз, общая, чуть приподнятая вверх — подбородком вперед — линия лица — сильно облегчили ей задачу. — Вот. Примерно так. — Она протянула листок бумаги через стол Борисову.

— Где он вас поймал? Далеко отсюда?

— Да нет. Прямо здесь же, за углом.

Майор не стал на нее орать, не стал читать нотаций, и отеческого сочувствия тоже не было заметно. Он воспринял проблему как проблему и отнесся к ней вполне по-человечески. Ирина начала понемногу успокаиваться.

— У меня оставалось еще десять минут, а хотелось прийти тик-в-тик, вот я и остановилась. Совсем рядом, в Мерзляковском.

— Как он был одет?

— Довольно броско. Светлый костюм. Двойка. Темно-бордовый галстук. Очки с довольно сильными диоптриями, оправа черная, роговая.

Майор как-то вдруг погрустнел лицом, сказал — «Н-да» — и нажал на селекторе кнопку.

— Илья? — спросил он.

— Да, Юрий Николаевич, — послышался с того конца провода искаженный дурным динамиком голос.

— Будь добр, зайди на минутку.

— Иду.

Буквально через несколько секунд на пороге нарисовался третий член трудового коллектива. Илья Большаков. И опять же, Ирина похвалила себя за глазомер — надо же хоть чем-то, да утешиться. Точно такой, каким она его себе представляла. Вечный студент. Компьютерный гений. Кролик из мультфильма про Винни-Пуха и всех-всех-всех. Хотя для кролика кое-чего ему все-таки не хватает. Торчащих вперед…

— Ну? — спросил майор, эдак устало, как на неразумное дитя глядя на старшего лейтенанта Большакова. — Твоя работа?

— Моя.

— Сукин ты сын, Большаков. Смотри, до чего девушку довел, чуть не до слез. Совесть есть?

— Ну, так первый же день, Юрий Николаевич, святое дело. Помните, как вы меня с Ларькиным «крестили»?

— Помню, помню. А Ларькин что — тоже в курсе?

— А как же.

— Вот паразиты. Вы уж простите их, лейтенант, — обратился он к Ирине. — Не знаю, как принимают новичков в ваших палестинах — вы где проходили, в семерке? — а, нет, тогда знаю. Тоже ничего хорошего. А у нас так принято. Молодежь резвится. Ты, кстати, Большаков, документы-то верни. Небось при себе?

— При себе, Юрий Николаевич.

Большаков вынул из внутреннего кармана удобной легкой курточки с множеством молний, карманов и кармашков документы и почтительно положил их на стол.

Ирина разрывалась между желанием броситься этому артисту на шею и — не менее сильным — врезать ему от всей души по шее же. Нет, чуть выше. Под ухо, под самый череп. На долгую, добрую память. Кинули ее, конечно, классически. Но, с другой стороны — сама виновата. Знала же, что первый день. Надо было ждать чего угодно. Она и ждала. От Ларькина, скажем, ждала, в садике-садочке. Но не на улице же, не в таком — действительно артистическом исполнении. То, что он сделал с внешностью, — высший класс. Не примерь она на него мысленно кроличьи зубы — ни за что бы не догадалась.

Майор Борисов как будто прочел ее мысли.

— Кстати, Илья, что-то новенькое придумал для нового сотрудника, правильно я тебя понял? — Он пододвинул Большакову Иринин рисунок. — Что-то раньше я за тобой такого кролика не знал. Продемонстрируй коллегам.

— С нашим удовольствием, — благообразно кивнул Большаков, и Ирина порадовалась еще раз, теперь уже с чистой совестью: вот он, проглянул новгородский купчик Сила Титыч.

Большаков между тем достал из очередного кармашка вставные верхние зубы — вот почему он, зараза, во весь рот не улыбался — сунул их в рот, потом надел на нос взявшиеся невесть откуда черные роговые очки, провел подушечками пальцев по глазам — и вдруг преобразился. Глаза покраснели и сузились, и разрез у них стал вдруг совершенно другой — тот самый, характерный, который вместе с зубами и очками сразу бросился Ирине в глаза, помешав увидеть за внешне броскими деталями знакомое по фотографии лицо. Фигура у него тоже изменилась. Исчезла легкая раздолбайская сутулость, но плечи при этом стали как будто уже и подались вперед, вылез откуда-то маленький округлый животик, шейка вытянулась и подала голову подбородком вперед.

— Извините, — так же как в Мерзляковском, в полрта улыбнулся Большаков. — Пиджачок и рубашку оставил у себя. Но если надо…

— Нет, не надо, — усмехнулся в сторону Борисов. — И вообще. Работы до черта, а они тут бог знает чем занимаются. Хоть Рената, надеюсь, не впутали? Никаких больше неожиданностей лейтенанту Рубцовой от вас не ждать?

— Кроме кофе — никаких.

— А кофе нормальный?

— Нет, Юрий Николаевич, кофе не нормальный, — вынимая зубы изо рта и принимая свой обычный вид, сказал Большаков. — Обижаете. Кофе не просто нормальный. Это очень хороший кофе. И я сам его для Ирины Вениаминовны сварю. Дабы загладить первое впечатление.

Ирина вынула из сумочки шитую бисером косметичку и принялась было выбирать из нее все свое.

— Что вы, что вы, — произнес в галантном полупоклоне Большаков. — Это вам подарок от всей команды ГРАСа, в которой так, признаться, не хватало острого женского глаза и нестандартной женской логики.

Он покосился в сторону Борисова. Тот вздернул бровь, но ничего не сказал.

— А также в знак искреннего уважения и признания будущих заслуг, — продолжил Большаков. — Ну, надеюсь, без обид? — Он протянул Ирине руку. — И пойдемте варить кофе.

— Без обид. — И она пожала протянутую руку.

Глава 3

R.

От тетки Ирина съехала в то же утро. Собрала вещички — благо все уместилось в один-единственный старый чемодан — и захлопнула за собой дверь, оставив ключи там же, в теткиной комнате, на разворошенной коробке с документами. Книжку с остатками денег на счете она поначалу хотела было бросить там же, но, подумав, все-таки взяла с собой. Триста долларов, так триста долларов. Родовое, так сказать, наследство. Сидя на кожаном диванчике метро, она еще раз ее перелистала: самая большая трата была прошлым летом — тетка купила себе дачу в каком-то престижном дачном кооперативе, рядом сосновый лес, речка, в лесу грибы, в речке плотва. У нее как раз завелся тогда очередной поклонник, лет на восемь, наверное, если не на десять ее моложе. И тетка на все лето умотала с ним на дачу. Понятно, что Ирину туда никто не звал. Денег на покупку дачи, кстати, по официальной легенде, дал именно поклонник. Саша — так. кажется, его звали. Длинный, немного нелепый, походка рубль-двадцать, и в неизменной, и зимой, и летом, черной кожаной куртке. Парень чернокожий, как его Ирина про себя именовала. Не при тетке, конечно — та бы обиделась. Она вообще была очень обидчива. И теперь Ирина понимала — почему. Если воруешь у человека деньги, надо же получать хоть какую-то компенсацию за регулярный моральный урон и нечистую совесть. Вот и цепляешься по мелочам. И читаешь морали.

Приехав с чемоданом в университет, она была готова ко всему. Если нет — что ж, вещи с собой. Снимет деньги с книжки, купит билет и уедет обратно в Саратов. Первое время, пока не найдет работу, перекантуется у каких-нибудь родственников. А там — либо снимет угол, либо в общагу. Вариант всегда найдется. Если да — так еще того лучше. На ближайшие пять лет планы определились.

Планы определились. Ирина Вениаминовна Рубцова была зачислена в третью английскую группу первого курса инъяза. Ура. Именно так, без восклицательного знака. Так все-таки лучше, чем Саратов и полная неопределенность в придачу. Прыгать до потолка ей отчего-то не хотелось.

В деканате она объяснила ситуацию, не вдаваясь в подробности — да, жила у дальних родственников. Да, ей будет лучше в общежитии. Да, она прекрасно понимает, что московской прописки лишится, как только закончит университет. Университет, между прочим, нужно еще сперва закончить. Да, вещи у нее с собой, так что заселяться можно прямо сейчас.

Будь она просто приезжая абитуриентка, вчера свалившая последний вступительный экзамен, ордер на общагу ей выдали бы не раньше чем через два-три дня. Жила же она где-то все это время. Но сиротский статус сделал свое дело и здесь, и Ирину направили в находившуюся неподалеку высотку, к тамошнему начальнику над всеми жилыми и нежилыми помещениями, с трудно выговариваемым общим ФИО, но по имени Мухтар. Каковой Мухтар, человек чрезвычайно занятой, тем не менее без звука подписал нужную бумажку и велел какой-то своей столоначальнице выписать Ирине ордер аж в аспирантское общежитие филфака, в высотке, в зоне «Г». Ордер выписали, зону «Г» Ирина, пусть не без труда — поплутав по абсолютно одинаковым с виду, в какую сторону ни ткнись, мраморным хороминам высотки, — со второй попытки, но нашла. И комендант, по счастью, оказался на месте. И ключи ей выдали тут же. И от момента тихого «Ура» у списка зачисленных на первый курс до той минуты, когда Ирина, перешагнув порог своей комнаты, села за свой стол и принялась смотреть на бесконечно уходящую ввысь стену напротив, прошло от силы три часа.

Комнатка — № 411 «а» — была довольно странная: длинная, как пенал, с высоченным потолком, достать до которого можно было, наверное, только забравшись на шкаф. Вместо люстры был эмалированный металлический плафон, но зато по стыку между потолком и стенами шел аккуратный лепной бордюр. Мебель вся была старая, рассохшаяся, темно-коричневая, вполне в тон общей сумеречности этого громоздкого и давящего своей нечеловеческой, имперской монументальностью здания — ему же, вероятнее всего, и ровесница.

Шкаф был один — он же посудный, он же и книжный. И еще был встроенный, платьевой, с четырьмя полочками из струганых дощечек и с вертикальным отделением, где болтались три сиротливые казенные вешалки. Два стола — маленький письменный и еще того меньше, для всяких прочих нужд. Два стула. Странная, на полированных металлических поперечинах не то кушетка, не то кроватка, узенькая, девичья — но, с другой стороны, а я кто? В шкафу — посуда, минимальный набор: сковорода, две кастрюли, дуршлаг, два стакана, три тарелки, блюдце, ложка большая, ложечка чайная и — почему-то — четыре вилки. Ножа не было. Но был чайник.

Над дверью — антресоль. За дверью — прихожая, одна на две четыреста одиннадцатые комнаты, «а» и «б». «Б», судя по всему, пустовала. И на две же комнаты — налево туалет, направо умывалка, в которой была даже странная такая купальная конструкция — ванна не ванна, но с невысокими бортиками лоханка, задернутая полиэтиленовой занавеской, и над ней — душ. Горячей воды, понятное дело, не было, но лето же, можно сполоснуться и под холодной.

Окошко в комнате было одно, очень большое, без форточек. За окном был широкий подоконник, а внизу — сирень и мусорные баки. И — если выглянуть чуть дальше — вид на липовую аллею, уходящую на северо-восток, к Воробьевым горам.

Но это была своя, своя комната — на пять ближайших лет, если не произойдет никаких неожиданностей. И хозяйка здесь отныне была только одна — Ирина Рубцова, семнадцати лет, студентка первого курса инъяза. Это была редкая удача, но Ирина пока не успела еще этого осознать — слишком быстро все случилось.

Она распаковала чемодан, рассовала по полочкам-плечикам вещи, сунула в сумочку паспорт, кошелек и банковскую книжку и посмотрела на часы. Если поторопиться, то можно успеть и деньги снять, и пробежаться по магазинам.

* * *

26 июня 1999 г. Москва. 22.15.

Место действия: Москва, двухэтажный особняк в Хлебниковом переулке, служебный кабинет Ю. Н. Борисова.

Время действия: начало — 26 июня 1999 года, 22 часа 15 минут по московскому времени; окончание — 26 июля 1999 года, 22 часа 38 минут по московскому времени.

Действующие лица: Борисов, Юрий Николаевич, 44 года, майор ФСБ, начальник особого отдела Группа по Расследованию Аномальных Ситуаций (сокращенно — ГРАС); Ларькин, Виталий Юрьевич, 31 год, капитан ФСБ, заместитель начальника вышеуказанной структуры ФСБ.

Тема беседы: Ирина Рубцова, лейтенант ФСБ, стажер, назначена в ГРАС с 26 июня 1999 года.

Борисов: Заходи, заходи. Располагайся. Чай будешь? Я все равно уже поставил.

Ларькин: Нет, наверное, нет. Набулькался за сегодня чаю-кофею. Хотя — давайте за компанию.

Борисов выдергивает из розетки вилку закипевшего чайника. Заваривает — прямо в стаканах — чай. (Звук падения в стаканы сублимированных чайных листьев, потом — звук льющейся кипящей воды.) Сам он пьет чай без сахара, для Ларькина же достает из ящика стола и пододвигает поближе пачку «пиленого». (Звук трения картонной коробки о стол.) Ларькин пьет вприкуску.

Борисов: Ну, как она?

Ларькин: Нормальная, в общем, баба. С интеллектом — полный порядок. Со стервозностью тоже. Где сядешь, там и слезешь. Не курит. Выпивает, похоже — в пределах разумного. Про университет говорит охотно, про учебку — слова не вытянешь. Стажировалась где-то за бугром, и климат там, похоже, был теплый. Языки — английский, французский, испанский, немецкий. Может быть, какие-то еще. Пока не знаю. Реакция хорошая. Похоже, девка тренированная — хотя и не перекаченная. Про нашу контору явно не всю жизнь мечтала. Да, в компьютерах сечет, но не слишком, опять же в пределах разумного. Илья отвечает.

Борисов: Как он вообще с ней?

Ларькин: Помирились. Цапались весь день от души — любо-дорого было послушать. Нашла коса на камень. Вообще, эти, похоже, споются. Время от времени переходила с ним на английский. Не слишком явно в мою сторону, однако я при этом был не слишком далеко. Тоже — прощупывает почву.

(Молчат. Пьют чай.)

Борисов: Ренат к вам туда не заходил?

Ларькин: Куда — туда?

Борисов: В беседку.

Ларькин: В беседку не заходил. Илюха ей потом компьютерный парк показывал, и так вообще — железками хвастался. Ну, тут уж куда без Ренатика.

Борисов: Как он ей?

Ларькин: Как и следовало ожидать. У нас университетский диплом. У нас верхнее образование. Плюс — лейтенантские погоны. Куда выше. Тут прапорщику Ахмерову вообще рядом делать нечего. Не так, конечно, не явно. Но пару раз просквозило. А в целом — очень ровно, доброжелательно, с улыбочкой.

Борисов: А она ему?

Ларькин: Ну, девка она видная…

(Пауза.)

Борисов: Ох, чувствую, начнутся у нас с ней проблемы. Если кто затеет из-за нее стреляться, уволю к чертовой матери.

Ларькин: Вместе с секундантом?

Борисов: Вместе с секундантом.

Ларькин: И останетесь, стало быть, с девушкой один на один?

Борисов: Иди ты! Умник… Пойдем лучше покурим на свежем воздухе — да и по домам скоро. Тебе дежурить, а мне — в метро.

(Ставят стаканы на стол, выходят из комнаты.)

(Конец записи.)

Борисов и Ларькин вышли в «кущи» и закрыли за собой дверь веранды. Темные сумерки, черные силуэты листьев на фоне пронзительно-темно-синего неба. В углу, под нагретой за день кирпичной стеной заливался сверчок. Стоявшие вокруг высокие дома отчасти экранировали шум с Нового Арбата и с Никитского, но общий гул большого города с отдельными всплесками звуков был тут как тут, никуда от него не денешься.

Они прошли по ясно различимой в полумраке дорожке в беседку, сели на лавки, но свет включать не стали, и только Ларькин, немного повозившись у одного из больших деревянных коробов, щелкнул тумблером. В коробе, под откинутой крышкой, загорелись три шкалы и еще несколько разбросанных тут и там зеленых и красных индикаторов. Ларькин поколдовал над приборами, потом удовлетворенно кивнул и повернулся к Борисову.

— Слушают. Здесь тоже слушают.

— Мы теперь у них молчим?

— Не совсем. Пленка номер три. Борисов и Ларькин. Покашливание, затяжки, пара фраз, под конец — анекдот. Пятнадцать минут.

— Какой анекдот?

— Про двух рыбаков на рассвете.

— Не слышал.

— Пришли два мужика на рыбалку. Утро, половина пятого, тишина, красота. Наживили, забросили, закурили. Вдруг из леса, издалека откуда-то — крик: «Да пошли вы все на хрен!» Мужики переглядываются. Пожимают плечами, сидят дальше. Проходит минут десять, снова тот же крик: «Да пошли вы все на хрен!» Мужики вынули, перенаживили, сидят дальше. Волнишка так тихохонько в бережок — шшш, шшш — комарики жужжат. По речке из-за поворота на маленькой такой лодчоночке выплывает маленький такой мужичок. И сидит, паршивец, на корме и таким вот малю-юсеньким веслом, вроде как совочек детский, за собой подгребает. Вот мужики смотрели на него, смотрели, а потом и говорят: «Эй, мужик! Ты бы хоть весло себе, что ли, нормальное нашел…» А мужик им в ответ: «Да пошли вы все!..»

— Смешно.

— Пусть ребята повеселятся. Кем бы они ни были.

— Кем бы они ни были.

— Ну что?

— Что — что?

— Зачем она к нам?

— Заказывали лингвиста — получите лингвиста.

— С задержкой на три месяца. И совсем не из той конторы, из которой мы их попросили.

— Точно так.

— Так что, казачок-то засланный?

— Вероятнее всего.

— А сам казачок в курсе, что он засланный?

— А вот это надо бы Лесника спросить. Его кадр. Только если с нее где сядешь, там и слезешь, то на Лесника если сядешь, то он потом с тебя не слезет.

— Ну и что мы с ней будем делать?

— Посмотрим, приглядимся…

— Как? У нас же сейчас самая работа пошла по Оренбургу. Я только-только всех этих тварей вылущил…

— Вот и славно, что вылущил. Ты свое дело сделал. Дальше — мы с Ильей и Ренатом сами справимся, без тебя.

— То есть?

— То есть присматриваться к ней имеет смысл чем дальше отсюда, тем лучше. Понял?

— И амбразуру закрывать пойдет товарищ Ларькин?

— И амбразуру закрывать пойдет товарищ Ларькин. А что, есть возражения? Ренат бы обзавидовался. В командировку на две недели, за счет конторы, да еще с такой девушкой, да еще на Волгу?

— Куда?

— На Волгу. Ничего матерного. Если не считать того, что Волга — она Волга-мать.

— За йетями, что ли?

— Именно. За ними самыми. Сигнал поступил, группа захвата — на выезд.

— Но ведь смешно же, Юрий Николаевич! Честное слово — смешно. Меня недавно Прокопенко на улице встретил — здорово, говорит, турист. Сколько, говорит, марсиан поймал за отчетный период.

— Ой, какие мы нежные. Прокопенко засмущались.

— Ну нет, конечно. Но, может — может, ее одну туда послать, а? У меня работы до черта. Пусть собирает фольклор и плещется на пляжах. А разберемся со всем этим делом — как раз и она подоспеет. Приглядеться еще успеем.

— Все сказал?

— Все.

— А теперь слушай меня. Поедете вдвоем. И поедешь с ней именно ты. Большаков на нынешнем этапе мне здесь нужнее, и к тому же вы с ним роли сами распределили. Он — хам, ты — друг, товарищ и брат.

— А может, Ренат?

— Отпускать стажера с младшим по званию?

— Тоже верно.

— Ну, вот и ладно. Вот и договорились. Значит, понял — полный контроль. Станет прыгать на тебя — воля твоя, не маленький, не мне тебя учить. Но чтоб голова была на месте — днем и ночью. Понял?

— Которая?

— Верхняя, Виталик, верхняя. Чтобы думать. Ну, ладно, наши пятнадцать минут вышли. Вон — индикатор у тебя мигает. В смысле на приборе. Подреми сегодня ночью, а завтра — приступай.

— Яволь.

— Все, все, доброй ночи.

— Доброй ночи, Юрий Николаевич.

* * *

R.

Университетская жизнь захватила Ирину сразу, надолго и всерьез. За первые же три недели их так загрузили учебой, что ни на что другое времени просто не оставалось. Кроме утренних пробежек до речки и обратно с гимнастикой на берегу. И вечернего киноклуба, в котором раза два в неделю крутили хорошее кино, которое по большей части широким экраном в России вероятнее всего и не пойдет никогда, потому что не окупится, а телевиденье до него тогда еще не доросло. Вим Вендерс Ирину очаровал с первого же взгляда. Питер Гринуэй показался поначалу сложноват, а местами вызывал едва ли не рвотный рефлекс — но смотрела она все подряд, от голливудских блокбастеров, с которыми как раз через пару лет никаких проблем в кино- и видеопрокате уже не будет, до элитарного кино, непонятного, но оттого еще более привлекательного.

В остальном за пределы университетского городка вовсе можно было не выходить. От главного здания или, в просторечии, ГЗ, где она теперь жила, до второго гуманитарного корпуса, где проходили — за редким исключением — практически все занятия, было пять минут хода. И обратно, соответственно, столько же. Расположенной там же, во втором гуманитарном, библиотеки хватало на уровне первого курса за глаза. ГПУ, то бишь Гастроном при Университете, работал исправно и ассортимент по студенческим меркам имел не просто достойный, а даже избыточный. На стипендию (ее назначили сразу же) жить можно было долго, безбедно и сытно: завтраки, обеды и ужины в общежицких столовых продавались по смешным ценам. И оставалось на прогул души. Каковой прогул можно было осуществить, опять-таки не выходя в город, ибо ГЗ был городом в городе и имел в своих несчетных закоулках все на свете — начиная от парикмахерских и мастерских по ремонту обуви до собственных сберкассы, почтового отделения, междугородного телефона и паспортного стола.

По периметру ГЗ стоял высокий чугунный забор, на всех входах-выходах — милицейские посты, чьей главной задачей была бдительная проверка на предмет права доступа в магическое тело alma mater. Агнцев от козлищ отличало наличие университетского удостоверения, университетского же студенческого билета или разового пропуска, который мог заказать для своих родных и близких всякий «прописанный» на территории ГЗ. Но пропуск этот давал право находиться в лабиринтах главного здания не больше чем до одиннадцати часов вечера указанного в нем дня. И время от времени в общагах устраивались ближе к ночи милицейские шмоны — и тем, у кого в «номерах» оказывались проведенные каким-либо контрабандным способом незаконные гости, грозили крупные неприятности.

Ирину это все до поры до времени не касалось ни в малейшей степени. Более того, она была даже рада всем этим строгостям — потому что тетка пару раз пыталась ее разыскать. А общаться с ней у Ирины не было никакого желания. А без желания Ирины попасть в ГЗ у тетки, соответственно, не было теперь ровным счетом никакой возможности.

Язык ей давался легко, прочие предметы требовали не столько умственных усилий, сколько времени, а уж чего-чего, а времени у нее теперь было много. Потому на первой же сессии Ирина выбилась в отличницы, получила повышенную стипендию и сдавала на пять даже такие внушавшие всеобщий тихий ужас предметы как теорграм — теоретическая грамматика английского языка — или курс зарубежной литературы начала XIX века в исполнении Альберта Викторовича Карельского, которого — и курса, и Альберта Викторовича — студенты боялись больше атомной войны. И не без оснований. Хотя, конечно, студенческая мифология, как и любая другая мифология, черпает в реальности только повод для буйного сюжетосложения. И так бы оно все и шло — легко, гладко, особо не цепляя за душевные струны и время от времени поглаживая по шерстке, — если бы под конец третьего курса Ирина не влюбилась. Как кошка. Первый раз в жизни. То есть обычные девические влюбленности бывали, естественно, и раньше. И даже не по одной за раз. Но чтобы так безоглядно, чтобы по уши, чтобы круги перед глазами и ничего вокруг не видеть и не слышать — нет, такого с ней прежде не случалось.

Подвело, как и следовало ожидать, аспирантское общежитие. Был чей-то день рождения, на который, как положено, звали всех-всех-всех, включая и тех, с кем каждый день сталкиваешься на кухне. На этом дне рождения был полный интернационал, дружба народов и всеобщее пьяное братание. И на этом же самом дне рождения оказался Олег Расторгуев из Симферополя, показавшийся Ирине невероятно красивым, невероятно умным и вообще невероятным во всех своих проявлениях: таких просто не бывает, не было никогда и быть не может.

Как он попал на день рождения к совершенно незнакомой аспирантке-филологине по имени Нелли Райляну, длинной и унылой кишиневской девице с претензиями на богемность, неизвестно. Впрочем, у него вообще был такой талант — попадать в нужное время в нужное место. И жить ему от этого было легко и просто.

Он не имел совершенно никакого отношения к МГУ. Он был вольный художник. Он ездил по стране и зарабатывал деньги. А потом тратил их — так же легко, как зарабатывал. Он возил сигареты из Одессы в Грозный, из Москвы в Воронеж возил книги. Он заключал какие-то безумные контракты для каких-то левых фирм с какими-то не менее левыми заказчиками и получал дилерские. Он знал все ходы и выходы в тридцати крупных и в бесчисленном количестве мелких и средних городах России и ближнего зарубежья. В Москве он бывал примерно раз в месяц, и надо же было такому случиться, что именно в этот день они оказались за столом с Ириной буквально бок о бок, и у Ирины было настроение оторваться от души, и Олег, отметив для себя хорошенькую соседку, решил в этот вечер посвятить себя ей.

Короче говоря, через два с половиной часа они уже вдвоем сбежали от успевшей за это время вусмерть перепиться компании, прихватив с собой (Олег заранее разведал хозяйские запасы) бутылочку настоящего, ну то есть совершенно «родного» молдавского «Жока». На дворе стоял конец мая, в Москве было тепло и цвела сирень, и они бегом скатились со ступенек почему-то открытого — против обыкновения — парадного входа, и задохнулись открывшейся безлюдной перспективой и чувством свободы. Наверное, Ирина за эти два с половиной часа тоже успела как следует распробовать хорошие молдавские вина, хотя и пила принципиально только сухое. Потому что дальнейшее в памяти у нее осталось — как набор открыток. Яркий кадр. Еще один, такой же яркий. Потом целая серия: один и тот же пейзаж, одна и та же пара, два человека, мужчина и женщина, и эта женщина — она, а мужчина — тот самый мужчина, о котором эта женщина всю жизнь мечтала. Они стояли у парапета и смотрели вниз, где за парком, за широким изгибом речки темнел массив Новодевичьего монастыря, и Лужниковский парк, а за ним — как ни банально — огни большого города. И это были очень красивые огни очень большого города. Потом они как-то сразу очутились внизу, у самой воды, и пили вино из горлышка, ничем его не закусывая, потому что нечем было закусывать, но вино было славное, и закусывать его не хотелось. И оно было темное, как ночь вокруг, и прохладное, как ночной воздух, и такое же терпковато-свежее на вкус. Потом они плавали, и на Ирине не было ничего, то есть совсем ничего, но это ее нимало не смущало, наоборот, от этого во всем ее теле рождалось удивительное ощущение легкости, сравнимое разве что с тем, которое приходило к ней во сне перед полетом. Вода была черная-черная, и переблескивала вдали электрическими бликами, и поначалу холодная, обжигающая, резкая, но потом ощущение холода прошло и осталась только — влага, со всех сторон обтекающая, ласковая, проникающая всюду и насквозь, совсем как руки человека, которого звали Олег. Которого звали Олег. Вот так, легко и просто, в два слога: О-лег.

Потом они шли вверх по темному склону, и кожа горела, и как будто светилась в темноте, излучая свежесть, и воздух был теплый-теплый, как парное молоко, и они через каждые несколько шагов останавливались и целовались, и счастье пузыриками вскипало в крови.

Потом она его спросила — а как ты пройдешь в гэзэ? Ночевать он, конечно же, будет у нее, где еще, но оставалась чисто техническая проблема — милиция на входе. А в том, что одиннадцать часов вечера остались где-то далеко, во вчера, в позапрошлом году, в позапрошлой жизни, сомневаться, естественно, не приходилось.

— Я пройду, — спокойно сказал он, — не беспокойся. Только я пойду первым, с твоим студенческим. А потом переброшу его тебе обратно, через забор.

— Но там же не твоя фотография, — сонным голосом проговорила Ирина и почувствовала, что плывет, и что говорит все это только так, по обязанности, потому что заранее уверена, что, конечно же, он пройдет, и все будет хорошо, и никаких проблем ни у него, ни у нее с ним никогда не будет.

Они добрели, хохоча, запинаясь и поддерживая друг друга, чтобы не упасть, до угла высотки, и Ирина отдала ему студенческий. Он прислонил ее к теплой, еще не успевшей остыть после дневного солнышка стене, показал, куда смотреть, где упадет брошенный им через забор студенческий, и ушел — сразу выпрямившись, твердо держа курс, походкой страшно уставшего за день человека, который так уработался на благо отечественной науки, что мысль у него теперь одна — добраться до койки и рухнуть спать. Без задних ног и без задних мыслей. И так у него это вышло убедительно, что Ирина прыснула со смеху, представив, каким усталым жестом примется он доставать из кармана заветный документ, и как дежурный мент, органически прочувствовав его усталость, свинцовую тяжесть в ногах и туман в голове, махнет рукой, едва увидев цвет и формат корочки — мол, иди, сердяга, и так все ясно, иди, спи.

Так все и вышло. Через неполные две минуты корочки с легким шлепком упали на асфальтовую дорожку, Ирина подобрала их и, слегка пошатываясь, пошла к дежурке. Милиционеры, как и следовало ожидать, встретили ее и проводили без вопросов, однако взглядами отнюдь не сочувственными.

Встретившись в сиреневых, буйно пахнущих зарослях, они обнялись и долго стояли так, перебирая губами губы, пальцами кожу, плавая в предвкушении еще большего счастья. Потом были ступеньки, потом лифт — на четвертый этаж, — потом никак не попадающий в замочную скважину ключ; но наконец он попал, провернулся, и они вошли в темноту, не включая света; и едва она успела закрыть за собой дверь на ключ, он уже снял с нее платье, и сам он был уже голый, и она уже лежала на узкой своей девичьей кровати, и он был на ней, но тяжести она не чувствовала, а чувствовала только, как резанувшая ее внезапная — до вскрика — боль перерастает в теплую, сладостную, толчками накатывающую волну, и как она уходит, уходит под воду, и вода сверкает и переливается всеми цветами радуги, и под водой дышать — как пить прохладное вино теплым майским вечером на берегу реки, и что это и есть — счастье.

* * *

8 июля 1999 года. Сеславино. 21.50.

К вечеру Виталий не вернулся, хотя договаривались, что вернуться он должен именно к вечеру, в случае отсутствия форс-мажорных обстоятельств, конечно. Андрея Ирина заметила еще днем — он возился во дворе, занимаясь какими-то хозяйственными делами. Расспрашивать она его тогда ни о чем не стала: в конце концов, у них с Виталием могла быть какая-то договоренность; отвезти, привезти, сперва доставить на место, потом не мешать, а еще чуть позже забрать. Или, скажем, он намеревается возвращаться своим ходом — в конце концов, с Андреем на рыбалку они же ходили без лодки. Может, и теперь так удобнее. А настораживать лишний раз мальчика — единственный до сей поры надежный мостик к йети — ей не хотелось.

Весь день она следила за перемещениями радиомаячка, тут же фиксируя маршрут на карте. Некоторые пути следования маленькой экспедиции действительно ставили ее в тупик, но она вскоре придумала единственное рациональное всем этим скачкам через белые пятна объяснение: ее знание местности, а тем более то знание местности, которым могли похвастаться картографы, нечего было и сравнивать с аналогичными знаниями Андрея. Просто он ведет Виталия какими-то своими партизанскими тропами, только и всего.

Часам к одиннадцати маячок застыл. Место это Ирине не было знакомо, находилось оно, судя по карте, в самой середине обширного острова, заросшего настоящим материковым лесом. Ирина прекрасно понимала, что этот остров может в действительности быть отнюдь не цельным, а состоящим из пары десятков больших и малых островов, но место конечной остановки почему-то представлялось ей небольшой поляной среди дубового леса, на которой, ближе к опушке, в тени, расположились Виталий с Андреем и пьют чай. Потом вернулся Андрей. А маячок стоял все на том же самом месте.

К вечеру Ирина начала беспокоиться. Она вышла во двор, оглядела медленно темнеющее небо, черные стены деревьев по краям видимого пространства и сад-огород, в котором уже залегли глубокие ночные тени. И передернула плечами. Что-то тут было не так. Она понимала — всякие бывают ситуации. Не дождался свидания в назначенный срок, решил остаться до утра, или наоборот, был радушно принят в лучшем йетьском доме и так заговорился, так заговорился… Но на душе у нее было неспокойно. Что-то не так. Она постояла еще немного, потом пошла обратно в дом. На кухне хозяйничала Ольга. Андрей был при ней. Когда в дверном проеме показалась Ольга, он спокойно поднял на нее глаза. Ни тени беспокойства.

— Андрей, — сказала Ирина, — можно тебя на минутку?

Даун послушно и даже как-то радостно кивнул и тут же вышел из кухни. Ирина спустилась с крыльца. Андрей шел следом.

— Андрей, — обернувшись, начала Ирина, — Виталий сам тебя отправил обратно?

— Нет.

Даун как-то вдруг потерял интерес к разговору, но оборвать его по собственной инициативе явно не решался.

— Вы поссорились?

— Нет, нет! Не поссорились.

— А почему же ты тогда бросил его там и уехал домой? Лодку увел?

— Он сказал.

Мальчик говорил через силу, но в том, что он говорит правду, сомневаться не приходилось.

— Кто сказал?

Долгая пауза.

— Кто сказал, Андрей?

— Болотник.

— Они там говорили с Виталием, а потом болотник сказал тебе уезжать?

— Нет.

— А как же тогда?

— Они там не говорили. Он был в лесу. Он велел, чтоб я уехал.

— А Виталий?

— А он остался. Он хотел… Болотник хотел, чтобы я его там оставил. Но ты не переживай. — Обычно тусклый и ровный голос дауна взорвался вдруг совершенно непривычными эмоциями. — Ты не переживай. Он хороший. Болотник — хороший. Он добрый. Он ему ничего не сделает. Он хороших не трогает. Своих не трогает.

— А он разговаривает, болотник?

— Нет. Не разговаривает. Он всегда молчит.

— А как же он тебе сказал?

— Он не разговаривает… Он — говорит. Он смотрит — и все понятно. Но не разговаривает.

Было почти физически слышно, как в голове у дауна скрипят тяжелые, непривыкшие к подобной работе жернова. Дефиниция абстрактных понятий. Недостаток категориального инструментария.

— А обратно? — спросила Ирина. — Обратно он когда тебе велел за ним приехать?

Андрей удивленно поднял на нее глаза.

— Он не велел приезжать обратно. Он просто сказал — уезжай. Он сказал — потом увидимся. А приезжать не велел. Но ты не переживай…

— Ладно, Андрей, — Ирина проглотила вставший ни с того ни с сего в горле ком, — спасибо тебе. Ты молодец. Ты все сделал правильно.

Она поднялась к себе в комнату. Села за стол. Посмотрела на датчик. Радиомаячок не сдвинулся ни на миллиметр. Сейчас ехать туда бессмысленно. В темноте она наверняка заблудится в протоках, да и у этих самых йети все карты будут на руках. А у нее — одно только желание найти Виталия. Живым или мертвым.

Внизу были слышны голоса. Слов нельзя было разобрать, но общий тон разговора был ясен без слов. Ольга о чем-то расспрашивала Андрея, а тот отвечал. На тех же самых испуганно-обеспокоенных нотах, на которых только что отвечал ей самой. Ольга выясняет у сына, о чем он говорил с Ириной. Он ей, естественно, все расскажет. Впрочем, сейчас это уже не важно. Сейчас важно дождаться утра и отправиться на поиски. И найти Виталия во что бы то ни стало.

Внизу все стихло. На стене уютно стучали ходики. За окном совсем стемнело. Ирина зажгла свет и принялась вышагивать по комнате — три шага вперед, разворот, три назад. Надо бы, наверное, поспать, чтобы завтра была свежая голова и хорошая реакция. Но спать не хотелось. Она услышала, как хлопнула входная дверь. Снова тишина. А потом — потом заскрипели ступени. Кто-то, тяжело и осторожно, шел вверх по лестнице.

* * *

R.

Жизнь пошла совсем другая. Учеба осталась, но скорее по привычке, по нежеланию не учиться. Олег приезжал в Москву как обычно, примерно раз в месяц, дня на три — на четыре. Иногда он был при деньгах. Иногда эти деньги были такими большими, какие Ирине даже и не снились. Тогда на три дня Москва превращалась в совершенно иной город — город, в котором никто не ходит пешком и не ездит на метро и трамваях. Город, в котором утка по-пекински в одноименном ресторане есть не экзотическое блюдо, а просто-напросто возможность хорошо поужинать. Город, в котором за последние год-два появилась куча незнакомых мест — то есть незнакомых Ирине, Олег же чувствовал себя в каждом из них как дома, и везде у него водились знакомые, и со всеми он был на «ты», и еда была вкусной, а напитки — сногсшибательными, а время летело так, что только уши закладывало и мелькали картинки в глазах.

Иногда денег у него не было совсем, он приезжал больной и смертельно усталый, и ему не нужно было ничего, кроме как пару дней отлежаться, никуда не выходя из дому. В такие дни Ирина любила его, может быть, даже сильнее, чем в дни беспрестанного праздника. Она укутывала его одеялом, сама ложилась на ночь спать на запасном матрасе, на полу, чтобы он отдохнул. Она бегала по магазинам и спускала всю свою стипендию до последней копейки, чтобы купить чего-нибудь вкусненького, а потом выпрашивала у Ван Янчжена, обаятельного китайца из четыреста третьей каких-то странных китайских приправ, при помощи которых из самого завалящего дерьма можно было сделать чернослив с коньяком в шоколаде. Ван Янчжен поправлял очки, Ван Янчжен приподнимал в улыбке верхнюю губу, обнажая крупные и ровные, как у лошади, зубы, испрашивал:

— Что будем готовить?

— Капусту будем, — отвечала Ирина.

— Варить, тушить, жарить? — все тем же ровно улыбчивым тоном задавал свой следующий вопрос Ван Янчжен.

— Тушить.

Ван Янчжен открывал деревянный, на две глубокие полочки, шкафчик, во всю глубину уставленный бесчисленными баночками, скляночками, жестяночками и пакетиками, брал одну, другую, третью емкость, потом, подумав, брал четвертую.

— Под мясо, под рыбу? — спрашивал из вполоборота.

— Под вино, — отвечала Ирина. — Под белое сухое. И под сосиски из ГПУ.

Ван Янчжен неодобрительно морщился. Против белого сухого вина он ничего не имел, но вот сосиски из ГПУ за человеческую пищу не считал и ни за что на свете не стал бы портить ими приличный продукт, то есть капусту, главный после риса китайский хлеб. Но русские есть русские. Вздохнув, он снимал с полки еще пару баночек, принимался было объяснять, как, в какой последовательности и в каких количествах добавлять тот или иной ингредиент, а потом, махнув рукой, шел на кухню сам и колдовал над простейшим с точки зрения Ирины блюдом битых сорок минут. Но капуста получалась — как будто и не капуста вовсе, а какой-то незнакомый, невероятно вкусный продукт. И Олег был крайне высокого мнения о кулинарных способностях Ирины, считал, что общение с китайцами ей на пользу, и уверял, что в «Пекин» они больше никогда не пойдут, что общепитские китайцы готовят лучше, а Ирину можно будет через годок-другой ставить в «Пекине» шеф-поваром.

Олег отлеживался несколько дней, постепенно приходя в себя, обретал обычную уверенность и легкость тона, а потом уезжал — еще на месяц. Ирина оставалась одна и принималась ждать, трепетно, тревожно, преданно, вздрагивая уже через неделю от каждого шороха в коридоре, принимая на улице незнакомых мужчин за… Нет, обозналась.

Летом он увез ее на две недели в Крым. В Ялту. Она села в поезд и ехала долго-долго, а на симферопольском вокзале ее ждал он, с цветами. К нему заходить не стали, он объяснил, что это неудобно, что у него очень строгих правил мама и что для мамы это будет шок. Но через три часа они уже были у моря, у моря, которого Ирина не видела с далекого-далекого детства. И были каменистые пляжи, и набегающая с шорохом волна, и теплый, нагретый на солнце виноград, и роскошные массандровские вина — не тот ширпотреб, что поставляют в Москву и во все прочие города, а настоящие, с завода, из самого нужного погреба, самого правильного урожая.

Сны ей почти совсем перестали сниться. Для себя Ирина объясняла это так — незачем. Просто незачем и все. Она была счастлива, и даже когда приходилось ждать долго-долго, один раз почти два месяца (как она тогда психовала, как плакала потом, когда Олег все-таки приехал, сияющий, легкий, как ни в чем не бывало) — даже когда ей приходилось ждать очень подолгу, она все равно была счастлива. Она знала, кого она ждет. И чего. Она была богата. И она была уверена, что этого богатства у нее никому теперь не отнять. А может быть, все дело было в том, что счастливых снов она теперь просто не замечала, потому что они по ощущениям почти ничем не отличались от того, что прежде называлось обыденной реальностью. А прочие сны ей были незачем, и она забывала их сразу, едва проснувшись утром — просто проведя тыльной стороной руки по лбу.

Глава 4

R.

Кончилось все как-то очень быстро и совершенно внезапно. Как выключили свет. Погасла свечка, вот мы и в потемках. И начало конца было — банальнее некуда. Их замели во время очередного ночного милицейского шмона. Менты пришли не вовремя. То есть очень не вовремя. Они, конечно, вовремя не бывают, но чтобы так… Когда в дверь начали уже не стучать, а ломиться, Олег озверел, выскочил в коридор практически в чем мать родила и нет бы включить обычные свои актерские таланты, свою открытую да-что-ты-брат-пойми-меня улыбку, свое удивительное обаяние, да, в конце концов, просто дать им на лапу, тем более что был в этот раз при деньгах — так нет, он полез в бутылку, толкнул какого-то сержанта, получил резиновой дубинкой по плечу, полез в драку и был тут же скручен, измордован, доставлен в участок и тэдэ, и тэпэ. Ирине этот ночной дебош тоже вышел боком. В деканат прислали телегу. Что точно было в этой телеге, она так никогда и не узнала, но отразилось это на ней самым непосредственным образом. Ее, во-первых, сняли со стипендии — благо, до очередной сессии оставалось полмесяца и, следовательно, не больше полутора месяцев до очередной стипендиальной комиссии. А до той поры можно было как-нибудь перекантоваться по своим. Да и Олег наверняка подкинет. Во-вторых было гораздо хуже. Во-вторых, ее в двадцать четыре часа выселили из высотки, из родной и обжитой зоны «Г» в обычную общагу, правда, тоже в аспирантскую, за отсутствием мест в студенческих; все-таки середина года. Но это было Ясенево, у черта на куличках. И жили там аспиранты-заочники, приезжавшие кто на неделю, кто на две; и первокурсники — из тех, кому не повезло. И жили они — формально — по восемь человек в блоке, то есть в обычной трехкомнатной квартире. По двое в маленьких комнатах и по четверо в большой. В действительности, конечно, народу было гораздо меньше. И заочники приезжали не каждую неделю, и местные старались как-то рассосаться по квартирам, по знакомым и по временно свободным комнатам. Но по сравнению с ГЗ это был ад.

Ирине, привыкшей к — пусть сумеречной и холодной — но своей комнате, к тому, что никто не путается под ногами, не занимает ванную именно тогда, когда тебе приспичит помыть голову, да что там — просто не шуршит страницами и не кашляет ночью на соседней кровати, захотелось выть уже в первый вечер на новом месте. А когда она представила себе, что к ней сюда приходит Олег… И что они, интересно, станут с ним здесь делать? Чай пить на кухне? Ей впервые в жизни очень захотелось выругаться матом. Громко. Во весь голос. Что она и сделала, забыв о том, что ни в чем не повинная аспирантка-первокурсница из Мурманска как раз и шуршит страницами на соседней кровати. Аспирантка-первокурсница была, естественно, крайне удивлена.

Олега выпустили через неделю, и он забежал к ней в университет — осунувшийся, с кровоподтеком под глазом и с засохшей кровавой корочкой на рассеченной скуле. Сцена была тягостная — у него оставалось всего полчаса, он и так везде и всюду опоздал, и поезд отходил вот-вот. Ирина что-то шептала, он молчал, потом, конечно, дал ей денег и ушел.

А через три недели у Ирины появился повод для еще более серьезного беспокойства. Задержка, причем серьезная, никогда с ней такого не бывало, обычно она как часы. Только этого ей до кучи не хватало. Ко всем прочим радостям жизни. Она сходила в консультацию — так и есть, на пятой неделе, ура-ура, через восемь месяцев одной молодой мамой станет больше.

Поначалу она впала в панику. Одна, в чужом городе (Москва за все эти годы так и не стала своей), в ясеневской общаге, без денег и безо всяких видов на будущее. Ну, ладно, назначат ее после зимней сессии снова на стипендию. Это ж бешеные деньги. Можно и квартиру снять, и поесть-одеться, а на сдачу съездить на Багамы. В том, что ребенка надо рожать, она даже и не сомневалась. Это ее ребенок. И Олега. Как же иначе. И после этой мысли паника исчезла сама собой, как будто ее и не бывало. Это ее ребенок. И Олега. И не будет никаких проблем. Он снимет ей квартиру. Она уйдет в академический отпуск. Родит ребенка. И они будут жить все втроем. Он, конечно, будет уезжать, как обычно, надолго. А они с ребенком станут его ждать. Она умеет ждать. И его тоже научит. Она почему-то была уверена, что родится непременно мальчик, но имени придумывать пока не хотела — вот приедет Олег, тогда и подумаем вместе. Они уже не раз и не два говорили с ним, что вот, мол, залетишь невзначай… Тогда рожай мальчика. Только мальчика. Почему? А потому, что — ты только представь себе, какое у девочки будет отчество. Представила? А теперь давай скажем вместе, ну, три-четыре: Оле — и Ирина упавшим голосом договаривала: — говна. Так что мальчика и только мальчика, и они оба покатывались со смеху. Это все, конечно, были шутки. Но, как известно, шутки шутками…

Или — тоже вариант — она может бросить к черту этот МГУ и уехать к нему в Симферополь. Там тоже есть университет, после трех с половиной курсов МГУ пусть они только попробуют там ее не взять. Ну, не будет у нее эмгэушного диплома. Ну, и черт с ним. Она все равно не собиралась оставаться в Москве. Россия, Украина — какая, в сущности, разница. Все вокруг советское, все вокруг мое. И будет море, и вино, и фрукты. И ребенок будет счастлив. И они — тоже. А таинственная и грозная симферопольская мама — ну, что ж, как-нибудь наладим отношения с таинственной и грозной симферопольской мамой.

Олега не было на сей раз очень долго. Ирина беспокоилась, не находила себе места, психовала по поводу и без повода и плакала по ночам в подушку. Каждое утро она уговаривала себя, что, во-первых, у него дела, что не так уж и долго его нет, что и не такое бывало, и что нужно просто собраться, взять себя в руки и подождать еще немножко. А, во-вторых, напоминала себе, что делать скидку на такую пренеприятную вещь, как первичный токсикоз. Так точно, есть такая пренеприятная вещь. И как бы ты ни выпендривалась, с головкой у тебя сейчас нелады, и не столько на самом деле все плохо, сколько это тебе так кажется. Потому что первичный токсикоз.

Она кое-как сдала сессию — на четверки, но на стипендию хватило. Не на повышенную, конечно. Но тут уж не до жиру. Кое-как притерпелась к ясеневской общаге и даже начала понемногу привыкать. А потом приехал Олег.

Он пришел в университет, выдернул ее с предпоследней пары, которая, естественно, тут же стала последней. Потому что она, сияющая, счастливая, не утерпела и тут же, в коридоре, сообщила ему свою главную новость. Он улыбнулся — ей показалось, радостно. Он прижал ее к себе и погладил по голове. И сказал:

— Пойдем, отметим это дело.

— Пойдем, а куда?

— Есть тут неподалеку одно приличное местечко.

Местечко оказалось и впрямь приличное, и ходу до него было и впрямь минут пятнадцать. Олег заказал хороший обед и хорошего вина к хорошему обеду. На еду Ирина накинулась, как будто сто лет не ела — она действительно давным-давно не ела ничего настолько вкусного, и к тому же на нее вообще в последнее время часто ни с того ни с сего нападал дикий голод. Когда подали мясо и вино и Олег налил в оба стакана, она удивленно подняла на него глаза.

— Мне, наверное, не стоит пить?

— Это еще почему?

— Как почему? Потому что ребенок…

— Какой ребенок, Иришка? Ты в своем уме? Я вообще, честно сказать, вам, девушка, удивляюсь. Я думал, вам уже не пятнадцать лет и вы знаете, как решаются такие проблемы. У тебя что, денег, что ли, не было на аборт?

— К-какой аборт… — залепетала Ирина и начала почему-то вставать из-за стола, не вполне отдавая себе отчет в том, что она делает.

— Такой аборт. Простой — как пойти пописать. Да сядь ты, ради Бога.

Ирина послушно села на место. В голове у нее гудело, перед глазами висел туман, и голос Олега доносился глухо, как будто из погреба, из клети, из подполья.

— Ты что, хорошая моя, можешь себе сейчас позволить ребенка? Ты где, прости меня за нескромный вопрос, в данное время обитаешь?

— В Я-ясенево.

— Вот то-то и оно, что в Ясенево. А получаешь ты, небось, повышенную стипендию.

— Нет, на повышенную я в эту сессию не заработала. Все четверки.

— Ну и?..

— Что и?

— Ну и как ты собираешься его рожать, где жить, чем его кормить?

— А ты разве не?..

— Что? Я? А я-то тут при чем?

— К-как… как при чем? Это же наш с тобой ребенок, и я…

— И я! И я! Трахаться в свое удовольствие, девочка, это одно. А вот жить счастливой семейной жизнью — это совсем другое. Мне с тобой было очень хорошо, и спасибо тебе за это большое. И тебе со мной тоже было очень хорошо, и за это большое спасибо мне. Но жить с тобой до самой смерти и умереть в один день — разве я тебе говорил, что у меня на тебя есть какие-то виды? У меня своя жизнь, Ириша, и ты о ней ни фига не знаешь. То есть ни вот столечки. И в эту жизнь, радость ты моя, любящие женщины с детьми не вписываются. Так же, как вдовы и сироты, они тоже в эту жизнь не вписываются, Ириша. Слышишь меня?

— Олег. — Ирина, которая с каждым его словом вжималась все глубже и глубже в широкое обитое кожей кресло, вдруг поняла, что если он сейчас не остановится, она сойдет с ума, потеряет сознание, бросится на него с кулаками. — Олежек, милый, что ты такое говоришь? Мне ничего от тебя не нужно. Мне нужно только, чтобы ты знал, что я тебя люблю, и что у меня твой ребенок, и что он тоже будет тебя любить. Ты можешь приезжать или не приезжать, ты можешь — ты вообще все что угодно можешь, но ты не имеешь права вот так от нас отказываться. Ты не имеешь права…

— Что? Не имею права? Радость моя, я имею все права на этом белом свете. Да и вообще, что это за сцена у фонтана? И откуда мне знать, что этот ребенок вообще — мой? Меня не было два с лишним месяца, я приезжаю, и на тебе — подарок. Я понимаю, тебе надоело жить в общаге. Я понимаю, что если бы я снял тебе квартиру, все было бы значительно удобнее и проще. Но, милая моя, если бы мне хотелось снять в Москве постоянную квартиру, я уже давно бы это сделал. И поселил бы там тебя, или другую такую же очаровательную дурочку, чтобы вытирать с мебели пыль. Но как ты думаешь, — Олег перегнулся к ней через стол, — почему всякий раз, когда ты выписывала мне разовый пропуск, этот пропуск был на разные фамилии? Как ты думаешь, почему ты до сих пор не знаешь моей настоящей фамилии, а? И, скажу тебе по секрету, — он нагнулся еще ближе, — ты даже имени моего настоящего не знаешь!

Ирина уже ни на что не реагировала. Она слышала все, что он говорил. Она понимала смысл сказанного. Только внутри было пусто, бесконечно пусто, и ни страха, ни боли, ни отчаяния, ни бессилия, ни желания заорать — ничего. Только пустота, и тьма, и как будто мертвая зыбь на поверхности большого озера, ночью, и не видно ни зги. Олег между тем перешел на шепот:

— А потому, девочка, что мне была нужна хаза. Хорошая хаза, где меня никто и никогда не станет искать. И слава Богу, что к этой хазе в придачу полагалась ты, а не какая-нибудь сучка. Ты классная баба, Иришка. И в постели — просто ураган. Но с ребенком ты мне на хрен не нужна, ясно? И если хочешь, чтобы я время от времени к тебе теперь, к бездомной-бесквартирной наведывался — просто так, по старой памяти, по дружбе, потому что мне с тобой тоже было очень хорошо, — то ты избавишься от этой маленькой проблемы, пока она не переросла в большую. И чем быстрее ты это сделаешь, тем лучше. Раз в месяц на три дня квартиру я устрою. Но — только так, Иришка, поняла? Только так, и никак иначе.

Ирина встала и молча вышла из ресторана. Олег за ней не пошел.

* * *

28 июня 1999 года. Москва.

Через два дня Ирина со всеми была уже на «ты» — кроме Борисова, естественно. Большаков оказался и впрямь изрядным стервецом, причем стервецом умным, не злопамятным и готовым идти на уступки — не потому что перед ним дама, слабый пол, волос долог, да ум короток. А по той простой причине, что прикалывался он исключительно для собственного удовольствия. А если в пределах слышимости оказался кто-то еще, кто способен оценить юмор, — что ж, тем лучше Прикол не был для него элементарным средством самоутверждения за счет самооценки ближнего. Прикол был жизненной позицией, и это радовало Ирину, поскольку выдавало родственную душу.

Доставалось от него всем — и Ирине, и Ларькину, и Ренату, и даже шефу, и все, похоже, успели к этой его стервозной манере притерпеться, и если отбрехивались, то больше для порядка, чтобы совсем не зарывался: потому что, во-первых, все разно паршивца не переделаешь, пороть поздно, убивать вроде рано, а во-вторых, так проще — нагнулся, просвистело. А свяжешься — себе же дороже и выйдет.

Ларькин бывал порой грубоват, но не из хамства, а скорее по природе, которая, как телосложение, досталась от родителей и коррекции не подлежит. Будучи к тому же усугублена медицинским образованием. Поэтому юморок у него проскакивал все больше черный, а по шершавости и прямолинейности приближался порою к солдатскому. Но зато бывали и отдельные перлы, смешные сами по себе, безо всякого дежурного умствования, по сравнению с которыми блекли даже стильные Илюшины приколы. И если первый специализировался на приколе «на случай», на верчении так и сяк словами, на каламбурах и на «зазорах» между разными смыслами схожих по звучанию слов, то второй был от природы рассказчик — когда находило, конечно. А находило на него, по правде говоря, не слишком часто — по крайней мере, Ирине так показалось.

Весь первый день ушел на то, чтоб ознакомиться с распорядком жизни ГРАСа, с многочисленными прибамбасами занимаемого командой особнячка и со спецификой будущей службы. Насчет последнего ничего конкретного Ирина не узнала, хотя разговоров было много, и вообще у нее сложилось впечатление, что ее весь день старательно передавали из рук в руки, по кругу, и водили ее так же, кругами, вокруг и около, чтобы она, не дай Бог, ничего лишнего ненароком не узнала и не подсмотрела. Были какие-то «дела», уже проведенные командой за полтора года существования. Была «мусорная куча» — один из большаковских компьютеров, куда заносилась вся мало-мальски проходящая по «аномальному» профилю группы информация и откуда в свободное от конкретных и срочно надобных начальству дел вынималась очередная фишка, чтобы покрутить ее, повертеть и подумать, к чему бы это. И у Ирины возникли серьезные опасения, что именно здесь и будет ее рабочее место. Структурная лингвистика в качестве специальности по университетскому диплому, несколько иностранных языков (информация, кстати, была там, судя по всему, на всех человеческих и нечеловеческих языках, включая мапаялам и суахили), методы сбора и обработки информации — контентанализ и прочее — в качестве специализации в школе ФСБ: а зачем еще подобная команда пошлет в верха запрос на такого как она специалиста. А то, что был запрос, причем давно, Ирина поняла в первый же день. Причем никто ей об этом не говорил. Сама поняла. Контентанализ.

На второй день, прямо с утра ее вызвал Борисов и объявил, что завтра группа в составе двух человек: капитана Ларькина и лейтенанта Рубцовой — отправляется в двухнедельную оперативную командировку. Старший группы — естественно, капитан Ларькин. Что, куда и зачем — узнавать у него, поскольку сам Борисов в данный момент очень занят.

Ларькин тоже, судя по всему, был в данный момент очень занят, но отвел Ирину к Ренату и велел получить по списку целый арсенал различной звукозаписывающей, оптической и видео-фотоаппаратуры, а заодно в ударном темпе научиться всем этим пользоваться, если Ирина еще не умеет. Если что непонятно — спросить у Рената. К вечеру все собрать и упаковать, выезд завтра в час дня, из конторы. В итоге Ирина просидела у Рената в каптерке до поздней ночи, разбираясь с линзами, затворами, объективами, телевиками, системами перемотки, наведения-наблюдения, ночного виденья и черт знает какими еще системами. Ренат оказался человеком на удивление обстоятельным и безотказным, и откровенно, почти по-детски радовался, когда совершенно непроходимая на первый взгляд приспособа делалась для Ирины мало-помалу — и под его чутким руководством — понятной и удобной.

Домой она добралась уже за полночь, наскоро побросала вещи в сумку — на завтра — и без задних ног завалилась спать. И всю ночь ей снились какие-то видеокамеры, которые почему-то нужно было разбирать и собирать на время, как автомат Калашникова. Причем разбирать их и собирать нужно было непременно под водой, в маске и в ластах, время от времени выныривая, чтобы глотнуть воздуха. И пока Ирина выныривала, собранные детали сами собой рассыпались, терялись какие-то винтики-шпунтики, и она катастрофически не укладывалась в норматив. Зато потом, уже под утро, она плавала с собранной наконец камерой по подводным джунглям, где высились невероятных размеров — метров, наверное, по сорок в высоту — мерно покачивающиеся столбы водорослей, и проблема дыхания ее больше не беспокоила; Ирина все пыталась поймать в объектив некое постоянно ускользающее от нее между живыми колоннами существо, не то рыбу, не то кальмара, не то такого же как она двоякодышащего антропоида. В ушах звучали странные шумы, обрывки смутных фраз, слитный ровный гул, как от многоголосого хора, поющего на одной и той же ноте, и было немного тревожно, но страха не было, и нервозность прошла, и появилось ожидание встречи — с чем-то неизвестным, могучим, довольно опасным, но почему-то настроенным к ней, к Ирине, благожелательно и ровно, все откладывающего по непонятной причине самый миг свидания.

Проснулась она в прекрасном расположении духа и почти сразу же, успев только встать и одеться, позвонила Леснику. У них была договоренность: не только в случае получения любой сколь-нибудь значимой информации, но и в случае любой непредвиденной перемены обстоятельств она тут же выходит с ним на связь. Лесник взял трубку сразу, как будто дежурил у аппарата в ожидании ее звонка.

— Иван? Это Ольга. Срочная встреча.

— Лады. Через час, метро «Кропоткинская», у первого вагона к центру.

Что означало — минус две станции, то есть на «Фрунзенской», через сорок пять минут, и вагон последний. В том, что телефон не прослушивается, она была уверена почти на сто процентов. Почти. Но если бы и на все сто — это ничего бы не изменило. Договариваться между собой о встрече вслух прямым текстом, тем более по телефону, Лесник отучил их раз и навсегда. Кодов существовало несколько — в зависимости от места, времени и обстоятельств встречи. И все было понятно само собой. Лесника звали отнюдь не Иваном, как и она, естественно, была не Ольга. Она могла назваться любым двусложным женским именем, начинающимся на гласную. Если он звонил ей — тоже были свои правила.

Ирина глотнула кофе, подхватила сумку и выскочила из дома. Через сорок пять минут она вышла из последней двери последнего вагона поезда на «Фрунзенской», заметила краем глаза Лесника, стоявшего у стены двумя вагонами дальше, и тут же, ни даже взглядом на него не среагировав, пошла вдоль поезда, свернула налево, вышла к противоположному перрону, прыгнула в открывшуюся перед ней дверь встречного поезда, прошла в конец вагона и только тут обернулась. Лесник вошел в другую, ближнюю дверь, и стоял теперь прямо перед ней. Случайная встреча в случайном месте. Как и положено.

— Ну, что случилось? — Лесник говорил негромко, и в протяжном визго-вое-скрежете метрополитена голос его был рассчитан ровно так, чтобы слышала его одна Ирина — и только.

— Еду в командировку.

— Куда?

— Не знаю.

— Надолго?

— На две недели.

— С кем?

— Капитан Ларькин — в курс дела, очевидно, будет вводить по дороге.

— Вдвоем?

— Вдвоем.

— Н-да, — Лесник немного помолчал, — интересная выходит у нас с тобой петрушка. Не успела приступить к исполнению, из конторы — вон, информации — ноль и пять минут на сборы.

— Именно так и выходит.

— Значит, либо они хотят к тебе присмотреться в деле, либо ты им в данный момент в Москве не нужна. И они решили пожертвовать двумя неделями рабочего времени одной из основных своих рабочих лошадей только для того, чтобы убрать тебя куда подальше. Что, впрочем, не противоречит возможности присмотреться к тебе в деле.

— Ну и?

— Ну, пусть они к тебе и присматриваются. А ты к ним. Во-первых, из характера командировки на третий день станет ясно, зачем тебя в нее послали. Если лажа — значит, точно они тут что-то такое в Москве затеяли, к чему никак не хотят тебя подпускать. Если нет — тогда возможна обычная проверка. Тогда придется показать себя. На полную катушку. Взвейтесь, соколы, орлами. Как вернешься — сразу мне доклад. И не звони с домашнего — пока тебя нет, вполне могут над твоим домашним поколдовать по-свойски. Я, конечно, постараюсь проследить, проконтролировать, но, сама понимаешь, не такое это пока дело, чтобы устанавливать там у тебя круглосуточное дежурство. А технарь у них хороший — возможны самые нестандартные варианты. С Ларькиным постарайся сойтись поближе. Две недели — срок в самый раз. Ни больше ни меньше. Впрочем — не мне тебя учить. Ну, давай, ни пуха.

— К черту, — ответила Ирина и вышла на «Спортивной». И подумала, кому ж еще меня и учить, как не тебе. Кому еще.

* * *

29 июня 1999 года. Москва. Утро.

Поезд оказался «девяткой», с Павелецкого вокзала. Пункт назначения — Саратов. Вот уж неожиданность, подумала Ирина. Что ж, тем лучше. Дома и стены помогают. В городе — если эта их «аномалия» в самом городе — я дам капитану Ларькину сто очков вперед. Да и не только в городе. Потом — когда они начали загружаться в купе и у нее появилась возможность подержаться за те бесчисленные «багажные места», которые вез с собой Ларькин, — она поняла, что будет не город. Будет Волга. Два акваланга. Какое-то особенное ружье. И еще куча всяческого снаряжения, упакованного в мешки, коробки и сумки, предназначения не вполне ясного, но тяжести отменной. Багаж занял оба короба под нижними полками, багажную полку над дверью; затем Ларькин принялся распихивать оставшиеся коробки и сумки по обеим верхним полкам.

— Виталь, а как же попутчики?

— Какие попутчики?

— А вот эти самые, с верхних полок.

— Они у нас молодцы, — выдохнул в ответ Ларькин, втискивая между стенкой и рюкзаком очередную коробку, — они возмущаться не станут. Они нам вообще за всю дорогу слова поперек не скажут.

— Это еще почему?

— А потому что они, как говорит Илюха, суть существа сугубо виртуальные, — и Ларькин вынул из кармана не два, а четыре билета на все четыре места в купе.

— Что ж, весьма романтичная поездка на четвертый день знакомства, — вздохнула Ирина, — я, ты и приборы.

Когда поезд тронулся, когда были улажены все необходимые формальности с проводником, получено белье и виды на чай, настал черед разговора по душам.

— Ну что, — Ирина села напротив Ларькина и стала смотреть ему прямо в глаза, — я так понимаю, командировка выдалась спешная, секретная, то бишь не терпящая никаких отлагательств и утечек информации. Поскольку все вышеизложенные требования соблюдены — можно мне, наконец, получить входящие указания и оперативный инструктаж?

— Ладно, ладно, не суетись. — Ларькин, прищурившись, смерил ее взглядом и потянулся за черной кожаной сумкой, которая, в отличие ото всех прочих, осталась с ним, на нижней полке. — Шустрая какая. Все ей покажи да расскажи. Экая нетерпеливая.

Он открыл сумку и достал черную же кожаную папку, положил ее на столик между ними и раскрыл. Папка оказалась набита множеством ксерокопий — сделанных, судя по всему, в разное время, на разной бумаге, хотя аппарат вроде был один и тот же, — и выведенных на принтере распечаток. Часть ксерокопий была с газетных статей — одну такую Ларькин отделил от прочих и подал Ирине.

— На, читай.

Статья была из какой-то даже на слух неизвестной Ирине местной газеты с названием «Саратовский обозреватель», помечена вторым июня и называлась простенько и со вкусом: «Снежный человек на левом берегу Волги?» Ирина тихо простонала про себя и принялась читать. Стиль был соответствующий:

«Сообщения о встречах со странным человекоподобным существом время от времени приходят из самых разных уголков планеты. До недавнего времени на пространстве бывшего Советского Союза легенды о так называемом „снежном человеке“, или „йети“, были пространственно ограничены горными областями Памира, Тянь-Шаня и Кавказа. Но, судя по всему, этот список может пополнить и саратовское Заволжье…»

«Поздно вечером 29 мая Сергей Хворобец, водитель большегрузного автофургона, принадлежащего одной из саратовских частных фирм, возвращался по балаковскому шоссе домой в Саратов. По дороге он решил заехать к родственникам, проживающим в селе Сеславино Марксовского района. Но едва его машина свернула с трассы на проселочную дорогу, как последовал наезд на некое неизвестное науке существо. Говорит Сергей Хворобец:

— Там съезд такой с трассы, крутоватый, и сразу поворот, в общем, я пока завернул, пока съехал, пока развернулся — только-только газу дал, и тут на тебе, бац! Я сперва думал, на человека наехал. Они там пьющие все, в Сеславине-то, думал, может, пьяный кто на трассу шел, ну и полез под колеса, а я пока выруливал, не заметил. Темно уже было, одиннадцатый час. Ну я, конечно, стоп машина, вылез, подхожу, смотрю — матерь божья! Лежит на земле кто-то мохнатый. Я сперва вообще ничего не понял — для собаки крупноват, думаю, может, кабан, нет, вроде не кабан, а потом гляжу — а у него нога босая, человечья, и с пяткой, а сам весь в шерсти. Я, конечно, того, малость струхнул. Слазал обратно в кабину за монтировкой — на всякий пожарный, — подхожу поближе, а он шевелится. Хотел его монтировкой шибануть, а потом думаю — а вдруг все ж таки человек. Ну, мало ли. А я его сшиб, а потом еще и, вроде того, добил, значит. И сидеть мне тогда по самое нехочу. А близко подходить страшно. Потом он вроде так вздохнул — и оборачивается. Оборачивается, значит, а лицо как человеческое, только не человеческое совсем, и глазищи красные, и прямо как угли, чистый черт, и еще ощерился, а в пасти у него клыки, вроде как собачьи, только больше раза в два. Ну, тут меня такой страх взял, я уж и не помню, как обратно в кабине очутился, как на трассу вырулил — очухался только у КП энгельсского, а так мчал всю дорогу не разбирая. Хорошо еще, что никто там на дороге не голосовал, а то и впрямь сшиб бы и не заметил.

Не верить водителю Хворобцу у нас оснований нет. Он до сих пор переживает случившееся. И самое главное — на машине остались свидетельства ночного столкновения: небольшая вмятина и несколько пятен крови неизвестного существа. Криминалисты-эксперты Заводского отдела внутренних дел уже занимаются изучением взятой с кабины грузовика пробы крови. Результаты пока не стали достоянием широкой гласности, однако здесь нас могут поджидать самые неожиданные случайности.

XX век подходит к концу, и, казалось бы, на Земле остается все меньше и меньше неисследованных тайн. Но природа древнее человека, и раскрыть все ее закрома до конца вряд ли у человека получится. Она то и дело преподносит нам сюрпризы, даже в самой, казалось бы, исхоженной вдоль и поперек европейской части России. И может так случиться, что наша вполне цивилизованная область как раз и окажется тем самым местом, где произойдет встреча человека с загадочным йети.»

Статья была подписана «С. С. Соколенко, журналист-акмеолог».

— Что такое акмеолог? — спросила Ирина.

— А Бог его знает.

— А что это вообще такое? И ради этого мы туда едем на две недели?

А про себя она подумала: ну, вот все и решилось. Не успели отъехать от Москвы. Показывать себя не придется. Придется изображать из себя идиотку, таскаться по степям и по полям с арыками, с камерой и прочей совершенно ненужной аппаратурой, а по вечерам купаться в Волге и пить с Ларькиным местный самогон. Хорошо еще, что на Волгу послали, а не в Казахстан.

— Ради этого. Только все несколько серьезней, чем эта идиотская статья в этой идиотской газетенке. Там есть один уфолог, в университете, по фамилии Кашин — он, естественно, у наших тамошних коллег на контроле еще с советских времен. Так вот, у этого Кашина, как ни странно, данных о чем-то похожем накопилась хренова туча. Хотя, судя по всему, ему-то самому больше хотелось бы ловить летающие тарелки. И все данные, заметь, примерно из одного и того же района. Заволжье, от Маркса — и примерно до Энгельса. Хотя и в окрестностях Энгельса, и чуть южнее тоже кое-что вроде бы есть.

— Звучит как песня — от Маркса и до Энгельса. Снежные люди. Неудивительно, что этот твой уфолог на учете у местных кадров. Он больше нигде не на учете?

— Пока вроде нет. Но ты погоди ерничать. Ерничать мы все умеем. Давай-ка лучше я тебе кое-что из того, что наши саратовские коллеги накопали за последние лет пятнадцать, расскажу с выражением. Страшилку на ночь хочешь?

— Валяй.

— Так вот. Шесть лет тому назад два каких-то придурка из бывшего совхоза «Новый» — это, кажется, под Энгельсом…

— Под Энгельсом, под Энгельсом.

— Ах да, я и забыл, что ты у нас абориген.

— А зря, между прочим, забыл. Аборигены знают потайные тропы и умеют договариваться с духами-хранителями гор. Так что если вы, капитан Ларькин, будете себя хорошо вести и пообещаете не слишком доставать меня всяческой чушью насчет снежных людей среди бела дня в Саратове на Набережной Космонавтов, то я успею за эти две недели показать вам живописные окрестности и договорюсь с шаманами, колдунами и прочими вуду, чтобы они не слишком нас с вами беспокоили. А теперь, пожалуй, можете исполнить свой номер. Что там случилось с двумя придурками из «Нового» шесть лет тому назад?

— Ты ей слово, она тебе — десять, — вздохнул Ларькин. — Ладно. Шесть лет тому назад два придурка из бывшего совхоза «Новый» выпивали на природе…

— Что, конечно, само по себе многое объясняет.

— Что само по себе ни черта не объясняет, так вот, выпивали они выпивали, а потом решили поразмяться и, отойдя по нужде в кусты, наткнулись, по их словам, на весьма приличных размеров обезьяну. Ростом обезьяна была около полутора метров, телосложения скорее хрупкого, нежели атлетического, и вообще не слишком походила на привычные описания йети. Они тем не менее были ребята грамотные и решили, что перед ними именно снежный человек, только маленький. Ну, скажем, подросток.

— Или хворал долго.

— Или хворал долго.

— Ну, так и что они с этой обезьяной сделали?

— Они ее поймали.

— Да неужто? Только она от них потом, само собой, сбежала, и кроме них никто ее, конечно же, не видел.

— Почти так. Обезьяна была не то больная, не то раненая, они так и не успели разобрать. Когда они на нее наткнулись, она лежала на земле и, судя по всему, спала. Потом проснулась и попыталась дать деру, но только у нее это не слишком хорошо получалось. Двое наших приятелей, а они, как я тебе уже сказал, были ребята грамотные, взяли ее в клещи, а потом один из них, кстати, мастер спорта по боксу в среднем весе, умудрился ее нокаутировать. Потом они — заметь, очень по-трезвому соображая, — связали ее куском оказавшегося в багажнике машины шнура и затолкали в этот самый багажник. И поехали домой. А приехав домой, первым делом позвонили в приемную саратовского ФСБ и спросили, почем те у них купят живого снежного человека. Почему они позвонили именно в ФСБ — большая загадка. Но хотели они за живого человека пять тысяч долларов. И спрашивали — есть у саратовского ФСБ такая сумма наличными или нет. Потому что если нет пяти тысяч, а есть, скажем, четыре, то они возьмут и четыре, а остальное рублями.

— И что, интересно, ответили им в приемной саратовского ФСБ?

— Угадай с трех раз. Но только они даже после второго ответа, что, мол, вот сейчас вычислят их номер телефона и уж тогда побеседуют с ними в более интимной обстановке и совсем по другому поводу, все равно не утихомирились. А принялись объяснять, как к ним удобнее проехать, потому что сами они своего снежного человека никуда везти не собирались, справедливо опасаясь, что возьмут его на пробу посмотреть, а потом ищи-свищи, ни обезьяны, ни денег. Йети они между тем переправили из багажника в подвал — хороший такой, говорят, подвал, как в гестапо: бетонированный от пола до потолка и лампочка на шнурке. Жрать ему давали — все подряд, что сами ели, то и давали. Только он все равно ничего есть не хотел. Только воду пил. А потом ушел. Никто так и не понял — как. Открыли в очередной раз погреб, чтоб воды ему налить, и он вроде как просто взял и вышел, и никто ему не стал препятствовать — как будто ступор на них на всех напал.

— И случилось это, конечно же, буквально за два часа до того, как приехала компетентная комиссия.

— За три часа. Но самое забавное, что компетентной комиссии все ж таки нашлось, чем озадачиться. Остался запах, весьма характерный — не звериный, но и не человеческий. Запах, конечно, к делу не подошьешь, но было и еще кое-что. Остались волосы. Немного, но вполне достаточно для того, чтобы провести анализ. Волосы не человеческие, хотя структура удивительно похожа. И ни по какому известному экспертам животному их также атрибутировать не удалось.

— Да иди ты?

— Вот и иди ты.

— А что ж тогда шесть лет назад никто никаких экспедиций туда не посылал — на поиски снежного человека? И почему теперь спохватились? ГРАС, насколько я понимаю, существует уже полтора года.

— Почему тогда не занялись — не знаю. Наверное, потому же, почему мы сами эти полтора года занимались совсем другими вещами. Потому что было чем заняться. Помимо проблемы поимки снежного человека.

— А как я пришла, так сразу другие дела кончились. — Ирина понимала, что говорить этого ей не стоило, но уж больно хотелось Ларькина позлить. И посмотреть, как он будет выкручиваться. Потому что она по-прежнему была уверена, что из Москвы ее сознательно убрали — куда подальше. И подольше.

— Нет, другие дела не кончились.

Ларькин стал вдруг совершенно серьезным, глаза у него как-то сами собой приобрели совершенно незнакомое, спокойное и как будто даже созерцательное выражение, и Ирина вдруг поняла, кого майор Борисов выбирает себе в противники, когда ему приходит охота испытать себя в искусстве рукопашного боя. Перед ней сидел уже не громила-увалень с кандидатской степенью, задвинутый на поиске братьев по разуму. Перед ней сидел сильный и жесткий боец, профессионал, знающий себе цену и не собирающийся дальше ломать комедию ради сопливой дурочки; которая попалась ему под ноги, как бездомная кошка.

— Другие дела не кончились. Как раз наоборот, они в самом разгаре. Но только ни тебя, ни тех твоих приятелей, от которых ты к нам пришла, они покуда совершенно не касаются. Так что, стажер Рубцова, будь добра, засунь язычок себе в задницу и делай свое дело. Сказано искать снежного человека — будешь искать снежного человека, вне зависимости от того, есть они на свете или нет. А там посмотрим. Мы на тебя, а ты на нас. Я достаточно понятно излагаю?

— Да, я поняла, — ответила Ирина. Дальше ломать комедию и в самом деле смысла не было. Дальше можно было играть в открытую. По крайней мере, здесь и сейчас — на две недели с Ларькиным. И она была на него не в обиде. Он оборвал ее не потому, что хотел показать власть. Не потому, что надоела. Он расставил точки над i и предложил показать карты, показав предварительно свои. Хотя бы часть своих карт. И она была ему за это даже благодарна. — Я поняла. Можно?

Она взяла у него из рук папку и примерно с час изучала материалы — относившиеся, кстати, не только к саратовскому Заволжью, но и к более традиционным, любезным сердцу уфолога районам. Потом они сходили в вагон-ресторан, поужинали и поболтали о мелочах. Вернувшись в купе, легли спать. Ирина заснула сразу, и ей, как будто с полукадра, стал сниться сон. Она, по пояс в воде, пробиралась какими-то темными — не то коридорами с высоким, не видать, потолком, не то протоками со смыкавшимися где-то в темноте над головой ветками деревьев. И несла стакан с ярко-красной, даже в темноте, жидкостью. И знала, что ей очень важно донести этот стакан в целости и сохранности до какой-то ей самой неведомой цели, не пролив по дороге ни капли. И что если капля упадет в эту воду, то будет очень, очень нехорошо. И это было еще не все. Потому что сзади, из оставшейся за спиной темноты звучали чьи-то тяжелые хлюпающие по воде шаги, то ближе, то дальше. Там была опасность, но паники не было, а была только спокойная уверенность, что если вот это, которое сзади, ее нагонит, то даже пролитая жидкость из стакана уже ничего не будет значить. Потому что вот тогда-то все и кончится. Вообще все на свете кончится.

* * *

Время и место неизвестны. Виталий открыл глаза и на всякий случай еще раз зажмурил их поплотнее, а потом снова открыл. Все осталось по-прежнему. Кромешная тьма и ни единого проблеска света. Он лежал на спине. По крайней мере, в этом сомневаться не приходилось. Законы тяготения никто не отменял, а, следовательно, это все видит и слышит пока — то есть ничего не видит и не слышит, но пытается соображать — не бесплотный дух Виталия Ларькина, а сам Виталий Ларькин, в котором дух существует пока в трогательном единении с бренной плотью. Распевающих хоралы херувимов не видать и не слыхать. Как не чувствуется и характерного запаха серы. Еще одно лыко в ту же строку, гипотеза о том, что некролог на последней странице «Бойца невидимого фронта» выйдет еще не в завтрашнем выпуске. Хотя, по правде сказать, более невидимого фронта, чем вот этот, нынешний, Виталию встречать пока не доводилось. Как и более невидимых бойцов. Ибо даже поднеся руку вплотную к лицу, Виталий ничего не увидел, а только ощутил кожей лица исходившее от ладони тепло. Нечего сказать, здорово замаскировались.

Лежал он на чем-то жестком, судя по ощущениям — просто на земле. На довольно хорошо утоптанной глине. Холодок был чисто глиняный. Виталий вытянул руки в стороны и попытался ощупать тьму. Пол был ровный, в обе стороны. Глиняный, как и предполагалось. Никаких стен в пределах размаха рук не наблюдалось. Вот и выключили свет в красной ветке клена. Вселенская, трахтарарах, обесточка. Этакий блэкаут во вселенском масштабе. Господу Богу надоел весь этот бардак, он помусолил пальцы и ущемил в небесах фитилек. Пшшш. Погасла свечка, вот мы и в потемках.

Виталий полежал еще немного, словно собираясь с силами, а потом принялся «прозванивать» мышцы тела, начиная со ступней, одну за другой, по очереди. Вроде бы все цело. Конец света прошел без потерь в живой силе и технике. Не покалечен и не связан. Судя по ясности мысли — не отравлен. И при этом никакого, ну то есть ровным счетом никакого представления о том, как я, собственно, здесь очутился. И где это, собственно, здесь? Хорошо хоть следующий, вполне закономерный вопрос — и кто это, собственно, я? — пока не возникает. Но если полежать вот так еще пару недель, возникнет непременно. Так что надо двигаться. Вносить определенность в тьму и хаос. Работенка, кстати сказать, для бога-отца, никак не меньше. Виталий Ларькин, на местном уровне и. о. тов. Саваофа. Прошу любить и жаловать.

Виталий обшарил карманы. Чисто. Как в первый день творения. Ни спичек, ни радиомаячка, ни документов. Вообще ничего. Даже каких-нибудь крошек, которые непременно завалятся за шов. Рубашка, брюки, под брюками трусы. Ни носков, ни ботинок нет. Обшмонали по первому разряду. Как в трезвяке. Слух не различал совсем ничего. Ну то есть абсолютно. Виталий приоткрыл рот и сказал негромко, но внятно:

— Да будет свет!

Свет, конечно, быть не стал. Надо будет потренироваться на досуге. Тем более что, судя по всему, досуга у него теперь будет предостаточно. Но зато по звучанию собственного голоса можно сделать некоторые выводы. Скажем, такой — помещение, в котором неизвестные злоумышленники, умыкнувшие капитана ФСБ Виталия Ларькина с его боевого поста, держат свою жертву, по размерам сильно проигрывает стадиону «Лужники». И даже Большому колонному залу Дома Союзов оно тоже сильно проигрывает. А больше всего по размерам оно напоминает обычную комнату в малогабаритной городской квартире. Правда, комнату довольно большую. Ну, скажем, в двадцать квадратных метров. И потолок — метра два с половиной, не больше. Плюс-минус, конечно.

Запах в помещении стоял не слишком определенный. Пахло глиной, несомненно. Вполне приличной гончарной глиной, безо всяких органических и прочих не слишком аппетитных добавок. И еще пахло сыростью. Не погребной заплесневелый запах. И не лесной — прелой листвой и грибами. Где-то рядом была живая вода. Причем вода не затхлая, а скорее всего проточная. Проточная вода, которая не журчит и не плещет, и присутствует при этом в абсолютно темном помещении с глиняным полом. Глиняных пещер не бывает. Тем более таких, где текли бы подземные реки. Загадка.

Виталий сел. Потом осторожно встал, на всякий случай вытянув над головой руку. И еще раз — точное попадание. Можно поздравить капитана Ларькина. Великолепный глазомер для заданных метеорологических условий. И потолок тоже глиняный. Хотя — стоп. Вот это уже не глина. Это дерево. Перекрытие? Балка? Шибко корявые у них здесь балки. И какие-то неошкуренные. Так это же корень. Точно — живой корень живого дерева. Потому как с мертвого корня не свисали бы многочисленные усики. Или, по крайней мере, обламывались бы. А эти — гнутся во все стороны. И ищут почву.

Итак, куда же это нас занесло? И что за дети подземелья устроили нам такую интересную экскурсию? Зри в корень. Обратите внимание налево: ни хрена не видно. А теперь направо: не менее интересная картина.

И тут перед глазами у Виталия — во всю ширину — блеснула вспышка. Да такая яркая, что он инстинктивно закрыл глаза. И, как выяснилось, совершенно зря. Потому что свет был виден и с закрытыми глазами. А потом сквозь этот свет начали проходить картинки. Одна за другой.

Ага, так это у нас кинозал. А свет просто выключили чуть раньше, чем пришел киномеханик. А у меня один билет на вечерний сеанс. И проектор у них весьма своеобразный — никакой возможности пообщаться с девушкой в заднем ряду, не обращая — хотя бы на время — внимания на экран. Потому что экран все равно у тебя перед глазами, куда бы ты ни повернулся. Праздник, который всегда с тобой. Ребята, так это же ад. Значит, я точно помер. Представляете, какая гениальная пытка для грешников — прокручивать им миллионы лет подряд одни и те же сцены. За каждый маленький грешок получишь, братец, киношок. Если ты в детстве отнял у младшего брата конфетку — двести лет подряд твой вороватый жест и вся пропасть унижения, отчаяния и страха в глазах невинно обокраденного младенца. Общий план, потом крупный. И снова общий. И снова крупный. Без перерыва на обед и сон. Без того, чтоб отойти пописать. Потому что душам писать незачем. Да, вероятнее всего, и нечем. Тыщу лет без права переписки. То бишь перекура.

Однако хорош трепаться, перейдем к восприятию видеошедевра. Что у нас тут? Ага, местность знакомая. Дубок, и лодка, а в лодке Андрей, и я под деревом. И ракурс очень интересный. И вообще все какое-то не такое. Цвет не тот. Эй, сапожник, поправь фильтры! Мир выглядит совсем не так, если вы об этом. И кожа у нас с Андреем какого-то странного цвета. Красная, как будто оба только что обгорели на солнце. И как будто даже лучится изнутри. И лица странные. И глаза. Тоже светятся. Только нимбов круг голов нам с ним и не хватает. И прогуляться по воде вдвоем, под ручку. Господи, я тону. Слышь, Фома, не выпендривайся, иди как все, по камушкам.

А это кто у нас такой, сам-третей? Прячется в кустах. Да так прячется, что не увидит его разве что слепой. Или эти два придурка, краснокожие с подсветкой. То есть один из них как раз не придурок, тот, что поменьше.

Потому что и видит, и понимает. И проскакивает между ними нечто вроде молнии. А большой придурок — ни-ни. Ослеп и оглох. Только губами шевелит неслышно. И садится под дубок. Отдохнуть от трудов праведных. И от собственной глупости.

Так, рассмотримте болотника попристальней. Вполне приятно сложенный молодой человек. Но шерсть у него вовсе не черная, как описывали очевидцы. А белая, как будто седая. И кожа — не темная, а наоборот, светлая. Куда светлее, чем у наших краснокожих братьев. Из которых на сцене остался теперь только один. Сидит под деревом и гладит грибы по головкам. Сцена, достойная кисти Грюневальда. Св. Франциск Ассизский разговаривает с птицами. Только грибы — они ведь тоже не такие. Нет, не те грибы я перед собою видел, ребята. Совсем не те. Мои были поддубники. Красно-коричневые такие грибочки. А эти — зеленые с прожелтью. Нет, не в тех химикатах они пленку замачивали. Но — крупный план. Болотник. Смотрит пристально. Прямо в глаза. Вам никто не говорил, что у вас очень выразительный взгляд? Вы много страдали? Стоп-стоп-стоп. Что еще за коловращение в природе? Что за изгибание стволов и взбудораживанье вод? И почему, смятением охваченный, спешит народ укрыться по домам? А придурок под деревом — гляньте, гляньте, господа! — придурок-то валится на бок. Уснул, уснул, мерзавец, на посту. Разжаловать в рядовые пожарники. И сходятся, и сходятся к нему со всех сторон такие же седые шерстью великаны обезьяньей наружности. Ну да, как же, снежные люди. А цвет у них — для маскировки. Просто зима давно прошла, а они как раз проснулись. И не успели переодеться из маскхалатов в привычный камуфляж горилльего спецназа.

Вот так, значит, они меня и завалили. Ничего себе техника снятия часового. На расстоянии и совершенно бесшумно. И проснулись караульные под треск догорающего штаба. Гипнотические способности. Причем, очевидно, врожденные на видовом уровне. Либо воспитываются. Не зря ведь говорят про умение «отводить глаза». Поэтому их никто нигде и не замечает. А замечают, очевидно, только больных, увечных, несовершеннолетних и тому подобных маргиналов. Которые слишком заняты собой и не успевают вовремя спохватиться. А спохватится — и нет его. Исчез. Только что видели. И фотоаппарат приготовили. И даже на мушку взяли. А он раз — и растворился. И снимать некого. Потому и не снимают. А зря. Фотоаппарату они вряд ли глаза отводить научились. Потому и большая часть существующих кадров снята по чистой случайности. Улыбающийся турист на фоне леса, а за плечом у него — такая же вот образина. Которой не было, ну точно не было, когда снимали кадр. А это просто любопытный болотник решил посмотреть, чего это они там все напряглись и застыли. Эти самые, краснорожие с инфракрасным подогревом.

Так, так, так. Это еще что такое? Ни черта не понятно. Был нормальный фильм, а это что за кинохулиганство? Вода, молния, какие-то рыбы, глаза — причем глаза болотника, потом рука, тоже болотникова, в седой шерсти, дерево, снова рыбы, странные какие-то, ни разу таких не видел. Цветок, опять глаза, обезьяна падает навзничь. Ирина, батюшки-светы, Ирина, тоже себя ни за что не узнала бы в переводе на йетину систему виденья. И ручкой машет. Я. Андрей. Лодка. Вода, молния, рыбы, глаза, рука, дерево… Э! Э! Вы это уже показывали! Я это все уже видел. Ладно, досмотрим до конца. Сейчас Ирина, машет рукой. Теперь я, теперь Андрей и лодка. Дальше — что?

Вода, молния, рыбы, глаза… Все ясно, по третьему кругу. Механика на мыло! Простите, может быть, я и не ас кинопроката, но, по-моему, у вас замкнуло аппарат. Стоп, стоп, что такое? Почему опять гаснет свет? Я не хочу обратно в темноту! Давайте поговорим по-человечески! Объясните же мне, наконец, что тут у вас происходит! Эй, кто-нибудь…

Глава 5

30 июня 1999 года. Саратов. 08.02.

Саратов встретил их тихой утренней, по-июньски свежей погодой. Ночью прошел дождь, и вокзальные перроны были вымыты, как будто город специально готовился к встрече, и к привычным железнодорожным запахам — угля, масла, металла и шпальной пропитки — прибавился запах свежести и прибитой пыли.

В светло-голубом, еще неуспевшем окончательно проснуться небе неслись последние лоскутья грозовых облаков, а чуть ниже носились с пронзительным, на свист похожим визгом стрижи. И даже голос вокзального диктора казался в промытом дождем воздухе не таким металлическим и как-то по-домашнему уютным.

Ларькин при самой активной помощи Ирины выгрузил на перрон немалую гору багажа, раскивался с проводницей и подозвал носильщика. На автостоянке, где, как и было договорено (Борисов, по словам Виталия, должен был созвониться с Саратовом через два часа после их отъезда и договориться о том, чтобы их обеспечили жильем, транспортом и — по необходимости — всем прочим, что понадобится), их ждал местный фээсбэшный «уазик», старенький, но вполне поместительный и ходовой. Ключ и документы на машину были у дежурного по автостоянке. Перекидав вещи в кузов, Ларькин сел на водительское место и жестом пригласил Ирину не задерживаться.

— Успеешь еще наглядеться на малую родину. Нам на Валовую — как ехать, знаешь?

— Конечно, знаю.

— Вот адрес, — Ларькин протянул ей аккуратно свернутый листок бумаги. — Веди, абориген.

Город сильно изменился, стал как-то светлее, чище, праздничней. Этакая добротная купеческая провинциальность выглянула из-под стереотипной маски советского областного центра. Конечно, Московская, по которой они с ветерком — насколько позволяли возможности «уазика» и не слишком активное утреннее уличное движение — пролетели почти до самой Волги, Московская это все-таки самый центр. На окраинах наверняка все по-прежнему. Но, слава Богу, хоть центр преобразили, подумала Ирина.

Квартиру им устроили в новом девятиэтажном доме на Соляной — в пяти минутах ходьбы от набережной и в двух минутах, если на машине, от въезда на Новый мост — на ту сторону Волги, где стоял город Энгельс, бывший в стародавние времена заволжской Покровской слободой губернского Саратова. Квартира была просторная, трехкомнатная, лучше не придумаешь для такого вот, на двоих, выездного варианта — две спальни и рабочая комната. Холодильник был уже заполнен штатным набором, включая успевший за ночь остыть до близкого к ледяному состояния штоф осталковской «Стольной». Ирина отметила для себя, что у майора Борисова, судя по всему, есть некоторый авторитет и вес не только в пределах Московской окружной дороги — невзирая на не слишком видный чин. Надо же, один звонок, и меньше чем за сутки — такая роскошь. Безо всякого видимого присутствия местных товарищей. Машина — пожалуйте вам машину. Хата — никаких проблем. В рабочей комнате был даже компьютер, но Ларькину от него потребовался только модем — и еще бесперебойник, чтобы зря не жечь батарею привезенного с собой ноутбука. Он сразу же подсоединился и отправил весточку шефу — добрались нормально, устроились, приступаем. Сообщение ушло чистым, но Ирина успела заметить, что шифровальная программа на ларькинском чемоданчике стоит, и какая-то своя, она такой до сей поры не видела. Наверняка Илюша разработал, для внутреннего, так сказать, пользования. Они позавтракали, чем бог в лице заботливых и невидимых духов места им послал, и сели в удобных обитых темным велюром креслах, в гостиной. Покурили. Потом перешли к делу.

Прежде чем начать разговор, Ларькин вынул из сумки небольшой прибор с выдвижной лепестковой антенной, неслышно нажал пару кнопок и поднял палец вверх. Ирина заинтересованно за ним наблюдала. Ларькин встал и молча указал на висевшую на стене картинку, лубочный зимний пейзаж с избушкой, которой весьма к лицу пришлись бы курьи ноги. Впрочем, избушка настолько самозабвенно утопала в снегу, что вполне можно было представить эти самые ноги, длинные, голенастые и синие от холода, скребущие коготками во глубине замерзших вод.

Ирина кивнула. Добрые духи места оказались не только гостеприимными, но и крайне предусмотрительными. В картинку явно был встроен жучок. Еще один оказался над окном, в багетке. Третий и четвертый, соответственно, в люстре и в дверном косяке. Эк, расстарались. Квадрофония. Любят ребята хай-фай. Камеры, судя по всему, не было. Впрочем, это удовольствие они могли приберечь для спальни. С них станется.

Камер, однако, не было нигде — Ларькин все прозвонил. В спальнях было по два жучка. Два на кухне. Здесь им, судя по всему, довольно было стерео. Один в прихожей. По одному — в ванной и в туалете. Последнее обстоятельство привело Ларькина в полный восторг, и Ирина вдруг с трепетом душевным поняла, что ее ожидает, вспомнив запавшую с детства фразу, первую фразу, которой отточенный стилист Олеша начал свою «Зависть». «Он поет по утрам в клозете». Жаль, что они там не поставили квадро. Виталик им устроит самый большой хоровой коллектив из одного человека, какой они когда-либо в жизни слышали. На балконе тоже был жучок.

Ларькин вышел в прихожую и молча начал обуваться. Ирина вышла следом. Они обзвонили машину и нашли еще двух засланцев — одного под приборной доской, другого в кузове, причем эти два были посовременнее, уровнем повыше и явно рассчитаны на автономное питание и довольно дальнюю дистанцию «прострела».

— Пойдем прогуляемся, — сказал Ларькин.

— Пойдем.

— До Волги тут далеко?

— Рукой подать.

— Ну, тогда веди.

Ирина через Музейную площадь, мимо барочного, XVII века, собора с накренившейся на вполне «пизанский» манер колокольней, вывела Виталия к набережной, к роскошному виду на Волгу. Слева гнутые дугой пролеты моста, справа река делает широкий плавный поворот, огибает холм и теряется в сизой утренней дымке, перечеркнутая у самого горизонта прямой линеечкой железнодорожного моста; а за Волгой, за островами (белые пляжи и пойменный лес, вяз и тополь, по хребту), вдоль по низкому левому берегу — Энгельс, в четырех километрах от берега правого. Они спустились к парапету, а потом, по ступенькам, и еще ниже — к самой воде.

— Красота, — сказал, прищурившись (солнце стояло за рекой, и блеск воды здесь, у самой кромки, был, пожалуй, чрезмерен), Ларькин, — так ты говоришь, здесь прошло твое босоногое детство? Везет же некоторым. А я краше засранной Москвы-реки ничего все детство не видал.

— Красота, — согласилась Ирина. — Но там, куда мы поедем, должно быть еще лучше. Сейчас. Летом. Если не считать того, что в июне комар на Волге самый лютый. Ты репелентом запастись догадался?

— Догадался. На две недели на двоих должно хватить. А не хватит — съездим в город, купим еще. Здесь вроде бы недалеко.

Он постоял немного, помолчал, глядя на быстро и мощно текущую мимо реку — паводок еще не совсем сошел, вода стояла довольно высоко, и теченье было сильное.

— Неплохо они подготовились к нашему приезду, а? — обернулся он наконец к Ирине.

— Да уж, на недостаток внимания жаловаться не приходится. Но, может быть, это просто их обычная гостевая квартира, а жучки стационарные, на всякий случай? Если нужно — включают, не нужно — так стоят, а, как ты считаешь?

— Что гостевая квартира — очень может быть. Что заряжена заранее, надолго и всерьез — тоже. Даже и то, что машина зажукована, тоже можно по этой статье провести. Но ты мне вот что скажи — почему в таком случае они все были включены — с самого того момента, как мы оказались в квартире? И в машине, кстати, тоже. У меня, видишь ли, кроме той, главной машинки, есть еще и карманный обнаружитель. Так вот, он среагировал, как только я открыл дверь машины.

— Н-да. Странно. Кому, интересно, понадобилось нас пасти, да еще так плотно.

— Ну, тебе виднее.

— Нет, Виталик, не виднее. Если бы это были, как ты говоришь, мои друзья, какой им был бы смысл нас с тобой прослушивать. Я им и так бы все изложила в подробностях — как только, так сразу. Для чего нарываться?

— А хотя бы для того, чтобы ты чего-нибудь ненароком не забыла. А? А то знаешь, как оно бывает, увлечется человек, тут помню, тут не помню… Ладно, это мы выясним со временем. Да ты и не расстраивайся особенно-то. Дело обычное, и бороться с этим проще простого. В квартире мы ничего им отключать не станем — пусть радуются. А вот машина — другое дело. Там придется ребятам устроить пару неполадок в системе. Нам в машине лишние уши ни к чему. В городе, конечно, они нас могут слушать откуда угодно — метров за сто пятьдесят свободно. Нет, нет, ты не вертись. Сейчас, даже если слушают, то ничего не слышат. Во-первых, мы под берегом, под железобетонной стеной, почти вплотную. Во-вторых, вода здорово отражает и рассеивает сигнал — поверхность-то неровная, а мы почти на поверхности. А в-третьих, я подстраховался.

Виталий вынул из кармана небольшую плоскую штуковину с мигающим индикатором на торце.

— Ничего особенного, просто генератор помех. Но если они сейчас, не дай Бог, наведут на нас направленную антенну — ну, скажем, с пролетающего мимо совершенно случайного вертолета, — то радисту я не позавидую. Болеть будут ушки у парня, если громкость вовремя не уберет. Этот стервец, в смысле я обоих имею в виду — аппарат и создателя — задал волновой эффект. То ничего-ничего, только голосов не слышно, а потом вдруг раз, и чего. И так чего, что хоть святых выноси. Крыша съезжает.

— А создатель у нас…

— А создатель у нас Ренат. А ты думала — Илюха? Нет, Илюха больше по программной части. А если нужно какую техническую пакость измыслить — то это дело Рената, он гений всех времен и народов. Кулибин, блин — то бишь, пардон, Кулиджанов. Нам как-то раз одного типа нужно было взять. Причем в городе его брать было неудобно, а непременно за городом. И так, чтобы особо не тревожить местную милицию — у него, видишь ли, все было прихвачено и могли возникнуть сложности самого, так сказать, технического порядка. А у него, понимаешь, мерс. А дороги там хорошие. А у нас, надо же было такому случиться, автомобиль «Победа». Классная тачка, вместительная, но за мерсом никак не угонится. Так вот Ренатик, не долго думая, присобачил ему — в смысле мерсу, под брюхо бомбу. Нет-нет, ничего особенного, не взрывоопасную. Щ-щисто технищщеского характера парисспособление.

Татарское произношение у Ларькина получалось как родное. Дремлющий в Ирине лингвист проснулся и восхищенно развел руками.

— Ну, так вот. Вывели мы его за город. Вышли на трассу. Ближайший ментовский пост в тридцати километрах. На трассе чисто — бери, не хочу. Пошли на догон. Он нас заметил — и газу. Тут Ренатик вынимает из-под задницы пульт — вроде как от телевизора, представляешь? — и на кнопочку, на кнопочку. И тут же у мерса из-под днища вылетает парашют — типа авиационного — видела, как боевые самолеты на посадку заходят? Здоровенный такой парашют — когда развернулся. И прочный. Хорошо, мерс еще скорость набрать не успел — увело бы его в кювет, и все дела. А так мы его спокойненько обогнали, подрезали, остановили — и отработали свое. Красиво? То-то. Так что с нашим Ренатом шутки плохи. Ты в него рогами, а он тебе по рогам.

— Хорошо, если так.

— Не если, а именно так и есть. Ладно. Теперь насчет наших ближайших планов. Все, что есть по нашей проблеме у местных добрых гениев с длинными ушами, у нас тоже есть. У них отчетность, у нас — запросы. Официальные и не совсем официальные. Единственная фигура, которая нас с тобой интересует в городе, — это Кашин. Сергей Вадимович Кашин, инженер-исследователь в Саратовском госуниверситете. Кажется, кафедра общей физики. У нас есть телефон. У нас есть домашний адрес. У нас есть рабочий телефон и рабочий адрес. Но визит будем наносить домой — тем более что наши местные друзья наверняка от нас этого жеста именно сегодня и ждут. Что ж, сделаем людям приятное.

* * *

30 июня 1999 года. Саратов. 18.44.

Сергей Вадимович Кашин жил в самом центре, на улице Немецкой, в сером пятиэтажном доме постройки начала века — со всеми положенными прибамбасами в стиле провинциального модерна. Окна и витой чугунный балкончик выходили на оживленную в любое время дня и ночи сугубо пешеходную Немецкую. За двухэтажными домами по противоположной стороне улицы возвышалось занимающее чуть не весь соседний квартал здание областного ФСБ, крашенное по иронии судьбы — либо же околоточного начальства — в тот же самый пасмурно-серый цвет, что и кашинский дом, при том что расцветочки у большинства других зданий по Немецкой были довольно веселенькие.

Когда Ларькин в ответ на вопросительный взгляд хозяина предъявил удостоверение, Кашин как-то сразу поскучнел и утомленно закивал головой. Было ясно, что подобное удостоверение он видел уже не раз. Благо — все по соседству и в гости можно ходить хоть каждый день. Это был среднего роста и неопределенного возраста человечек с большим лысым лбом и микроскопическими чертами лица — остреньким носиком, остренькими глазками неопределенно-болотного цвета в припухших веках, тонкими бескровными губами и рыжевато-пегими усиками на верхней губе. Роста он был, впрочем, среднего, и Ирина — со второго взгляда — даже несколько удивилась тому обстоятельству, что сразу провела его для себя по разряду «человечков». Да, скорее всего это из-за худобы — почти невероятной, как у жертвы Бухенвальда, что в сочетании с массивным лысым лбом и сбившимися в кучку прочими чертами лица делало его неуловимо похожим на какое-то экологически озабоченное сказочное существо из западноевропейского фольклора — гнома, эльфа, кобольда или кто там у них есть еще. На него хотелось надеть зеленую бархатную курточку, башмаки с длинными-предлинными носами, а лысину прихлопнуть егерской шляпой с перышком. Вот тогда все будет на месте.

Кашин с обреченными видом проводил гостей в комнату, жестом пригласил садиться — и замер с открытым ртом, когда Ларькин, достав из сумки сработанный Ренатом прибор и развернув антенну другого, скорее всего на той же фирме сработанного агрегата, стал молча обходить квартиру по периметру. Жучками дружественные спецслужбы Сергея Вадимовича не обидели, хотя урожай, конечно, был не тот, что на казенной квартире. Два в одной комнате, один в другой и один на кухне. Ларькин все так же молча продемонстрировал их хозяину, а потом вернулся обратно в комнату и сел к стоявшему на стародавний мещанский манер в самой середине комнаты круглому столу.

— Мы, конечно, из ФСБ. Но не из местного, а из московского. И отдел, который мы представляем, называется ГРАС — группа по расследованию аномальных ситуаций. Так что если мы начнем задавать вам вопросы по поводу снежных людей, вы можете не сомневаться в том, что нас действительно интересуют именно снежные люди, а не ваши потенциальные связи с западными или с японскими уфологами.

Он еще раз достал удостоверение и дал его Кашину в руки. Кашин ознакомился. А потом — в первый раз за все время — открыл рот. Голос у него был не слишком приятного скрипучего тембра, высокий и немного режущий; впрочем, кто сказал, что кобольды обязаны говорить как Левитан.

— Вы только что продемонстрировали мне наличие в моей квартире ряда прослушивающих устройств. За что вам, конечно, большое спасибо. Потому что я до сих пор знал только про одно — про то, которое в этой комнате за шкафом. Обнаружил по чистой случайности и решил не трогать — все равно поставят новое. Вопрос не в этом. Если вы, обнаружив их и продемонстрировав их мне, начинаете разговор, ничего с ними предварительно не сделав, должен ли я это понимать так, что запись, которую, вероятно, ведут прослушивающие нас люди, никак не вступает в противоречие с вашими интересами?

Ничего себе, манера выражаться у инженеров с кафедры общей физики, подумала Ирина. Насколько она понимала, инженер на кафедре — это нечто вроде домашнего гуся. Птицей не назовешь, но зато, конечно, гораздо крупнее курицы. В смысле лаборанта. Если там у инженеров этакие замашки, как, интересно, изъясняются тамошние профессора?

— Именно так вы это и должны понимать, — в тон Кашину ответил Виталий. — Поскольку, если кто нас сейчас и прослушивает, то ничего кроме волнообразных шумов он не слышит. Благодаря вот этому нехитрому прибору.

И он показал Кашину ахмеровскую глушилку. Кашин оглядел глушилку с интересом.

— А почему я должен вам верить?

— Вас, собственно, никто не обязывает нам верить. Весь этот маленький спектакль я проделал вовсе не для того, чтобы произвести на вас впечатление и заставить полюбить нас без памяти пусть не с первого, так хотя бы со второго взгляда. Просто нам с коллегой тоже не нравится, когда нас слушают. А в этом городе я понемногу начинаю ощущать себя Монсеррат Кабалье. Коллега, не смотрите на меня так удивленно. Я не в плане смены пола. Просто меня все время хотят слушать — вне зависимости от моего желания.

Ирина церемонно кивнула в ответ. Ларькин с каждым днем нравился ей все больше и больше.

— Так вот, повторюсь — при всей моей органической неприязни к тавтологиям. Вас никто не обязывает верить нам. Но дело в том, что у нас есть неплохая аппаратура. В чем, кстати, вы уже имели случай убедиться. Аппаратура самого разного плана. И у нас, смею вас уверить, есть некоторый опыт работы с аномальной активностью самого разного рода. Коллега подтвердит.

Коллега закусила губку, но кивнуть кивнула.

— И вот с этой аппаратурой и опираясь на наш опыт, мы намерены обследовать ряд районов на левом берегу Волги на предмет обнаружения некоего человекообразного существа, покрытого шерстью и откликающегося при ближайшем знакомстве на имя Йети.

— Ладно, ладно, — поднял правую ладонь Кашин. — Не продолжайте. Я вам верю. Наконец-то и в вашей конторе решили заняться настоящим делом. Причем, поскольку в случае обнаружения снежного человека вы вряд ли сможете сотворить из него какую-либо пакость, я, как мне кажется, имею право помочь вам, не идя при этом на сделки с совестью.

— Боже упаси! — Ларькин поднял вверх обе ладони.

— Так вот. Несколько районов обследовать нет никакой нужды. Обследовать нужно один-единственный район — именно там они и живут. Или, по крайней мере, живут там постоянно или в большем количестве, нежели во всех остальных зарегистрированных пунктах аномалии.

— Где это, если не секрет?

— А вы уверены, что ваша аппаратура надежно защищает нас от прослушивания?

— Наша аппаратура не в состоянии защитить нас разве что от прямого попадания баллистической ракеты. На все остальные стрессогенные факторы мы можем смело плевать. С самой высокой пальмы.

— Хорошо. Хорошо, если так.

Кашин встал, подошел к шкафу и вынул из-за него свернутую рулоном карту.

— Вот Саратовская область. То есть теперь губерния. Вот Марксовский район. Бывший Катериненштадтский район Республики Немцев Поволжья. А вот тот пункт, который нас с вами интересует, — сельцо Сеславино. И его окрестности. На запад — огромный, нежилой и практически неисхоженный — за ненадобностью — массив. Протоки, озера, острова, пойменный лес и камыши, камыши, камыши. От села — две, так сказать, торные протоки, по которым можно довольно-таки быстро добраться до Волги. Не до коренной. Тоже до проток, но уже до глубоких и связанных непосредственно с основным руслом. Местные пользуются фактически только этими двумя протоками — да еще рыбачат на нескольких ближайших озерах. И гоняют скот на ближайшие же заливные луга. Все остальное — бросовые земли. Там никого нет. И никогда не было. Там можно спрятать целую небольшую армию, и никто ее не заметит даже с воздуха. И не станет искать.

Ирина заметила, что как только Кашин заговорил о деле, манера его речи кардинальным образом изменилась. Манерность, нарочитая — канцелярская — книжность выражений исчезла сама собой и на смену ей пришла уверенная деловая скороговорка человека, который знает, как говорить, что говорить и когда говорить. Но одновременно она не могла не заметить и других изменений, происшедших с Сергеем Вадимовичем. Он стал иначе двигаться. И лицо стало — другое. Вялая скованность движений в сочетании с такой же вялой настороженностью практически без перехода обернулись мелким крошевом каких-то лишних, ломаных жестов, периодическими конвульсиями, заставлявшими все его тщедушное тело подскакивать на месте и менять позу, выворачивая суставы в самых невообразимых направлениях. В глазах зажегся тусклый сумасшедший огонек, и Ирина поняла, чего она боялась, когда шла в ГРАС. Что там все окажутся именно такие. Типичные чудики-энтузиасты, массовый продукт советской эпохи. Гибрид двух других, дореволюционных и общекультурных типов — чудаковатого профессора и деревенского дурачка. Где всеобъемлющая и беспорядочная эрудиция первого, наложенная на одержимость методом, вступает во взрывоопасную реакцию с вошедшей в поговорку реакцией второго на всякую новую торбу. И чем причудливей торба — тем лучше.

— Ладно, — сказал Кашин, бросаясь к шкафу и выгребая оттуда кучу каких-то ветхих бумаг, — давайте по порядку.

— Давайте, — серьезно сказал Ларькин и облокотился на стол.

— Начнем с того, что боярин Туров и князь Засекин, которые в самом конце XVI века прошли — говоря по-нашему — с военной экспедицией вниз по Волге, разведывая удобные места для создания крепостей и прочих поселений на землях, которые русская корона решила понемногу начать прибирать к рукам, уже упоминали о чем-то похожем, причем именно в этих самых местах. В 1590 году они основали Саратов — почти на месте нынешнего, только не в долине, не в луговой части, а на холме, что с точки зрения военной было, конечно, гораздо логичней. Так вот, среди курьезов этого своего путешествия они упоминают и о диком человеке, которого один черемис водил с собой вместо медведя и потешал народ в приволжских татарских и мордовских деревнях.

Сами они этого дикого человека не видели, но местные люди тогда только об этом событии и говорили, и оно для них было отчего-то очень важным.

В начале XVIII века, когда эти места были уже в достаточной степени освоены — и старообрядцами, и купцами, и просто местными ярыгами, среди здешней мордвы бытовало поверье о неком «Позднике» или «Познике» — диком, поросшем шерстью колдуне, который живет в камышах и, если его рассердить, наводит порчу на человека, такую, что человек после этого сходит с ума. И этот Поздник может по своему желанию менять облик, то есть оборачиваться то мужчиной, то женщиной, то зверем или рыбой — но на самом деле он огромный, весь покрытый волосом и страшный как черт. Ничего не напоминает? Многие особенности этого поверья позволяют сопоставить его с казахскими легендами об албасты — существах, живущих, кстати, тоже непременно у воды, похожих на человека, но обладающих рядом отличительных черт. Скажем, у албасты нет спины.

— Как это нет спины? — передернувшись, спросила Ирина.

— А вот так, нет и все. И если зайти к албасты за спину, то можно увидеть все ее внутренности. Да, забыл сказать, албасты — почти исключительно женщины. И, кстати, одна из самых обычных пакостей албасты — это влюбить в себя порядочного казаха. Из чего впоследствии, естественно, ничего хорошего получиться не может. А уж какие они страшные — светловолосые, голубоглазые — просто жуть. И спины нет. Но ведь любой фольклорный или мифологический мотив можно и нужно толковать не только и даже не столько в прямом смысле. Скажем, устойчивый мотив отсутствия у албасты спины может означать просто-напросто невозможность зайти к нему за спину. А проще говоря — увидеть его истинный облик, а не тот, который он тебе хочет показать. С Поздником ведь по сути — то же самое.

— А что за слово странное — Поздник?

— Самый простой путь, по которому, естественно, и пошли тогдашние этимологи, — произвести это имя от русского слова «поздно». Для чего, кстати сказать, можно найти некоторые основания. Впрочем, как и к любой такого рода народной псевдоэтимологии. Поздников чаще всего встречали поздно осенью, когда уже облетели леса и засох камыш, где они обычно скрываются, а на зиму они еще залечь не успели. Потому что, согласно поверьям, они, как медведи, впадают на зиму в спячку. И вот тогда, поздно осенью, в ноябре, Поздника, во-первых, видно издалека, причем видно в его истинном обличье, потому что он не всегда успевает вовремя прикинуться кем-нибудь другим. А во-вторых, даже если и успевает. Встречаешь ты, к примеру, на берегу реки красну девицу в салопчике и в валенках. И поговоришь с ней, и полюбезничаешь — не слишком вдаваясь в подробности того, с чего это вдруг этакая красавица оказалась за двадцать верст от ближайшего села одна-одинешенька на запорошенном снегом бережочке. А потом смотришь — а от валеночков-то от ее не такие следы остаются, как положено, а в два раза больше, да босые. Вот тут и станет тебе ясно, что перед тобой Поздник — ан поздно. Со следами на снегу, опять же — ничего не напоминает?

— А другие варианты?

— Другие варианты связаны скорее с запахом. Ведь по-мордовски «познуть» — это, как бы это выразиться, ну, в общем, прошу прощения у дамы — по-мордовски это — пукнуть. Говорят, что у Поздника весьма специфический запах. По запаху его и отличают.

Еще один вариант — впрочем, близкий — имя есть производное от мордовского названия паслена — позника. То бишь вонючая ягода, вонючка. Сладкая, но вонючая, годная только на начинку в пироги, где от ее запаха не остается и следа. Так вот, паслен — любимое лакомство Поздников, и они за ним забираются иногда даже на огороды, к самым домам. И если дети в деревнях едят паслен, их пугают либо тем, что они приманят Поздника, либо тем, что сами такими станут. А девушки, которые, к примеру, именно и хотят Поздника приманить…

— А с чего это вдруг? — спросила Ирина.

— Ну, во-первых, Поздник, если верить легендам, обладает совершенно феноменальными мужскими достоинствами — еще раз прошу прощения. А во-вторых, он ведь колдун. Порча, отведение глаз, весь перечень колдовских услуг. Причем вторые услуги отнюдь не отменяют первых, а как раз их и предполагают — в качестве платы за работу. Потому что из человеческих вещей Поздник не берет ничего — за редким исключением.

— Ну, так и что же нужно делать, чтобы приманить Поздника?

— Набрать паслена, натолочь его с медом, выставить на крылечко, рядом на лист лопуха положить пригоршню соли, а с другой стороны — кружку ключевой воды, обязательно чистой. И сказать кое-что. И кое-что про себя подумать.

— Что сказать? И что подумать?

— Коллега, — вмешался Ларькин, — я начинаю за вас волноваться.

— Что сказать — знаю только примерно. Но смысла не вижу. Набор слов. А что подумать — и вовсе не знаю. Знал бы — сам давно попробовал.

— А вас какие услуги интересуют? — не сдержался Ларькин. И тут же пошел на попятный: — Извините. У нас сегодня с коллегой был очень трудный день. Нервы.

— Ничего страшного. Меня интересует, как, надеюсь, и вас, сама возможность подобной встречи, какими бы абсурдными с точки зрения науки средствами эта возможность ни достигалась. Так что ничего страшного.

— Скажите, — воспользовалась паузой Ирина, — все, о чем вы сейчас нам рассказываете, — все это было записано в начале XVIII века?

— Что вы, — всплеснул руками Кашин, — да нет, конечно. В начале XVIII века встречаются первые упоминания о подобного рода верованиях и один раз само имя — Поздник. А все, что я вам сейчас рассказываю, есть плод долгих усилий по сбору и систематизации самого разнородного материала, из самых разных источников — начиная с отчетов фольклорных экспедиций и заканчивая частной перепиской.

— Чьих усилий?

— В основном вашего покорного слуги. Хотя, конечно, мне помогали, и серьезно помогали друзья и единомышленники. В те далекие времена, когда у меня еще были в этом городе друзья и единомышленники…

Так, подумала Ирина, нужно срочно менять тему. Сейчас начнется параноидальный бред на фоне мании преследования и комплекса Христа в специфической местечковой форме.

— Да, но, насколько я поняла, эти данные не привязаны строго к какой-то конкретной географической точке — я правильно поняла? Почему же тогда это — как вы его назвали? Сеславино?

— Вы совершенно правы. Подобные поверья характерны для всей заволжской мордвы — и не только мордвы. Я уже сказал о казахах. То же самое, с некоторыми вариациями, естественно, касается и татарских поселений, и русских — причем скорее старообрядческих, чем ортодоксальных православных. Что тоже вполне объяснимо — старообрядцы живут здесь дольше, и несмотря на принципиальную отгороженность от внешнего мира, в большей степени успели сжиться с ландшафтом — и с его мифологией.

— Но как все-таки насчет Сеславина?

— Сеславиным это сельцо стало называться — по крайней мере в официальных документах — не раньше 1942 года. Когда прежних его обитателей переселили куда посеверней и повосточней, а дома заселили русскими и мордвой из соседних деревень.

— А как оно называлось до 1942 года?

— Зееслау. Там жили немцы. Этот район входил в состав Немецкой республики. Республику уничтожили, немцев депортировали. А для русского — или мордовского — уха, согласитесь, Зееслау — название не самое легкоусваиваемое. Очевидно, жители окрестных русских и мордовских деревень и раньше так называли этот разросшийся немецкий хутор. В смысле Сеславиным. Просто для удобства. Если бы это произошло в тридцатые годы, называлось бы оно сейчас Ленинский Путь или Заря Коммунизма. Но время было военное, и название заменили на первое, что попалось на слух. Вот и получилось — Сеславино.

— Ну, а при чем здесь йети?

— Не торопитесь. Всему свое время.

И Кашин, усевшись поудобнее, стал рассказывать им историю про хутор Зееслау и про Большого Брандта.

— Хутор этот известен с самого конца XVIII века, когда один немецкий поселенец по фамилии Брандт — отличавшийся, судя по всему, в полном соответствии с фамилией, весьма взрывным и неуживчивым нравом, — вышел вместе с семьей из немецкой колонии на речке Лизель к югу от Катериненштадта и основал этот самый хутор. Причем место он выбрал самое, с точки зрения рациональных и хозяйственных немцев, неудобоваримое. Хорошей земли было — пруд пруди. Отошел на десяток верст дальше в степь, распахал участок и живи себе, радуйся. Немцы оговорили себе тогда, при Екатерине, земли с запасом, в расчете на детей и внуков — так что тесниться и пихаться локтями за кусок степного чернозема пока не приходилось. О ногайцах к концу XVIII века в Заволжье уже и забыли, калмыки и казахи — или, по-тогдашнему, кайсак-киргизы — тоже не особо хулиганили. После того как подавили пугачевский бунт, степные народы попритихли. К тому же их старательно друг на друга натравливали — калмыков на казахов. Границу стерегли яицкие казаки, и бояться особенно-то было в заволжской степи нечего. Живи себе.

Так вот, Брандт (кстати, в реестровых записях упомянуто не имя его, а прозвище — Старый Брандт) вместо того, чтобы отойти, как и было сказано, верст на десять дальше вдоль берега Лизель в степь и отстроить там свой хутор, пошел на юг вдоль Волги, по левому берегу, где были тогда сплошь болота, камышовые пустоши и прочие неудобья. Дошел до большого озера. В озеро впадало несколько ручьев — и один, против местного обыкновения быстрый и чистый, очень уж ему глянулся. Вот возле этого озера, на этом самом ручье он и отстроил свой хутор — благо лесу вокруг было немерено, и совершенно задаром.

Озеро тогда действительно было большое. И весьма обильное рыбой. А в особенности — любимой немцами плотвой. А поскольку имени, по крайней мере, официально нанесенного на карту, у озера не было, Брандт и окрестил его сам — Плётцезее, Плотвичное озеро. А хутор назвал, соответственно, Зееслау. Озеро это, кстати, есть до сих пор, оно основательно заросло, заилилось и несмотря на то, что после ввода в строй Волгоградской ГЭС уровень воды здесь весьма существенно поднялся, разделено теперь на несколько более мелких озер. Но самое среди них крупное по-прежнему называется — Сорочье озеро.

— Что значит — по-прежнему? — удивилась Ирина.

— Это же самое название и есть. Только претерпевшее ряд изменений. В Саратове человека, который назовет плотву плотвой, никто не поймет. Здесь у нее совершенно другое название — сорога. А уж превратить Сорожье озеро в Сорочье местным жителям, а в особенности тем, которые совсем недавно стали местными, — раз плюнуть. Но, впрочем, вернемся к Старому Брандту. Он перегородил ручей плотиной, выстроил на получившейся таким образом запруде водяную мельницу и стал молоть зерно и немцам, и русским, и мордве, и всем, кто только к нему с зерном приезжал. Сеять он сам ничего не сеял — очевидно, не лежала душа. А кроме мельничных дел занимался охотой и рыбалкой — благо, места для этого дела были самые подходящие: леса, озера, камыш да протоки. Тут тебе и лоси с кабанами, тут тебе и пернатой дичи столько, что до сих пор никак не перебьют. А рыбы тогда было столько, что не имело даже смысла ею торговать — только ленивый сам не ловил. Впрочем, нет. Немцы не ловили. То есть ловили, но по-немецки — дергали плотву на удочку. А это с точки зрения волжан есть чистой воды баловство и ребячество. Вот Брандт — тот ловил по-настоящему, десятками пудов. И не какую-нибудь частиковую — сомов там, щуку, судака. Нет. Он — все больше уважал рыбку красную: осетр, белуга, шип, стерлядка. Белорыбица — тоже неплохо шла. И сам ел, и немцам на Лизель возил. Которые у него брали охотнее, чем у татар и у русских. Какой ни на есть, а свой. Вот так он и жил, не пахал, не сеял, а сыт был всегда, да еще и денег имел поболее, чем иной заволжский бюргермейстер.

Был у Брандта сын, Молодой Брандт, который вырос потом в Большого Брандта, потому что росту и силы и в самом деле был невероятных. И такой же рыжий, как отец, — я не сказал, что Брандт был рыжий? Не сказал?

Рыжий, как медная проволока, и с такой же точно бородой — хотя потом поседел, конечно. А вот Большой Брандт — тот на всю жизнь остался рыжим. Жена у Старого Брандта умерла давно, года через два, как он переселился на свой хутор, сына она ему родила одного-единственного, а больше жениться он не стал. И вот, пока Большому Брандту не исполнилось семнадцати лет, жили они с отцом душа в душу. А как исполнилось — так будто кошка между ними пробежала. Немцы с Лизели, которые возили к Брандту на мельницу зерно, говорили, что Молодой Брандт дома теперь почитай что и вовсе не живет, что он еще безумнее отца — тот от людей ушел в болото, в глухомань, но хоть делом занялся, муку мелет, рыбой торгует, хотя, впрочем, бирюк бирюком и человек не особо приятный. А этот же, молодой, как будто отродясь человека не видал — и видеть не желал. Выстроил он будто бы себе где-то в самой приволжской чащобе охотничий домик, да и переселился в него. И не то чтобы с прочими порядочными людьми — а и с отцом родным знаться не желал. Охотился, рыбу ловил, тем и жил.

Мало-помалу стали доходить до колонии на речке Лизель другие слухи — что будто бы Молодой Брандт не просто так ушел в леса и болота. Будто бы приворожила его какая-то тамошняя нечисть, не то колдунья, не то еще кто похуже. А вскоре получили в колонии тому подтверждение, и не от кого-нибудь, а от самого Старого Брандта. Приехал он однажды в колонию на своей двуколке, и прямиком к пасторскому дому — и все-все пастору про сына своего рассказал, сперва пастору, а потом всем честным здешним людям. Рассказал он, что Большого Брандта и впрямь околдовала болотная нечисть, и приучила жить в лесу и зимой, и летом, и что даже ружье Большой Брандт давно уже вернул отцу и обходится теперь в лесу один безо всякого человеческого оружия. И что умеет он теперь удивительные вещи — под водой остается на добрые десять минут, отец сам засекал, по хорошим немецким, еще в фатерланде сработанным часам. И рыбу ловит голыми руками. И может хоть всю ночь голышом просидеть на болоте, и ни один комар его не укусит. И так ему, Большому Брандту, эта новая жизнь понравилась, что он и отца своего пытался в нее втянуть. И Старый Брандт не увидел в том сперва ничего плохого — умения-то все сплошь полезные, всякому человеку пригодны. И стал он было к сыну на болото захаживать — пока не увидел, какой хозяйкой обзавелся в этом своем лесном доме Большой Брандт.

Пришел однажды Старый Брандт к Молодому в гости, в лес. Посидели, покурили на крылечке — то есть это Старый Брандт курил, а Молодой теперь про табак и думать забыл. Но курить с ним было приятно — под разговор, под комариное жужжание, которое было даже приятным оттого, что пока Старый Брандт был рядом с Молодым, и его тоже никакая тварь не кусала. А потом вдруг Молодой Брандт и говорит Старому: хочешь, говорит, отец, я тебя со своей хозяйкой познакомлю. Что за хозяйка, удивляется Старый, я тебя не женил, ты в церкви не венчался — во грехе живешь? Оно, конечно, дело молодое, но дальше так нельзя. С невестой твоей познакомлюсь я, конечно, с удовольствием, будь она хоть русская, хоть татарка, хоть кто. Старый Брандт, он человек просвещенный, он безо всяких там филистерских предрассудков. Но первым делом нужно тогда сговорить венчание, и свадьбу устроить, чтобы все по-людски. И людей пригласить, для веселья, и музыку, чтобы всем было ясно, что Старый Брандт сына женит по всем правилам, честь по чести. А Молодой ему на это и говорит — не торопись, отец, так-то оно так, да вот проблема в том, что не уверен я, хочется ли мне венчаться в церкви. А в том, что хозяйке моей вовсе этого не хочется, так в этом, говорит, я уверен так, что крепче не бывает.

Что ж, говорит Старый Брандт, у тебя за невеста такая? И какой она такой веры, что не желает в нашу, правильную христианскую веру перейти? Раз живет здесь с тобой, значит, судя по всему, родителей у нее либо нет совсем, либо же они ей не указ. А раз родители ей не указ, так и власть над ней вся твоя. Ты ей, по сути если разобраться, муж, и как ты порешишь, так для нее это должен быть закон. Если хочет с тобой жить — пусть живет по-человечески. А если нет — так не будет вам тогда моего родительского благословения.

Погоди, отец, говорит ему Молодой Брандт, не спеши. Ты ж ее еще не видел. И то верно, говорит ему Старый — ну, давай зови, показывай. Молодой так даже и встать с места не встал, и слова не сказал, а только повернулся в сторону — глядь, выходит оттуда девица, ну просто сказать — красавица, да и только. И на руках у нее — ребенок маленький.

Ах ты, хитрец, говорит Старый Брандт Молодому. Знаешь, чем старика отца купить. У них тут уж внуки готовы, а они меня на свадьбу звать не хотят. Сердце у него, конечно, растаяло, и с крылечка-то он встал, чтобы к невестке подойти поближе, присмотреться к ней, да и на внука поглядеть. И тут вдруг — как сделал он к ней шаг, взяло его сомнение. Все вроде бы в девице так, а что-то все ж таки не так. Какая-то смазанная она ему кажется, какая-то будто зыбкая, как отражение в воде. И платье на ней как будто мерцает, и цвет меняет — не сразу, а так, потихоньку, то в зеленый, а то будто бы в голубой. И молчит. Стоит, смотрит на него, губы сжаты — и сыну тоже ни слова, и он ей, как будто в молчанку сговорились играть. И ребенок тоже — шевелится, ребенок-то, ручонками-ножонками сучит, и ротик вроде открывает, и — ни звука. Как будто под водой все это происходит. И такая вдруг жуть напала на Старого Брандта. Ведь колдунья. Точно колдунья. Или хуже того, русалка, дева речная. Заколдовала парня, немтырь болотная, а сама небось жабры под шалью прячет. И ребенок этот — подменыш, кобольд, бесенок пакостный. Протянул он было к девице руки, чтобы ребенка у нее выхватить, да поглядеть на него поближе, а та вдруг хлоп, и растаяла прямо в воздухе, как не было ее — и только сзади где-то шорох, словно зверь побежал. Обернулся Старый Брандт и окаменел — потому что хоть многого заметить не успел, но и немногого достало. Потому что успел ухватить краем глаза, как метнулся от дома в сторону, в самую чащу, какой-то зверь косматый. И ростом этот зверь был как раз с невесту. И бежал на задних лапах. А передними держал такого же косматого звереныша. Повернулся тогда Старый Брандт и, не оглянувшись даже на сына, побежал на хутор, выкрикивая на бегу слова святых молитв. А на хуторе запряг двуколку и — к людям, на Лизель, чтобы посоветовали они ему, что ему теперь, несчастному, делать.

Собрались тогда на Лизели мужчины, взяли ружья и во главе с пастором отправились на Плётцезее. До лесного домика добрались они быстро, благо Старый Брандт дорогу показывал. Большой Брандт сам вышел им навстречу и начал было их уговаривать, что ничего-де тут противоправного не происходит, что он живет и никого не трогает, и шли бы они себе по домам, а его с женой и ребенком оставили в покое. Только народ его слушать не стал, а все кричал: выводи, мол, покажи им ведьму с ведьменком. Оглянулся Большой Брандт — и вышла на крыльцо та самая женщина с ребенком, красивая, пригожая, но только люди-то знали, что все это сплошной обман и отвод глаз. А потому, как только она переступила порог, один из лизельских немцев поднял ружье и выстрелил в нее, и она упала. А Большой Брандт вовсе рехнулся, выхватил нож и кинулся на стрелявшего. Был он огромный и сильный, и многих людей тогда побил-поувечил, пока его не связали. А пока его вязали, раненая — или убитая — ведьма с крылечка куда-то исчезла, и никто так и не понял, куда, потому что дом-то заранее со всех сторон обложили, чтобы никто из него не ушел.

Большого Брандта привезли на Лизель и стали там держать в подвале, на хлебе и воде, и пастор приходил к нему каждый день и беседовал с ним, убеждая отказаться от связи с бесами и вернуться в лоно истинной христианской веры. И через год плоть Большого Брандта совсем ослабла, и бесовский дух в нем угас, и он принял причастие, и снова стал добрый христианин и брат всем добрым христианам. Однако из подвала его не выпускали еще года полтора, и было ему это вроде епитимьи, и проводил он дни в молитве, посте и воздержании. А через полтора года умер Старый Брандт, и Зееслау по наследству перешло к Большому Брандту, тут его и выпустили, женили его на хорошей девушке из своих же, из местных, и отвезли в Зееслау. И зажил Большой Брандт в Зееслау, только не все там у него в Зееслау было чисто. Во-первых, молодая его жена, крепкая цветущая немецкая женщина, пропала через полгода после того, как поселилась с мужем на хуторе. Причем приключилось с ней это несчастье на глазах у множества людей, которые приехали к Брандту молоть зерно, так что на Брандта никто ничего плохого подумать не мог — его при этом не было, он в амбаре помогал грузить мешки. Просто шла она по берегу мельничной запруды, поскользнулась на ровном месте, упала в воду и сразу же — как будто канула. Ныряли за ней, ныряли, искали-искали, да так и не нашли. Думали, тело под какую корягу на дне течением забило, и Брандт даже пруд спускал — но и тогда все равно ничего не нашли.

Во-вторых, год или два спустя стали поговаривать, что Бранд-то взялся за старое. И колдовал, и порчу снимал, и сглаз, и всякими травами людей лечил, причем так лечил, как ни один доктор лечить не умеет, самых тяжелых больных, бывало, на ноги поднимал за день, за два — а народ не обманешь, народ, он все понимает, и что дело здесь нечисто — так это в первую голову. И все-то у Большого Брандта получалось, как ни у кого другого по всему левому берегу Волги. Рыба у него ловилась так, что всем, кто это видел, аж дурно делалось от такого улова, да еще в таком нерыбном месте. На огороде он и часа не проводил за все лето, а росло все — как на дрожжах, и ни осота тебе, ни порея, ни репейника. Одна капуста, и что ни качан — чуть не в полпуда. А потом как-то раз по осени прибежал на Лизель один местный охотник, без шапки, глаза сумасшедшие, и говорит, что сидел он в засидке, с утра пораньше, караулил зверя. И видит, идет по тропинке Большой Брандт, да не один, а с ним еще двое. Поначалу-то, издалека, охотник этому значения не придал — дымка была, не видно, кто там. Брандта он сразу узнал — у того жилет был красный, один такой жилет на всю округу. А двое других — ну, приехали к нему люди, зерно привезли, ну, посидели, пива выпили, пошли по лесу прогуляться, жирок порастрясти. Он поначалу даже озлился на них — вот, мол, ходят, зверье пугают, даром он, выходит, тут столько времени караулил. Подошли они ближе — и тут наш охотник чуть не поседел в одночасье. Потому что идут рядом с Брандтом не люди, а два огромных демона, все в шерсти, и страшные, как черт. И идут все трое молча, и смотрят перед собой как завороженные. Стрелять он, ясное дело, не стал, а подождал, не дыша, пока они мимо прошли и пока их ни видно, ни слышно не стало. Хотя слышно-то их и раньше не было. И — рванул прямиком на Лизель, через двенадцать верст, не разбирая дороги.

Тут уж народ мешкать не стал. Собрали, опять же, всех в ружье и поехали в Зееслау. Брандта они там не застали, видно, предупредили его лесные бесы об опасности. Но дом спалили и окропили после пепелище святой водой.

Впрочем, тамошние места многим лизельским немцам пришлись по нраву — да и мельница там уж больно удобно стояла. Не прошло и десяти лет, а на месте прежнего хутора выросла целая небольшая деревушка с прежним названием, Зееслау. И мельницу отстроили заново. Но только слава про те места все равно шла дурная. Брандта ведь никто так мертвым и не видел. А вот живым видели. И неоднократно. Если только не был это Брандтов призрак. Или не мерещился людям со страху. Едут, бывало, люди из гостей на тарантасе, песни поют. Проезжают мимо леса — глядь, стоит на опушке Брандт в своем красном жилете и рукой им грозит. Они за ружья — а его уже и след простыл. Приезжают домой, а дома-то и нет, сгорел дом. Или еще: идут по лесу охотники на крупного зверя. Расходятся по номерам. И вдруг смотрят, идет между ними Брандт и пальцем молча в каждого из них тычет. Ну, они, естественно, открывают по нему пальбу. И сколько раз такое ни случалось, обязательно попадут в кого-нибудь в своего, да так, что либо насмерть, либо человек калекой потом всю жизнь доживает.

В Зееслау после темноты вообще детей из дому не пускали на двор — пугали Брандтом. Да и взрослые старались по домам сидеть. А на самих тамошних жителей в других окрестных селах и деревнях тоже привыкли поглядывать с опаской — все они там колдуны. Всем им Большой Брандт коль не родной дядька, так двоюродный. А на любого пришлого человека смотрели с удвоенной подозрительностью, вне зависимости оттого, старый он был или молодой, худой или толстый, и на каком он говорил языке — а вдруг это Брандт прикидывается. Или кто из брандтовых детишек, которых, как рассказывали люди на Лизели и на Плётцезее весь прошлый век и всю первую половину века нынешнего, Брандт со своей болотной нечистью наплодил в лесах и топях видимо-невидимо. Поэтому тамошние немцы грибы в лесу не собирали, по ягоду не ходили, да и рыбу предпочитали не в реках и в озерах ловить, а покупать у татар да у русских.

— Забавная сказка, — проговорила Ирина. — Сами придумали?

— Сказка — и в самом деле сказка. Причем не чисто фольклорная — здесь вы тоже правы. Хоть и созданная на основе фольклорных источников. Написал ее один немец, из местных, еще в конце прошлого века — и опубликовал в Катериненштадте, там была своя маленькая типография, печатала всякие разности на немецком языке. А что написал он ее не на пустом месте — на то есть материалы фольклорных экспедиций, как прошлого века, так и начала нынешнего. В заволжском немецком фольклоре Брандт — фигура весьма заметная. И если лесных зверообразных колдунов можно провести по статье влияния местных мордовских и тюркских сказок — если, конечно, не верить в то, что йети в тех местах действительно живут, и живут давно, — то Брандта немцы придумали сами. Или списали с чьей-то реальной биографии, в чем лично я нисколько не сомневаюсь.

— Так, хорошо, — вмешался в разговор Ларькин. — Но давайте от сказок перейдем к делу. Предположим, в достаточно густозаселенной местности есть несколько лесных и заболоченных участков. Предположим, они настолько велики, что там может существовать целая популяция некого до сих пор неизвестного науке животного. Но — вопрос первый: почему они до сих пор настолько редко попадаются людям на глаза, что сколь-нибудь достоверных сведений о встречах с ними фактически не существует? А, Сергей Вадимович? Что вы на это скажете?

— А ничего в этом удивительного, на мой взгляд, нет. В прежние времена там жили в основном немцы, а они в леса и болота не особенно и совались, да и лесов с болотами тогда было куда больше, чем теперь.

— А теперь?

— А теперь, как я уже говорил, особенно после ввода в строй Волгоградской ГЭС, когда в районе от Шумейки до Карамана, то есть фактически от северных окраин Энгельса и до самого Маркса ушло под воду огромное количество земли — причем ушло не полностью и сформировался уникальный массив проток, островов, внутренних озер, лесов и заболоченных заросших камышом луговин — места для жительства у йети стало едва ли не больше, чем прежде. А если учесть, что в эти протоки даже рыбаки стараются не заходить, то йети есть, где жить. Там такая путаница, что заберешься, не выберешься, и каждый год, после каждого половодья, рельеф местности меняется, и иногда довольно существенно. Была протока, нет протоки. Не было на озере мели, появилась мель, а еще через пару лет — целый остров. К тому же йети, судя по косвенным источникам вроде сказок, да и по свидетельствам очевидцев, — животные сумеречные или даже ночные. Если они, конечно, вообще животные. А уличного освещения в тамошних местах, сами понимаете, нет.

— То есть, — Ирина приподняла брови. — Что значит — «если они вообще животные».

— Если верить сказочным сюжетам, вроде вот этого, о Брандте, самки йети могут рожать детей от человека. И наоборот.

— То есть вы хотите сказать — вы хотите сказать, что йети — это какая-то заблудившаяся ветвь человеческой эволюции?

— Именно это он и хочет сказать, — невозмутимо вмешался в разговор Ларькин. — Причем не только он один. Это одна из самых распространенных теорий о снежных людях и их происхождении. Скажем, случайно выжившие в труднодоступных местах неандертальцы, которые проиграли в свое время войну с кроманьонцами за контроль над основной территорией планеты — и перешли к партизанским действиям. Англо-саксонские и вообще западные исследователи очень любят ссылаться в этой связи на свой фольклор — на сказки об ограх, великанах-людоедах, которые в западноевропейском сказочном бестиарии занимают одно из самых почетных мест. Неандертальцы, кстати, каннибализмом отнюдь не пренебрегали. Хотя — есть одно существенное возражение. Неандертальцы знали огонь. А сюжетов о йети, которые, греясь у костерка, поют под гитару блатные песни, я что-то не припомню.

— Но это не обязательно должны быть именно неандертальцы, — сказал Кашин. — Это может быть какая-то более ранняя ветвь, которая проиграла как раз не кроманьонцам, а неандертальцам, и ко времени кроманьонско-неандертальских баталий уже занимала ту нишу, которую занимает теперь.

— Ну, хорошо, — кивнул Ларькин, — от кого бы они там ни произошли, это не решает еще одной проблемы — а чем, интересно, эта ваша популяция питается? Существа они, судя по всему, достаточно крупные и, соответственно, пищи им тоже нужно довольно много.

— Здесь вообще все проще простого. И, кстати, это еще один аргумент в пользу того, что это не неандертальцы. Неандертальцы были охотниками. А йети, вероятнее всего, вегетарианцы. Хотя и не берусь утверждать, что чистые вегетарианцы. Есть данные, что в их меню входит рыба. Большой Брандт научился ловить рыбу руками именно у них — у кого еще? Но если основу их рациона составляет растительная пища — то не вижу никаких проблем. Корневища осоки, рогоза, тростника — прекрасная питательная пища, богатая белком, углеводами и растительными маслами настолько, что и люди ей тоже, смею вас уверить, иногда не брезгуют. А уж этого добра — я имею в виду осоку, рогоз и тростник — там пруд пруди. Рыбу во внутренних водах, в отличие от коренной Волги и от прилежащих к деревням проток, вообще никто не ловит. То есть люди, конечно, там ее не ловят. Так что и рыбы там должно быть навалом. И к тому же все ближнее Заволжье — это овощеводство на орошаемых землях, рассчитанное не только на потребности Саратова, но и на вывоз в более северные районы. В том числе, кстати, и в Москву. Хозяйство там ведется вполне советскими методами — то есть сажают столько, что обрабатывать все равно не успевают, и едва ли не треть огуречных и помидорных плантаций попросту зарастает дурнишником, лебедой, щерицей и пасленом. Которые — все без исключения — также вполне съедобны. Представляете, какое раздолье для сумеречных жителей, желающих разнообразить свое обычное меню? Людей по ночам в полях практически не бывает. Так что — гуляй, не хочу.

— Ладно, летом они отъедаются. А зимой? Что они едят зимой? Ни овощей, ни свежей зелени, рыба вся подо льдом — что вы на это скажете?

— Ну, во-первых, корневища рогоза и зимой никуда не деваются. Более того, именно к зиме они набирают наибольшее количество питательных веществ. А во-вторых, согласно мордовским, например, поверьям, они зимой впадают в спячку — да я же вам уже об этом говорил! И еще…

У Кашина они просидели до двух часов ночи. А потом поехали обратно в гостиницу — собираться. Потому что на утро запланировали свой первый выезд. В Сеславино. Кашин их убедил. Да и шофер тот своего снежного человека сбил именно на тамошнем повороте.

Глава 6

R.

Аборт Ирина сделала на следующий же день. Просто отправилась в клинику и попросила избавить ее от плода. Никто не задавал ей никаких вопросов. Она боялась, что ей начнут задавать вопросы, отговаривать ее и всячески давить на психику. Она даже придумала заранее целую легенду, в которой правда перемежалась с реальностью и где Олег — Олег? — не выглядел такой уж сволочью. И страшно боялась, что если все-таки начнут задавать вопросы и давить на психику, то она попросту съедет с катушек и устроит у них там бог знает что. А они, кстати, ни в чем не виноваты. Даже в том, что задают вопросы. Но вопросов ей никто задавать не стал — просто заполнили какие-то формы и велели идти в отделение. А потом просто сделали операцию. Довольно неприятную, но Ирина думала — будет хуже. А потом она просто полежала часок, оделась и ушла.

А потом ей стало просто все по фигу. Потому что все кончилось, и ни впереди, ни позади у нее не было ничего хорошего, а только тьма, тьма и тьма без просвета; и даже детские воспоминания стали казаться смешными и жалкими, как засаленные открытки с мимозами и цифрой восемь над затхлой койкой полубезумной старухи. Потом начались какие-то непонятные ночи-дни, когда было совершенно не ясно, светло в данный момент на улице или темно, и к тому же данное обстоятельство не имело ровным счетом никакого значения. Появились вокруг полузнакомые стертые лица, бледные и с припухшими глазами, мужские и женские — и это тоже не имело значения, мужские они или женские, лишь бы только пореже выныривать с ними вместе наружу. И лишь бы только смутный, покачивающийся и подернутый мелкой рябью мир относительного забытья время от времени сменялся забытьём полным.

На что они все — и она в том числе — покупали бухло, она тоже не понимала, не помнила и не желала понимать. Помнила только, что бухло становилось все хуже и хуже. В первый же вечер, вернувшись из клиники, она пошла в ларек на углу, купила бутылку водки и прямо тут же, у ларька, стала пить ее прямо из горлышка. Водка была теплая, она обжигала горло, и от нее тошнило. Желудок не желал принимать ее в себя, но Ирина сознательно, собрав всю волю в кулак, заставила организм выполнять команду. К ноге, сука. Сказано пить, пей. И нехрен кобениться. Сколько она тогда успела в себя влить, прежде чем отключилась, она не запомнила. Запомнила только, что проснулась в чужой комнате рядом с каким-то храпящим мужиком, от которого шел смрадный запах перегара. И что у нее очень болел низ живота. Она тихо встала, нашла на полу свои вещи, оделась, вышла и захлопнула за собой дверь.

Потом начался полный туман. В общагу она возвращалась только изредка — забрать что-нибудь из вещей, потому что денег у нее не осталось. А потом и вовсе перестала возвращаться, потому что проблема денег отпала как-то сама собой. Всякий раз находился кто-то, кто готов был купить ей водки. Или даже коньяка. На худой конец — дешевого портвейна. Ирине было все равно, что пить, и она довольно скоро научилась удивительно быстро напиваться до бесчувственного состояния, когда ей было уже все равно, что с ней происходит дальше.

Потом какое-то время она жила на квартире у спившегося художника. Звали художника Павлик. Павлику было под пятьдесят. Покойный Павликов отец тоже был художник, причем известный. И у Павлика в квартире был чулан, в котором были папины картины. Когда кончались деньги, Павлик открывал чулан, вынимал наугад одно из полотен — часть была натянута на подрамники, часть была в рулонах — и уезжал с картиной в центр. А потом возвращался с деньгами, жратвой и выпивкой. Это было удобно и не требовало от Ирины лишних телодвижений. А ей совершенно не хотелось делать лишних телодвижений. И она их не делала.

Павлик пил потому, что понял, что ни как художник, ни как личность он не состоялся. Отца он искренне презирал — и как художника, и как личность. И твердо знал, чего в жизни и в живописи делать не следует. Но вот насчет того, что делать следует, уверенности у него не было никакой. Он честно пробовал. Он рассказывал Ирине о том, что он пытался делать в жизни. Она слушала и ничего не запоминала. Он показывал ей немногочисленные уцелевшие после тотальных актов самокритики полотна разных периодов и объяснял, почему тот или иной его творческий период окончился полным крахом и почему вот это конкретное полотно ничем не лучше отцовской мазни. Хотя идея была неплохая. В начале. Но потом и она тоже оказалась — полная жопа. И отец тоже был — жопа. Но за отцовские картины, в отличие от собственных Павликовых, любого периода, платили хорошие деньги. Деньги тоже были не критерий, но в итоге Павлик и себя презирал не меньше, чем отца, и любил об этом поговорить. Была у него такая специфическая стадия опьянения — садомазохистская. С одновременным бичеванием всего вокруг, с чем приходится сосуществовать, и самого себя, как самой главной неприятности, с которой приходится сосуществовать. Зато ни в трезвом виде, ни в пьяном он не задавал Ирине вопросов. Скорее всего, просто потому, что его по большому счету ничто, кроме запутанных коллизий истории становления и падения собственной творческой личности, и не интересовало. И он этого не скрывал. Но Ирину такое положение дел вполне устраивало. Он ее кормил, он ее поил и не задавал ей вопросов.

Сны ей снились теперь постоянно, но были они такими тусклыми и безжизненными, что почти ничем не отличались от действительности. В снах были пересохшие реки со склизкими глинистыми берегами и лужицами грязной, дурно пахнущей (даже проснувшись, она подолгу не могла отделаться от этого запаха) водой. Она разучилась ходить и ползала по этим лужам, пытаясь выбраться из бесконечного извилистого русла, но руки скользили по глине, и она всякий раз тяжело оседала обратно, свозя с собой целый пласт жирной грязи с какими-то мерзкими копошащимися в ней насекомыми. И только однажды она увидела себя на зеленом утреннем лугу, между прядками тумана, со спины, в длинном ярко-желтом платье, и за руку ее держался маленький светловолосый мальчик, который все время её о чем-то спрашивал, а она отвечала, только не было слышно, и мальчик смеялся, и она смеялась тоже, то есть смеялась та, в желтом платье, и уходила, уходила все дальше и дальше, и уводила за собой ребенка. Ирина проснулась в слезах и постаралась заснуть еще раз, чтобы приснилась глина.

К Павлику ходили гости, они засиживались допоздна за разговорами, которых Ирина все равно не слышала, потому что старалась набрать свою норму в первые полчаса. Максимум — в сорок минут. Гости ее за это не любили, считали законченной алкоголичкой и не понимали, что такой талантливый человек как Павлик нашел в этой молчаливой, тупой и вечно пьяной телке. Павлик сам этого не знал, а потому отмалчивался. Ирина этих разговоров чаще всего не слышала — просто потому, что начинались они уже тогда, когда она бывала в отключке. А если даже и слышала, то никак на них не реагировала. Ей было все равно. Она просыпалась, догоняла еще полстакана, брала пару затяжек травки и отваливалась обратно в небытие. Иногда Павлик угощал ею приятелей. Она ничего не чувствовала и воспринимала это как вполне законную плату за постой, за еду и водку.

Потом она попробовала настоящий гашиш — принес один из Павликовых приятелей. Гашиш ей понравился даже больше чем водка, самим качеством получаемого опьянения. От него не было быстрых алкогольных перепадов от состояния к состоянию и от настроения к настроению. Это была медленная тяга, с подвешенностью между сейчас и нигде, и даже отходняки по тем цветам, в которые они окрашивали окружающую полуреальность, вполне подходили Ирине. Она пробовала и кокаин и даже, один раз, дозу героина. Но слишком яркие картинки ей не были нужны. Ей нужно было просто отключиться, и чем монотонней выходила отключка, тем лучше. Иногда она удивлялась, почему до сих пор не забеременела — предохраняться она не предохранялась, а мужчинам, которых она время от времени почти с удивлением обнаруживала то рядом с собой, а то и в себе, такое бы и в голову не пришло. Потом она пришла к выводу, что первый в жизни аборт был последним в ее жизни абортом. Что-то там у нее внутри сломалось. И детей у нее просто физически больше быть не может. Она слишком хотела того, первого ребенка. И это был ее последний шанс. Она сперва хотела было поплакать, а потом решила, что так оно даже лучше. Меньше проблем, а ей, судя по всему, осталось не так уж и долго. Рано или поздно Павлик выставит ее за дверь. Идти на вокзал, зарабатывать на дозу пластилина?.. Она не пойдет. Незачем. Самоубийц она с детства не любила и не одобряла — и еще было стыдно перед мамой и папой. Только поэтому она до сих пор и не наложила на себя рук. Но все к тому шло.

А однажды среди бела дня, когда Павлик пошел продавать очередную картину, а Ирина была в отключке, в квартиру пришли воры. Они взломали дверь и вынесли все, что еще оставалось у Павлика в чулане. Ирина очнулась, лежала на тахте и смотрела из-под ресниц, как они ходят, как пьют на кухне водку, как увязывают шпагатом картины. Глаз она не открывала не потому, что боялась, а потому, что веки весили по два пуда каждое. Она узнала среди воров двоих Павликовых приятелей. Наверное, поэтому ее и не тронули — знали, как она отключается, подошли, понюхали и решили не связываться.

Павлик пришел ближе к вечеру. Он не кричал, он не стал бить Ирину и допытываться, как так получилось. Он просто сидел и смотрел на нее, сидел и смотрел. Она поняла. Она собралась с силами, встала, кое-как оделась, нацепила курточку и вышла за дверь. За дверью был подъезд, а за подъездной дверью — летний вечер и шум большого города. Направо было светло, там ходили люди и ездили машины. Налево стояла непроглядная тьма, и только на фоне еще не совсем потемневшего неба вырисовывались силуэты двух башенных кранов. Ирина немного постояла на крылечке, а потом, пошатываясь, пошла налево.

* * *

1 июля 1999 года. Саратов. 05.35.

В дорогу тронулись рано утром. Солнце вставало из-за Волги, и когда «уазик» въехал на мост, у Ирины захватило дух — долгих лет, проведенных в Москве и во всяких прочих местах, как будто не бывало. Она опять была восторженная, уставшая от школы и от прочих разных «надо» девочка, которая в какие-то веки раз вырвалась на Волгу. С моста видно было километров на двадцать в обе стороны. Справа, за зелеными дебрями Тянь-Дзиня и Сазанки, Волга делала широкий разворот и ныряла под железнодорожный мост. Налево уходили два широких русла, не считая иных, более мелких, а посередине раскинулся Зеленый остров — который только назывался островом, а на самом деле представлял собой целый конгломерат пересеченных протоками больших и малых островов. Первый форпост начинающегося чуть севернее и восточнее, за Шумейкой, главного лабиринта. Куда они, собственно, и держали путь. Где, если и не будет никаких йети, можно будет и впрямь неплохо оттянуться. Всякая большая работа, как говаривал Лесник, начинается с большого перекура. Вот и эту, первую настоящую работу можно будет начать с двухнедельного отпуска. Причем не за свой счет. Причем на подъеме лета — вода, конечно, еще не та, что в июне, но и не августовский зеленый кисель. К тому же в протоках и во внутренних озерах она имеет обыкновение нагреваться куда быстрее, чем на коренной. Да и общество вполне подходящее.

Ирина покосилась на Ларькина. Тот сидел за рулем как влитой — здоровенный загорелый мужик, почему-то уже загорелый в самом начале лета. Должно быть, эта командировка у него не первая. В любом случае компаньон не из худших. Поглядим, поглядим, как он плавает. Сама Ирина плавала как рыба, воду просто обожала и больше всего страдала в Москве от невозможности каждый день летом ходить купаться в настоящей, живой воде. И в каждом новом месте, в которое она только ни приезжала, первым делом — если сезон, конечно, был подходящий — разведывались пляжи. Или любые другие места, где, за отсутствием пляжей, можно было войти в воду.

Едва приехав в Англию — а дело было отнюдь не в Брайтоне, где до октября температура воды двадцать градусов по Цельсию, а на восточном побережье, в Уоше, — она провела рекогносцировку и вечером отправилась к морю, причем английские коллеги никак не могли взять в толк, зачем ей на берегу Северного моря может понадобиться купальное полотенце. Ирина показала им — зачем. И едва не утонула, потому что не учла одного известного каждому местному жителю с рождения обстоятельства. Перед началом прилива, особенно на пологих отмелях, в море далеко уплывать не стоит. Ирина, привыкшая к Волге и к «карманным» черноморским приливам и отливам, об этом, естественно, и знать не знала. Вода была — градусов восемнадцать. И чего, интересно, эти англичане жалуются на недостаток пляжей, подумала Ирина, положила на всякий случай вещи на высокий камень подальше от воды и поплыла себе, держа курс на туманный британский горизонт. А обернувшись минут через пятнадцать, с удивлением обнаружила, что берег едва просматривается где-то в противоположной стороне горизонта. Она повернула, перешла с брасса на кроль и минут двадцать месила воду, пока ей не показалось, что она давно уже должна была упереться лбом в береговые скалы — как в бортик бассейна. Она подняла голову — до скал было еще порядком. И самое неприятное: она начала замерзать.

Дальнейшие обстоятельства своего первого знакомства с заливом Уош Ирина помнила смутно. Она старалась экономить силы, вкладывая в каждый гребок как можно больше энергии на последнем, самом выгодном с точки зрения движения вперед этапе. Она отдыхала на спине, продолжая грести обеими руками, но имея зато возможность дышать столько, сколько захочется, и не останавливаться при этом, и не слишком терять в скорости. Она-таки добралась до прибрежной отмели, но тут выяснилось, что расслабляться рано. Потому что главное испытание — впереди. Волны, которые вдали от берега казались пусть по-океански крутоватыми, но не слишком большими, здесь, на песчано-галечном пляже, выросли до гигантских размеров. И каждая, протащив сначала Ирину метров на тридцать, на сорок вперед, норовила потом подмять ее под себя, закружить, ударить для верности со всего маху о дно и уволочь обратно, на те же самые тридцать, сорок, а то и на все пятьдесят метров. И не выработай Ирина после первого десятка безуспешных попыток встать на ноги собственной тактики борьбы с приливом — сколько бы, интересно, она так продержалась? Экономь силы, пока тебя несет к берегу. Не жадничай — как только волна начнет свой окончательный рывок — отставай от нее и жди следующую. А потом, если повезет, пытайся прорваться. И тут уже сил жалеть не приходится.

Только выбравшись, наконец, к утесам, измотанная, исцарапанная в кровь об острые камни — когда ее, уже бегущую по песку, несколько раз сбивала с ног и уволакивала обратно, в самый кипеж, очередная волна, — Ирина поняла, что домой придется возвращаться в чем есть. Потому что камня, на котором остались вещи, давно уже не было видно. А потом, еще минут пять спустя, когда ей удалось-таки — чудом — отследить в прибое и выручить куртку и совершенно теперь бесполезное полотенце, она поняла, что выберись она на берег на сто метров южнее, и на этом ее визит в Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии можно было бы считать оконченным. Потому что в ста метрах южнее прилив кипел между торчащими из песчано-водно-пенной суспензии огромными черными камнями, и сверху это было похоже на истекающую слюной пасть огромного бешеного пса. По пути туда она прошла мимо этих камней, не придав им никакого значения. Тем более что от них до кромки воды было не меньше километра. Сейчас же… Удариться разок о такой вот камушек. Закрутиться. Хлебнуть тамошнего месива. И все, привет. Как говаривала ей когда-то мама, отпуская одну купаться — утонешь, домой лучше не возвращайся.

Брр! Ирину передернуло дрожью при одном только воспоминании о том английском заплыве. Нечего сказать, устроила себе инициацию. Ритуал посвящения в агенты международного масштаба. Ладно, проехали. В Волге будем плавать совсем по-другому. Здесь я — дома.

И действительно — проехали. Она, должно быть, задремала или просто отключилась надолго, потому что, пока ее не было, Ларькин уже успел проскочить пыльные энгельсские улицы и выехал на балаковскую трассу. «Уазик» шел на приличной скорости. Ирина от него такого не ожидала. Мелькнул мост через Саратовку, и потянулись однообразные, обсаженные вдоль дороги вязом и акацией поля. Теперь — километров сорок прямой или почти прямой дороги, до самого поворота на Сеславино.

— Поедем прямо в село? — спросила Ирина.

— А, проснулась? — Виталий на секунду оторвал взгляд от дороги и улыбнулся ей. — Какая такая пакость тебе снилась?

— А с чего ты взял, что мне снилась какая-то пакость?

— Жаль, что ты себя не видишь, когда спишь. У тебя, как и у всякого порядочного разведчика, все на лбу написано. Большими буквами. Я не знаю точно, от кого или от чего ты там во сне спасалась, но спасалась, и уж чего-чего, а эротических видений в твоем сне точно не было.

— Я что, действительно спала? Знаешь, совершенно не заметила, как заснула. Вспоминала, как однажды чуть не утонула в Англии, выплыла в море во время прилива, такая была дура… Аборигенов, как ты совершенно правильно заметил, всегда нужно слушаться. Или по крайней мере присматриваться к выражению их лиц. Потому что когда я в тот раз подхватила полотенце и пошла к морю, лица у них были более чем странные.

— Представляю, какие будут лица у местных аборигенов, когда мы к ним заявимся со всей этой аппаратурой и примемся шнырять по всей округе, распугивая рыбу и культурно отдыхающую молодежь.

— Боюсь, молодежи там не слишком много. Кашин сказал, что сельцо вымирающее. Оно, насколько я поняла, особенно большим-то никогда и не было…

— Н-да, совхоз имени товарища Брандта. Вот бы с кем пообщаться.

— А твоя аппаратура — она и призраков тоже ловит? Кстати, об аппаратуре, — Ирина вопросительно подняла брови и указала на приборную панель и через плечо — назад, в кузов.

— Вспомнила тоже, — расхохотался Ларькин, — ты вчера спать пошла, а я остался машину готовить. И, честное пионерское, устранил все замеченные неисправности. До единой. Так что мы теперь можем, не смущая ничьих ушей, обсуждать любые интересующие нас темы. Вплоть до самых интимных. Как то — ты готовить умеешь?

Глава 7

1 июля 1999 года. Саратовская губерния. Марксовский район. Село Сеславино.

Готовить Ирине не пришлось. Повезло с хозяйкой. За тридцать рублей в день она предоставила им и кров, и стол. Две комнаты в большом, изрядно обветшалом доме, где кроме хозяйки и всяческой надворной и надомной живности жил еще только хозяйкин сын, двенадцатилетний мальчик с синдромом Дауна, безобидный и добрый деревенский дурачок, проблем с которым ни у матери, ни у постояльцев не было никаких. И двухразовое питание — завтрак и ужин. На обед Ирина с Виталием решили не закладываться. Как-никак, полевые исследования. Хозяйку звали Ольга Нестеровна Семенова, и, судя по отчеству и общему суховатому, с постоянно поджатыми, как будто бы неодобрительно, губами, Ирина решила, что она из староверов. Хотя поджатые губы и общую настороженность можно было объяснить и проще. Ольгу Нестеровну в деревне недолюбливали: и муж у нее погиб, и сын придурок, и вообще… Собственно, вот это самое «вообще» и послужило основной причиной, по которой они решили остановиться именно в этом доме, и ни в каком другом. Но — все по порядку.

Кашин посоветовал им не ехать прямо в Сеславино, а завернуть сперва в соседнее село, Подлесное, бывшую центральную усадьбу бывшего здешнего совхоза. И указал человека, с которым в Подлесном непременно надо бы пообщаться. Мордовченко Николай Михайлович, местный поэт и учитель математики в подлесненской средней школе. Сочетание слов «поэт», «учитель математики» и «подлесненская средняя школа» ничего хорошего не обещало, к тому же Кашин заранее предупредил их, что Мордовченко — человек не очень приятный, а если точнее, так и совсем неприятный. Но он тоже своего рода уфолог и местную ситуацию в этом отношении знает лучше, чем кто бы то ни было. Он все расскажет, и, главное, — с кем из местных нужно будет найти общий язык. Потому что, подмигнул Кашин, и в глазах у него зажегся все тот же безумный огонек, местные, они гораздо больше нашего знают. Они ведь там живут. Только говорить не хотят. Он, Кашин, несколько раз там бывал, и с Мордовченко, и без Мордовченко. Вот только, и Кашин погрустнел, не сложились у него отношения, с местными. Он даже водку пытался с ними пить. Но на водку он, Кашин, слаб и после второго стакана, как ни крепись, отключается совершенно. И вот, после того как он таким образом пару раз отключился, его окончательно записали там в городские сморчки и совершенно перестали уважать. Но — у Кашина не получилось, может, у Рубцовой с Ларькиным получится. Поэтому Кашин с ними туда не поедет. И не уговаривайте. Хватит, наездился, теперь ваша очередь. Слава Богу, хоть делом настоящим наконец-то наши органы занялись. Не все им порядочных людей со свету сживать. А Мордовченко там тоже не любят. В смысле в Сеславине. Его там вроде бы как-то раз даже били. За что — этого он, Кашин, не знает. Но вероятнее всего за жлобство. Потому что жлоб он, Коля, конечно, законченный. Так что заехать к нему лучше всего перед Сеславиным. И никому в Сеславине потом об этом не рассказывать. Да и в Подлесном этим знакомством лучше не слишком козырять. Только себе напортите.

Коля Мордовченко оказался здоровенным бородатым мужиком лет сорока, полноватым и — прав был Кашин — с каким-то неуловимо романтическим выражением серых, слегка навыкате глаз, которое безошибочно выдавало в нем полного жлоба. Когда Ирина с Виталием зашли к нему в школу — занятия кончились, но учителя были озабочены какими-то бумажными и хозяйственными делами, и потому сидели по кабинетам — он пребывал во взвинченном, почти истероидном состоянии духа, до странности не вязавшемся с его телосложением. Говорить он поначалу вообще отказался, сославшись на страшную занятость. Но потом сменил гнев на милость и даже пригласил «московских гостей» к себе домой, предварительно извинившись за то, что в доме у него шаром покати, ведь зарплату им задерживают, и вообще без сада-огорода здесь не проживешь, а он — человек, к ведению сельского хозяйства совершенно не приспособленный. «Московские гости» намек поняли, достали из приготовленного еще в Саратове для подобных целей ящика бутылку «Ликсара», кое-какие консервы и явились, как им показалось, во всеоружии. Но учитель Мордовченко, судя по всему, ожидал от них большего, а потому к его утренней взвинченности прибавилось еще и обиженное выражение лица — то есть не впрямую обиженное, но выражение обиды, которую он, как и положено интеллигентному человеку, старательно загоняет вглубь своей широкой поэтической души.

А по сей причине особой пользы от Мордовченко, как им поначалу показалось, не было. Он говорил какими-то туманными намеками, явно давая понять, что знает больше, чем даже большинство местных жителей, но не очень-то хочет распространяться на заявленную тему. На школьное начальство он был обижен, на власть — от сельсовета и до президента включительно — тоже. И даже к Кашину, на которого сразу сослались Ирина с Виталием, у него, как выяснилось, тоже были какие-то претензии, связанные не то с борьбой каких-то мутных уфологических группировок, не то просто с общей вздорностью Колиного характера. При этом Коля старательно держал мину и изъяснялся посредством витиеватых конструкций, позаимствованных не то из Достоевского, не то из Гоголя, делал намеки на некие обстоятельства, полагавшиеся общеизвестными, в силу которых его поэтический талант не признан не только в столицах, но и в редакции местного журнала «Волга», хотя в Германии его печатают, и в Бельгии печатают, и еще…

Виталий с Ириной вежливо слушали его подогретый водкой самовлюбленный треп — местные уфологи, похоже, все были слабы на голову. Коля раскраснелся, стал размахивать руками и путаться в своих «не соблаговолите ли вы» уже после третьей, что, если учесть массу его тела, было просто поразительно. Зато понятно, почему местные его не любят. Потому как любить его, собственно, не за что.

Уехали они из Подлесного уже под вечер, получив одну-единственную зацепку, ценность которой еще предстояло проверить. Коля настоятельно рекомендовал им поселиться у Вдовы — как он, с неизменной жеманной миной, называл Ольгу Нестеровну Семенову. На Вдову он тоже был обижен, про ее сына-дауна говорил «это просто кошмар», но давал понять, что если кто и может в Сеславине навести «москвичей» на след местной аномальной фауны, так это именно Ольга Нестеровна, и никто другой. В йети он верил так же свято, как в Господа Бога, а в Господа Бога Коля веровал истово и давал понять, что живет в этой страшной глуши только по той причине, что наложил на себя нечто вроде епитимьи и ждет во пустыни обращенной к нему благой вести. Сам он снежных людей не видел, но что они здесь есть — знал наверняка, и вроде бы даже их побаивался. Не явно, не до дрожи в коленях, но в лес, как выяснилось, не ходил и рыбу в протоках не ловил. Чем он в таком случае занимался в свободное от школьных трудов время, ни Ирина, ни Виталий так и не поняли.

В Сеславино они приехали уже в сумерках. Дом Ольги Нестеровны стоял в самом конце единственной на все сельцо улицы; сразу за домом дорога разбегалась на несколько тропинок и исчезала в лесу. Дом был большой, двухэтажный, нижний этаж обложен кирпичом, верхний — из потемневшего от времени дерева. Сразу за домом начинался небольшой сад, в основном вишни и яблони. За садом — огород с малинником, картошкой и еще всякой неразличимой в темноте съедобной зеленью.

Ольга Нестеровна, несмотря на внешнюю замкнутость и даже, как им поначалу показалось, враждебность, квартиру им сдала сразу и на таких условиях, которые коренному москвичу Ларькину показались даже не райскими, а просто сказочными — потому что в суровой действительности так не бывает. Две комнаты с кормежкой на двоих за тридцатник в сутки! Он даже хотел было набавить, просто из врожденной порядочности, как он объяснил Ирине, посетовав сперва, что комнаты раздельные.

Но Ирина быстро доказала ему, что особо трясти кошельком здесь не стоит. Во-первых, местные жители, а вернее те из них, кто работает только на бывший совхоз, как бы он теперь ни назывался, живые деньги видят раз в год по обещанию, и четыреста рублей за две недели для одинокой женщины — это совсем неплохой приработок, особенно если учесть, сколько она получает на основной работе. Во-вторых, на кормежке она никак не разорится, потому что, опять же, все свое. А в-третьих, если Виталию так уж захочется отблагодарить хозяйку за радушный прием и за сказочные условия — лучше съездить под конец в Маркс и купить ей там чего-нибудь, какую-нибудь обновку, и оставить вдобавок то, что останется у них от ящика ликсаровской водки. Ларькин подумал и согласился.

Ольге Нестеровне было от силы лет тридцать пять. Миловидное продолговатое лицо, светлые волосы, забранные под неизменный платок, который в сочетании с поджатыми узковатыми губами и общей, несколько деревянной манерой двигаться придавал ей вид едва ли не монашеский. Поселила она их во втором этаже, где от узкого коридорчика отходили в обе стороны по две небольшие комнатки — им достались соседние, окнами на запад. Ирина, сразу взяв переговоры на себя, объяснила, что они не муж с женой, и не влюбленная парочка, а ученые-зоологи, которые приехали изучать всякую местную живность. Про йети она, естественно, не сказала ни слова. На первый раз довольно будет бобров, ондатр и бесчисленных здешних птиц. А там поглядим. И поскольку они коллеги, то им нужны непременно две комнаты. Последнее обстоятельство Ольге Нестеровне вроде бы пришлось по вкусу, из чего Ирина сделала для себя окончательный вывод: монашка.

На ужин была томленная в чугуне, в настоящей русской печи картошка, горячая, со студеным утрешним молоком из погреба. Предложенные гостями к общему столу сервелат и сыр Ольга Нестеровна приняла спокойно — и с благодарностью. Как и бутылку приличного сухого вина — этот стратегический запас Ларькин привез с собой из Москвы, открыв недавно для себя в Гнездниковском погребок, в котором по более или менее оптовым ценам торговали вполне приличными северокавказскими винами. Мальчик-даун воспринял постояльцев спокойно, поздоровался, назвал свое имя, а за ними за обоими старательно повторил, опустив отчества: Ирина, Виталий. За столом сидел очень тихо, поев, убрал за всеми посуду и пошел в кухню, мыть.

— Он у меня труженик, — сказала Ольга Нестеровна и посмотрела вслед сыну. С гордостью, с удивлением, подметила для себя Ирина. Провалиться мне на этом месте, с гордостью.

— Ольга Нестеровна, — начал было Виталий.

— Да будет вам, — перебила его хозяйка. — Зовите просто — Ольгой. Я ненамного вас старше. Да и Андрею так удобнее.

Сына она называла — еще раз отметила для себя Ирина — исключительно полным именем — Андрей. Безо всяких уменьшительно-ласкательных.

— Договорились. Так вот — Ольга. Мы особых хлопот вам не причиним. Уходить будем довольно рано. Иногда — очень рано, но постараемся вас не беспокоить. Хотя вот с возвращениями могут быть некоторые проблемы. Может так получиться, что мы будем пропадать на несколько суток. Или возвращаться очень поздно. А может так случиться, что и среди бела дня. Так что, наверное, будет лучше, если вы просто дадите нам ключи — а мы постараемся не шуметь.

— Да бросьте вы, — в первый раз за весь вечер улыбнулась хозяйка. — Ключей я вам не дам… — И, заметив, как Ирина удивленно вскинула брови, улыбнулась еще раз. — Нет у меня никаких ключей. То есть вообще-то они есть. Но только я все равно не помню, куда их задевала. Дверь-то у нас не запирается. Вроде не от кого двери запирать. Так что когда придете — тогда и хорошо. Завтрак я вам буду с вечера на холоде оставлять. Только чай лучше не на газе грейте, а на дворе, там печка с плитой. И дрова там, и лучина, всегда. Андрей у меня за этим делом следит. А если вас поздно не будет — ужин буду на столе оставлять. И днем, если захочется чего пожевать, а меня нету — лезьте в погреб, там чего-ничего, а найдете. И огород — вон он. Редиска есть еще. Огурцы пошли. И зелень у меня всякая растет — невпроворот. Хлеб в хлебнице. Станете рыбу ловить — приносите, сготовлю. Вообще-то у меня Андрей ловит. Но и от вашей не откажемся. Если, конечно, она у вас ловиться будет.

Ты смотри-ка, подумала Ирина, а тетка не так проста, как кажется. Нет, надо будет повнимательнее к ней присмотреться. Что-то в ней есть такое. Что — пока не пойму. Но есть.

После ужина Ирина и Ларькин поднялись наверх. Уже в коридорчике, толкнув плечом свою дверь, Виталий сказал:

— Зайди на минутку.

Ирина, глядя ему прямо в глаза, взяла под несуществующий козырек.

В комнате Ларькин вынул из сумки еще одну бутылку «Каберне».

— Ты как?

— Это приказ?

— Это предложение.

— Предложение чего?

— Не руки и сердца. И даже не интимных отношений. Просто не знаю, как тебе, а мне трехсот граммов сухого мало. А поговорить есть о чем.

— Мне, честно говоря, и двухсот не досталось.

— Своя рука — владыка.

— И левая не ведает, что правая уже наливала.

— Так я не понял, ты — за?

— За.

— Тогда воспользуюсь любезным приглашением хозяйки и сбегаю в огород за зеленью.

— Слушай, неудобно. В первый же вечер, да еще после ужина.

— А разрешения спрошу и прощения попрошу заранее.

— Ну, ты нахал.

— Не нахал, а фуражир-общественник.

Ларькин загромыхал вниз по лесенке. Через минуту снизу донесся его голос — на басах, но слов не разобрать. И хозяйкино негромкое, но ясное контральто: «Ну, конечно. Чего спрашивать. Берите, сколько нужно».

Ирина вздохнула и принялась резать сыр. Через пять минут, когда вернулся Виталий, стол был уже накрыт. И первый же глоток терпковатого вина вслед за пережеванным с укропом, кресс-салатом и прочей зеленью кусочком сыра был как откровение Господне. Честно говоря, обсуждать программу боевых действий Ирине сегодня не хотелось. Устала. Просто устала с дороги. Но посидеть вот так, за бутылкой вина в приятной компании — а Ларькина она уже окончательно провела по разряду приятной компании — вот именно этого и хотелось. И еще — искупаться завтра. С самого утра.

Запивать сыр вином ее научил именно Ларькин. Еще в поезде. Совершенно не по-русски. Не пить сначала, а потом закусывать. А именно так — глоток вина после того, как вкус зелени и вкус сыра смешаются во рту в одно целое. В поезде ей это показалось — ничего. А сегодня ей уже хотелось пить именно так, и только так.

По первой выпили без тостов, просто отсалютовав друг другу стаканами. Второй тост, как выяснилось, в ГРАСе был традиционный. Ларькин поднял стакан и провозгласил:

— Ну, за успех безнадежного дела.

— За успех безнадежного дела, — подтвердила Ирина и глотнула от души. Внутри стало тепло, и комната, чужая поначалу, выглядела теперь куда уютней и какой-то — на дачный манер — одновременно жилой и нежилой, чтобы пожить две недели в удовольствие и уехать, и забыть.

— А знаете, коллега, — Ларькин отправил в рот веточку петрушки и взялся разливать по третьей, — знаете, на что я обратил внимание, когда скакал между грядками и драл хозяйскую зелень?

— На что? — спросила Ирина, внутренне готовясь к тому, что это начало очередной ларькинской провокации, и даже радуясь возможности поиграть в эту успевшую за последние несколько суток войти едва ли не в привычку игру. Будь готов! Всегда готов! И не к труду, а к обороне.

— На то, — сказал, ставя на столик бутылку, Виталий и поднял глаза, — что у нашей милейшей во всех отношениях хозяйки очень странно распланирован участок. Зелень — да. Малинник — да. За малинником картошка — в лучших традициях. Но вот с картошкой рядом, за тем же самым малинником, немалая такая делянка. Кстати, с дороги ее, должно быть, не видно совершенно. Тем более что дом крайний.

— И что она там выращивает? — Ирина никак не могла понять, серьезно он говорит или это все-таки начало очередного прикола. — Справа мак, а слева конопля? Она глава местной наркомафии? Крупнейший производитель чернушки и травы от Тянь-Шаня до самых Карпат?

— Нет, Ириша, там не мак с коноплей. — Глаза у Ларькина были серьезные. — Там все гораздо интересней. Там целая делянка — и немалая, заметь, делянка — паслена. Повсеместного здешнего сорняка, который ни один крестьянин, будучи в здравом уме и трезвой памяти, не станет не то что выращивать, но и полоть побрезгует. К чему бы это, а, Ир?

За окошком было черным-черно. И Ирине как-то вдруг расхотелось идти одной в свою — темную — комнату.

* * *

2 июля 1999 года. Сеславино.

Все утро первого дня Виталий занимался наладкой и подгонкой многочисленного снаряжения. Ирине — скорее всего, по одной простой причине, чтобы не путалась под ногами, — было дано задание привязаться к местности. Картами, хорошими, подробными картами всего саратовского левобережья, они были обеспечены в избытке. То есть в двух экземплярах. На картах значился год последней съемки и, следовательно, внесения самых свежих корректив. 1992-й. Ирине не пришлось углубляться в самые дебри, чтобы убедиться, что с этого года здесь не изменились разве что основные пропорции самых крупных островов, проток и озер.

Виталий вооружил ее резиновой лодкой, двумя камерами, фото- и видео- непромокаемыми и снабженными целым арсеналом различных объективов, так что снимать можно было хоть в воде, хоть под водой — ламинированной, то есть непромокаемой картой, компасом, ножом в ножнах, рацией типа уоки-токи, биноклем и репелентом и отправил восвояси, наказав вернуться не позже трех часов пополудни, а пока присмотреть места потенциального скопления снежных людей. А если станут попадаться группами — кольцевать только самых наглых. А с прочих брать подписку о невыезде.

Ирина так это задание и поняла — не путаться в первый день под ногами. А потому, поболтавшись для порядка пару часов по протокам, нашла песчаный бережок — на ветерке, чтобы не лезла из камышей всяческая насекомая пакость, поскольку мазаться среди бела дня, по самой жаре, пакостью химической ей совершенно не хотелось, — и предалась душевному распутству и разврату. Водичка была — мечта. Немного мутноватая после паводка, но только немного, и плавать в свое удовольствие это Ирине не мешало. Солнце, горячий песок, по-июньски прохладная вода, да разве могла она мечтать, что ее настоящая работа начнется вот с такого импровизированного отпуска! Да еще в таком месте, где, казалось, каждая травинка, каждый всплеск волны был свой в доску, и места эти радовались ей так же, как она им. И пусть ее убрали из Москвы по той же причине, по которой Ларькин убрал теперь из дома: чтобы не путалась под ногами. Пусть большие дядьки из больших контор разбираются в своих БОЛЬШИХ делах. Она пока человек маленький. Она может и на солнышке полежать.

За первые два часа ближайшие окрестности она оглядела. Прямо от дома Вдовы — она поймала себя на том, что вслед за Колей Мордовченко называет ее про себя Вдовой, и даже с Колиной жеманной интонацией. Что поделать, легко поддаюсь дурным влияниям. Так вот, прямо от дома Вдовы в обе стороны — на юг и на северо-восток — уходила не слишком широкая, но достаточно глубокая протока. Вдоль нее прямо за домом начинался лес, настоящий, не пойменный: дуб, липа, береза. Немного осины. Достаточно густой подлесок. Вдоль по краю протоки лес кое-где был слегка заболочен. Но только слегка. У противоположного конца села, там, где шла дорога к трассе, эта протока, на карте так и названная — Сеславской, — впадала в другую, более крупную. Та, под странным названием Немка, уходила на юго-восток, и ее Ирина обследовать не стала. Как-нибудь в следующий раз. Сеславская протока дальше к северо-востоку впадала или, вернее, вытекала из Сорочьего озера, того самого Плётцензее, из кашинской сказки. Сорочье озеро Ирине не понравилось. Да это, по сути дела, было даже и не озеро, а так, заросшие тростником пространства с пробивающимися кое-где окнами зеленоватой воды. Хотя где-то там, внутри, озеро, наверное, все же существовало, потому что оттуда через камыш выходило несколько рукавов с довольно сильным течением. Судя по карте, с севера в озеро теперь тоже втекали две протоки, разбегавшиеся потом целым веером таких же вот рукавов и рукавчиков.

А вот на запад отходила всего одна, но зато она вела в самый что ни на есть лабиринт, и Ирина отправилась было ее искать, ориентируясь по карте, но вскоре эту затею бросила. Если уж в Сеславской и в Немке карта отнюдь не дословно повторяла линию берегов, то здесь, где берегов вообще не существовало, о карте можно было забыть. Она так и сделала, ориентируясь больше по солнцу, по общему направлению и по маячившим кое-где над высокими стенами камыша верхушками деревьев. И была вознаграждена, выйдя примерно минут через сорок скитаний по тростниковым лабиринтам в узкую протоку с прозрачной водой и сильным течением, и протока эта шла прямо на запад. Очень быстро у протоки появились берега, причем довольно крутые, поросшие поверху все тем же дубово-липово-березовым лесом. Ирина прошла километра полтора на запад, подгоняемая течением, любуясь живописными берегами и старательно запоминая мельчайшие подробности, — это часть протоки, как ни странно, довольно точно соответствовала изображенной на карте голубой ленточке. Что-то подсказывало Ирине, что она здесь не в последний раз. Протока называлась Гнилая, хотя почему она так называлась, Ирина понять не могла. Вода здесь из всех виденных ею до сей поры местных водоемов была самая чистая. Но, опять же, в этимологии лучше не вдаваться.

Лес постепенно стал меняться. Появились осокори и ветлы, подлесок стал гуще, берега — ниже. От протоки в разные стороны уходили небольшие ответвления, и все чаще и чаще, и за ними угадывались, да и на карте значились, довольно крупные внутренние озера: Щучье, Похмелкино, Силиверстово. В последнее Ирина и свернула, и здесь обрела свою мечту последних двух-трех часов, если даже не считать вчерашней тоски по волжской воде. Пляж — именно такой, какой должен быть — песчаная коса у входа в озеро, длиной метров, наверное, в сто. Пара больших ветел на песке, у самой воды. За спиной — лес, и краешек озера виден, если смотреть вдоль этого леса дальше на север. На противоположном берегу — тоже лес, густой, дремучий, непролазный. В такой попадешь, не выберешься: сплошной шиповник с диким терном и еще какой-то порослью, наполовину сухой, но удивительно плотно сплетенной и сплошь увешенной вдоль берега длинными пегими бородами засохших водорослей — остались с половодья.

Ирина вытянула лодку на берег, разделась — совсем, благо никого вокруг не было, да и быть не могло — и, разогретая, распаренная, вошла в показавшуюся поначалу ледяной воду. Она всегда любила купаться нагишом, любила ощущение полной свободы, не скованной никакими условностями жанра — да и тело чувствовало себя совершенно иначе, как во сне, в том самом, про полеты и про умение дышать под водой.

Ирина наплавалась так, как не плавала, наверное, со времен залива Уош. И замерзла почти так же. Но песок был горячий, и даже в кружевной тени узколистых ветел приятно пригревало солнышко. Ирина откинулась на спину, надев на всякий случай трусики от купальника, полежала, потом осмотрела в бинокль противоположный берег и ту часть озера, которая была видна из-за леса. Потом снова откинулась и — не заметила, как уснула.

Сны, которые снятся днем, да еще если спишь на солнце, вообще бывают странными. Но Ирине приснился очень странный сон.

Все началось с ветра. Она еще не понимала, что спит, и решила, что просто изменилась погода. Очень резко изменилась. Первый порыв был настолько сильным, что тополя на противоположном берегу протоки согнуло в дугу. По воде как будто песком бросили — протока вскипела, и цвет поверхности изменился с небесно-голубого на молочно-серый, хотя небо оставалось по-прежнему голубым. Должно быть, гроза начинается, подумала Ирина. Подошла грозовая туча. А я, пока купалась и загорала, не заметила ее за деревьями. На островах так часто бывает. Тем более что грозы идут обычно с запада, а как раз западного горизонта тут не видать совершенно. Не степь.

Однако версию о подкравшейся внезапно грозе вскоре пришлось оставить. Потому что к могучим порывам ветра добавились прочие, не менее странные природные явления. Сперва через протоку пролетело взявшееся невесть откуда облако разноцветных осенних листьев. В июне, в начале лета. Четко очерченное облако — и приземлилось, а, вернее, приводнилось, у самых ног Ирины, и все листья, до единого, тут же ушли под воду. Потом, когда обе ветлы, под которыми прикорнула Ирина, начали двигаться, корежась в странном ломаном танце, она наконец окончательно удостоверилась, что уснула, и стала с интересом смотреть, что будет дальше. Дальше началась полная фантасмагория. Водное зеркало раскрылось, и Ирина обрела способность видеть одновременно то, что происходит над и под водой. Под водой, у самого берега, стояла стая огромных, на щук похожих рыб, только это были не щуки. У них была бледная, лишенная чешуи кожа, длинные, на щучий манер вытянутые морды и огромные пасти с невероятным количеством зубов. Каждая была в длину не меньше трех метров, и Ирина, хотя и отдавала себе отчет, что спит, передернулась дрожью. Если эти рыбы стояли здесь все то время, пока она плавала, она может поздравить себя с редкой удачей. Если они чуть-чуть опоздали и подошли как раз в тот момент, когда она выбралась на берег, — тоже ничего хорошего. Ей еще плыть обратно на утлой резиновой лодчонке. И одного удара хвоста вот такой вот баклешки-переростка вполне достанет, чтобы Ирина оказалась в воде. А как щуки умеют — рыбы все-таки здорово были похожи на щук, несмотря на «лысую» шкуру, — хватать с поверхности, с кувшинок и тому подобных плавсредств, лягушек, Ирина знала не понаслышке. Видела как-то раз в детстве. Вот сидит на зеленом плоском листе лягушонок, и даже не у самого края. И — в доли секунды — всплеск, лист уходит под воду, лягушонок делает попытку прыгнуть, моментальный проблеск пятнистого щучьего тела, и все, только круги расходятся по воде, и плавает как ни в чем не бывало непотопляемый лист кувшинки.

Неожиданно для самой себя Ирина вдруг почувствовала, что на нее накатывает волна страшного, неконтролируемого бешенства. Она помнила, что это сон и что, если ее начнут по-настоящему есть, она, вероятнее всего, проснется. Она потянулась за пистолетом. Табельное оружие всегда под рукой. Пистолет был на месте, но когда она сняла его с предохранителя, навела на ближайшую рыбину и спустила курок, не последовало даже щелчка. Пистолет был как ватный, и здесь, на территории сна, стрелять отказывался. Ну, ничего. Ничего. Есть и более надежные средства. Механика во сне — вещь непредсказуемая. Обойдемся без механики. Ирина вынула из ножен длинный и узкий, наточенный до бритвенной остроты нож, встала и вошла в воду. Границы между воздухом и водой она, как и следовало ожидать, не почувствовала вовсе. Вода не мешала двигаться. Вода была как чуть более плотный, чуть более густой воздух. И чуть менее прозрачный. Ирина оттолкнулась ногами и пошла, поплыла вдоль песчаного дна, не заботясь о том, чтобы выныривать хотя бы время от времени. Вода со знакомым — свежим — ощущением заполнила легкие и как будто сообщила рукам и ногам дополнительную силу и ловкость. Рыбы, которые, если смотреть с берега, стояли, казалось, у самой кромки воды, отодвинулись теперь несколько глубже. То ли и впрямь отошли, то ли просто обман зрения.

Ирина вдруг увидела — вот именно увидела, а не услышала или поняла — их имя. Не написанное большими буквами на воде, нет конечно. А как будто впечатанное в самих этих рыб, в самую их сущность. Стражи границы. Они назывались стражами границы. Она удивилась — как раньше этого не знала. При одном только взгляде на этих рыб это имя должно было выплыть из памяти само собой. Они всегда так назывались. Ты же не станешь вспоминать, как называется сом. Или окунь.

Стражи границы сошлись теснее. Их брусковатые тела подрагивали от напряжения, плавники неслышно шевелились, борясь с боковым течением. Глаза, желтые крокодильи глаза, смотрели прямо на Ирину. Ирина подобралась, спустилась пониже, к самому дну, и, оттолкнувшись от него ногами и выставив перед собой нож, с невероятной, как ей показалось, скоростью, метнулась вперед, в атаку. Стражи границы разошлись, пропуская ее сквозь ряды, и нож никого из них не задел. Испугаться, что сейчас вода закипит и они бросятся на нее со всех сторон разом, и сверху, и снизу, и отовсюду, и она со своим ножом не успеет сделать ровным счетом ничего, Ирина не успела. Потому что, взмахнув руками и уйдя ко дну, чтобы обезопасить хоть одно потенциальное направление атаки, она увидела стройно, не по-рыбьи стройно вытянувшиеся в линейку бледные животы стражей границы. И неподвижные хвосты. Рыбы уходили. С какой-то безумной, невозможной в реальной воде скоростью, не шевеля ни единым плавником, сохраняя безупречный строй. Секунда — и вода была пуста.

Ирина каким-то образом оказалась опять на берегу, вложила нож в ножны и, дрожа всем телом, легла обратно на песок. Ощущение страшной, всепоглощающей опасности накрыло ее только сейчас. Песок был мягким и грел, и она начала успокаиваться, а потом поймала себя на том, что подставляет голову под чью-то руку, которая гладит и гладит ее по мокрым волосам, и от этого ей становится теплее и уютней на душе. Это еще что за новость, подумала Ирина, и закинула голову назад. И проснулась с криком.

Потому что рука, которую она там увидела, не была рукой человека. Пальцы были расставлены не так. И кожа была не такая. И по всей тыльной стороне, и выше, до локтя — а дальше Ирина увидеть не успела — рука была покрыта лоснящейся жесткой шерстью. И между пальцев — перепонки.

2 июля 1999 года. Волга. 15.21.

Запиликала рация. Ирина, еще не отошедшая ото сна — перед ней еще маячили в воздухе быстро расплывающиеся очертания шерстистой перепончатой лапы, — нажала на тумблер. Голос Ларькина сказал:

— Ирина?

— Да, я.

— С тобой все в порядке?

— В общем, да. А с чего такой вопрос?

— Что у тебя с голосом? Ничего не случилось?

— Да нет, нет, ничего особенного. Приеду — расскажу.

— Срочно возвращайся. И будь, пожалуйста, поосторожней. Очень тебя прошу.

— А что такое?

— Приедешь — расскажу. Ты далеко?

— Против течения — часа на полтора дороги.

— Тогда давай, ноги в руки, и на базу.

— Хорошо. Поняла.

— Конец связи.

Погода, как ни странно, и в самом деле начала портиться. Ветерок, который в первой половине дня мешал исключительно комариной авиации раньше времени подняться в воздух, теперь стал весьма ощутим. По краю неба над верхушками деревьев протянулась цепочка кипельно-белых, на замковые башни похожих облаков. К вечеру будет ливень, подумала Ирина. И хорошо, если к вечеру. Потому что, если гроза накроет меня где-нибудь на озере, придется несладко. Вымокну, конечно — и Бог бы с ним. Не октябрь на дворе. Не вот обычные на Волге грозовые шквалы, это неприятно. Уволочет куда-нибудь — лодчонка-то легкая. И забьет в камыши. Выбирайся потом как знаешь.

Она закрепила понадежней всю свою аппаратуру, проверила упаковку. Вроде надежно. Если перевернет, ничего пропасть не должно. Вставила в уключины короткие весла и принялась работать вовсю. Ветер, которого она — в перспективе — так опасалась, пока вел себя вполне дружественно. Ветер был сильный, ветер был западный. А потому фактически нейтрализовал течение, подгоняя ее на восток. По протоке шла небольшая крутоватая волна, как всегда, когда ветер гладит воду против шерсти, и на скорости хода это, конечно, сказывалось. Но зато когда налетал особенно сильный порыв, лодка парусила, и нужно было только успевать подруливать веслами, чтобы не врезаться в берег или в торчащую из-под воды корягу. Так что до озера Ирина добралась, как ей показалось, в считанные минуты. А собиралась потратить на это чуть не половину времени. Поплутав немного по озерным рукавам между камышовыми зарослями, она угадала издалека знакомые верхушки деревьев и минут через двадцать выбралась в Сеславинскую. А там уже до дому — рукой подать. Да еще и по течению.

Виталий встретил ее на берегу. Помог вытянуть лодку на крутоватый берег у сходен. А потом и вовсе поднял ее на небольшой обрывчик, который отделял Ольгин огород от собственно берега.

— Похоже, гроза надвигается.

— Надвигается. Я оттого так и летела. Обещала через полтора часа, а добралась меньше чем за час. Правда, мне там попутный ветер подсобил. Но все-таки.

— Что там у тебя случилось?

— А у тебя?

— И что это за манера — отвечать вопросом на вопрос?

— Просто у тебя по рации был такой обеспокоенный голос. Я и подумала…

— У тебя голос был не лучше.

— Н-да, спорить не стану. Но я, видишь ли, только проснулась…

— Опаньки. Стажер Рубцова на боевом посту. Нечего сказать, выслал я разведку. Я что, не вовремя тебя разбудил? Приношу свои искренние извинения. Больше не повторится.

— Да нет, Виталик, дело не в том, что я заснула. Хотя — именно в этом, наверное, все и дело. Я, наверное, заснула в очень нужном месте и в очень нужное время. Я видела его.

— Кого?

— Йети.

— Заснять успела?

— Да нет. Я видела его во сне. Был очень странный сон, а потом там появился…

— Нет, ты, оказывается, еще талантливей, чем я думал. Представляешь себе, мы приезжаем в контору и пишем отчет: «Проведенные в районе возможной аномалии полевые исследования дали однозначный положительный результат. В первый же день стажер Рубцова увидела предполагаемого снежного человека во сне, что является неоспоримым доказательством…» Да нас с тобой уволят без выходного пособия, и еще заставят возместить командировочные расходы. Сновидец ты хренов. Вера Павловна.

— Ты все сказал?

— Более или менее.

— А теперь послушай меня. Мне просто так сны не снятся. И если до сегодняшнего дня я — скажем так — не была уверена, что йети вообще существуют, и уж совсем была не уверена, что они водятся в саратовском Заволжье, то сегодня все изменилось. Они есть. И если они вообще где-то остались, так именно здесь.

— Согласен.

— Что? — Ирине показалось, что она ослышалась. — Что ты сказал?

— Я сказал, что полностью с тобой согласен. Они есть. И если они вообще где-то есть, так именно здесь.

— Ты из-за вчерашнего паслена?

— Почему вчерашнего. Вон он, колосится. Цветет буйным цветом. Но дело не в этом. Я сегодня, пока тебя не было, съездил еще раз в Подлесное. И потряс там как следует Колю Мордовченко. Мне, понимаешь ли, показалось вчера, что он действительно чего-то недоговаривает. То есть пижонит, конечно, понты кидает, набивает себе цену. Что вполне объяснимо — хотя бы присутствием очаровательной юной разведчицы, на которую, если принять в расчет ее могучего и вообще привлекательного во всех отношениях спутника, Коле остается только поглядеть. И то недолго. Но было у меня сомнение. И я решил сегодня расставить все точки над ё. Единственная, между прочим, буква современного русского алфавита, над которой вообще можно расставлять точки. Внести, так сказать, ясность. И без дам. Крутой, понимаешь ли, мужской разговор. Меня, ревнивого любовника — стоп, стоп, стоп, только не надо делать большие глаза. Ты же разведчик. Легенда. Для пользы общего дела. Так вот, мне, как ревнивому любовнику, не понравилось, как он вчера на тебя пялился.

— А он пялился?

— Пялился, пялился. Еще как пялился. По крайней мере мне, ревнивому любовнику, так показалось. Ревность — чувство иррациональное.

— Ну и как поговорили? Надеюсь, все живы?

— Все живы. И даже обошлось без демонстрации силы. Коля оказался на удивление понятлив для поэта. И сообщил массу полезных сведений.

— Каких, например?

— Например, таких, что у него не состоялся роман с нашей любезной хозяйкой, почему он, собственно, на нее и обижен.

— Ну, что ж. Сведения действительно ценные. Мой сон, конечно, к делу не подошьешь, а вот эту развединформацию — непременно. Несостоявшийся роман между сельским учителем и матерью-одиночкой неоспоримо доказывает…

— Не перебивай. Я еще не все Колины обиды перечислил.

— Ну, это надолго.

— Да нет, не слишком. Потому что нас интересуют далеко не все его обиды. А интересует нас одна, конкретная. Потому что больше всего он обижен на Ольгу Нестеровну Семенову за то, что она, нехорошая женщина, когда Колины домогательства приобрели совсем уже кавказский характер, прибегла к помощи другого своего поклонника.

— Я — вся внимание. Увлекательная повесть из деревенской жизни. Кашин говорил, что Колю в Сеславине как-то раз побили. Ольгины ухажеры? Мы в самом центре событий. Роковая вдова. Горы трупов и море крови.

— Проблема в том, какой он из себя, этот другой ее поклонник.

— И какой же он из себя?

— Большой. Очень большой.

— Могу понять Колю. Ты, кстати, тоже подумай. А вдруг я у тебя — для отвода глаз…

— А еще он весь в шерсти, Ирочка. Весь-весь. И ходит без одежды. И между пальцев у него — перепонки.

Глава 8

2 июля 1999 года. Село Сеславино Саратовской области.

История эта началась, как выяснилось, три года тому назад, когда Коля Мордовченко впервые побывал в Сеславине — нужно было пообщаться кое с кем из родителей его, Колиных учеников в среде, так сказать, естественного обитания. В Сеславине народу жило раз два и обчелся, своей школы, естественно, не было, и дети каждое утро ездили на совхозном «уазике» в Подлесненскую десятилетку.

Каким образом познакомились Коля Мордовченко, учитель этой самой подлесненской средней школы, и Ольга Семенова, мать мальчика-дауна, не подлежащего обучению не только в десятилетке, но и вообще ни в одном образовательном учреждении, — этого Виталий выяснять не стал. Это было не слишком важно. Важно было другое: сам ход дальнейшего развития событий. Коля был мужик застоявшийся, и по каким-то его, Колиным соображениям сеславинская вдова как женщина устраивала его куда больше многочисленных и доступных подлесненских вариантов. Скажем, относительно молодых коллег по средней школе, которые Коле делали неоднократные авансы.

Коля повадился ездить в Сеславино чуть не каждый день. Ольга с самого начала дала ему от ворот поворот, по совершенно непонятной для Коли причине. Мужик он видный, не то чтобы богатый, но зато малопьющий, что по деревенским меркам — уже сокровище. Ольга жила одна, ухажеров никаких не имела — на этот счет Коля заранее навел справки. В деревне каждая собака все про всех знает. Или делает вид, что знает. Но Колю результаты опросов общественного мнения убедили в том, что здесь особенных проблем не будет. Жениться ему на Ольге Нестеровне или не жениться, об этом он пока не думал. Время покажет. Но ему нужна была, во-первых, постоянная женщина, а, во-вторых, хозяйка. Сколько можно самому себе готовить, и за одеждой следить, и в доме убирать. У человека должна быть женщина — эту истину Коля усвоил с юности, и хотя его прошлые эксперименты в этом плане особой длительностью не отличались (он был человек тяжелый, легко обидчивый и чуть что норовил хлопнуть дверью), но охота к экспериментам от этого не прошла. Ну, а в том, что за него, за такого положительного, любая одинокая женщина хоть в Подлесном, хоть в Сеславине, хоть в любом другом окрестном центре цивилизации уцепится с радостью, он нимало не сомневался. И был поражен до глубины души, когда Ольга Нестеровна при первой же с его стороны попытке объясниться отказала ему наотрез, и более того, сказала, чтобы он и думать о ней забыл и впредь видов никаких не имел.

Для Коли это был полный нонсенс. Это не укладывалось ни в одну из его моделей мира — ни в математическую, построенную на сугубо рациональной логике в сочетании с махровым прагматизмом, ни в поэтическую, построенную сплошь на романтических моделях самого что ни на есть лотреамоновского образца (обе модели в Колиной вселенной сосуществовали мирно, взаимно не соприкасаясь и друг другу не мешая; а потому и декадансный театральный жест, и запредельное жлобство во всем, что касалось материй экономических, были ему свойственны в равной степени). Коля не понял. А не поняв, стал требовать сатисфакции.

Он ездил в Сеславино чуть не каждый день. Он подкарауливал Ольгу Нестеровну в обеденный перерыв, или вечером, на дороге к дому, или совсем уже поздно, когда она выходила за водой. Он рисовал ей перспективы безбедной жизни за его широкой спиной. И готов был ради нее пойти на что угодно — вплоть до конфронтации с местными молодыми людьми.

Местные молодые люди в количестве трех штук Ольгу Нестеровну, конечно, как объект ухаживаний навряд ли воспринимали всерьез. Но был извечный как Волга деревенский императив — всякий чужак, имеющий наглость строить куры «нашим девкам», да будет жестоко наказан. По разряду «наших девок» Ольга Нестеровна тоже никак не проходила — хотя бы в силу возраста. Но один из молодых людей был племянник ее бывшего мужа, и к извечным как Волга законам по охране деревенского генофонда прибавились понятия о семейной чести, довольно смутные, но вполне способные спровоцировать на мордобой. В особенности если учесть, что Колю и без того в округе недолюбливали.

Трое сеславинских народных мстителей подкараулили Колю как-то раз, когда он поздно вечером возвращался домой в Подлесное после очередного долгого и нудного — а по-другому Коля не умел — разговора с Ольгой. То есть на грунтовой дороге, по которой можно было добраться до проходившей в пяти километрах трассы. И побили. Побили, по деревенским меркам, не сильно — так, поучили. Но следы побоев у Коли на лице остались, и довольно явственные, и на следующий же день Коля предъявил их, эти самые следы, в Марксовском райотделе милиции, и по факту хулиганских действий, выразившихся в нанесении легких телесных повреждений, а также материального ущерба на сумму в полторы тысячи рублей (Коля включил сюда разбитые очки, безбожно завысив их стоимость, и порванный учительский костюм в мелкую клетку, довольно старенький, но вполне приличный) был составлен протокол. До суда дело не дошло, поскольку молодые люди, а также их родители очень постарались уладить дело миром. Коля покочевряжился (можете себе представить), получил отступного на всю сумму иска, не считая мелких, но довольно многочисленных знаков внимания, и заявление забрал. И с тех пор обрел в Сеславине полную свободу рук, поскольку запуганные перспективой суда родители молодых людей сами были с ним теперь отменно вежливы и сыновей понуждали к тому же.

В Сеславине уже смирились было с мыслью, что Коля теперь — почти что свой. Плохонькое, как говорится, но свое. И очень удивились, когда буквально через несколько дней, вместо того, чтобы воспользоваться, наконец, плодами победы над закосневшими в предрассудках аборигенами и с присущим ему упорством пропилить-таки упрямую вдову, Коля вовсе перестал наведываться в Сеславино и с тех пор носа туда не казал. Для всех местных жителей это было и оставалось до сих пор неразрешимой загадкой — чем, интересно, Ольга Семенова могла отпугнуть зануду Мордовченко, которому, по общему сложившемуся мнению, легче уступить, чем объяснить, почему тебе не хочется этого делать.

А вышло все так. Коля уже торжествовал победу. Приехав в очередной раз в Сеславино на попутном молоковозе — сеславинские, смирившись с его присутствием, стали его даже подвозить, — он заявился под вечер к Ольге Нестеровне, одетый в опять же не новый, но вполне приличный по деревенским меркам костюм, с букетиком нарванных по дороге полевых цветов и даже с шоколадкой, что для Коли было мотовством просто запредельным.

Ольга Нестеровна пустила его на сей раз в дом. Коля торжествовал. Курочка — она, как известно, по зернышку клюет. Вчера на порог, сегодня в дом, не завтра, так послезавтра и до спальни дело дойдет. И тем отраднее была эта маленькая победа, что не далее как вчера он рискнул пойти ва-банк и, чувствуя за собой право победителя, предложить, как он выразился, «новый формат» их будущей совместной жизни. Коля переедет в Сеславино. Поможет подправить дом. Казенную квартиру в Подлесном вернет администрации и станет получать положенные ему квартирные. Сумма, конечно, небольшая, но ведь не помешает, верно? Единственное, чем придется поступиться Ольге Нестеровне — это сыном. Потому что Коля просто физически не может себя представить под одной крышей с этим придурком. Он, кажется, именно так и сказал — придурком. А что, разве это не так? Он, конечно, мог принять в расчет материнские чувства и тому подобную патетику. Но разве сама Ольга Нестеровна не страдала от того, что ребенок у нее, ну, скажем так, не совсем нормальный. А для не совсем нормальных детей существуют специализированные заведения. Где их и учат, и лечат — тех, кто поддаются лечению и обучению. И мальчику самому там будет лучше. Там будет профессиональная помощь. А Ольга Нестеровна снимет с себя тяжкий груз. И к тому же — она ведь еще молодая женщина. У нее могут быть другие дети, нормальные. К чему ставить на собственной жизни крест, если один раз не повезло? Правильно, совершенно это ни к чему. И он, Коля, может ей в строительстве этой новой жизни, светлой и прекрасной, помочь.

Ольга Колю выслушала. От первого до последнего слова. А потом очень его попросила больше к ней не приходить. Потому что он такой ей совсем не нужен. Она сама знает, как устроить собственную жизнь. Ей, собственно, та жизнь, которой она сейчас живет, очень даже нравится. И ни в Колиных советах, ни в Колином участии, ни даже в Колином присутствии она совершенно не нуждается. Это если перевести на интеллигентный русский язык общий смысл того, что сказала ему Ольга. А вот на следующий день она пригласила зайти в дом и поставила чай.

За чаем она, конечно, повторила вчерашнюю просьбу: оставить их с Андреем в покое. И больше в Сеславине не появляться. И намекнула на некие неясного характера опасности, которые подстерегают Колю в том случае, если он к этому ее совету не прислушается — то есть, собственно, даже не намекнула, а так прямо и сказала, что опасность есть, и опасность смертельная. Какого рода эта опасность, она, правда, разъяснять не стала. Но очень старалась, чтобы Коля ей поверил. Только что за руки не хватала. Из чего Коля сделал вывод, что в душе у нее идет напряженная борьба между привычкой — к одинокой размеренной жизни, к сыну-идиоту, к не совсем приятным взглядам односельчан и к постоянной самообороне — и между тягой к новому, то есть к нему, к Коле. И эта борьба выливается в такие вот фантазии. Коля давно предполагал, что и антипатии местного населения к нему, к Коле, тоже не на пустом месте возникли. Что и это тоже для гражданки Семеновой был доступный ей способ самообороны от новой жизни. И что побили Колю тоже если не с ее ведома, то по ее наводке. Но Коля настолько увлекся, что готов был простить ей даже это — тем более что сам этот эпизод послужил в конечном счете его же, Колиному, возвышению.

Так что когда допили чай и Ольга выпроводила Колю восвояси, еще раз настоятельно попросив его прислушаться к ее словам и не подвергать себя неведомой опасности, Коля кивнул, пожелал ей спокойной ночи и пошел в сторону трассы во вполне даже приподнятом настроении. Дело сдвинулось с мертвой точки, и, если так пойдет и дальше, к осени можно будет переселяться в Сеславино. Щенка этого полоумного отправим в интернат — там ему самое место. Ольга, конечно, первое время потоскует, да и ездить к нему туда станет чуть не каждую неделю. Но он постепенно убедит ее, что каждый ее визит только расстраивает ребенка и не самым лучшим образом сказывается на его психике. А потом сделает ей другого ребенка, своего, нормального. И ей будет чем заняться. И про дауна своего она постепенно забудет.

На дороге было темно. Луна маячила где-то над самым горизонтом, но ее заслоняли облака, и Коля шел практически в полной мгле. Впрочем, ему не впервой. Дорогу он знал как свои пять пальцев — до последней выбоины. Так что бояться было нечего. Бояться нечего, еще раз подумал про себя Коля и вдруг почувствовал, как по спине у него пробежал неприятный холодок. С чего бы это, удивился Коля. Темноты он не боялся никогда, даже в самом далеком детстве. Потому что не верил в то, что в темноте мир другой, чем при белом свете. А в бабу-ягу он перестал верить года в три. Папа у него тоже был математик и сторонник рациональной картины мира. И приложил максимум усилий, чтобы объяснить маленькому Коле, что все чудеса — и страшные, и не очень — люди придумали для того, чтоб оправдать собственные страхи и собственную глупость. А бояться в мире нечего — если не считать самих людей, конечно.

Но теперь-то холодок был вполне ощутим. Такой же, как тогда, когда Коле навстречу вышли из придорожных посадок трое местных молодых людей и Коля понял, что его сейчас будут бить. Боли он боялся всегда, и тогда ему, конечно же, было страшно. Но сейчас он никого не видел и не слышал. Да и вряд ли местные еще раз решатся на что-либо подобное. Он их проучил. Как они того и заслуживали.

— Эй, придурки, — на всякий случай крикнул Коля, обращаясь к темным деревьям справа от дороги. — Еще раз увижу, что вы за мной ходите, всех к чертовой матери пересажаю.

В ответ никаких внятных звуков Коля не услышал. Ни треска веток под удаляющимися шагами, ничего. Да, скорее всего ничего и не было. Так, атавизм. Наследие дикой природы. Мы все произошли от обезьян, и наше тело, вне зависимости от волевого и рационального контроля, унаследовало обезьяньи страхи. Все приматы боятся змей и пауков. Почему змей — еще можно объяснить. Почему пауков — совершенно непонятно. Из известных Коле пауков могли ощутимо укусить только тарантул, да еще крупный крестовик. Но Коля неоднократно ловил себя на том, что брать в руки паука, любого паука, ему неприятно до крайности. На уровне физического отвращения. В то время как жуки и бабочки в нем никаких подобных чувств не вызывают. А тем более раки. Эти вызывают совершенно иного рода чувства — гастрономические. Но пауки — брр. Ничего не поделаешь. Генетическая память. То же и с темнотой. Знаю же, что ничего здесь этакого нет. А тело — боится.

Позади хрустнула ветка. Коля обернулся. И вдруг на фоне полной, непроглядной ночной темноты увидел самого себя. Мертвым. Он был трезв, он не спал, и в то же самое время как будто грезил наяву или видел сон. Тьма перед его глазами рассеялась, и он увидел берег реки, и камыши, и себя, одетого в джинсы и майку, с синим лицом утопленника, с неподвижными руками и ногами, прибитого к берегу течением.

Так, этого только не хватало, подумал Коля. Рехнуться, не дожив до сорока. И, главное, с чего? Никаких предпосылок, никаких симптомов начинающегося психического заболевания.

Тьма опять сгустилась. Картинка пропала. Коля встряхнулся, как собака, пытаясь окончательно избавиться от наваждения. Привидится же такое. Нет, к психиатру все-таки надо будет съездить. Причем не в Маркс, а в Саратов. К приличному специалисту. Показаться, все объяснить и расспросить, как с этим бороться. Любую болезнь надо пресекать в корне — это Коля усвоил с самого детства. Если заныл зуб, нужно срочно бежать к зубному, а не ждать, пока разнесет всю челюсть. Так и здесь — есть симптом, нужно искать, откуда он взялся, и давить в корне. Чтобы не было потом больших проблем.

По спине опять пробежал холодок. Так, снова начинается, подумал Коля. Надо взять себя в руки. Нельзя поддаваться панике. Никак нельзя. Запаникуешь — свихнешься окончательно. Коля обернулся. Никого. И ничего. Он пошел быстрее. До трассы оставалось максимум километра два. Виден был даже отсвет от фар проехавшего со стороны Энгельса автомобиля. Самой машины, правда, видно не было — мешали посадки. И слышно тоже не было. Почти. Слишком громко звенели в траве кузнечики. Не перекричишь.

Ощущение холодка на спине не проходило. Коля сорвался сперва на быстрый шаг, а потом и вовсе побежал, уверяя себя, что это вовсе не паника. Что просто он хочет побыстрее добраться до трассы, где его там подхватит какой-нибудь грузовик и довезет до поворота на Подлесное. Всего-то двенадцать километров. И от поворота до дома — еще полтора километра. Но там светло. Там скотный двор, освещенный, и от него светло на дороге. Там ничего не страшно.

И вдруг у Коли как будто ноги приросли к земле. Он понял, что нужно остановиться и повернуться направо. Почему-то очень нужно. Остановиться и повернуться направо, к деревьям. Коля так и сделал. Остановился и стал медленно-медленно поворачиваться на месте. Поначалу он ничего не заметил. Ничего особенного. Деревья. Бурьян у дороги, подсвеченный выглянувшей — слава Богу — луной. А когда заметил, ледяная волна паники только что не швырнула его плашмя на землю. По спине, вдоль позвоночника, как будто прошелся мощный разряд электрического тока. И ноги сразу стали ватными и перестали слушаться. Потому что в бурьяне, перед деревьями, метрах всего-то навсего в пяти-шести от Коли кто-то стоял. И этот кто-то был не человек, хотя стоял он на двух ногах. Но он был больше человека. Выше — метра, наверное, два с лишним. И мощнее. Могучие плечи. Голова без шеи, как будто вросшая в глыбистый торс. Все его огромное тело сплошь было покрыто довольно густой шерстью — цвета шерсти Коля, естественно, не разобрал, но что шерсть была, это он помнил точно. И глаза. Два небольших, отсвечивающих красным глаза, которые в упор глядели на Колю, и даже не на самого Колю, а как будто внутрь его, туда, где билась загнанная в угол Колина душа.

И Коля откуда-то знал, что это ему не грезится. До этого — грезилось. А теперь — ни-ни. Что этот зверочеловек — настоящий. И что это и есть та самая страшная опасность, о которой предупреждала его Ольга.

Едва он помянул про себя имя Ольги, и тут же тьма опять рассеялась, и она появилась перед ним как живая. И рядом с ней Андрей, ее сын-даун. Они стояли в обнимку и постепенно удалялись, удалялись, как будто возносились в небо. Только удалялись они не вверх, а в сторону, назад, к Сеславину. Коля стоял и смотрел. А что ему еще оставалось делать. Бежать он не собирался — все равно догонит. А он с детства помнил, что опасного зверя провоцировать нельзя. Стой спокойно. И он, глядишь, тебя не тронет. А вот если избежишь — значит, ты для него уже дичь. И тут уж пеняй на себя.

Ольга с Андреем виднелись теперь едва-едва, как будто стояли от Коли в нескольких километрах. Потом картинка начала расплываться, и Коля вдруг подумал — а откуда, интересно, я знаю, что эта горилла мне тоже не привиделась. Откуда во мне такая уверенность? Если это болезнь, если я схожу с ума, то вот такие уверенности как раз самый верный путь свихнуться окончательно. До тех пор, пока я отличаю явь от бреда — надежда есть. Как только откровенная бредятина обретет для меня статус яви — пиши пропало. Себя я видел мертвым — явный бред. Ольга с мальчиком, парящие среди ночи над землей в четырех километрах от села, — такой же точно бред. А что же эта обезьяна? В тысячах километров от ближайшего обезьянника, не говоря уже о местах естественного обитания этаких вот образин. Тоже бред. Надо просто заставить себя поверить, что это бред. А для этого лучше всего сойти с дороги, сделать десяток шагов вперед и пробить рукой пустоту на том месте, где мне мерещится сейчас эта нежить.

Так он и сделал. То есть попробовал сделать именно так. Но едва только он сделал первый шаг, как предполагаемый призрак упредил его намерения и сам первый двинулся навстречу, и Коля, оторопелый, все более и более поражаясь собственной наглости, стоял и ждал, когда ОНО подойдет поближе. ОНО не торопилось, ОНО двигалось плавно, с грациозностью просто поразительной в таком крупном теле — как будто бы не шло, а парило над поверхностью земли, совсем не касаясь ее ногами. И ни звука, ни шороха не было слышно. Потом огромное это косматое существо с горящими, отблескивающими в лунном свете призрачно-красным мерцанием глазами как-то вдруг оказалось совсем рядом, нависло над Колей и подняло — как будто для удара — покрытую тускло блестящей шерстью руку. Пальцев на ней было пять, как и положено. Только расположены они были не совсем по-человечески — большой палец был слишком маленький и слишком далеко отстоял ото всех прочих. И еще между расставленными пальцами Коля увидел перепонки. Как на лягушачьих лапках.

Рука висела на фоне темного неба, а Коля стоял и ждал удара. Но удара не последовало. Рука вдруг исчезла, как будто сама собой растворилась в бархатно-черном ночном воздухе. А вместе с ней растворилось и само существо. Но у Коли осталось ощущение, что оно до него все-таки дотронулось. И это ощущение — чужого, не человеческого и не звериного прикосновения — осталось у Коли по сей день. А потому с той самой ночи Коля не появлялся в Сеславине. И не ходил ни на речку, ни в лес. И старался не выходить из дому после наступления темноты.

* * *

2–7 июля 1999 года. Село Сеславино Саратовской области.

Итак, один живой свидетель у них уже был. Вернее, свидетелей-то, вероятно, было пруд пруди: кроме Коли был еще тот водитель, который сбил на Сеславинском повороте какого-то не слишком расторопного йети (уж не того ли самого, который так старательно отваживал Колю от этого Богом забытого сельца?), были двое отдыхающих из-под Энгельса, поймавших маленького йети и попытавшихся неудачно его продать, и была, в конце концов, сама вдова, и был мальчик-даун, которые — и здесь уже сомневаться не приходилось — жили, так сказать, в самом эпицентре аномалии. И уж Ольга-то Нестеровна наверняка что-то такое знала об этой самой аномальной фауне, о чем все прочие даже и не догадывались. Иначе с какой бы стати она стала предупреждать Колю о грозящей ему опасности? И вовсе, надо сказать, не голословно. Следовательно, копать имело смысл именно с этой стороны.

«Колоть» Ольгу Нестеровну было поручено Ирине. Однако, как она ни старалась, получалось только хуже. Задушевные разговоры, особенно в первые два дня — это пожалуйста. Ольга, похоже, и впрямь была не избалована простым человеческим общением. Подружек у нее не было — деревенские по какой-то неведомой пока причине относились к ней более чем сдержанно. Без враждебности. По крайней мере без явной враждебности. Но так чтобы посудачить с кем, чайку вдвоем-втроем попить — ничего подобного. А с сыном, конечно, общение у нее выходило более чем странное, по крайней мере на сторонний взгляд. Андрей все понимал: по крайней мере, простейшие бытовые надобности его пониманию были вполне доступны. Он говорил — немножко своеобразно, каким-то деревянным языком, точно так же, как двигался. И словарный запас у него тоже был очень маленький. Но Ольга Нестеровна общалась с ним постоянно — а с кем еще ей, собственно, было поговорить. Они обсуждали какие-то бесконечные хозяйственные мелочи, что сделали за день, что нужно сделать завтра, и так далее. Понятно, что обычное деревенское общение на восемьдесят процентов именно из таких бытовых мелочей и складывается. Идиотизм деревенской жизни, если вспомнить Карла Маркса. Но так же понятно, что есть и другие двадцать процентов. И что они — едва ли не главные.

Ирина решила эту нишу заполнить и посвятила первые два вечера — после совместных с Виталием экспедиций по островам и протокам, с целью поиска следов гипотетических снежных людей и с целью установки в наиболее перспективных местах различной записывающей аппаратуры — наведению мостиков. Общие женские темы. Нелегкая бабья доля, что в городе, что в деревне. Пришлось поделиться кое-чем из собственного прошлого, пришлось кое-что и додумать. Лучше всего воспринималось, как ни странно, не про мужиков и не про тряпки-мебеля, а про заграницу. Об Англии и об Африке Ольга могла слушать часами. Кстати, не только Ольга. Андрей пристраивался к матери под бочок и тоже слушал, и тоже, судя по всему, что-то свое понимал. При этом выражение у них на лицах — у матери и у сына — становилось одинаково отрешенным и мечтательным, при всей понятной разнице между приятным, хоть и несколько скованным лицом все еще молодой и не лишенной привлекательности женщины и топорной, словно по лекалу тесаной физиономией дауна.

Однако стоило только Ирине затронуть основную тему — насчет местной фауны и ее особенностей, как лицо у Ольги делалось таким же непроницаемым, как у Андрея, и она под любым предлогом меняла тему или вообще прекращала разговор. Почти такой же запретной территорией было собственное прошлое вдовы. То есть самые общие вехи: да, была замужем, а мужа звали Витей, да, родила ребенка, да, муж погиб, несчастный случай во время рыбалки; самые общие вехи секрета, конечно, не составляли, но даже и об этом она говорила крайне неохотно и старалась тут же перевести разговор обратно на Иринины обстоятельства. Из чего Ирина сделала вывод: вдова не просто что-то знает. Ее собственная биография в какой-то точке пересеклась с таинственной жизнью местных лесов и болот, причем переплелась настолько плотно, что любое стороннее вторжение может причинить ей серьезную боль.

Логично было предположить, что связано это было именно со смертью мужа. Виталий смотался как-то днем в Маркс, в архив тамошнего УВД, и поднял дело о смерти Виктора Прокопьевича Семенова, 1957 года рождения, уроженца села Генеральское, проживавшего в селе Сеславино Марксовского района и состоявшего в браке с гражданкой Семеновой Ольгой Нестеровной, 1961 года рождения. Гражданин Семенов, Виктор Прокопьевич погиб в результате несчастного случая. А проще говоря — утонул, запутавшись в собственных сетях. Каким образом Виктор Прокопьевич умудрился, выбирая и распутывая сети с носа небольшой плоскодонной лодки, а если по-местному, ершика, упасть головой вниз в воду и запутаться в полотне «рижанки», осталось до конца непроясненным. Анализ крови показал достаточно высокое содержание алкоголя. Но Виктор Прокопьевич вообще был человек пьющий, и на координации движений у него, судя по свидетельствам очевидцев, такая доза — порядка трехсот граммов водки, принятых не позже чем за два часа до смерти, — обычно не сказывалась. В сети рядом с ним оказалась довольно крупная щука, килограммов на восемь: что и неудивительно, сетка-то была «рижанка», то есть на крупную рыбу, с пятидюймовой ячеей. И это отчасти объясняло случившееся. Потянулся за крупной рыбой. А рыба была не только тяжелая, но и живая, а следовательно, сильная. Рыба забилась. Он пытался ее удержать. Потерял равновесие. А поскольку тянулся он за ней руками вперед и головой вниз, то именно в такой позе ушел под воду. И запутался в полотне сети так, что даже и всплыть не смог.

Как бы то ни было, версию насильственной смерти следствие полностью исключило, поскольку никаких следов насилия, если не считать многочисленных повреждений, полученных в результате попыток выпутаться из сети, на теле покойного обнаружено не было. А эти повреждения, в свою очередь, говорили о том, что в сетке он запутался в здравом уме и трезвой памяти и до самого последнего вздоха пытался бороться за жизнь. И единственная возможная версия насильственной смерти отпала сама собой. У местных браконьеров подвесить на сеть — обычный способ борьбы с нахалом, который ворует из чужих сетей рыбу. Но здесь даже и сеть была своя, что признали все местные. Все, как один, такие же браконьеры, как и покойный Виктор Прокопьевич Семенов.

Во всяком случае, йети здесь явно были ни при чем.

На следующий день Виталию в голову пришел радикальный вариант. А что, если попробовать не через Ольгу, а через Андрея? Даун врать не умеет. Пока он просто отмалчивается. Но — если войти к нему в доверие…

И началась совсем другая работа. Пока Ольга бывала на ферме, а Ирина загорала с аппаратурой, Ларькин «отрабатывал» мальчика. Возился с ним. Строил какие-то деревянные крепостицы с домиками и подъемными мостами. Ходил с ним на рыбалку и восхищался — причем на сей раз совершенно искренне — тем, как ловко у этого обычно скованного в движениях ребенка получается ловить рыбу всеми мыслимыми и немыслимыми способами. За полтора часа рыбалки, пока Виталий со своим почти профессиональным рыбацким снаряжением успевал надергать десяток красноперок и подцепить на спиннинг щуренка и пару окуней, Андрей умудрялся наловить до полутора ведер. И не какой-нибудь шелупони. Лещ, крупная густера, судак, небольшие сазанчики, весьма приличных размеров лини, и даже не частые на Волге в районе Саратова, после того как построили Волгоградскую плотину, стерлядки. Он, конечно, знал места. Но из мест своих тайны не делал и ставил Виталия там, где с его точки зрения рыба должна была идти валом. Виталий стоял полчаса и вылавливал с полдюжины сорожек. После него становился Андрей, и сорожка сменялась линями, а лини — сазанчиками. А раков он и вовсе ловил — загляденье. И никаких тебе хитростей. Вот мель вдоль берега протоки, с ершистой, на колючую проволоку похожей травой. Вот маска и пара рук. Виталий идет по берегу и собирает урожай. А Андрей знай себе ныряет. И что ни нырок два-три разлапистых, ошалело поводящих клешнями и срывающихся время от времени в бешеную пляску на хвосте рака. Полчаса — ведро.

Андрей, не избалованный вниманием посторонних людей, очень быстро привык к Виталию и стал воспринимать его как своего. Причем не просто как своего. С точки зрения Ирины мальчику в жизни больше всего должно было недоставать двух вещей: общения с отцом и дружеского общения со сверстниками. Отца, понятное дело, просто не существовало в природе. Местные же мальчишки, жестокие, как все дети, обращались с Андреем именно как с деревенским дурачком. Он, как ни странно, понимал свою ущербность и свою непринятость в «нормальный» круг обычных мальчишеских игр — и сторонился их сам. А потому Виталий был со всех точек зрения фигурой для налаживания отношений с мальчиком просто идеальной. И за отца, и за друга. Была во всем этом какая-то не слишком приятная отдушка, ведь по большому счету они просто использовали больного ребенка в своих личных целях. Но — ребенок получал от этого общения радость, Виталий тоже постепенно привязывался к нему, так что все получалось как бы само собой, и корыстные намерения лихих столичных аномальщиков вовсе не торчали шилом из мешка. Иначе, думала Ирина, Ольга давно бы пресекла все Виталиковы поползновения на дружескую близость с сыном.

Помимо пользы для дела в этом Виталиковом приятельстве с Андреем Ирина видела немало радостей самого низменного чревоугоднического характера: свежая рыба во всех видах у них теперь не переводилась. А Ирина так по ней соскучилась — разве в Москве приличной рыбы купишь? Да и некогда с ней возиться. О раках и говорить нечего. Виталий что ни день мотался в Маркс за пивом — вполне приличным и весьма дешевым местным пивом со странным названием «Баронское». Потому что было подо что это пиво пить. Слава Богу, укропа у Ольги в огороде было разве что чуть меньше чем паслена.

Время между тем шло. Жизнь в Сеславине была — лучше некуда, ни с каким отпуском не сравнить. Но дело-то покуда стояло на месте. Куча косвенных доказательств существования йети, причем именно в этом районе. Устные свидетельства. И больше ничего. Ни единой полновесной улики. И — ни единого доказательства, добытого собственными руками, если не считать, конечно, тогдашнего Ириного сна.

На шестой день Виталий решил, что время настало. Они с утра ушли на рыбалку на Кривую протоку — довольно далеко от деревни, часа полтора хода. Виталий предложил съездить туда на лодке, но Андрей объяснил, что пешком удобнее. И, главное, быстрее. На лодке пришлось бы наматывать лишние километры, огибая острова и заросшие камышом мелководья. Пешком же они доберутся до места в два раза быстрее.

Вещи, снасти, наживку и еду они упаковали в два рюкзака, приспособив лямки как можно выше. Идти приходилось то берегом, то сушей, но Андрей умело выбирал дорогу, так что их босым ногам ничто не угрожало. По большей части шли по мелководью, берегами проток — и под ногами песочек, и комары не едят, — и только время от времени совершали быстрые рывки через остров на другую сторону, по известным, наверное, одному только Андрею тропинкам. Тропинки всякий раз выходили к бродам, так что даже Андрей вполне свободно переходил на ту сторону по дну, подняв рюкзак над головой. Виталию же вода доходила разве что до середины груди. По дороге Андрей то и дело показывал места, где хорошо берет на спиннинг щука, где — язи. Только кидать нужно осторожно, потому что на дне тут — сплошные коряги, и глубоко зацепишь — прощай блесна. Но если вести вдоль во-он того бревна, как раз самое язиное место. Вон на ту косу с утра выходит из глубины судак. И берш тоже. И окунь, причем крупный, глубинный, «горбатый». А вот на этом озерце полным-полно линя. Если с прикормкой, ведрами можно ловить, не особо напрягаясь. Вот здесь хорошо ловить сомов. Когда Андрей подрастет, он только тут сомов ловить и будет. А пока он слишком маленький и легкий, и сом, если крупный сядет, просто утащит его за собой в воду, и все.

— А мы на кого идем? — спросил Виталий.

— На сазана. Там сазан берет весь день. Нигде так не берет. И хороший сазан, большой. Я туда один не хожу. Сазан — он тоже сильный. Сильней сома. Если сом такой же. Я один раз туда один пришел. Поставил. Сазан взял. Хорошо, я леску сразу за дерево привязал. А то бы утянул он меня. И хорошо — поводок был прочный. А то бы сорвался. Я под леску ветку подставил, чтоб пружинила. Он так быстрее устает. А потом сам его тянул. Он, когда голову над водой высунет, уже совсем биться перестает.

— И на сколько же был тот сазан? — с интересом спросил Ларькин, понимая, что Андрей на обычные рыбацкие байки попросту не способен.

— Кило на двенадцать. Еле вытянул. Когда он совсем слабый стал. Я его потом ножом убил.

— А как же ты его домой-то нес?

— А я в тот раз на лодке был. На ершике. И я его там сразу выпотрошил. И голову отрезал. И все равно еле-еле в лодку перекинул. Очень тяжелый.

На место пришли к половине девятого. Андрей еще загодя, с противоположной стороны острова, велел Виталию вести себя потише. Сазан, у него слух хороший. И осторожный он. Очень.

К берегу подошли так, чтобы особо не высовываться. Берег был обрывистый и выходил к небольшому, но, очевидно, весьма глубокому заливчику, где мимо стоявших по краю камышей течение закручивалось спиралью. Под самым берегом был, видимо, омут.

Как только они вышли к берегу, Андрей молча указал Ларькину на поднимающиеся тут и там со дна цепочки пузырьков.

— Вот они, — шепотом сказал он. — Все тут.

Распаковав свой рюкзак, он достал две донные удочки, с тяжелыми плоскими свинцовыми грузилами, толстенной леской и с прочными металлическими поводками. Насадка была — клейкая затируха из муки и вареного картофеля. Насадив на каждый крючок по изрядных размеров колобку, Андрей сам забросил удочки подальше, на течение, а потом подтянул их на глубину, поближе к берегу. Свою удочку он замотал за ствол ближайшего молоденького вяза, пропустил через гибкую вязовую ветку и принял на согнутый палец, слегка приподнимая ее время от времени, чтобы проверить натяг. Виталий сделал так же.

— Чуть дернет, сразу подсекай, — шепнул Андрей. — А то выплюнет. Он хитрый.

— Ладно.

Ларькин попробовал леску. Ничего особенного. Он хотел было намотать леску на палец, для верности, но Андрей, заметив это, протестующе замотал головой. Ларькин размотал палец и стал ждать. Прошло минут двадцать. Ларькин начал понемногу разочаровываться и уставать. Пузыри по-прежнему поднимались со дна, время от времени течение проносило мимо них облако мути, на которое Андрей с торжествующим видом указывал пальцем. Но поклевок не было.

— Может, с наживкой что-то не так? — шепотом спросил Виталий, обернувшись к Андрею, и тут же почувствовал пальцем, как леска несколько раз тихонько натянулась и опала. Он резко дернул в сторону и вверх и ощутил на том конце нити биение могучего рыбьего тела. Ответный рывок был такой силы, что, будь у него палец замотан леской, остался бы он сейчас без пальца. Леска натянулась и даже зазвенела тихонько, резанув попутно Виталия по пальцам.

— Тяни! — услышал он голос Андрея и стал из всей силы, упираясь в берег ногами, откинувшись корпусом назад, вытягивать рыбину с глубины. Леска провисла.

— Выбирай, выбирай, — кричал сбоку Андрей. — Он сам сюда идет! Хочет у берега с крючка сорваться!

Ларькин, быстро перебирая руками, успел перехватить леску прежде, чем сазан, подошедший и впрямь к самому берегу — вода взмутилась и вскипела, — рванулся вбок. Леска снова зазвенела, прорезав Виталию кожу на сгибе руки. Но момент он поймал верный. Над водой показалась огромная тупая сазанья морда.

— Тяни на себя! — крикнул Андрей. — Смотри, чтоб он через спину не захлестнул!

Виталий из последних сил рванул леску на себя, и ошарашенный сазан воткнулся в полосу прибрежного песка, чуть сбоку от обрывчика. Андрей тут же соскочил на песок. В руке у него была невесть откуда взявшаяся увесистая дубинка. И этой дубинкой он несколько раз сильно ударил рыбину в том месте, где голова переходила в спину.

— У него вот тут, — он указал на основание спинного плавника вяло дергающейся рыбы, — пила. Если леску на пилу поймает, дзеньк! — и все, нет лески.

Виталий тоже спрыгнул с берега и подхватил сазана по обе стороны головы под жабры. Поволок вверх. В рыбине было килограммов пятнадцать, не меньше.

— Все, — сказал Андрей. — Рыбалки больше не будет. Они осторожные. Снова можно ловить только днем. Но нам и этого за три дня не съесть. Зачем больше. Больше не надо. Потом еще поймаем.

Они отволокли все еще подрагивающего сазана подальше от воды. Ларькин достал из рюкзака бутерброды и термос с горячим крепким чаем. Сейчас бы чего-нибудь посущественнее чая, подумал он, заметив, как у него подрагивают пальцы. Азарт борьбы с сильной рыбой, ощущение ее неподатливого тела на другом конце лески все еще не покидало его.

Он разлил чай по пластиковым стаканам. Дал Андрею бутерброд с копченой колбасой и веточкой укропа. Андрей сел прямо на траву и принялся быстро-быстро заглатывать еду, запивая ее маленькими глотками чая.

— Послушай, Андрей, — сказал Ларькин.

Даун перестал есть и поднял голову.

— Рыба у вас тут действительно крупная.

— Да, — согласился тот, — крупная. Но ты сегодня хорошо поймал. Мой мельче был. Но тоже крупный.

— А звери крупные у вас тут есть?

— Есть, — кивнул головой мальчик. — Лоси есть. Кабаны есть. Бобер, он тоже большой. Когда старый. У Силантьевых один раз бобер в сетке запутался, метров пять порвал. И сам удавился. Они его потом ели. Я тоже ел. Вкусный. Килограмм восемь был бобер.

— Это понятно, — терпеливо гнул свою линию Ларькин. — Но это все звери обычные. Такие везде есть. А необычные звери у вас тут водятся?

Мальчик долго смотрел на него не мигая. У кого-нибудь другого такая пауза могла означать сомнение — можно ли доверять собеседнику. Но Виталий, уже успевший привыкнуть к повадкам мальчика, знал, что тот просто ворочает тугой неподатливый механизм своей памяти.

— Нет, необычных зверей у нас нет, — сказал в конце концов Андрей и снова принялся за бутерброд.

Виталий ощутил легкий укол разочарования. Этот врать не станет. Если сказал, что не знает, значит, действительно не знает. Хотя… И он решил пойти ва-банк.

— Андрей?

Даун опять оторвался от еды и поднял глаза на Виталия, мутные, ничего не выражающие глаза.

— А такие вот большие существа, вроде как люди, только лохматые, все в шерсти. И перепонки между пальцами…

— А, болотники, что ли? — спокойно спросил Андрей, откусывая очередной кусочек хлеба с колбасой.

— А не поздники?

— Не, поздники — это они в Подлесном так называются. Там мордва живет. Там поздники. Только они там не показываются. Там люди про них только так рассказывают, а сами не знают. А у нас — болотники.

Виталий почувствовал, что спина у него покрылась холодным потом. Этот мальчик говорил о йети как о чем-то само собой разумеющемся, как говорил пять минут назад о бобре, попавшем в сеть, а десять минут назад — о сазанах. Для него это была обыденная реальность, и, учитывая особенности именно этого мальчика, можно было предположить, что не только для него.

— А ты сам их видел? Этих — болотников?

— Видел. Как же их не видеть? Он к нам все время ходит.

— Куда это — к нам?

— Домой. Ну, не совсем домой. На огород. И мы к нему ходим. С мамой. И я один хожу. Он добрый. Он рыбу загоняет. И грибы нам растит. И кабанчиков ловит. И мы с ним играем. Он сильный.

— А как его зовут?

— Кого зовут?

— Болотника.

— Никак не зовут. Болотник.

— Он что, один здесь?

— Нет, почему один. Их, других, много. Они — болотники. А он — Болотник.

— А мне ты можешь его показать?

— Он чужих не любит. Не любит, чтоб чужие.

— А кто чужой?

— Все чужие. Мама не чужая. Андрей не чужой.

— А я — чужой?

— Ты — чужой. Нет, ты не чужой. Нет, чужой. Не знаю. Но лучше не надо. Он если подумает, что ты чужой, может тебя убить.

— Он же хороший.

— Хороший.

— И я хороший?

— Хороший.

— Зачем же он будет меня убивать? Видишь, ты сам говоришь, что я не чужой. Или, по крайней мере, не совсем чужой. Давай так, ты мне устроишь свидание с этим твоим болотником, а я тебе подарю бинокль, давай?

— Это не мой бинокль. Это твой бинокль. Зачем мне твой бинокль? Не надо. Я тебе так его покажу.

— Когда?

— Давай завтра?

— Давай.

— Значит, завтра. Сутра. Поедем к нему.

— Это далеко?

— Далеко. Пешком трудно идти. Надо на лодке.

— Ну, тогда прямо с утра возьмем нашу резиновую и поедем. До обеда управимся?

— Нет, резиновую нехорошо. Он не любит. Поедем на ершике. Ершик он знает.

— Хорошо, поедем на ершике.

— Только ты не бери с собой никаких железок, хорошо? Он не любит, когда железки.

«Эт-о в мои планы не входит, — подумал Виталий. — Но, впрочем, есть железки и железки».

— Ладно.

— И еще. Маме не говори. Ничего не говори. А то она не пустит. Тебя не пустит и меня не пустит. А если скажешь, она меня спросит. И я ей скажу. И тогда не пустит.

Система была сложная, но Виталий примерно понял, о чем идет речь.

— Хорошо. Маме — ни слова. Значит, договорились. Как рассветет — выходим. Договорились?

— Договорились.

Они допили чай, упаковали сазанью тушу и двинулись в обратный путь.

* * *

8 июля 1999 года. 04.45.

Утро выдалось теплое и туманное. Виталий проснулся в без пятнадцати пять, тихо оделся, стараясь не скрипеть половицами, подхватил собранный с вечера рюкзак и спустился во двор. Воздух влажный, теплый, плотный, переполненный отстоявшимися за пару предутренних часов в этом молочном киселе запахами пойменных трав. Где-то неподалеку прокричал невидимый петух — гулко и глухо, как будто из колодца. Сзади скрипнула дверь. Виталий обернулся. На крыльце, пытаясь спросонья безуспешно попасть рукой в рукав брезентовой курточки, топтался Андрей.

— Привет, — тихо сказал Виталий и подошел к крыльцу.

Андрей по обыкновению промычал в ответ что-то невразумительное, но в мутноватых его глазах Виталий уловил нотку интереса и — как будто бы даже азарта. Рукав, наконец, попал по назначению, и Андрей скатился с крыльца, выставив вперед лобастую голову.

— Ну, — сказал Виталий, — давай веди.

Андрей все той же своей нелепой, будто деревянной походкой проковылял через двор и мотнул головой. Идти, судя по всему, нужно было через заднюю калитку. Виталий закинул рюкзак на плечо и пошел следом. Андрей обогнул сарай, снял с калитки служившую вместо запора проволочную петлю, пропустил Виталия вперед и аккуратно вернул петлю на прежнее место. Туман стоял такой густой, что даже осокорей на ближайшей протоке не было видно, да и малинник угадывался едва-едва, не говоря уже о спрятавшемся за ним картофельным полем. Андрей быстро зашагал вперед, что никак не вязалось с его общей неловкой манерой двигаться, так что Виталию пришлось перейти с ленивого прогулочного шага на широкий, строевой, чтобы только поспеть за уходящей в туман фигуркой дауна. Из тумана выплыли смутные силуэты деревьев, до странности неподвижные, лишенные даже самого элементарного — от листа к листу — движения, без которого не обходится даже в совершенно безветренную погоду, и от этого все происходящее стало похоже на сон: неподвижные растения вокруг, вблизи невероятно четкие, как будто по контрасту с расплывшейся у них за спиной зыбкой неопределенностью, странная фигурка впереди, шустро ускользающая все дальше и дальше в туман, и полная, как будто уши заложило ватой, тишина.

Потом впереди плеснула вода. Гулко, сильно — должно быть, щука гоняет красноперку у прибрежных камышей, подумал Виталий. Фигурка впереди нырнула куда-то вниз и исчезла из виду. Когда Виталий подошел к берегу, Андрей уже успел вынуть из ближних ракитовых зарослей два коротких весла и отвязать от причала ершик. Виталий осторожно, чтобы не опрокинуть шаткую лодчонку, шагнул через борт и тут же сел на кормовую банку, поняв, что грести ему сегодня не придется — Андрей с таким хозяйским видом приладил уключины и взялся за весла, что все возражения отпали сами собой. К тому же не я его везу, а он меня. К тому же лодчонка-то легкая, вода тихая, и даже с таким, как я, слоном на корме ему это будет не слишком тяжело.

Андрей оттолкнулся веслом от причала, и ершик заскользил по воде, против течения, в сторону Сорочьего озера. Через какое-то время Виталий понял, что пойдут они той самой протокой, которую в первый же день совершенно случайно открыла Ирина. Ирине он о сегодняшней своей экспедиции, конечно же, сказал. И, хотя никакого «железа», как и договаривались, он с собой не взял, но маленьким радиомаячком все-таки запасся. И Ирина контролировала теперь все его перемещения — и не только по направлению, но и по дальности, так что при наличии подробной, скорректированной за последнюю неделю карты она вела его сейчас совершенно свободно, с открытыми, так сказать, глазами. Ни оружия, ни приборов Виталий и в самом деле не взял с собой никаких. Во-первых, если эти самые болотники и в самом деле обладают хотя бы половиной тех запредельных свойств, про которые рассказал ему вчера на обратном пути Андрей, то они все равно обнаружат и приборы, и оружие, и просто не пойдут на контакт. Если они вообще на контакт пойдут. Во-вторых, если контакт состоится, и состоится правильный контакт, то о приборах можно будет вспомнить чуть погодя. А вот если он состоится неправильный… Что ж, тогда придется рассчитывать на владение боевыми искусствами и на то, что по крайней мере к мальчику они, судя по всему, относятся более чем лояльно и не станут убивать его, Виталия, на глазах у своего протеже. Ладно. Никак не быть не может. Как-нибудь, да будет. А маячок — маячок это так, на всякий случай. Последняя, так сказать, ниточка, на случай чего. У Ирины и с приборами, и с оружием все в порядке. И с техникой владения и тем, и другим.

В Гнилую протоку вошли довольно быстро — Андрей провел лодчонку каким-то другим рукавом, который не попался Ирине на глаза по вполне очевидной причине — и вход в него, и выход были скрыты невысокими поросшими камышом «грядками» глинистого хряща. Перевалить через такую грядку даже и больших размеров корабль было бы делом несложным. С ершиком справился бы даже один Андрей — что он, собственно, и сделал. Но дорога стала короче ровно вполовину. То-то Ирина сейчас удивляется, следя за маячком по карте, подумал Андрей. У нее мы на вполне приличной скорости перемещаемся по сплошным камышовым зарослям.

Дойдя до того самого плеса, на котором нежилась на солнышке и смотрела сны Ирина, Андрей круто повернул лодку к берегу и зашел в такую же, как и проход в камышах, незаметную с воды протоку — только здесь ее скрывали нависшие над самой водой ветви деревьев и длинный коряжистый мысок, создававший впечатление сплошного берега. Течение в проточке было довольно сильное, и веслами Андрей работал теперь только для порядка, обходя одному ему известные подводные препятствия.

Эта проточка перешла в другую, такую же узкую. Потом была цепочка небольших озер, круглых, как бусины, и нанизанных на почти прямую неглубокую протоку. Озера буквально кипели рыбой, и Виталий для себя это обстоятельство отметил. Лес по берегам стоял совершенно девственный. Длинные бороды иссохшей тины по береговым корягам, ветви деревьев, сплетающиеся между собой в пяти-шести метрах над головой, близкий стук дятла — ни дать ни взять берендеево царство из детского фильма-сказки. И сказочный же проводник, карлик с лицом эмбриона-переростка, который сидит на веслах и правит, и ведет лодку сквозь непролазный для всех прочих лабиринт, куда-то туда, где героя ждет встреча то ли с лешим, то ли с водяным, то ли с другим каким стихийным духом. И придется разгадывать загадки — или биться с чудищем. А победителю достанется… А что, собственно, достанется победителю? Составление отчета о проделанной работе, уважение коллег и разговор с начальством по поводу перерасхода отпущенных на командировку средств.

— Приехали, — сказал Андрей.

Виталий огляделся. Лодка воткнулась в бережок у невысокого, похожего на бобровую хатку холмика, круто обрывавшегося в воду. На холмике росло дерево, дуб, большой и крепкий, с могучими коряжистыми ветвями и узловатыми пятернями корней, вцепившимися в хрящеватый глинистый грунт. Под дубом было чисто — травка, никакого подлеска, и стоял у самых корней вылезший раньше срока (впрочем, здесь все-таки юг, может, и сроки другие?) здоровенный поддубник на темно-красной ножке. Если только это не сатанинский гриб. С виду-то не отличишь. Собственно лес начинался дальше за холмиком — дубняк с просветами березы и липы. Хороший лес. Чистый. И пахнет — так бы всю жизнь и дышал.

Андрей уже спрыгнул на берег и вытянул нос ершика на прибрежный дерн. Виталий осторожно, стараясь держаться середины, сделал два шага и тоже оказался на берегу. Андрей уже вынул карманный нож и срезал гриб. Ножка на срезе тут же начала синеть. Нет, не сатанинский, подумал Виталий.

— Нет, это гриб хороший, — сказал у него прямо над ухом Андрей, как будто подслушивал мысли, — тут плохих грибов не бывает. То есть такие, что есть нельзя сразу, такие есть. Мухоморы есть. Но они тоже хорошие. Только знать надо, как. А плохих нет. Тут болотники грибы выращивают.

— А тебе не страшно, что ты их гриб взял?

— Мне можно. Я сюда по осени специально за грибами езжу. И к Болотнику. Мы с ним играем.

Андрей, по-прежнему держа в руках гриб, шагнул в лодку и оттолкнулся от берега.

— Эй, ты куда? — спросил Ларькин.

— Я домой поеду. Болотник говорит, чтоб я домой ехал. Он хочет, чтобы ты был один.

— А он здесь? — Ларькину это нравилось все меньше и меньше. Но прыгать в воду и хвататься за лодчонку, как за единственное спасение, было, конечно, глупо.

— Конечно, здесь, — удивленно пожал плечами Андрей, так, как будто только слепой мог не видеть здесь этого самого болотника. И еще Виталию не понравилось это слово — «говорит». Лично он ничего не слышал. Но вопросы задавать было уже поздно. Андрей макал в воду весла метрах в двадцати от берега. Виталий помахал ему рукой, поднялся на холмик, сел рядом со свежим грибным срезом, прислонившись к дубу спиной, и стал ждать. Около самой левой ноги он заметил еще два крошечных поддубничка, только-только вылупившихся из земли. Он погладил их по влажным, слизистым еще головкам, но рвать не стал.

Глава 9

R.

Из дома Ирина вышла не с пустыми руками. Бутылка водки, заранее заначенная в сумочке, да еще во внутреннем кармане куртки два тугих — на полную — косяка.

Вышла из дому. Подумается тоже. Какой там дом! Павликову квартиру она никогда домом не считала, а уж теперь-то и подавно. Все, отрезали. Пошла в свободное плаванье. И вот, нате вам, на пороге вырвалось как-то само собой это нелепое — дом. Дома у нее нет. И никогда уже не будет. И вообще, скоро все это кончится. Теперь уже откладывать некуда.

Идти было трудно. Ноги ее не очень слушались, к тому же впереди была темнота, и только где-то далеко стояли многоэтажные дома, а перед ними, должно быть, на другой стороне этой большой и погруженной во тьму строительной площадки с башенными кранами и какими-то похожими на окаменевшие и крайне фрагментарные скелеты гигантских мастодонтов конструкциями из бетонных балок, сияли два мощных прожектора; они ничего не освещали под ногами, но слепили глаза — и оттого идти становилось еще труднее. Ноги поминутно проваливались в какие-то рытвины, Ирина теряла равновесие и один раз даже вынуждена была сесть на землю, чтобы не упасть.

А сев на землю, она подумала — а зачем ей, собственно, идти дальше. Чем это место на карте города Москвы лучше или хуже всех прочих мест на картах всех прочих городов и весей. Она подогнула под себя ноги, вынула из сумки бутылку водки, отвинтила пробку и сделала затяжной глоток. По горлу и где-то там, внутри, разлилось ощущение тепла и — предощущение — привычного забытья. Она завинтила пробку, сунула бутылку обратно в сумочку и полезла во внутренний карман куртки. Косяки были на месте, зажигалка тоже. Она достала один, раскурила и выпустила дым в небо. Села она, похоже, не слишком удачно. Земля оказалась влажной. Сразу она этого почему-то не почувствовала, но теперь влага окончательно пропитала старенькие джинсы, и сидеть стало мокро. А впрочем, и черт бы с ним. Еще пара таких глотков, докурить до конца — и ее накроет. И тогда будет пофигу, сухо тут или мокро. Не о здоровье же ей, в конце концов, заботиться. Ирине стало вдруг отчего-то очень смешно, и она расхохоталась в голос. Ой, не могу. И некому будет мне сопли вытереть. А проснется она скорее всего в ментовке. Если вообще проснется. Если ее тут кто-нибудь ненароком не пристукнет.

Со стороны прожекторов замелькали какие-то тени. Ну вот, накаркала. Видно-то и по-трезвой было бы не очень хорошо, а так она воспринимала только судорожное мельтешение, рябь черной-черной тьмы и яркого слепящего света — но на подсознательном уровне шевельнулось чувство угрозы, и угрозы серьезной. Тело — помимо всякого волевого контроля — сделало попытку встать. Но Ирина сжала зубы и заставила себя сесть обратно — в явственно хлюпнувшую на сей раз грязь. Сидеть. С животным чувством самосохранения давно уже пора завязывать. Это за тобой идет жизнь. Она дала тебе маленькую отсрочку, чтобы ты получше распробовала, как бывает на этом белом свете. А вот теперь решила окончательно расставить все по своим местам. И слава Богу. Пусть расставит.

Тени подошли ближе, и до Ирины стали доноситься голоса. Много голосов. Пять. Может быть, семь. Подростки, лет по шестнадцать — семнадцать. И датые подростки. Или обкуренные. Обкуренные подростки с московской рабочей окраины. На темной стройке, ищут приключений. И по дороге им попадается такая же пьяная и обкуренная девка, по уши в грязи. Перед смертью придется помучиться. Самое обидное — если они ее в конце концов так и не убьют. Надо их разозлить. Так разозлить, чтобы им сперва захотелось ее убить, а уже потом — куражиться. Ну, что ж, это мы умеем. Мы умные.

Голоса были уже совсем близко. И шаги. Дробный такой, спотыкающийся топот. Под положенный, на каждой кочке, гнусавый матерок. Вдруг и шаги, и голоса стихли. Судя по всему, ее заметили. Потом кто-то сказал, как Ире показалось, над самым ухом, хотя между ней и шпаной было еще метров сорок, не меньше: «Баба сидит». Короткая пауза. Они ее разглядывали, одновременно прикидывая про себя план дальнейших действий. «Ддд-атая, что ли?» — неуверенно спросил кто-то другой, ломким баском, съедая безударные гласные. Ребятишки, похоже, и впрямь были на бровях. «А… ее знает, может, и датая», — отозвался другой голос, с этакой ма-асковской ра-астяжчкой. «Оно и лучше. Орать не будет. Ну чо, мужики, отхарим паровозом?» — «На раз» — ответил кто-то из общей кучи. Они, похоже, не отдавали себе отчета в том, что она их слышит, — или же просто не считали нужным делать на это скидку. Все равно она от них никуда не денется. Как и зачем она сюда попала — не важно, но место глухое, и можно не торопиться, не убежит. А криками здесь никого не удивишь и не растрогаешь. Влипла. Компания стронулась с места, подошла поближе и остановилась.

— А че, ниче телочка, — протянул все тот же гнусавый голос, — я бы ею занялся.

Пробный, так сказать, шар. Проверка реакции. Побежит — загонят на стройку и там уже завалят. Станет орать — выключат сразу. Начнет умолять-упрашивать, вот тогда они развернутся.

Ирина решила, что время вступить в разговор самое подходящее.

— Чем бы ты занялся, онанист прыщавый, — крикнула она, подняв голову и щурясь на далекие прожектора. — Иди-ка ты домой, залезь в сортир и займись привычным делом.

— Смотри-ка, б-блин, она еще и разговаривает? — присвистнул кто-то из заднего ряда.

— Она у меня щас договорится, — сказал гнусавый, похоже, он у них был за главного.

— Ладно, Копченый, ну ее на…, — не очень уверенно пробасил другой. — Не видишь, что ли, обдолбанная в никуда. Оттого такая вежливая.

— Вежливая твоя мама, когда на пачку маргарина на углу сшибает, — разногласия в рядах противника в Ирины планы не входили. Чем злее они будут, тем быстрее все кончится.

— Ты смотри, какая смелая. Ты что, сестренка, совсем нюх потеряла? За честь свою девичью — не боишься?

— Боюсь, не до каждого дотянусь, когда за дело возьмусь, — Ирина достала из сумки бутылку, приложилась еще раз, а потом грохнула ее о давно мешавший ей под правым бедром камень и прямо так — мокрая, грязная, с раскоординированными движениями и с «розочкой» в руке — стала подниматься на ноги.

Как она и предполагала, это их задело сильнее, чем ее слова. Человека три отделились от общей массы и стали обходить ее справа и слева. Остальные медленно двинулись вперед.

— Чего вола тянете, козлы вонючие? Давай, давай, подходи по одному, я из вас мусульман делать буду, — Ирина неловко махнула перед собой «розочкой» и едва не упала, перед глазами поплыло, и она подумала, что накрыло ее в самое время. Они уже достаточно завелись. Еще бы и впрямь одного-другого зацепить, желательно в рожу, вот тогда они уж точно не остановятся.

— Алло, молодые люди, а чем это вы здесь занимаетесь? — раздался вдруг голос у юношей за спиной. Они дружно, как по команде, обернулись. Ирина сделала шаг в сторону и в проем между одетыми в черные куртки на молниях и в бесформенные «распашонки» придурками увидела говорившего. Так себе мужичонка. Средних лет. Росточку скорее маленького, невзрачный и с пустыми руками.

— А тебе, гондон штопаный, чего здесь надо, — проговорил гнусавый — он же копченый. — Иди, тебя детишки дома ждут. А то не дождутся. Обидно будет.

— Шли бы вы, ребята, отсюда по-хорошему, — спокойно сказал мужичок, — не троньте барышню. Ей и без вас хреново.

— Вот кому сейчас хреново будет, так это тебе, — срежиссированная Ириной злость, похоже, нашла себе новый объект. Да и гасить взрослого мужика куда интереснее, чем пьяную девку. Тем более что девка от них все равно никуда не уйдет.

Копченый обернулся к одному из своих.

— Колян, пропаси телку. А мы пока тут с братаном базар разрулим. Братан, понимаешь, свой попался, все понимает, все соображает. Только медленно.

Ирина выругалась про себя. Что за идиот. Они же его убьют. Она пересчитала темные фигуры — восемь человек. Даже при том, что они пьяные, шансов у мужика никаких. Влез не в свое дело, пропадет ни за что. Надо срочно что-то делать. Она откашлялась и крикнула:

— Уходите отсюда. Я вас не просила мне помогать. Это наши с ними дела.

— Ты смотри, заголосила, — обернулся Копченый. — Колян, я же тебя как брата просил — займись ею. Пацаны, если мы этого козла отпустим, он сюда мусоров приведет, мы ничего и не успеем.

— Наверняка приведет, козлина, — с готовностью откликнулся кто-то.

— Ну и что же нам с ним делать? — не унимался Копченый.

— Да замочить его, суку, и все дела.

— Слышь, мужик, мы тебя щас мочить будем. Может, маме твоей что передать?

Темные фигуры перегруппировались. Те трое, которые прежде пытались обойти Ирину, двинулись теперь по флангам в противоположную сторону. Похоже, тактика у них отработана, подумала Ирина, приглядываясь к подходящему к ней Коляну. Колян был высокий, худой, и в руке у Коляна был нож. Ирина смотрела на узкое заточенное с одной стороны лезвие, на котором отблескивал свет далеких прожекторов, и поняла вдруг, что представляла себе собственную смерть совсем иначе — просто как выключить свет, раз, и больше нет ничего. Она даже ждала, наверное, боли и была к ней готова, но боли абстрактной. Но вот этого — острого холодного металла, и тихого звука, как будто порвалась суровая нитка, когда лезвие войдет в плоть, — этого она не ожидала. Она ойкнула, выставила перед собой руку с острым краем отбитого горлышка и стала отступать назад. Колян ухмыльнулся:

— Куда ты, цыпонька? Я у тебя сегодня первый. Мы ведь все успеем, пока ребята шутят. Правда, успеем? Ну-ка, брось бяку. Брось, по-хорошему говорю. А то придется мне стать некрофилом. А братва у нас не любит извращенцев. Просто на дух не переносит. Брось стекло, падла, быстро!

Ирина, поняв, что все равно не сможет ударить его «розочкой», отбросила ее далеко в сторону. Стекло звякнуло обо что-то невидимое в темноте. Колян сделал еще один шаг вперед.

За спиной у него раздался крик. Началось. Колян, сделав на всякий случай выпад ножом, так, что Ирина инстинктивно отшатнулась назад, с ухмылочкой оглянулся через плечо. И остолбенел. Потому что увидел там совсем не то, что ожидал увидеть. Ирина подалась в бок — и тоже увидела.

Один из нападавших лежал на земле, неловко подвернув руку, а другой держался за левую половину лица. Остальные кольцом окружили мужика, но, похоже, первая атака сорвалась, и кольцо было довольно широким. У двоих в руках были ножи. У третьего — короткая резиновая дубинка. У четвертого — обрезок железной трубы. Еще один разматывал велосипедную цепь. Последний, судя по всему, это и был Копченый, поигрывал надетым на левую руку шипастым кастетом. Дело обещало быть интересным, и пацаны выжидали момент, переглядывались между собой и перебрасывались какими-то короткими отрывистыми словечками (Ирина с удивлением поймала себя на том, что пытается отследить возможную этимологию незнакомых жаргонизмов). Мужичок, встав в стойку, вкрадчивыми скользящими движениями перемещался внутри круга, по восьмерке, ни на секунду не оставляя без внимания ни одного возможного сектора атаки.

Копченый крикнул. Сразу с трех сторон на мужичка кинулись трое — спереди с трубой, справа с дубинкой и сзади с ножом. Мужичок тут же перестал крутиться на месте и кувыркнулся вправо, под ноги одному из нападавших. Тот отпрянул, чтобы не наступить на противника, и приготовился ударить, но мужичок оттолкнулся от земли плечом и рукой, и его нога, описав в воздухе широкую дугу, пришла парню прямо в челюсть. Парень охнул, выронил дубинку и упал плашмя, затылком вперед. А мужичок уже встал на ноги и скользил дальше вбок, а перед ним отступал, делая быстрые выпады, второй противник, с ножом — и оба как будто знать не знали, что на мужичка бежит сзади увесистый бритоголовый облом, и примеряется ударить обрезком трубы. Но как только облом навис над мужичком и изготовился ударить, случилось неожиданное — да так быстро, что никто и глазом не успел моргнуть. Мужичок каким-то нелепым, каракатицеобразным движением откатился назад, и вот облом уже оказался в воздухе, прокрутился через себя и упал прямо на ошалевшего и выставившего вперед нож парня. И тут же оба оказались на земле — один с ножом в нижней части спины, голосящий благим — и не только благим — матом, а второй — скрючившийся в позе зародыша от резкого, нанесенного под прикрытием падающего тела удара в солнечное сплетение и, следом, слева носком ботинка в висок.

Троих оставшихся на ногах хулиганов опыт товарищей, похоже, ничему не научил, и они готовились к новой атаке. Самый крепкий из них мерно крутил над головой велосипедной цепью. Двое других — невысокий юркий мальчик с широкой уркаганской финкой и Копченый, у которого, кроме кастета в левой, в правой тоже появился нож, но только узкий, выкидной, американского типа — стянулись к нему справа и слева, держась, правда, на безопасном расстоянии от лязгающей в воздухе цепи. Сзади, пошатываясь, встал на ноги еще один — самый первый пострадавший в атаке боец. Колян, не оглядываясь на оставшуюся у него за спиной Ирину, проверил на пальце лезвие ножа и пошел в темноте в обход. Мужичку, похоже, надоело танцевать. Он нагнулся, вытряхнул очумело болтающего головой поверженного баклана из куртки-косухи и намотал ее, кожаную и блестящую заклепками, себе на левую руку. А потом встал, выпрямился во весь рост и пошел прямо на стоявшую перед ним троицу, немного уклоняясь вправо, туда, где подскакивал на месте парень с финкой.

Все случилось очень быстро и как-то по-деловому. Парень с финкой, похоже, немного струхнул и сделал шаг назад. Амбал с цепью, наоборот, шагнул вперед, на расстояние удара, и послал цепь — рубящим коротким движением — в голову противника. Тот все тем же неуловимым и немного нелепым движением катнулся вперед, навстречу цепи, принял удар — у самой руки амбала, так что цепь с хрустом намоталась на его обернутую курткой руку — и резко дернул на себя. Амбал, увлеченный инерцией движения, потерял равновесие и полетел вперед, закручиваясь вокруг мужичка как привязанный.

Обведя его по кругу, мужик подсек ему ногу, и амбал полетел на Копченого, который чудом увернулся от этого бронепоезда, но вот от цепи увернуться ему уже не удалось — поскольку цепь теперь была в руке у мужичка и он, похоже, времени терять не собирался. Удар пришелся не по голове, а по плечу, с захлестом на спину. Копченый слетел с ног и откатился в сторону. Юркий мальчик, судя по всему, вообще разуверился в победе дружественных сил и быстро отступал в темноту. Обошедший было мужика с тыла Колян тоже решил ретироваться. Копченый встал было на ноги, но правая рука у него висела вдоль туловища, безжизненно, как плеть, и ножа в ней не было. Он поднял левую с кастетом, но потом выругался и, спотыкаясь, побежал куда-то в сторону.

Мужичок оглядел еще раз поле боя, бросил цепь, отряхнул руки и пошел к Ирине. Ирина сидела на земле и тупо смотрела на него: вот он подходит, вот нагибается, о чем-то ее спрашивает, заглядывает ей в глаза. В ушах стоял гул, перед глазами плыло. Наступившее было на время драки протрезвление разом куда-то делось, и Ирине хотелось сейчас одного, чтобы ее оставили в покое.

— Оставьте меня в покое! — громко сказала она и поразилась, что сама едва услышала собственный голос, хотя была уверена, что почти крикнула. Мир вокруг как будто был окутан ватой, мир умолк и перестал издавать звуки. Миру надоело звучать — точно так же, как ей надоело жить. — Мне надоело жить! — все так же громко и все в ту же вату сказала она, глядя из-под ставших вдруг страшно тяжелыми век в лицо склонившегося к ней человека, а если точнее, в постепенно расплывающееся бледное пятно с двумя темными пятнами — глазами, и еще одним, которое время от времени беззвучно распускалось и снова гасло — должно быть, рот. Тело тоже все было как ватное, как будто кости разом растворились и перестали составлять единое целое, называемое — скелет. Ей вдруг очень понравилось это слово — скелет. Оно забавно щелкало, даже не на языке, а где-то под языком, и отдавалось в голове.

— Скелет! — произнесла она, и следом еще одно слово, всплывшее из ниоткуда, должно быть, чье-то имя, только она не помнила — чье: — Олег!

Она еще успела почувствовать, как он поднимает ее. А он нес ее куда-то, а она плавала в тяжелом вязком полусне, и уплывала, уплывала куда-то далеко, и удивлялась какой-то частью своего сознания — как это может быть, чтобы она плыла вот так, неторопливо, парила в пустоте, а ее при этом кто-то куда-то нес. Потом она поняла, что это, наверное, и есть конец, что еще немного, и все кончится, и больше ничего не будет. И она сказала, почему-то по-английски, вспомнив идиотскую, с детства запомнившуюся поговорку:

— All is well that ends well…[1]

И тут же увидела бездонный колодец, водоворот, к которому ее несло медленным, но понемногу убыстряющимся течением, и мерный ритм прекратился, а течение стало сильнее, и от колодца, из темной тамошней бездны она уже слышала шум — как будто одновременно играл десяток симфонических оркестров, только очень далеко, и разную музыку, но музыка была при этом вся здесь, и одна мелодия не противоречила другой, а все они говорили с ней, с Ириной, и звали ее нырнуть, погрузиться с головой в молочно-серое нечто, в котором она плыла, и тем быстрее уйти в водоворот. И понемногу и впрямь будто стало затягивать в водоворот, или к ногам кто-то невидимый привязал две гири, и гири становились все тяжелей и тяжелей. Она вспомнила, чему ее учили в детстве — попадешь в водоворот, ни в коем случае не борись с ним, только потеряешь силы, и вот тогда наверняка конец. Поддайся течению, а перед тем как тебя окончательно засосет, набери побольше воздуха и еще толкнись, чтоб побыстрее уйти под воду. А уже там, под водой, когда тебя прижмет ко дну, уходи в сторону, и толкайся ногами, и плыви из всех сил вбок и вверх. Так она и сделает. Она уйдет под воду. Только выныривать не станет. Незачем ей выныривать. Водоворот — он правильный водоворот. И очень вовремя. Она с готовностью толкнулась руками, но руки были ватные и не слушались, а потом тяга снизу ослабла, а потом и вовсе отпустила, и стало отчего-то очень холодно и дискомфортно, и в глаза бил свет. Воды кругом было полно, и она время от времени захлебывалась, но это была уже не та тускло-жемчужная жидкость, в которой она плыла к водовороту, а обычная вода, аш два о, без вкуса и запаха, а если вернее, то с весьма специфическим вкусом и запахом — хлорированная вода из московского водопровода.

Ирина открыла глаза. Она, прямо в одежде, сидела в белой эмалированной ванне, а давешний мужичок, переодетый в спортивные брюки и желтую футболку, поливал ее из душа холодной водой. Увидев, что она пришла в себя, он отложил душ в сторону и сказал:

— Ага. — И тут же, тоном решительным и не допускающим никаких возражений: — Раздевайся.

Ирина послушно принялась расстегивать непослушными пальцами пуговицы на блузке. Мужичок смотрел. Она сняла куртку с блузкой вместе и взялась за мокрые, а оттого еще более неудобные джинсы. Когда молния, наконец, поддалась, мужик стянул с нее грубую отмокшую джинсу вместе с трусиками, выбросил одежду из ванны вон и снова включил душ. Очень горячий душ. Ирина вскрикнула и сделала слабое движение, пытаясь уйти от раскаленных струек.

— Сидеть, — скомандовал мужик и положил ей на плечо тяжелую руку.

Как только она более или менее привыкла к горячей воде, он переключил на холодную. Потом снова на горячую. И снова на холодную. Ирина вскрикивала, с шипением втягивала между зубов влажный, полный пара воздух, но тяжелая рука на плече давила, да и водные процедуры, похоже, начали действовать: в голове прояснилось, туман прошел и появилось ни с того ни с сего страшное чувство голода. Ирина поняла, что она вообще не помнит, когда в последний раз ела.

— Хватит, — жалобно попросила она, — правда, хватит. Мне уже лучше. И еще — я есть хочу. Страшно хочу есть.

— Вот это хорошо, — сказал мужик и действительно выключил душ. — Это просто замечательно.

Он помог Ирине выбраться из ванны и принялся растирать ее полотенцем. И Ирина вдруг расплакалась — навзрыд, захлебываясь, как школьница. В последний раз ее вытирал вот так, большим лохматым полотенцем, после горячей ванны, после долгого проведенного на Волге дня отец. Именно отец, а не мама. Мама готовила на кухне ужин, а ее засунула в ванну, отмокать, а потом отец принес ей свежее белье, и выгрузил из ванны и принялся вытирать как маленькую, и ее тогда это немного смутило, но было очень-очень приятно, что с ней возятся вот так, как с маленькой, и почему-то даже тогда немного хотелось плакать.

Мужик растер ее до красноты, обернулся, снял с крючка большой махровый халат и протянул Ирине.

— На, одевайся.

Ирина послушно надела халат и завязала пояс. Он кивком указал ей на тапочки. Она сунула ноги в тапки и пошла за ним на кухню.

На кухне он поставил на плиту какую-то кастрюльку, нарезал хлеба, достал из холодильника зеленый лук и банку майонеза и сел напротив нее за столик.

— Подожди немного. Сейчас будет еда.

— Спасибо, — сказала Ирина. — Простите, а как вас зовут? Мне вообще очень неловко, а оттого что я не знаю, как вас зовут…

— Еще менее ловко, — он воспользовался мгновенной паузой, пока она подыскивала нужное слово, и закончил за нее фразу. — А никак меня не зовут. Для тебя я — Лесник. Как и для всех прочих.

— Что, прямо так и обращаться — Лесник?

— Да, прямо так и обращаться — Лесник. В личных беседах. В иных прочих случаях мы с тобой договоримся, как друг к другу обращаться. А тебя, кстати, как по имени-отчеству?

— Ирина. Ирина Вячеславовна. Ирина Вячеславовна Рубцова. Можно просто — Ира.

От кастрюльки на плите разошелся по кухне густой дурманящий запах щей. Настоящих, домашних, по всем правилам приготовленных щей, каких Ирина не ела, наверное, лет несколько. Да точно, с тех самых пор, как погибли родители, она их и не ела. Тетка щей варить не умела, ей было некогда, и когда она вообще готовила первое, это всегда были казенные супы из пакетиков. Ирине вдруг очень захотелось именно щей, именно этих, которые там, в кастрюльке, наваристых, густых, ароматных…

— Кажется, щи у вас уже согрелись, Л… Лесник, — сказала она, запнувшись на имени.

Лесник встал и снял с огня кастрюльку. Открыл крышку. И прямо так, через край, через густое облако пара налил полную тарелку. Там как раз и было — на полную тарелку.

— А вы? — спросила Ирина, не отрывая глаз от его рук, которые взяли тарелку за края и поставили на столик, прямо перед ней.

— Я не хочу, — ответил Лесник. — Я сыт. Ешь давай, не разговаривай.

Ирина не заставила себя упрашивать. Щи оказались роскошными не только на запах и на вид, но и на вкус. И хлеб с ними тоже был сам по себе — блюдо. Да с майонезом. Да с лучком. Она уплетала за обе щеки, а он сидел и смотрел на нее, и взгляд у него был спокойный и даже как будто немного настороже — как будто он чего-то от нее ждал.

И дождался. Ирина вскочила из-за стола и пулей бросилась в туалет — слава Богу, заметила, где он, пока шла из ванной. В туалете ее вырвало, страшно, до конвульсий и головной боли. Она спустила воду, на ватных ногах перебралась в ванную, умылась, прополоскала рот и вернулась обратно на кухню. Лесник, похоже, слил щи обратно в кастрюлю и теперь разогревал их еще раз. Рядом с кастрюлькой шумел чайник. В остальном на кухне ничего не изменилось.

— Скажите, Лесник, — хриплым голосом, с трудом выталкивая слова через саднящее горло, сказала Ирина. — У вас случайно не найдется водки. Просто водки.

— Нет, не найдется, — спокойно глядя ей в глаза, ответил Лесник. — Для тебя — не найдется. С водкой вообще на ближайшие полгода придется завязывать. И с травкой тоже. И еще много с чем помимо водки и травки.

В Ирине поднялась вдруг мутная волна тяжелой и тупой злости.

— Слушайте вы, Лесник, или как вас там еще. Вы мне никто. Ясно? И командовать мной не имеете права.

— Имею. На тебя — имею все права, какие только есть.

Где-то я уже слышала что-то похожее, успела подумать Ирина, и тут на нее накатила волна дикого, неконтролируемого бешенства. Очередной мужик. Очередной козел в штанах. Герой труда и обороны. Прыщ на ровном месте.

— А иди ты, — сказала она, из последних сил сдерживаясь, чтобы не схватиться за лежащий на столе нож.

— Не пойду. И ты никуда не пойдешь. А нож лучше не трогай. А то будет больно.

— Что? Что ты сказал? Ах ты, козлина! — Ирина убрала на всякий случай руки за спину, от греха, и прижалась лопатками к прохладной стене. — Ты что же думаешь, отбил меня у жлобья, и ты теперь на коне? Да не фига подобного. Да ты сам такой же как они, ничем не лучше. Трахнуть меня тебе надо? Чистенькой? Грязная — не устраиваю? Ну, пойдем, пойдем, где у тебя тут койка? Я все отработаю. И даже денег с тебя не возьму — за помыв и кормежку. И за спасение жизни.

— Прекрати истерику, — спокойно сказал Лесник.

— Какую истерику? Какую, к чертовой матери, истерику? Да в гробу я тебя видала, понял? Ты понял меня? Ты думаешь, спас мне жизнь, и я тебе по гроб жизни обязана? В ножки тебе поклонюсь? Да я сама, понимаешь? сама нарывалась! Потому что жить больше не могу! И не хочу! А ты пришел и все испортил! Ты все, все испортил! Ты — сволочь! Я не просила меня спасать! Мне не нужна жизнь, пойми ты это своей тупой башкой, не нужна…

Лесник оттолкнулся от подоконника и сделал шаг к ней навстречу.

— Не подходи! — нож со стола будто сам собой прыгнул Ирине в руку. — Не подходи, мразь, убью!

— Лови! — крикнул вдруг Лесник и бросил чем-то в Ирину. Она автоматически поймала левой рукой в воздухе — спичечный коробок — и тут же в глазах у нее потемнело от резкой боли в щеке, из глаз брызнули искры, и она услышала, как звякнул об пол выпавший у нее из руки нож.

Она сползла по стенке вниз и села. И не сопротивлялась, когда он поднял ее за плечи и повел по коридору в комнату. Он снял с нее халат и осторожно подтолкнул к кровати, застеленной чистым бельем. Он уложил ее на подушку, укрыл одеялом, подоткнул, а сам сел рядом и принялся как кошку, как собаку гладить ее по голове и нашептывать что-то ласковое, из чего Ирина, прежде чем провалиться в сон, разобрала только: «Раз тебе не нужна твоя жизнь, она нужна мне». А потом она заснула. И ей приснился отец, молодой и веселый, за штурвалом идущего по Волге катера, а она сидит сзади и, перекинув руку за борт, играет с тугой плотью теплой летней воды; и отец, смеясь, оборачивается к ней и, перекрикивая рев мотора, что-то пытается ей объяснить. Она ничего не слышит и спрашивает: «Что? Что? Говори громче, я ничего не слышу? Что?» — и ей очень важно услышать то, что он скажет, но она понимает, что даже если приставить ухо к самым его губам, то все равно смысла сказанных слов она не поймет. И от этого ей хочется плакать, и она плачет, безнадежно и горько, а отец все говорит и говорит, и улыбается ей, и постепенно плакать становится легче, и хочется сидеть вот так долго-долго, слушать его, не понимая, и плакать, и это, наверное, тоже счастье.

Она проснулась на следующий день почти в полдень. И подушка была мокрая от слез.

* * *

8 июля 1999 года. Сеславино. 23.11.

В дверь постучали. Два раза, очень тихо. Ирина, уже успевшая достать пистолет и снять его с предохранителя, отступила в угол, за стол, так чтобы дверь была перед ней, а вот окна чтоб за спиной у нее не было. Пистолет она положила на стол и прикрыла его первой попавшейся под руку тряпкой. Схватить его и нажать на курок — доли секунды. А в том, что в случае чего она не промахнется, Ирина была уверена.

— Кто?

— Ира, открой, это я, Ольга, — голос был какой-то странный, как будто придушенный.

— Не заперто, — все так же негромко сказала Ирина. — Входи.

Дверь медленно открылась. В коридоре действительно стояла Ольга, одна, и держалась рукой за горло.

— Входи, — еще раз сказала Ирина. — И закрой за собой дверь.

— Да ты не бойся, — как-то невесело, краешком рта ухмыльнулась Ольга. — Тебя он не тронет. Если сама нарываться не станешь. А я одна. Точно, одна. Не бойся. Просто не хотела Андрея будить. Уснул он. Тоже переживает. Пусть спит.

— Пусть спит, — согласилась Ирина. — Проходи. Садись. Чаю хочешь?

— Это на кухню спускаться надо. Ну его к богу.

— Да нет. Не надо. У меня кипятильник. Две минуты согреть.

— Тогда давай. А то разговор у нас — двумя минутами не обойдешься.

Ирина поставила воду, достала из сумки чай, конфеты, колбасу и сыр. Хлеб уже лежал на столе, в полиэтиленовом пакете. Ольга села к столу. Ирина поставила на стол два стакана.

— Ну что? — спросила Ольга.

— Что — что? — не поняла Ирина.

— Обманули меня? Зверушек они ищут. Зарекалась я сто раз не пускать постояльцев. Только денег — откуда взять? А Андрею вон пальто на зиму покупать надо. Из старого-то совсем уже вырос. Руки торчат чуть не по локоть.

— Почему обманули… — начала было Ирина.

— Не перебивай. Наворотили вы дел, теперь расхлебывать. И, умные какие, через Андрея решили все разузнать. Поняли, что врать не умеет.

— А чего мы такого, собственно, наворотили? — Ирине этот Ольгин наезд совсем не понравился, и она решила отыграть немного назад. — Мы делаем свою работу. Нам за это деньги платят. А что через Андрея — так через тебя-то ничего бы не вышло. Да и не делай вида, что с самого начала не поняла, зачем мы сюда приехали. Все ты поняла. А вот деньги на самом деле нужны.

— Да, это ты права, — Ольга кивнула головой, и тон у нее стал несколько мягче, хотя и с самого начала Ирине в ее правоверный гнев не слишком-то верилось. — Все я поняла. И с самого начала. Только думала — не выйдет у вас ничего. Не вы первые, не вы последние. Тут приезжали уже разные, и из Саратова, и еще откуда-то. Один даже по-русски не говорил.

А вот это уже интересно, подумала Ирина. Кто это тут такой приезжал, не говорящий по-русски, о ком ни они, ни местное ФСБ ничего и знать не знали? Надо будет этим заняться. Потом.

— Приезжали-проезжали, — продолжала между тем Ольга, — и никто так ничего и не нашел.

— А они тоже все у тебя останавливались?

— Да нет, в том-то все и дело, что не у меня. Люди такие деньги хорошие на них зарабатывали, а вреда никакого. Вот я и подумала — а чего бы и мне…

— Ладно, — Ирина понемногу начала перехватывать инициативу в разговоре, — давай-ка ближе к делу. Так чего такого мы с Виталием наворотили?

— А того, что попрощайся ты теперь со своим Виталием. Угробили они его.

— Кто — они?

— А то ты не знаешь, кто. Болотники, кто еще.

— А ты откуда знаешь, что они его угробили?

— А ты думаешь, он иначе Андрея-то отослал бы обратно, да с лодкой? Твой этот друг, он ведь по незнанию-то в самое их гнездо сунулся. Там как раз он и живет, наш-то болотник. Если бы Андрея не уговорил, он бы и вовсе туда дороги не нашел. Заплутали бы они его, глаза бы отвели, и ходил бы он как дурак по кругу, и не видел ничего перед собственным носом. А Андрей — что, Андрей там как у себя дома.

— А почему он там как у себя дома?

Ольга как-то вдруг вся подобралась, и губы у нее стали еще уже, чем обычно. Ирина решила не давить. Вода как раз вскипела. Она заварила чай, разлила его по стаканам и нарезала для бутербродов колбасы и сыра. Потом подошла к Ольге и положила ей руку на плечо.

— Да не переживай ты так. Виталий — он профессионал. Он выкрутится. Как — не знаю. Но как-нибудь выкрутится. А завтра я туда съезжу. Сама. Виталий был без оружия. Я поеду с оружием. И найду его обязательно.

— Ты что, с ума сошла? — вскинулась вдруг Ольга, и Ирина увидела, что глаза у нее стали совершенно бешеными, пустыми и непроницаемыми, совсем как у Андрея. — Уезжай! Уезжай отсюда немедленно! Завтра же утром и уезжай! Сегодня ночью они тебя не тронут. У меня — не тронут. И спать будешь со мной, в моей комнате. Тогда точно не тронут. А завтра… Куда ты собралась, дура? Да еще с оружием? Они же тебя… Да от тебя же…

Ирина взяла Ольгу за оба плеча и резко встряхнула.

— Давай-ка говори все, что знаешь. Я должна понять — ты понимаешь? — понять. Иначе, как ты говоришь, я наворочу чего-нибудь не того. И на совести у тебя будет не только Виталик, но и я. Говори.

Ольга обмякла, и из глаз у нее потекли слезы — без плача, без всхлипов, просто текли и текли по щекам из полуприкрытых глаз.

— Рассказывай.

— Хорошо. Хорошо. Я все тебе расскажу. Все как есть.

Голос у Ольги был на удивление ровный, как будто слезы не имели к тому, что происходит у нее внутри, ровным счетом никакого отношения.

До шестнадцати лет Ольга была обычной деревенской девчонкой. Вот разве что покрасивее и побойчей своих одногодок. Училась в подлесненской школе. Жила дома с родителями. Вернее — с отцом, потому что мать умерла, когда ей только-только исполнилось восемь лет. Перитонит. Не отследили вовремя. Болит живот и болит — мало ли что. Вот так и остались без матери.

Отец в основном рыбачил. То есть в совхозе он тоже кем-то числился, и даже время от времени делал какую-то работу, копался в моторах, а потом долго и тщательно отмывал дома руки от машинного масла. Терпеть не мог запаха машинного масла. И запаха металла вообще. Даже и на лодку никогда не ставил мотора. Обходился по-простому, веслами. Тем более что на коренную выходить все равно никакого смысла не было, в протоках рыбы все равно больше. Да и любой шторм в протоках не страшен.

Ловил он, естественно, сетями, что было строжайше запрещено. Рыбу возил и в Маркс, и в Энгельс, и в Саратов — какая покрупнее, потоварнее. И еще, конечно, вяленую: на эту спрос был всегда устойчивый, и без денег они не сидели. Местный рыбнадзор его, естественно, знал как облупленного, но поймать его все никак не могли. Протоки, опять же, не коренная. Это там лодку за пять километров как на ладони видно — где человек встал, зачем он там встал и чем он в данный момент занимается. А на озерах внутренних, да в рукавах — канул как в омут, ищи-свищи. Сетей он дома не держал и для просушки на заднем дворе не развешивал. Сети все хранились по островам — была у него там пара-тройка мест, стояли небольшие времянки, где можно было и отсидеться в непогоду, и улов спрятать, и сети.

Ловил он и зимой, и летом. Зимой вырубал во льду лунки, цепочкой, и пропускал по этим лункам сеть. И рыбы было чуть ли не больше, чем летом. А если возникали лишние вопросы — откуда, мол, рыба, да еще в таком количестве — ответы были самые что ни на есть простые. Поймал. На удочку. Как? Вот так и поймал. Научи тебя, как, ты и сам ловить будешь. Только пойди сначала, поищи дурака, который тебя учить станет.

Но самым урожайным временем была, естественно, весна. Когда, под половодье, рыба выходила на заливные земли нереститься и буквально сама лезла в сети, выволочь-то эту сетку одному не было никакой возможности. Поэтому и Ольга зачастую пропускала занятия в подлесненской средней школе — выбирала сети. И разбирала сети. И развешивала для просушки. И сортировала рыбу. И солила ее. И ставила под спуд. И вымачивала, и сушила. Все места, где стояли отцовские сети, она знала как свои пять пальцев. И иногда, когда у отца начинался запой — а с ним это случалось не часто, но случалось, — уходила на веслах на день, на два и возвращалась с полной лодкой рыбы.

Все кончилось весной, в конце апреля, когда Ольге только-только исполнилось шестнадцать. Отца повязал рыбнадзор. Ольги с ним в тот день не было, но привезли его сперва домой и протокол составляли прямо за обеденным столом. Отец был, конечно, под хмельком — кто же выдержит столько времени в ледяной воде по локоть, да чтобы не принять чуть-чуть на грудь? Но это была не главная его ошибка. Никак не главная. А главная называлась — сопротивление при аресте. Привезли его с разбитым в кровь лицом и со сломанной рукой. С ним были двое из рыбоохраны и трое милиционеров. И у троих из этих одетых в форму людей вид тоже был далеко не парадный. Силой Бог отца не обидел. Но получил он в результате шесть лет по трем статьям. И говорили, что легко отделался.

О том, что отца посадили, Ольга узнала много позже. И узнала об этом совершенно другая Ольга, потому что через два дня после ареста отца с ней, собственно, и произошло то событие, которое круто перевернуло всю ее дальнейшую жизнь.

Прождав два дня и поняв, что штрафом на сей раз отец не отделается, Ольга поняла — нужно ехать снимать сети. Отца взяли совсем рядом — на Сорочьем. Только потому и взяли, что рядом, иначе бы не нашли. А тут скорее всего еще и помог кто-то из местных. Характер у отца был не самый легкий, и недоброжелателей у него среди местных хватало. Пока составляли протокол и выясняли, сможет ли девочка прожить какое-то время без отца, отец успел шепнуть ей, что конфисковали только ближнюю сеть, с Сорочьего. Все дальние в целости и сохранности. Когда все уляжется — вынешь. И с голоду не помрешь, и на конфеты хватит.

Ольга оделась потеплее, взяла с собой на всякий случай на два дня хлеба, сала, пару соленых огурцов, села в лодку — у них тогда был не ершик, а длинная и вместительная плоскодонка, которая ходко шла и под веслами, и под шестом с кормы — и отправилась по заветным местам. Управиться она намеревалась примерно за сутки, но — кто знает. В половодье на Волге всякое случается.

И — как накаркала. Она успела выбрать две сетки — самые дальние, специально ушла подальше, чтобы на обратном пути не делать лишних концов. Рыбы было много. В «четверку» влетела целая станица ровной как на подбор густеры — килограммов сто двадцать. Этих завялить, и торгуй хоть до осени. С точки зрения выгоды больше можно было бы и не рыпаться — лодка и так была полна чуть не вкрай. Но рыбу в сетках оставлять было никак нельзя. Сгниет. И выбирать потом противно, и сетку подпортит, да и на душе будет гадко, что такое количество хорошей рыбы пропало зазря. Так что Ольга добралась до ближайшей отцовой времянки, раскопала припрятанные на зиму запасы соли и принялась обрабатывать рыбу. Засоленная, она хоть год тут пролежит, в песке, под спудом. Потом останется только переправить ее домой, вымочить немного, потом просушить — и в дело. Провозилась она до самой ночи. А ночью вода резко пошла вверх.

Ольга, умотавшись за день, ночью ничего не слышала — ни рева взбесившегося потока в ближайшем узком русле, ни плеска подобравшейся под самый порог воды. От холода она закуталась в тулуп с головой, а, следовательно, и с ушами, так что даже треск выворачиваемых с корнем прибрежных деревьев ее не потревожил — показалось спросонья, что просто разгулялся ветер и ломает на открытых местах сухостой.

Когда она проснулась, вода только что не заливала полати. Во времянке было по колено. Вода шла лесом, наваливаясь на стволы деревьев, выдирая из земли все, что недостаточно крепко вцепилось в нее корнями, нагромождала между деревьями завалы из принесенного с собою хлама и ревела, прорываясь сквозь них, проламывая себе дорогу. Русла бывших проток можно было угадать только по наитию, да еще по тому, что течение там было раза в три сильнее, чем в лесу, и вода волокла — на сумасшедшей скорости, комлем вперед — вывернутые деревья. О том, чтобы догрести по такой воде до дома на веслах, нечего было и думать. Даже если по случайности удастся избежать столкновения с идущим со скоростью торпеды бревном, вода все равно не даст пройти к берегу. А потом, когда кончатся силы, вынесет на коренную, под низовой, нагоняющий крутые «беляки» ветер. И там уже точно — перевернет и потопит.

Впрочем, как выяснилось буквально через пять минут, вариантов у Ольги все равно никаких не было. Потому что лодки в том месте, где она ее зачалила, не оказалось. Слишком сильное течение. Слишком короткая чалка. Сперва притопило, потом перевернуло, потом, под возросшим давлением воды, веревка не выдержала и — прощай, плоскодоночка. Лодка, конечно, ничего в данный конкретный момент не решала, но с ней было все-таки спокойней. А так… Так — почти верная смерть. Хватятся ее в деревне не скоро. А если даже хватятся — разве они ее отыщут, в таком лабиринте, да в такую погоду. Еды у нее еще на день. То есть можно, конечно, растянуть дня на три, но три дня она все равно не продержится. Потому что замерзнет. Времянку скоро зальет совсем — так что придется искать дерево попрочнее и забираться наверх. А там, на ветру, да мокрая по пояс — сколько она просидит? Сутки? Двое? Такие половодья бывают на Волге раз лет в десять — пятнадцать. Она такого половодья не помнила. Вот значит, заодно и познакомились.

Тем не менее сдаваться она не собиралась. Спички, соль и хлеб положила в полиэтиленовый мешочек и подвязала его повыше, под грудь. По карманам рассовала сало, нож, моток веревки. Под тулуп засунула все тряпье, которое только нашлось во времянке — старые мешки, кусок брезента, отцовские драные брюки. И взяла с собой крупного, килограмма на три, желто-зеленого налима, выпотрошив его сперва и отрезав голову. Если припрет, и сырая рыбка пойдет. А с солью — и вовсе деликатес. У налима мясо плотное, практически без костей. В самый раз.

Метрах в пятидесяти от времянки она разыскала довольно толстый и прочный на вид дуб с удобной развилкой метрах в трех от поверхности быстро прибывающей воды. Сучья на дубе тоже росли — удобнее не бывает, но с нее сошло семь потов, пока она в набухшем водой тулупе добралась, наконец, до развилки. Ничего, зато согрелась. Забравшись наверх, первым делом устроила себе некое подобие гнезда, подоткнувшись от ветра со всех сторон. А потом привязалась веревками к стволу, чтобы не упасть, и попыталась задремать — чем больше спишь, тем быстрее идет время, тем меньше мыслей лезет в голову и тем экономней расходуешь силы.

Ближе к вечеру она съела остатки сала, последний огурец и примерно половину хлеба. Хлеб она решила экономить, потому что переходить на рыбную диету вот так, с ходу, все-таки не хотелось. Вода вроде бы стабилизировалась на довольно высоком, но вполне приемлемом для здешнего леса уровне. Дерево стояло прочно. Что ж, больше чем на пару дней такая высокая вода не удержится. Потом, когда она пойдет на спад, можно будет подумать о том, как отсюда выбираться.

Времянку, конечно, снесло. Но можно было надеяться, что закопанная в песок рыба была вымыта не вся. Что там осталось хотя бы немного, застряло на дне ямы. Сгнить в холодной воде она за три дня не сгниет. Тогда будет и чем питаться. Воспаление легких ей, конечно, будет обеспечено, но до дома суток за трое можно будет попробовать добраться своим ходом. Главное — не попасть в тяжелом тулупе в слишком сильное течение. Или в водоворот. Тогда уже не выплывешь.

Холодно ей пока не было. Ствол удачно прикрывал ее от ветра. Тулуп, хоть и мокрый, грел. Всю ночь она то проваливалась в тягостный тяжелый полусон, то снова выныривала на поверхность. А под утро случилось самое страшное. Откуда-то пришла большая волна — очевидно, наверху, опасаясь за гидротехнические сооружения на Балаковской ГЭС, решили открыть все шлюзы. И разом. И саму волну ее дерево, наверное, выдержало бы с честью — хотя треск стоял по всему лесу и, собственно, этот приближающийся с северо-востока треск и разбудил в очередной раз Ольгу. Но волна много чего с собой несла. И на самом ее гребне шли большие тяжелые бревна. И одно такое бревно всей массой ударило в Ольгин дуб.

Ольге повезло хотя бы в том, что дерево упало не сразу. Она успела перерезать веревки и потом, когда ствол упал-таки в воду и ушел сразу к самому дну, оказалась не с нижней, а с верхней его стороны. Иначе ее просто придавило бы для начала всей массой огромного дерева. А потом — понятно, что потом. Но и так было ясно, что жить ей осталось от силы час. Дуб вынесло в протоку, развернуло поперек и с бешеной силой поволокло вперед, то и дело ударяя о другие деревья. Пытаться отцепиться от ствола не было никакого смысла — повсюду, сколько хватало глаз, из бурлящей воды выныривали, как будто живые, как будто продолговатые хищные головы доисторических водоплавающих ящеров, осклизлые черные комли и мчались напролом по течению. Пока она держалась за ствол, она хотя бы двигалась с более или менее общей скоростью, хотя, конечно, во время неожиданного затора вполне можно было получить один-единственный сокрушительный удар, которого вполне хватило бы, чтобы плыть потом себе и плыть до самого города Волгограда, где в отстойнике перед ГЭС, глядишь, кто-нибудь и заметит твое изменившееся тело.

Когда она потеряла сознание, Ольга не помнит. Помнит только, что пришла она в себя в каком-то странном месте, а может, не пришла в себя, а может, она просто видела сон, в котором была просторная и абсолютно темная нора и ощущение присутствия рядом большого мохнатого тела. И яркие вспышки света, и он, Болотник, который нес ее на руках по затопленному лесу, удивительно тихому и солнечному, и вода казалась такой простой, приятной и ласковой, что трудно было поверить в то, что это не лето. И много еще было всяких картинок — какие-то травки и странные, сильно и пряно пахнущие катышки, которые клал ей в рот этот непонятный получеловек, полузверь, огромный, весь покрытый короткой плотной шерстью, шелковистой на ощупь и отливающей при свете солнца тусклым лунным блеском. У него были внимательные, глубоко посаженные глаза, совершенно человеческие глаза, только немного странный был у них разрез, и со зрачком что-то тоже было не так. И рука у него была не такая, с темной кожей на ладони, с низко посаженным большим пальцем и с плотными перепонками между всеми остальными пальцами, кроме большого. Ольга ничему не удивлялась, ей было хорошо и спокойно, потому что она знала, что уже умерла и что так, наверное, бывает со всяким человеком, когда он умрет.

Потом она очнулась дома. Руки-ноги у нее были целы, и даже без ссадин. И была только страшная слабость, во всем теле, и очень хотелось спать. Днем приходили соседи, щупали ей лоб, но температуры не было. Она не стала им рассказывать, где была и что с ней приключилось. Сказала, что приболела немного и решила не ходить в школу. Но сейчас дело идет на поправку, и ей нужно просто отлежаться, и чтобы ее никто не трогал.

Потом она очнулась ночью и подумала, что проснулась из одного сна в другой, такой же крепкий. Потому что у ее кровати стоял Болотник и гладил ее по голове. А когда она открыла глаза и подняла голову, он поймал ее губы пальцами, раздвинул и снова сунул ей в рот все те же пряно пахнущие катышки.

Через полгода пришло известие, что отец погиб в тюрьме. Написали, что произошел несчастный случай на производстве. А как было на самом деле — кто его знает. Ольга закончила школу, работать устроилась здесь же, в колхозе. Сторожихой. Деньги были небольшие, но на жизнь ей хватало — если учесть, что практически все свободное время она пропадала в лесу. От леса же и кормилась. Болотника своего она приняла теперь как данность и стала учиться — а у него было чему научиться.

* * *

9 июля 1999 года. 01.02.

Н-да, подумала Ирина, бывают в жизни совпадения. Лесник, он, конечно, этому Ольгиному Болотнику не брат-близнец. Если поставить их рядом. Но если при этом еще и подумать…

— И что, — спросила она, — с тех пор он тебя и «пасет»?

— С тех пор и пасет, — согласилась Ольга. — Я с тех пор ни разу по-настоящему-то и не болела. Чуть что не так — найдется, кому вылечить.

— И часто он к тебе заходит?

— А для кого же я паслен-то сею?

— Значит, это правда?

— Что — правда?

— Что они очень любят эту ягоду. Поздники. И что именно поэтому их так и называют.

— Это их не здесь так называют. Это в мордвах. Подлесненские вон тоже. А у нас — болотники. Потому что в болотах живут. У них даже между пальцев — перепонки. Как у лягушек. И на ногах тоже. И плавают, как рыбы. Но паслен любят. Мой от него прям трясется. И чуют его за сто верст. Если я его вызвать хочу, надо только…

— С медом паслена натолочь…

— А ты откуда знаешь?

— Да вот, знаю. Не знаю только, что при этом говорить нужно.

— А ничего не нужно. Я и не знала, что нужно что-то говорить. Я просто представляю себе, как он ко мне приходит, и он приходит.

— Ладно, про технику вызова лесных и болотных духов мы с тобой еще поговорим. А сейчас ты мне вот что скажи. Сдается мне, что Андрею они — или по крайней мере он, этот твой Болотник, — доверяет даже больше, чем тебе. И что Андрей знает больше, чем ты. Про болотников.

— А ничего в этом странного нет. Еще бы он собственному сыну и не доверял.

— То есть — как это — собственному сыну?

— А вот так. Потому что я только здесь, в деревне, в людях — вдова. А так-то я замужем. И давно уже замужем. Только муж у меня не совсем обычный. Как и ребенок. Но обычный муж у меня тоже был. Ни дай Бог никому. Я и вышла-то за него только потому, что…

— Почему?

— Потому что беременная была. Андреем. От Болотника. Мы ведь с ним долго встречались. И у него, в лесу, и у меня. Я этот лес, все эти острова как свои пять пальцев знаю. С закрытыми глазами. И мужчиной моим первым тоже он был — Болотник. А когда забеременела, тут, конечно, проблемы начались. В деревне так нельзя. Нужно, чтобы какого-никакого, а мужа людям показать. Ну, я и выскочила за Витьку Семенова. Он давно уже ко мне подъезжал. В прямом и в переносном смысле — он шофером работал. Болотник все понял и против не был. У них вообще ревновать в нашем, в людском понимании, не принято. Даже если бы я за Витьку не по нужде вышла, а по любви, ему бы это никак против души не легло. У них все проще. Ну, а когда Андрей родился…

— Стой, стой, — до Ирины только сейчас, наконец, дошел весь смысл услышанного, — ты хочешь сказать, что между этими — болотниками — и людьми возможно — скрещивание? То есть фактически, что разница генетического кода настолько незначительна, что нас с ними при известных поправках можно объединить в один биологический вид? Ты понимаешь, что ты говоришь?

— Я не очень понимаю, что ты имеешь в виду. А мне, собственно, и говорить ничего не надо. Вон он, мой генетический код — спит и сопит в две дырки.

— А ты уверена, что Андрей у тебя — именно от Болотника?

— Ты что, дурочка совсем или прикидываешься? Я же тебе говорю, что замуж выходила потому, что беременная была. А других мужиков у меня до замужества не было. Да и после замужества считай что не было. Потому что Витька не мужик был, а так, одно название. И потому что не нужны мне другие мужики, ни тогда были не нужны, ни сейчас.

— Погоди, а что ты говорила насчет опасности, которую болотники?..

— А по-твоему, куда муженек мой, Витька, делся?

— Утонул. Запутался в сетях. Несчастный случай.

— Смотри-ка, да вы все-все про меня знаете, а? Долго, небось, готовились к экспедиции-то.

— Да нет. Людей поспрашивали. Здесь и в Подлесном. А что? Тебя, что ли, обо всем об этом нам было спрашивать?

— Да, пожалуй что, и не меня. Тут ты опять права. Утонул мой Витек, в сетях запутался, все правильно. Один только вопрос — а с чего бы это он в собственных сетях запутался? Почти по трезвой.

— Ну, лодку качнуло…

— Вот-вот. Лодку качнуло. И качнуло ее так удачно потому, что, может, мой Болотник и не слишком на человека похож, только Витька-то совсем был не человек. Он меня сразу бить начал. Как только поженились. Я беременная ходила, а он меня бил. А потом, когда Андрей родился и он, Витька-то, понял, что синдром Дауна, тут такое началось — чуть не каждый день. При том, что он уверен был, что Андрей от него. На это у меня ума хватило. Я уж и не знала, что делать. С одной стороны, Болотнику жаловаться — так грех на себя брать. Он же Витьку-то сразу и убьет. А жить так дальше совсем не могла. Но Болотник, он сам все понимал, сам все знал. Он только ждал, когда меня совсем отчаяние возьмет. Когда мне Витьку не жалко станет. И вот, на следующий же день, как он, Витька в смысле, в первый раз Андрея ударил — лодку-то у него и качнуло. Вот такие дела.

— И Колю Мордовченко тоже Болотник отвадил?

— А кто же еще? Кольке повезло, что жив остался. Он вообще-то непонятливый, Колька, но тут все понял. Я его с тех пор, почитай, и не видела больше. Бережется.

— А говоришь, болотники не ревнивые. Что же он тогда тебя так от соперников бережет?

— Да не от соперников он меня бережет. Просто с Мордовченко этим было бы все то же самое, что и с Витькой. Это он с виду такой тихий, а дай ему волю… Он и Андрея хотел в приют сдать. А уж после такого… Вот я и говорю, повезло ему, что жив остался.

— Ладно, — сказала Ирина, — это все дела прошлые. Давай-ка теперь ближе к нынешним. Почему ты так уверена, что Виталия они непременно убьют?

— А потому и уверена. Во-первых, они вообще людей не любят. И сторонятся их как только умеют. А твой полез к ним, как к себе в огород. Они ведь с людьми не первый год рядом живут. Знают, как оно бывает. Там, где один, скоро жди сотню. Раньше-то, говорят, все не так было. Целые семьи ихние с людьми — тоже с целыми деревнями — душа в душу жили. Люди им помогали, они — людям. Только где теперь все эти их семьи? Нету. Вымерли. И следа не осталось. Так что они теперь совсем на замке. Они и на нас долгое время косо смотрели — на меня и на моего мужа болотного. Но он у них что-то вроде начальника. Не самый главный, а один из главных. Они его слушаются, уважают. Но и то… По их законам он меня и спасать-то не должен был, не то что из лесу потом выносить. А про все остальное и говорить нечего. Но ко мне-то ладно, привыкли. У них, говорят, вообще такое время от времени случается. Так что не я первая, не я последняя. Но если кто чужой залезет, тут у них разговор короткий. На Волге, что ни год, народу пропадает — тьма. Одним больше, одним меньше, какая разница.

— А во-вторых?

— А во-вторых, он ведь, Виталий твой, Андрея заместо живца использовал. Как приманку. Сдружился с ним, воспользовался, что сынок-то у меня простой, бесхитростный. Но проблема-то в том, что они как раз не простые. Они все понимают. И все видят. А за Андрея они кого хочешь со свету сживут. Я-то ладно, я для них все равно чужая. А он — он свой. Он же по крови как-никак болотник наполовину. И если я только с одним из них знаюсь, а другие меня стороной обходят, то с Андреем все иначе. Я сама несколько раз видела, как с ним чужие болотники играют. И даже детишки ихние. А уж это — такое доверие, что дальше некуда. Значит, совсем за своего считают. И то, с кем еще Андрею здесь дружить. Со здешними детишками у него не получается. Они — другие. Думают, что умные, а на самом деле просто злые. А Андрей у меня добрый. Очень добрый. А они его шпыняют все время, что не такой, как они. У него из людей-то, почитай, — одна я. А из болотников — и отец, и других много. Он ведь летом домой приходит только мне помочь. А так все в лесу. И я за него спокойна. Ему там лучше, чем в деревне. Там он у своих, его там никто не обидит. А Виталий твой, хочешь не хочешь, а сынка моего обманул. Вот и выходит…

— Да нет, не выходит, — сказала Ирина, — сдается мне, что не все тут так просто. Дело в том, что я ведь все это время за ними — за Андреем и за Виталием — следила. У Виталия был с собой такой приборчик, который дает постоянный сигнал. А я этот сигнал принимаю. До сих пор принимаю, вот он, гляди. — Она показала Ольге приемник и карту. — И если они, как ты говоришь, такие умные, что же они маячок-то не отключили? Он и сейчас в том самом месте, куда Андрей Виталия привел. Оттуда и сигналит. Так что я по крайней мере знаю, где его искать.

— Кого ты там искать собираешься? В лесу? У болотников? Да они тебе так глаза отведут, что ты сама себя не узнаешь. В двух метрах от Виталия своего будешь стоять и в упор его не заметишь. Они на такое знаешь какие мастера. Мне мой муж лесной не раз и не два такие фокусы показывал. Помню, в самый первый раз, лежим мы с ним в лесу, на опушке, на травке, в тени. Я голая вся как есть. И он тоже, сама понимаешь, не в сапогах гармошкой. И вдруг — голоса. Я хвать за одежду. А он меня рукой за плечо взял — и к себе. Молчи, мол, не дергайся. Ну, я сижу, не дергаюсь. Гляжу, выходят из лесу грибники, наши же, деревенские, четверо. Как раз два дня прошло после дождичка, и самое время для подосиновиков. Вот, выходят они, значит, из лесу и прямо к нам. Все четверо. И внимательно так идут, подо все деревья заглядывают, по сторонам оглядываются. А лес там прозрачный, чистый, виден весь насквозь. И мы двое сидим, как два перста. И, представляешь, не замечают они нас. Ну то есть совершенно. Пятнадцать метров, десять. Потом, как метров восемь до нас осталось, повернули как по команде и так, сторонкой, сторонкой нас с ним обошли. А один потом подзадержался, отпустил своих подальше, встал под куст и дело свое сделал — это в десяти-то метрах от нас. И смотрит, главное, прямо на меня. То есть не на меня, а как будто сквозь меня. Как будто я прозрачная. А меня смех разбирает — ну и не удержалась, фыркнула. Он как подскочит! Как начнет озираться! И скорей-скорей за своими. И если бы так один раз. Нет, если они от тебя что спрятать захотят, то хошь ищи, хошь не ищи, все едино.

— А зачем же маячок-то тогда оставили?

— Да заманивают они тебя, глупая, как до тебя не дойдет? Они же, еще раз тебе говорю, не дураки. И прекрасно понимают, что все, что известно Виталию, известно и тебе. И если они уберут только его — проблемы это не решает. Так что чем быстрее ты отсюда уберешься, тем лучше для тебя. До утра они тебя, дай Бог, не тронут. В моем доме. Особенно если ночевать пойдешь ко мне в комнату. А завтра — грузись с утра на свой «уазик», и давай Бог ноги. Ты водить-то умеешь?

— Водить-то я умею. Только никуда я завтра отсюда не поеду. Пока не найду Виталия. Тут ведь еще какая штука — если бы они так хотели нас от себя отвадить, так давно бы отвадили. Шуганули бы разок — как Колю Мордовченко. Или хотя бы попробовали шугануть. Так нет же. Позволили Андрею привести Виталия в самое свое, как ты говоришь, логово. И маячок для меня оставили. А раз приглашают — надо идти. Я и пойду. Обязательно пойду.

— Ну, что ж, — сказала, поднимаясь с места, Ольга. — Тебя и впрямь не переупрямишь. Дело твое. Об одном только тебя попрошу. Если ты все-таки из всей этой передряги живой выберешься — не приводи с собой сюда больше никого. Вообще никого. Потому что я и так по большому счету мужа своего лесного предала, тем, что позволила Андрею вас навести на их след. А уж если через меня сюда куча народа привалит… Ты просто помни, что они могут разозлиться всерьез. А если они разозлятся всерьез, то первыми пострадают, сама знаешь, кто. Муж мой лесной и я с ним вместе. И Андрей. Они-то сами спрячутся. Уйдут. А вот нам всем будет худо. Впрочем, поступай как знаешь. И — удачи тебе. Надеюсь, не в последний раз сегодня видимся.

— Спасибо. За заботу и за откровенность. И — честное слово — я очень постараюсь не причинить никому вреда. И в первую очередь — тебе.

— Себе бы лучше научилась не вредить. А что до откровенности — знаешь, как у нас раньше в деревне говорили про откровенность? Можешь человеку смело все-все про себя рассказать. Если знаешь, что назавтра он утонет. Ладно. Еще только один совет напоследок. Оружия с собой не бери. Так, глядишь, они тебе и впрямь поверят. А с оружием — и не рассчитывай.

— Спокойной ночи.

— Это уж точно. Лишнее не будет. И тебе спокойной ночи.

Ольга вышла и закрыла за собой дверь. Ирина постояла, послушала, как скрипят на лестнице ступеньки, и отчего-то ей показалось, что скрипят они не под одной парой ног. Она задвинула засов и принялась собираться назавтра. А потом легла спать. И сны ей снились светлые и безмятежные. И там был Виталик, и он был жив.

Часть вторая

ВСТРЕЧА

Глава 10

9 июля 1999 года. Волга. 05.55.

Ирина отправилась в путь рано утром. Обе лодки были на месте, но она решила воспользоваться своей, резиновой.

Виталий говорил ей о том, что, по словам Андрея, болотники предпочитают гостей на знакомых посудинах. Но, подумала Ирина, с одной стороны, кто знает, когда я вернусь, и оставлять хозяев без лодки на неопределенное время совсем нехорошо. А с другой, в любых переговорах должно быть паритетное начало. Оружия я с собой и в самом деле не взяла. Ларькин у них. Встреча на их территории. Должна же я хоть на чем-то своем настоять. Вот пусть этим что-то и будет резиновая лодка. В конце концов, управляться с ней куда проще, чем с ершиком, с которым, кажется, только Андрей умеет находить общий язык.

Впрочем, насчет оружия она слегка лукавила. Нож у нее с собой все-таки был. Спецназовский, многофункциональный. Который можно было воспринимать вовсе и не как оружие. А как универсальный инструмент, незаменимый в экстремальных условиях. А в том, что условия экстремальные, сомневаться уже не приходилось. Да и, в конце-то концов, не пулемет же она с собой тащит. А приборов и в самом деле никаких. И никакой записывающей аппаратуры, что правда, то правда. В общем, все как положено в конторе — хоть в дипломатии, хоть в борьбе с терроризмом, хоть в чистой разведке. Мы соблюдаем все правила игры и все договоренности, но только в нашем собственном прочтении. И ищем компромиссы. Такие компромиссы, которые позволили бы не проиграть даже в откровенно проигрышной ситуации. Как говорят в английской разведке, разведчик должен быть джентльменом и играть по правилам. Но если правила не позволяют выиграть, он должен эти правила менять по ходу игры.

Она взяла с собой еды на пару дней, спички в непромокаемом пакете, маску и ласты — но без акваланга, — карту с помеченным на ней маячком, компас, веревку и еще всякую мелочь, вроде походной аптечки и репелента. И, укладывая продовольствие и спички, вспомнила Ольгин рассказ про обстоятельства первого знакомства с болотником. Дубль два. Осталось только найти себе горячего косматого мужчину. И удалиться от дел. И родить ему наследника лешачьего престола.

День выдался чудесный, солнечный, с почти безоблачным небом и с не слишком сильным теплым ветерком. Ни тебе холода, ни палящего зноя. Ирина быстро добралась до Сорочьего, потайных троп искать не стала и пошла знакомыми рукавами. Потом течение подхватило ее, и нужно было только вовремя сориентироваться, чтобы не пропустить нужный поворот. Минут двадцать она проплутала в поисках не обозначенного на карте входа во внутреннюю систему проток, пока наконец не сообразила просто-напросто выйти на берег и отследить потайную проточку, так сказать, изнутри. Зато потом все пошло как по маслу. И ближе к полудню она уже вышла к тому самому мысу с невысоким холмиком, а на холме дуб. А на дубе сундук, а в сундуке заяц…

Сундука никакого на дубе, естественно, не было. И вообще никаких следов человеческого присутствия. И у самых корней вызывающе торчали из земли два крепеньких поддубничка, а рядом пыжился их догнать только-только проклюнувшийся третий. Ирина огляделась. Лодка на берегу. Опушка леса метрах в пятнадцати — негустого, не испорченного, как обычные пойменные леса, непролазным подлеском. Видно далеко и во все стороны. На что, однако, полагаться не стоит. Дуб высокий, кряжистый, и сучья лесенкой. Если, не дай Бог, половодье, — есть где повторить Ольгин подвиг. Да, кстати, а что это там такое болтается на ветке, метрах в трех от земли. Так точно. Маячок. Ларькинский радиомаяк, искусно заплетенный в травяную плеть. Каковая, в свою очередь, накрепко привязана к дубовому суку. Странным таким узлом привязана. Сразу и не разберешься, как его вязать.

Вот он, первый привет от высоких договаривающихся сторон. И привязали не ларькинской веревкой, а своей. Прикладные искусства коренных народов мира. Значит, во-первых, Виталика они повязали именно здесь. А во-вторых, по логике вещей, и мне свидание назначили здесь же. Что ж, будем ждать.

* * *

9 июля 1999 года. Волга. 07.38.

Ждать пришлось недолго. Буквально через несколько минут в мире что-то изменилось. Все вроде бы осталось по-прежнему. Солнышко светит. Птички поют. И ветерок в дубовой кроне. И все бы хорошо, да что-то нехорошо.

Ирина огляделась. Художник спрятал в двух картинках пять отличий. Найдите их и напишите нам. Деревья как стояли, так и стоят, разве что цвет у листьев стал какой-то не такой. Светлее, что ли. И вообще цвета вселенной как будто решили слегка поэкспериментировать с оттенками. А так все… Нет, не все. Лодка на месте, и вода на месте. Но вот какая это вода. Та самая, из сна. Прозрачная насквозь. И видно до самого дна. А у самого дна — кто это там стоит? Те самые рыбы, похожие на щук. Стражи границы.

Пардон — Ирина повела плечами — я что, уснула? Она ущипнула себя за руку. Хорошо ущипнула. Аж пробрало. Теперь синяк останется, причем не на день и не на два. Но в одном можно быть уверенной — я не сплю, и при этом наряду с обычной реальностью (вон там, чуть подальше, обычная, ничем не примечательная вода, и цвет у деревьев нормальный) вижу реальность сна. Или — не сна? Или не моего собственного сна, а чью-то наведенную картинку, которую не просто так наводят, и наводят именно мне. Ведь тогда про руку с перепонками я узнала именно из такой же странной реальности. И уснула я тогда внезапно. Хотя — уснула. И было это не так уж далеко отсюда.

Так, попробуем поэкспериментировать. Ирина попыталась представить себе собственное тело. Отдельно от себя, сидящей под дубом. Получалось так себе. Как только более или менее складывалось лицо, тут же расплывалось все остальное. Стоило появиться фигуре — терялось лицо. И вдруг… Вдруг эта самая фигурка начала появляться в воздухе неподалеку словно сама собой, почти безо всякого Ириного участия. Да, похожа. Ирина Рубцова. Только немножко странная. Цвет кожи не тот. Красноватый цвет кожи. И как будто даже подсвечена эта странная красноватая кожа изнутри. И лицо тоже было другое. То же самое, но как будто немного деформированное. Нос куда длиннее, чем в оригинале. Лоб больше. Лицо — шире. И еще масса всяких мелких деталей, вроде взявшегося невесть откуда эпикантуса — монголоидной складки века у внутреннего краешка глаза. Отродясь ничего подобного у меня на лице не было, подумала Ирина. Ладно, хорошо, что хоть такая получилась. Ирина попробовала этой фигуркой подвигать. Поднять руку. Переставить ногу. Повернуть голову. Фигурка слушалась, хотя и неохотно. Было такое впечатление, что управляет ею не одна Ирина, а в паре с кем-то невидимым, который в то самое время, когда Ирине хочется развернуть фигурку вправо, собирался вертеть ее влево. Но этот кто-то старательно корректировал свои действия сообразно с действиями Ирины. И на том спасибо.

Н-да, есть от чего свихнуться. Две реальности, не полностью наложенные друг на друга, сосуществовали, перетекали, прорывались по краям целыми островами. Деревья то и дело меняли цвет. Видимая зона подводного мира становилась то шире, то уже. Ирина видела себя, настоящую, свои руки, ноги — и тут же рядом стояла виртуальная Ирина Рубцова и неловко шевелила пальцами. Ирина встала и пошла навстречу сама себе. И протянула руку. Та, вторая, не отпрянула, не попыталась уйти. Она просто стояла и смотрела. Рука повисла в воздухе, не дотянувшись до своего отражения буквально нескольких сантиметров. Ирина заставила «тень» поднять руку навстречу ее собственной руке. И прикоснуться. В момент прикосновения она ожидала чего угодно — вспышки, подобной электрическому разряду, или, наоборот, полного отсутствия каких бы то ни было ощущений. Воздух он есть воздух. А реальность сна к действительной реальности, по идее, никакого отношения не имеет. Но то, что она ощутила на самом деле, поразило ее до глубины души. Тепло. Просто тепло. Причем тепло живое, как будто вот-вот дотронешься до настоящего живого тела. Но живого тела не было. А вот тепло — тепло почему-то было.

Стражи границы подошли к самому берегу. Они были теперь совсем рядом, едва не упирались острыми мордами в песчаную отмель и все так же безупречно — совсем как в прошлый раз — держали строй. Ирина вынула из ножен нож и протянула его тени. Тень послушно подняла руку и взяла нож, то есть — отражение ножа, потому что сам нож как был, так и остался в руке у Ирины.

— Иди! — приказала Ирина вслух.

Тень стояла и смотрела. Человеческого языка она, судя по всему, не понимала. Тогда Ирина попыталась представить себе, как тень идет к воде, поднимает нож, бросается в атаку. Тень повернулась — и стражи границы тут же отошли на безопасное расстояние. Тень пошла к воде, и Ирина поразилась еще раз, потому что сквозь собственное поле виденья — берег, вода, спина тени — стало понемногу проступать поле виденья этой самой тени. Вода гораздо ближе, и уходящие все глубже и глубже рыбы. Ирина приказала тени обернуться. И увидела одновременно и обернувшуюся тень, и себя саму, глазами тени, стоящую на берегу с ножом в руках. И не только себя, но и огромное обезьяноподобное существо за своей спиной, на опушке леса, метрах в пятнадцати.

Ирина резко обернулась. Так точно. На опушке стоял йети, только какой-то странный, с более светлой, чем запомнила Ирина, кожей, и, самое главное, весь белый, как будто седой. Йети поднял руки и показал ладони Ирине. Что ж, по крайней мере этот жест можно считать общечеловеческим. Не бойся, я не вооружен. Впрочем — кто это я? Белый йети, судя по цвету окружающих его деревьев, явно относился ко второй реальности, не к первой. Ирина почувствовала, что начинает понемногу осваиваться в этой чудовищной многореальностной реальности. Она вызвала из-за собственной спины остановившуюся было в ожидании команды тень и двинула ее перед собой навстречу йети. И заставила тем же самым жестом, что и он, поднять руки ладонями вперед. А перед тем бросить на землю нож. Постояли. Потом белый йети поднял правую руку и указал куда-то в сторону, на другой край опушки. Ирина проводила его жест глазами и поняла, что не ошиблась насчет природы первого своего собеседника. Потому что там, у самой воды, стоял и щурился на яркое солнышко йети «правильный», темнобурый, если иметь в виду шерсть, и с темной, почти что черной кожей на лице, ступнях и на тыльной стороне ладоней.

Ирина, как в детстве, взяла нож за кончик и метнула его в землю. Нож ушел почти по рукоять. Йети тем же самым движением, что и его белая тень, поднял руки. Ирина приказала тени растаять. Тут же растаял и белый йети. Ирина сделала шаг вперед и протянула руку. Йети махнул рукой в сторону леса, как будто отсекая опушку от поляны, и тоже сделал шаг навстречу Ирине. Деревья полностью сменили цвет на нормальный. Реальность сна исчезла.

— Я — Ирина, — Ирина ткнула себя пальцами в грудь. — Я — Ирина. Ирина. — Она осторожно перевела руку в указующее положение и направила ее на болотника. — А ты? Кто ты? Как тебя зовут?

Йети снова поднял руки ладонями вперед. Потом поднес правую ко рту, пошевелил пальцами и резко бросил ладонь вниз, как будто отрезал.

В общем, понятно, подумала Ирина. Разговаривать он либо не умеет, либо не желает. Но…

Дальше она развить эту мысль не успела, поскольку болотник явно не договорил, и приходилось внимательно следить за каждым его жестом. Он провел рукой сверху вниз, примерно вдоль оси собственного тела, а потом сделал от этой оси несколько гребков, обеими руками, в противоположные стороны.

Так, подумала Ирина, деление напополам, это понятно. Причем принципиально важное деление напополам. Но вот — зачем?

Установив таким образом границу, йети покрутил левой рукой над головой и уронил левую руку на землю — слева же. Потом правой рукой указал себе на глаза и тут же уронил ее справа. И буквально в эту же самую секунду слева от него вырос седой йети-призрак.

Ирина кивнула. Способ общения понятен. Похоже, весь их язык строится на передаваемых телепатическим путем мыслеобразах, сочетающих как отдельные «пиктограммы», знаки-символы, обозначающие действия, или признаки, или абстрактные понятия, так и целые «живые картины», в которые можно уложить целые ситуации и сюжеты, не нуждающиеся в абстрактно-логическом комментировании. Агентом же действия как раз и является такая вот «тень». И засылка своей тени в поле виденья другого — это вроде как у нас окликнуть по имени. Что ж, ладно. Начинается работа по специальности. Будем выстраивать словарь и грамматику этого вашего языка. Ирина напряглась и принялась вызывать, в нужной зоне, свою тень. Получалось чуть лучше, чем в прошлый раз, но тоже не слишком. Но тут йети поднял руку, привлек к себе внимание и указал сперва на собственную голову, а потом на Ирину. И моментально с Ириной тенью все пошло как по маслу. Вот только у Ирины она выходила хоть и плохонькая, но по цвету кожи и по чертам лица похожая на оригинал. А стараниями йети в «зоне разговора» возникла все та же, как через кривое зеркало пропущенная краснокожая, длинноносая и монголоидная копия. Ну, что ж, смирилась Ирина. Значит, он такой меня видит. Пока не научусь управляться с этой видеокамерой сама, придется довольствоваться его версией собственной внешности. Кстати, он ведь и себя, выходит, видит совсем не так, как я. А на самом деле мы белые и пушистые. Вот он, собственно, и снежный человек.

* * *

9 июля 1999 года. Волга. 09.21.

За первые полтора часа «разговора» Ирина составила более или менее подходящий для элементарного общения словарик.

Вода была одним из ключевых понятий и могла, по сути, обозначать что угодно: в первую очередь память, причем память как индивидуальную, так и коллективную, общее, так сказать, знание, а также и сам процесс воспоминания, и разговор, и готовность к разговору, и понимание «сказанного», и так далее.

Летящее облако желтых листьев — неявная угроза. Если листья падают в воду, то угроза «вербальная» — если перевести на человеческий язык. Угроза памяти, сознанию, умению мыслить и общаться в привычной, «правильной» манере. Если на берег — то угроза физическая. То направление, из которого летят листья, тоже, естественно, имеет самое непосредственное отношение к смыслу «сказанного». Источник угрозы.

Рука — любая оперативная функция. Помощь, передача, физический контакт.

Масса значений была связана и с фигурой «тени». Если тень вставала на одну ногу — это фактически означало знак вопроса, причем в отличие от большинства «человеческих» языков, где знак вопроса ставится в конце фразы, либо же, как в испанском, одновременно и в начале, и в конце, здесь балансирующая в нерешительности фигурка могла появиться в любой точке, рядом с тем понятием, которое вызывало наибольшее недоумение или наибольший интерес. Впрочем, вопросительная «интонация» задавалась вообще наличием любого неравновесного фантома, вплоть до самых неожиданных, вроде стоящей на голове рыбы. Это, как позже поняла Ирина, во многом зависело от темы разговора и от индивидуальной манеры говорящего.

Приказ или настойчивая просьба выражались резким, похожим на толчок движением рук тени по направлению к тому, кто эту просьбу должен был выполнить, или же по направлению к его собственной тени. Причем в разговоре это движение могло, опять же, существовать и помимо самой фигуры тени — просто резко «толкающая» рука в пустоте, или движения, так или иначе напоминающие толчок рукой: вроде внезапно возникающего на поверхности воды направленного смерчика брызг.

Чувство привязанности, признательности или нежности — поглаживание по голове, со всеми возможными вариациями.

Ирина ничего не записывала. Она старалась как можно быстрее приспособиться к целостному восприятию мелькающих у нее перед глазами картинок, так чтобы даже самые мельчайшие детали — которые, кстати, отнюдь не следовало пропускать «мимо глаз», ибо они выражали порой весьма значимые оттенки смыслов, — сами собой вписывались в общий смысл «фразы». Иногда ее собеседник увлекался, и картинки начинали сменяться с такой быстротой, что у Ирины рябило в глазах. Поначалу она сама привлекала внимание йети резким рубящим движением руки ото лба вниз. Потом постепенно приучилась передоверять этот жест своей тени.

«Говорить» по-настоящему Ирина, конечно же, еще не научилась — для этого нужны были дни и недели упорного труда. Но немалый лингвистический опыт сделал свое дело. И уже через полтора часа она считала вправе писать отныне в анкетах в графе «какими иностранными языками и языками народов СССР владеете»: язык йети, читаю и могу общаться со словарем. Поскольку именно со словарем она в данный момент и общалась. С живым словарем в блестящей темно-бурой шерсти.

Наконец, пришло время более или менее содержательного разговора. Ирина набрала в грудь воздуха и выстроила свою первую в жизни коротенькую фразу на языке йети. Она «приснила» тень Виталия и тут же заставила собственную тень встать на одну ногу.

Ответ последовал незамедлительно. Тень Ларькина уменьшилась до размеров полевой мыши. Белый йети подошел к ней и спрятал ее в руке.

Краснокожая Ирина осталась балансировать на одной ножке.

Вместо ответа йети спродуцировал еще одну тень Ирины, тоже очень маленькую, и тоже спрятал ее в кулак.

Ирина поставила две тени, свою и Виталия, рядом и послала в них со стороны леса большое облако жухлых листьев. И снова закончила фразу знаком вопроса.

Белый йети в ответ поджал даже не одну, а сразу обе ноги и завис, подрагивая, в воздухе. Это могло означать только крайнюю степень неопределенности и неуверенности йети в дальнейшей судьбе обоих.

Ирина наштамповала десятка полтора снежных людей — не белых, а таких, каким она видела своего собеседника, сгруппировала их в кучу и заставила листья лететь с их стороны. Знак вопроса.

Белый йети на переднем плане прихлопнул воздух обеими руками сверху — знак согласия. Но потом рядом с группой медленно седеющих йети появилась другая группа, и состояла она, как поначалу показалось Ирине, из людей. Однако потом, приглядевшись, она поняла, что это не люди. Во-первых, лица были не похожи на человеческие, даже если сделать поправку на восприятие йети. Удлиненные лица с большими, очень светлыми, едва ли не белыми глазами, которые издалека казались вовсе лишенными зрачка. Крупные, заостренные кверху уши. В отличие от человеческой кожи, красной с точки зрения снежного человека, у этих существ кожа казалась скорее зеленоватой. Они носили одежду, но покрой у одежды тоже был незнакомый, как и назначение предметов, которые двое или трое из сотворенных йети фантомов держали в руках.

Ничего себе, ахнула про себя Ирина. Не хватало нам одних йети. Теперь еще и эти. Он же ясно дает мне понять, что существует некая третья — или какая она там по счету — раса. О которой мы до сих пор даже и не догадывались. Но была и еще одна деталь. Из группы окончательно поседевшей йети вылетали теперь по направлению к теням Ирины и Виталия только отдельные листики. Да и те, не долетев, падали в невесть откуда взявшуюся у них под ногами лужицу чистой, отражающей небо воды. А вот основной осенний смерч переместился как раз к этим, к новым участникам переговорного процесса. И уж эти листья по дороге нигде не оседали.

* * *

9 июля 1999 года. Волга. 11.03.

Разговор продлился еще примерно часа полтора. Поговорить, конечно, было о чем. Время от времени на Ирину накатывало ощущение нереальности происходящего. В центре России, в неполных ста километрах от крупного промышленного города сидят на бережочке два гуманоида и общаются неким странным способом, и от одного только способа их общения у любого среднестатистического гражданина может запросто съехать крыша. Потому что для того, чтобы говорить, нужно как бы спать наполовину. Но наполовину бодрствовать. То есть чтобы левый твой глаз не ведал, что творится перед правым. И наоборот. Вот так, наверное, и заболевают шизофренией, подумала часу на третьем Ирина. От постоянного присутствия двух совмещенных, но при этом взаимоисключающих картинок реальности. И лучшими переводчиками с йетиного на человеческий станут, вероятнее всего, именно клинические шизофреники. Им привычней. Однако — усмехнулась она — у меня вроде бы тоже неплохо получается. «Говорить» постепенно становилось все проще и проще. Была одна проблема — как-либо лукавить, а тем более лгать, на этом языке было крайне трудно. Может быть, пока. Может быть, без тренировки. Как ни старайся укрыть то, чего не хочешь показывать, а в «картинку» все равно пробьется. Хотя бы краешком. Хотя бы намеком. Поэтому они и не любят обмана и обманщиков — поняла Ирина. Люди для них, должно быть, подобны сумасшедшим, которые постоянно разговаривают сами с собой. То есть даже не разговаривают по-человечески, а бормочут обрывки смутных фраз, сквозь которые при этом проскальзывает смысл каждого действия, которое они еще только намереваются совершить. Что же удивительного в том, что мы их практически не встречаем. Если за километр готовы предупредить их о своем приходе — даже если не брать в расчет их хулиганского обыкновения брать эту неоформленную массу «речи» под контроль и «отводить глаза» ничего не подозревающему человеку. Но если человек думает одно, а пытается представить свои действия в совершенно ином свете — так в мире йети это же просто-напросто лишено всякого смысла. Это все равно что, намереваясь обыграть противника в карты, причем не честно обыграть, а по-шулерски, всякий раз предварительно объяснять ему тот способ, которым ты сейчас передернешь колоду. Параллельно с «разговором» Ирина придумывала для себя название самому способу подобного общения и ничего не нашла лучше всплывшего ни с того ни с сего древнегреческого слова «астомос», или «астом», если убрать лишнее в русифицированном варианте шипящее окончание. Исходный смысл, собственно, — без рта, без посредства органа речи. Два же основных, наиболее употребительных смысла другие. Если применительно к лошади, то упрямый, трудно управляемый. Если применительно к металлу, то хрупкий, требующий осторожного обращения. И то, и другое, и третье подходило идеально. Итак — пусть будет астом.

Примерно тогда же выяснилось, что начатками членораздельной речи йети все-таки владеют. Причем инициатива исходила на сей раз от самого болотника. Прервав на время разговор на астоме и «погасив» слева от себя поле сна, йети поднес руку ко рту, а потом, тут же, к уху. И сказал странным, похожим на горловой собачий лай голосом:

— Ом.

Потом еще раз, ткнув себя собранными в щепоть пальцами в грудь:

— Ом.

Тут же, взмахнув левой рукой, он спродуцировал рядом с собой группу не-людей и, ткнув в них то же щепотью, пошевелил у рта пальцами.

Ирина тут же попыталась представить себе гомонящую толпу, состоящую из таких же вот не-людей.

Йети согласно прихлопнул воздух руками.

Итак, судя по всему, звуковые имена у йети все-таки были, но пользовались ими по преимуществу не они сами, а представители этой, третьей расы, владевшей нормальной, членораздельной, не телепатической речью. И теперь, на третий час разговора Ирина знала уже достаточно и заслужила при этом достаточную степень доверия, чтобы узнать звуковое имя «хозяина дома».

Ирина сложила пальцы, как и болотник, щепотью и ткнула ими в его сторону.

— Ом, — сказала она, и йети еще раз воспроизвел жест согласия. Ирина указала на себя. — Ирина.

— Иуима, — повторил он, проглотив букву «р».

— Да, Ирина, — Ирина сначала кивнула, а потом перевела знак согласия на астом.

Первой темой был, конечно, Виталий. Ом дал понять, что Виталий находится где-то здесь, неподалеку и, насколько поняла Ирина, под водой. Хотя, учитывая свойственную астому многозначность высказывания, это могло означать и нечто совсем другое. То, что Виталий в данный момент пребывает, например, в бессознательном состоянии. Выпускать его йети не собираются, поскольку он им зачем-то нужен. Зачем — этого Ирина с ее ограниченным пока словарным запасом понять так и не смогла, как ни старался Ом ей этого объяснить. Впрочем, нельзя сказать, чтобы старался он чрезмерно.

Вопрос о дальнейшей судьбе Виталия находится не в компетенции Ома. И даже не вполне в компетенции местной колонии йети. Насколько, опять же, поняла Ирина, в ближайшее время должна прибыть делегация от этих, третьей расы существ, и тогда они вместе с йети будут решать, что делать с Виталием после того, как надобность в нем отпадет. И, кстати, что делать с Ириной. Поскольку она теперь тоже является частью общей ситуации, и отпускать ее отсюда никто пока не собирается.

В каких отношениях между собой находятся йети и эта третья раса, Ирина понять так и не смогла. С одной стороны, контакты между ними и йети были, похоже, постоянными и прочными. И если по важным вопросам — а Ом откровенно дал понять, что вопрос о дальнейшей судьбе Ирины и Виталия является для йети вопросом очень важным, — решения принимаются на базе компетентной межрасовой комиссии, это о чем-то да говорит. С другой стороны, безоблачными, судя по всему, эти отношения назвать было никак нельзя. Как только речь заходила о йети и о бледно-зеленых незнакомцах, Ом начинал так тараторить на астоме и показывать картинки с таким огромным количеством дополнительных деталей, каждая из которых, естественно, обладала дополнительным смыслом и восприниматься должна была при этом не сама по себе, а только вкупе со всеми остальными (так что даже знание «словарного» значения каждой из них не помогало делу, а Ирина знала их далеко не все), что Ирина просто терялась и останавливала Ома. Ей был ясен только самый общий смысл сказанного, да и то она не была уверена, что всякий раз понимает Ома правильно.

Когда прибывает делегация светло-зеленых? Через два дня. Они едут издалека? Они живут по-другому. Ответ совсем не ясный, но общий смысл именно таков. До той поры можно будет Ирине встретиться с Виталием? Нет, нельзя. А вернуться в деревню ей можно? Нет, нельзя. А что будет, если она попытается это сделать? Ее остановят. И Ом очень не хочет, чтобы Ирина пыталась уйти. Это будет опасно. Для кого — для Ирины или для Виталия? Для Ирины. Это был не шантаж. Держать ее на крючке, взяв в заложники значимого для нее человека, они не собирались. И, скорее всего, даже представления не имели о самой возможности подобного способа вести дела с «оппонентом». Опасность будет угрожать только самой Ирине.

Так, с этой темой можно было покончить. Поживем — увидим. Теперь — темы более общие.

Давно ли йети здесь живут? Всегда здесь жили. Раньше, чем здесь поселились люди, или позже? Чем эти люди (картинка до странности искаженной деревни Сеславино) — раньше. До них были другие люди. Чем те (картинка небольшого хутора с водяной мельницей) — тоже раньше. Но люди здесь были всегда. Совсем другие люди (смутная картинка с самыми общими видовыми признаками человеческой расы). Йети тоже были всегда. А эти, светло-зеленые? Эти никогда здесь не жили. Они живут по-другому. Они вообще живут не на земле? Живут на земле. Только не здесь и по-другому. А где-нибудь поблизости они живут на земле? Да, живут, но далеко (очень живая картинка равнинной местности с густым хвойным лесом и двумя покатыми холмами, увиденная как бы с высоты птичьего полета и очень издалека). А сам Ом там был? Нет, не был. Ом живет здесь. Если светло-зеленым нужно, они сами приходят к йети. А если нужно йети? Тогда они просят светло-зеленых прийти. И те всегда приходят? Те всегда приходят. Эта тема тоже очень быстро была исчерпана, потому что, как и в прошлый раз, с каждой следующей «фразой» картинки становились все сложнее и сложнее.

Ом бывает в деревне? Да, бывает. Ом знает Андрея? Андрей — сын Ома. Что ж, приятно познакомиться. А другие дети у Ома есть? Есть (картинка двух маленьких йети — один совсем маленький, другой — подросток). А другие «совместные» дети — у других здешних йети есть? Нет. Здесь нет. Раньше были. И в других местах — есть сейчас. Но здесь нет. Андрей говорит на астоме? Да, говорит, но не очень хорошо. Ему трудно. Всем «совместным» детям всегда трудно говорить на астоме. А Ольга? Ольга не говорит. Она пытается, но у нее получается хуже, чем у Ирины. Ирина умная. Она быстро учится. Очень быстро научилась говорить. Скоро будет говорить совсем хорошо. Другие люди так не могут. Только отдельные слова. И все время сами себе мешают. Очень много мусора, очень трудно понять. Но Ольга понимает, когда с ней говорит Ом. Когда Ом помогает ей говорить, она тоже может сказать, что ей нужно. А раньше Ом не пытался говорить с Ириной? Да, пытался. На озере? На озере. Он попробовал говорить, и у него получилось. И у Ирины получилось. Она увидела стражей границы — это уже много. Люди обычно не видят. А потом она сама пошла через границу, и стражи ее пропустили. Ирина может очень хорошо научиться говорить на астоме. Почти как йети. Почти как светло-зеленые. А светло-зеленые тоже говорят на астоме? Конечно, говорят. Иначе им с йети трудно было бы понимать друг друга. Потому что йети не могут говорить на языке светло-зеленых. Светло-зеленые говорят ртами, как люди. Но и на астоме они тоже говорят. Это у них тоже, как у йети, родной язык. Поэтому они с йети всегда очень хорошо понимают друг друга.

А Виталий? Он сможет говорить на астоме? Нет, у него не получается. С ним пробовали несколько раз. Еще в лесу, когда он ходил по лесу с Андреем. На рыбалке пробовали. Специально послали ему большую рыбу. Люди возбуждаются, когда ловят большую рыбу. А когда они возбуждаются, проще посмотреть, смогут они говорить или нет. Большие рыбы похожи на стражей границы (это, насколько Ирина поняла, было что-то вроде шутки). В последний раз с ним пробовали говорить вчера. Но он не пытается отвечать. Он видит то, что ему показывают, но говорить не пытается. Очень мутно, и много мусора. Поэтому нужен не только Виталий. Поэтому нужна еще и Ирина. Ирина сможет объяснить Виталию, чего от него хотят йети. Когда научится совсем хорошо говорить на астоме.

А где Ирина будет жить, пока не выучит язык? Она будет жить дома. Где это — дома? Под водой. На самом деле под водой или Ирину просто усыпят, чтобы она ничего не видела? (Этот вопрос, который даже для себя самой Ирина не смогла сформулировать более или менее понятно, пришлось повторять трижды, меняя по ходу дела саму «фразу» — в самом деле, как передать абстрактные понятия вроде «без сознания» на языке, в котором сам принцип образования подобных категорий в корне отличен от человеческого?) Нет, нет, никто не собирается бить Ирину по голове. И давать ей такие травы, чтобы она уснула надолго, ей тоже никто не собирается. Это на самом деле такой дом, в который проще всего зайти из-под воды. Но можно зайти и с земли, если Ирина не хочет купаться. Там Ирина будет жить и учиться говорить на астоме. Потом приедут светло-зеленые, и тогда решим, что делать дальше.

А где он — этот дом? Ты на нем сидишь. Он прямо здесь, в этом холмике, под дубом. Там много места внутри. Это нечто вроде бобровой хатки? Да, да, похоже на бобровую хатку. Только в земле. И гораздо больше. А почему люди не находят домов йети? Потому что люди не видят. Йети делают постоянный астом (накладывают чары? — как еще перевести?), и люди видят совсем другое место, чем то, которое существует на самом деле. На самом деле большой холм с домом внутри, а люди видят камыш и коряги, много коряг. И коряги неприятные, людям хочется побыстрее уехать. И очень много комаров. Люди не любят комаров. А йети любят комаров? Комары не кусают йети. Можно делать астом, и комары не будут кусать Ирину. Ом научит Ирину, как делать такой астом. Ирина поймет. Ирина умная. Ирина быстро учится.

Глава 11

11 июля 1999 года. Волга.

Два дня пролетели — быстрее не бывает. Изменить ситуацию было невозможно, условия были заданы жестко и заранее, так что оставалось только использовать эти условия по максимуму. Режим содержания был вольный. Из «дома» Ирина выбиралась, едва проснувшись, через довольно узкий вертикальный лаз, выходивший в сердцевину пустотелого дуба, стоявшего на вершине холмика. В дубе было огромное дупло, которое человеческий глаз просто-напросто не воспринимал благодаря наведенным на «постоянном астоме» чарам. Нужно было просто подойти к дубу с тыльной, выходившей к небольшому, но довольно глубокому заливчику у самого берега, стороны и, не обращая внимания на якобы сплошную поверхность узловатой, покрытой растрескавшейся корой древесины, шагнуть внутрь и немного в сторону, чтобы не оступиться, а попасть ногой прямо на нужную «ступеньку». Ступеньками и перилами служили удивительно «правильно» растущие дубовые корни, крепкие и упругие, которым даже немалый вес Ома явно был нипочем.

Внизу — несколько довольно обширных помещений, где и пол, и стены, и потолок были из плотно утрамбованной глины, перемешанной с какой-то жестковолокнистой травой. Каркасом служили также дубовые корни. Ом объяснил, что каждое такое жилище «выращивается» десятками, если не сотнями лет, и делают это впрок, для детей и внуков. Каждый дуб имеет свой возрастной предел (здешние йети предпочитали именно дубы — за прочность, надежность и довольно быстро растущую разветвленную корневую систему), и к тому времени, как дуб окончательно состарится и рухнет, нужно непременно подготовить себе новый, а лучше — не один и не два. Во-первых, про запас. Бывает, что в дуб ударяет молния. Случаются и другие непредвиденные ситуации. Запасная «квартира» никогда не помешает. Во-вторых, йети, народ в общем-то оседлый, предпочитали время от времени менять обстановку, и надоевший интерьер (который в каждом «дубе» был, естественно, свой), и пейзаж снаружи.

Толстый слой глинисто-травяной смеси выполнял целый ряд полезных «домашних» функций. Не давал осыпаться и оседать почве. Не пропускал корни других, ненужных растений (как и по какой такой причине он это делал, Ирина не очень поняла). Выполнял роль теплоизолирующей прослойки — зимой, судя по всему, в домах у йети было не слишком холодно, хотя информация о «зимней спячке» подтвердилась (йети не то чтобы беспробудно спали всю зиму напролет, но могли не выходить из дому целые недели, если не месяцы, пребывая в «замедленном», близком к анабиотическому состоянии), и особая жара была, конечно, ни к чему. И еще этот слой адсорбировал влагу, в достаточной степени, чтобы в доме было приятно дышать. Иначе обычная островная сырость сильно мешала бы жить. Тем более что главным входом-выходом в каждое такое жилище служил не дубовый «дымоход», а выходившая метра на полтора ниже обычного уровня воды нора, сплошь заплетенная по стенам крепкими дубовыми корнями. Йети были великолепными пловцами и ныряльщиками, могли оставаться под водой чуть ли не на десяток минут, и вообще чувствовали там себя не менее уютно, чем на суше.

Вся мебель — подстилки из той же волокнистой травы и большие плетеные из ивняка короба, служившие в основном для хранения провизии.

Огня йети не любили и прекрасно обходились в хозяйстве без него. Основной пищей служили различные коренья, грибы, побеги, листья и травы, которые готовились сотней разных способов — начиная от более или менее привычных, вроде заквашивания, и кончая весьма экзотическими, про которые Ом только и сказал Ирине, что людям обычно бывает неприятно есть такую пищу, когда они узнают о том, как она готовится. Рыбу ели в довольно больших количествах, как и раков, и моллюсков, и прочую водяную живность, вяленую, маринованную, сырую — и все это приправлялось травами. Мясо в обычном рационе использовалось не часто. Специально йети не охотились и убивали — а вернее добивали — обычно только покалеченных или по иным каким-либо причинам нежизнеспособных животных: то есть крупных животных, вроде лосей или кабанов.

Главным «неживым» продуктом была соль, за которой йети выбирались в очень порой далекие и долгие экспедиции. Собственно, большинство случайных встреч человека с йети происходило именно во время таких вот «вылазок». Ходить за солью было делом нелегким и небезопасным. Дело в том, что йети по преимуществу были невероятно тесно — с человеческой точки зрения — связаны с тем местом, в котором жили. И любая сколь-нибудь долгая разлука с домом изрядно подрывала их жизненные силы. Йети, ушедший за солью, возвращался обыкновенно изможденным и больным и приходил в себя потом едва ли не месяц. Иногда он заболевал во время своего похода настолько серьезно, что утрачивал контроль над окружающей реальностью и забывал «отводить глаза», а, следовательно, давал людям возможность себя увидеть. Но соли он приносил, как правило, целый короб, которого его «семье» хватало примерно на год. Кроме того, такие вот походы за солью выполняли в структуре «семьи» какую-то важную ритуальную роль, закрепленную исключительно за мужчинами.

Семья представляла собой довольно запутанный с человеческой точки зрения конгломерат, основанный как на чисто родственных, так и на еще каких-то не очень понятных связях, и состоявший обыкновенно из нескольких десятков мужчин, женщин и детей, причем все дети считались как бы общими, но различались по «степени родства». По сей причине и Андрей был «общим» ребенком в семье Ома, хотя Ольгу официально в семью не приняли. Для таких как она «побочных жен» существовала специальная категория, обозначаемая на астоме особой картинкой: отдельно стоящее дерево, густо оплетенное плющом или каким-нибудь иным вьющимся растением. К немалому удивлению, Ирина поняла, что, во-первых, под эту категорию далеко не всегда подпадают только человеческие женщины, а, во-вторых, что случаются не только «побочные жены», но и «побочные мужья».

Местная популяция йети состояла примерно из двух десятков таких семей, причем некоторые из них жили довольно далеко вверх и вниз по берегу Волги. Две, судя по картинкам, показанным Ирине Омом, и вовсе обитали на Сазанке, то есть в местности хоть и диковатой и местами труднодоступной и малопроходимой, но со всех сторон — кроме волжского берега, конечно, — окруженной городскими кварталами и промышленными зонами. На правом берегу, в районе между Березниками и устьем Терешки, тоже были две или три колонии. И еще одна — севернее Маркса, в районе Орловской Воложки. Но главной базой здешних йети были все-таки родные для Ома места. Социальная структура этого — племени? — также представлялась Ирине довольно расплывчатой. Однако йети всегда были в курсе того, что происходило как у их непосредственных соседей, так и довольно далеко. Пару раз в разговорах между Ириной и Омом мелькали какие-то горные местности с откровенно субтропической растительностью в долинах. Тамошние йети, судя по виду, были несколько иной породы, и образ жизни у них был иной, но это не мешало им каким-то непонятным Ирине способом поддерживать со здешними сородичами довольно тесные добрососедские отношения.

Светло-зеленые тоже появлялись на фоне самых разных пейзажей — хотя в основном равнинных. Иногда это был лес, иногда берег моря, иногда холмистые равнины. И о каждой такой общине у Ома было свое мнение, свои устоявшиеся представления-предрассудки. Светло-зеленые и йети часто появлялись на картинках вместе. И в тех случаях, когда они появлялись вместе, больше всего это было похоже на заседание какого-то координационного межрасового совета.

Ом сопровождал Ирину практически постоянно, и главной целью подобного эскорта был, как поняла Ирина, не контроль и надзор, а чисто практический расчет — ожидались гости, и к моменту их прибытия Ирина должна была довольно сносно говорить на астоме. Самая большая проблема заключалась в умении в любой момент самостоятельно создавать «параллельную реальность». К концу второго дня Ом принципиально прекратил помогать в этом Ирине и, как щенка в воду, бросил ее на произвол судьбы — принимая участие в разговоре только в том случае, если Ирина готова была, так сказать, предоставить ему площадку. По ходу дела Ирина приобрела ряд дополнительных навыков, от которых сама она была в полном восторге. Так, самой лучшей тренировкой на умение постоянно поддерживать «параллельную реальность» или (у Ирины начал понемногу вырабатываться своего рода профессиональный жаргон) «держать постоянный астом», оказалось «антикомариное заклятие». Для начала Ом долго бился над тем, чтоб у Ирины получилось замкнуть вокруг себя практически незаметную, цвета сильно разбавленного молока, сферу, которая непременно должна была рождаться из воды, «вытекающей» понемногу вверх, пока не сомкнётся у нее над головой. У Ирины постоянно что-то получалось не так: то вода текла слишком толстым слоем, то не появлялось нужного оттенка, то, фонтаном взметнувшись вверх, вода отказывалась отрываться от своего основания и утекала обратно, чуть только Ирина заставляла «базовую» воду уйти. Ом, однако, оказался на удивление терпеливым учителем, и к середине второго дня у Ирины стало получаться не только правильно строить эту сферу, но и постоянно носить ее с собой, время от времени забывая о ее существовании, но не забывая при этом ее поддерживать. Ощущения были божественные. Во-первых, когда ближе к вечеру налетели, как обычно, тучи комаров, Ирина практически в чем мать родила сидела на самом берегу, бултыхая ногами в теплой воде, и ни единая тварь даже не обратила на нее внимания. Да и само наличие вокруг комариных туч Ирина ощутила только тогда, когда, заговорившись с Омом о чем-то чрезвычайно для нее интересном, она буквально на несколько секунд «сняла периметр». Тут же весь окружающий воздух — такой ласковый, такой мягкий — загудел тысячеголосым хором (никуда не денешься — июнь!), и Ирине спешно пришлось восстанавливать статус кво, пока не сожрали, кровопийцы, к чертовой матери. Но как только сфера снова сомкнулась над ее головой, комары, потолкавшись бестолково в воздухе, постепенно растворились в медленно густеющих сумерках. Во-вторых, отталкиваясь от этой сферы, гораздо легче было «выстраивать астом», не напрягаться каждый раз заново, старательно погружая себя в некое пограничное между сном и явью состояние, а просто расширять готовое — и все дела. Ом уверил Ирину, что пройдет буквально несколько дней, и она даже во сне перестанет забывать «держать периметр». Йети умеют это от рождения. Люди — но только очень немногие люди — могут научиться.

Виталий был где-то поблизости, Ом этого не скрывал и уверял, что пока никакой опасности для него нет. Но видеться им до поры до времени запрещено было категорически. На чем был основан этот запрет, Ом сказать не то не захотел, не то просто не смог перевести сложный смысл на имеющиеся пока в распоряжении Ирины лексический и грамматический багаж астома. Что ж, раз таковы условия игры, значит, надо играть по правилам. По крайней мере до поры до времени.

* * *

R.

Ирина прожила у Лесника до осени. Из университета ее, естественно, отчислили — за непосещаемость и за несданную сессию. Из общаги, соответственно, тоже выписали. Кое-какие вещи, правда, удалось собрать — отчасти по знакомым, которые «сберегли у себя», отчасти у комендантши, которая на всякий случай хранила шмотки безвременно выбывших жильцов в кладовке возле вахты.

Лесник недаром был Лесник. Первые две недели он постоянно отпаивал ее какими-то травами, и Ирина на удивление быстро пришла в норму — и по весу (она похудела килограммов на пятнадцать, хотя и до того была отнюдь не из пышек), и по общефизическому состоянию. Если и возникла у нее за полгода наркотическая или алкогольная зависимость, то Лесниковы травы сделали свое дело четко и быстро. И Лесникова психотерапия. Потому что за пару летних месяцев он умудрился влюбить в себя Ирину полностью и беззаветно. И вернуть ей смысл жизни. Влюбить не так, как влюбляются девочки в более старших мужчин, в поисках надежности, уверенности, крепкого плеча и в расчете на долгую и совместную жизнь. Лесник, к удивлению Ирины и даже к некоторой с ее стороны обиде, не предпринимал никаких попыток воспользоваться своим правом спасителя и воссоздателя из праха. Он был просто — старший товарищ. Который мог и хотел очень многому ее научить. И она ему за это была благодарна, и с готовностью взялась за учебу. Уверенность в себе и в жизни он ей вернул не душеспасительными беседами. Бесед он вообще не вел. Он просто был, был рядом, но постоянно занимался какими-то своими делами, в которые Ирину не посвящал, но особо от нее и не прятался, и даже давал время от времени понять, что и для нее, для Ирины, найдется в этих его делах — очень осмысленных и важных — свое, только ей уготованное место.

И вот эта перспектива — перспектива осмысленности и нужности — сделала то, чего не сделала бы, наверное, никакая психотерапия. Ирине захотелось жить. Мало того, буквально через месяц она вдруг поймала себя на том, что смотрит на свой предшествующий жизненный опыт совсем другими глазами — глазами взрослого человека, для которого все эти подростковые проблемы именно и есть — подростковые проблемы. Задержалась девочка в детстве. Заигралась в дочки-матери. И устроила себе из простенькой бытовой ситуации конец света. Сама устроила. Олег, конечно, сволочь, но все свои проблемы она себе нагородила сама. Вот ее и повело. Тяга, так сказать, к самоуничтожению. Обычный выход слабых. Обычный подростковый страх перед ответственностью. За себя, за свою жизнь, за свои поступки. Страх перед выбором. Лучше вообще никакого выбора. Лучше вообще ничего. Сложить конечности на брюшке и тихо пойти ко дну.

Теперь ей отчего-то не хотелось быть слабой. Теперь ей хотелось быть сильной. И если не все самой решать за себя, то по крайней мере самой выбирать, кому она доверит принимать решения. Потому что она теперь знала, кому это может доверить. Леснику.

Она несколько раз пыталась задавать ему вопросы. Он не то чтобы отказывался ей отвечать. Он отвечал, и иногда даже очень подробно. По поводу того, чем он в жизни занимается. Работает. Всеми частями тела. Хотя предпочитает — головой. В чем заключается его работа? В том, чтоб отделять зерна от плевел. Зерна — в землю, будет урожай. Плевела — тоже в землю, и осиновый кол в спину. То, как он дрался тогда, ночью — это тоже его работа? Да, это тоже. Хотя предпочтение отдается голове. Это что, какой-то спецназ? В данном случае именно так. Спецвас. Специально для вас, гражданка Рубцова. А если серьезно? А если серьезно — тебе этого знать покуда незачем. Всему свое время. Подрастешь, перестанешь в соплях путаться, будешь сама на что-то годна, вот тогда будешь задавать вопросы об именах и целях. Ясно? Ясно. Что ничего не ясно. Но даже и в этом отсутствии ясности было что-то правильное и, главное — многообещающее. Здесь был смысл.

Лесник не был богат, но не был и беден. Все, что ему было нужно, появлялось как бы само собой, почти из ниоткуда. Раз в день приходила женщина, лет пятидесяти, очень приветливая и молчаливая. Она убиралась в квартире и готовила еду. Очень быстро и чисто убиралась, и очень вкусную готовила еду. Продукты Лесник время от времени запасал сам. Денег у него было много — Ирина сама видела. Но покупались всегда вещи только необходимые, если считать необходимой возможность позволить себе время от времени какую-нибудь маленькую роскошь. Ирине нужна была одежда — старая почти вся была либо негодной, либо потерялась — Лесник отправился с ней по магазинам, одел и обул с ног до головы, очень удобно и стильно, и выбросил, не моргнув глазом, совершенно астрономическую с точки зрения Ирины сумму. А когда она, краснея и бледнея, пообещала ему, что вернет все до копейки, как только начнет сама зарабатывать, он посмотрел на нее как-то странно и молча пожал плечами.

Постепенно, как только у них начались тренировки, выяснилось, что он действительно имеет отношение к каким-то спецслужбам, но отношение несколько, на взгляд Ирины, странное. На службу он не ходил. То есть время от времени он пропадал куда-то — на два часа, на двадцать часов, на двое суток. И, вернувшись, неизменно ложился спать. А потом вставал как ни в чем не бывало и продолжал заниматься с Ириной. Потому что занятия у них теперь шли постоянно и по совершенно потогонной системе. И даже перед тем как в очередной раз исчезнуть, он оставлял ей четкие и детальные указания: как, что и когда делать.

Он учил ее владеть собственным телом. Рукопашный бой, разные виды оружия — это все потом. Первое и главное — это владение собственным телом. Оружие — лишь продолжение тела, которое иногда может сделать больше, чем само тело. Но тогда, когда не можешь без него обойтись. Или когда тебе с ним по какой-то причине удобней. А сбивать человека с ног вовсе не обязательно, если он тебе мешает. Победить его можно, ни разу не тронув его даже пальцем. Хотя умение сбить противника с ног всегда должно быть при себе, потому что чем разнообразнее твои тактики, тем проще достигается цель.

К сентябрю Ирина понемногу начала становиться другим человеком. Собранным, уверенным в себе, знающим, чего он хочет. И в данный момент, и на более далекую перспективу. В сентябре же она опять отправилась в университет. Поначалу она собиралась было и эту страницу своей биографии перевернуть и забыть о ее существовании, но когда она сказала об этом Леснику, он только удивленно поднял на нее глаза. Главное — еще раз, для особо непонятливых — это голова. И ежедневная гимнастика для духа и мозга куда важней ежедневной гимнастики для мышц. «Кроме того, — и Лесник сделал многозначительную паузу, — мне нужен специалист по структурному анализу текстов. Любых текстов. На всех европейских языках. И, по возможности, не только европейских. Так что иди, девочка, иди и учись».

Ирина сдала экзамены за прошлую сессию. И сдала их очень хорошо. Лесник давал ей упражнения не только на гибкость суставов и на силу удара — но и на гибкость мышления, и на силу памяти. И те дисциплины, которые раньше давались ей, почти круглой отличнице, не то чтоб безо всякого труда, теперь щелкались как орешки.

В тот вечер, когда она пришла домой с радостным известием: все осталось позади, ее зачислили обратно, и даже назначили стипендию (как так вышло, она не поняла, но подозревала, что у Лесника были свои каналы воздействия на внутриуниверситетскую ситуацию) — в тот вечер Лесник позволил себе очередную небольшую роскошь. Было шампанское, настоящее шампанское из Шампани, был легкий ужин, были фрукты, и все это настолько не вязалось с привычным образом Лесника, что Ирина даже не удивилась, когда вечер закончился-таки в постели. И, в конце концов, бывают вещи, которые случаются как будто сами собой. Эта ночь осталась в ее памяти как некая отдельная реальность, как сон, не имеющий никакого — или почти никакого отношения к ее дальнейшей жизни. Или как обряд инициации. Ее приняли. Она стала — своя. И жизнь от этого не стала проще. Наоборот, она стала сложнее.

Работать приходилось теперь по восемнадцать — девятнадцать часов в сутки. Два последних курса университета Ирина поражала преподавателей неуемной тягой к знаниям и невероятными способностями во всем, что касалось систематизации и приведения к какой-то своей, самостоятельно выстроенной логике любых, даже самых далеких, казалось бы, друг от друга блоков информации. Помимо основного английского и обязательного второго французского она взялась щелкать один за другим сперва практически все германские — немецкий, датский, шведский, норвежский, голландский; потом перешла на романские — испанский, итальянский, румынский, португальский. Затем настала очередь славянских языков, под конец она взялась было и за арабский, но далеко уйти не успела — нужно было защищать диплом.

Не всеми языками она владела в совершенстве; в большинстве случаев в этом не было необходимости. По большому счету, свободно после университета она говорила только по-английски, по-немецки, по-французски и по-испански. На остальных читала. Времени на разговорную практику все равно не хватило бы. Но для того, чтобы работать с текстами, этого было вполне достаточно. Диплом между тем она защищала по структурной лингвистике — выбрав в качестве объекта исследования, для того чтобы хоть как-то увязать тему с основной специальностью, структурные изменения в негритянском варианте американского английского — в первой половине XX века, на материале криминального арго негритянских банд. Тема была несколько своеобразная, и на защите возникло несколько довольно забавных моментов, потому что та часть профессуры, которая разбиралась в структурной лингвистике, по большей части не тянула по негритянской фене — даже те, кто довольно сносно говорил на литературном английском. А для специалистов с романо-германского отделения структурно-лингвистический научный жаргон был едва ли понятней самого крутого гарлемского «базара». Однако диплом она получила с отличием — и тут же укатила на полтора года в Карелию, в тамошние тренировочные лагеря, где ей пришлось забыть на время о структурной, да и вообще обо всякой лингвистике, но зато познакомиться с Лесником в новом качестве — как с инструктором по технике выживания.

«Заброс» в Англию, к тамошним коллегам, Ирина восприняла как должный этап в системной многопрофильной подготовке. Она постепенно становилась универсальным специалистом по борьбе с терроризмом — по крайней мере в проекте. Лесник «вел» ее все это время, ни на неделю не выпуская из-под контроля. Да и у нее самой не было никакого желания из-под контроля выходить. Время от времени он давал ей разовые поручения: здесь же, в Москве, или где подальше. И она неизменно их выполняла, не спрашивая, зачем и кому это нужно. Так сказал Лесник. Другой мотивации не требовалось.

Однажды Лесник взял ее с собой на операцию — это было после карельского лагеря, но еще до Англии. Они долго летели куда-то на самолете. Они — это Лесник, еще трое незнакомых ей мужиков примерно того же, что и Лесник, возраста. Разве что один был чуть помоложе. Один — азиат. Не то казах, не то кореец. Потом был маленький аэродром, где они пересели на вертолет. На вертолете летели тоже не один час. Высадились в горах, в непроглядном тумане, который потом, когда они спустились чуть ниже, оказался низкой облачностью. Впрочем, внизу видимость была немногим лучше. В цели операции ее никто не посвящал. Между собой мужики практически не разговаривали. Лесник был старший. В горах перестали разговаривать вообще, только время от времени обменивались короткими сериями знаков. Некоторые из этих знаков были Ирине понятны — Лесник научил. Другие она видела в первый раз. Но речь явно шла о какой-то деревне и о человеке, которого оттуда надо вытащить.

Шли они тоже довольно долго, не час и не два. Потом устроили привал. Без еды. Из чего Ирина заключила, что будет бой. А то обстоятельство, что ничего нет хуже раны в живот после сытного обеда, она уже усвоила как отче наш. После привала шли еще около получаса. Потом Лесник дал сигнал остановиться и подозвал к себе Ирину.

— Останешься здесь, — шепотом, на ухо сказал он ей. — С рацией и с прочим тяглом. Автоматом пользуйся только в крайнем случае. Гранатами — тем более. На пистолет наверни глушитель и держи наготове. Если появится кто-то, кроме нас, — стреляй без предупреждения. Сразу. В голову, они могут быть в бронежилетах. Если появятся люди, которых ты не знаешь, и среди них будет один из нас, руби изо всех стволов и о тишине уже не беспокойся. А потом уходи на ту сторону горы. Там есть лесок. У леса ручей и поляна. Через три часа там будет вертолет. Никого не жди. Ясно?

— Ясно, — ответила Ирина, достала «стечкина» и принялась накручивать глушитель. Мужики тут же растворились в тумане — бесшумно, как призраки.

Минут через сорок в той стороне, откуда они пришли, стукнул камушек. Ирина легла за валун и изготовилась к стрельбе. Из тумана выплыл человек в камуфляже. Ирина выстрелила. Человек упал, успев что-то крикнуть назад, через плечо. По-арабски. Из-за спины у него тут же ударила автоматная очередь. Стрелявший, очевидно, не видел Ирины, так же, как она его, и очередь прошла боком, над тропинкой. У Ирины, однако, было преимущество. Она, прежде чем нырнуть обратно за камень, успела заметить вспышку выстрела. И метнула гранату, с таким расчетом, чтобы та упала чуть выше тропинки, а скатилась как раз к тому времени, как сработает детонатор. Раздался взрыв, посыпались камни, и звякнул о гранит упавший автомат. Ирина выстрелила еще два раза на звук, подхватила автомат и, прижимаясь к валунам, стелясь по осыпи, пошла назад. Первому она попала точно в середину лба. Второй лежал шагах в пятнадцати. Осколки попали ему в голову, шею и плечи — сзади и сверху. Одна из пистолетных пуль тоже его достала, в левый бок. Ирина сделала контрольный выстрел и вернулась на место. Достала из багажа сигнальную мину, вернулась к убитым, прошла еще метров на пятьдесят подальше, установила мину и снова вернулась к «багажу».

Через двадцать две минуты показались свои. Четверо, и с ними пятый. У пятого силы были, похоже, совсем на исходе, потому что казах и молодой практически волокли его на себе. У шедшего впереди здоровенного амбала камуфляж на левом плече был мокрым от крови, и через лоб на скулу, минуя глаз, шел глубокий кровоточащий шрам. Лесник шел последним, метрах в двадцати. Прикрывал отход.

В вертолете разлили по кожаным стаканчикам водку, открыли три банки консервов. «Пятый» отключился. Выпили. Поели. Ирина предложила раненому перебинтовать лицо и плечо.

— Да ладно, — улыбнулся тот. — Плечо я заткнул, кровь больше не идет. А это — это так засохнет. Хорошо, что глаз не задел, сука. Кинжал туповат. Точить надо, кинжалы-то. А ты, кстати, чего расшумелась? Тебе же велено было тихо сидеть — а?

— Второй из автомата стрелять начал.

— Ну, и ты его сразу гранатой. Перекричала, нечего сказать.

— Ладно, Клим, не ворчи, — подал голос Лесник. — Девочка в первый раз. Научится еще.

* * *

11 июля 1999 года. Волга. 07.22.

Гости прибыли, как и было обещано, через два дня, рано утром. Выбравшись в очередной раз из дуба, Ирина застала на поляне Ома, но не одного, как обычно, а в сопровождении двух других йети, мужчины и женщины. Оба были чуть пониже Ома ростом, но это чуть пониже в обоих случаях колебалось где-то в районе двух метров, плюс-минус таракан. После положенных довольно церемонных приветствий — как ни странно, вполне человеческих по форме поклонов, с одной только разницей, кланяться нужно было одновременно и в реальности, и в астоме, причем по-разному, — Ирине проговорили на астоме сакраментальное «следуйте за нами», они все вчетвером пошли через лес куда-то на запад. Ирина почувствовала себя пигмеем, которого три гориллы взяли с поличным на краже бананов с их любимого дерева и ведут теперь на суд какого-то своего горилльего синедриона. По дороге Ом представил Ирине спутников — Маа и Иуа. Речевой аппарат йети, судя по всему, с большим трудом воспроизводил согласные звуки. Собственно, они им были и не особо нужны, поскольку астом предоставлял такие возможности для «кодировки» информации, которые даже и не снились ни одному из существующих ныне человеческих языков. И факт этот Ирина для себя отметила.

Примерно через полчаса хода их глазам предстала небольшая, овальной формы поляна, окруженная со всех сторон старым, «коренным» дубняком. В центре поляны стоял невысокий, но кряжистый старый дуб со сломанной вершиной, в котором Ирина безошибочно угадала вход в очередную «йетярню». Но публика, живописно рассевшаяся в тени дуба, заинтересовала Ирину в куда большей степени. Ибо состояла она не только из йети — этих, если считать сюда Ома, Иуа и Маа, было шестеро. Но кроме них на поляне сидели еще и те, кого на протяжении двух с половиной дней Ирина для себя называла «светло-зелеными» — трое мужчин и две женщины. Вот только светло-зелеными они, как и следовало ожидать, были только в весьма отличном от человеческого цветовом восприятии Ома и его соплеменников. Кожа у них была совершенно иного цвета, вернее, даже не одного цвета, а сразу двух, потому что гости принадлежали к двум различным расам — у двоих мужчин и у женщины лица были серовато-сизые, как у покойников после инсульта. У оставшейся парочки цвет кожи был куда более человеческий, смуглый, коричневато-желтый, вот разве что какого-то необычно яркого для человека оттенка.

В остальном показанные Омом картинки довольно точно соответствовали «человеческой» действительности, то есть тому, как увидела их Ирина своими, человеческими глазами. Узкие удлиненные лица и головы. Крупные продолговатые, заостренные на верхних кончиках уши, плотно прилегающие к голове. Довольно близко посаженные глаза, что, впрочем, лиц отнюдь не портило. Лица были интересные, была в них некая притягательность, некая интрига. Одним словом — внешность стильная. Одеты пришельцы были в свободные балахоны довольно странного покроя. Если говорить о цветовых пристрастиях, то преобладали две основные гаммы — зеленая и красная. И Ирина поймала себя на том, что осталась довольна собственным костюмом — защитными брюками и курткой и светло-оранжевой маечкой под расстегнутой ветровкой. Своя, так сказать, девчонка. Вот только рылом не вышла, цвет кожи явно не самый модный в нынешнем сезоне среди всяческой лесной нечисти.

Ом сделал шаг вперед и затараторил на астоме что-то невероятно быстрое, а потому совершенно невразумительное для Ирины. Потом обернулся к ней и показал ей краснокожую Ирину, делающую шаг вперед. Один шаг. Ирина сделала шаг вперед и церемонно раскланялась, по всем правилам, и сама, и на астоме. Пришельцы удивленно подняли брови, двое смуглолицых переглянулись между собой — они явно не ожидали от нее такой прыти.

Йети и гости сидели кругом. В центре круга был уже довольно густо замешанный астом, и рядом с каждым участником переговоров стояла в ожидании приказа его тень. Тени гостей, заметила Ирина, были того же светло-зеленого цвета — разве что у серолицых цвет был чуть погуще. Значит, восприятие цвета у них и у йети одинаковое. Любопытно.

Тень смуглолицего мужчины сделала шаг вперед и подняла руку. Ирина приготовилась к восприятию быстро сменяющих друг друга реплик на астоме — и пропустила удар. Потому что смуглолицый заговорил одновременно на астоме, причем на довольно сложном и почти непонятном для Ирины, и на звуковом языке. Причем — как.

— We didn't expect you to be able to understand our common means of communication, — начал смуглолицый на довольно чистом английском языке. Собственно, на абсолютно чистом, если не считать того, что говорил он на диалекте, и акцент у него был выраженный, ирландский. — That's why I'm here. I'm an interpretor. Ach-lshke, if you please. Sorry but we haven't got anybody quite able to translate from your own language. But as far as we understood from what our friends had told us about you, you've been recently to some other country that looked to us quite like Old Merry Britain and that they'd seen it in your memory you speaking to the local people and understanding each other well. Did we guess right?

Мы не ожидали, что вы понимаете наш язык. Поэтому я, переводчик, сюда и приехал. Ахх-Ишке, к вашим услугам («х» в первой части имени было долгое и гортанное). Жаль, но у нас нет никого, кто смог бы прилично переводить с вашего собственного языка. Но насколько мы поняли — из того, что рассказали нам о вас наши здешние друзья, недавно вы побывали в какой-то другой стране, которая показалась нам похожей на добрую старую Британию, и, покопавшись в вашей памяти, они смогли отследить, как вы разговариваете с тамошними жителями и неплохо друг друга понимаете. Мы угадали?

Не хватало еще, чтобы и йети бойко залопотали по-английски. Тогда можно — если получится, конечно, слать в центр донесения об англо-американской шпионской сети в самом центре России. Причем кадровый состав у этой сети весьма своеобразный.

— Yes, you did, — коротко ответила Ирина.

Да, угадали.

Дальше разговор пошел по-английски, сбиваясь иногда на фантасмагорические «дебаты» на астоме, когда собравшиеся гости и хозяева не совсем точно понимали смысл той или иной сказанной Ириной фразы, или на бурную перепалку на певучем, тоже языке — если гости хотели что-то побыстрее объяснить друг другу. Йети язык гостей, очевидно, понимали плохо или совсем не понимали — и по сей причине астом был все-таки главным средством общения.

Началось все с более или менее официального представления. Двоих сопровождавших ее вместе с Омом йети Ирина уже знала. Других — оба мужчины — звали Ооаа и Ииым. Из сопутствующих именам картинок на астоме Ирина поняла, что Маа и Иуа — из семьи Ома. Ииым и Ооаа представляли еще два клана — или даже по несколько кланов каждый, поскольку Ииым был явно не здешний. В смысле не с Сеславинских островов.

Прежде чем представить Ирине своих, Ахх-Ишке представил расу в целом.

— С йети вы уже более или менее знакомы. Для обозначения рас я буду, если позволите, пользоваться не нашими словами, а теми, которые более привычны и вам, и англичанам. Итак, наши друзья йети известны вам уже и как народ, и по именам — каждый сидящий здесь в собрании — в отдельности. Теперь несколько слов о нас. Есть старое английское слово — фэйри, которым жители британских островов обозначают нас уже не одну сотню лет. Лично я не вижу в нем ничего плохого или унизительного для моего народа. Правда, с этим понятием у англичан связаны порой самые нелепые фантазии, но что поделаешь, мы сами отчасти в этом виноваты — ибо та завеса тайны, которой мы от века старались себя окружить, отнюдь не способствует ясности и полноте картины. О йети, кстати, тоже у вас рассказывают множество всяких небылиц.

Язык переводчика помимо выраженного ирландского акцента отличался еще и некоторой старомодной вычурностью. Было похоже, что, несмотря на то, что языком он владеет в совершенстве, знание это скорее носит «книжный» характер, и общаться с живыми носителями языка ему приходится не часто.

Н-да, насчет живых носителей языка — это я здорово пошутила, подумала про себя Ирина, стараясь, чтобы мысли ее текли по строго грамматическому языковому руслу, не облекаясь ни в какие образы. Она уже давно заметила, что чисто словесное, абстрактно-понятийное мышление йети, привыкших только к астому, не читается вовсе и воспринимается именно как мусор, засоряющий и без того не слишком хорошо устроенные людские головы. Оставалось надеяться, что и фэйри, подобно йети, мысли могут читать только «астоматически». Иначе — зачем бы им понадобился собственный звуковой язык?

— Меня, как вы уже знаете, — продолжал между тем переводчик, — зовут Ахх-Ишке. Вот этого сурового господина, — он указал рукой на сидящего справа от него серолицего немолодого фэйри, обладавшего, судя по габитусу, более чем изрядной физической силой и, судя по тому, как относились к нему йети и прочие фэйри, немалым авторитетом, — зовут Донн. Откуда каждый из нас прибыл, вам знать незачем. Во-первых, наши названия все равно вам ничего не скажут. А во-вторых, переводить их на язык человеческой географии совсем не в наших интересах. Ибо, как вы уже, наверное, поняли, мы никогда не были сторонниками тесного общения с вашей расой.

Тень Донна вышла вперед и выполнила в астоме церемонный поклон. Сам Донн привстал и поклонился сперва всем собравшимся, а потом непосредственно Ирине. Ни йети, ни фэйри, ни их тени никак на это не отреагировали, так что и Ирина осталась стоять как стояла.

— Его сосед, — Ахх-Ишке перевел взгляд на худого и жилистого старика рядом с Донном (хотя с чего это Ирина взяла, что привычные для человека признаки старости «работают» также и у фэйри?), — зовется у нас Балором.

Тень Балора поклонилась. Сам он, однако, даже и не попытался встать с места и ограничился легким кивком.

— Женщину моего племени зовут Ленань.

Смуглая, совсем молоденькая, как показалось Ирине, женщина-фэйри с миндалевидными ярко-серыми глазами раскланялась по всем правилам.

— Женщину племени Донна и Балора зовут Морригу.

Серолицая красавица с точеными чертами лица и темно-красными зрачками не отрываясь смотрела на Ирину. И той от ее взгляда стало как-то не по себе. Н-да, самая, пожалуй, неприятная личность во всей этой компании. И даже не потому, что она даже тень свою не удосужилась как следует нагнуть в мою сторону, что, с точки зрения местных обычаев, явный вызов, граничащий с откровенным хамством. Балор, вон, тоже не слишком напрягся. Но Балору я по крайней мере интересна. Эта же меня просто ненавидит, и все. Волну этой ненависти Ирина ощутила физически, всей кожей — как будто зимней водой из проруби плеснули, пополам с ледяными иголочками.

— Я рада встрече с каждым из собравшихся здесь йети и фэйри, и со всем уважаемым советом в целом, — ответила Ирина и некоторое время раздумывала, этично ли отправлять свою тень гладить их всех по головкам. Нет, пожалуй, не стоит. Надо быть проще. И она сотворила у собственных ног большое и спокойное озеро и пустила от него ручейки в направлении каждого из сидящих в круге. Она рисковала — подобной формы вежливости они с Омом не проходили. Но лингвистическое чутье подсказывало ей, что ничего противоречащего принятой системе правил в этом нет.

Гости снова переглянулись. Потом все тени, до единой, нагнулись, зачерпнули каждая из своего ручейка по пригоршне воды и плеснули себе на голову и на грудь.

— Вы удивляете нас, — тут же перевел возникшее следом астоматическое стаккато Ахх-Ишке. — Уважаемый Ом, конечно, сказал нам, что вы начали изучать наш язык…

— Названия для него в человеческих языках нет, и я называю его для себя астом, — подняв руку в знак желания вставить фразу и поклонившись, сказала Ирина.

— Что вы начали изучать астом, — невозмутимо продолжил Ахх-Ишке. — Но за два дня невозможно многому научиться. А вы демонстрируете знание старинных форм вежливости, которым наши собственные дети научаются далеко не с самого рождения.

— Я рада, что смогла приятно удивить вас, — в тон ему ответила Ирина. — Смею надеяться, что и дальше мы будем удивлять друг друга исключительно ко взаимному удовольствию.

Пытаться самостоятельно переводить это на астом она, однако, не стала. Главное — уметь вовремя остановиться. Если тебе повезло один раз, где гарантия, что в следующий раз ты все не испортишь? Ахх-Ишке — переводчик, вот пусть он и переводит.

— Собравшиеся здесь представители наших народов хотят, чтобы вы рассказали о себе, — сказал между тем Ахх-Ишке. — Рассказывайте как можно подробнее. Все, что угодно. Все, что с вами случилось за всю вашу жизнь. Все имеет значение. Мы хотим знать, с кем имеем дело. Можете рассказывать только на языке. Но будет лучше, если вы хотя бы отдельные эпизоды станете вспоминать и показывать нам. Мы, конечно, многого не поймем, но это будет очень интересно всем собравшимся. Если мы совсем перестанем понимать происходящее, я буду задавать вам вопросы. Вы умная женщина и понимаете, что в ваших собственных интересах — как и в интересах вашего товарища, с которым у нас еще будет возможность пообщаться…

— Он почти не говорит по-английски, — перебила АххИшке Ирина.

— Если бы он хорошо говорил по-английски, нам не нужны были бы вы. И — хотя я и рад знакомству с вами — скорее всего так было бы куда безопаснее для вас, — глядя прямо на Ирину, сказал Ахх-Ишке и, вероятнее всего против воли, просто в силу привычки переводить все сказанное на астом пустил в Ирину могучий вихрь осенних листьев. Листья удивительно быстро пропали. Но Ирина успела заметить, что большая их часть, как и предупреждал Ом, летела отнюдь не от йети.

* * *

11 июля 1999 года. Волга. 12.16.

Автобиографию Ирина Рубцова в английском переводе и с картинками излагала примерно до полудня. Допрос шел по всем правилам — начиная от проверки «на вшивость» с точки зрения соответствия одних деталей изложенной легенды другим и кончая подробнейшим анализом целей и обстоятельств прибытия в Сеславино. Причем если по биографии вопросы задавали в основном фэйри, более, судя по всему, подкованные во всем, что касалось способов существования современного городского человечества, то местный материал отрабатывали, естественно, йети. Непосредственный повод — информацию о сбитом грузовиком соплеменнике — они подтвердили целиком и полностью. Действительно, не так давно один мужчина из соседнего с семейством Ома клана вернулся из похода в степь за солью сильно израненным и описал обстоятельства, при которых получил увечья, весьма сходным образом. Он был очень измотан дальней дорогой, почувствовал близость дома и потерял бдительность. Благополучно миновав шоссе, он, привычный к тому, что вонючие гигантские механизмы, передвигающиеся по этой каменной тропе и днем и ночью на совершенно безумной с точки зрения йети скорости, практически никогда с нее не сворачивают, особенно ночью, фактически заснул на ходу, а когда очнулся, было уже слишком поздно. Ослепленный светом фар, он едва успел увернуться от прямого столкновения, но бокового удара избежать все-таки не сумел. И потерял на какое-то время сознание. А когда очнулся и сумел отвести глаза водителю, понял, что его все-таки видели.

Йети интересовали скорее сами по себе Ирина и Виталий. Их виденье ситуации. Их — хотя в данном случае речь скорее шла об одной Ирине — представления о том, в каких отношениях находились, находятся и могут в дальнейшем находиться конкретные представители человеческой расы с конкретными представителями расы йети. Фэйри мыслили более масштабно. Их в первую очередь интересовала та организация, которая стояла за Ириной и Виталием и по заданию которой они, собственно, сюда и приехали. И степень вовлеченности их обоих в эту организацию. И мера ответственности и отчетности. И было совершенно ясно, что дальнейшая судьба их обоих во многом зависит от того, что она тут сейчас наговорит.

Ирина, как могла, пыталась, не соврав, сделать так, чтобы высокая комиссия составила об их отношениях с ФСБ, с командой ГРАС и лично с майором Борисовым как можно более идиллическое впечатление. Как ни странно, выходило это у нее довольно легко. Очень помогло, во-первых, то обстоятельство, что в ГРАСе она работала недолго и о реальной сфере деятельности команды получила только самое общее представление. Так что здесь со степенью вовлеченности все было в порядке. Во-вторых, на помощь — впрочем, как всегда — пришел Лесник. Объяснить отношения с некой общностью людей тем, что один из этой группы когда-то спас тебе жизнь, было не слишком сложно на любом языке. И здесь Ирина вполне сознательно строила рассказ так, чтобы параллели с историей Ольга — Ом были как можно очевидней. Картинка ночного боя на строительной площадке стояла у нее перед глазами так живо, как будто это все случилось с ней только вчера. Она постаралась убрать — или по крайней мере заретушировать, чтобы не слишком бросались в глаза, — некоторые ненужные подробности, вроде причин того состояния, в котором она сама в тот вечер находилась. Слишком долго пришлось бы объяснять, да и все равно бы не поняли. Кстати, на пару заданных по ходу дела вопросов она именно так и ответила, и это, как ни странно, было принято как должное. Йети больше всего заинтересовали методы рукопашного боя в исполнении действительно не отличающегося излишней — внешней — физической силой Лесника. Ирина пообещала, если у нее будет, конечно, такая возможность, научить всех желающих паре наиболее эффектных приемов. Фэйри пытались вникнуть скорее в социальный аспект происшедшего. Они что, эти не совсем взрослые, просто хотели иметь с тобой любовь все по очереди и в одном и том же месте? Да, хотели, а потом хотели меня убить. А ты не хотела иметь с ними любовь? Нет, не хотела. И умирать, соответственно, тоже. (Ложь, как показалось Ирине, сошла ей с рук достаточно гладко. Хотя бы потому, что она теперешняя уже и в самом деле считала желание себя тогдашней покончить жизнь самоубийством, да еще и таким идиотским способом, просто-напросто непростительной подростковой дурью.) А как ты поняла, что они хотят тебя убить? По каким признакам в человеке можно это понять, если не умеешь видеть его астом?

А этот человек — Лесник — как он понял, что ты не хочешь иметь с ними любовь? А если бы они тебя убили, кто бы их за это наказал — твои родственники или кто-то другой? А если бы Лесник убил кого-нибудь из не совсем взрослых — его бы наказали? И так далее. Особый интерес и у тех, и у других вызвала почему-то ранняя смерть Ириных родителей: сами ее обстоятельства и то, что она росла после этого фактически сама по себе, и в жизни тоже пробивалась сама. Допрос, похоже, мог бы продолжаться бесконечно, поскольку разъяснять приходилось порой самые неожиданные вещи — вроде того, например, что такое структурная лингвистика, — но к полудню обилие информации стало потихоньку утомлять почтеннейшую публику. К тому же непривычные к дневной жаре сумеречные йети не слишком комфортно чувствовали себя на солнцепеке, пусть даже скрашенном довольно густой тенью старого раскидистого дуба — да и фэйри вроде бы яркий полуденный свет тоже был не слишком по вкусу. К тому же под конец в «междусобойчиках» фэйри начали проскальзывать нетерпеливые нотки. Они приехали сюда явно не только с чисто культурологическими целями. Была какая-то проблема, и они хотели побыстрее перейти к ее решению.

Как только солнце покинуло зенит, Ирине дали понять, что экзамен окончен. По крайней мере, первый экзамен. И что в ее дальнейшем присутствии на поляне нет никакой необходимости. Но что встреча у них между тем не последняя и что к делу они, собственно, пока не перешли. Ирина встала и откланялась. Ом выставил вперед свою белоснежную копию, поставил ее на одну ножку и показал свой дуб и берег маленького заливчика.

Ирина прихлопнула воздух руками и сказала — по-русски:

— Конечно, найду. Какой вопрос.

* * *

11 июля 1999 года. Волга. 19.49.

Совещался весь этот большой вампум почти до самого вечера. Ирина успела искупаться, позагорать, побродить по лесу, подремать в тенечке — кстати, у нее впервые получилось и во сне «держать периметр», так что обычные неприятности, связанные с желанием поспать в лесу на берегу реки, когда едва ли не поминутно приходится просыпаться, чтобы отогнать муху или сбросить муравья, ее нимало не тревожили. Ближе к вечеру появился Ом в сопровождении Ахх-Ишке. Они явно хотели продолжить разговор, но только в иной, более интимной атмосфере.

Последовал положенный обмен поклонами. Сели на берегу. Ом принес из дуба немного вяленой рыбы, мучнистой массы, состоявшей из сушеных и перетертых с травами и ягодами корней камыша и — в кожаной, вроде бурдюка, сумке — один из популярных у йети напитков, которые Ирина разделила для себя на две категории по принципу сладко — не сладко: меды и пиво. И те, и другие претерпевали по ходу приготовления многочисленные метаморфозы, и тех, и других было, наверное, по десятку всяческих разновидностей (со строгими правилами, как, когда и по какому случаю положено пить именно тот, а не иной), но особенно противных Ирина пока не встречала, а попадались очень даже ничего. Про один из них Ом — кажется, позавчера — пытался рассказать Ирине в подробностях. Но помимо простых и понятных дикого пчелиного меда и корней рогоза он перечислил такое количество незнакомых ей трав, и они появлялись в таком количестве разнообразных видов, что Ирина запуталась окончательно буквально через пять минут. И с тех пор — как и с местной едой — предпочитала не задавать вопросов, из чего и как приготовлено то, что она сейчас ест или пьет.

Ахх-Ишке, глотнув из плетеного туеска и передав туесок дальше по кругу, перешел сразу к делу.

— Вы, наверное, уже поняли, что нас в первую очередь интересовали не вы, а ваш напарник. Теперь я могу объяснить вам причину, по которой он нас интересует. Он — медик. Дело в том, что недавно мы столкнулись с очень неприятной и совершенно неожиданной ситуацией. Обычно человеческие болезни — я имею в виду те болезни, которые у вас принято называть заразными, эпидемическими — ни к йети, ни к фэйри не передаются. У нас есть свои болезни, которые, в свою очередь, не передаются вам. И свои методы лечения, совсем не похожие на ваши. Но недавно выяснилось, что одна из разновидностей заболевания, именуемого у вас «гриппом», способна поражать оба наши народа. Причем последствия оказываются куда более тяжелыми, чем для людей. Я знаю, что люди тоже время от времени умирают от гриппа. Но редко. Я знаю также, что когда-то давно, когда эта болезнь только-только появилась, она была действительно страшной болезнью — и для человека тоже. Но потом вы придумали новый тип лекарственных препаратов — антибиотики. И сделали грипп болезнью, может быть, не слишком приятной, но в большинстве случаев практически безопасной. Мы живем несколько иначе, чем вы. У нас в принципе нет того, что вы называете промышленностью. Мы не умеем производить чисто химические вещества чисто химическими способами. Давным-давно, когда вы занимались алхимией, у нашей и у вашей науки еще были какие-то точки соприкосновения. Но из той же алхимии вы взяли именно то, что нам показалось совершенно ненужным и бессмысленным с точки зрения нашей цивилизации. Наши дороги тогда разошлись — как в принципе и во всех других случаях. Но сейчас нам могут понадобиться ваши знания и ваши лекарства. И нужен человек, который смог бы квалифицированно разобраться в том, какое действие ваши лекарства будут оказывать на наши организмы, не будет ли вреда больше, чем пользы, и как нужно пользоваться вашим врачебным опытом применительно к нашим условиям. Поэтому нам потребовался ваш друг.

— Но почему именно он? Он ведь не специалист-фармацевт и не эпидемиолог. Термины понятны?

— Да, понятны.

— Он, конечно, человек весьма обширных познаний, но можно было бы подыскать специалиста в конкретной интересующей вас области…

— Да, можно было бы. Но есть еще ряд условий, с которыми приходится считаться. Вы сами вторглись на нашу территорию. Есть несколько — как бы это выразиться на вашем языке? — ну, скажем так, законов или запретов (эти слова ближе всего подходят по смыслу к нашим понятиям), которые мы никогда не нарушаем применительно к вашим соплеменникам. По крайней мере, стараемся не нарушать. Вы — разведчики, пойманные на чужой земле при попытке собрать информацию, которую мы не хотели бы передавать в чужие руки. В том числе и в ваши. Вы для нас — как у вас это называется — военнопленные.

— Но у нас военнопленных не убивают. А нам, насколько я поняла, может грозить смерть.

— У вас не убивают военнопленных? — Ахх-Ишке пристально посмотрел на Ирину, и та поняла, что по крайней мере выражение издевки во взгляде выглядит очень похоже, независимо от расы.

— Но я не вижу логики. С какой стати мы будем вам помогать, если в награду за это получим смерть?

— Во-первых, никто не говорит непременно о смерти. Есть другие варианты, и совет пока не пришел к какому-либо определенному выводу. Во-вторых, эту болезнь подарила нам именно ваша раса. Мы знаем о вас куда больше, чем вы о нас. Поэтому, если мы решим вдруг силой взять то, что пытаемся сейчас получить из ваших рук, вам это обойдется гораздо дороже, чем нам. Вы — на виду. Мы — в тени. Мы всегда знали о вас и наблюдали за вами. Вы всегда подозревали, что мы где-то рядом, но никогда не могли поймать нас за руку. Мы древнее вас, мы дольше живем на этой земле и лучше знаем ее законы. С нами не стоит ссориться. И — если думать не только о своих интересах, но и об интересах своей расы — можно пожертвовать парой жизней для того, чтобы избежать множества ненужных жертв и с нашей, и с вашей стороны. К тому же есть еще соображения, которые у вас называются множеством слов с этим латинским корнем — гуманус. Гуманистические, гуманитарные. Умирают наши дети. От болезни, от которой в вашем мире умирать не принято. Я достаточно ясно выражаюсь?

— Вполне. Но пусть тогда игра будет честной.

Ирина знала, что по-английски обаяние словосочетания fair play фактически неотразимо.

— Что вы имеете в виду?

— Нас двое. Один вам нужен как медик, чтобы избавить вас от эпидемии, которая, насколько я понимаю, способна если не уничтожить вашу расу, то по крайней мере принести ей такой вред, от которого она еще очень не скоро оправится. Ставка высокая, не правда ли? Другой — то есть я — ключ к первому, гарантия того, что он, во-первых, поймет, чего вы от него хотите, а, во-вторых, станет делать именно то, что вам нужно. Вы знаете, чего хотите от нас обоих. Но в таком случае мы тоже имеем право на то, чтобы принять участие в выработке условий совместной игры, и на то, чтобы наши интересы при этом учитывались.

— Согласен, — прихлопнул воздух ладонями АххИшке, — вы говорите открыто, и в том, что вы говорите, есть свет.

Странная все-таки у них грамматика, даже по-английски, подумала Ирина. Впрочем, понять, откуда эта грамматика идет, не составляло никакого труда. Ахх-Ишке параллельно переводил разговор на астом для Ома, и уж там и открытость, и свет были представлены так, что нагляднее некуда.

— Можно начинать формулировать наши условия? — спросила Ирина.

— Да, мы готовы вас слушать.

— Первое условие — полная свобода и для меня, и для Виталия. Я имею в виду хотя бы здесь, на острове. Я до сих пор не видела его. Ом уверяет, что он жив и здоров, и йети, насколько я понимаю, лгать не умеют — в отличие от нас и (Ирина рискнула, понимая, что очень рискует) от вас. (Ахх-Ишке быстро поднял на нее глаза и коснулся пальцами воздуха, сверху вниз. Ому он этого пассажа переводить почему-то не стал.) Так что не верить ему у меня оснований нет. Но Виталий — самостоятельный человек, и не мое дело принимать за него решения. Все решения мы будем принимать только вместе с ним. И на свободе.

— Что ж, первое ваше условие вполне законно и вполне выполнимо. Мы, естественно, не собирались постоянно держать вашего друга в том состоянии, в котором он пребывает сейчас. Нет-нет, не беспокойтесь, это всего лишь сон. Крепкий здоровый сон, который никак не повредит его здоровью. К тому же это ваше условие, считайте, уже выполнено. Вашего друга разбудили. И сделали это так, чтобы в нем не было ни страха, ни ненависти к нам. Но поймите нас правильно. Вы, как заверили нас наши друзья йети, открытая книга (есть, кажется, такое выражение?). Вы доступны для общения. Мы тогда еще не знали, что вы — такой талантливый лингвист — это так называется, да? Это, конечно, делает нашу задачу много проще. Хотя, с другой стороны, вы слишком хорошо и слишком быстро учитесь. Вы уже столько всего про нас знаете, чего человеку бы знать вовсе не следовало… Но вам действительно интересно то, что вы здесь видите. И вы не способны намеренно причинить нам зло. А вот ваш друг — он книга закрытая. И мы не хотели ничего ему предлагать, ни о чем его просить и ничего объяснять, пока не договоримся с вами.

— Примерно так я и предполагала. Что ж, значит, у нас с вами масса точек соприкосновения. Мне нравится иметь с вами дело, Ахх-Ишке. Хотя, сдается мне, не с каждым из ваших соплеменников мне разговаривать было бы так же легко и приятно, как с вами.

Ахх-Ишке снова слегка коснулся воздуха руками.

— Вот видите? Вы явно знаете слишком много.

— И хочу знать еще больше. Это — мое второе условие. Я хочу знать, кто вы такие. И вы, и, — она повернулась к Ому, — вы тоже. Откуда вы взялись. Как вы умудряетесь жить на одной с нами планете, не толкаясь с нами локтями, и никак — ну то есть совершенно никак себя не проявляя. Как…

— То есть вы хотите знать все?

— Всего вы все равно не скажете. Я хочу знать столько, сколько смогу понять. И научиться всему, чему смогу научиться. Вне зависимости оттого, что со мной будет через месяц.

— Мне нравится, как вы говорите, — сказал Ахх-Ишке, и его удлиненные к вискам серые глаза превратились в две узкие хитрые щелочки. — И сами вы мне с каждым разом нравитесь все больше и больше.

Белый призрак Ома двинулся было вперед. Но Ом остановил его, протянул руку и сам погладил Ирину по голове.

Глава 12

Время неизвестно. Место неизвестно.

Виталий проснулся как будто от толчка. Но глаз открывать не стал. Ни к чему это. Сквозь закрытые веки он чувствовал присутствие света. И еще кого-то или чего-то, что находилось здесь же, неподалеку, и вело себя очень тихо, и, вероятнее всего, наблюдало сейчас за ним. Так что выдавать себя никакого смысла нет. Тем более, пока не совсем проснулся. Вот проснусь окончательно, тогда…

Виталий по привычке «прозвонил» мышцы. Вроде бы все в порядке. То есть по-прежнему. Никто за время долгого и глубокого сна ничего у нас не отъел. На том спасибо. И даже есть не хочется. Хотя такое ощущение, что проспал двое суток. Ладно. Тело в порядке, голова в порядке, надо начинать рекогносцировку в интерьере. А в том, что это именно интерьер, Виталий не сомневался. И, похоже, тот же самый. По крайней мере, тишина звучит очень похоже.

Виталий осторожно, на долю миллиметра приоткрыл глаза. Потом еще на долю миллиметра. И еще. Пока не образовалась, наконец, узенькая, практически незаметная при не слишком ярком освещении постороннему глазу щель, в которую, однако, кое-что можно было рассмотреть. Особенно если очень постараться. Невысокий глинобитный потолок, подсвеченный откуда-то сбоку ровным тусклым светом какого-то странного, призрачного оттенка. Углы теряются в тенях. Так, включаем голову. В прошлый раз помещение было, вероятнее всего, то же самое. Или очень похожее.

Виталию послышалось, что где-то совсем рядом плеснула вода. И тут же у него перед глазами встал берег незнакомого черного ночного озера с лунным пролеском по воде. Волна подбежала к самым его ногам — он стоял у кромки воды, — и ему показалось, что неподалеку от берега движутся крупные быстрые тела, не то рыбы, не то какие-то незнакомые подводные твари. Самое забавное, что при этом он совершенно отчетливо продолжал видеть тускло освещенный глинобитный потолок.

Не то не совсем проснулся, не то меня эти чертовы обезьяны чем-то обкололи-обкурили-опоили. И одна из них сидит сейчас в углу за моей головой, и справа (Виталий мобилизовал все возможные резервы слуха и, как ему показалось, уловил исходящее с той стороны еле слышное дыхание). А свет? И свет оттуда же. Принесла обезьяна фонарик, положила его на пол, подперла камушком и направила в потолок. В мою сторону. А сама сидит за ним в темноте и наблюдает за мной. И ждет, когда я проснусь. Чтобы снова меня обкурить-обколоть-опоить. В прошлый раз, когда выныривал, появились какие-то глюки. И сейчас начинается то же самое. Надо с этом кончать. Я за контакты с братьями нашими меньшими, но только на равных. Это — как минимум. А посему надо отсюда выбираться, а потом вдвоем с Иринкой, с приборами ночного виденья и с обездвиживающими зарядами возвращаться обратно. И еще надо поймать, наконец, ту чертову обезьяну, которую мне сейчас нужно для начала просто вырубить. И сделать это как можно быстрее и тише, чтобы не сбежались остальные чертовы обезьяны.

Виталий еще раз проверил боеготовность мышц, смерил расстояние до потолка — и прыгнул, легко, в два приема, оттолкнувшись от пола одновременно правой рукой и ногой, а потом, уже в полете, изменил направление прыжка, скорректировав его левой рукой о невысокий потолок, и откатился вперед и влево. Так, чтобы уйти от потенциального удара в том случае, если обезьяна сидит не с пустыми руками и как раз вознамерилась чем-нибудь в него кинуть.

На лету он окинул взглядом фактически все помещение. Слух его не подвел. Никакого фонарика, конечно, не было. Было что-то вроде плетеной корзинки с высокой задней стенкой, набитой до краев светящимися гнилушками. По крайней мере, Виталию показалось, что это именно гнилушки, хотя светят они невероятно ярко. И в углу, за гнилушками, действительно кто-то был. И этот кто-то метнулся было в противоположную от Виталия сторону, но ведь Виталий — умница, он именно на это и рассчитывал. И, едва успев приземлиться, уже вложил все силы в следующий прыжок — направленный, мощный, рассчитанный на то, чтобы сбить с ног кого угодно, хоть человека, хоть обезьяну, хоть носорога.

Прыжок своей цели достиг. Левая, пущенная для разведки вперед рука Виталия зацепила что-то живое и мягкое, а потом он всей массой своего шестипудового тела, пущенного с силой вылетающей из аппарата торпеды, действительно сшиб это живое и мягкое существо с ног, ударился вместе с ним о стену и придавил его к полу. Легкость, с которой противник был сбит, Виталия удивила сразу, при первом же соприкосновении. Невидимый противник отлетел легко, просто пушинкой, что совсем не вязалось с тем образом йети, который выстроил для себя Виталий. Да и когда они оба оказались на полу, живой массы под собственным телом он ощутил всего ничего. Тринадцатилетний подросток — это похоже, но уж никак не стапятидесятикилограммовая горилла.

Виталий осторожно перевернулся и подтянул поближе корзинку с гнилушками. Гнилушки, кстати, действительно оказались гнилушками, только светили они и впрямь невероятно ярко.

В углу, у самой стенки, лежала девушка. Очень красивая и очень молодая. Одетая в какой-то невероятный балахон. И девушка эта была в совершеннейшей отключке.

— Ни хрена себе, порезвился, — вслух произнес Виталий и осекся.

Об осторожности забывать все-таки не следовало. Хотя, после таких бизоньих скачек с финальным избиением младенцев, если кто и был в соседнем помещении, наверняка бы уже нарисовался. Но девочку вынесло намертво. Даже пискнуть, бедняжка, не успела. Вот дурочка. Хоть бы сказала что-нибудь. Предупредила. Хотя — какое там — сказала. Разве ж я ей дал на это время. Вот, блин, бывает же такое. Схватили злые обезьяны невинное дитя. Бросили его в темную кутузку. Ни дать ни взять чеченские бандиты. Только косматые.

Слава Богу, хоть свет поставили. Уважили. Я-то поначалу в темноте валялся. Смотрит девочка, лежит на полу мужик в камуфляже. Здоровенный такой мужик. И тоже в отключке. Ну, думает девочка, есть все-таки Бог на свете. Проснется дядя, он меня отсюда вытащит. Дядя добрый. По лицу видать. Умное такое лицо. И доброе. И в камуфляже дядя, значит, наш. И только-только девочка приготовилась вознести благодарственную молитву, как дядя ожил. И, слава Богу, вовремя остановился. Почувствовал, что под рукой что-то не то, и постарался самортизировать удар. А то убил бы. Наверняка бы убил.

Виталий внимательно осмотрел потерпевшую. Вроде бы ничего ей не сломал. Крепкая оказалась девочка. Лет ей, конечно, не тринадцать. Но никак не больше двадцати. И какой-то странной она национальности. Смуглая, и цвет кожи какой-то необычный; при таком свете, конечно, разобрать трудно, но что необычный — это уж точно. Удлиненное лицо. Черты точеные, как тонкая резьба по кости. По благородной, древней, желтовато-кремовой слоновой кости. Маленькая, красивая грудь — и под балахоном, судя по всему, ничего кроме кожи нет. Красивая линия ключиц и шеи. Телосложения она скорее хрупкого, длинная талия, слегка укороченные, но стройные и сильные ноги. Длинное бедро, а вот голень покороче, чем у европейцев. Но череп не азиатский. Выраженный долихиоцефал. Даже слишком долихиоцефал. Я таких правильных длинных черепов, пожалуй, в жизни не встречал. Наглядное пособие для музея этнографии и этнологии. Вот, оказывается, какие бывают казусы. И лицевой угол какой-то странный. В каких же это палестинах, интересно, мамаши такое рожают. Либо какая-то невероятная даже для Нижнего Поволжья помесь всех кровей, от норвежской до малайской, либо…

Девушка пошевелилась. Виталий приподнял ей голову. Веки у нее дрогнули, на секунду мелькнули узкие серпики глазных белков. Виталий положил ее голову к себе на колени и стал осторожно массировать ей виски. Череп действительно очень странный. Губы у девушки приоткрылись, и она еле слышно, на полустоне произнесла какое-то слово.

— Что-что? — наклонился к ней Виталий. Услышав его голос; она открыла глаза, огромные светло-серые глаза необычной миндалевидной формы. Взгляд зафиксировался на его лице — и тут же зрачки поползли вширь.

— Не бойтесь, — сказал Виталий, перейдя от массажа висков к легким поглаживаниям по голове. — Все хорошо. Все будет хорошо. Простите меня, пожалуйста, я не разглядел вас в темноте, и мне показалось, что вы — одна из них.

Девушка снова приоткрыла рот и произнесла несколько слогов.

— Простите, я вас не расслышал, — замотал головой Виталий.

Она повторила. И он расслышал. Язык был не русский. И не мордовский. И не татарский. И вообще какой-то не такой. Странный был язык. Этого еще не хватало. Йети — международные террористы, занимающиеся киндэппингом в мировом масштабе. А перед нами, уважаемые дамы и господа, дочка непальского миллионера, похищенная боевиками экстремистской организации «Йети Йего Тибет» и тайно переправленная к местным соплеменникам. В обмен на возвращение пленницы террористы требуют предоставления самостоятельности высокогорной части Гималаев и создания на Джомолунгме широкой обезьяньей автономии под гордым названием «Вольный Йеть».

— У вас ничего не болит? — спросил Виталий.

Она покачала головой и чуть улыбнулась.

Он попытался поднять ее на ноги. Лучший способ проверить. Встать она, слава Богу, встала, не хватаясь ни за ноги, ни за спину, ни за прочие части тела. Но шок от удара, похоже, еще давал о себе знать, и стояла она на ногах нетвердо. Виталий подобрал с пола плетенную из какой-то травы циновку, свернул ее вдвое и усадил девушку к стене.

Она села, прикрыла на минуту глаза и тут же снова их открыла, уставившись прямо на Виталия. У того где-то на отдаленной периферии сознания всплеснул было уже знакомый образ, знакомое наваждение — темная ночная вода, волна к ногам, — но он усилием воли отогнал его прочь. Этого еще не хватало. Больше он себя выключить не позволит. По крайней мере, постарается им этого не позволить.

Виталий ткнул себя большим пальцем в грудь.

— Виталий.

— Ви-али, — повторила девушка. Потом приподняла руку, сложила пальцы щепотью и указала на себя.

— Ленань.

— Ленань, — повторил Ларькин, хотя звуки у него, конечно, выходили совсем непохожие на те, что произносились этими пухловатыми полудетскими губками.

Девушка снова подняла руку и хлопнула ей о воздух, как будто ударила сверху мячик.

— А-ам. Ленань.

Потом перевела щепоть от себя к Ларькину.

— Ленань ххэ Ви-али.

— Да. Ленань и Виталий.

— Да, — сказала вдруг девушка. — Да. А-ам. И. Ххэ. И.

Она указала щепотью на собственную руку.

— Хлли-э?

— Рука.

— Рру-хха.

— Рука.

— Руу-хха.

— Хлли-э?

— Голова.

— Гллауа.

— Да, голова.

— Да, глла-уа. Ахллим руу-хха. Руу-хха Ленань. И руухха Ви-али.

— Да ты какая у меня способная, — умилился Ларькин. — Только знаешь, что? Как бы нам отсюда выбраться. Уйти отсюда, понимаешь? — Он пробежал пальцами правой руки по ладони левой. — Идти, понимаешь? Уходить.

— Ид-йи? Ухх-ади?

Она повторила его маленькое представление, а потом резко развела ладони в стороны.

— Что значит? Нельзя? Никак? — Виталий еще раз пробежался пальцами по руке, а потом как будто обрубил бегущего человечка ребром ладони.

— Нельйа. Ниххахх.

Она поднялась на ноги и пошла в дальний угол комнаты. Потом обернулась и поманила к себе Виталия.

— Ид-йи. Ид-йи аль-Ленань.

Виталий подошел. Она указывала рукой на довольно-таки широкий лаз в скрытой за изгибом стены нише. В глубине лаза, примерно метрах в полутора от пола, плескалась вода.

— Вода, — сказал Ларькин и сделал вид, что пьет.

— Вада, — неожиданно чисто ответила Ленань. — Эххамма ид-йи. Вада. Ухх-ади ниххахх.

— Н-да-с, — вздохнул Виталий. — Влипли крепко. Но должны же они нас кормить-поить, правда? А вот с тем, кто придет нас кормит и поить, мы как раз этот вопрос и обсудим.

Ленань смотрела на него, высоко подняв тонкие, абсолютно правильной — некрутым полумесяцем — формы брови.

— Есть, — сказал Виталий и изобразил процесс потребления пищи. Тут поневоле клоуном станешь. — И пить, — и он опять опрокинул в себя невидимый стакан.

Глаза Ленань лукаво блеснули. Она отошла чуть дальше вглубь комнаты и сказала что-то на своем странном языке, полном гласных и певучих полугласных, звуков вроде гортанного долгого хх или сильного шипящего звука, похожего одновременно на ш и на щ. Потом было несколько неуловимых пассов руками, и вдруг посреди комнаты материализовался невысокий столик со стоящей на нем плетеной и кожаной посудой. И то, что лежало в посуде, даже с виду было вполне съедобно.

— Цирк собачий, — произнес Виталий, подходя к столу. — Вы, девушка, не от Дэвида ли, часом, Копперфильда?

Он потрогал столик. Настоящий. Еда пахла. И пахла вкусно. И он вдруг почувствовал, что страшно голоден. И что готов съесть сейчас хоть обезьяну, живьем, если обезьяна сейчас сюда ввалится.

— Йэсс, — сказала Ленань, указывая рукой на столик. — И пийй, — она подняла с пола невесть откуда взявшийся там бурдюк и налила оттуда некой желтоватой, слегка тягучей жидкости в плетеный туесок. Виталий, немного замешкавшись, протянул руку.

Ленань, судя по всему, поняла его колебания правильно. Прыснув со смеху и обнажив два ряда белых, ровных и мелких как жемчужинки зубов, она отпила из туеска первая, не сводя при этом глаз с Виталия. Он улыбнулся в ответ, взял у нее из рук туесок и тоже хлебнул. Что-то вроде ставленого меда. На каких-то травах. С такими напитками, кстати, нужно и впрямь быть осторожным. Не заметишь, как ноги слушаться перестанут. Впрочем, это смотря сколько выпить. И главное — с кем.

Виталию такое заточение начинало все больше и больше нравиться. Ленань уже села — по-монгольски скрестив ноги и запахнув коленки балахончиком — к столу и что-то жевала. Виталий сделал еще один глоток и сел рядом.

* * *

12 июля 1999 года. Волга. 09.09.

На следующее утро Ирина, Ахх-Ишке и Ом снова сидели на берегу небольшого залива, и Ахх-Ишке выполнял данное вчера обещание — рассказывал о йети и фэйри.

— Мы с вами — от одного корня. Но только разошлись наши ветви в разные стороны очень давно. Наша вода показывает («наша память, наши предания гласят» — автоматически перевела для себя Ирина; в английском не было многих понятий, имеющихся и на астоме, и на языке фэйри, и Ахх-Ишке часто пользовался калькой, буквальным переводом с фэйри на английский, то ли стараясь точнее передать смысл, то ли просто не давая себе труда подыскать более или менее адекватную замену), что разница между нашими и вашими предками была когда-то очень небольшой. И заключалась она в первую очередь в способах добывания пищи. Наши предки остались в лесах и у воды и питались, как и раньше, в основном растительной пищей. Ваши вышли на равнины, в луга и степи, где паслись тогда огромные стада крупных животных, и стали охотниками. Но от этого не слишком значительного поначалу расхождения произошли в дальнейшем весьма существенные перемены.

Наши предки остались жить так, как и жили, как и сейчас живут йети — небольшими семьями, жестко привязанными к той территории, которая дает им укрытие и пищу. Ваши стали образовывать более крупные племена — ведь так легче было охотиться. Мужчины и женщины стали заниматься у вас совершенно разной работой. Мужчины — охотой и войной (потому что нужно было оборонять от других племен свои охотничьи угодья, а по возможности захватывать чужие). Женщины — выращиванием съедобных растений, заботой о детях и о доме. Вы становились все более и более агрессивными, но какое-то время это нас не слишком задевало: мы не были охотниками, и наши интересы нигде не перекрещивались. Но потом настали куда более трудные времена, и тут наши дороги разошлись окончательно. Не знаю точно, что сыграло главную роль — уменьшение количества доступной дичи или какие-то внутренние изменения в племенах ваших предков, — но на определенной стадии, у вас она называется неандертальской, ваши предки стали каннибалами. Они ели и себе подобных, что уже было с нашей точки зрения совершенно недопустимо, но еще страшнее для наших предков было то обстоятельство, что теперь в качестве законной добычи ваши предки воспринимали и наших предков тоже. Это означало войну, причем войну на выживание. А воевать вы всегда умели лучше, чем мы. И шансов у наших предков — в исторической перспективе — не было никаких.

И тогда мы нашли асимметричный вариант. Уже тогда начали складываться довольно серьезные различия не только в образе жизни и в культуре наших народов. Мы стали очень отличаться друг от друга внешне. И мы пользовались совершенно различными способами общения. Ваши предки разрабатывали звуковой язык, вернее — звуковые языки, поскольку даже внутри одного племени зачастую мужчины говорили между собой на одном языке, женщины — на другом, а при совместном общении использовался третий. Вы всегда были помешаны на утаивании друг от друга всяческих секретов — мистерии, тайные общества, замкнутые секты и так далее. Наши же предки общались на каком-то древнем варианте астома, рассчитанном на всеобщее понимание и доступном для всех. И мы просто развили ряд умений, связанных с астоматическими техниками. Скажем, умение оставаться незаметным для человека, не владеющего подобными навыками. Говоря по-вашему, мы научились отводить глаза. И проблема была решена. Мы видели вас постоянно, но, поскольку делить нам с вами было нечего, мы просто наблюдали и делали выводы. Вы же перестали нас видеть. Или — почти перестали, потому что в те времена среди людей было довольно много особей, способных быстро научиться астому и даже овладеть некоторыми близкими техниками, которые у вас сейчас называются магией.

С такими мы обычно либо договаривались, либо просто убивали тех, кто пытался обмануть нас или как-то иначе причинить нам вред. Договариваться с нами таким людям было очень выгодно. Представляете, какие преимущества приобретали они по сравнению с прочими своими соплеменниками? Они становились колдунами, шаманами, волхвами — или как еще у вас это называется? Взамен мы обычно требовали не слишком много. Чтобы те места, которые мы считаем своими, стали запретными для людей. Чтобы нас никто не тревожил. Вот так у вас и возникали священные рощи и горы, священные реки, водопады или долины. Отец передавал умения сыну — и какое-то, довольно долгое время нам удавалось поддерживать статус кво именно таким нехитрым способом. Многие из этих людей действительно становились нашими друзьями, и мы принимали их как принимали своих. Другие использовали свои умения для того, чтобы добиться беспрекословного подчинения своих же сородичей, и вели себя так, что мы не могли смотреть на них как на друзей. Но до тех пор, пока они выполняли условия обычных соглашений, мы им не препятствовали поступать так, как они находили нужным. Мы не вмешивались в ваши внутренние дела. Тех же, кто пытался подчинить и нас, мы просто убивали. Сами понимаете, без этого мы не сохранились бы как раса. Кое-где в нынешнем мире такой порядок поддерживается до сих пор. Но таких мест, к сожалению, становится все меньше и меньше.

Потом опять пришло время перемен. Вы стали развиваться очень быстро. Наш язык позволил нам разрабатывать техники, недоступные вашему пониманию. Или, по крайней мере, недоступные пониманию большинства людей. Но и ваш язык, как выяснилось, имел свои преимущества. Поскольку способствовал развитию абстрактного мышления, совершенно недоступного большинству наших предков. А абстрактное мышление — это наука, это техника, это религия. И наступила такая эпоха, когда мы поняли, что если и дальше так пойдет, через какое-то время вы уйдете слишком далеко, и тогда никакие договоры с шаманами нам уже не помогут.

Вот тогда между двумя группами наших предков возник серьезный раскол. Одни настаивали на том, чтобы взять от вас всу ваши преимущества, не теряя при этом собственных, и построить такой мир, который развивался бы параллельно с вашим, не стоя у него на дороге, но и не позволяя слишком далеко вырваться вперед. Другие считали, что как только мы начнем у вас учиться, мы сами станем такими же, как вы. К тому времени вы в большинстве своем перестали есть себе подобных. Но убивать друг друга вы не перестали, более того, с каждым веком вы все больше и больше совершенствовались в этом умении. Так что в словах, а, вернее, в тех образах, что показывали нам ревнители старины, была своя логика. И очень убедительная логика. Но в результате дело кончилось тем, что наша раса раскололась. Первые после долгих тысячелетий эволюции стали фэйри. Вторые как были, так и остались йети. Между нами долгое время существовала взаимная неприязнь, никогда, правда, не приводившая к открытым конфликтам и к убийству. Но вот запрет на смешанные браки существует и теперь. Причем запрет неофициальный. Просто ни одному фэйри никогда и в голову не придет завести совместных детей с женщиной-йети. И наоборот.

— Но, насколько я понимаю, на людей этот ваш запрет распространяется не всегда, — сказала Ирина. — Или вообще не распространяется.

— С людьми все гораздо сложнее, — ответил Ахх-Ишке, бросив взгляд в сторону Ома. На астоматической периферии тут же возникли тени Андрея и Ольги, и никто не поспешил от них избавиться. — Я не знаю, каким было бы совместное потомство фэйри и йети. Никто никогда не проверял. Но с вами у нас куда более запутанные отношения, и не так уж и редко случается такое, что у человеческой женщины рождается ребенок от фэйри или от йети. И — несколько реже, но и такое бывает — у женщины из фэйри или (много реже) из йети рождается ребенок человека. И тут мы давно уже установили ряд закономерностей. Дело в том, что после сотен тысяч лет такого «параллельного» развития мы с вами давно уже стали не просто разными расами, но, пользуясь термином вашей науки под названием биология (хотя нам очень трудно понять многое из того, чем она занимается), разными видами. Генетически близкими видами. Но разными. И поэтому в подобных случаях происходят одни и те же генетические сбои. Ну, знаете, вроде как в принятой в некоторых ваших странах практике скрещивания лошадей с ослами. Когда получается мул. Не конь и не осел, да к тому же еще и лишенный возможности иметь собственное потомство.

— А что же получается у людей с фэйри и йети? — спросила Ирина. — Судя по тому, что получилось у Ома и Ольги…

— Совершенно верно. Если человеческая женщина рожает ребенка от йети, получается то, что у вас называется синдромом Дауна. Очень характерная внешность, причем всегда одна и та же. И очень характерные личностные особенности. Причем, опять же, всегда одни и те же. Впрочем, далеко не всякий даун рождается от йети. Синдром Дауна — это нечто вроде генетического «следа» йети в генокоде вашей расы. Но время от времени этот «след» возобновляется и поныне. В случае в фэйри — другой генетический след. От нас у ваших женщин чаще всего рождаются лиллипуты. Впрочем, и здесь то же самое. Отнюдь на каждый лиллипут…

— Чаще всего? А что, бывают исключения?

— Конечно, бывают. Иногда рождаются люди, по всем внешним признакам абсолютно подпадающие под синдром Дауна. Вплоть до линий на ладони. Вы, очевидно, знаете, что у даунов на ладони одна-единственная линия. Ваши хироманты голову себе сломали над этой загадкой. Так ничего и не придумали. Просто не знали, где искать. Ну, так вот. Рождается такой человек, но совершенно — с вашей точки зрения — нормальный. Я имею в виду то, что у вас называется нормой психического развития. Но чаще всего такие люди наделены некоторыми талантами, и эти таланты весьма недвусмысленно указывают на то, что без йети тут дело не обошлось. А что же до нашего потомства… Вы никогда не обращали внимания, что статистически невероятное количество ваших так называемых великих людей роста были весьма небольшого. Так вот — многие из них в действительности были полукровками. Сыновьями человеческих женщин и мужчин-фэйри.

— Вам это достоверно известно?

— Вполне. И не думайте, что это расовое чванство. Ведь, по сути дела, в противоположных случаях — если мужчина ваш, а женщина наша, происходит то же самое. Та же карликовость у большинства рожденных от «смешанных браков», и те же невероятные дарования у меньшинства. Только соотношения большинства и меньшинства у нас чуть выгоднее. Поэтому, кстати, у женщин-фэйри сложилась устойчивая легенда о том, что лучшего ребенка, чем от человеческого мужчины, не бывает. Что в свое время порождало известные казусы. Бывали настолько массовые вспышки желания иметь детей от ваших мужчин, что потомки смешанных браков составляли потом население целых общин, предпочитая общаться не с высокорослыми чистокровными фэйри, а с себе подобными. У вас их называют цвергами, альвами, кобольдами — или гномами. А многие из «удачных» сыновей, как ни странно, уходили потом обратно к людям. И становились персонажами мифов и эпических поэм. Фергус был полукровкой, и Кухулин, и Ахилл. И ваш богатырь Вольга. И Калевипоэг. И Сигурд. И многие другие. Кстати, к людям они уходили по одной простой причине. У большинства из них невероятно высокая одаренность сочеталась со столь же невероятной агрессивностью и со склонностью проявлять себя в первую очередь в боевых искусствах, а потом уже во всех остальных сферах деятельности. Оттого поэтов среди полукровок можно перечесть буквально по пальцам — вроде ирландского Ушиина, более известного в Европе как Оссиан. Зато гениальных убийц — бойцов и полководцев — хоть отбавляй.

Ом разразился бурной тирадой на астоме, в которой Ирина мало что поняла. Но Ахх-Ишке понял. Он вздохнул и добавил:

— Да, конечно, в этом наш друг Ом прав. Те наши предки, которые не захотели ни в чем подражать людям и от которых произошли нынешние йети, подобных чад не производят. И все эти герои-полукровки… По большому счету мы должны не гордиться ими, а стыдиться их. Стыдиться того, что при сплавлении человеческой крови с кровью фэйри часто получается гениальная машина для убийства. Хотя… Хотя, если разобраться, жизнь диктует нам свои условия, и эти условия далеко не всегда способствуют мирным трудам и радостям.

Ом снова заговорил на астоме, и Ирина с удивлением увидела каких-то странных существ, явно не похожих ни на йети, ни на фэйри.

— Наш друг Ом снова прав. Вам пока ни к чему знать о наших общих бедах. Довольно будет и того, что вы уже догадались о существующих разногласиях между фэйри и йети. Нет-нет, вы не угадали (Ирина автоматически представила себе серолицых и смуглолицых фэйри по разные стороны от условного центра). Мы разделились не по расовому принципу. Скорее это вопрос дальнейших отношений с вами. Вашей собственной судьбы, кстати, это касается в немалой степени, потому что вчерашний совет разошелся во мнении. Никто не хочет вас убивать. Но уважаемый Балор и уважаемая Морригу, представляющие весьма влиятельные общины, придерживаются одной позиции, и весьма жесткой. А уважаемые Донн, Ленань, ваш покорный слуга и все, как один, местные йети — другой, куда более мягкой.

— А когда и кем будет принято окончательное решение?

— Когда? Это будет зависеть от того, как пойдет работа по выработке методов лечения гриппа. Кем? Нами, кем же еще. Балор, Донн и Морригу ушли сегодня ночью. Из фэйри здесь останемся только мы с Ленань.

— И, учитывая, что вы занимаетесь мной, Ленань, должно быть, занимается сейчас Виталием? — Ирина ни с того ни с сего ощутила вдруг легкий укол ревности.

— Вы совершенно правы. Это нечто вроде реабилитации. Он должен привыкнуть к здешним условиям. Ему нужен — как это у вас называется — буфер?

— Я сама могла бы сыграть роль этого буфера, — проворчала Ирина. — Вы обещали, что мы будем вместе. И что все решения тоже будут приниматься совместно с нами.

— Так оно и будет. Потерпите немного. Мы сами заинтересованы в том, чтобы работа началась как можно скорее. Так что в ближайшем будущем вы сможете встретиться со своим другом. Может быть, даже сегодня.

— Спасибо, успокоили.

— Ничего не поделаешь. Вы — военнопленные.

— И к тому же военнопленные, задающие слишком много вопросов. Так?

— Так.

— Тогда очередной вопрос. С цивилизацией йети мне в первом приближении все ясно. Чего не могу сказать о вас. У вас, судя по всему, куда более развитая инфраструктура. Да и численность населения, должно быть, много выше, чем у йети. Как вам удается не сталкиваться с нами и не попадаться нам на глаза? Одним отводом глаз тут не обойдешься. При таком обилии всяческой контрольной и разведывательной аппаратуры, которое есть на нынешней планете под названием Земля, вас просто не могли бы не отследить. Что вы на это скажете?

— Скажу, что ваши приборы по большей части регистрируют только ту же самую реальность, которая доступна вашему собственному восприятию. А реальность — не одна. Реальностей много. Вам пока трудновато будет это понять, да и в человеческих языках просто не существует терминов достаточно адекватных, чтобы я смог точно описать реальное положение вещей. Но попробую хотя бы намекнуть. Вам знакомо такое понятие, как параллельные измерения?

— Что-то читала в детстве. В какой-то малонаучной фантастике.

— Так вот, уважаемая Ирина, это не фантастика. Это реальность. Просто другая реальность. Не похожая на вашу. Это и было в свое время тем выходом, который предложили предки фэйри. Владение астомом и близкими к нему магическими техниками еще в незапамятные времена открыло нам двери на совсем другую Землю, похожую на Землю людей, но не везде и не во всем с ней совпадающую. И потому сейчас под каким-нибудь небольшим человеческим городком в другом измерении вполне может находиться поселение фэйри. Между этими измерениями есть, так сказать, двери, слабые места, в которых переход туда и обратно не сопряжен с обычными в подобных случаях сложностями и колоссальными затратами энергии. И иногда бывает так, что вы сами по незнанию врываетесь в наш мир, а потом не можете выйти обратно. Иногда мы успеваем вам в этом помочь, блюдя, естественно, прежде всего собственную безопасность. Иногда не успеваем. И тогда у вас бесследно пропадают целые корабли или самолеты.

— И что же с ними происходит?

— Ничего особенного. Люди остаются у нас. Некоторые так и не могут адаптироваться к нашему миру и постепенно погибают. Зато у других все складывается куда более удачно. Вот у вас, Ирина, случись с вами что-либо подобное, наверняка все было бы очень даже хорошо.

— И вам всего хорошего.

— Спасибо за пожелание. Но то, о чем я говорю, имеет самое непосредственное отношение к нынешней ситуации. Балор и Морригу горой стоят за то, чтобы переправить вас в наш мир, невзирая на ваше согласие или несогласие. И оставить там навсегда. Ради нашей общей безопасности. Согласитесь, в этом есть своя логика. Йети же такой подход не может нравиться по определению. Они слишком прочно привязаны к собственным местам обитания, и представить себе, что людей насильно могут увезти в другой мир, они просто не в состоянии. Мы же с Ленань и Донном придерживаемся промежуточной позиции. Хотя, в общем и в целом, она ближе к позиции йети.

— Спасибо за откровенность, — сказала Ирина.

Перспектива, что и говорить, вырисовывалась не слишком радостная. Какой бы замечательный параллельный мир эти самые фэйри себе ни построили. Ничего себе, сходила девочка на первое задание. На задание, которое поначалу воспринималось как путевка на курорт. Вот только билет на этот курорт им с Виталием светит в один конец. И придется загорать там до конца дней. И плодить на свет Божий Кухулинов и Александров Македонских. И радоваться жизни.

Глава 13

13 июля 1999 года. Волга. 11.16.

Встретились Ирина и Виталий только через два дня. Им дали возможность побродить одним по острову, и даже не слишком активно «пасли». Ларькин вообще никакого хвоста не заметил, а вот Ирине уже полученные и усвоенные навыки помогли наткнуться на пару смысловых полей на самой периферии доступной для астоматического контроля зоны. Ирина, из чистого хулиганства, поставила перед каждым полем по фигурке йети и по фигурке фэйри. И обе — на одной ноге. Поля исчезли и больше не возобновлялись.

— Ну, как тебе в плену у сарацинов? — спросил, щурясь на солнышко, Виталий. — За каким, спрашивается, лешим ты сюда за мной полезла? Не могла сначала связаться с Центром? Вызвала бы подмогу — и наших, и еще кого-нибудь для хорошей компании. И освободили бы заложника.

— За лешим я сюда полезла за тем же самым, что и ты, — парировала Ирина. — А кипеж поднимать — с чем? С информацией, что капитан Ларькин уехал в лес вчера утром и к ночи не вернулся? Поскольку попал в плен к представителям параллельной цивилизации?

— Кстати, о параллельной цивилизации, — оглянувшись через плечо, сказал Виталий. — У меня тут в моем зиндане оказалась одна на редкость симпатичная барышня. Про которую я сперва подумал, что она тоже попалась — вроде меня — к братьям нашим большим, в их немытые косматые лапы. А сегодня утром оказалось…

— Что зовут ее Ленань и что она с йети прекрасно находит общий язык.

— Да ты, я гляжу, тоже времени даром не теряла. Кстати, а где у меня гарантии, что и ты не из той же шайки? Проникла в ряды с целью выкрасть и передать вражеской агентуре ценного кадра. А?

— Ладно, Виталик. Не пори чушь. Ситуация действительно весьма серьезная. И нам нужно очень постараться, чтобы выбраться отсюда целыми и невредимыми. Причем постараться одновременно и так, чтобы наши гостеприимные хозяева остались нами довольны, и так, чтобы они не настолько к нам привязались, что одна только мысль о разлуке с нами заставила их биться в конвульсиях. Что расы две и что они заодно, в этом ты, насколько я поняла, уже разобрался?

— Да уж, разобрался, — как-то странно глядя в сторону, проговорил Виталий.

— Что-то не нравится мне выражение капитанских глаз. Вы что, капитан Ларькин, в Джеймса Бонда по ночам играли? Запятнали честь мундира с вражеской шпионкой?

— Отставить обсуждать начальство. Старший группы пока еще я. И действую сообразно сложившейся ситуации. А ситуация такая, что мы, похоже, в полной жопе. Ты, кстати, не в курсе, как это они меня умудрились выключить, что я даже ничего не почувствовал?

— В курсе. И если еще чуть-чуть на местных базах потренируюсь, смогу включать и выключать старшего группы сама — по мере надобности. Или отсутствия надобности в таких начальниках, которые… — Ирина остановилась на полуслове и повисла у Ларькина на шее. — Виталька, хороший ты мой. Я, правда, до самого конца не верила, что они тебя выпустят. Они действительно многое могут. Мы с тобой по незнанию такое осиное гнездо разворошили. И наше счастье, что мы оба им нужны. И можем с ними торговаться.

Она даже носом хлюпнула. Ларькин минуты полторы осторожно подержал ее в объятиях, потом погладил по голове и, приговаривая, «ну, будет, будет, все живы, все здоровы», вышел из клинча.

— Что зачем-то нужны — это я понял. Зачем?

— Ты — как врач. Я — как единственный человек, через которого они могут с тобой договориться. Чтобы ты понял их, а они — тебя. Хотя, насколько я поняла, они попробовали подобрать к тебе и другой ключик.

Ирина взяла себя в руки и снова обрела деловой и не без стервозной — фирменной ГРАСовской — нотки тон.

— Попробовали. Но в качестве ключика это не сработало. Кстати, есть у меня такое ощущение, что сработать это может как раз в противоположную сторону. Не на них, а на нас.

— Экое у тебя, капитан, самомнение.

— А ты при случае проверь на практике.

— Подумаю. Когда отсюда выберемся.

— Вот-вот. Подумай. А пока выкладывай, что тебе удалось за это время узнать. Сдается мне, что толмача мы в ГРАС взяли все-таки не зря.

На объяснение ситуации и попытки обучить Виталия началам психотехники у Ирины ушло почти полдня. Информацию он усвоил — основную ее часть — за первые полчаса. Быстро, системно, жестко. И сразу начал задавать такие вопросы, которые Ирине даже и в голову не приходили. Вроде вопроса о причинах биологической несовместимости фэйри и йети. Почему это между каждой конкретной расой и людьми браки возможны, а вот между самими расами — нет? Исключительно в силу традиции? Ой, вряд ли. Надо с этим разобраться.

Но вот астом шел со скрипом. То есть поначалу не шел вообще. И Ирина уже почти разочаровалась в своих способностях самостоятельно создавать параллельную реальность и вводить в нее другого человека (а тренировалась она в этом едва ли не двое суток и, как ей казалось, достигла потрясающих успехов), как вдруг задела какую-то незначительную на первый взгляд мелочь, какое-то детское воспоминание, оказавшееся общим, и — как камушек с горы — пошло, покатилось, все быстрее и быстрее, набирая вес и силу. У Виталия оказалась очень мощная психологическая защита, пробиться через которую, особенно при его собственном нежелании пускать посторонних к себе в душу, было крайне трудно. Даже йети. Даже фэйри. А вот Ирине… Ну, что ж, — скромно порадовалась она за себя (хотя, по правде говоря, головка-то закружилась и захватило дух — почти как при полете) — толмач он и есть толмач.

Но головокружению от успехов длиться пришлось недолго. То есть прорыв произошел, и развивать успех, ковать железо пока оно горячо можно было до самой ночи. И — хотелось. Но вмешались хозяева. Ирина издалека почувствовала приближение нескольких сильных полей, которые, в отличие от предыдущих, нисколько не пытались скрываться. Она предупредила Виталия, чтобы занял оборону (ей не хотелось посвящать хозяев в то, что он тоже теперь в состоянии понимать астом — по крайней мере пока не хотелось), и они принялись болтать о каких-то мелочах: о причудах майора Борисова и о том, каким засранцем может быть Илюша, если на него накатит. Через несколько минут между деревьями показались Ахх-Ишке и Ом, но теперь их сопровождала Ленань.

Подошли, раскланялись, сели. Тема разговора была очевидна. Ирина и Виталий сразу пришли к общему мнению, что выполнить просьбу фэйри надо, и выполнить ее как можно быстрее и качественней. Так что в этом проблем не было. Проблема была в другом — как это сделать. Ни медикаментов, ни аппаратуры, ни оборудования у йети в лесу, естественно, не было. Найти все это можно было в городе, причем, естественно, лучше в Саратове, чем в Марксе. А дальше начиналась масса всяческих «но».

Разговор шел, как обычно, по-английски, с параллельным переводом: Ахх-Ишке на астом и на фэйри, Ирина — на русский. Выглядело все это очень забавно донельзя, особенно если видеть не только внешний, но и астоматический план, единственный, доступный сразу всем сторонам — и фэйри, и Ому, и Ирине.

— Приняли ли вы какое-то решение? — спросил АххИшке.

— Да, решение принято.

— Какое решение вы приняли?

— Мы согласны вам помочь. И мы с радостью сделаем все зависящее от нас, чтобы здоровью ваших рас ничто не угрожало.

— Спасибо вам за готовность к сотрудничеству. Когда мы можем приступить к разработке методов лечения?

— Видите ли, возникают некоторые проблемы чисто технического характера. Нам будут нужны лекарства и кое-какое медицинское оборудование. Достать и то, и другое можно будет только в Саратове. И это будет стоить денег.

— Мы предвидели такой поворот в нашем разговоре. И мы прекрасно понимаем, что это продиктовано именно интересами общего дела, а не желанием вырваться из-под нашего контроля, хотя бы на какой-то срок. У нас есть решение этой проблемы.

— Какое, если не секрет?

— Виталий должен ехать в Саратов. Но не один. С ним поедет один из нас. Вернее, одна из нас. С ним поедет Ленань. Мы понимаем, что рискуем, отпуская Виталия в город, и что рискуем еще больше, отпуская с ним Ленань. Но мы хотим играть честно. Вы, Ирина, останетесь у нас фактически на положении заложника. Ленань в человеческом городе будет в том же самом положении. Единственное, о чем мы хотим попросить Виталия — не разглашать ни того, кто она такая, ни того, зачем он будет закупать все необходимые ему лекарства. И — не связываться с вашим Центром. Это называется Центр, не правда ли?

— Да, именно так это и называется. Виталий, мы можем дать нашим хозяевам такие гарантии? — спросила Ирина.

Ларькин внимательно оглядел Ома, Ахх-Ишке и Ленань, всех по очереди. Ленань — особенно пристально.

— Да, я думаю, можем. Но остается вопрос с деньгами. Бесплатных лекарств у нас не бывает. А то, что мне придется покупать, потянет на весьма изрядные суммы. У меня таких денег нет. Эпидемия, насколько я понимаю, может оказаться довольно масштабной.

Ирина перевела все это на английский.

Ахх-Ишке улыбнулся и, сунув руку вглубь складок своего балахона, вынул довольно увесистый кожаный кисет.

— Я уже сказал вам, что мы предвидели возможность некоторых специфических обстоятельств нашего с вами сотрудничества. Здесь хватит денег на то, чтобы купить лекарства. И, я думаю, даже еще останется. Если, конечно, перевести это собственно в деньги.

И он высыпал на ладонь из кисета несколько довольно крупных бриллиантов.

Ирину поразила даже не красота камней. Ее поразила реакция на их появление со стороны Ленань и Ома. Ленань отшатнулась, глаза у нее сузились, и Ирина мигом поняла, что не только Морригу может быть весьма опасным противником. Метаморфозы, происшедшие с Омом, были еще разительней. До сих пор Ирина видела цивилизованных йети — спокойных, ровных, кротких. Теперь же рядом с ней высилась могучая боевая машина, налившаяся мускулами и готовая к удару. Но самое удивительное происходило в астоме. Там возникло вдруг такое мощное поле ненависти, что Ирину почти физически отбросило назад. И где-то на периферии зашевелились опять все те же самые существа — не фэйри, не йети и не люди…

Поле быстро погасло, однако и Ом, и Ленань, и Ахх-Ишке поняли, что Ирина не могла не заметить произведенного камушками эффекта. Эффекта отчасти рассчитанного — иначе Ахх-Ишке вряд ли стал бы вынимать камни столь неожиданно для своих на глазах у Ирины и Виталия. Значит, это запланированный вброс информации.

— Так точно, Ирина, вы правы. Я не случайно дал вам понять, что эти камни, мягко говоря, не вызывают у моих соплеменников и у йети добрых и радостных чувств. Почему и отчего — не тема сегодняшнего разговора. Может быть, мы и сочтем нужным посвятить вас в это — но много позже. Сейчас я просто хочу, чтобы вы поняли. Эти камушки достаются нам не так уж просто. Мы не пользуемся ими ни в качестве мерила ценности, ни в качестве предметов роскоши. Чаще всего они бывают нужны нам для всяческого рода сделок с людьми — ибо мы отдаем себе отчет, какую ценность они представляют в вашем мире. Весь этот кисет переходит в полное ваше распоряжение. Возвращать ничего не нужно. Все камни, которые не потребуется переводить в деньги, которые превысят сумму, необходимую на покупку лекарств, останутся у вас. Это будет платой с нашей стороны за причиненные вам неудобства — если, конечно, будет принято решение о том, чтобы отпустить вас восвояси. Я, кстати, отдаю себе отчет и в том, что могут возникнуть определенные трудности и с тем, чтобы продать эти камни. И что это может оказаться не только сложно, но и опасно. Здесь, как ни странно, может помочь Ленань. Она хороший манипулятор. То есть умеет не только видеть то, что думают разные люди, и предугадывать их поступки, но и диктовать им свою волю.

— Но она не похожа на гражданку Российской Федерации, — сказала Ирина. — На нее будут обращать внимание. На одежду, на внешность. К тому же она еще и не говорит по-русски…

— Она немного говорит по-русски, — отозвался вдруг Виталий. На то, чтобы понять последнюю фразу, его познаний в английском хватило с лихвой. — А переодеться можно будет у Ольги. Я думаю, пару летних платьев взаймы она нам одолжит безо всяких проблем.

— Да, йаа неммого гооврю п'русски, — сказала Ленань, глядя Ирине прямо в глаза.

* * *

17 июля 1999 года. Сеславино. 09.34.

В простеньком летнем платьице, купленном когда-то Ольгой в подлесненском сельпо, Ленань выглядела просто потрясающе. В сочетании с необычными, словно на древней египетской маске, чертами лица, смугло-золотистой кожей, не похожей оттенком ни на один знакомый «человеческий» цвет, и с ярко-серыми глазами, простенький покрой цветастого отечественного ситчика смотрелся слегка нарочитой изысканностью a-la-paysane стильной и богатой иностранки — не то окончившей Сорбонну дочери перуанского кокаинового короля, не то наследницы бутанского престола, у которой начались каникулы после защиты магистерской диссертации в оксфордском Тринити-колледж.

Ольга, давно уже успевшая схоронить и Виталия, и Ирину, встретила их с веселой недоверчивостью:

— А Ириша-то как за неделю изменилась — просто не узнать.

Но вопросов она задавать не стала, платье дала с радостью, и даже не одно, тем более, по ее словам, ей они уже тесноваты, да и ходить в них все равно некуда.

В «уазиках» Ленань, похоже, никогда в жизни не ездила и вообще передвижения с подобной скоростью себе не представляла. Она вцепилась во внутреннюю ручку двери обеими руками и даже тихонько взвизгивала на поворотах и обгонах, которые не лишенный чисто мальчишеского желания повыпендриваться перед девушкой Виталий умудрялся выполнять даже на этом чуде техники.

— А что, — спросил Виталий, оторвавшись на секунду от дороги и оценив состояние подопытной, — у вас на такой скорости не ездят?

— У наас на йеййат, у наас — кахх это — пахх, и тыы уййе там.

— Телепортация, что ли? Перемещение в пространстве?

— Да, перемешшен'ййе. Только нее ошш'нь далеко. И нее ссегда моййно. Ппециаль'ны место. Пахх — и тыы во другоом ппециаль'ны место. Самм тоййе моййно. Но только соссеем н'далеко. Б'ллиййко.

— Надо же, — присвистнул Виталий. Я ее тут удивляю скоростью в девяносто километров в час. А у них там вон чем народ занимается. — Надо будет у тебя научиться на досуге. Телепортации на небольшие расстояния. И показывать коллегам на досуге фокусы.

— У теб'йаа не полушшит'йаа. Ты даййе на ассоме говорийт нее умейешш'. А это ойшшен' ойшшен' ррудно. Фэйри догго ушш'асса, и некоторы не могут даййе фэйри наушш'исса.

— Да нет, я шучу, шучу, конечно. Ладно, держись крепче. Сейчас на взлет пойдем.

Наблюдая за дорогой, косясь краем глаза на свою обворожительную и яркую как тропическая птица спутницу, Виталий параллельно напряженнейшим образом размышлял над тем, что ему делать дальше. О способностях Ленань к быстрому и внятному «считыванию» мелькающих по ходу мысли картинок он помнил, а потому, по совету Ирины, старался думать исключительно «на звуковой дорожке», готовыми фразами, безо всякого видеоряда. Доверие доверием, но есть такие вещи, которые лучше держать про себя. Скажем, в Москву все равно нужно дать знать. Чтобы не беспокоились. То есть чтобы не беспокоились слишком — до приезда сюда. А то, по незнанию, наворотят черт знает чего. А у них и так сейчас забот полон рот. Вариант с захватом Ленань в заложники и с дальнейшей торговлей с лесной братией они, по взаимному согласию с Ириной, даже и не рассматривали. Джентльменские договоренности нужно по возможности выполнять, и выполнять честно. Но могут быть и маленькие исключения. Вы имеете право на один телефонный звонок.

С местными коллегами связываться не стоило однозначно. Они себя уже проявили. Только дай им шанс сесть себе на хвост — потом не оберешься неприятностей. Своих-то пускать в это дело ни к чему, а тем более этих. Конечно, через них получить необходимые деньги было бы куда проще. Но за помощь они, что вполне логично, потребуют расплатиться информацией. А это уже в наши планы не входит. Плюс ко всему — спутница у капитана Ларькина, конечно, не самая удобная. Если учесть изначальный повышенный интерес здешних товарищей к их с Ириной миссии, то ситуация складывается и вовсе забавная. Уехали на две недели в Тютюевку, ловить снежного человека. А через неделю капитан Ларькин возвращается. Без лейтенанта Рубцовой. Но зато с шикарной барышней явно не среднерусских кровей и почти не говорящей по-русски. А в кармане у капитана Ларькина бриллиантов на миллион долларов. Каковые бриллианты он очень хочет продать, а на вырученные деньги понакупить всяческих медицинских прибамбасов и отбыть обратно в Тютюевку. Продолжать ловить снежных людей. Нет, с местными коллегами связываться совсем не стоит. Но продать в чужом городе дорогие камушки можно только через черный рынок. А где черный рынок, там всегда немалые сложности. Ксива, конечно, у меня с собой, и ствол тоже. Да и с остальными необходимыми навыками тоже все в порядке. Но…

— Ленань, — повернулся он к своей спутнице.

— Да, Ви-али, — она подняла на него глаза, и ее вцепившиеся в ручку дверцы пальчики чуть ослабили хватку.

— Скажи, ты можешь увидеть в чужой голове, ну, скажем, цифры? Нам нужно будет продать эти камни. А люди, с которыми нам скорее всего придется иметь дело, доверия у меня заранее не вызывают.

— Это трунно. Ошш'ень силь'но ттарасс'а. Мало рремени, потом утта'йошш — нишш'йево нее винно.

Что ж, уже хорошо. Уже хорошо. Потому что не каждый день капитану ФСБ приходится продавать на черном рынке такие крупные камушки.

— Так вот, Ленань, ты должна мне помочь. Ирина кое-чему научила меня — я имею в виду астом.

Брови у Ленань удивленно поползли вверх.

Виталий, не отрываясь от дороги, соорудил посреди бегущей навстречу серой полосы небольшое уютное озеро и пустил от него в сторону Ленань веселый быстрый ручеек.

* * *

17 июля 1999 года. Саратов.

Перед самым въездом в Энгельс Виталий поменял на «уазике» номера. Если местные коллеги дали патрульно-постовой службе наводку, пусть гаишники не беспокоятся. Хвост ему совершенно не нужен.

Проблему с камушками нужно было улаживать быстро и тихо. Способ улаживания проблемы сомнений не вызывал. Доехав до первого — уже в Саратове — частного ювелирного магазина, Виталий припарковался, вышел вместе с Ленань из машины и в последний раз кратко ее проинструктировал.

В магазине были две девочки за прилавком и охранник в камуфляже и с кобурой на поясе. Виталий подошел к барышням.

— Прошу прощения, — начал он.

Ближайшая барышня со скучающим видом, едва озаботившись наклеить на лицо дежурную улыбку, оторвалась от кроссворда. Однако при первом же взгляде на Ленань в глазах у нее блеснула искорка интереса. Прикидывает, сколько стоило это платье где-нибудь в Лондоне или в Нью-Йорке, подумал Виталий. И как бы ей самой обзавестись чем-нибудь похожим, хотя бы за двадцатую часть исходной суммы. Столь же незамысловатым и безупречно элегантным. Открыть ей, что ли, секрет фирмы? Ивантеевская швейная фабрика. Но вслух он сказал:

— Прошу прощения. Мне хотелось бы оценить одну вещь.

— Какую вещь?

— Хорошую и очень дорогую. Я могу поговорить с вашим оценщиком?

— Почему бы и нет, — пожала плечами барышня, продолжая мерить взглядом Ленань, — пройдите вон туда, налево.

Обернувшись, чтобы кивнуть своей спутнице, Виталий обратил внимание, что и охранник тоже не отрывает от Ленань глаз. Правда, его явно интересовало как раз не платье, а то, что это платье оставляло открытым. И то, что под платьем только угадывалось. И еще он обратил внимание, что место это Ленань откровенно неприятно.

Оценщик оказался пожилым, лет шестидесяти, евреем в мятом клетчатом костюме и без галстука. Он обильно потел, и рубашка на нем была расстегнута до середины волосатой груди.

— Ну, что у вас, молодые люди?

— У нас камушки, — сказал Виталий, доставая из кармана кисет.

— Что за камушки?

Виталий развязал шнурок и выудил наугад один из бриллиантов, попутно соорудивши слева от себя астом и дав Ленань в астоме знак. Бриллиант он вынул самый крупный из тех, что попали в щепоть.

Оценщик вставил в глаз стеклышко и принялся поворачивать камушек то так, то эдак. В астоме плеснули хвостами и зависли над поверхностью две крупные серебристые рыбы. Виталий послал свою тень взять их. Астом исчез. Ленань с усталым видом опустилась в стоящее у стены кресло.

— А позвольте вас спросить, молодые люди, — оценщик поднял на Виталия глаза. — Откуда у вас такая вещь?

— От бабушки досталась. В наследство.

Виталий все еще никак не мог прийти в себя. Ленань просигнализировала ему — двести. Двести тысяч долларов. Даже если им удастся выручить за него половину этой суммы, на один этот камень можно будет скупить все аптеки города Саратова.

— Хорошая у вас была бабушка, — оценщик снова склонился над камушком.

— Большевики в свое время не нашли. А бриллианты — семейные. Старые бриллианты.

— Да, огранка не новая. И не российская. У нас так не умеют. Но это и не «Де Бирс», и не Амстердам. Вы, часом, не знаете, откуда у вашей бабушки…

— Давайте ближе к делу, — перебил его Виталий.

— Давайте, давайте, — тут же согласился оценщик. — Я могу предложить вам за этот камень, ну, скажем, тридцать тысяч.

— Мало, — сказал Виталий.

— Подумайте, подумайте, молодой человек. Это же тридцать тысяч. Это же тысяча двести долларов. И никакого налога…

— Так вы о рублях говорите? — проговорил Виталий. — Лена, пойдем отсюда. В этой шмуклевальне малахит от мельхиора не отличают.

— Погодите, погодите, молодой человек. Я беру свои слова обратно. Я готов дать настоящую цену.

Виталий обернулся и поднял бровь.

— Я дам вам восемь тысяч долларов. Нет, восемь пятьсот. Но выше я пойти не могу. Вы поймите, если сделку пропускать через официальные бумаги…

— Слушайте, папаша, — в голосе у Виталия послышались вкрадчивые интонации причерноморского налетчика. — Ваш бизнес липовый. Если вы не знаете настоящую цену вещи, вы сидите не на своем месте. Если вы знаете настоящую цену вещи, но пытаетесь втереть мне очки, я могу обидеться, поскольку вы делаете это очень настойчиво. А если я обижусь, то валет со ржавым шпалером вам никак не поможет. Папаша, я знаю настоящую цену этой вещи. И не только ей. У меня таких есть и кроме этой. Этой настоящая цена будет двести тысяч зелеными.

Оценщик ошарашенно вскинул на него глаза.

— Но вы же понимаете…

— Я все понимаю. И еще я очень спешу. А потому могу из чистой любезности, пока вы мне окончательно не разонравились, продать ее вам — или через вас, если у вас нет таких бабок, — ну, скажем, за сотню. Но не ниже. Вы это усвоили, папаша?

— Да, вы правы, вы, конечно же, правы, — засуетился оценщик. — И в цене, и в том, что у меня таких денег нет. Ни при себе, ни вообще. Но если вы согласитесь немного подождать, я могу свести вас с очень богатыми и порядочными людьми. У них хватит денег и на этот камушек, и на другие тоже. Мне нужны два дня…

— Я же сказал вам, папаша, что очень тороплюсь. И при ваших пусть даже пяти процентах навара — это если я отдам его за сто пять, я думаю, есть смысл суетиться.

— Понял, понял. Тогда — тогда сегодня, я могу созвониться с ними сегодня. Я могу созвониться с ними прямо сейчас. Погодите немного. Посидите здесь. Я на пять минут. Буквально на пять минут.

Не было его минут двенадцать.

Он влетел потный, шумный, улыбающийся.

— Все договорено, — с порога сообщил он, — если хотите, можно ехать прямо сейчас. Нас будут ждать через полтора часа. Тут недалеко. По дороге заедем куда-нибудь, перекусим. Плачу я. Вы — мои гости. И еще раз — извините великодушно за нелепую сцену, которую я перед вами тут разыграл. В наши дни не отличишь порядочного человека от какого-нибудь… — Он запнулся. — Вы, конечно, на машине?

— На машине, — коротко ответил Виталий.

— Тогда едем, я просто умираю с голода. И запомните, плачу я. Кстати, Феликс Матвеевич. А вас, простите, как?..

— Большаков, — сказал Виталий. — Илья Большаков.

И поймал на себе удивленный взгляд Ленань.

Но ее удивление было — ничто — по сравнению с тем удивлением, которое испытал уважаемый Феликс Матвеевич, которого у дверей магазина поджидал не джип и не «мерс», а обшарпанный и запыленный «уазик».

— Ну что, едем? — выглянул с водительского сидения Виталий. — Только вам, извините, придется в кузове. Не сажать же девушку на ящики.

* * *

17 июля 1999 года. Саратов. 13.48.

За столиком в «Барракуде» Феликс Матвеевич с удивлением наблюдал за Ленань — та почти ничего не ела, и только десерт из взбитых сливок с фруктами, орехами и шоколадом явно пришелся ей по вкусу. Но сама ее манера сидеть за столиком, держать ложку и смотреть на окружающих была настолько откровенно чужеродной, что оценщик волей-неволей постоянно останавливался взглядом на ней — потом быстро стрелял глазами в сторону Виталия и моментально переключался на собственную тарелку. А уж когда она открыла рот и заговорила…

После «Барракуды» поехали куда-то далеко, на самый край города — в небольшой поселок, почти сплошь состоявший из частью недостроенных «крутых» особняков с башенками, эркерами, колоннадами, террасами и прочим набором архитектурных излишеств. Оценщик указал на массивный дом из красного кирпича, стоявший на краю поселка — за высокой чугунной решеткой на могучих обложенных мраморной плиткой столбах. Во дворе стояли машины. Новенькая «Нива», элегантный «вольво» и, как положено, могучий джип, высотой с ленинский броневик, а габаритами раза в три пообъемистей. На этом фоне старенький «уазик» выглядел почти вызывающе. Ленань посмотрела на Виталия и пустила на него густую волну желтых листьев.

— Ага, — сказал Виталий. — Понимаю.

Что ж тут непонятного. Даже и без Ленань все было бы ясно. Вряд ли хозяин один ездит на всех трех машинах. Вполне вероятно, что к нему просто съехались гости. Летом, в самую жару, в середине дня. Ну да, как же, на камушки полюбоваться.

Ворота открыл симпатичный молодой человек — стриженный под ноль, совсем без лба, зато с такими могучими надбровными дугами, что Ом по сравнению с ним был — наследный принц. Наверняка большой ценитель драгоценных камней и вообще всего прекрасного. Можно было, конечно, сразу разворачиваться и уезжать. Но, с одной стороны, уже нарисовались, а с другой — где гарантия, что следующий оценщик не притащит их сюда же. Виталий незаметно снял табельный «Макаров» с предохранителя. Так, на всякий случай. Шум поднимать, да и вообще привлекать к себе внимание им совершенно ни к чему. Да и с таким, как Ленань, рентгеном бояться вроде нечего. Но — береженого Бог бережет.

Виталий оглянулся на Ленань и включил астом. Людей в доме было шестеро — не считая мордоворота-привратника. Они вооружены? Да, вооружены. Все? Нет, не все. Привратник не вооружен. И еще двое, в доме.

— Ладно, пошли, — сказал Виталий и, нагнувшись к уху оценщика, шепнул: — Глядите, папаша. Как бы вам без дивидендов не остаться. Не сердите меня, папаша. Ой, не сердите.

Оценщик явно нервничал, но постарался скроить самую благостную мину, на которую только был способен, и быстро-быстро пошел вперед.

За парадной дверью был холл. В холле было пусто, но повели их прямо, а слева в холл выходила еще одна дверь, и Ленань показала, что за ней стоят двое. И что они вооружены.

Длинным сумеречным коридором оценщик довел их до массивной резной двери — вполне антикварной, кстати, двери, до смешного не вязавшейся с дорогой безвкусицей, которая буквально бросалась в глаза на каждом шагу. Интересно, откуда они ее сняли. За дверью была большая гостиная, а в ней, небрежно развалившись в креслах, сидели двое: пожилой восточного вида красавец, с благородной сединой на висках и в безупречном легком костюме, и вертлявый мальчик в очках, в футболке и потертых джинсах. У мальчика внешность была вполне среднерусская.

Ленань просигналила, что именно эти двое и не вооружены. То есть стреляющего оружия у них нет. Хотя у молодого есть при себе какой-то странный нож, и он все время о нем, о ноже, думает. Но в комнате их не двое. Третий стоит за оконной шторой. Как в дурном боевике, усмехнулся про себя Виталий. Меньше, ребята, нужно телевизор смотреть. Еще один вооруженный человек стоял за задней дверью. Обложили по всем правилам. Тут даже и с «макаровым» будет непросто. Что ж, нужно брать инициативу в свои руки. Не сразу. Но достаточно оперативно.

Пожилой кавказец встал с кресла и жестом пригласил гостей садиться.

— Меня зовут Виссарион, — представился он. — Для друзей я просто Бесо. А это, — он обернулся к вертлявому мальчику, который даже и не подумал оторвать свою тощую задницу от кресла, — это Алексей. Мой друг и компаньон. Присаживайтесь. Отдохните с дороги. Вы ведь издалека?

— Издалека, — ответил Виталий. — Но, может быть, мы сразу перейдем к делу? Я очень спешу.

— Не обижайте мой дом, — развел руками Бесо. — Выпейте с нами. Посидим, поговорим. А потом уже и к делу. Феликс сказал, что люди вы серьезные. Может быть, наш разговор понравится и вам, и нам. И выйдет так, что сегодня мы с вами увидимся не в последний раз. Нам нужны серьезные люди. Так, знаете, надоело возиться со всякой шпаной.

По-русски он говорил очень чисто. И только на междометиях, на ударных слогах проскальзывал легкий грузинский акцент. На среднем пальце правой руки Виталий заметил перстень-наколку. Аккуратный ромб, поделен на четыре части, две закрашены, две чистые. И в середине — свастика. Все ясно. Центровой. Вероятнее всего, вор в законе. Дом скорее всего его. И братва — тоже его. А кто этот мальчик, который так беззастенчиво пялится на Ленань? На шестерку явно не похож. Да и на зама по оргвопросам.

— Спасибо за приглашение, — Виталий провел Ленань к креслу, но сам садиться не стал, а вместо этого, придвигая Ленань кресло, незаметно сместился поближе к окну и к шторе. — Наши имена…

— Да-да, Феликс мне сообщил, — Бесо плеснул коньяку в три крохотные серебряные рюмочки, сплошь покрытые густым чеканеным узором. Над четвертой рюмкой он задержал горлышко бутылки и вопросительно посмотрел на Ленань.

— Может быть, дама предпочитает вино? Настоящее грузинское вино. Не ту отраву, которую продают сейчас в магазинах.

— Еще раз спасибо. Дама не пьет. Да и я обычно не пью, пока не могу быть уверенным в собственной безопасности — и в безопасности дамы.

— Вы хотите обидеть мой дом? — В голосе Бесо звякнула неподдельная обида.

— А вы хотите сказать, что кроме нас тут никого нет, и что оружия здесь тоже нет?

— Молодой человек, я пригласил вас к себе в дом, надеясь, что вы серьезный деловой партнер…

— Ну тогда извини, земляк, — перебил его Виталий и от души навесил ногой, с разворота, туда, где должен был располагаться подбородок нарисованного в астоме громилы. И, похоже, не промахнулся. За занавеской что-то хрустнуло, и бандит сполз по стенке, уронив с глухим стуком никелированный «магнум».

Вертлявый мальчик в кресле дернулся было к заднему карману, но Бесо жестом руки остановил его, поставил бутылку на стол и выпрямился.

— А ты действительно парень серьезный, — сказал он совершенно иным тоном.

— Ага, — кивнул Виталий. Он нагнулся и аккуратно подняв «магнум», сунул его к себе за пояс. — Трофей. Если позволишь. Имею полное право. Поскольку лишь из уважения к хозяину дома не завалил двоих придурков, которые так смрадно сопели из-за двери в твоем сраном холле, что меня чуть не вырвало. Оценщик твой постарался. Накормил от души. И страшная охота была поразмяться. Но не стал. И, опять же, из чистого уважения не стану валить сейчас того козла, который торчит у тебя за дверью. Вон за той. А ты, мальчик, — обернулся он к вертлявому, — с перышком поосторожней. А то обрежешься ненароком. И перевязать не успеем. И глазки-то спрячь, спрячь. Пригодятся еще, глазки-то.

— Ты гони, да не загоняйся, — в первый раз подал голос юркий мальчик. — Ты нас не знаешь, мы тебя не знаем. Все законно. Ты вон тоже стволом запасся. На всякий случай. Ну, и мы на всякий случай. Ладно, погорячились и будет. Покажи товар.

— Покажи деньги.

— Сомневаться в наших деньгах?

— Сомневаться в нашем товаре? Оценщик камень видел. Цена — двести штук. Отдаю за сто пять. Торг неуместен.

Мальчик перевел взгляд на Феликса, который, как только запахло жареным, предпочел схорониться в дальнем углу комнаты — не то чтобы спрятался, но встал за отодвинутое почти что к самой стене кресло. Феликс кивнул. Похоже что, как ни странно, главным покупателем здесь — если и не вообще главным — был этот бойкий юноша.

— Бесо, пусть ребята принесут деньги, — мальчик с усталым видом откинулся в кресле.

Бесо подошел к столику и явно напоказ, нажал вделанную с нижней стороны столешницы кнопку, два раза. Виталий отошел к стене и расслабил мышцы.

Ведущая в коридор антикварная дверь бесшумно отворилась, и в гостиную вошел невысокий, но крепко сбитый мужик лет сорока. В руках он нес спортивную сумку. Поставив сумку на стол, он почтительно отошел в сторону и встал, сложив на животе руки. Мальчик расстегнул сумку и принялся выкладывать на стол пачки стодолларовых купюр. Отсчитав десять, он поднял голову и вопросительно посмотрел на Виталия.

— Тасуй, тасуй, — сказал Виталий.

— Неохота пачку рвать. У тебя еще есть камни. Много камней. Мы возьмем все.

— Я продаю один камень. За сто пять штук. Когда мне снова понадобятся бабки, я найду людей и продам еще. Дошли еще пять штук, и мы в расчете.

— Ты не понял, — все так же спокойно, глядя прямо в глаза Виталию, продолжил молодой человек. — Мы хотим взять все.

На Виталия плеснуло потоком желтых листьев. С двух сторон — от стоящего сложив на животе руки быка и сзади, из-за пришторенного окна.

— Слушай, мальчик, — как бы случайно убирая спину из возможного сектора обстрела за стену, сказал Виталий, — ты начинаешь действовать мне на нервы. Уважаемый Бесо, — обратился он к грузину, — как вы, такой уважаемый человек, можете работать с беспредельщиками? Если этот гнилой базар будет продолжаться и дальше, мы прекращаем торги. Мне перестает нравиться этот город. В нем порядочный человек не может спокойно продать принадлежащую ему вещь и быть уверенным, что его не собираются подстрелить в спину через окно.

Бесо и Алексей переглянулись.

— Будьте добры, — продолжил Виталий, — позовите сюда всех своих людей, и пусть они сложат оружие на пол. И без фокусов. А то, боюсь, некоторым из вас сегодня крупно не повезет.

То, что произошло дальше, длилось не более нескольких секунд, но Виталий, как обычно в серьезной драке, видел каждый жест, каждое мельчайшее движение растянутым во времени почти до бесконечности. Сначала из-за окна хлынул густой поток листьев, Ленань повернула голову, и с той стороны стекла раздался душераздирающий крик. Виталий успел увидеть в астоме, как стоящий на стремянке человек, уронив винтовку, хватается за глаза — такое впечатление, что ему в лицо плеснули кислотой. И тут же, упреждая попытку стоявшего наготове бандита выхватить сзади из-за пояса пистолет, Виталий колесом катнулся в сторону и подшиб дернувшуюся было за ним руку с пола ногой. Пистолет был с глушителем, пуля с тупым щелчком влетела в потолок — хорошо, что навесной, а то бы срикошетила. Виталий, вырубив стрелка, уже нянчил в руке «магнум» и держал на мушке открывающуюся заднюю дверь, и как только она отворилась окончательно, послал пулю ровнехонько между глаз еще одному быку, уже державшему перед собой на вытянутых руках пистолет, но не успевшему сориентироваться в переполненной движением комнате. Вторую пулю поймал Бесо, метнувшийся было к креслу, где скорее всего тоже был ствол. Третью — дернувшийся не вовремя и совершенно зря Феликс Матвеевич. Оставался мальчик, и Виталий уже повел стволом в его сторону, но то, что он увидел, заставило его удивленно опустить пистолет и напомнить себе, что человек с отвисшей челюстью выглядит до странного нелепо.

Алексей, очевидно, пытался схватить Ленань — закрыться ею как щитом, приставить ей нож к горлу, чего проще. По крайней мере левая его рука сжимала запястье девушки, а в правой был тот самый «хитрый» нож — выкидной, полированный, с длинным волнистым лезвием вроде малайского криса. Но то, что он делал, объяснить какой бы то ни было внешней логикой было абсолютно невозможно. Потому что он, не выпуская из левой запястья Ленань и удивленно, ошарашенно, потерянно глядя ей прямо в глаза, аккуратнейшим образом вскрывал себе правой рукой горло. Этим самым своим хитрым ножом. А Ленань сидела и смотрела на него, такая же спокойная и сосредоточенная, как пять и как десять минут назад. Потом осторожно высвободила руку и встала. Мальчик дернулся, как будто его отпустили с привязи, и тут же, хрипя и заливаясь кровью, упал на пол.

— Надо быстро уходить отсюда, — сказал Виталий.

Он аккуратно вытер рукоятку и спусковой крючок «магнума» носовым платком и положил пистолет на пол. Орудие убийства налицо. И, как всегда, безо всяких опознавательных знаков.

Обернувшись, он увидел, что Ленань вешает на плечо спортивную сумку с долларами.

— Ты что? Зачем ты это взяла? Положи на место.

— А равве мы не зза день'ами рри'йеххали? — устремив на него ясные серые глаза, ответила Ленань.

Вот тебе и невинная овечка. Вот тебе и священная история параллельной расы, которая рассорилась с мерзкими людьми оттого, что те имеют нездоровую наклонность к убийству. У нее это получилось ничуть не хуже, чем у профессионального киллера. С той разницей, что киллеры по большей части не обладают такой силой внушения. Ну и что теперь? Объяснять ей, что эти деньги наверняка грязные? Она вряд ли поймет, что такое грязные деньги. Хотя — кто ее знает? В любом случае деньги есть, камушки целы, нехорошие ребята наказаны и можно ехать продолжать успешно начатую гуманитарную миссию.

— Н-да, — произнес Виталий, — с тобой бы банки грабить. Цены бы тебе не было. Послушай, там еще один — на воротах.

— Он ппит, — спокойно и просто сказала Ленань. — А потом ссе ййабудет. Соссем ссе.

— И даже наши лица?

— Да.

— А эти — они все мертвые.

— Неет, не ссе. Он ййивой, — она указала на лежащего за шторой бандита. — И он, — на Феликса.

— И еще тот, что снаружи, — подытожил Виталий. — И они, что, тоже все забудут, когда придут в себя?

— Да, ссе ййабудет.

Виталий подхватил у нее сумку и пошел по коридору к входной двери. Оставалось только надеяться, что в соседних недостроенных коробках никого не было и никто не заметит их «уазик». И не запомнит. Впрочем, номера все равно липовые. А у них с Ириной алиби. В случае чего, все йети подтвердят, что в это самое время они дружной и веселой компанией пили за межрасовое взаимопонимание у Ома под дубом. А после первого же допроса следователь забудет, что по нечаянности сжег все свидетельские показания в мусорном бачке. И что он с утра вел какое-то дело. Да и вообще, что он следователь.

Часть третья

Возвращение

Глава 14

Вторая половина июля 1999 года. Волга.

На две недели Виталий полностью выпал из всякого сколь-нибудь человеческого — как бы странно ни звучало это слово в стране йети — распорядка жизни. Ирина видела его только от случая к случаю, когда требовалось точно перевести прибывшим из самых разных мест медикам-фэйри какое-нибудь особо заковыристое медицинское понятие. От йети в этом «мозговом штурме» принимали участие двое старых седых знахарей — настолько седых, что их порой бывало трудно отличить от их же собственных теней в астоме, а потому общение с ними напоминало какое-то сюрреалистическое кино.

Виталий и Ленань, исчезнув почти на трое суток, пригнали из Саратова «уазик», битком набитый медикаментами и медицинским оборудованием. Который целая бригада йети разгружала и перетаскивала по частям на остров целую ночь. Картинка была еще та — ни дать ни взять пандемониум. Огромные черные тела, а в руках так и летают коробки с ящиками.

Насчет конкретных обстоятельств сделки с продажей камушков Виталий не слишком распространялся, но Ирина с лету поняла, что без проблем не обошлось. Вместе с медицинскими грузами прибыла спортивная сумка, в которой осталось что-то около полумиллиона долларов сотенными купюрами. И камушки Виталий израсходовал далеко не все — если вообще хоть что-то израсходовал. Ирина присутствовала при диковатой сцене, когда капитан Ларькин, чья зарплата по основному и единственному месту работы составляла в лучшем случае долларов сто пятьдесят в месяц, пытался всучить представителю параллельной цивилизации, уважаемому Ахх-Ишке, как мешочек с камнями, так и эту самую сумку. Ахх-Ишке, однако, брать камни отказался наотрез, а от денег и вовсе отмахнулся как от чего-то не заслуживающего никакого внимания. И как ни убеждал его Ларькин в том, что деньги могут понадобиться на закупку тех же самых медикаментов, толку не было никакого. Если фэйри понадобятся деньги, у них найдется еще не одна такая коллекция камушков. И способы продать их людям и получить желаемое — тоже найдутся. А это все пусть будет подарком Ирине и Виталию в том случае, если все разрешится благополучно — на что уважаемый Ахх-Ишке искренне надеется — и они смогут спокойно вернуться в свой мир. Фэйри не привыкли оставаться в долгу перед теми, кто хочет и может им помочь.

Ирина с Виталием устроили небольшой военный совет, на котором постановили деньги и камни взять и отныне считать их золотом партии. ГРАС в дальнейшем сможет ни в чем себе не отказывать — начиная от самого современного оборудования и кончая миллионом долларов в любой момент на «непредвиденные расходы» — и купить Илюше приличную электробритву, сказал Виталий. Ирина поняла, что это какая-то дежурная ГРАСовская шутка, но смысла ее не поняла, а потому лишь заметила, что на сотую часть этих денег можно бесплатно брить все население земного шара в течение года. Ну отчего же только мужскую? — заметил циничный Ларькин. На этом прения по финансовым вопросам они решили прекратить. Деньги и камни остались в «землянке» у Ома на попечении у Ирины — Виталию теперь было чем заняться.

Он почти постоянно жил теперь на соседнем острове, где, собственно, и был оборудован временный медицинский центр. Фэйри доставили нескольких больных соплеменников. Сама Ирина их не видела, но Виталий рассказывал, что зрелище душераздирающее. Больной йети был только один, и с ним носились едва ли не больше, чем со всеми остальными, вместе взятыми, потому что вообще-то, как выяснилось, больной йети — это нечто вроде единорога: все слышали, но никто в глаза не видел. У йети с болезнями все обстояло до крайности просто — с инфекционными болезнями, конечно, а не недугами, вызванными возрастом или иными житейскими обстоятельствами, вроде длительной отлучки из дома. Заболевший йети либо выздоравливал сам собой через два-три дня, либо так же быстро, через два-три дня умирал. Именно поэтому, кстати, в былые времена те семьи йети, которые довольно тесно общались с людьми, всегда считались среди своих чем-то вроде группы риска. Именно поэтому скорее всего они, эти семьи, и вымерли едва ли не все в одночасье. Так что этот, уже третью неделю балансирующий на грани жизни и смерти йети был для межрасового консилиума под научным руководством академика Ларькина дороже папы с мамой. Были еще, конечно, добровольцы — как фэйри, так и йети, — на которых Ларькин испытывал вакцины. Но это было не совсем естественное течение болезни, а потому, когда к началу третьей недели больной йети пошел, наконец, на поправку, Ларькин впервые в жизни напился местным пивом вместе со всей своей смешанной бригадой до поросячьего визга и полного братания в астоме.

Ирина все эти три недели времени тоже не теряла. Ей попались два очень хороших учителя — Ом с удовольствием тренировал ее во всяческих лесных навыках, Ахх-Ишке преподавал основы магических техник.

В середине второй недели, во время занятий с Омом по технике «астоматического» глушения рыбы, Ирина обратила внимание на общее изменение тональности в генерируемых Омом картинках. Йети явно был чем-то озабочен. Или расстроен. Ирина принялась задавать наводящие вопросы, и Ом вдруг настойчиво стал предлагать ей остаться. Вообще остаться. Навсегда. По собственной воле. И — самое главное — заявить об этом своем желании ему, Ому, чтобы он мог сказать об этом другим уважаемым йети и фэйри. Ирина искренне посочувствовала неискушенному в интригах йети, который, с одной стороны, не должен был и не мог выдавать ей, чужой, всей той информации, которой, очевидно, обладал, а с другой стороны, не сумел не выдать. Самое забавное, что на следующий день они увиделись с Виталием, и тот сообщил ей, что Ленань предлагала ему то же самое. И себя в придачу, подумала Ирина, живо представив себе эту картину и забыв, что Виталий тоже за это время кое-чему научился. Ларькин прищурился, сказал: «Не стерви», и ей пришлось просить прощения.

И лечение, и учение шли своим чередом, но атмосфера по мере приближения Виталия к окончательному разрешению проблемы явно сгущалась. Ом ходил мрачнее тучи, в особенности после каждого очередного возвращения с какого-то расположенного довольно далеко от его собственной территории острова, на котором у йети находилось нечто вроде канала прямой астоматической связи с несколькими поселениями фэйри и, самое главное, с чем-то вроде координационного совета, объединявшего довольно значительное количество их общин.

А потом настала ночь великого исхода. Ирина проснулась в полной темноте как будто по команде. То есть, собственно говоря, именно по команде она и проснулась — приснился сон с водоворотом осенних листьев и с тенями Ома и Ленань, пробирающимися к ней сквозь этот запредельный листопад. Она успела встать, глянуть на часы (с подсветкой, что у Ома в берлоге было не лишним — половина третьего) и более или менее привести себя в порядок, когда через дубовый «дымоход» к ней спустились Виталий и Ахх-Ишке.

— Ты проснулась? — спросил Виталий, увидев в астоме ее стоящую на одной ноге фигуру.

— Что случилось? Майор Борисов пригнал на поиски дикую дивизию? — спросила она.

Виталий, вернувшись из Саратова, сообщил ей по большому секрету, что он успел позвонить в ГРАС, дорвавшись на одной из оптовых медицинских баз до телефона и улучив минуту, пока Ленань на что-то ненадолго отвлеклась. Говорить по делу он, естественно, не мог — в астоме все сразу стало бы «слышно». Но на то, чтобы произнести кодовую фразу, означающую внештатную ситуацию и необходимость задержки на неопределенный срок, — на это времени хватило. И на то, чтобы сказать еще одну фразу — «ситуация категории Бета», — Ирина эту фразу не вполне поняла, однако ясно было, что речь идет о переоценке «аномалии» по какой-то принятой в ГРАСе шкале.

— Почти угадала, — сказал Виталий. — Дикая дивизия идет. Правда, без майора Борисова. Ленань по нашей милости пошла на должностное преступление. Она единственная была на постоянной связи с каким-то их центром, и ей оттуда сообщили, что сегодня ночью принято окончательное решение. О нашей дальнейшей судьбе. Она не вдавалась в детали, но если они до нас доберутся, Саратова тебе больше не видать.

— Кто — они?

— Какая-то их группа захвата. Они, похоже, не слишком доверяют местным йети, а потому выслали сюда свою боевую команду. Ленань говорит, что ребята действительно крутые и что по сравнению с ними она — школьница. А я видел ее в Саратове в действии. Не очень было похоже на школьницу. Местным йети они, кстати, не доверяют не без основания. Как выясняется, еще неделю назад они приняли решение нас не выдавать. И Ом все это время уговаривал фэйри ничего подобного не предпринимать.

— Они бы ничего подобного и не предприняли, — вмешался в разговор Ахх-Ишке. — Но произошли некоторые весьма неприятные события, которые потребовали незамедлительной отлучки уважаемого Донна и всей его команды. А без них сторонники Балора и Морригу в совете имеют большинство. Мы с Ленань прекрасно понимаем все обстоятельства принятия этого крайне недальновидного на наш взгляд решения, а потому будем действовать на свой страх и риск. Вы очень нам помогли — Виталий позавчера закончил основную часть работы, а с остальным наши специалисты справятся и без него, — и было бы просто свинством с нашей стороны отплатить вам такой неблагодарностью. Йети тоже, кстати, все понимают, поэтому их решение не выдавать вас не будет иметь никаких серьезных последствий. То есть они не будут сопротивляться и отбивать вас у наших боевиков. Они просто переправят вас в безопасное место. А оттуда — в Саратов. В Саратов наши бойцы уже не сунутся — это было бы против всяких правил, и даже Балор с Морригу на такое не пойдут. Так что собирайтесь как можно быстрее. У нас еще есть немного времени — но совсем немного. Группа прибудет на пункт телепортации буквально через несколько минут. Йети, естественно, не поведут их сюда, но они и сами неплохо знают местность.

Собираться Ирине было собственно — только подпоясаться. То есть взять сумку с долларами и камнями. Что она и сделала и, вслед за Виталием и Ахх-Ишке, полезла вверх по дубовому лазу.

Наверху светила луна и колыхался оживленный разговор на астоме. Там была Ленань, и Ом, и еще восемь йети — все крупные и крепкие, даже для йети, мужчины. Как только Ирина выбралась на холм, йети окружили их с Виталием довольно плотным кольцом. Ахх-Ишке и Ом в телеграфном темпе забрасывали друг друга какими-то явно усеченными, для быстроты, на военный жаргон похожими картинками — почти сплошь одни пейзажи: острова, излучины проток, приметные деревья. Потом мелькнула вроде бы широкая гладь коренной Волги и какое-то село. Ахх-Ишке прихлопнул руками воздух и обернулся к людям.

— Я попрощаюсь с вами здесь. Кто-то должен встретить наших и попытаться объяснить им ситуацию — йети говорить с ними отказываются. Хотя скорее всего все мои разговоры ни к чему не приведут. Они — что-то вроде вас. Спецслужба. И они получили приказ. — Он продублировал, скорее всего по чисто переводческой привычке, свою речь в астоме — сильный толчок обеими руками вперед: группа зеленокожих фэйри, послушных движению направляющих рук.

— А что будет с вами? — спросила Ирина.

— Обо мне не беспокойтесь. Я, как это у вас называется, человек Донна. И без его ведома никто меня не тронет. Вот с Ленань сложнее. Потому что она как раз коллега тех самых ребят, которые скоро начнут вынюхивать ваши следы.

Виталий обернулся к Ленань. Она потупила взгляд и молча положила руку ему на плечо.

— Поэтому она сейчас пойдет с вами. А потом — потом разберемся.

Виталий шагнул к Ахх-Ишке и крепко пожал ему руку. Ирина взмахнула рукой. Ом рыкнул что-то маловразумительное и толкнул вперед руку. Плотная группа йети с людьми и Ленань в середине быстрым шагом направилась в глубь острова, на запад.

— Куда это мы? — шепотом поинтересовалась у Виталия Ирина.

— Фэйри первым делом станут нас искать на пути в Сеславино и в самом Сеславине, у Ольги. Поэтому нас поведут в другую сторону.

— Но там же Волга.

— Вот именно. Они переправят нас на ту сторону, а уже оттуда, через Терешку — в Саратов.

— А для Ольги это не опасно?

— Там уже заседает вся родня Ома. И не хотел бы я сейчас оказаться на месте тех приятелей Ленань, которые попробуют сунуться в дом. Впрочем, они и не станут пробовать. Как только поймут, что их обманули. Так что ни для Ольги, ни для Андрея опасности никакой.

— А зачем они взяли нас в кольцо?

— Для скорости. Там увидишь. Мы сюда шли именно таким порядком. А еще — если они будут по краям, а мы в центре, фэйри труднее будет поймать наш астом. Ладно, поговорим после. Пошли быстрее.

Йети вели их какими-то своими тропами, с такой большой скоростью, что даже тренированное тело Ирины приспособилось к ней далеко не сразу. Начался довольно густой лес. По двое йети подхватили людей и Ленань с обоих сторон под руки, и дальше был почти что полет — как будто во сне: бегущая по небу параллельным курсом луна, мелькают по бокам деревья, и земля то и дело пропадает под ногами, то на несколько секунд, то на целую минуту. Ирина бежала — то есть летела — в затылок Виталию и с удивлением наблюдала, как он, такой большой и могучий, зависает время от времени между двух огромных темных тел. Как ребенок. Как пушинка.

Иногда по дороге встречались протоки, и Ирина так до конца и не поняла, как они их перескакивали. Аки посуху. Вымокла она, конечно, по уши, но ночь была теплая, ногами — когда ноги доставали до земли — шевелить приходилось дай боже, так что замерзнуть было никак невозможно.

На берегу Волги их ждала, как ни странно, обычная лодка — приличных размеров дощаник, с уключинами и веслами, все как положено. Ом объяснил на астоме, что такого добра весной половодье каждый год несет в изобилии. И каждый год йети ловят пару лодок — на всякий случай — причем не моторных, а вот таких, гребных. Так привычней. В моторах они все равно ничего не понимают. А ближе к зиме оставляют их где-нибудь на берегу, повыше. Унесет по весне вода — ничего, другие будут. Не унесет — значит, напрягаться не надо. Обычно они плавают на тот берег своим ходом — так и быстрее, и проще. Но иногда нужно переправлять грузы. Например, ту же соль. Соляные озера есть только на левом берегу Волги, а несколько семей живут на правобережных островах. А одна — и вовсе в лесах между Волгой и Терешкой. Так что, хочешь не хочешь, приходится пользоваться человеческими приспособлениями.

Восьмерка йети осталась на берегу. В лодку сели только люди, Ленань и Ом. Гребли Виталий и Ом, по очереди. На самой середине реки пришлось остановиться и пропустить идущий по фарватеру, ближе к правому берегу, сухогруз. Ом на всякий случай включил астом, но это была чистой воды перестраховка. Ночью, на Волге — кто там будет к ним с борта присматриваться. Да, собственно, если даже и присмотрятся от скуки. Ну, сидят в лодке люди. Вышли в лунную ночь половить леща на кольцо. Ну, один из них в мохнатом полушубке. Не греет деда кровь, дрожат старые кости, вот и кутается как зимой. Опять же — комары через овчину не кусают.

Пропустив сухогруз, прижались к правому берегу — а вернее, к идущему вдоль берега длинному острову, и пошли по течению. Потом свернули в протоку. Водой идти было теперь выгоднее — дорогу Ом, конечно, нашел бы самую выгодную, но прежней скорости им в лесу, понятное дело, не видать. А другая команда йети, из местных, должна была их ждать только на том берегу, в лесу под Кошелями.

Потом был длинный залитый лунным светом пляж и на нем пять огромных, показавшихся Ирине такими родными фигур, и рядом — пять раскланивающихся седых копий. И моментальный взлет вверх по тридцатиметровому едва ли не отвесному склону, туда, где чернел лес. И снова — полет, на сей раз долгий, на полчаса, не меньше. А потом неглубокий брод через Терешку на окраине той самой деревни, которую в астоме Ом показывал Ахх-Ишке. (У Ирины в памяти всплыло название. Букатовка. Точно, Букатовка. Когда-то с родителями ездили сюда за грибами.) И пять фигур, оставшихся на левом берегу. И царский способ переправы — не замочив ног, верхом на кавалерах. Ленань на Виталии, Ирина на Оме.

На правом берегу нужно было прощаться. До шоссе оставалось метров триста, не больше. Виталий повернулся к Ленань, начал было что-то строить в астоме, потом махнул рукой и сказал:

— Послушай, может — с нами?

— Неет. С вами нне нель'ййа. Так буу'дет соссем ллоххо.

— Но Ахх-Ишке говорил…

— Ахх-Ишке тоййе нее ссе нна'йет.

— Ленань…

— Ви-али.

Ирина отвернулась, повисла на шее у Ома и чмокнула его в приплюснутый обезьяний нос, потом в щеку, а потом в широкие — почти что негритянские губы. И, едва дотянувшись, гладила, гладила его по голове.

— Спасибо тебе.

— Аа-ии-оо. И-иии-мааа.

И Ирина от души порадовалась, что Ольга, даже если бы сейчас здесь и была, не смогла бы понять всего, что говорилось в астоме.

* * *

8 августа 1999 года. Саратовская область. Вольский район. 06.23.

Машину они поймали — для столь раннего часа — на удивление быстро. Белая грузопассажирская «Газель» шла из Вольска в Саратов с каким-то мелкооптовым товаром, и водитель, уже успевший соскучиться на пустынной утренней трассе, с удовольствием подсадил не обремененную излишним багажом молодую парочку. А когда за любезность и за скорость ему сунули стодолларовую бумажку (других просто не было), он настолько очумел от счастья, что даже и трепаться перестал, а только жал и жал на газ, не заботясь уже ни о чем, кроме заказанного безумно расточительными пассажирами «с ветерком». При такой скорости до Саратова они должны были добраться максимум за полтора часа.

Самое сложное было вроде бы позади. Оставались только кое-какие мелочи: созвониться перед отъездом с местными коллегами, сделать им ручкой и слезно попросить, чтобы забрали из Сеславино стоящую там на приколе машину с аппаратурой. А аппаратуру — по возможности — переслали в Москву по такому-то адресу. Ирина поинтересовалась: а как же ГРАСовские фирменные секреты, плоды неуемного Ренатова творчества, навряд ли предназначенные для глаз саратовских чекистов.

— Не беспокойся, — ответил Виталий, — все схвачено. Ом послал к Ольге своих. А завтра наведается туда сам. Я объяснил ему, что представляет ценность, а что нет. Он отберет все необходимое и спрячет где-нибудь у себя в берлоге. А потом как-нибудь на досуге, ну, скажем, в свой очередной отпуск, ты сюда наведаешься и вывезешь Ренату на радость, а нам на утешение всех его железных друзей.

— О чем еще ты с ними договорился по дороге?

— Не столько я с ними, сколько они со мной. О неразглашении, как и следовало ожидать. Они нормальные — хотел сказать «люди», забавно, да? — и прекрасно понимают, что от нас потребуют отчета о проделанной работе. И что несмотря на отсутствие астоматических практик в порядке составления отчетности, отделаться банальным «искали-искали, ничего не нашли» у нас не получится.

— Ну и?

— Ну и придется отделять зерна от плевел. Свободу выбора — что говорить, а о чем молчать — они, в общем-то, предоставили нам, понимая, что более надежных гарантий требовать не имеет смысла. Раз уж они нас отпустили за здорово живешь. Так что придется нам с тобой помозговать — что давать на группу, что давать выше, и вообще — давать ли что-нибудь выше. Я так считаю, что делать этого не стоит. Нам, по большому счету, наши параллельные друзья спасли жизнь. И было бы свинством с нашей стороны подставлять их под конторские интересы.

Ирина покосилась на водилу. Но тот был занят, во-первых, дорогой, а, во-вторых, судя по тому, как у него шевелились губы, какими-то сложными финансовыми подсчетами, и на окружающую действительность не реагировал. А если бы даже и реагировал — мало ли о чем у его случайных и более чем щедрых попутчиков могла идти речь.

— Ладно, — сказала она. — Будет еще время поговорить. Что-то у меня глаза слипаются. Давай подремлем до города, а? Ночка сегодня была еще та. Спала себе спокойно, никого не трогала. И тут — на тебе — труба, гроза, свистать всех наверх, выходить с вещами поодиночке.

Договаривала последнюю фразу она уже с закрытыми глазами, проваливаясь в суматошную круговерть дорожного сна, которому не мешают ни тряска, ни кочки-колдобины, ни повороты, ни самые немыслимые положения спящих тел. Собственно, затухание тряски по кочкам-колдобинам ее и разбудило — как будто некие неведомые силы грубо нарушили условия игры.

Машина остановилась, тихо съехав на обочину шоссе. Ирина спросонья подумала было, что и шофер, глядя на спящих пассажиров, тоже заразился вирусом сна и решил немного покемарить, но тут же какая-то другая, трезвая и бдительная часть ее рассудка обратила внимание на странные цвета стоящих вдоль дороги деревьев. Астом. Это астом. Где-то глубоко-глубоко, в самом дальнем закоулке ее души начал раскручиваться тугой клубочек паники. Водитель, глядя прямо перед собой, сидел за рулем и спал с открытыми глазами. Через пятнадцать минут он проснется и поедет дальше. И даже не вспомнит, что к нему подсаживались двое странных пассажиров. А потом будет долго удивляться, откуда это у него в бардачке взялась стодолларовая купюра.

Сидевший с краю Виталий, не открывая глаз, открыл на ощупь дверцу и принялся выбираться из машины. Паника захлестнула Ирину с головой, она вцепилась в него обеими руками и закричала, но он, могучий, не реагирующий ни на что и неостановимый как слетевший с тормозов бронепоезд, даже и внимания не обратил ни на крики, ни на впившиеся ему в локоть Иринины пальцы. Ирина краем глаза заглянула в астом и увидела там Виталия, краснокожего, как и должно, оплетенного с головы до ног уходящими в лес веревками. И веревки были натянуты. И они волокли его в лес. А с опушки ползла, извиваясь, еще одна свора — скользких, всепроникающих, бесконечно протяженных, и Ирина знала, к кому они ползут.

Она обернулась еще раз к Виталию, чтобы в последний раз попытаться его разбудить, и ошалело уткнулась в радужной астоматической реальности в два выложенных поперек дороги из красного кирпича русских слова, огромными, ну то есть совершенно огромными буквами — НЕ СУЕТИСЬ.

Ирина покорно дала веревкам-змеям оплести себя и, похожая на статую Лаокоона, начала медленно, неохотно выбираться из машины. Встав на прохладный и чуть влажный асфальт (перед тем как уснуть, она скинула обувь и с ногами забралась на сиденье), она тихо пошла к лесу, глядя прямо перед собой в широкую спину Виталия, и прикидывая про себя и выписывая каждую мысль отдельной строчкой, курсивом, по-русски:

Они не могут знать, насколько мы владеем астомом.

Они вообще не должны, по идее, знать, что Виталий хотя бы видит астом.

Но если он на самом деле спит, а буквы сложили они специально для меня, чтобы я подумала…

Главное, чтобы они не поняли, что я иду сама, главное до них добраться, пока они этого не поняли.

Интересно, насколько они крутые в драке.

Интересно, сколько их здесь.

Интересно, пользуются ли они хоть каким-то оружием.

Потом она их увидела. Двоих серолицых фэйри в ставших уже привычными красно-зеленых балахонах, с той разницей, что балахоны были еще более бесформенными, чем обычно, а по левому рукаву у каждого шел какой-то сложный витой кант.

Да, астом не слишком густой, скорее всего их только двое.

Да, это просто засада.

Они на всякий случай прикрыли все ведущие в Саратов дороги.

И, наверное, не только ведущие в Саратов.

Тоже, черт возьми, профессионалы, а йети казалось, что они их перехитрили.

Черта едва они их перехитрили. Все схвачено.

Ну, ничего, с двоими мы как-нибудь постараемся справиться.

Хотя, конечно, черт их знает, какие у них в запасе прибамбасы.

Виталий говорил про Ленань, что она…

Дописать последнюю строчку она так и не успела. Виталий уже поравнялся с крайним фэйри, который вынул из складок балахона нечто вроде длинного осиного жала — второй уже тянул откуда-то настоящую, не астоматическую веревку — и сделал еще один шаг вперед. Веревки в астоме прыснули во все стороны и натянулись паутиной, удерживая его на месте. Первый фэйри шагнул к Виталию и приготовился всадить ему жало, как шприц с лекарством (а может, это и был шприц?) под лопатку. Второй тоже двинулся вперед, отматывая веревку. Пора, решила Ирина. Они заняты Виталием. Далековато немного. Сразу не допрыгну. Но — ничего не поделаешь.

И тут она оценила школу. Веревки на краснокожей фигуре Виталия как висели, так и остались висеть. Душа его, его астоматическая тень пребывала во сне и связана была по рукам и ногам. Но рядом с этой отсвечивающей красноватым сиянием копией вдруг появился оригинал — тело без души, работающее как будто само по себе, на голых рефлексах. И это тело нанесло два удара. Всего два. Вернее, и удар-то был один, вот только направлен он был одновременно в обе стороны — и вперед, и назад. Тело Виталия закрутилось вокруг своей оси, перевернулось в воздухе и выстрелило разом рукой — назад, ибо этот фэйри стоял поближе, и ногой — вперед, в челюсть второму. Рука с растопыренными, торчащими вперед пальцами угодила фэйри в переносицу и в оба глаза, снизу вверх, под углом градусов в семьдесят к горизонтали, и пальцы сразу ушли под надбровные дуги. Фэйри не издал ни единого звука — если не считать жуткого чавканья входящих в плоть пальцев. Голова у него дернулась назад, и он упал. Виталий, приземлившись на все четыре, тут же прыгнул еще раз — на отлетевшего от удара ногой и попавшего спиной на ствол акации второго фэйри, который, похоже, получил небольшое сотрясение мозга (Ирина вспомнила тренировочные лагеря, там это называлось — «поймать мутного») и никак не мог теперь сориентироваться в пространстве. Ларькин приземлился рядом с ним на обе ноги и аккуратно, как будто щепу колол, навесил ему ребром ладони по шее, под ухо. Фэйри как-то странно икнул и прилег отдыхать.

— Профессионалы хреновы, — обернулся к Ирине Виталий, сделал круговое движение головой, хрустнув шейными позвонками, и встряхнулся с ног до головы, как собака. — Привыкли, что людей можно морить астомом, как тараканов дустом, и вовсе нюх потеряли. Как, вашу мать, на скотобойне — один колет, другой оттаскивает. Нельзя — это я тебе как старший товарищ младшему по сроку службы говорю, — нельзя недооценивать противника. Ну, что ж, будем надеяться, что по крайней мере один из них в конце концов оклемается. И дотащит другого до своей телепортушки. Иначе может получиться скандал. Агроном колхоза «Красная заря» Евгений Андреич Сидоров, отойдя поутру в кустики отлить, наткнулся на два захолонувших трупа. При ближайшем вскрытии трупы оказались пришельцами из космоса. Каждому, кто сможет оказать помощь в идентификации отпечатков пальцев, оставленных неизвестным землянином на глазных яблоках правого трупа, будет выплачена денежная премия в размере на выпить-закусить.

— Ты что, действительно его убил?

— А черт его знает. Я не в курсе, какие у них черепа. Характерного хруста не слышал. Значит, переносица должна быть на месте. Но вот читать газету «Фэйри таймс» он теперь, боюсь, будет только по Брейлю. Хотя — у них же есть астом. Пусть смотрит мультики. Его пример — другим наука.

— Но Боже мой, какая сука… — продолжила Ирина.

— Не выражайтесь при наших гостях, лейтенант. Это невежливо. Гости могут обидеться и перестать баловать нас своим вниманием. Ладно, по коням. А то что-то наш рулевой совсем заспался. Для того ль рубли платили, чтоб ямщик, зараза, дрых. Тем более что платили мы ему не рубли.

Глава 15

9 августа 1999 года. Москва. 07.10.

Москва встретила их мелким, как через сито, дождичком. Мокрый перрон на Павелецком вокзале, торопливая толпа, беспокойные лица встречающих. Ирина и Виталий, в отличие от большинства пассажиров, шли налегке. Одна-единственная спортивная сумка у Виталия через плечо. У Ирины не было с собой ничего. Даже косметички. Даже кошелька. Поезд пришел без двух минут семь. В Хлебников, по идее, можно было ехать прямо сейчас, но въедливый железнодорожный запах, казалось, пропитал все тело насквозь, и представить себе впереди целый день во всем ЭТОМ было просто немыслимо.

— Виталь?

— Что.

— Как ты смотришь на то, чтобы первым делом съездить по домам. Помыться, переодеться, а потом уже — пред светлы очи, а?

— Исключительно положительно. С одной поправкой. Едем в одну сторону. Или к тебе, или ко мне. Тебя одну я сегодня никуда не отпущу. Да и мне одному с этой сумкой мотаться как-то не очень охота.

— Тогда ко мне. Хотя, конечно, далековато. Но нас сегодня все равно никто не ждет. Можем опоздать хоть на полчаса, хоть на целых — страшно выговорить — тридцать пять минут.

Ехали они в купе, в обществе двух весьма разговорчивых и активных дам. Так что сразу, как только поезд отъехал от Саратова и проводница собрала билеты, оба не сговариваясь завалились спать. Благо обе полки были верхние. И продрали глаза за полчаса до прихода поезда, когда проводница начала требовать от них сдать постельное белье. Так что планы на будущее были не слишком определенные.

— Договорились. А переоденусь я тогда прямо в конторе. У меня там есть во что.

Виталий заметно повеселел. Выйдя на площадь перед вокзалом, он остановил первое попавшееся такси и, не торгуясь с водилой, открыл для Ирины заднюю дверцу.

— Шикуешь?

— Не имеем права?

— Золото партии.

— Да, но кто гнул спину в рудниках? К тому же сумма еще не оприходована. И вообще. Если бы приехали не утром, а вечером, накупили бы мы с тобой нормальной человеческой жратвы, нормальной человеческой выпивки и устроили бы себе отходняк. А уже с утра поехали бы в ГРАС.

— Отходняк еще устроим. А вот есть, честно говоря, охота. Ну, ничего. У меня там, прямо под домом, маленький гастроном на все случаи жизни.

— Прошу прощения, — обратился Ларькин через спинку сиденья к водителю, — если мы заплатим вам в долларах, вы сможете дать нам сдачи в рублях?

— Какой разговор, — был ему лаконичный ответ.

— Ну вот, — Виталий вернулся к Ирине. — И не надо искать обменный пункт. Тогда — полный вперед.

* * *

9 августа 1999 года. Москва. 10.35.

Через два с половиной часа, позавтракав купленными в гастрономе деликатесами, искупавшись, переодевшись (Ирина) и побрившись (Виталий), а также накупив на обратном пути полные пакеты всякого буржуйства для перебивающихся, как обычно, с кофе на бутерброды сослуживцев, лейтенант Ирина Рубцова и капитан Виталий Ларькин вошли в Хлебников переулок со стороны Мерзляковского и, пройдя мимо книжного магазина «Англия», направились к штаб-квартире ГРАСа.

Ворота, как обычно, были не заперты, садик, буйный по московским меркам, после месяца, проведенного на волжских островах, показался чахлым и выцветшим, как будто был выткан сто лет назад на пыльном гобелене. В беседке сидел Большаков и спокойно смотрел на них, потягивая из пластикового стаканчика кофе.

— Загорели, посвежели. Отожрались на деревенской сметане. Короче говоря, пока ты грелся у доменных печей, я замерзал на продовольственных складах.

— Смотри, стервец, — буркнул Ирине Ларькин, — сам рад до черта, что мы вернулись живые и невредимые, а понты колотит. Ты погоди, это еще только начало. Пока не достанет, не успокоится.

— Ой, гляньте, люди добрые, — не унимался Илюша, — капитан шепнул на ухо ей запретные слова. Нет-нет, я все понял. Это ситуация класса Бета. Молниеносный роман на фоне южной ночи. События вышли из-под контроля и потребовали от наших полярников задержаться еще на ночь-другую. А ночь была, понятное дело, полярная, а бригада была, понятное дело, ударная…

— А в рыло ты, понятное дело, хочешь прямо сейчас или после наряда по камбузу?

— А что, поесть чего принесли? — сразу оживился Большаков. — Ну, так бы сразу и сказали. А то — мы вернулись, мы вернулись. Флаги, вымпелы, серпантин, цветы все в заднюю машину. Чайник ставить?

— Мажор дома?

— А где ему быть? Так — чайник ставить или нет?

— Ставь, ставь. Только боюсь, перерыв на обед у нас случится не раньше обеда.

— Так значит, вы не только жратвы привезли? Значит, есть что-то и по делу?

— А ну, мухой отсюда, старший лейтенант Большаков! Научили его мама с папой в родном Новогребеневе говорить — на свою и на нашу голову.

— Понял, понял, — Илюша быстрым шагом пошел к веранде. Ирина, шутки ради, пустила стервецу вослед журчащий ручеек в астоме — и вздрогнула сама, когда тот в середине шага вдруг запнулся, остановился неловко, потом мотнул головой и взлетел на крылечко. Ирина обернулась на Ларькина. Тот пожал плечами. Большаков. Чего хочешь жди в любое время дня и ночи.

Борисов ждал их в кабинете. Самое забавное, что действительно ждал. И даже устроил маленькую, совершенно несерьезную выволочку за то, что приехали в семь, а на работу опоздали аж на полчаса. Откуда узнал — да вот, узнал. Ладно, ладно. Илюшина интуиция, как обычно. Проверили на всякий случай списки пассажиров — и надо же. Вагон седьмой, места четырнадцатое и шестнадцатое.

Сам доклад — а собралась на него, естественно, вся группа, включая мрачного, матерящегося вполголоса Рената, который, конечно, так и знал, что непременно что-нибудь поломают или забудут, но чтобы все на свете, до единого винтика, нет, такого он от Виталия не ожидал — сам доклад занял примерно семь с половиной часов. Еще в Саратове, перед поездом, Ирина с Виталием решили переложить ответственность за принятие решения о разглашении-неразглашении на всю группу в целом. А потому выдать всю информацию, какая у них была, до мельчайших подробностей. А Борисова, Большакова и мало-помалу забывающего о потерях и переходящего в по-мальчишески эйфорическое состояние Рената интересовали именно мельчайшие подробности. От габитуса и социальных норм обеих «параллельных» рас до механики астома.

— И что, вы, значит, оба теперь можете говорить между собой на этом вашем астоме, а ни люди, ни техника вокруг — ни слухом ни духом? — У Рената горели глаза, и было видно, что, дай ему волю, он сегодня же помчится на вокзал за билетом, а, добравшись до Сеславина, не слезет с Ольги с живой до тех пор, пока она не познакомит его, «ближайшего друга и почти что родственника» и Ирины, и Виталия, с этим, как его, Омом, или, еще лучше, с хорошенькой девушкой из фэйри, чтобы проще было научиться языку.

— Во-первых, астом не наш, — покорно разъяснял Виталий. — А во-вторых, как выясняется, научиться этим техникам в состоянии далеко не всякий человек. Вот у Иришки это получилось как-то само собой. А со мной и она, и наши параллельные друзья мучились чуть не весь месяц, пока не начал хоть что-то понимать. Да и то — если Иришка или кто-то еще — создаст астом, я его вижу и могу говорить. А чтобы сам… Два раза всего получилось, и то случайно. Один раз был очень злой, а в другой раз — очень пьяный.

После перерыва на обед кончилось время рассказов и приколов и начался собственно анализ. И Ирина с удивлением обнаружила, что Виталий имеет на результаты «проведенного полевого исследования» точку зрения совершенно иную, нежели ее собственная. Он, на правах старшего, дал сперва высказаться ей. И она, естественно, изложила ту версию происхождения обеих рас и нынешнего положения дел внутри каждой из них, между ними, а также во всем, что касается их отношений с людьми так, как считала единственно возможным и правильным. То есть так, как ей об этом рассказывали Ахх-Ишке и Ом.

Потом взял слово сам Ларькин.

Он начал издалека. С того, что в ходе работ по созданию эффективных методов лечения представителей обеих параллельных рас от ряда разновидностей вируса, известного как возбудитель гриппа, он позволил себе одновременно провести ряд исследований клеточной ткани представителей обеих рас на предмет совместимости с… Дальше был целый залп весьма наукообразных терминов, но общий смысл был понятен. Воспользовавшись редкой возможностью и накупив на дармовщинку сложнейшего исследовательского оборудования, он, втирая коллегам по работе очки насчет того, что проводит молекулярные и генетические исследования вируса и пораженных вирусом клеток, в действительности проводил молекулярные и генетические исследования клеток здоровых. На предмет выяснения, хотя бы предварительного, кто же такие на самом деле все эти фэйри и йети. То есть прямую свою работу он выполнил честно и, главное, результативно. Глобальная пандемия гриппа им теперь и в самом деле не угрожает. Но для себя он решал совершенно иные задачи. И вот что он нарешал.

Наряду с тем, что версия о происхождении обеих рас от общего предполагаемого предка с человеческой расой, а если быть точным, от так называемого «недостающего звена» получила по ряду параметров подтверждение, он не стал бы подписываться под этой версией обеими руками. И причина в следующем. Если исходить из данных, полученных по ряду других параметров, то можно с известной долей вероятности утверждать, что обе расы имеют внеземное происхождение. И лично ему, как исследователю, эта последняя гипотеза кажется наиболее вероятной.

Ирина посмотрела на него с удивлением. Ларькин спокойно выдержал ее взгляд и продолжил — почти без паузы.

Сопоставив ряд прямых и косвенных данных, он пришел к выводу, что легенда о взаимном происхождении людей, йети и фэйри от общего предка является не чем иным, как именно легендой, рассчитанной на человеческое восприятие. Причем на восприятие именно современного человека, у которого теория Дарвина во многом подменила былые магические и религиозные схемы. В действительности йети и фэйри являются агентами некой внеземной цивилизации, которая имеет конечной целью колонизовать нашу планету. Или, вернее, имела некогда подобную цель. Потому что, вероятнее всего, в какой-то момент по неким неведомым для нас причинам контакт между базовой цивилизацией и уже высаженным на Землю «десантом» был прерван, и с тех пор обе группы внеземного населения продолжают жить в состоянии постоянного «фронтира».

При этом йети, очевидно, были изначально рабочей расой, предназначенной — если и не впрямую выведенной — хозяевами для выполнения самых трудоемких, вредных и даже откровенно опасных работ. За время, проведенное в земных условиях, то есть в условиях фактической неопределенности, отсутствия прямого управления извне и нарастающей анархии, раса йети обособилась от бывшей расы хозяев, выработала свою собственную культуру и, более того, заставила бывших хозяев признать себя в качестве более или менее равноправных партнеров. На что бывшая раса господ, то есть нынешние фэйри, была вынуждена пойти хотя бы по той простой причине, что индекс адаптации к земным условиям у йети оказался куда более высоким и что нынешняя цивилизация фэйри во многом зависит от своих прежних рабов и слуг.

Тем не менее стратегической целью фэйри является, вероятнее всего, постепенная инфильтрация в господствующую на планете человеческую расу и — в конечном счете — ее подчинение. Если бы эта цель была реально достижима хотя бы в более или менее обозримом будущем, он, Виталий Ларькин, не задумываясь провел бы ситуацию по классу альфа и постарался бы как можно быстрее мобилизовать все возможные силы на борьбу с этой угрозой. Однако все не так просто.

Проанализировав обрывочные данные, поступавшие, кстати сказать, в основном от более дружественно настроенных по отношению к «коренной» расе йети, а именно данные о неких почти непрерывных и жестоких войнах, которые ведутся между фэйри и йети, с одной стороны, и некой таинственной и могущественной третьей силой — с другой, он пришел к следующим выводам.

Во-первых, вторжение на Землю длится, мягко говоря, уже не год и не два. А вероятнее всего, срок прибытия первой и единственной волны переселенцев на нашу планету действительно имеет смысл отнести на многие десятки, если не сотни тысяч лет назад. За это время пришельцы не только адаптировались — как сумели — к местным условиям. И не только выработали свои — зачастую весьма изощренные — формы сосуществования с местными коренными расами. За это время их культуры успели пережить не один период спада и не один период подъема. И выстроить не одну мифологическую по своей природе систему, объясняющую их генезис и роль в дальнейшей истории планеты. Так, например, он совершенно уверен в том, что нынешние йети искренне верят в общее с человеком происхождение. О фэйри он этого сказать не может. Присутствующая здесь Ирина Рубцова может сколько угодно смотреть на него страшными глазами или — если найдет достойные аргументы — возражать по существу. Однако ее опыт общения связан в первую очередь именно с представителями расы йети, а уже во вторую очередь — с представителями расы фэйри. В то время как в его случае все было с точностью до наоборот.

Во-вторых, в указанном выше вторжении на Землю участвует скорее всего не одна раса (если считать йети и фэйри одной расой), а как минимум две, причем находящиеся между собой в перманентном состоянии конфликта. Следовательно, в ближайшие задачи ГРАСа имеет смысл включить обнаружение следов этой — третьей — цивилизации (если считать цивилизации йети и фэйри единой цивилизацией) и возможное налаживание контактов с ее представителями. Хотя бы для того, чтобы получить более или менее адекватную и уравновешенную картину происходящего. А затем — в зависимости от того, какая из рас представляет для человечества наименьшую угрозу, — кооперироваться с ней и договариваться либо о нейтралитете, либо даже о совместных действиях против общего врага. Либо же просто, в лучших традициях спецслужб, натравливать чужаков друг на друга до полного взаимного поедания, с тем, чтобы воспользоваться потом плодами победы. А пользоваться, судя по их с Ириной опыту, есть чем. И если те, третьи, богаты хотя бы в той же степени, что фэйри и йети, то вопрос приоритета — то есть вопрос о том, какая из спецслужб какого конкретного государства первая до них доберется, — есть вопрос отнюдь не праздный.

И третий вывод. По всей вероятности, внутри самой цивилизации фэйри-йети далеко не все в порядке. И скорее всего, даже если бы не существовало выраженной внешней угрозы, она все равно была бы обречена на постепенное вымирание. В силу чисто внутренних причин. И дело даже не в том, что они постоянно балансируют на грани гражданской войны, которая скорее всего регулярно перерастает из войны холодной в войну вполне горячую. Это, конечно, выживанию не способствует. Но есть ряд факторов, которые весьма недвусмысленно указывают на близкий призрак быстрой и окончательной дегенерации обеих половинок расы. Проще говоря — они в генетическом тупике. И постоянное стремление йети и фэйри к смешанным бракам с людьми — один из симптомов. А вернее — один из вариантов выхода. Вот только в подавляющем большинстве случаев рождаются от таких браков отнюдь не герои — что бы они тебе там, Ира, не понарассказывали. Дауны, лиллипуты — это их след в нашем генофонде. Гномы — обратный вариант. И не самый худший. Ты знаешь, Ира, каков генетический след человека у йети? Нет? Этого они тебе не сказали? Так вот, я это знаю. Генетический след человека в расе йети — это маугли. Дети-маугли. Каспер Хаузер и компания. Йети постепенно вырождаются в изначальное животное состояние, из которого когда-то, судя по всему, в результате какого-то широкомасштабного генетического эксперимента, их вывели фэйри. И женщины-йети не очень падки на человеческих мужчин вовсе не потому, что не надеются на взаимность. Вкусы встречаются самые неожиданные. Просто в девяноста пяти процентах случаев рождаются дети-маугли. Животные с телом человека, пригодные для элементарной дрессуры, но не претендующие на какие бы то ни было зачатки разумности. Вот так-то. И это — только один из множества симптомов грозящего этим расам весьма мрачного будущего.

Поэтому, кстати, наиболее трезво мыслящая часть фэйри и йети твердо настроена на постепенный «выход из подполья», на легализацию и завязывание приличных межрасовых отношений с нами. Это ведь тоже отчасти было бы выполнением их главной цели. Они должны были инфильтроваться, и они инфильтруются. А насчет господства — ну что ж, колесо повернулось иначе. Не случись что-то с их базовой цивилизацией триста — или сколько там — тысяч лет назад, были бы мы сейчас на положении йети. Или — как там у Свифта? — йеху? Вот-вот, этих самых йеху. Поэтому, кстати, Ирочка, я и замочил тех двоих спецназовцев в лесопосадке с совершенно чистой совестью. Как спел когда-то на вашем, на аглицком языке Фрэнк Заппа — Them or Us. Они или мы. Извини за произношение. Кстати, в последнем слове мне откровенно антипатично его сходство с аббревиатурой другого потенциального противника, которого нам следовало бы по всем вышеперечисленным позициям опередить, а лучше вообще не подпускать к переговорному устройству. Them or GRAS. Вот это мне больше нравится.

На том и порешили. Информацию дальше себя никуда не пускать. Пока. До тех пор, пока она не будет представлять из себя более или менее четкую картину, а из картины можно будет делать ясные выводы, а на выводах основывать свою позицию и рекомендации к действию. Режим секретности блюсти строжайшим образом — тем более что, как выяснилось, за время отсутствия Ирины и Виталия в ГРАСе было пресечено несколько попыток взлома, как компьютерного, так и самого банального, с проникновением в слабоохраняемое помещение. С какой целью? С очевидной. Информация. Кому-то (кому — пока не выяснили; или же Борисов пока предпочитал темнить, не слишком доверяя в данном случае Ирине) нужно что-то (есть соображения), что есть у ГРАСа. Или нужно просто посмотреть, что в ГРАСе знают, а чего не знают.

Просидели они в тот день в Хлебниковом переулке чуть ли не до полуночи. Обсуждая детали, и планы дальнейших действий, и распределяя — кому что. На ближайшую, не совсем ближайшую и на вовсе отдаленную перспективу. И купленная с утра Ириной и Виталием еда более чем пригодилась. Как, кстати, и деньги. Суммы на непредвиденные расходы нужны бывают всегда, и часто немалые. Где хранить золото партии, в ГРАСе знали. В самом же ГРАСе. Это надежней, чем в швейцарском банке — поскольку над тайником постарались одновременно Ренат и Илья. Виталию и Ирине, как и всякому порядочному вернувшемуся с Чукотки с полной сумкой денег командировочному дали премиальные — вне всяких ведомостей, естественно. Виталию — триста долларов. Ирине — двести. Будет охота устроить отходняк — как раз хватит.

Но охоты устраивать с Виталием отходняки у Ирины ближе к ночи не осталось вовсе. А осталась одна охота — добраться поскорей до собственной постели. Что она и сделала примерно к часу ночи. И завалилась спать. Но перед сном сняла трубку и набрала номер — Лесника, чей же еще.

* * *

10 августа 1999 года. Москва. 12.40.

— Ты это серьезно? — спросил Лесник.

Они сидели в маленьком ресторанчике на Пятницкой — Ирина, Лесник и еще какой-то незнакомый Ирине человек, при котором, как сказал Лесник, говорить можно все, что Ирина сказала бы при самом Леснике. Ну что ж, ему видней. Погоняло у этого незнакомого коллеги было то еще — Штази.

— Совершенно серьезно, Лесник. Я была — то есть мы оба были — у них в плену чуть меньше месяца. Иначе я бы так не задержалась.

— А почему они вас отпустили? Или они вас не отпускали?

— Отпустили. Одна партия в пику другой партии. За то, что мы — вернее, мой старший из ГРАСа — нашел для них способ борьбы с очень их беспокоившей эпидемией.

— Стоп-стоп-стоп, — сказал вдруг Штази. — Ты говоришь, он медик? А медикаменты и всякую там прочую медицинскую чухню на дело исцеления этих твоих йети-фэйри он в Саратове, часом, не закупал? В большом количестве?

— Закупал. В большом количестве.

Лесник и Штази переглянулись.

— Дело в том, Оленька (Лесник называл ее при Штази одним из кодовых имен — еще один повод для беспокойства), что в то самое время, когда вы, как ты говоришь, были в плену у этих твоих обезьян и безвылазно сидели на островах, кто-то очень профессиональный угробил нам операцию, которую коллеги нашего друга Штази вели на протяжении последних двух лет. Они, понимаешь ли, отслеживали каналы нелегального вывоза из страны бриллиантов, необработанных алмазов и прочих драгоценных камней. И даже умудрились внедрить в преступную группу своего человека. И вот, когда они уже совсем было собрались всю эту братву повязать, явился кто-то, на «уазике», очень похожем на тот, на котором вы разъезжали по заволжским просторам — только с другими номерами — и дважды наследил. Сначала перестреляв и перерезав всех наших подопечных, включая двоих воров в законе — Беса и Мальчика. Причем, знаешь, что забавно? Забавно, что наш тамошний эксперт голову на отсечение дает — вор в законе по кличке Мальчик сам перерезал себе горло. Представляешь? Самый крутой рэкетир во всем Нижнем Поволжье. Это до чего же нужно было довести человека, чтобы он в присутствии уже схлопотавших свое товарищей пошел на такое. А ведь перерезать самому себе горло, кстати, очень непросто. И не только потому, что это почти невозможно с чисто психологической точки зрения. Проблема в том, что режешь-режешь, а потом вдруг натыкаешься на пищевод. А его перерезать довольно трудно. Так вот, нашего друга Мальчика это не смутило. Справился и с пищеводом. И, судя по всему, очень быстро. Что, сама понимаешь, вызывает массу недоуменных вопросов.

— И еще один повод для массы недоуменных вопросов, — подхватил Штази. — С одной стороны, впечатление такое, что люди — или человек, поскольку все свидетели видели в кабине «уазика» только одного мужчину, — работали очень профессионально. Если он был один — это вообще высший класс. Завалить всю бригаду, которая была вооружена по полной программе и, похоже, была к визиту готова — это просто Голливуд какой-то. А с другой стороны, ни единого контрольного выстрела. В результате трое из потерпевших остались в живых. В том числе, слава Богу, и наш человек. На нем вообще ни единой царапины — он был у них на внешнем периметре, а проще говоря, на воротах, и его каким-то образом выключили, не прибегая к физическим методам воздействия. Так вот, профессионалы, сама понимаешь, таких ляпов не допускают. И свидетелей после них обычно не остается. Хотя все трое, по большому счету, не свидетели. Они ничего не помнят. Даже наш агент — по нулям. Они даже не помнят, как и зачем в тот день оказались у Беса в особняке. Хотя все остальные предшествующие дни могут восстановить едва ли не по минутам. Такое впечатление, что к ним применили какое-то неизвестное нам пока психотропное вещество, способное стирать избирательные блоки памяти.

— А во второй раз он наследил, когда объехал на том же «уазике» несколько оптовых медицинских баз и закупил медикаментов и оборудования на общую сумму примерно в двести пятьдесят тысяч долларов. И расплачивался именно долларами. А из особняка нашего покойного друга Беса исчезла крупная сумма денег — где-то от шестисот тысяч до миллиона долларов. И номера некоторых купюр были у нас на контроле. И часть из этих номеров всплыла на оптовых базах. Ваши комментарии, коллега.

— Это был Виталий. И Ленань.

— Кто такая Ленань?

— Я же вам говорила. Женщина из фэйри. Из тамошнего ГБ. Ее отправили с Ларькиным в город продавать бриллианты, которые фэйри откуда-то достают. Сами. Не из наших промышленных источников. И Виталий, вероятно, по случайности, вышел на этих ваших воров в законе. А они попытались его кинуть. Причем не просто кинуть, а убить. А вышло, сами видите, наоборот.

— А как насчет памяти и перерезанного горла?

— Это Ленань. Астом. Я вам тоже говорила. С перерезанным горлом — это нечто вроде гипноза. Когда тебе вроде как снятся веревки, и они опутывают тебя с ног до головы и заставляют тебя делать то, чего тебе делать вовсе не хочется. С нами на обратной дороге пытались проделать то же самое.

— Ну и как?

— Мы тоже кое-чему научились.

— Бред какой-то, — Штази откинулся на спинку кресла. — Какая-то малонаучная фантастика. Лесник, и ты, что, на самом деле ей веришь?

Ирина наскоро сотворила астом, протянула к Штази веревочки и заставила развернуться к себе. А потом аккуратно приложила его головой об стол. Лицом. Но не слишком сильно.

— Твою мать! — глаза у Штази были чуть не на затылке.

— Не ушиблись? — сочувственно спросила Ирина. — А то могу повторить. Для особо тупых.

— Тихо, тихо, девочка, — вмешался Лесник. — Ты поосторожней со старшими по званию. И сильно, надо сказать, старшими. Хотя аргумент, конечно, убойный. Ну что, Штази, она тебе внятно объяснила. Заметь, еще месяц назад я наизусть знал, что она умеет и чего не умеет. Ничего подобного она не умела. Я ее такому не учил. Потому что сам не умею.

Он обернулся к Ирине.

— Ладно, Оленька. Мы все поняли. Связь как обычно. Если что-то срочное, я сам тебя найду. Спасибо. И — до свидания.

Ирина встала, подчеркнуто церемонно отдала старшему по званию честь и вышла на улицу. Воздух был несвеж и влажен — такое впечатление, что им уже несколько раз дышали, — и московская давящая городская жара только-только набирала обороты. На душе у Ирины было неспокойно. Только вчера договорились не пускать информацию никуда — ни выше, ни ниже, ни в сторону. И первое, с чего она начала свой нынешний день, это встреча с Лесником. И ладно бы только с Лесником. Еще этот Штази. Ирине он совсем не понравился. Леснику, конечно, виднее, но что-то тут не так. Что-то тут не чисто.

Ох, нахлебаюсь я с этой двойной лояльностью, подумала Ирина, шагая вниз по Пятницкой, в сторону ближайшей станции метро. Так все было просто. Был Лесник, и никого кроме Лесника. А теперь… Ну что ж, поживем — увидим.

Главное, чтоб Штази и ему подобные не влезли туда, куда им лезть совсем не надо.

А если влезут — что тогда ты станешь делать? Рано или поздно придется выбирать.

Никита Велиханов

Девастатор

Глава 1

Веничка Лихачёв по вечерам бегая трусцой. Веничке было тридцать восемь лет, у него начало отрастать аккуратное округлое пузико, что при узких плечах и широковатом тазе создавало эффект и вовсе отвратный. Веничка перестал радоваться тому, что видел в зеркале, а поскольку человек он был системный и упорный и кроме того, любил нравиться людям – всяким людям, жене, дочке-старшекласснице, сотрудницам на работе, проходящим по улице мимо девушкам даже старушкам в метро — Веничка решил вести здоровый образ жизни и вот уже целых две недели вёл. Заставить себя встать утром на полтора часа раньше обычного времени Лихачёв был не в силах, и по этой причине вся спортивная часть здорового образа жизни автоматически перекочевала на вечер. Жил он очень удобно — по московским меркам — на улице Дружбы, неподалеку от китайского посольства. Кругом сплошная зелень и до Воробьевых гор рукой подать. Так что позаниматься гимнастикой и пробежаться было где. А потом вернуться домой к законному стакану ряженки, с медом, чтобы не перегружать желудок на ночь, и к ночному сеансу по видео.

12 сентября 1999 года Веничка Лихачёв вышел, как обычно, ровно в десять часов вечера из обшарпанного подъезда брежневской девятиэтажки и побежал к университетской высотке. У центральной, выходящей на смотровую площадку аллеи он свернул сначала на узкую боковую дорожку, добежал по ней до Университетского проспекта и пересек его, направившись к своему любимому скверику. Пробежал по знакомой аллейке, свернул поддеревья и принялся выполнять гимнастический комплекс.

Упражнялся он примерно минут двадцать. В это время в окрестностях университета народу почитай что и не было вовсе. Прошла какая-то бабушка, едва поспевая за подвизгивавшим от нетерпения при виде очередного дерева песиком. Потом быстрым шагом, чуть ли не бегом пропорхнули две студентки, и Веничка задвигался быстрее, оглядывая из темноты ритмично вспыхивающие под каждым фонарем обтянутые светлыми брючками попки. Потом минут десять никого не было.

Деревья приглушали шум изредка проскакивающих по улице Косыгина машин, пробежал, устало подвывая, троллейбус. Воздух был свеж и прозрачен. Потом стало совсем тихо. Веничка закончил упражнения для пресса и мышц спины и перешел к приседаниям. Картинка пустынной аллеи, скрываясь всякий раз, как Веничка приседал на пятках, за плотной невысокой стенкой стриженного под гоблина кустарника, замелькала отдельными, а впрочем совершенно неразличимыми кадрами. Потом в этом импровизированном стробоскопическом кино появился некий интерес. По другой стороне аллеи шел молодой человек в дешевой синтетической ветровке и легких брюках из того же материала, в белых запачканных грязью кроссовках и, судя по всему, изрядно выпивший. Его то и дело заносило влево, но направление он держал с потешной пьяной сосредоточенностью, ориентируясь, очевидно, по ярко-белой линии бордюра вдоль расположенной в центре аллеи клумбы, поматывая после каждого виража головой, пожимая плечами, выговаривая вслух отдельные, никак не связанные между собой слова — и всякий раз, уходя ниже линии видимости, Веничка уже предвкушал очередной забавный кадр.

Он присел в последний раз, и тут вдруг над аллеей что-то сухо и словно бы не по-живому щелкнуло как электрический разряд, успел подумать Веничка. Была ли вспышка, он ни сразу, ни потом точно вспомнить не мог. Или была вроде как и не вспышка, а даже слегка потемнело, как будто в фонарях ослабло на долю секунды и тут же выправилось напряжение. Но когда Веничка встал, никаких изменений в пейзаже заметно уже не было. За одним исключением. Подвыпивший молодой человек на другой стороне аллеи пропал. То есть совершенно.

Поначалу Лихачёв подумал — а что он, собственно, должен был в такой ситуации подумать? Шел пьяный человек, а потом его не стало. Значит, куда он делся? Ответ простой и однозначный —упал. И лежит, набирается сил для дальнейшей борьбы с земным тяготением. Но, во-первых, парень был не настолько пьян, чтобы упасть и остаться лежать на посыпанной красной гранитной крошкой аллее трупом. Шел он очень целеустремленно, на ногах, пусть не слишком твердо, но все- таки держался. А потому, упав, должен был как минимум выругаться, а как максимум, попытаться вернуться к прямо – ну пусть не очень прямо, но хождению. А во-вторых, даже если бы он упал и решил не вставать, а заночевать, где господь приложил, его должно было быть видно. Чахлые петунии, выпестованные садовниками на клумбе, поднимались от земли от силы сантиметров на пятнадцать и густыми зарослями не видели себя, наверное, даже в самых розовых снах. Плюс два сантиметра беленого известью бордюрчика. Будь молодой человек хоть краснокожий индеец, хоть пластун Второго Терского отдельного казачьего полка, спрятаться ему там было бы негде.

Был ещё вариант, что он упал через такие же точно, стриженые кусты на другой стороне и отлеживается теперь в засаде. Но тротуар за клумбой был широкий, а шел парень прямо вдоль бордюра и на резкие прыжки с перекатами был явно неспособен.

Лихачёв выбрался из-за кустов и пошел через аллею к тому месту, где в последний раз видел парня. Свет был неяркий, желтоватый, от деревьев по краям аллеи падали густые черные тени, и в воздухе пахло чем-то странным, вроде как озоном после грозы, но кроме озона —хотя какая гроза, не было никакой грозы — был и ещё какой-то запах, не слишком явный, но неотвязный, и Веничка на ходу мучительно соображал, чем это здесь пахнет.

Ещё издалека он заметил на том месте, где пропал молодой человек, тёмное пятно —причем не на земле. То есть на земле, конечно, но не плоское, а вроде как кучу тряпья. У Лихачёва отлегло было от сердца — значит, всё-таки он пьян сильнее, чем кажется. Значит, он всё-таки упал и даже дергаться не стал, чтобы подняться на ноги. Вот, зараза, пьянь подзаборная, а я-то из-за него чуть инфаркт не схлопотал. Но почему же я его с той стороны не заметил? Ведь должен же был...

И тут его словно пробило током. Потому что пятно на утрамбованной гранитной крошке, которое казалось издалека кучей тряпья, и в самом деле оказалось кучей тряпья. Причем даже не тряпья, а обычных, ничуть не испорченных, не обгорелых, не изрешеченных дырами и даже не испачканных вещей —тех самых, в которые был одет пьяный парень.

Ветровка, брюки, рубашка. Белые заляпанные грязью кроссовки. В. кроссовках — носки. Из кармана ветровки торчал бумажник. Веничка вынул его, открыл, автоматически пересчитал лежавшие там десятки — шестьдесят рублей. Ни визиток, ни карточки с фамилией и адресом владельца. Фотография девушки с роскошной перекинутой через плечо на грудь косой — странно, кто сейчас после седьмого класса носит косы?

А парень действительно исчез. Как в воздухе растворился. Веничка заглянул на всякий случай за кусты. Потом спохватился, что в руке у него все ещё зажаты фотография и бумажник покойного. Он почему-то сразу так и подумал —покойного, хотя в голове не умещалось, каким способом человека можно так вот запросто растворить безо всякого следа, да ещё чтобы вещи остались в целости и сохранности. Он сунул было бумажник на место, но потом подумал, огляделся и прямо как был. С бумажником в руках, побежал к подсвеченному прожекторами зданию МГУ звонить в милицию.

***

У него хватило ума не говорить дежурному сразу обо всем, что он видел. Приняли бы за сумасшедшего или, скорее всего, за телефонного хулигана. Набрал 02, сказал, что нашел бумажник и вещи, назвал себя. Потом добавил, что обнаружил весь набор одежды, вплоть до белья. Разложена она странным образом. Словно человека раздели прямо на аллее, вещи аккуратно разложили, а самого пустили дальше нагишом. Возможно, правонарушители ещё где-то рядом. Приезжайте, пожалуйста, посмотрите и разберитесь.

Веничка перевел дух и вернулся к куче тряпья как раз, когда возле неё остановилась та самая старушка с песиком. Видимо, возвращались с прогулки. Лихачёв подошел и тоже встал рядом.

— Вот, нашел вещи, позвонил в милицию. Сейчас подъедут, —объяснил он старушке свое присутствие. Та осуждающе проворчала что-то по поводу бесстыдства теперешней молодежи и волоком повела за собой любопытного фокстерьера, который все рвался обнюхать кроссовки, а может, и отметиться на них.

Мигалка показалась со стороны Ломоносовского проспекта. Сирену милиционеры не включали, немой маячок приблизился и остановился шагах в пятидесяти. Из машины вылезли двое амбалов-патрульных, озираясь, пошли по аллейке. Лихачёв поднял бумажник, как депутат, голосующий своим удостоверением. Милиционеры приблизились, поглядывая на кучу тряпья.

— Вот, нашел. Так все и лежало, —неуверенно начал Веничка, испытующе глядя на милиционеров. Сказать или не сказать? Интересно, здорово он смахивает на сумасшедшего?

Он подал ближнему патрульному, мордатому рослому сержанту, бумажник:

— Вот это лежало в заднем кармане брюк. Вот здесь. Я отходил позвонить и брал с собой, чтобы не пропало.

Сержант осторожно взял бумажник, внимательно рассмотрел фотокарточку, пересчитал деньги и так же пристально посмотрел на Лихачёва:

— А у вас, случайно, нет с собой документов?

Веничка мысленно похвалил себя за предусмотрительность. Тревожная московская осень 1999 года приучила его брать с собой паспорт даже на вечернюю пробежку. Сержант заглянул в документ, перевернул несколько страниц и вернул Лихачёву со словами:

— Что ж, спасибо, Вениамин Павлович, за помощь. Мы заберём вещи, если Вы не возражаете, и покатаемся тут немножко. Может, владельца встретим, может, тех шутников. Вы тут спортом занимались? Понятно. Рашид, собери барахлишко.

Второй милиционер, раскосый, с острым подбородком, присел на корточки и начал небрежно складывать анорак (Лихачёв только в этот момент вспомнил, как называют такие куртки). Веничке вспомнились теледетективы, в которых эксперты обрисовывают мелом контуры тела, делают снимки, рассматривают место происшествия в лупу. Он с отчаянием подумал: заберут сейчас эти равнодушные мужики последние вещественные доказательства, и этим все закончится. Пропал парень, и искать его не будут. Ну, а ему, Веничке Лихачёву, какое дело до незнакомого пьяного парня? Что, ему больше всех надо? Чего ради выставлять себя на посмешище? Неужели они так ничего и не заподозрят, ни за что не зацепятся?

Рашид скатал в трубочку спортивные брюки. Достав из них модные мужские трусы, он показал их сержанту и хохотнул:

— Андрюх...

Сержант поощрительно гоготнул. Добравшись до обуви, милиционер уже протянул было руку —и вдруг замер в таком положении. Он бросил на Лихачёва какой-то дикий взгляд и спросил, показывая пальцем на торчащие из зашнурованных кроссовок носки:

— А это что, тоже так было?

У того сердце забилось чаще, но он только утвердительно мотнул головой: "Угу".

— Поприкалывались какие-то дураки, — объяснил недоразумение Андрюха.

Но скуластый Рашид не торопился притрагиваться к обуви. Он зачем-то посмотрел по сторонам, потом ещё раз на Лихачёва — и опять, нерешительно, на стоящие перед ним кроссовки. Милиционер был похож на животное, почуявшее близость нечистой силы.

— Андрей, посмотри внимательно, как они расправлены, — сказал он, указывая на резинки носков, прилипшие по окружности к верху обуви.

— А что? — сержант тоже присел.

— Так нельзя рукой расправить. Попробуй, если хочешь.

Андрюха расшнуровал одну из кроссовок, залез внутрь своей толстой ручищей. Как ни старался, достать он её мог только вместе с надетым носком.

— Конечно, у меня вон какая клешня... —неуверенно проговорил он, поглядывая на руки Лихачёва.

— Всё равно. Пусть даже тонкой рукой, — Рашид показал на вторую кроссовку с нетронутым, аккуратно приклеившимся к её внутренней поверхности носком. — Расправляй хоть сто лет, так не получится.

Теперь оба милиционера сидели на корточках возле перепачканной обуви и выжидательно смотрели на Веничку. Тот вздохнул, набрал полную грудь воздуха и произнес:

— Точно, ребята, я Вам не всё сказал. Боялся, не поверите...

***

Дежурный, длинноносый старший лейтенант со спокойным насмешливым взглядом, небрежно спросил:

— Письменной речью как владеете?

— Сносно, — в тон ему ответил Веничка.

— Тогда опишите всё, как запомнилось.

Лихачёв принял от него листок бумаги и ручку и спросил:

— Не знаю, как начать. Форма есть какая-нибудь?

— Форма, в принципе, свободная. Вы же не на соседа в суд подаете. Начните так: "Я, такой-то такой-то, проживающий там-то и там-то, занимаясь тем-то и тем-то тогда-то и тогда-то, стал свидетелем следующего..."

— Ага, спасибо, — вдохновленный Веничка начал строчить.

Когда он закончил, дежурный перечел его творение и со вздохом спросил:

— Вы отдаете себе отчёт, что следствие — если только оно начнется — отнесется к Вам с некоторым недоверием? Психэкспертизу придется пройти —это уж точно.

— Догадываюсь, —Веничка тоже вздохнул.

— А если к этому отнесутся серьезно и обнаружится, что человек пропал, — Вы же первый будете на подозрении. Я не пугаю вас, господи упаси, ничего подобного. Хотя нам Вы отчетность тоже портите. Думаете, мы его найдем?

— Не знаю.

— Скажу Вам по секрету: не найдем… А значит, процент раскрываемости снизится. Но дело не в этом. Поймите меня правильно. Я чисто по-человечески обязан предупредить вас, что Вы подвергаете себя риску, скажем, испытать неудобства —и наверняка без всякой пользы для кого бы то ни было.

— А что же Вы предлагаете?

— В первую очередь, хорошенько подумать. Не исключено, что Вам захочется забрать свое заявление.

— Это Вы говорите потому, что Вас там не было, — грустно сказал Веничка. — Вы не представляете себе, как это страшно. А единственный способ избавиться от страха —что-нибудь предпринять.

Дежурный понимающе покивал:

— Дело Ваше. Но и я обязан, со своей стороны, соблюсти все необходимые формальности... Раз уж Вы все понимаете, думаю, Вы не сочтете оскорблением... Прежде всего, старательно подышите вот сюда...

***

На столе со времени последней уборки уже успел образоваться тонюсенький слой пыли. Ирина провела пальцем по гладкой поверхности, взглянула на него и грустно вздохнула. Не так уж часто за последние три месяца хозяйке маленькой московской квартирки довелось ночевать дома. А времени для уборки, можно сказать, и совсем не оставалось. Вздохнула она все же преувеличенно грустно, рисуясь перед собой и по привычке актерствуя, словно кто-то мог видеть её или слышать её вздохи в этих четырех стенах. Грустить-то было не из-за чего. Начав три месяца назад самостоятельную трудовую жизнь, она неделями пропадала на службе и в командировке. Но у Ирины было ощущение, что именно тогда она и начала жить. А до этого...

Кажется, это были какие-то другие жизни. Глупая и беспомощная сирота из провинции, поверившая в доброту и бескорыстие своей московской тётки. Ещё раньше —детство, родители, ещё не погибшие в автокатастрофе — но это приходило к ней только во сне. Потом студентка — ох, такая же глупая — поверившая в любовь проходимца-фарцовщика. Потом вообще какое- то время жизни не было. Не было больше веры ни в себя, ни в кого-то еще.

А потом был Лесник. Добрый ангел, оказавшийся сотрудником ФСБ. Подобрал её, как дворняжку на улице, вылечил, откормил, отучил от наркотиков и наставил на путь истинный. И вместе с верой в этого человека возвращалась вера в себя.

Тогда ей казалось, что она вновь начала жить. Восстановилась в университете, закончила его с отличием, не раздумывая, выбрала ту дорогу, которую указал ей Лесник: службу в госбезопасности. Но всё это: школа ФСБ в России и тренировочные лагеря в Англии и Африке —оказалось лишь прелюдией к тому, что началось в минувшем июне здесь, в Москве. Началось совершенно неожиданно и произвело на нее, наверное, такое же впечатление, как на героев "Золотого ключика" давным-давно нарисованная на стене дверь, про которую все и думать-то забыли, но которая отворилась — и открыла Ирине новый мир, такой огромный и настоящий, что прежний стал казаться тесным маленьким ящиком, наподобие детского манежика.

Ну, сейчас или никогда. Лейтенант Рубцова переоделась в старенькую клетчатую рубашку и тренировочные брюки, бросила кокетливый взгляд в зеркало и, убедившись, что и в этой одежде выглядит замечательно, принялась за уборку. Усталость после затянувшегося рабочего дня только подгоняла Ирину.

Закончила она ближе к полуночи. Потом приняла ванну, и закутавшись в халатик, устроилась на кухне — пить чай отравами, составленный по рецептам Лесника... Пол и мебель блестели, пахло свежестью, но ощущения домашнего уюта не было. А в ней всегда жила любовь к уюту, желание смастерить себе этакое гнездышко.

Против всякого ожидания, ощущение гнездышка стало появляться на службе. В той самой библиотеке, которую майор Борисов выделил ей в качестве рабочего кабинета. Там, среди полок, забитых в основном периодикой и специальной технической литературой, стоял у окна такой удобный старый письменный стол. Вообще, это было непривычно и здорово: своя квартира, свой кабинет, свой стол. Хотя пару лет назад она не могла бы представить, что изнуряющая многочасовая работа над переводом, а иногда и расшифровкой старинных текстов окажется таким увлекательным делом — для нее-то, с её темпераментом!

Дело было не только в том, что службу пришлось нести в маленьком сплоченном подразделении, состоявшем, не считая её, из четырех мужиков. К тому же сплошь неженатых. Хотя, безусловно, это тонизировало.

Но она могла поклясться, что не только в этом была причина.

А в том, что называлось это подразделение Группа по Расследованию Аномальных Ситуаций и занималось в целях государственной безопасности вещами исключительно неизученными и таинственными. Волей случая и рукой провидения Ирина с первых дней была заброшена в самую гущу событий, которые поначалу представлялись ей бурным неуправляемым потоком, каким-то боевиком пополам с фантастикой. А потом оказалось, что это повседневная грасовская работа. По крайней мере, такое впечатление складывалось, глядя на поведение коллег. Могло показаться, что их в самом деле не потрясло то событие, участницей которого она была: живой контакт с цивилизацией йети, целое селение которых они обнаружили на заброшенных волжских островах...

Но теперь, после нескольких недель общения с загадочными снежными людьми, Ирина многое поняла и многому научилась. Одним из этих новых умений стал астом — граничащее с магией искусство общения мыслеобразами. Этот язык не требовал слов, а в его замысловатой символике Ирина довольно быстро разобралась. С помощью астома можно было даже управлять людьми, внушать им нужные идеи и желания. А ещё гораздо легче стало понимать состояние окружающих. Иногда практически читать мысли.

Это помогло ей почувствовать, что очень большой и не менее симпатичный капитан Ларькин относится ко всем аномальным явлениям с чисто научным интересом, не удивляется чудесам, просто изучает их. Благо, образование ему это позволяет: кандидат медицинских наук, биолог, химик.

Мрачноватый служака, строгий их начальник майор Борисов воспринимает все необычные происшествия с огромной долей скептицизма и недоверия. К очевидцам относится как к взятым в плен "языкам", перепроверяет все факты. В разговоре часто переспрашивает и вообще производит впечатление тугодума. Удостоверившись, что свидетели не лгут и явление действительно имело место, он тут же начинает думать, как с ним бороться. Но в целом ведет себя так, словно раз и навсегда получил приказ ничему сверхъестественному не удивляться.

Язвительный скептик Илюша Большаков, оказывается, давно жил с "окном, приоткрытым в астрал", как он сам выразился в одном из юношеских стихотворений. На данный же момент склад мышления у него был настолько похабный, что он, скорее-всего, прицепился бы к словосочетанию "жил с окном" и заявил по своему обыкновению, что это гнусная клевета. Удивляться чему-либо в принципе он считал неприличным.

Самая непосредственная реакция была всегда у прапорщика Рената Ахмерова. Он с нескрываемым восхищением слушал рассказ Рубцовой и Ларькина об их волжских приключениях. Но и у него, насколько смогла понять Ирина, мироощущение было интуитивно-мистическим, мир он принимал таким, каким он ему являлся, предоставляя разбираться в научно-философских тонкостях своим коллегам.

Служба службой, а дружба? Обычно женщина и без помощи всякого астома умеет выяснить, как к ней относятся окружающие мужчины. Ирине же тем более это было не сложно.

Майор Борисов почти с самого первого дня стал относиться к ней по-отечески благосклонно. Работой, правда, загрузил сверх всякой меры, но и за это Ирина была ему благодарна. Ей нравилось быть нужной. Ведь тексты, которые она переводила и расшифровывала вместе с компьютерщиком Большаковым, были не просто книгами, а древними манускриптами, содержащими крупицы тайных знаний прошлого. В их свете некоторые события современности представлялись совсем по-другому. Было приятно чувствовать себя причастной к этим тайнам и видеть, как открываются одна за другой завесы, хранящие их словно музейные сокровища.

Способностями Ирину Бог не обидел, и она так часто радовала Борисова удачными переводами, что обычно угрюмый Юрий Николаевич уже при одном виде молодой сотрудницы приходил в хорошее настроение.

Виталик Ларькин (после совместной командировки Ирина его про себя по-другому не называла) относился к ней со спокойным и ровным дружелюбием, как к боевой подруге. Дружеское расположение его было до того ровным, что это даже немного раздражало, тем более, что как мужчина он Ирине очень нравился. Непробиваемый мужик. Умен, хладнокровен, ироничен — и всегда весел. Просто беда.

А вот старший лейтенант Большаков, похоже, на неё запал, и всерьез. Да что там — втюрился мальчик по самые уши. Стихи пишет. Это ей то. Филологу по образованию. Не говоря уже обо всем прочем. А так тебе и надо, негодник, не будешь впредь относиться к товарищу по оружию, как к единственной жучке для четырех танкистов. Что, скажешь, не было поначалу такого? Было, и Ирина это почувствовала.

Ренатика она с самого начала поставила на место, решив, что в том курятнике, который этот темпераментный татарчонок развел вокруг себя, она никогда не окажется. Не по Сеньке шапка. Хотя солнышко —оно светит всем, почему бы и прапорщика иногда не порадовать ласковым взглядом? Тем более, что человек нужный, к нему за помощью по техническим вопросам частенько обращается даже Ларькин, а с Ильей так они вообще не разлей вода.

Сегодня утром Ирине довелось присутствовать при утренней церемонии майора Борисова: изучении сводки аномальных происшествий на Земле за истекшие сутки. Компьютерная сеть со страшненьким именем "Вампир" непрерывно собирала эти данные, считывая их с телетайпов информационных агентств, сообщений спутников, с компьютеров силовых министерств России и стран СНГ, и ещё бог знает откуда. Вся эта информация по неведомым Ирине каналам стекалась сюда, в большаковский "бункер", упорядочивалась и отсортировывалась, и каждое утро Илюша приходил к майору на доклад с папочкой для бумаг, которую он именовал на английский манер "файлом". Как говаривал сам Большаков: "с утра Юрий Николаевич занимается с-водкой".

Минувшее утро было исключением только в том смысле, что кроме Большакова майор пригласил и всех остальных грасовцев. По всем признакам, намечалось совещание. Борисов обожал совещания, а его "пацаны" говорили, что с появлением Ирины он стал проводить их чаще. Однако начало было традиционным: майор быстро просмотрел сводку, сделал несколько пометок карандашом и вернул Илье со словами:

— Что-то много сегодня... То ли день нехороший, то ли твоя машина некритично отнеслась к информации. А что сам скажешь?

Большаков, уже свыкшийся с ролью штатного авгура, с глубокомысленным видом поводил рукой над бумагой. Дела, на которые его интуиция указывала как на перспективные, не всегда удавалось раскрутить до конца, но уже если он сказал "нонсенс" — значит, ничего сверхъестественного там и близко не было.

— Номера второй, с четвертого по шестой и девятый — явный нонсенс, — уверенно заявил Илья. — Восьмой —воскрешение из мертвых —не наш профиль...

— А напрасно, —вмешался Ларькин. —Может, сделаем исключение, займемся?

Но Юрий Николаевич отрицательно покачал головой, и прения завершились.

— Некогда, — вполголоса объяснил майор своему заместителю.

Тем временем Ирина мысленно сотворила на письменном столе; за которым они все сидели, маленькую точную копию Ильи. Затем быстрыми мазками воображаемой кисти дорисовала этой фигурке платок, ярко накрашенные губы, большие золотые серьги, монисто... И вот уже на столе сидела, раскладывая карты, цыганка в цветастой юбке и большаковских очках.

Кроме Ильи эту мысленную скульптуру мог увидеть только Ларькин, с которым Ирина усердно занималась астомом все лето. Большаков освоил язык мыслеобразов на удивление быстро, за неделю-другую, и продвинулся даже дальше, научив, в свою очередь, Ирину передавать сами мысли, минуя как зрительный образ, так и словесно-знаковые коды. Это был "язык смыслов", до которого Илья додумался сам, но научить ему он смог только Рубцову.

Большаков заметил цыганку и, пригорюнившись, уставился на неё. Рядом с цыганкой появилась маленькая копия Ирины — но тоже карикатурно искаженная — этакая провинциалочка с наивно вытаращенными глазками, овца овцой. Цыганка бросила карты, подбежала к дурочке и стала что-то беззвучно говорить ей, размахивая флаконами из набора импортной косметики. Ирина закусила губу: старлей явно намекал на тот случай, когда он разыграл её в первый же день службы, прикинувшись бродячим коммивояжером. "Впаривая" ей вот такой же наборчик, он похитил все её документы. Как она тогда обтекала потом вот в этом кабинете... Посвящение в разведчики... Ладно, забудем.

— Илья, не отвлекайся... Так, а номер один? — вернул их к обыденной жизни голос майора.

— Номер один? Подумаешь, эка невидаль — экстрасенс! Мы ведь занимаемся совершенно не изученными явлениями, по возможности —новыми, а это?

— Ну, тогда подкорректируй программу, а то, что она такую ерунду гонит. Время идёт, требования меняются.

— Есть подкорректировать программу.

— Остались дела номер три и семь.

— Ничего ободряющего сказать не могу. То есть увы, придется работать. Эти дела имеют смысл.

— Ну-ка, — майор опять потянул к себе сводку и просмотрел её ещё раз. По наблюдениям Ирины, читал Борисов гораздо быстрее, чем соображал.

— Донского монстра мы отложим, —сказал он наконец. — Тем более, что появляется он, судя по информации, только в купальный сезон...

— Да, а в этом году Илья-пророк уже давно в воду...э-э-э... как говорится, — подхватил Ларькин. Он даже не взглянул на Большакова, но тот откликнулся мгновенно, с традиционной обидой в голосе.

— И опять клевета и наветы. Причем конкретно данный — я бы сказал, уже ветхий навет. Старо, господин ротмистр.

— Настолько старо, что уже стало народной приметой...

— Прекратить треп, — сказал майор. — Остаётся этот исчезновенец. Дело поручается капитану Ларькину, он старший группы. А в группу, кроме него, будут входить лейтенант Рубцова и старший лейтенант Большаков. Прошу отнестись серьезно.

Тут с лицом Борисова вдруг стали происходить странные вещи: нос заострился и загнулся хищным крючком, изо рта навстречу друг другу выползли две пары клыков, седеющая шевелюра почернела. Волосы удлиннились и легли на майорские плечи длинными прядями. Густые брови нависли над глазами, в которых засветились кроваво-красные огоньки. Весь этот кошмар можно было видеть невооруженным глазом, хотя глюки наводили явно из астома. Чьего это было ума дело, Ирина так и не поняла. Скорее всего, Илья. Хотя, поднатужившись, такое мог сделать и Виталик. Оба сидели как ни в чем не бывало, временами с приличествующим интересом поглядывая на начальника. Впрочем, творение могло быть коллективным. Ирина не удержалась и внесла свою лепту: приделала майору крылышки. Черные, формой —как у летучей мыши, общим размахом метра в четыре. Майор расправил крылья, задев ими стены кабинета, и аккуратно сложил их за спиной. Настоящий демон, медный загар ему очень к лицу. Не хватало какой-то мелочи.

— Исчезновение человека средь бела дня в центре Москвы... —говорил Юрий Николаевич.

— Вечером, — прошелестело с той стороны, где сидел Илья.

— Средь бела вечера, —с каменным лицом поправился Борисов, дернув крылом. — Но в центре столицы!

— Немного юго-западней... — послышалось со стороны Ларькина.

— Вот я и говорю! —повысил голос майор, и красные огоньки в его глазах разгорелись, как угли. — Надо отнестись серьезно. Дело относится к категории "дельта". А вы веселитесь. Я не понимаю, что смешного.

— Как же не смешно. Куда же он теперь — без штанов, без денег? — пробормотал Илья.

— Я бы тебе сказал, куда в таком виде отправляли людей те же фашисты. Но при дамах не буду. Смешно ему! Это страшно, а не смешно, — прорычал демон Борисов.

Впрочем, он знал, что в работе на его озорников можно положиться, и ворчал больше для вида. Спросив разрешения у Ирины, майор закурил, и, когда он выпускал дым из ноздрей, Рубцова поняла, чего ему не хватало для полноты образа. Коллеги тоже оценили удачный штрих: животом и грудной клеткой она почувствовала то удовольствие, которое излучали Виталий и Илья. А изумление, что доносилось от Ахмерова, было смешано со страхом: прапорщик никак не мог привыкнуть к шуткам продвинутых по астому товарищей. У Ирины всё не находилось времени заняться с ним как следует, хотя Ренат был, в общем, не настолько безнадежен, как Борисов.

Юрий Николаевич был наглухо закрыт для астома. Ирина, подстегиваемая профессиональным самолюбием, долго билась, пытаясь пробудить в нем хоть какие-то ассоциативные связи, но тщетно. В этой твердокаменной непроницаемости ей виделись одновременно и недостаток, и сила Борисова. Управлять им, пытаться внушить что-либо тоже было совершенно невозможно.

— А нам с Ренатом предстоит командировка, — вполголоса проговорил майор. —Ренат, слыхал? Что ты уставился на меня, как на тень отца Гамлета?

— Хорошо, — выдавил из себя зачарованно глядевший на начальника Ахмеров.

— Но это не донской монстр? — спросил Ларькин.

— Нет, пришла беда, откель не ждали. В Татарию поедем. Посему Ахмеров мне там будет нужнее всех, — майор на глазах терял свой устрашающий облик: заинтригованные новостью шутники все настроились на серьёзный лад.

— Начальство озадачило? —понимающе кивнул Виталий.

— Не совсем. Скорее, братская помощь дружественному отделу. Да ты, вероятно, знаешь заказчика. Некто Тимашов, подполковник. Он у вас наверняка появлялся.

— Знаю, —снова кивнул Ларькин. ГРАС существовал без малого два года, его сотрудники раньше служили в разных отделах.

Ирине вдруг вспомнился телефонный звонок, раздавшийся в кабинете Борисова накануне выходных. Вообще-то его телефон пробуждался от спячки крайне редко. Прямо сказать, почти никогда и не звонил, потому что борисовский номер был известен двоим-троим. Информация стекалась к Борисову другими путями, а от него она и вовсе не должна была никому поступать. Рубцова тогда принесла майору очередной расшифрованный текст, и тот приветливым жестом предложил ей сесть, но Ирина не спешила воспользоваться его приглашением. У неё было ощущение, что очень скоро её так же приветливо выпроводят. Так и вышло: Борисов едва успел, как он это делал, на пятой скорости, прочесть манускрипт, как раздался тот самый звонок, и майор сотрудницу отпустил. Почему этот эпизод вспомнился Ирине в связи с татарским делом, она не могла бы объяснить. Обострение интуиции. Вот только на те выходные Борисов отправился на охоту, а оставшийся в штабе дежурить Ларькин сказал Ирине недоуменно:

— Как-то он необычно подробно инструктировал меня на прощание. Словно опасался, что может не вернуться в понедельник.

— Слава Богу, —Борисов вывернулся благополучно, однако он был "слегка озадачен".

— Так вот... Взрыв на стоянке свежеизготовленных "КамАЗов". Там много у них неясностей, но нас пригласили разобраться с физикой взрыва. Не могут они понять, что там рвануло. Остатки детонировавшего вещества на месте отсутствуют. Предлагается изучить площадку на предмет... аномальности, — Борисов чуть запнулся, он не любил это слово. — ещё и поэтому мне нужен будет там именно Ренат. Инспектирование надо будет делать всерьез. Понял?

Прапорщик важно кивнул.

"Что же это за дружественный отдел, которого Юрий; Николаевич настолько опасается?"— подумала Ирина. После совещания она спросила у Виталия, где работает подполковник Тимашов.

— Твой коллега по борьбе с терроризмом, — был ответ.

Теперь стало более-менее понятно, почему Тимашов обратился к майору за помощью. По старой памяти. Борисов сам работал в антитеррористическом отделе с момента его создания. А до этого он занимался, насколько ей было известно, больше самим терроризмом, чем борьбой с ним. Служил в спецвойсках КГБ, прошёл Анголу, Афганистан, другие горячие точки. Уже было принял под командование батальон спецназа, когда из-за конфликтов с руководством его неожиданно перевели в отдел науки. Глядя на его толстые, казавшиеся от этого короткими, пальцы рук, Ирина ловила себя на мысли, сколько же на них крови. Но в душе она была рада, что с Борисовым ничего не случилось. Он сумел как-то разом заполнить ту пустоту, которая существовала в её душе после гибели родителей. Какое-то время за маму и за отца был Лесник, это верно. Спас, возродил, выходил... и использовал. Как пешку, как инструмент. Она была ему безгранично предана, но не могла этого не чувствовать.

К тому же, Лесник теперь далеко — хотя и не в географическом смысле. Он здесь, в Москве, но далеко. А Борисов всегда рядом и производит впечатление человека, который уже прошел свою "тропу войны" и начал думать о душе. А потому особенно внимателен к подрастающему поколению, в том числе и к ней, Ирине Рубцовой. Она нашла своего отца-командира и довольно неожиданно для себя самой почувствовала, как он ей дорог.

Ночью ей приснился Большаков. Они шли по морю, аки посуху. Ветер приятно холодил кожу, которую поджаривало утреннее солнце. Волны подбрасывали их вверх и сбивали с ног, но каким-то чудом ей удавалось сохранить вертикальное положение. Илюша был необычно красив —наверное, таким он хотел бы себя видеть. Клип, безусловно, подбросил ей Илья —в последнее время он продвинулся настолько, что научился программировать сны. Слава Богу, у него хватало такта не надоедать ей каждую ночь — и Ирина могла смотреть и собственные сновидения. Тогда ей нередко снился Ларькин.

"Непонятно всё-таки, почему Юрий Николаевич опасается старого боевого товарища," —это первое, о чем подумала Ирина, проснувшись утром. Видимо, эта мысль всерьез её беспокоила, раз прорвалась через навеянные грезы.

И был ещё один неприятный момент. Товарищи по работе оказались настолько симпатичными ребятами, что она очень редко вспоминала — сознание стремилось избавиться от этих мыслей, — зачем Лесник устроил её в ГРАС. Она должна была информировать его (и тех, кто за ним стоял) о том, чем занималось данное подразделение. Надо ли объяснять разведчику, что информация — это оружие? Нужно ли быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что Лесник, очевидно, работает на того самого Тимашова? А значит, и она...

Рубцова понимала, что играет пусть не первую, но уже далеко не последнюю скрипку в ГРАСе. Ей нравилось чувствовать себя единственной женщиной в этом старом особняке в Хлебниковом переулке, заваленном антикварной мебелью и уютно обсаженном деревцами. Нравились её мужички, хозяйкой которых она уже себя ощущала. Она не испытывала ни малейшего желания им вредить и "сдавать" их кому бы то ни было. Даже самому близкому другу.

Глава 2

Юрий Александрович Караулов привстал, услышав в трубке покашливание своего начальника, полковника Горельцева.

— Капитан, срочно зайдите ко мне.

Юрий Александрович одернул китель и поторопился на зов начальства, гадая по дороге, что могло быть тому причиной. В кабинете полковника сидели двое незнакомцев: мужчина и женщина. Хмурясь, Горельцев сказал:

— Одно из порученных Вам дел заинтересовало смежников. Вот, познакомьтесь.

Капитан представился. Незнакомец — лицо у него было мужественное, черты правильные —сказал, что его зовут Грибовым Дмитрием Александровичем. В чине капитана. Женщина назвалась без отчества, просто Ольгой Лесниковой. В странном сочетании фамилий Юрию Александровичу почудился какой-то юмор, хотя вообще-то ему было не до смеха. Оказалось, что контрразведчиков интересует явный "висяк": безнадежное дело, возбужденное по настоянию какого-то занудного чудака, который утверждал, что некий алкаш прямо у него на глазах растворился в воздухе, оставив на земле всю одежду и шестьдесят рублей наличными.

Для ознакомления с бумагами и вещдоками требовалось перейти в кабинет Караулова Юрия Александровича. Так они и сделали, предварительно попрощавшись с полковником. Горельцев, в свою очередь, заверил, что его отдел, в лице капитана Караулова, будет оказывать смежникам всяческое содействие.

Грибов, встав со стула, оказался высоченным верзилой, Лесникова, наоборот, была ниже среднего роста.

Серенькая блузка и юбка форменного покроя подчеркивали приятные очертания фигуры.

С бумагами смежники ознакомились минут за пятнадцать. Причем знакомился, главным образом. Грибов, а Лесникова сидела в сторонке и с равнодушным видом посматривала в окошко. За окошком вступал в силу сентябрь. Колени у Лесниковой были круглые и такие эстетичные, что капитан с трудом подавил мужской, на грани конвульсии, вздох, который в переводе на язык слов звучал бы примерно так: "Эх, щас бы... Да где там."

— Ага... заключение психиатрической комиссии... Совершенно нормален, —бормотал верзила.

— Даже слишком, по нашим-то временам, —не без досады отозвался Караулов.

Грибов на секунду задумался, а потом сказал:

— А что, скоро такое поведение индивида в стрессовой ситуации будет расцениваться как девиантное...

Караулов заморгал глазами, вспоминая значение последнего слова. Вспомнил и спросил уважительно:

— Вы, очевидно, тоже психолог?

Тот махнул рукой.

— Я —всего понемножку. Так... Очень хорошо, что есть чертеж скверика. План места происшествия... и даже снимочки. Хотя на тот момент, как я понимаю, одежду уже побеспокоили.

Караулов виновато развел руками, извиняясь за коллег.

— А в целом прилично, с вниманием отнеслись к аномальному происшествию. Вполне в духе времени, — утешительно сказал Грибов.

"Лихачёву надо спасибо сказать, — подумал капитан. — Как знал, зануда чертов..."

— Мне кажется, у Вас ещё будет такая возможность, — вдруг, оторвавшись от окна, обратилась к нему Лесникова.

— Простите, что Вы сказали? — смысл неожиданно брошенной фразы ещё не дошел до сознания Юрия Александровича, а в груди уже забухало и челюсть непроизвольно поехала вниз. Инстинктивная реакция на невероятное и сверхъестественное. На то, во что не хочется верить.

— Ничего, — отрезала та и снова уставилась на желтеющие листья.

"Что же она такое сказала? Она мне ответила... Хотя я ничего не говорил... Нет, не может быть", — и вдруг к капитану вернулась уверенность, что Лесникова и впрямь ничего не говорила. Или всё-таки сказала? Да нет, конечно, померещилось.

— Так, а вот эта фотография из его бумажника... — бубнил себе под нос Грибов, — рассматривая снимок. — Угу... неординарная девочка.

— Ну, посмотри, —согласился он чуть позже, передавая фото напарнице, хотя та его об этом не просила — и это тоже выглядело странным. А ещё немного погодя Грибов вдруг удивленно переспросил у молчавшей женщины: —Да что ты говоришь? Эта девочка?

— Да. Беременна эта девочка от вашего исчезновенца! —вдруг зло ответила Лесникова, бросив фотографию на стол и почти неслышно прошептала: Все вы такие... Сделает ребенка и исчезает...

Грибов некоторое время смотрел на неё с укоризной и жалостью одновременно.

"Что тут происходит? —спросил себя следователь, и сам собой пришел ответ: — Да ничего. Забудем". И через несколько минут Караулову это удалось.

— Что Вы предприняли для установления личности пропавшего человека? —обратился капитан ФСБ к капитану МВД.

— Словесный портрет, — заговорил тот торопливо, — фоторобот разослали в отделения...

Караулов заметил, что теперь Грибов с такой же укоризной и жалостью смотрит на него, и почувствовал себя неловко. Он сам понимал, что перечисленные им действия были безнадежными.

— Отрабатываем версию, что он студент... —вспомнил Караулов.

Лесникова впервые за все время надолго отвернулась от окна и взглянула на Юрия Александровича с интересом.

— Составлен список студентов МГУ, не явившихся к началу занятий... —продолжал, приободрившись, капитан. —Сто двадцать два человека. Пока проверено двадцать три фамилии. Одного до сих пор не нашли, но под описание, которое дал Лихачёв, он не подходит...

— Шестьдесят рублей? —вдруг спросила женщина неожиданно спокойным тоном.

— Да, —сбившись, Караулов замолчал.

— Дайте, я их потрогаю, —попросила Лесникова.

Ошеломленный капитан полез в сейф за бумажником. Пошелестев десятирублевками, удивительная дамочка твердо сказала:

— Он студент. Учится в МГУ. Все остальные версии можете отбросить. Дорабатывайте список.

Положив свою теплую ладонь на руку Юрия Александровича, она нежно проворковала, глядя ему в глаза:

— Капитан, Вы его найдете. Я в этом уверена.

Ласковый голос женщины журчал, как ручеек. Глаза были словно выстланы коричневым бархатом и, глядя в них, капитан поверил, что найдет исчезнувшего студента даже под землей... Если только от него хоть что-нибудь осталось. Конечно, он доработает проклятый список. Сам, лично. Караулов ощутил пожатое мягкой ладони и почувствовал себя счастливым.

Рубцовой и Ларькину потребовалось около часа, чтобы обследовать место исчезновения. Им не хотелось привлекать к себе внимание, но терять время и дожидаться покрова ночи хотелось ещё меньше. Поэтому Виталий притворился художником, замаскировав часть аппаратуры в мольберте, а Ирине вручил по-грасовски навороченный фотоаппарат. Вдоволь "порисовав" и "нафотографировавшись", они уселись на скамейке в скверике. Ларькин купил даме мороженое: Ирина обожала столичное эскимо с детства.

— Что скажете, инспектор?

— А вы, коллега?

— У меня — ноль на палочке.

— А у меня отклонения. Я хочу сказать, небольшая магнитная аномалия в том самом месте, возле клумбы. Что интересно, пять шагов в сторону — и прибор уже ничего не фиксирует. Какая-то аномальная аномалия.

— Да, есть такое ощущение. А может, там просто кабель какой-нибудь проходит.

— Может быть. Их здесь до... и больше.

— А вообще-то само место, да и здание, — Ирина показала на громаду Московского университета, — слегка геопатогенное. Может, даже не слегка. У меня, конечно, с этими стенами и аллейками связаны самые разные воспоминания. И хорошие, и плохие. Но дело не только во мне. Все эти башни строились для того, чтобы подавлять человека мощью и величием империи. Чтобы рядовой обыватель чувствовал себя не просто маленьким человеком, а ничтожеством, тараканом, раздавить которого — раз плюнуть. На энергетике здания это, безусловно, сказалось. Сколько там нечисти водится, если бы ты знал! Я не про ворон и крыс, которых вокруг здания тоже полным-полно. Я про другое: домовые, барабашки какие-то, привидения... А сколько там вешались, выбрасывались из окон... Когда я училась, один студент зарезался в туалете. Насмерть.

— Кошмар на улице Ломов, —покачал головой капитан.

— Тебе смешно?

— Ни капельки. Могу добавить, что эту башню строили, как и все великие стройки в пятидесятых, да и в; прочие времена в России, заключенные. В каком-то смысле, здание стоит на человеческих костях.

— Тем более, на энергетике это не может не отражаться. Жизненная энергия любого существа, тем более человека, не исчезает бесследно. А когда она вот так грубо выбрасывается из его тела... Ну ладно, мы отвлеклись.

— Нет, отчего же. Не исключено, что МГУ напрямую связан с этим происшествием. Возможно, и место не случайно.

— Так каковы же будут наши дальнейшие действия? — казенная фраза в исполнении Рубцовой прозвучала довольно игриво, и Ларькин не мог не улыбнуться.

— Есть всего две кандидатуры для рандеву: исчезнувший и видевший. "Забить стрелку" исчезнувшему мы не можем по определению, ввиду его исчезновения. Остаётся только видевший. Судя по отзыву врачей, человек он эмоциональный. Если пробудить в нем какие-то воспоминания, не исключено, что тебе удастся установить с ним контакт —и воспринять его зрительные впечатления, сохранившиеся в памяти. А может быть, не только зрительные. Назовем это сканированием. Как тебе идейка?

— По-моему, это будет непросто. Надо бы мне взять с собой Илью. Вдвоем у нас лучше получится.

— Это обязательно?

— Ты не представляешь себе, как это "сканирование" выматывает. Я ведь не случайно сегодня психанула, это от перенапряжения. Я ещё не научилась все время быть такой выдержанной, прости, Виталик.

— Успокойся, я тоже сегодня лопухнулся. Но, похоже, всё обошлось благополучно.

— Очень трудно бывает пробиться в сознание к человеку, тем более — в память. Всплывает иногда такой мусор, такой бред. Совершенно ненужные воспоминания... С Ильей будет гораздо легче, он умеет вытягивать из человека информацию не хуже, чем его "Вампир" — из компьютерных сетей.

— Ну хорошо, пожалуйста. Я его подменю, завтра же и сходите. А я позвоню капитану, чтобы он вызвал свидетеля.

— Мы опять в милицию пойдем? Ах, да, понятно...

— Вот именно. Зачем светиться? Наше дело — из-за спины подсматривать. Если все получится, запомнишь внешность, лицо этого исчезнувшего парня. Я ведь помню твою реакцию на фоторобот...

Ирина даже фыркнула возмущенно.

— Я уверена, что он совершенно не похож. Вот только... тебе не кажется, что поиски студента —это тупиковый путь? Вряд ли он к чему-то нас приведет. Скорее всего, студент —человек случайный.

— Но мы должны отработать все версии.

— Насколько я понимаю специфику работы в ГРАСе, бредовых версий мы можем придумать бесчисленное множество. Все их не отработать никогда, —очень серьезно произнесла Рубцова. —Мне кажется, нам пора работать по-новому. Например, опираясь на твою идею сканирования. Ведь мы теперь имеем такую возможность.

— Ай да ну, — Ларькин посмотрел на Ирину с таким уважением, что та чуть не растаяла от удовольствия, словно вся состояла из эскимо.

***

Аэропорт обслуживал не только Набережные Челны, но и весь конгломерат промышленных городов, разросшихся к концу века на месте маленьких поселков: Нижнекамск, Менделеевск, Заинск и другие. Добравшись до здания аэропорта в тряской тележке, пассажиры расходились по машинам и автобусам. Но Борисов и Ахмеров не поехали вместе со всеми, остались возле самолета. Их встречали здесь. Крупный круглолицый человек в хорошем костюме подошел к ним у трапа, приветливо улыбаясь, представился: "Майор Николаев Анатолий Сергеевич". Пожимая руку Николаеву, Борисов понял, что перед ним человек на редкость сильный, но добродушный, не привыкший своей силой кичиться. Волосы у Анатолия Сергеевича были черные как смоль, да и лицом он на русского не походил нисколько. Впрочем, на татарина тоже.

Задав пару вежливых вопросов о том, как московские гости добрались и все ли у них на данный момент в порядке, Николаев проводил их к грузовому отсеку. Люк был уже открыт, и возле него, выжидательно глядя на офицеров, стояли два солдатика в теходежде. "Только аккуратненько. — Само собой", —кивнули друг другу майоры, и восемь увесистых коробок из плотного картона перекочевали из багажного отсека в пассажирский салон подъехавшего "Урала". Могучая машина, которую за ними прислали, произвела на Юрия Николаевича впечатление. Он не ожидал таких масштабов, привык всё больше к "пирожкам" да "уазикам". Поднялись по лесенке в салон и они... Недоверчивый Ренат пересчитал коробки, наудачу проверил содержимое одной из них: все было в порядке.

— Куда поедем — к нам, в Управление, на проспект Мира в МВД или сразу на место? —спросил Николаев.

— Не будем терять времени, —ответил Борисов.

Майор Николаев нажал кнопочку на стене салона и сказал в спрятанный возле неё микрофон:

— На Заинск.

"Урал", ворча, покинул территорию аэропорта.

— Спецмашина, — полувопросительно сказал Юрий Николаевич, указав взглядом на установленные в салоне воздушные фильтры.

— Да, — как-то сразу погрустнев ответил провожатый. —Тут обнаружилось одно неприятное обстоятельство.

— Радиация, —не удержался Ренат.

— Верно. Заражена небольшая площадь, там, где произошел взрыв. Но тем не менее...

— Что ж сразу-то не сообщили?

— Представляете, только вчера обнаружили.

— Представляю. Это по-нашему. Много людей успело облучиться?

— К счастью, не очень. Следственная бригада из пяти человек и четверо... местных жителей. Милиционеры благодарят Бога, что их не пустили на эту площадку в первый день. Тогда бы им точно была обеспечена досрочная повышенная пенсия. А сейчас уровень радиации во много раз меньше.

— Кто же их не пустил? Вы?

— Нет. Тут свой местный колорит, — уклончиво ответил майор. — Поначалу никто и подумать не мог. Мы, конечно, сразу взяли это дело на контроль, но вплотную только сейчас стали заниматься, когда всплыли всякие... нюансы. Как пишут в газетах, следствие зашло в тупик.

— По верному пути.

— Да, как ни странно. Вы будете лично осматривать место происшествия?

— Придётся.

— Тогда вот, мы Вам приготовили, — Николаев ловко переместился на другое сиденье и указал на лежавшие там две коробки. Он приоткрыл одну из них: серебром сверкнула металлизированная ткань костюмов радиационной защиты.

"Урал" свернул с шоссе на боковую, тоже хорошо заасфальтированную дорогу. Постоял немного у контрольно-пропускного пункта и въехал на огороженную колючей проволокой территорию площадью приблизительно два на два квадратных километра. Центральную её часть занимала площадка, бывшая когда-то стоянкой грузовых машин. Не доезжая до нее, "Урал" развернулся боком и встал поперёк дороги.

— Вот, —сказал майор Николаев. —Вот здесь, прямо перед нами, стояла большая часть машин: сто пятьдесят штук. Взрыв произошел в самой середине этой группы. Вон там, левее, стояло ещё пятьдесят "КамАЗов". От них ещё кое-что осталось.

В том месте, куда указал Николаев, хорошо была видна широкая, но не очень глубокая воронка. В самом глубоком месте она достигала метров двух. Дно её было черно-синим: цвет вызвал у Борисова в памяти слово "индиго". Вся площадка вокруг была усеяна искорёженными обломками, но ни один из них не лежал ближе двадцати метров от края воронки. Чуть в стороне, там, где находилась вторая группа машин, погнутые мосты, обгоревшие колеса и помятые кабины громоздились друг на друга бесформенной горой, а за ней теснилось десятка два почти совсем целых машин. В двух расположенных по диагонали углах стоянки лежали груды кирпича — очевидно, остатки помещений для охраны.

Когда грасовцы налюбовались этим зрелищем, "Урал" по команде Николаева завершил разворот и задним ходом приблизился к площадке. Майор помог москвичам облачиться в костюмы и выгрузить часть оборудования, сам он остался в салоне. Подойдя к воронке, Борисов и Ренат первым делом измерили уровень радиационного заражения.

— Не так уж и много, — проговорил майор, взглянув на Рената.

— Это смотря сколько мы здесь будем копаться, — возразил тот. — Не знаю как вы, а я ещё хочу когда-нибудь детьми обзавестись.

Борисов усмехнулся и стал спускаться в воронку. Черное дно её было покрыто мелким темным песочком, под которым обнаружилась прочная блестящая корка. Она состояла из какого-то сплава и оказалась настолько гладкой, что майор заскользил, как по льду, и очутился в самом центре воронки.

— Прямо ловушка какая-то, —проворчал он.

— Помочь вам? У меня есть рулетка, я брошу...

— Погоди, потом. Раз уж я всё равно тут...

Борисов присел, насколько ему это позволил жесткий костюм — получилось что-то вроде стойки борца сумо — и, набрав щепоть темной пыли, стал её рассматривать.

— Микросферулы, —пробормотал он.

— Что? — переговорное устройство работало отлично, и Ренату было слышно даже шепот.

— Да это я вычитал такое слово, когда мы с Виталием готовились к экспедиции в Сибирь. Помнишь? На место падения Тунгусского метеорита. Микросферулы. В тот раз я их так и не увидел. Хоть здесь посмотрю.

Они взяли немного этой пыли для анализа, отковырнули кусочек корки, уложили все это в контейнеры. Ренат помог Борисову выбраться из ямы, и они стали устанавливать свою аппаратуру.

— Пыль-то ветром разносит, надо будет дезактивировать, — сказал Борисов, зная, что Николаев их слышит.

— Как только Вы скажете, что закончили, мы займемся дезактивацией, — отозвался тот.

— Слышал, Ренатик? Хочешь не хочешь, надо как следует поработать, чтоб на потом ничего не оставлять.

Они расставили несколько фото- и видеокамер, которые производили съемку участков местности и неба в видимых и невидимых лучах спектра. Это была рутинная операция, и её следовало выполнять, хотя на памяти грасовцев был всего лишь один случай — да и тот сомнительный, — когда эта аппаратура зафиксировала присутствие неких "сущностей" в месте аномалии. Гораздо большие надежды они возлагали на свои локаторы, магнитометры, счетчики, походные анализаторы и прочее снаряжение. На всякий случай измерили толщину покрова пыли и глубину запекшейся корки, просверлив её в нескольких местах. Измерили величину воронки и площадь запыленной местности, замерили дальность разлета обломков. Они облазили всю оцепленную площадь со своими приборами и вернулись к машине, когда солнце уже клонилось к закату.

Майор Николаев вместе с угрюмым водителем вылезли из машины и помогли им упаковать аппаратуру в герметичные мешки. От своих коробок они теперь отгородились куском тяжелой металлизированной ткани. Костюмы, по совету Николаева, оставили прямо на дороге.

— Ими займутся, — кратко сказал тот.

Действительно, не успели они выехать за КПП, как на встречу им из ближайшей лесопосадки двинулась колонна автоцистерн и таких же пассажирских "Уралов".

— Ну как? — поинтересовался Анатолий Сергеевич, когда машина вышла на автодорогу, справа от которой дымили заводы КамАЗа, а слева возвышались многоэтажки Набережных Челнов.

Борисов взглядом переадресовал вопрос Ренату. Тот пожал плечами.

— Следствие все ещё на верном пути, — ответил Юрий Николаевич.

— Понятно.

"Мне надо с Ильей связаться, — одними губами сказал Ахмеров, дождавшись, когда Николаев отвернулся. — Обсчитать кое-что".

Борисов кивнул.

— Нам бы модемчик, — обратился он к провожатому.

— Сейчас устроим, — отозвался тот и нажал кнопку. — В Управление.

— Я заметил, там кто-то до нас уже ковырялся, — сказал Борисов.

— А как же...

— Неплохо бы сопоставить наши цифры. Да и выводы, когда мы обработаем свои данные.

— Без проблем. Мы —заинтересованная сторона, — согласился Николаев.

"Поскольку мы и так решили связаться с Ильей, нужно будет дать ему задание, чтобы поискал, как обычно, аналогичные случаи в своих базах данных, — подумал Борисов. — Однако параметры взрыва настолько нетипичные, что я, например, не припоминаю ничего хотя бы отдаленно напоминающего... Будем надеяться, что у "Вампира" память получше моей".

Прибыв в местное Управление ФСБ, они приняли приглашение "попить чайку с дороги" и с удовольствием убедились, что этот "файв-о-клок" совмещал в себе пропущенный обед с грядущим ужином. Отдав должное достоинствам татарской кухни, грасовцы расположились у компьютера в отведенном для этой цели кабинете и связались с Москвой. Ренат, как обычно, вышел на Хлебников переулок не напрямую, а через компьютер-посредник, однако связь была бесперебойной. Сперва Борисов отправил свое задание, а затем прапорщик, поглядывая в свои записи и в листок, полученный от Николаева, больше часа ставил задачи Большакову, дожидался решений и формулировал новые вопросы. Закончив, он выключил компьютер и перебрался на стоявший у окна диванчик, на котором уже сидел майор. День-таки выдался тяжелым.

Несколько минут Ахмеров собирался с мыслями, потом заговорил:

— Цифры наши совпадают с николаевскими, отклонения в пределах допустимой погрешности. Тем более странной получается картина. До сих пор непонятно, что взорвалось. Но можно уверенно сделать вывод — где. Получается, что "КамАЗы" сами больше, чем наполовину, состояли из взрывчатого вещества. Это если по традиции пересчитывать на тринитротолуол, хотя как взрывчатка он, конечно, устарел. Но ни одно вещество не сгорает так бесследно.

— Погоди, я не совсем уловил. Как это — машины из взрывчатки?

— Сам не знаю. Но вот та черная корка, которой покрыто дно воронки, состоит из измельченного и расплавленного металла, стекла, золы... А всё это первоначально входило в состав "КамАЗов" — те же сплавы. Понятно? Даже если обложить их со всех сторон динамитом, такого эффекта бы не было. Их словно изнутри разорвало и измельчило, одновременно всю центральную сотню машин. Остальные разбиты, оплавлены и разбросаны вполне естественным образом. Природа излучения тоже не ясна.

— Небольшой ядерный взрыв, — предположил майор.

— Если бы... Не сходится. Часть плутония или урана при взрыве тоже разбрасывается. В любом случае должны быть продукты распада. Существует несколько наборов изотопов, по которым можно было бы определить, из чего состоял заряд. Но ничего этого нет! Есть последствия сильного одномоментного излучения. Его источником, получается, были опять-таки сами "КамАЗы". Бета-частицы, немного нейтронов, немного протонов, которых при обычном взрыве, однако, бывает гораздо меньше. Обычно атомное ядро испускает альфа- частицу, оно не разваливается до такой степени, чтобы излучать протоны. Самым интенсивным было, конечно, электромагнитное излучение, по всему диапазону, но большая часть от инфракрасной до ультрафиолетовой части спектра.

— То есть свет.

Ренат кивнул.

— Он и вызвал то, что мы называем взрывом.

— Значит, в материалах, из которых состояли машины, началась ядерная реакция?

— Даже не ядерная, а не знаю какая. Да и не бывает таких реакций.

— Тогда, похоже, это наш размерчик. Это нам подойдёт. Берём это дело в разработку.

— Если машины состояли из обычного вещества, тогда получается неувязка. Даже с учетом испарившихся материалов, распыленных так или иначе, непонятно, куда делась значительная часть массы.

— Ну... превратилась в энергию, по Эйнштейну, — сказал Борисов.

Ахмеров улыбнулся.

— Если бы такая масса превратилась в энергию по Эйнштейну, воронка бы была от экватора до Северного полюса.

— Значит, нам крупно повезло, что великий Альберт здесь не при чем. Возможно, "КамАЗы" превратились не по Эйнштейну, а по какому-нибудь Габдуллаеву-Валиуллину. И не в энергию, а в доллары.

Ренат хотел было обидеться, но потом всё-таки улыбнулся.

— Может быть.

— Вот тут мы плавно переходим к основному вопросу бытия, — продолжал Борисов. — "Кому это выгодно?" Зададим этот вопрос майору Николаеву. А ещё он обещал поделиться своими —точнее, их —соображениями насчет природы взрыва.

Беседа с Анатолием Сергеевичем, однако, вышла на этот раз довольно дипломатичной. То есть каждая из сторон, демонстрируя показную откровенность, старалась утаить свои умозаключения, одновременно пытаясь выведать информацию у партнера. Если данные майор Николаев предоставил грасовцам охотно, то выводами он делиться не спешил. А может быть, в выводах он продвинулся не дальше их. Поговорили о вакуумной бомбе. Отдельные характеристики похожи, но —нет, не то. Обсудили ядерную взрывчатку. Отсутствуют продукты деления. Опять не то. Тупик.

На вопрос, кому этот взрыв мог быть выгоден, Анатолий Сергеевич ответил следующее:

— Конечно, мы предполагали, что Вы об этом спросите. Но на этот вопрос лучше Вам пусть отвечают сотрудники МВД, им это ближе. Мы сейчас отправимся к подполковнику Рамазанову, который занимается этим делом, и он Вам все расскажет. Только я предварительно позвоню, узнаю. Вообще-то он должен был задержаться на работе и ждать вас.

Когда Николаев ушел, Борисов проворчал:

— Непрост, оказывается, этот Анатолий Сергеевич, ох как непрост.

— Чуваши —они хитрые, —откликнулся Ахмеров.

— Так он чуваш?

— А Вы не поняли?

"Сколько же людей разных национальностей служат матушке-России и каким же болваном надо быть, чтобы требовать какого-то особого уважения к русским" — подумал майор. Борисов имел сейчас в виду соратников подполковника Тимашова. Сам Вячеслав Никитич не отличался особой нетерпимостью к инородцам — лишь бы служили укреплению государства Российского... Но вот тайная организация, которая за ним стояла... От неё можно было ожидать всякого. Юрий Николаевич, в самом деле, согласился помочь Тимашову чисто по-товарищески. В конце концов, в одной конторе служим... Майор надеялся, что дело не выйдет за официальные рамки, с конспиративным тимашовским "Братством" он старался дел не иметь.

Вернулся Николаев и сообщил, что все в порядке, подполковник Рамазанов ждет их.

...Седины в густой шевелюре Рамазанова было ещё больше, чем у Борисова. Форма лица подполковника тяготела к квадратуре, выражало оно мужество, мудрость и терпение. На вопрос, кому был выгоден этот взрыв, он, вздохнув, ответил:

— Никому. По крайней мере, по нашим сведениям.

— Кому принадлежит автостоянка?

— Акционерному обществу "Батыр".

— Сотрудники милиции прибыли на место происшествия сразу же?

Рамазанов пошевелил большими пальцами сложенных на столе рук.

— Нет, на второй день.

— Почему? Вы. знали, что это опасно?

— Ничего не знали. Потребовалось какое-то время, чтобы договориться с охраной предприятия.

— Так. Милицию просто не хотели пускать. Что, такая авторитетная фирма?

— "Батыр" — очень солидное акционерное общество.

— Вероятно, с хорошей "крышей"?

Подполковник ответил не сразу, и Борисов уточнил:

— У Вас есть информация о связях этого предприятия с организованной преступностью?

— Есть. Но... —Рамазанов развел руками. —Документы у них в порядке. Не так всё просто... Должен быть состав преступления.

— Это понятно. Я интересуюсь в рабочем порядке. У "Батыра" есть конкуренты?

— Нельзя сказать — конкуренты. Не одна эта фирма, конечно, занимается продажей грузовиков. По нашим сведениям, у них там введены квоты, распределены сферы влияния, рынки... Конфликтов не намечалось. По крайней мере; мне о них ничего не известно.

— Куда поставляло машины акционерное общество?

— В основном, в ближнее зарубежье: Казахстан, Беларусь, Украина... несколько стран Западной Европы.

— Все грузовики официально куплены на КамАЗе? Или есть "левые"?

Рамазанов опять вздохнул.

— По документам всё оформлено как надо. А как на самом деле — сказать сложно. Можно установить на том же заводе двигателей любую охрану... Вы же понимаете. Есть масса авторемонтных мастерских... Для некоторых умельцев номер на двигателе перевить — не проблема.

—Но собрать сотню машин?

— Говорят, при строительстве КамАЗа в окрестных оврагах зарыли столько оборудования, что можно было построить ещё один завод. Сейчас оно, конечно, устарело, но в умелых руках... После известного пожара сотрудникам выдавали премии кабинами от "КамАЗов"... В каком-то смысле нам выгодно, чтобы этот рынок упорядочился, самоорганизовался. Одного крупного торговца легче контролировать, чем массу мелких.

"Да, и отстегивает монополист гораздо больше, — подумал майор, —Ладно, моё дело —со взрывом разобраться".

— Неплохо бы нам встретиться с кем-нибудь из руководителей этого "Батыра". В неформальной обстановке, — сказал он вслух. — Не исключено, что они смогут что-нибудь добавить к имеющейся у нас информации. В конце концов, им нанесен ущерб.

— Мы предполагали, что Вы захотите с ним встретиться, — он протянул руку к селектору. — Капитана Тимербулатова ко мне.

Вскоре появился красивый подтянутый капитан. Движения его были по-кошачьи мягкими, манеры — вкрадчивыми.

— Капитан, нашим товарищам из Москвы нужно встретиться с кем-то из руководства "Батыра". Я знаю, Вы можете это устроить.

— Конечно. Только мне нужно созвониться...

— Хорошо, —подполковник обернулся к грасовцам. — Подождем немного.

Когда капитан вышел, Ренат извинился и, сказав, что он на минуточку, тоже выскользнул из кабинета. Вернулся он на несколько секунд раньше Тимербулатова.

— Вас ждут, — кивнул капитан грасовцам.

— А не поздновато? — взглянул на часы майор.

— Нет, сейчас самое время. Нас примет заместитель директора Дамир Нигметзянов.

Они спустились в огромный гараж Управления МВД, и капитан подвел их к изящному "мерседесу". Ренат с завистью окинул взглядом машину и тихо сказал:

— Да, это Вам не "копейка" и не автомобиль "Победа".

Автопарк ГРАСа был его больным местом.

Город Набережные Челны состоит из двух частей. Одна из них — поселок ГЭС и несколько других поселков. Другая, главная, называется Новым городом. Она расположена между рекой Камой и заводами КамАЗа и поделена широкими, пересекающимися под прямым углом проспектами. Сами челнинцы называют свой город "спальным", и этим словом выражается как неплохая бытовая благоустроенность, так и дефицит культурной жизни в нем.

Застройка Набережных Челнов напомнила Борисову некоторые московские окраины. Транспортные развязки тоже были под стать столичным — размашистые, многополосные, непростые, хотя движение нельзя было назвать интенсивным. Капитан Тимербулатов, пренебрегая многочисленными запретами, сворачивал и ехал там, где ему казалось удобнее.

Отчасти благодаря этому, отчасти потому, что Новый город состоит из четырех огромных кварталов, они очень быстро добрались до окраины. Миновали её и ещё через пару минут остановились перед стальными воротами, в обе стороны от которых тянулся забор, вычурно выложенный из разноцветных кирпичей. "Мерседес" остановился ненадолго, потому что при его приближении ворота начали медленно открываться. Видимо, работала автоматика, потому что никаких привратников Борисов не заметил. Пропустив машину, ворота так же неспешно закрылись,

— Пойдёмте, — сказал Тимербулатов и вышел из "мерседеса".

Перед ними возвышалась "скромная" трехэтажная дача, выстроенная в восточном стиле. Все —начиная с закругленных вверху оконных проемов и диагонально расположенных в них решеток и заканчивая куполом крыши —дышало Азией. Входная дверь из разноцветного мозаичного стекла открылась, на пороге показался крупногабаритный коротко подстриженный мужчина со светлыми усиками. По уверенной манере держаться Борисов догадался, что это и есть хозяин дома.

Глава 3

Почти всю первую половину дня Илья Большаков провел в мастерской —обычном обиталище Ахмерова. Проводив мрачным взглядом Виталия и Ирину (на мониторе охранной системы было хорошо видно, как Рубцова взяла капитана под руку, когда они шли по дорожке к чугунным воротцам), пока они не свернули в Хлебников переулок, он решил заняться чем-нибудь простым и полезным, не требующим больших умственных усилий. Недавно, начитавшись оккультно-компьютерной литературы, Илья решил сделать "Вампиру" деревянный корпус. Рената он заверил, что в деревянном корпусе будут обитать "положительные сущности", защищающие систему от сбоев и повышающие быстроту её действия.

Илья удивил всех не столько своим решением и объяснением, сколько неожиданным упорством и трудолюбием, которое он проявил, воплощая свою идею в жизнь. Обитатели особняка привыкли считать его лентяем, потому что Илья работал хотя и много, но крайне неохотно. И вдруг такая прыть. Где-то достал кедровые плашки и дубовые доски, обмерил все тумбы, в которых были установлены центральные системы "Вампира", начал усердно строгать и пилить. "Краснодеревщик!" — удивлялся Юрий Николаевич, глядя на аккуратные новые панели, отполированные и покрытые лаком. Он забыл, что маменькиным сынком Большаков никогда не был, с четырнадцати лет жил практически один. Он научился многое делать самостоятельно, в том числе неплохо владел рубанком и молотком. А уж если на Илью находило вдохновение...

Это был как раз тот самый случай. Настроив системы охраны, чтобы они дали ему сигнал в мастерскую о приближении посторонних, Большаков усердно трудился часа три. В половине первого в охранном помещении просигналил зуммер: вернулись Ларькин и Рубцова, принесли свежей ветчины и других вкусностей. Для солидности разогрели вчерашние щи, наскоро пообедали и ушли в МГУ, пообещав в виде утешения купить Большакову пива. "Бедняжка, — пожалела его на прощание Ирина. — Сидишь здесь один безвылазно целыми неделями".

Большаков посмотрел на неё удивленно: он никогда не чувствовал себя здесь одиноким. По крайней мере, до её появления в ГРАСе. Как можно чувствовать себя одиноким рядом с "Вампиром", в котором бьется информационный пульс всей планеты? Спустившись в -мастерскую, он покрыл лаком очередную панель, положил её сушиться и решил, что на сегодня трудов праведных хватит. Пора заняться неправедными. Взломать защиту какой-нибудь зарубежной компьютерной системы и посмотреть, чего это они там от нас прячут.

Но, посидев немного за пультом своего любимца, Илья пришел к выводу, что на данный момент он не в форме. Взлом — дело рискованное, требующее длительной подготовки, большой сосредоточенности, ясности ума и быстроты действий. Большаков решил отоспаться: бывали периоды, когда понятия дня и ночи для него не существовало. Разбудили Виталий и Ирина его уже вечером — и вовремя: не успел Илья сделать глоток пива, как "Вампир" возвестил о том, что Ахмерову в Набережных Челнах срочно нужна помощь.

Помогать Ренату пришлось долго, и ужин выдался поздний. Рубцова принялась на ночь глядя рассказывать страшилки про МГУ:

— Я жила в зоне "Г", она была ещё относительно спокойной. И вот был у нас на этаже котёночек. Черно-белый, маленький такой, забавный. Я специально для него творог покупала, сосисками делилась. Как возвращаюсь домой, так чем-нибудь его угощаю, поиграю с ним. Он меня никогда не боялся, да и никого вообще. Его все любили. А тут как-то раз выхожу из своей комнаты, иду по коридору —он у стеночки сидит. Подхожу к нему пообщаться, а он вдруг как зашипит! Глаза бешеные, круглые, шерсть дыбом, сам аж на задние лапы встал и боком, боком от меня вдоль стеночки. Я сама испугалась. Доскакал так до поворота, встал на все четыре — и драпать! Возвращаюсь в тот же день, специально подхожу —мурлычет, ласкается, как обычно. Самое главное, что смотрел он, когда шипел, не на мою руку, а куда-то да спину мне, через плечо. Но не было там никого! Я одна была в коридоре.

— Сущности, — кивнул Большаков.

— Те самые, которые в твоем "Вампире" жить будут? — спросил Ларькин.

— Ну, почему все биологи такие неверующие? — простонал Большаков. —Объясняю: в "Вампире" будут жить положительные сущности, которые будут защищать его от отрицательных. Вот, Ириш, ты хотя бы знаешь, что такое лярва?

— Матерщина какая-то, — неуверенно ответила она.

— Вот-вот. Юрий Николаевич тоже считает, что это синоним слова "курва", —вздохнул Илья.

— Лярва — это одна из стадий развития насекомого, — сказал Ларькин.

— Сам ты одна из стадий... Лярва — это негативная сущность, которая питается человеческими эмоциями, в основном отрицательными. А кроме того, может помешать работе компьютера.

— По-моему, он гонит, — Виталий вопросительно посмотрел на Ирину. — Он нас разыгрывает.

— Мне кажется, ему просто захотелось постолярничать, а признаться честно он стесняется, — Ирина пристально глядела на Большакова. —Он всё это выдумал, чтобы объяснить свою вспышку трудолюбия. Не стесняйся, Илюш, такое с каждым может случиться.

— А вот подсматривать в чужие карты нехорошо, — разозлился Илья.

— Значит, гонит, —успокоился Виталий. —То-то я смотрю... Ведь кто из нас больше Фома Неверующий, ещё неизвестно. Не обижайся на Ирину, Илья, в роли мифотворца ты на этот раз был неубедителен. В твои "сущности" поверил только Ренат.

— Ладно, тогда я расскажу Вам правдивую страшилку. Ирина не даст соврать. Дело было в том же самом здании, я тогда учился на мехмате МГУ. У меня была привычка класть ключ от комнаты на подставку настольной лампы, всегда на одно и то же место. Ну и вот, как-то раз надо было мне уйти. Хорошо, что я никуда не опаздывал. Шасть за ключом — а его там нет. Никто в комнату не входил, отвечаю. Ключ я положил на обычное место за полчаса до того. Именно на подставку, я это точно помнил. Да и сейчас не сомневаюсь. Дело было в обед, я удрал с последней пары и собирался спуститься в столовую, но из комнаты до этого не выходил. Куда же он делся? Меня до того это поразило, что я прямо остолбенел возле этой лампы. Стою у стола и шарю рукой по подставке, как будто не доверяю зрению. Потому что памяти доверял железно, на все сто. Именно потому так и удивился. Ну, не может этого быть! Стою и мысленно бубню куда-то в пустоту: "Здесь должен лежать ключ. Здесь должен лежать ключ". И он появился. Я только взгляд в сторону отвел, ни одного шага от стола не сделал. Смотрю на подставку —ключ на месте. Как Вам история?

— Я же говорю, там водится нечистая сила! —торжествующе подвела итог Рубцова.

— Полтергейст, —пожал плечами Виталий.

— Объяснил, да? — осклабился Большаков. —Тогда я тебе возражу: лярва!

— Барабашки, — куражился Ларькин.

— Сущности!

— Перестаньте Вы оба, —взмолилась Ирина. — В самом деле, попробовали бы что ли объяснить механику и причину явления, вместо того, чтобы-слова вспоминать.

— Механику? Пожалуйста. Это ко мне, — Большаков шутливо откашлялся, плеснул себе в стакан пива, с умным видом сложил руки на столе и начал лекторским голосом: — Я полагаю, коллеги, причину вышеупомянутых явлений следует искать в конструкции здания. Как известно, она уходит более чем на тридцать этажей вверх. Менее известно, что на столько же этажей оно уходит и вниз. Здание построено по принципу зеркальной симметрии, причем симметрично оно не относительно одной или двух, относительно всех трех взаимно перпендикулярных пересекающихся плоскостей. Зеркало, кстати, издавна считалось дверью в потусторонний мир. Но мы будем опираться на более современные примеры. В первых лазерах в частности, тоже использовалась пара зеркал, одно из них полупрозрачное. Световой импульс в таких лазерах нагнетался в кристалле рубина. Я это говорю к тому... Да-да, коллеги, не все из присутствующих —физики, постараюсь говорить проще... Я это к тому, что любая упорядоченная макроструктура является в определенном смысле квазикристаллом. Здание Московского университета в этом плане я сравнил бы с кристаллом рубина, который накапливает в себе энергетические импульсы нашей планеты и ближайших небесных тел, в первую очередь, конечно, Солнца и Луны. В определенных, узловых точках конструкции, возникает... та самая дверь. Возможно, это переход в параллельные миры. Возможно, это своеобразный лифт в более тонкие, более высокие материальные уровни, откуда и появляются эти загадочные существа. Думаю, дальнейшее изучение обсуждаемого феномена позволит нам точнее ответить на этот вопрос.

Илья ещё раз театрально откашлялся, опорожнил стакан и гордо посмотрел на Ларькина.

— Думаю, причина данного явления несколько иная, — ответил тот. — Как Вы уже указывали, коллега (Виталий отвесил поклон в сторону Рубцовой), энергетический потенциал живого человеческого существа не пропадает бесследно в момент его гибели. Так называемая душа даже имеет вес. Современными исследованиями установлено, что он составляет несколько граммов. Примерно три-четыре. Так что все гораздо проще. Здание населено душами, энергетическими останками погибших во время строительства каторжников... а также людей, умерших в здании позже. Мы знаем, что существовать долго в таком виде, не опираясь на процессы жизнедеятельности человеческого организма, эти существа не могут. Они получают некоторую долю энергии, только вступая в контакт с человеком. Наше внимание, страх, сочувствие, любые эмоции, как указал предыдущий докладчик (поклон в сторону Большакова), — все это энергия. Потому они продолжают беспокоить живущих в здании людей, продлевая тем самым свое существование. Не нужно забывать при этом, дорогие коллеги, что не все из умерших были людьми благородными. Не исключено, что дольше всего позволяют себе такое поведение самые эгоистичные и неразборчивые в средствах... души. Dixi, —Ларькин тоже потянулся за пивом.

Ирина несколько раз перевела взор с одного на другого.

— Гады, — изрекла она наконец. — В последней стадии развития. Ни одному не верю.

— Страшная ты женщина, —ответил Виталий с притворной опаской.

— И вовсе я не страшная. Просто мне врать —бесполезное занятие.

— А что делать? — отозвался Илья. — Все мы мифотворцы, кто-то искусней, кто-то попроще. Однако заболтался я тут с вами, а мне шеф задание дал, пойду взломаю кой-чего.

— А что, если не секрет?

— Вообще-то секрет. Но ведь она тебе всё равно скажет после моего ухода. У неё от тебя секретов нет. Раскулачу либо Моссад, либо Министерство обороны Израиля. Я к ним давно подбираюсь. А тут, как раз к случаю, Юрий Николаевич поручил кое-что узнать.

— В затруднении наш шеф?

— По данным Интерпола, подобные взрывы были на Ближнем Востоке, в Израиле — вернее сказать, в Палестине — и у побережья Персидского залива. Подробности надеюсь узнать сегодня ночью.

Ларькин пожал плечами:

— Да, тут не знаешь, что и подумать. Нужна дополнительная информация.

— Ой, Илюша, а можно я посмотрю, как ты будешь взламывать защиту их компьютера? — попросила Ирина.

— Никак нельзя. Дело это мужское, тяжкое и грязное.

— Ну пожалуйста!

Большаков помотал головой:

— Ты меня будешь отвлекать.

Рубцовой пришлось смириться. Илья уже поднялся из-за стола, когда Виталий задержал его:

— Только ты учти, что завтра Вы с Ириной идете сканировать очевидца.

— Это как?

Виталий и Ирина поделились с ним своей идеей. Илья засомневался:

— Если делать это не для прикола, а профессионально, то методика нужна. Это легко в компьютере: указал адрес, путь, ну, в крайнем случае, пароль. Задал программу, получил результат... А тут не знаешь, как и подступиться, все на озарениях. Жди его, то ли оно будет, толи нет...

— Верно. Надо будет Вам получше изучить нейро-, физиологию, —кивнул Ларькин. —Какие участки мозга за что отвечают, какие центры надо возбудить, чтобы получить заданный результат. Ладно, это я Вам расскажу.

— Попрактиковаться надо будет.

— Для начала на мне попрактикуетесь, — предложил Виталий. Увидев, что на их лицах появилось выражение хищного восторга, он самоотверженно добавил: — Такая уж у нас, у врачей, судьба.

После ухода Большакова, Виталий обнаружил, что вместе с ним исчезла последняя, почти полная бутылка пива.

— Как ему удалось это сделать незаметно? —удивлялся он, смеясь.

— Понятия не имею, — вытаращила глаза Ирина. — Мессинг какой-то. А ещё прибедняется...

— Если в "Вампире" и поселится какая-нибудь сущность, то могу уже сейчас сказать: она будет змеиная. Аналогично сущности программиста.

***

Заимствование чужой информации — дельце непыльное, но нервное. Поэтому, когда индикатор, отмечавший работу жестких дисков "Вампира", помигал отведенное ему время и погас, Илюша вздохнул облегченно и в виде вознаграждения выплеснул себе в бокал остатки пива. Машина доложила, что указанные каталоги скачаны ей в память, а сеть приведена в исходное состояние. Главное было сделано. Если они там, в Израиле, действительно такие умные, то может быть и зафиксировали следы его деятельности. Но в самом плохом для Большакова случае эти следы выведут их на какой-нибудь из подставных компьютеров, принадлежащих частным лицам за пределами России. Как будут отмазываться их хозяева от ответственности, какие на этот случай придуманы варианты прикрытия — это была уже не его, Илюши, головная боль. Вопросом его профессиональной чести было сработать так чисто, чтобы ни один вариант прикрытия не пригодился.

Он задал нужные параметры поиска и на пару с "Вампиром" просеял добытую информацию. Это была сводка террористических актов по всему миру с указанием места, даты, количества жертв и величины материального ущерба, названиями организаций, ответственных за их осуществление, и даже краткие досье исполнителей. Илья довольно быстро нашёл то, что искал. Взрывов, которые несколько напоминали произошедший в Набережных Челнах, в сводке было указано всего два.

Один из них грянул в июле 1994 года в долине Бекаа. Неожиданно взлетела на воздух израильская батарея дальнобойной артиллерии. Система охраны на ней была строжайшей, потому что батарея занимала стратегическое положение на господствующей высоте. Частенько она становилась для Израиля аргументом не только тактическим, но и политическим. Место взрыва тщательно обследовали эксперты. Тем не менее, до сих пор не было ответа на вопрос, какой тип заряда был использован и каким носителем он был доставлен на батарею.

Создавалось ощущение, что в центре батареи на небольшой глубине был зарыт очень большой термический или совсем маленький ядерный заряд. Разброс грунта был небольшим, почва оплавлена в форме огромной воронки. Много усилий и средств было потрачено на устранение радиоактивного заражения. Новая батарея, размещенная неподалеку от разрушенной — место все же было стратегическим —простояла недолго. На всякий случай её убрали, представив это действие как уступку Израиля в ходе ближневосточного урегулирования.

Большинство источников приписывало загадочный взрыв исламским фундаменталистам из числа непримиримых. Некоторые обвиняли Хусейна. Третью версию, ничем не подтвержденную, выдвинул работавший на Моссад израильский экстрасенс Хаим Файн. Он заявил, что нити диверсии тянутся в Москву. Эта точка зрения заинтересовала Илью больше остальных. Но с тех пор новых сведений о палестинском взрыве не поступало.

Два года спустя неожиданно взорвалась нефтяная вышка на территории Ирана, стоявшая в шестнадцати километрах от побережья Персидского залива. Объяснить произошедшее небрежностью персонала или нарушением правил эксплуатации можно было, если бы не знакомые следы радиоактивного облучения. А они были настолько характерными, что их трудно было спутать с чем-то другим. Пожары на нефтедобывающих промыслах имеют свои особенности. Следов после этого тоже никаких не осталось. Но Илья отважился предположить, что следов никаких и не было, и поставил это событие в один ряд с предыдущим.

"Вот и все, — размышлял он, откинувшись в своем удобном кресле на колесиках, — раз-два и обчёлся. На этом ряд кончается. Больше взрывов не было, если не считать челнинского. Попытаемся ответить на любимый вопрос Юрия Николаевича — в чьих это было интересах? Первому взрыву больше всех радовались исламские фундаменталисты, они праздновали его, как свою крупную победу. Ни в чем, однако, не признаваясь. Второму взрыву не радовался никто, если учесть, что одним из его последствий, было повышение цен на нефть. Впрочем, небольшое и непродолжительное. Однако, если предположить, что центр руководства террористами находится в одной из стран-экспортеров нефти, скажем, в Саудовской Аравии, то получается довольно складно. Интересно, что в перечень подозрительных попадают оба раза одни и те же страны. В том числе и Россия. И ответ на вопрос, кому это было выгодно, получается довольно расплывчатым. Даже, последняя, третья точка не позволяет сделать более конкретный вывод. Что ж, придётся докладывать как есть. Ломать над этим голову первым — почетное право нашего майора. А уж там, где бронепоезд не промчится…"

***

Узнав о том, что предстоит новый визит "смежников", капитан Караулов испытал целую смесь, настоящий коктейль разных чувств. Во-первых, любопытство пополам со страхом: он ещё не забыл их первое посещение. Во-вторых, досаду: дело было запутанное, а работать под контролем мало найдется желающих. В-третьих, облегчение и надежду на то, что эти двое примут под свою ответственность явный "висяк" или хотя бы помогут раскрутить этот бред. Он вызвал свидетеля на указанное время, хотя был уверен, что этот законопослушный гражданин, выложил всё, что знал, и на данный момент следствию помочь ничем не мог.

Контрразведчиков опять было двое, но это оказалась совершенно другая парочка. Молодой человек на этот раз был худощавым, хотя таким же высоким. Одет во все темное, оброс элегантной черной щетиной, да к тому же в черных очках. Удостоверение он предъявил по всей форме и назвался Ильей Ильиным. Отчество он тоже назвал, но капитан сразу же его запамятовал. Вообще, с памятью у него в тот день было неважно: после ухода чекистов он даже не мог с уверенностью сказать, действительно были названы какие-то имена или ему это примерещилось.

Дамочка тоже была другая, хотя отдаленно ту, первую, напоминала. Но была ещё ниже ростом, куда моложе — до такой степени, что казалась старшеклассницей — с веснушками, наивными голубыми глазками и шапкой мелких рыжих кудряшек на Голове. Одета она была в светлую обтягивающую кофточку и голубую мини-юбку и вообще выглядела как преждевременно оформившаяся пионерка. Она назвала себя Ириной Борисовой.

—- Вы сами- будете беседовать с Лихачёвым? — спросил Караулов у молодого человека. Пока у него ещё не вылетело из памяти, что тот представлялся старшим лейтенантом.

— Не хотелось бы, — лениво ответствовал тот. — Свидетель к Вам уже привык, а нам лишний раз светиться... нежелательно. Поговорите с ним вы.

— О чём? Что Вас в первую очередь интересует?!

— Детали. Проведите обычный повторный опрос, как всегда, когда сомневаетесь в показаниях. Нюансы, мелкие неточности, противоречия... Рутинная беседа, в общем. Одна просьба. Лейтенант... Борисова будет присутствовать, а мне бы желательно побыть в соседней комнате. Впрочем, не обязательно соседней, главное, чтобы я мог в нужный момент Вам позвонить. Не исключено, что мне захочется тоже задать пару вопросов.

— Сейчас я попрошу, чтобы нам предоставили спец-кабинет с аппаратурой. Вы сможете видеть и слышать процесс допроса.

— Не надо, —замахал руками длинный, —не стоит беспокоиться. Работайте в своем.

— А как же вы?..

— У меня всё с собой, — Ильин показал на нагрудный карман. — Достаточно будет простого телефона: служебного, городского —это безразлично.

— А-а... — уважительно сказал капитан и вопросов больше не задавал.

Устроив Ильина в соседнем пустом кабинете, он проводил Борисову к себе. Рыжая овечка с серьезным видом взглянула на часы и сказала:

— Надеюсь, Лихачёв не опоздает. Пусть расскажет всё с самого начала.

— С какого начала? — улыбнулся капитан.

— Ну, например, —захлопала ресницами Борисова, — с того момента, как он пришел в этот сквер.

— Хорошо, — снисходительно согласился Караулов.

Лихачёв не опоздал. Капитан забрал у него повестку и усадил перед собой чуть оправа, так, чтобы девушке, сидевшей у окна, было хорошо видно лицо свидетеля.

— Это наша сотрудница... практикантка. Она поприсутствует... если Вы не возражаете, — любезно добавил Караулов.

— Да нет, отчего же. Даже очень приятно, —не менее любезно раскланялся Веничка.

— Вернемся к событию, которое произошло 12 сентября. Давайте вспомним все, начиная с того момента, как Вы вышли из дома. Кстати, в котором часу это было?

На лице Лихачёва промелькнуло досадливое утомленное выражение, но он был человеком покладистым и быстро справился с собой.

— Ровно в десять.

— А когда Вы прибежали к той лужайке, где решили потренироваться?

— Минут через десять.

— Сколько времени Вы упражнялись?

— Около двадцати минут... — перезревшая пионерка у окна положила ногу на ногу. Веничка смущенно отвел взгляд и стал смотреть на сейф.

Капитану было скучно задавать вопросы, и он невольно украдкой взглянул в сторону окна. Увидел он такое, что заставило его сердце екнуть и забиться чаще. У окна, выставив на всеобщее обозрение красивые колени, сидела не Борисова, а Лесникова. Куда делась молоденькая суетливая овечка? Куда делись веснушки и кудряшки? Женщина встретила взгляд Караулова и посмотрела —глаза в глаза —так пристально, словно зажала его клещами. И цвет глаз... Не голубые у неё теперь были глаза, а темные, как каштаны. "Продолжай работать", — сказали эти глаза и мгновение спустя указали на телефон.

"Ведьма", —отчетливо осознал вдруг милиционер. Обливаясь холодным потом, он перевел дух и попытался сообразить, что говорить дальше. Потом Караулова вдруг осенило.

— А теперь вот такой вопрос... — начал было он, и тут раздался телефонный звонок. — Извините, одну секундочку...

— Все в порядке, Юрий Александрович, не обращайте внимание, —раздался в трубке сочувственный голос Ильина. — Это у нас молодая сотрудница, она любит похулиганить. Работаем дальше вместе. Попросите Лихачёва, чтобы он точнее назвал направление, в котором двигался тот молодой человек.

— Хорошо, —механически кивнул капитан и, положив трубку, в порыве вдохновения спросил сам у себя. — Так о чём я собирался? Ах, да, не могли бы Вы поточнее назвать направление, в котором шел этот юноша?

— Направление?.. В его состоянии ему трудно было придерживаться определенного направления, —задумался свидетель. — Но вообще-то он достаточно целеустремленно шёл по аллее, которая ведет... да, на северо-восток, к реке. Он как раз должен был пересечь другую, проходящую под прямым углом, соответственно с северо-запада на юго-восток...

— Так-так... — капитан мельком взглянул на Лесникову–Борисову, и та успокоительно стрельнула глазками "в угол — на нос — на телефон".

Караулов приободрился.

— Теперь у меня к Вам такая просьба...

Телефон не подвел.

— Тьфу, да что за напасть! Прошу прощения, —капитан взял трубку.

— Чудненько, —похвалил его невидимый Ильин. — Пусть восстановит в памяти всю эту ситуацию в скверике: он, вечер, прохожие, тот пьяный юноша. Все, начиная с картинки, как говорится, перед мысленным взором и заканчивая звуками, запахами, ощущениями... Пусть даже позанимается зарядкой, если ему так легче...

— Добро, — Караулов дал отбой и продублировал просьбу Лихачёву.

Делать упражнения перед дамой Веничка постеснялся, но к заданию в целом отнесся добросовестно.

— Аллея, мокрая трава, темное небо, старушка с пёсиком, — бормотал он, закрыв глаза, чтобы лучше сосредоточиться. — Что же ещё? Зеленью, листьями так хорошо пахнет... троллейбус проехал... ах, да, две девушки прошли, студентки, наверное... Потом никого. Потом этот юноша. Кустики постриженные закрывают его — а потом он снова появляется... А потом не появляется... Клумба эта... Не помню больше ничего.

— Не напрягайтесь, —тоненьким пионерским голосом сказала Лесникова. — Давайте ещё раз попробуем. Всё сначала, я Вам помогу.

Она встала со своего места и легкими шагами зашла за спину Лихачёва. Взяла его голову обеими руками, как баскетбольный мяч. Большие пальцы её оказались под ушами Венички, а остальные расположились поверх.

— Вслух ничего не говорите, — вновь раздался её хрустальный голосок. — Просто ощутите себя там, возле МГУ, в тени этих деревьев. Начали... 12 сентября, 22 часа, 11 минут, темп чуть ускоренный.

Караулову и в голову не пришло, что облик женщины изменился только для него. Для Венички она осталась такой же юной веснушчатой кнопкой. Но в данный момент свидетель не думал об этом. Едва мягкие мизинцы Ирины коснулись его висков, он вдруг оказался там, в темной аллее, у подсвеченного прожекторами высотного здания. Он даже задвигал тихонько руками, повторяя в пародийно уменьшенном виде тот комплекс упражнений, который тогда выполнял. Веничка чувствовал только любопытство, интерес к происходящему. Он как будто смотрел видеофильм, снятый его собственными глазами, испытывал те же ощущения, что и тогда, все остальные эмоции, а критическая оценка ситуации у него была словно блокирована. Но он знал, что в воображаемом кинозале, кроме него, находятся ещё два зрителя. Веничка ощущал их присутствие за плечами, слева и справа, там, где по поверью, полагается быть ангелу и черту. Зрители так же, как и он, внимательно смотрели фильм, время от времени перешептываясь у него за спиной, но слов их Лихачёв не слышал. Словно бы и не было никаких слов.

...Минут через десять, на протяжении которых капитан Караулов неустанно любовался этой сценой, Лесникова-Борисова отняла руки, ласково пригладила потревоженную редкую шевелюру Лихачёва и направилась к своему месту, на ходу бросив капитану:

— Всё, спасибо. Мы закончили.

Тот поднялся из-за стола:

— Спасибо, Вениамин Павлович. Вы очень помогли следствию.

Свидетель встрепенулся и открыл глаза.

— Что Вы говорите? Мне кажется, я задремал туту вас.

СЛОВА КОТОРЫХ НЕ БЫЛО, ИЛИ РАЗГОВОР ЧЕРЕЗ СТЕНУ

— Ну скажи пожалуйста, зачем тебе понадобилось называть себя Ириной Борисовой? Я буду ревновать.

— Не имеешь права! Отелло без допуска к телу. Сначала женись, потом ревнуй.

— Я хоть сейчас.

— Надо и моего согласия спросить.

— А внешность? Ты думаешь, так легче войти к Караулову в доверие? Голубые глазки веснушки... Всё понимаю, но зачем рыжие волосы? Это настораживает. Я как-то читал статью, называется "Рыжая — значит опасная". Об этом даже в газетах пишут. Может, капитан тоже читал.

— Ты ничего не соображаешь в психологии!

— Кстати, знаешь, о чём была статья?

— А вот за геморрагическую мышь ты ответишь. Вот тебе.

— Ух! Как ты умудряешься щипаться через стену? А знаешь, я тоже смогу...

— Ах ты, паршивец. А вот за это получишь по морде. И не через стену, а лично.

— Погоди-ка, я продублирую на астоме: "по морде лично"... На что это похоже? И это я услышал от дипломированного филолога?

— Не услышал, а интерпретировал. Сам виноват, что у тебя такой скудный словарный запас. Танкист озабоченный. Сам-то хорош — прибавил себе тридцать сантиметров роста, идешь, как на ходулях, щетину нарисовал, очки напялил. Знал бы ты, каким идиотом на самом деле выглядишь, когда пытаешься посмотреть на капитана сверху вниз.

— Это ты ничего не понимаешь в психологии. Он должен испытывать передо мной некоторую робость. Так мне легче будет с ним работать. Кстати, о работе...

— Да, Караулов уже беседует со свидетелем. Пора и нам подключаться.

— Ты там организуй взаимодействие. Я сейчас буду подсказывать вопросы, а ты сделай так, чтобы это выглядело естественно. Свидетель, похоже, парень не дурак. Вполне может прикинуть палец к носу и заподозрить нехорошее. Не надо его настораживать... Елки- палки, да что ж ты делаешь?! Ты же капитана совсем из колеи выбила!

— Не дрейфь, Илюша, всё в порядке. Я выбила, я и вобью. Ты же сам сказал — так с ним легче работать.

— Я сказал — робость, а ты что натворила? Бедняга чуть не обкакался.

— Перестань, все путем, он крепкий парень. Ну, успокой его эдак, помужчински... Да, так. Ну ты и гад. Я тебе это тоже припомню.

— Странно, я думал слово "молодая" женщине всегда приятно. Вас не поймёшь.

— Не спи, давай дальше. Переходи к главному.

— Сам знаю, без кудрявых.

— Капитан-то —орёл, прямо Ди Каприо какой-то.

— Ну поехали... Черт, он зажат как в тисках. Его коленки твои смущают.

— Подумаешь, какие мы нежные!

— Нет... Нет... Так ничего не выйдет. Надо ему помочь.

— Ладно, сама зажала, сама и разожму... Ой, бедненький, какая у него лысинка на макушке!

— А чего это ты его так жалеешь?

— Я же чувствую, как он хочет мне понравиться.

— Окей, не отвлекайся.

— ...Ой, я узнаю это место! Мы здесь с... Ну ладно, это неважно.

— С Олегом, с Олегом... Если бы я не знал, как ты к нему сейчас относишься, я бы расстроился... Ага, это у него дыхательный комплекс. Так себе упражнения, но для него сойдут и такие.

— Пижон... Ой, какой фоксик чудный! Я тоже такого хочу... Фу, ну ты и пошляк!

— Я же ничего не сказал.

— Научись не думать о таких вещах. Ну вот, теперь наклоны. Я же ничего не различаю. Трава и фонари вверх-вниз мелькают. Однако посмотреть на девочек у него время нашлось. Ой-ой, он их ещё взглядом провожает. Слушай, вот это класс! С такого расстояния, а видит мельчайшие подробности, как в телескоп! Я и не подозревала...

— Нормальная реакция здорового мужика на симпатичных девушек.

— Скажешь тоже —мужика! Это не мужик, это мужчинка.

— Какое гадкое слово. Знаем, каких Вы любите...

— Да, мужик должен быть ростом как минимум метр девяносто. Меньше уже не мужик, а так...

— По-моему это намёк.

— По-твоему это намёк?

— Ты права, это открытое хамство. Внимание, показался объект. Черт, угораздило же его приседать в это время. Одежду запомни.

— Зачем? Она вся лежит в шкафу у тебя за спиной.

— Вся?

— Вся.

— Тогда проехали. Какой честный народ попался. Стоп! Фонари притухли. Видела?

— И щелчок какой-то.

— Похоже на высоковольтный разряд. Поднимается... а мужичка-то и нет. Топчется... Пошел к дорожке. "Здесь любопытство побеждает страх". Запах озона...И ещё чего-то.

— Это озон? А вот этот горьковатый?

— Не знаю... Ну какой честный! Звонить побежал. Вот на таких и держится страна и наша Контора.

— Язвишь? А что бы ты сделал на его месте?

— Я не мог оказаться на его месте. Я знаю, что после десяти часов вечера организму бегать вредно. В это время организм должен либо спать, либо сидеть за компьютером. Бегать надо с утра.

— Слушай, у меня гениальная идея. Кто-нибудь из университетских сумасшедших физиков провел опыт. А это вот последствия... Давай проверим универ, а? Мне там все знакомо...

— Вот потому и не надо бы тебе там показываться.

— Да кто меня узнает? Я так всем глаза отведу...

— Других идей нет? Типа похищения из космоса гиперпространственным гравитационным лучом?

— Что-что? Повтори на астоме...

— Не смогу. Это я пошутил. Отпускай подопытного! А здорово, правда? Как я раньше с каждым контактёром бодался —врёт не врёт. А здесь —пришел, увидел, убедился. Легко стало работать.

— А кому за это надо не забыть спасибо сказать?

— Тебе, умница ты наша... Нет, умница ты моя... Да я не только спасибо, я могу за это тебя даже... поцеловать.

— Что-что ты подумал? Куда-куда? Ну ты у меня дождёшься!

...Однако, когда Илья с Ириной миновали дежурного и вышли из здания, они были настолько серьезны, насколько это вообще было возможно для каждого из них.

— А может быть, он уменьшился во много раз, этот парень? — предположила Рубцова.

Большаков посмотрел на неё с сожалением.

— Мультфильмов насмотрелась? Только филолог мог такое спросить. Предположим, он уменьшился до размеров мизинца. Куда девалась вся остальная масса? Уменьшился каждый атом? Но это уже за пределами разумного допуска. Уплотнилась масса тела? Он не смог бы жить с таким межатомным пространством. А просто став маленьким... он уже не смог бы остаться тем же человеком. Ларькин тебе лучше объяснит, я скажу только одну вещь. Если рост уменьшить в десять раз, площадь коры головного мозга уменьшится в сто раз. Довольно существенный фактор для живого существа.

— Ладно, убедил.

— Скорее я поверю, что он пришелец. Взял и перенесся куда-нибудь.

— Оставив штаны и кроссовки на память москвичам? — фыркнула Ирина. —Наверное, пришелец выбрал бы другое место для такой переброски.

— Кстати, местечко, по твоим же словам, непростое, — невозмутимо сказал Илья. —Тем более, скверик-то вы, как говорит наш дорогой шеф, проинспектировали. Показатели настораживают. Возможно, лучшего места он найти не мог.

— Тем более, надо ещё раз побывать там с инспекцией. Заодно в университет зайти.

— Соскучилась?

— Глупость спросил. Просто интуиция подсказывает, — Рубцова насмешливо прищурилась, глядя на старлея. — Ой, как Илюшеньке не нравится, что интуиция есть у кого-то еще, кроме него!

***

— Шутки шутками, —сказал, выслушав их, капитан Ларькин, — а мы ведь ни на шаг не продвинулись. Убедились только, что явление имело место. Вернется Юрий Николаевич — что я ему доложу? Кроме того, что на месте происшествия витал легкий запашок серы...

— Может быть, поищем пока этого студента? — предложила Ирина. — Хотя мне кажется, через пару дней Караулов нам его принесет на блюдечке с голубой каемочкой. Точнее не его, а известие о том, кто он такой.

— Кто он был такой, — хмуро поправил Илья.

— Да, — глаза у Рубцовой стали такими же тоскливыми, как в первый раз в кабинете Караулова. — Расти его дочке безотцовщиной. Не хочу я встречаться с этой женщиной. Какая же она дура...

— Мы тебе не будем этого поручать, — заверил капитан. — Поручим Илюхе. Он это любит.

— Спасибо, милок, — скрипучим голосом сказал Большаков.

— Если в этом вообще будет какая-то необходимость, — продолжал Ларькин. — Сама же говоришь, что этот путь —тупиковый. Ну да ладно... —Он встал и распростер над друзьями руки: —Выше головы, дети мои! Ибо я защищу их своими могучими ветвями. Придется мне принять начальственные громы на свою многострадальную крону.

Громов и молний по возвращению Борисова, однако, не последовало.

Глава 4

Хозяин дачи вел себя спокойно и уверенно. Первым делом он усадил гостей за стол, на котором стояли бутылки с водкой, французским вином и грузинским марочным коньяком, закуски из овощей и грибов, блюда с экзотическими фруктами. Тут же раздался негромкий приятный звук, похожий на аккорд ксилофона. Из-за бамбуковой занавески появилась красивая женщина в пестром платье, молча поставила на стол традиционное татарское горячее блюдо — манты — и исчезла под такое же мелодичное постукивание. Хозяин разлил по бокалам коньяк. Все делалось так солидно и убедительно, что противопоставить этому непререкаемому гостеприимству какие-то жалкие фразы, что, мол, они с Ренатом только недавно поужинали, было просто неудобно. Оставалось только принять этот доброжелательный вызов.

Капитан Тимербулатов представил их ещё внизу, в бело-красном роскошном холле. Сейчас они вели непринужденный разговор о еде и традициях, и Борисов решил пока подождать с деловыми материями. Но капитан сам нашел удобный момент для того, чтобы сменить тему. Когда Нигметзянов узнал, что Борисов курит, он показал гостям свою коллекцию табачных изделий (многоствольный арсенал сигар, сигарет и папирос разных стран и времен занимал две стены кабинета) и предложил майору угощаться. Сам бизнесмен, по его словам, с курением "завязал". Юрий Николаевич постеснялся искушать его лишний раз запахом дыма и отказался.

— У Ивана Тимофеевича (так назвал себя Борисов) есть к Вам несколько вопросов, —сказал капитан.

Дамир — хозяин просил обращаться к нему просто по имени по причине труднопроизносимого отчества — изъявил готовность на них ответить. С этого момента Тимербулатов не принимал участия в беседе, словно счел свою миссию выполненной. То, что говорилось, он слушал вполуха, а потом и вовсе отошел своей мягкой кошачьей походкой в сторону, к квадрафоническому музыкальному центру, и негромко включил какую-то бодрую татарскую песню. Было очевидно, что он здесь не впервые.

Для Нигметзянова, по его словам, взрыв на автостоянке оставался загадкой. Конкурентов, готовых пойти на открытый конфликт или вот так подложить свинью, на горизонте тоже не было видно. На прямой вопрос Борисова, не подозревает ли сам заместитель директора кого-нибудь конкретно, Дамир, по существу, не ответил.

— Разберёмся, я думаю, —Нигметзянов вытащил из одной, укрепленной на стене, пачки сигарету, понюхал её и с сожалением положил обратно. В его поведении Борисову чудилось некое ожидание, словно он решал про себя, можно ли доверять приезжему представителю власти. Чуть погодя Дамир сам высказался достаточно ясно: — Вы ведь понимаете, что мы такие вопросы решаем сами, без милиции.

— Мы и не из милиции.

— Я догадываюсь. Иначе и разговор был бы другим.

— Мы больше, пожалуй, ученые. Нас интересует чисто научная сторона этого дела. Согласитесь, происшествие из ряда вон. Если только представить себе такое оружие... Очень интересно.

Нигметзянов усмехнулся.

— Возможно. Но что интересного могу я Вам сказать?

— А разве нас, ученых, не интересует, в чьих руках это оружие? — для убедительности Борисов показал свои руки с толстыми пальцами и характерными мозолями на костяшках. — Вот тут-то Вы могли бы нам помочь.

— Яхшы, — кивнул Дамир. —Расскажу, что могу. В конце концов, я ничего не теряю.

Фирма "Батыр" была детищем нескольких местных и казанских "контор" и пользовалась их покровительством. Её процветание было выгодно многим группировкам, и само существование этого акционерного общества помогало соблюдать баланс интересов между ними. Два года АО постепенно, но непрерывно, расширяло срой бизнес. Месяц назад оно впервые столкнулось с такой неприятностью, которую могло считать для себя серьезной. Руководству "Батыра" предложено было перечислить очень солидную сумму в уставной фонд одной московской компании. На таких издевательских условиях, что думать об этом как о помещении капиталлов было смешно. Это был неприкрытый наезд. Сами люди, от которых поступило предложение, не представляли из себя ничего. Но за ними, как удалось выяснить коллегам Нигметзянова, стояла хорошо организованная и опасная московская контора, называвшая себя "Северо-Западной".

— Нам дали месяц срока, — рассказывал Нигметзянов. — Я позвонил, посоветовался с кем нужно. Спросил, как-быть. Мне сказали: "А пошли они... Не плати". И вот... На днях получили новый факс. Теперь мы должны отстегнуть в два раза больше. Самое главное, ответить аналогично мы не можем — эти гоблины занимаются только вот таким рэкетом. Ну, есть у них два-три офиса, пара кабаков, можно их сжечь, но это —копейки. Начать войну — так надо их всех перебить, причем на их территории. Это не так просто. А если у них есть вот такая фигня, они могут нам и бизнес, и дома порушить, не отходя от кассы. Вы хотя бы примерно представляете, что это такое? В Вооруженных Силах у нас этого нет, я так понял?

Майор покачал головой:

— Что-то новое. Иначе бы мы сюда не приехали. — Больше вариантов и предположений у Вас нет?

— Нет. По-любому выходит, что это они.

— Что Вы знаете про этих северо-западных?

Нигметзянов отлепил от пачки листок "для заметок" и записал на нём несколько фамилий, телефонов и названий. Борисов прочел листок и спрятал его.

— Теперь ещё один момент. На стоянке в первый день были только ваши люди?

— Да.

— Свидетели взрыва остались?

— Пока ещё... Двое спали, двое дежурили. Все обожжены, покалечены.

— Вы в курсе, что площадка облучена?

— Да. Вчера узнал. Много там? Использовать её больше нельзя, я так понимаю?

— Не Чернобыль, конечно, —сказал Ахмеров, —но я года полтора там лучше не появляться совсем. Да и после подолгу находиться не советую.

Дамир неожиданно выругался вполголоса —энергия вдруг хлестнула от него во все стороны, как взрывная волна. Борисов с удивлением понял, что внешне сдержанный и чуть флегматичный коммерсант на самом деле обладает бешеным темпераментом. Но Нигметзянов тут же взял себя в руки:

— Простите. Вы спрашивали про сторожей. Хотите с ними встретиться? Они сейчас в БСМП — больнице скорой медицинской помощи на Жданова. Но завтра в обед их должны отправить в радиологический центр в Казань. Лучше всего поговорить с ними с утра. Я Вас отвезу.

— Нет, мы сами доберемся. Спасибо за гостеприимство.

На обратном пути Ренат спросил у капитана:

— Вы хорошо знаете Нигметзянова?

— Мы учились в одном классе, —спокойно ответил Тимербулатов. — А что?

— Так, просто.

***

Новый город застраивался жилыми комплексами: разом возводились несколько многоэтажек, магазинов, детский сад. Местному жителю гораздо больше скажет номер комплекса, чем название улицы. Коллеги поселили Борисова и Ахмерова в уютной однокомнатной квартирке в глубине 39 комплекса, недалеко от Камы. Жилище выглядело так, словно из него кто-то наспех выселился, пошел переночевать на время к знакомым. В холодильнике, помимо продуктов, стояла початая бутылка водки. Утюг на гладильной доске возле одной из кроватей был ещё теплый. Над другой кроватью на полке среди книг — в основном детективов —стоял вполне приличный музыкальный центр. Даже кассету не вынули. Борисов нажал "play" —это оказалось незабвенное "Show Must Go On".

— Очень кстати, —сказал Ренат. —Прибавьте звук, а сами послушайте вот это. Правда, Вы вряд ли что-нибудь поймете, но я Вам потом переведу.

Борисов взял у прапорщика наушники, и Ахмеров включил маленький диктофон.

"Исянме, Дамир!" —услышал майор голос, в котором он узнал капитана Тимербулатова.

"Исянме", —отвечал бизнесмен, и дальше посыпалась татарская речь, в которой неожиданными находками вдруг всплывали слова: "эксперт", "спецотдел", "атом", "майор". Майор дослушал разговор до конца и снял наушники.

— Ну и что это было?

— Я записал разговор, когда капитан звонил Нигметзянову из Управления МВД, — Ренат перемотал пленку, сам надел наушники и стал переводить. —Значит, он говорит: те двое из Москвы наконец вернулись с твоей стоянки. Хотят тебя видеть. Какие-то эксперты, работают в спецотделе Государственной Безопасности. Старший из них — майор. Говорят, возможно, атомным оружием по тебе ударили. Точно не знаю.

Ахмеров пренебрежительно скривился.

— Дамир спрашивает, не работаем ли мы на ту московскую "контору". Капитан говорит: нет, вряд ли. Их интересует, что за оружие применяли. Нигметзянов говорит: хорошо, вези их ко мне домой, жду.

— А что, замдиректора "Батыра" был с самого начала о нас неплохо информирован. Для своего уровня. В противоречие с тем, что мы от него слышали, эта твоя запись не вступает. Вырисовываются два варианта. Либо нас, хорошо подготовившись, ведут по заданному пути, тщательно отфильтровывая информацию перед подачей... что маловероятно. Но учитывать эту вероятность нужно. Либо нигметзяновские интересы совпадают с нашими. В какой-то мере. Он очень заинтересован в том, чтобы мы добрались до его противников и изъяли у них отравленное жало. Нам бы тоже этого хотелось. Получается, он знал о нас с момента нашего прибытия и ждал. Думаю, он выложил нам все, что знал, и готов помогать и впредь. Во всяком случае, мы здесь на его территории, и есть надежда застать завтра утром очевидцев взрыва живыми.

Ахмеров обожал современную музыку. Борисов её терпеть не мог. Но у него было свое пристрастие: майор любил покурить в постели. Вообще-то, он курил почти круглосуточно, и это была единственная слабость, которую он не мог скрыть от окружающих. Ренат иногда мог и покурить в охотку, но умудрился не пристраститься к этому зелью, на зависть Юрию Николаевичу. По молчаливому соглашению, грасовцы развлеклись на сон грядущий каждый по-своему, помешав друг другу в равной мере. Ренат включил себе вместо колыбельной Фредди Меркури, и тот надрывался у них в комнате до глубокой ночи. А Борисов набивал пепельницу окурками ещё долго после того, как прапорщик заснул сном праведника.

"Если разрабатывать предлагаемую версию, —думал майор, — получается, что одна из новых, наиболее отвязных и крутых группировок получила в свое распоряжение какое-то сверхмощное оружие, про которое мы и знать ничего не знаем, и пользуется им для наказания непокорных. Что это за оружие и как оно к ним попало? Я привык, чуть что, сразу видеть врага за океаном... Стереотип мышления. Но почему бы и нет? Ещё один способ добить экономику России: вооружить банды наших придурков вот такими плюшками. Воюя между собой, они до конца разрушат то, что ещё осталось от промышленности.

Что-то с приходом нового премьера слишком часто у нас стало взрываться... Опять-таки от чеченской версии никуда не денешься. Может быть, Нигметзянов заговаривает нам зубы? Возможен такой вариант: на него нажали кавказцы, а за то, что он вовремя не отстегнул денег на джихад, наказали. Тогда поведение Дамира объясняется так: он уже заплатил им, на нашу помощь совершенно не рассчитывает и пытается направить нас по ложному следу. Теоретически такое возможно. Он мог и сыграть эту вспышку затаенной ненависти и жажды мщения. Тогда это было очень хорошо сыграно. Мог психануть и на самом деле.

Однако вряд ли воины ислама пошли бы на такое грубое давление. Учитывая некоторые национальные особенности татар, чеченцам пришлось бы свернуть весь свой бизнес во всем Поволжье. Невозможно себе представить такой идиотизм со стороны кавказцев. А вот со стороны Москвы представить можно все, что угодно. К чему же мы пришли? К тому, что надо возвращаться в столицу."

***

В отношении сторожей Борисов не ошибся: к тому моменту, когда они о Ренатом приехали в больницу скорой медицинской помощи, все четверо оказались живы.

— Недолго, — строго предупредил врач Юрия Николаевича.

— Постараемся, — майор просмотрел список. — Так... Джуренко Сергей... Так... Кушаев... Ша-ги-ах-мет... Тагирович... Это тебе, Ренат. Нафигов Джафар... это тоже тебе. А Дабижа Валерий Константинович — мне. Вот так, каждой твари по паре.

Голова у Сергея Джуренко была забинтована полностью, виднелись только несколько белокурых прядей. Говорить он мог, но очень тихо и таким сиплым голосом, словно обожжено у него было не только лицо, но и глотка. Майору приходилось прислушиваться, чтобы различить слова.

— Где Вы были в момент взрыва?

— На верхней площадке... приёмник слушал...

— Когда это произошло?

— Как раз рекламу передавали... до половины одиннадцатого оставалась минута, может быть, две.

— Так, значит, двадцать два часа двадцать восемь... или двадцать девять минут, —записал себе майор. На секунду его сознание задержалось на этих цифрах. Но он не смог сразу вспомнить, когда и где встречал их. На память Юрий Николаевич не жаловался, но она была перегружена результатами вчерашних измерений.

— Вы не заметили в тот вечер кого-нибудь подозрительного? — спросил Борисов. — Или что-нибудь?

— Нет. Всё в порядке было... И день перед этим спокойно прошел...

— Подумайте ещё. Ничего не приметили? Может быть, в окрестностях или в небе сверкнуло что-нибудь?

— День пасмурный был. Но ни грозы, ни дождя. Что там могло сверкнуть?

Сторож помолчал, вспоминая. В другом конце палаты Ахмеров тихо беседовал по-татарски о Шагиахметом Кушаевым.

— Нет... ничего такого. Тихо было... Потом эта вспышка. Обожгло всего и как мешком по голове.

— Где именно и какой произошел взрыв? Опишите его.

— Я не успел ничего увидеть... —тихо донеслось из-под повязки. —Ослеп моментально... Как солнце перед глазами... Последнее, что помню — площадка из-под ног уходит. Сдуло меня, как пушинку... В кустах, говорят, где-то нашли.

— А где был ваш напарник? Отдыхал?

— Валерка спал... Мы с ним на одной точке дежурили, а Женька с Ахметом на другой.

— Женька — это Джафар Нафигов?

— Да, мы его между собой так зовем. Он не обижается.

Неслышно приблизился Ренат. Разговор с Кушаевым ничего не дал. В момент взрыва тот спал и чудом остался жив после того, как его засыпало кирпичами – сторожка была непрочной и потому сразу развалилась.

— Выздоравливайте, — сказал Борисов Сергею Джуренко, вставая.

Валерий Дабижа тоже находился в отдыхающей смене и ничего добавить к рассказу Джуренко не смог. На помощь Нафигова рассчитывать, как оказалось, тоже не приходилось. Он был в очень тяжелом состоянии, и врачи запретили его беспокоить. "Да и вряд ли мы узнаем от него что-то новое", —подумал Борисов. Они вернулись в Управление ФСБ и обсудили ситуацию с майором Николаевым. По всему выходило, что искать причину загадочного взрыва нужно в Москве. Анатолий Сергеевич уверял их, что ни одна из местных официальных и неофициальных структур не смогла бы технически осуществить такую диверсию, даже если бы была в ней заинтересована.

После обеда они получили информацию от Большакова. Сообщение об аналогичных взрывах в долине Бекаа и на побережье Персидского залива привело майора в недоумение. "Ну хорошо, взорвать нефтяную вышку в Иране могли американцы. Хотя, если хорошо подумать, последовавшее повышение цен на нефть у них было выгодно только некоторым компаниям. У нас же полстраны с этого кормится. Опять-таки вектор интересов указывает на Москву. Глобальный получается аппетит у этих "северо-западных". Про израильскую дальнобойную батарею и говорить нечего. Это явно не "made in USA". Однако, с каких пор ближневосточные дела так интересуют наших гоблинов? В огороде бузина, в Киеве дядька. По чьему заказу это было сделано? И главное — кем? Я прекрасно могу себе представить Вятича как в роли заказчика, так и в роли исполнителя — но тогда зачем ему понадобилось привлекать меня к расследованию? Чтобы я его вывел на чистую воду? Или у Братства есть серьезные конкуренты на поприще квасного патриотизма? Есть ли смысл советоваться с Тимашовым обо всём этом сейчас? Может быть, он для того и втянул меня в эту историю, чтобы держать под контролем? По-дружески. После того оренбургского дела у него есть все основания опасаться, что я опять ненароком влезу в какую-нибудь из их операций. Но чем зря мудрить, мог бы просто предупредить. Он меня знает, я не любопытный. Если я могу объяснить какое-то загадочное происшествие вполне земными причинами, то никогда не стану им заниматься, а просто вычеркну его из списка как не входящее в мою компетенцию. Что у меня, других дел нет? Буду ловить Донского монстра или искать этого... как его там..."

Тут перед ним, словно неверный болотный огонек, замаячила догадка. Убедившись, что Ренат ещё на связи с Москвой, Борисов сказал:

— Попроси Илью, пусть напомнит точное время, когда исчез тот парень, которым они сейчас занимаются.

Ренат набрал сообщение, зашифровал его и отправил. Ответ пришел минут через двадцать. 12 сентября, 22 часа 28 минут плюс-минус минута.

"Вот так так, с точностью до минуты совпадает время двух совершенно разных необъяснимых событий, произошедших за сотни километров друг от друга. Случайность? Или что?" —размышлял Юрий Николаевич.

Он решил с Тимашовым пока не советоваться, а продолжать расследование самостоятельно, пока не придет к чему-нибудь более конкретному. Можно было попросить Николаева на всякий случай поискать исчезнувшего москвича здесь, в Челнах, но с этим Борисов решил подождать до установления личности исчезнувшего. На следующий день они с Ренатом вылетели в Москву.

***

— ...Вот и всё, чем мы располагаем, — закончил майор, вкратце пересказав своим сотрудникам результаты поездки в Татарстан. —Логично было бы предположить наличие какой-то связи между этими двумя событиями, провести, так сказать, некую связующую черту. Но пока характер этой связи не выяснен, к ним придется относиться как к разрозненным и обращаться с ними соответственно.

ГРАС вновь полным составом собрался в кабинете Борисова. Ларькин сидел по левую руку от майора, чуть ближе остальных, вертя в руках фотографии черно-синей воронки и листки с параметрами взрыва. Большаков слушал рассказ начальника с видом, который говорил о полном отсутствии Ильи в данном месте на данный момент. Тем не менее, на словах "вот и всё" он пошевелился, а после слов "провести черту" всё с тем же выражением лица медленно вытянул из своего "файла" чистый листок бумаги. Нарисовав окружность, он отметил на её верхней половине две точки, соединил их между собой отрезком и вновь застыл, созерцая этот нехитрый чертеж. Ренат сидел прямо напротив майора, очень серьезный и важный. Во взгляде его, однако, читалось некоторое ехидство: вот, мол, мы вам, господа офицеры, задали задачку, посмотрим-ка, выпутаетесь ли. Рубцова сидела по правую руку от Борисова, напротив Виталия и Ильи. Выглядела она, как всегда, замечательно. Каждый из присутствующих мужчин мог лишний раз в этом убедиться, окинув взглядом её ладную фигурку, которую только подчеркивали строгая блузка и юбка, скроенная на манер женской военной формы.

— Нам нужно выработать сейчас стратегию дальнейшего расследования, — продолжал Борисов. — Работу, видимо, придется вести по-прежнему в двух направлениях. Но попробуем поменяться. Ренат более детально проинспектирует ваш скверик, а ты, Виталий, займись выходами на московскую группировку. Тем более, что ты уже боролся с оргпреступностью, дело должно быть тебе знакомо. В помощь себе возьми кого-нибудь из наших колдунов, кого хочешь.

— Хочу Рубцову, — без колебаний ответил капитан, вызвав оживление присутствующих.

— То ль горевать мне, то ль вздохнуть облегченно? — пробормотал Илья. Ирина показала ему язык.

— Вот шалуны, слова при вас не скажи, — майор озадаченно почесал затылок. —Ладно, дальше. Значит, вы с Ириной входите в контакт — да прекрати ты ухмыляться! — в контакт с Северо-Западной группировкой и пытаетесь выяснить, насколько они в действительности причастны к челнинскому взрыву. Само собой, не раскрывая, кто вы такие. Надеюсь, вам объяснять не надо... придумаете что-нибудь.

Юрий Николаевич достал было очередную сигарету, но посмотрел на Рубцову и прикуривать не стал. Потом он вспомнил Нигметзянова и тоже решил ограничиться тем, что вдохнул запах своей "Явы".

"Глядишь, так вот и брошу. Прямо сейчас", — промелькнула мысль. Сигарету он, однако же, не выбросил и в пачку не вернул, а продолжал вертеть в руке.

— Так. Илья! Ты думаешь над вопросом, как связаны исчезновение парня и взрыв...

— Думаю, —согласился тот.

— Не понял... А, уже думаешь, молодец. Подумай, в особенности, над тем, как это было технически возможно: и то, и другое? По специальности вам с Ренатом это ближе всего. Но ты всё-таки больше теоретик, вот и подумай. О результатах докладывай. Это всех касается, между прочим. Ну, а я буду, как мне и полагается, координировать ваши действия. А также на подхвате и на стрёме. Для начала вот подстрахую прапорщика Ахмерова...

"Ибо какой с меня ещё прок", —самокритично подумал Борисов, жестом давая понять бойцам, что они свободны. Проводив взглядом Рубцову, он машинально щелкнул зажигалкой.

— Илюш, я слышал классный анекдот про ежика, новый, пойдём расскажу, —говорил, удаляясь, Ларькин.

Только после первой затяжки майор вспомнил, что собрался было бросить курить. Он с недоумением и досадой посмотрел на дымящуюся сигарету. Надо же, не получилось... Значит, в другой раз.

***

Рука набрала шифр цифрового замка совершенно машинально. Юрий Николаевич вошел в помещение компьютерного центра ГРАСа, как делал каждое утро. В половине случаев он заставал здесь Большакова, хотя тот обязан был оказываться на месте гораздо чаще. Но под утро сидячий образ жизни подвигал старшего лейтенанта на небольшой моцион по окрестностям. Он тоже делал пробежку: до Тверского и обратно. Но сегодня майору повезло. Илья приветствовал его из-за пульта хриплым фамильярным: "Хэллоу!" После долгого сидения за компьютером на него часто нападала хрипота.

— Доброе утро, мерзавец, —вздохнул Борисов, — Опять всю ночь играл?

— А вот и не угадали, шеф, — бодрым голосом ответил тот. — А вот и не угадали!

Юрий Николаевич окинул взором обклеенные фольгой стены, одна из которых была сплошь увешана листочками с надписью "FSB", сделанной разными шрифтами многоцветными буквами. Проходя мимо бывшего камина, установленного посередине одной из внутренних стен, майор покосился на него с опаской. Недавно Большаков и Ахмеров переделали старый камин в какой-то ужасающий аэродинамический механизм, который они называли пылепоглотителем. Илья уверял, что теперь проблема пыли решена и уборку в его "бункере" можно больше не проводить. "До чего ж людей лень доводит", —удивлялся Борисов, глядя на двух монстров: механического и очкастого.

— Что же ты ещё умеешь? — буркнул он, подходя к пульту. Многоглазый "Вампир" облучал Большакова восемью мониторами, пять из которых принадлежали охранной системе и днём могли бездействовать. Майор отключил их. Илья погасил ещё два. Теперь светился только один центральный экран.

— Я трудился, Юрий Николаевич, — в голосе старшего лейтенанта ещё звучали иронические нотки, но он уже больше, чем наполовину, был серьёзен. — Не покладая головы.

— Можешь чем-то порадовать?

— Меня навели на мысль ваши слова вчера: "провести между этими событиями связующую черту". Я просто представил себе: а что, если это сделать графически? Взял и провел. В самом деле, ведь события произошли одновременно...

— Так-так... —майор подкатил к пульту второе кресло, уселся рядом с Ильей и стал смотреть.

Непонятный сетчатый узор, занимавший весь экран, стал удаляться, уменьшаясь в масштабе, и вскоре стало ясно, что это была координатная сеть земного шара. На поверхности шара были отмечены две точки, через которые, пронизывая Землю насквозь, проходила и удалялась по обе стороны от него в бесконечность прямая линия.

— Я, как обычно, вначале искал где подальше. Думал: один из лучей, если не упрется в солнышко или какой-нибудь Марс, то хотя бы пройдет вблизи мало-мальски уважаемой звезды. Ан ничего подобного. Расстояния от них до прямой получаются такие, что даже нечего обсуждать. Тогда я стал искать ближе.

Большаков увеличил на экране размер шарика, так что он перестал помещаться целиком. Теперь весь экран занимала Европейская часть России, которую можно было узнать по очертаниям морей и озер. Города, реки и горы на этой схеме отсутствовали, обозначены были только параллели, меридианы да все та же прямая, уходившая в толщу земной коры в районе Москвы и выходившая близ Набережных Челнов. Илья продолжал увеличивать масштаб: линии координат, приближаясь, разбегались в разные стороны. Те, что были видны вначале, утолщались и уходили за пределы экрана, но между ними возникали новые, тонкие, с которыми происходило то же самое.

— Ну, в Челнах, там ничего особенного, это я Вам сразу скажу, — бормотал Большаков, постоянно удерживая в левой части экрана ту точку пересечения прямой и сферы, где должна была находиться Москва. Вскоре столица перестала быть точкой, а приняла знакомые очертания города, которому когда-то пытались придать форму пентаграммы. Ушла вправо и скрылась восточная половина Кольцевой дороги. Илья укрупнял масштаб, ориентируясь на юго-западную часть города. Пополз вверх и исчез Кутузовский проспект. Некоторое время маячили, утолщаясь, изгибы Москва-реки, но затем и они съехали вверх и вправо.

Вскоре после этого карта перестала быть плоской. Возникло объемное изображение Воробьевых гор, напоминавшее макет. Оно было очень схематичным, скверы, например, обозначались просто зелеными геометрическими фигурками, но многие здания и район в целом были вполне узнаваемыми. Сориентировавшись, майор понял, что Большаков держит в перекрестье невидимого прицела Университетский проспект, возле которого находился злополучный скверик. Ещё несколько раз "кликнули" клавиши — и макет повернулся под углом в сорок пять градусов, представив улицы и здания в соответствующей проекции. Теперь масштаб схемы стал очень крупным, и Юрию Николаевичу было хорошо видно, что знакомый луч, поднимавшийся под углом из точки пересечения двух аллей сквера, упирается в здание Московского университета на высоте... тринадцатого этажа.

— Вот что получается. Как говорится, все дороги ведут в одно место, — Большаков обожал двусмысленности. — Похоже, что Ирина была права. За этаж не ручаюсь, погрешность достаточно велика, но через здание линия точно проходит. Как-то оно связано с нашим делом. Зря мы ходим вокруг да около. Надо кому-то, туда наведаться, поразнюхать что да как.

Борисов, не говоря ни слова, посмотрел на программиста, и тот ухмыльнулся:

— Понял. Кому же ещё?

— Тем более, что ты там жил, — заговорил майор. — Конечно, прикинься соответственно, чтобы никто не узнал. Зачем это нам нужно? Отправляйся инкогнито. Тут разная зеленая молодёжь предлагает работать по-новому. В принципе, я не против. Давай, покажи ей, что старые кадры и здесь не ударят в грязь лицом. Про исчезнувшего не заикайся, зайди с другого боку. Мы тебе выправим документ, что ты приехал за консультацией из Набережных Челнов по поводу необъяснимого взрыва. Кем тебе больше хочется быть — казанским ментом аль с Челнов доцентом?

— Очевидно, более достоверно —следователем?

— А ты особо не заботься о достоверности. Положись на свои способности. Шепни собеседнику в извилины, чтобы он не удивлялся, а потом и вовсе забыл про тебя. Вам ведь главное, как я понял, в контакт вступить. Что-то Рубцова мне там чирикала о волшебной силе своего голоса?

— Да, звуковые колебания оказываются промодулированными какими-то ещё и выполняют роль носителя волевого импульса. Рубцова может отдавать мысленные приказы даже по телефону, на любом расстоянии. Ей только нужно поболтать с акцептором... с внушаемым о какой-нибудь чепухе, — Илья подумал и добавил. — Я понял, как она это делает, и пару раз попробовал сам. Получается. Даже Ирина слушается... Только не знаю, насколько осознанно она это делает. Вполне возможно, что она мне просто подыгрывает и водит вокруг пальца.

— Ты посмотри, какие страсти рядом со мной бурлят, а я и не ведаю, —удивился Борисов. —Так вот, пробейся к проректору по науке, к учёному секретарю или к кому там ещё... Спроси, кто мог бы дать такую консультацию. А пока будешь рассказывать о взрыве, прощупывай всех подряд. Авось наткнешься на что-нибудь интересное. Как это вы делаете-то... Ассоциативные связи вызываете в памяти, что ли...

— Понял, понял.

— Ну, вот и поройся, — майор поднялся с кресла. — Готовься пока, а я тебе бумаги оформлю. Так кем тебя сделать?

— Преподавателем Камского политеха. Только не доцентом, а старшим преподавателем. Бывают такие: не вылазят с сельхозработ, из командировок... Крайний такой, на побегушках, в каждой дырке затычка...

— Полегче, полегче, без намеков и ассоциативных связей...

***

Документы были в порядке, и Большаков без труда миновал милицейский пост, охранявший вход в здание. Вступив под знакомые мраморные своды, он стал подниматься по лестнице, чувствуя, что весь он словно уменьшился в тех масштабах, в которых возводился вестибюль. Проходя по коридорам, осматривая знакомые стены, Илья вспоминал годы учёбы. Во многих местах его взгляд уже не находил знакомых лепных украшений. Здание ветшало, но продолжало давить на психику своим величием. "Своей физической величиной", — как всегда, пытаясь выразить впечатление словами, Илья не смог обойтись без каламбура.

В учебной части ему посоветовали обратиться на кафедру физики твердого тела, куда он и сам собирался зайти. Охотно выполнили словесную и мысленную просьбу Большакова и созвонились с кафедрой, предупредив о его приходе и попросив дать коллеге из провинции подробную консультацию.

На месте-оказался доцент Радий Евгеньевич Осокин, востроносый суетливый человечек со светлыми маленькими глазками, почти не заметными на лице, обширной лысиной, выпуклым лбом и маленькой академической бородкой, которой он пытался хоть как-то облагородить свой некрасивой формы подбородок. Студентом Большаков прослушал как-то по случаю пару его лекций. Молодой Осокин — волос у него было тогда на несколько штук больше—замещал у них заболевшего преподавателя и запомнился Илье как мужичонка въедливый, педантичный, но неглупый. Большакова Радий Евгеньевич, конечно, в толпе студентов не запомнил, а если и запомнил, то сегодня не узнал бы: внешность Илья изменил до неузнаваемости.

Осокин провел его в относительно небольшую комнату — что-то вроде лаборантской — и усадил за стол у окна. Сам сел напротив и объявил, что готов выслушать и споспешествовать. Илья достал таблицы и фотографии и принялся излагать дело, стараясь, чтобы в голосе его прозвучало побольше заискивающих и простодушных ноток. Смотрел он большей частью на морщины, то набегавшие на высокий огромный лоб Радия Евгеньевича, то до некоторой степени расправлявшиеся. Смотрел и, вспоминая лекцию Ларькина, представлял себе, как сейчас работает мозг Осокина, на какие мысли наводит его рассказ о происшествии близ КамАЗа. Доцент внимательно разглядывал фотографии, слушал и время от времени набрасывал карандашиком на бумажке несколько цифр и символов.

"Температура порядка десять в пятой —десять в шестой степени градусов, — думал Осокин. — Электромагнитное излучение на девяносто процентов в видимом диапазоне. Мощность взрыва сравнительно небольшая. Это не цепная реакция, хотя некоторые признаки ядерного распада налицо. Воронка... ни о чём не говорит. Что-то произошло с веществом, из которого состояла часть машин. Что-то внезапно раскачало нуклоны, но не на уровне мезонных связей. Не на уровне сильных взаимодействий и, уж конечно, не на уровне слабых. Абсолютно точно можно сказать, что это не химическая реакция, взрывчатка здесь не при чём. Что он лепечет, какой вакуумный взрыв? А в каком-то смысле, может, и вакуумный. Но не в том, в каком его запустили в обывательский оборот средства массовой информации. Вакуум, братцы мои, это нечто совсем другое…"

"Так-так, лапуся, объясни мне, что ты понимаешь под словом "вакуум". Ага, то же самое, что и я. Значит, говоришь, раскачка произошла не за счет бомбардировки ядер другими частицами, а изнутри? Не микроуровень, а субмикро-, так сказать, наноуровень. Думай дальше, радость моя, думай. Значит, назовем эти взаимодействия сверхсильными. Но так далеко современная наука ещё не зашла. Что-что? Батеньки мои, а это ещё что за картинки в твоей многомудрой лысой башке? Ты-то откуда это знаешь? А вот на эти циферки, на циферки как ты отреагируешь? Вот я тебе сейчас табличку подсуну. Что ты мне на это окажешь?"

"Ну, это ерунда, этого и обычным плутониевым зарядом можно добиться. А вот это... как это напоминает те результаты, которые когда-то рассчитал Серж... Неужели кто-то всё-таки подобрался вплотную, нашел ключ ко всей цепочке? Больше того: смог построить установку. Как нам тогда хорошо работалось в восемьдесят первом. Хорошо, но недолго. В восемьдесят третьем перебрехались, как последние сволочи. Может быть, и лаборатория не случайно сгорела. Всё, что было потом — это агония, бессмысленные и безуспешные попытки восстановить то, что восстановить невозможно... Невозможно?"

— А может быть, съездить туда, на место? —предложил Радий Евгеньевич.

— Боюсь, что бесполезно, — с искренним сожалением сказал Илья. — Место пришлось дезактивировать. Сами понимаете, там уже ничего не осталось. Почва на несколько метров срыта, упакована и захоронена.

— Очень жаль.

— Да, ничего не поделаешь. Но ведь основные данные у нас есть? Может быть, Вы знаете каких-то других, более узких специалистов, которым эта тема ближе по профилю? Подскажите, кто мог бы дать консультацию?

— Вряд ли Вы найдете хорошего специалиста именно в данной области. Это какая-то аномалия, —задумчиво произнес доцент.

"Да уж кто больше меня мог бы тебе сказать? Дима Иванов? Вряд ли. А уж этот прохиндей Шаттл навешал бы тебе лапши на уши, да ещё и деньги б с тебя содрал за это. Да не рублями, а зелёными! Как он меня тогда достал своей меркантильностью! Провинциальный гений. С отклонениями в психике. Постоянно норовил "зашибить бабки" на Большой Науке. А когда я ему препятствовал, обзывал меня лысым гондоном. А Кись как-то назвал его вечным подростком. Наверное, он таким и остался. Если его до сих пор не убили по причине авантюризма. А ведь надо признать, что идейки в голове у этого... лохматого... водились. Неужели это он? Не может быть. Просто быть не может. Официальная наука подойдет к решению этой головоломки не раньше, чем лет через сто. Это мы тогда, пять юных гениев-аспирантов, добились "лазерного эффекта" в своих головах постоянными мозговыми штурмами. Мы тогда жили наукой и других проблем для нас не существовало. Только строение вещества и Мироздание".

"Лицо, лицо! Вспомни этого Шаттла! Фамилию хотя бы! Я понимаю, что он тебе противен, но попытайся! Господи, как же намекнуть-то, не могу ж я попросить его об этом прямо... Ключевое слово —«вспомните».

— Может быть, всё-таки кого-нибудь вспомните?

"Светлые, длинные... и очень жирные волосы. Высокий рост... прыщи... а лицо-то где, дорогой?!"

"Ненавижу эту рожу",

— Нет, к сожалению, тут я ничем не могу Вам помочь.

"А ты постоянен в своих симпатиях. А что ты там говорил об установке?"

— Тогда, может быть, Вы сами что-нибудь подскажете нам, дадите, так сказать, начальную установку?

"Были, были попытки построить и установку. Серж тогда выдвинул идею нейтринного лазера. Черт знает, пригодился бы он когда-нибудь для практических надобностей... Я не прикладник. Но какой это был бы прорыв в науке! Да на этом можно было не одну докторскую диссертацию защитить. Глядишь, кто-нибудь со временем и Нобелевку отхватил бы. Я или, например, Серж. Скорее всё-таки я. Обидно получилось. Главное, в теории-то у нас все складно выходило. Двадцать пять процентов массы мишени должно было превращаться в нейтринный поток и уходить дальше по лучу. Остальная часть должна была просто рассыпаться на разных уровнях. Вот примерно так, как в таблицах у этого очкарика. Часть нуклонов обратилась бы в гамма-лучи или просто разлетелась. Зафиксировать выходной нейтринный поток такой мощности современная технология позволяет. Добиться бы только результата…"

"Давай, давай, моя лапонька, смотри на фотографии и вспоминай, вспоминай! Мне и эти твои воспоминания тоже очень интересны. Видишь, я тебе не мешаю, не беспокою тебя. Терпеливо сижу и благоговейно жду, пока ты тут ковыряешься в своем заду... мчивом состоянии. Валяй, валяй, вспоминай, дружок!"

"Оставалось только инициировать процесс, подобрать ключи к реакции в исходном объекте. А дальше энергетические импульсы перебрасывались от исходного объекта к мишени по принципу... нет, лучше сказать: по принципу лазера — пока вся масса исходного объекта (Шаттл все норовил называть его взрывателем) не уходила на то, чтобы превратить мишень в нейтринный поток. Этот ублюдок больше интересовался побочными эффектами, которые происходили в мишени... Неужели это всё-таки его работа? Неужели ему это удалось? Но этого просто не может быть. Черт, заговорил мне зубы этот пермяк, а у меня сейчас кафедра".

Осокин помахал большаковскими бумагами:

— Во всём этом в один присест не разобраться, простите великодушно. Вы не могли бы мне их оставить на какое-то время? Я сейчас опаздываю на заседание кафедры...

— Конечно, конечно! —чуть не застонав от досады, почтительно закивал головой Илья. — Я ещё несколько дней пробуду в Москве. И хотя я не местный, своего телефона у меня нет, но вот у моего друга есть пейджер... Я Вам оставлю номер, на всякий случай. Пожалуйста, если вдруг окажется, что Вы можете чем-то нам помочь, позвоните. Я получу вашу информацию очень быстро.

— Хорошо, хорошо... А сейчас ещё раз прошу меня извинить.

— Ради бога, я всё понимаю.

— Мы ещё обязательно встретимся. Все это нужно как следует обмозговать.

— Через пару дней я с вами непременно созвонюсь.

В роли пейджера у Ильи выступал, конечно, все тот же "Вампир", а ячейка с указанным номером была предназначена для сбора самой экстренной информации.

Глава 5

Вскоре после совещания у майора Виталий зашел в библиотеку к Ирине.

— Ну что, леди, поедемте в кабак?

Ларькин почувствовал, что у той в голове словно включилась программа, вычисляющая ходы на десяток вперед.

— Виталик, — сказала Рубцова через несколько секунд, на протяжении которых она строила глазки, кокетливо поводила плечами и, наморщив лобик, театрально раздумывала, — мы ведь идем к бандитам, да? Ты, наверное, уже придумал легенду, правда? Ты — бизнесмен, а я —твоя дама, угадала? Мы идём, как ты сказал, в ресторан, а значит, дама должна быть одета соответственно?

— Какие мелочи для такой незаурядной женщины, с такими способностями...

— А скажите мне, капитан, если с Вас потребуют денег за услугу, просто за то, чтобы познакомить с нужным человеком, а способностей вашей незаурядной женщины не хватит на то, чтобы убедить их сделать это на халяву —что тогда? Что Вы будете делать?

— На этот случай я собирался попросить у Юрия Николаевича пачку зеленых из летней добычи.

— Виталик, ты просто гений... но неужели нельзя сделать так, чтобы эта пачка была потолще? Почему у твоей дамы должна раскалываться голова от того, что она одновременно "сканирует" твоего собеседника, внушает ему, чтобы он тебя послушался, а потом ещё и забыл о твоей просьбе, да плюс к тому кидает гипнотические понты, что она одета, как королева? Не кажется ли тебе разумным избавить меня хотя бы от одной мороки — конечно, для того, чтобы я могла лучше выполнить задание?

Кусая губы, чтобы не рассмеяться, Ларькин вынужден был признать её правоту.

— Заначка-то была вполне приличная, а запросы у меня скромные... — торжествовала Рубцова, а потом вздохнула с видом, будто покорялась судьбе. — Но, конечно, бриллианты должны быть настоящими.

Летняя неподотчетная добыча грасовцев состояла из большой сумки, битком набитой долларами, и пригоршни алмазов. Ларькин привез всё это из саратовской командировки, "раскулачив" по счастливой случайности тамошнюю мафию. Но вернулся живым он из той поездки во многом благодаря Ирине, и прав на эту заначку у неё было не меньше. Остаток дня они провели в модных бутиках и ювелирных магазинах. К вечеру Ирина выглядела действительно как принцесса Диана на великосветском рауте. Разве что ростом не вышла, но Рубцову это не портило.

К ресторану, расположенному где-то в Химках, — Ирина не настолько хорошо знала этот район, чтобы сориентироваться точнее —они подкатили на "ауди", взятом Ларькиным на время у знакомого. Заведение располагалось на двух уровнях: по одной лестнице нужно было подниматься на полэтажа вверх, по другой — спускаться в полуподвальное помещение. Путь наверх сверкал полированными поручнями, зеркальными тонированными стеклами и белой пластмассой, путь вниз был отделан не менее роскошно и стильно, под старину, ценными породами дерева с инкрустациями, золотыми светильниками в виде подсвечников. Ирина почему-то думала, что Виталий выберет путь вниз, но она ошиблась. Ларькин помог ей подняться по мраморной лестнице, дождался, когда швейцар откроет перед ними дверь, и повел дальше с таким видом, словно ужинал тут по крайней мере еженедельно. Название ресторана подкупило Ирину своей интимностью: когда-то светящаяся надпись над входом гласила, очевидно: "Савой", но вторая буква теперь не горела. Возможно, не чинили её нарочно.

Пока Рубцова отвлеклась на зеркало: "Обалдеть, неужели это я?!", Виталий шепнул что-то дородному детине, чудом умещавшемуся в своем смокинге. Всего лишь одно слово, Ирина потом смогла только уловить, что это была фамилия. Детина кивнул утвердительно и указал дорогу к одному из столиков, за которым сидел долговязый, как жердь, коротко стриженный человек. Он заметно горбился за столом, словно стеснялся распрямиться в полный рост.

— Разрешите? —говоря это, Ларькин уже пододвигал Ирине стул, чтобы она могла удобнее усесться.

Долговязый ничего не ответил, глядя на Виталия вопросительно и слегка удивленно. Только когда Ларькин сел и непринужденно сказал: "добрый вечер", мужчина, не отрывая от него спокойного и чуть ироничного взгляда, ответил:

— Добрый... Не могу сказать, чтобы я был особенно рад встрече.

— Неужели? — Виталий с интересом осмотрелся.

— Охотнее встретился бы с зубным врачом.

— А я в каком-то смысле и есть... Даже во многих смыслах.

— Я уловил три... Вы неплохо выглядите, Виталий Юрьевич. Только одеты Вы сегодня, простите меня, как провинциальный жлоб на понтах.

— Спасибо, Сан Саныч, Вы меня очень порадовали. Сегодня я и есть провинциальный жлоб.

Длинный Сан Саныч поднял брови, но ничего не ответил. Подошел официант и подал Виталию меню.

— Ты смотри, что творится, — удивленно сказал Ларькин.

— У них сейчас месяц японской кухни, —объяснил Сан Саныч, по-прежнему с легкой иронией глядя на капитана. — Еле допросился у них обычной смирновской водки, терпеть не могу сакэ, а они его всюду льют. Возьмите тираси-дзуси или, как у меня, удон.

Кажется, он впервые посмотрел на Рубцову и почти сразу же отвел взгляд. "Агент, — почудились Ирине чуть ли не вслух сказанные слова. — Какая-нибудь мурка из МУРа. Цацки, небось, ртом зарабатывала…" Она с трудом подавила в себе желание ткнуть его физиономией прямо в стоявшую перед ним лапшу — Ирина могла это сделать, не притрагиваясь к его голове. Вместо этого она подумала философски: "От самого мужика зависит, что он видит в женщине. Вот Юрий Николаевич, например, так меня идеализирует, что мне даже самой при нем курить неловко".

Виталий сделал заказ и, дождавшись, когда официант ушел, поинтересовался:

— Сан Саныч, а что же Вы не спросите, что же нужно в Москве провинциальному жлобу?

Длинный с тоской оглядел зал, сверкавший уютной роскошью, и Рубцовой передался тот почти физический приступ тошноты, который он испытал. Но потом он как ни в чем не бывало повернулся к Виталию;

— Так что ж тебе, жлобина, нужно в столице?

Виталий рассмеялся так добродушно, словно хозяин, на которого огрызнулся, отстаивая свои права, притесняемый им верный пес. Ирина поняла, что Сан Саныч был не просто знакомый Ларькина, а стукач, завербованный им давно и накрепко.

— Крыша нужна бедному белорусскому крестьянину. Обижают меня, и заступиться некому. Но вот дошло до моей земляной башки, что есть в Москве такой Семенчук... У-у, говорят, сила.

Сан Саныч болезненно скривился:

— Угораздило же Вас именно ко мне обратиться. Это всё равно, что просить Монтекки познакомить Вас с кем-нибудь из Капулетти...

— Как, разве Вы в разных группировках?

— Да какие тут группировки... когда одна банда придурков поставила себе целью поиметь всех. Заявить им, что ты из другой группировки —это всё равно что подойти к очереди в газовую камеру и спрашивать, кто последний. Скажу по-другому: идти от меня к Семенчуку, а точнее, к его заму по безопасности Афоне Цыкину — то же, что вступать в родную сталинскую партию с рекомендацией товарища Троцкого. Дело в том, что я одно время даже был заместителем Семенчука по инвестициям... — Сан Саныч отточенным движением опрокинул полстопки водки и закусил заморской лапшой. — Да только какой там бизнес. Одна сплошная безопасность. Поэтому всё теперь в руках у Афони, а я вот не у дел — и благодарю судьбу, что пока ещё жив.

Официант принес заказ: тираси-дзуси оказались ракушками, приправленными рисом с измельченными креветками, кусочками омлета и зеленым горошком. Все было красиво разложено на глиняных тарелочках, но когда Сан Саныч объяснил им, как это едят, Ирина убедилась, что рис японцы просто портят. В поедании устриц она уже практиковалась в Англии, но полюбить это блюдо так и не смогла. Поэтому она с завистью смотрела на Виталия, который поедал филиппинские ракушки так, словно это были сибирские пельмени.

— Очень жаль. Но расскажите хотя бы, что это за контора, чем кормятся, чем живы...

— Такие долго живы не бывают. Я с "северо-западными" уже давно дел не имею. Конечно, готовность жизнь на карту поставить — дело святое, но кроме того и другие понятия всегда были. Надо уметь другого человека понять, у всякой козявки есть свой предел. А этим безразлично, есть перед ними кто или нет никого. Они нарушают основной закон биологического равновесия: "Живи и давай жить другим". Прямо я им этого, конечно, не говорил. Был рад, что удалось разрулить с ними вот так. Афоня, конечно, большой души человек, мог бы и убить. А Семенчук — вообще патологический субъект. Какие там инвестиции, сплошной рэкет. Какое отмывание денег? Гребут все под себя...

— Сан Саныч, но ведь и среди Монтекки и Капулетти были исключения. Может, подыщете человечка — поводыря слепенькому?

— Может, и найду. Поводырем у Вас будет человечек по фамилии Баум. Я Вам дам его телефон. Звонить ему можно после десяти вечера, раньше не имеет смысла.

— Вот спасибо. А как этого Баума по имени-отчеству?

— Зовите Федором Федоровичем. Вообще-то по имени он Теодор, но Вы его так не зовите. До того стесняется, что заболеть может.

— И кем он там?

— Вроде бухгалтера у Афони. То, чем я не захотел быть.

— Однако ж с вами в хороших отношениях.

— Я ж его туда и пристроил. Не впрямую, конечно.

За спокойными глазами Сан Саныча осталась невысказанной мысль: "Люблю быть в курсе. На всякий случай. По старой памяти".

Позже долговязый не произнес ещё одну фразу, которую сказал мысленно. Прощаясь, он поблагодарил Ларькина за то, что тот его не забывает. Подумал он другое: "Спасибо, что ты не показывался так долго".

***

— Виктория, команданте! Чиф, гочча! Точнее, простите, шеф, айв гот хим!

— Что ты там бормочешь? Фу, как от тебя пивом-то несет! А это что? Дай сюда.

— Юрий Николаевич, я же должен был наградить себя за успех. Редкая удача...

— Награждать, а также наказывать — это прерогатива начальства. Докладывай о своих успехах, а я подумаю, чем тебя наградить: содержанием этой бутылки или её формой — по затылку.

— Слушайте. Послали меня, значит. На кафедру физики твердого пещеристого... пардон, просто твердого тела. Встретил я там этакого жука-долгоносика по имени Осокин Радий Евгеньевич, в должности доцента вышеупомянутой кафедры.

— Радий? Я помню одного врача, его звали Литий.

— А у меня был знакомый Гелий, тоже врач. Вообще; в таблице Менделеева можно найти много замечательных имен: Полоний, Ванадий, Теллур, Ксенон...

— Прости, я тебя отвлек.

— Так вот, сунул я под нос этому Радию свои бумаги и стал жалиться на жизнь. Бомбят, мол, не знаю откуда, и все такое прочее. Ничегошеньки мне этот высоколобый не сказал, но документы с фотографиями забрал. Заинтересовался, значит. Хотя ни словечка вразумительного...

— Так.

— Но мысли, Юрий Николаевич, мысли! Как в том анекдоте, знаете...

— Анекдот потом.

— Потом забуду, но хрен с ним. Шеф, он врубился с ходу. Но сам себе не поверил. Сложный психологический момент. Человек не смог себя убедить в том, что две половинки одной и той же купюры подходят друг к другу. На том основании, что одну из них когда-то сожгли у него на глазах. Он с ней внутренне давным-давно распрощался.

— Илья, переходи к делу.

— Есть. В 1981 году группа молодых аспирантов МГУ — если не ошибаюсь, их было пятеро —занялась проблемами строения материи. Самостоятельно. У них была лаборатория в одной частной квартире. Там стоял сравнительно современный для тех лет компьютер, на котором они делали расчеты, моделировали процессы и хранили данные. Программистом был некий Серж, квартира принадлежала ему, а вернее, его родственникам. Больше я о нём пока ничего не знаю, кроме того, что он был редкий умница. А может, и до сих пор умница. Сам Осокин тоже, я Вам скажу, не дурак. Третий, как я понял, предоставил в общественное пользование дедушкин гараж. Почему-то с ним, а звали его Дима Иванов, в памяти Осокина ассоциировался именно гараж. Там проводились опыты и хранилась часть аппаратуры. О Диме тоже пока всё. Были ещё некие Кись и Шаттл. Самые загадочные фигуры. Радий их про себя называл по кличкам, так что больше я о них ничего пока не знаю. Но я его вытрясу, шеф, мне с ним ещё хотя бы разок поговорить! Но одному всё-таки тяжело. Была бы Ирка — мы бы из него все выколотили. Один держит, другой бьёт. А так тяжело.

— Дальше. Успеешь поплакать.

— В восемьдесят третьем году они перегрызлись, вдрызг... то есть передрызлись вгрызд... Нет, правильно вначале было. Возможно, они не смогли бы дальше работать, даже если б квартира с компьютером не сгорела. Очень серьезные были разногласия, особенно у Осокина — как я понял, он был лидером группы — и этого патлатого Шаттла. Может, ему потому такое прозвище и дали? — Патл — Шаттл... У нас в классе был парень по фамилии Волосовский, так у него была кликуха Склиф. Волосовский — Склифосовский — Склиф...

— Дальше, пьяная твоя морда.

— Пардон, шеф. Вы должны меня простить...

— Знаю-знаю. Ты должен восстановить свои энергетические ресурсы. А сколько я трачу на тебя, ты знаешь? Мне кто возместит?

— Шеф, я не жадный. Емкость постоянного конденсатора перед вами. Только оставьте хоть немножко. Так вот, у Осокина перед мысленным взором эта картинка то и дело всплывала: многоэтажка, дым и пламя из окна, пожарные, звон стекла. Горе, в общем. Они примчались туда все пятеро, кто откуда, но поздно, и спасти ничего не смогли. Так, это ещё не все в зрительной памяти, а ещё там была принципиальная схема нейтринного лазера — I smelt! Я чуял, что без лазера тут не обошлось. Два материальных объекта должны были выполнять роль зеркал для накачки энергетического импульса... Они каким-то образом обменивались лептонными пучками. Естественно, со скоростью света. Один из объектов — они называли его то исходным, то взрывателем —-тратился весь на то, чтобы второй преодолел некий критический порог и превратился в нейтринный поток чудовищной силы. Промодулировать его, так можно было бы посылать сигналы в другие галактики. А вообще-то, это я загнул. То есть нейтрино, конечно, долетит до другой галактики, но его же ни поймать, ни промодулировать... Ну, это у Осокина надо спросить. А часть энергии уходила на разрушение второго объекта. Осокин называл его про себя мишенью. Юрий Николаевич, Вам это ничего не напоминает?

— Дальше.

— До практического воплощения дело не дошло. По трем причинам. Первая: перегрызлись. Осокина тянуло в теорию. Рыцарь чистой науки без страха и т.д. Шаттл жаждал прикладного коммерческого эффекта. Радий даже сейчас до такой степени его ненавидит, через столько-то лет, что даже не захотел вспомнить его лица.

— Может, забыл?

— Что вы! Он прекрасно всё помнит. Он же уверен, что тот тип его жизнь под откос пустил. Я думаю, что и Шаттл Осокина прекрасно помнит. Таких говнистых не забывают.

— Вторая причина?

— Какая вторая? А, вторая... Пожар, конечно. А третья — самая главная: они не смогли решить, как запустить свой лазер. Хотя по расчетам выходило, что теоретически всё правильно.

— Получается, Рубцова опять угадала? Сумасшедшие физики из МГУ?

— Получается так. Юрий Николаевич, нам надо в следующий раз пойти туда вдвоём.

—Пусть сначала вернется с предыдущего задания.

***

Афоня Цыкин назначил им встречу на двенадцать дня. К указанному часу Виталий с Ириной, миновав охранника, поднялись на третий этаж элитарного дома. На лестничной площадке их ожидал шкафообразный гоблин в бронежилете. Жестом попросив Ларькина поднять руки вверх, он лениво охлопал его с четырех сторон, принял заранее оговоренную мзду и пропустил их в квартиру. Квартира была обставлена без излишней роскоши, по-простому. В гостиной их ждал, сидя в кресле, высокий худощавый человек. Ирине его лицо показалось молодым и красивым. Она ожидала увидеть перед собой монстра, а Цыкин был похож на киноактера, который всю жизнь играл героев-любовников. Продолговатое, мужественных очертаний лицо такого типа, который называют нервным, обрамляли длинные, до плеч, волосы, ухоженные и слегка влажные. Афоня по-домашнему был одет в огромный махровый халат зелено-голубого цвета. Казалось, он только недавно проснулся: лицо его было немного сонным, глаза тусклыми. Он издалека благоухал дорогим лосьоном.

Цыкин не сразу предложил им сесть, внимательно рассмотрев прежде в стоячем положении. Затем всё же указал лениво в сторону дивана. Поинтересовался, какие у приезжих проблемы. Ларькин на наречии "новых русских" стал рассказывать свою басню про то, как фирма "Батыр" взяла с него, бедного белорусского бизнесмена, предоплату за десять "КамАЗов". Каковые он уже собрался перегнать в Минск, но пришлось ему обломиться, машин он не получил. "А у меня под эти грузовики договора заключены, бартера," — грустно сетовал Виталий. Провинциального дельца он играл, на взгляд Рубцовой, убедительно, лавируя между жалобно-заискивающими интонациями и грубоватой озлобленностью крутого мужика, который вынужден идти к кому- то на поклон. Мол, ты не воображай особенно, вообще- то я орёл, только сегодня болею. Ирина начала выполнять своё задание.

Первое, что она почувствовала, настроившись "сканировать" Цыкина, был сильный нездоровый интерес к собственной персоне. Афоня недоумевал, к чему этот лоб привел с собой телку и не собирается ли он расплатиться ею за услуги. Если так, размышлял бандит, неплохо бы сразу получить небольшой аванс. Ирина с большим трудом отвлекла его от этих мыслей и заставила успокоиться.

"А может, он подослан из Челнов? — думал Цыкин. — Но зачем, коли он до сих пор меня не убил? Натравить нас на них самих? Ловушка, что ли, такая страшно хитрая? Бессмыслица... А может, и правда его кинули. Точнее, обломили. Пришлось. Какие у них теперь "КамАЗы"? Им теперь вагон бабок в Москву готовить надо. Хорошо, что мы им второй срок после самарского назначили. Вот как увидят послезавтра, что так бывает со всеми, кто старших не слушает, так и перестанут сомневаться. Что ж мне с этим ходоком делать? А взять с него капусты за беспокойство, да и пусть идёт себе дальше... Если мы ещё эти грузовики ко всему пристегнем, ему это дороже обойдется".

— Вряд ли Ваш вопрос быстро решится, —сказал он вслух. — А время, как известно, —деньги. —Ларькин достал бумажник, но Афоня сделал протестующий жест. — Мы ж с Вами не в Кремле. Здесь по-другому заведено. Перечислите Вашу сумму вот на этот благотворительный счет. Скорость решения вашей проблемы будет зависеть от величины взноса. Видите, у нас всё по закону.

...Когда они садились в машину, Ирина сказала в ответ на немой вопрос Виталия:

— Это он отдавал приказ взорвать автостоянку. Но кому — я пока не знаю. У него сложная система сигналов для связи с исполнителем заказов причем, по инициативе исполнителя. И ещё: послезавтра, наверное, будет ещё один взрыв, на этот раз в Самаре. У него несколько секунд в зрительном центре держалась картинка конвейера, а в центре речи, там, где абстракции, было активизировано понятие: "автомобильный бизнес России".

— С размахом работают. Нас-то интересует не столько Цыкин, сколько исполнитель заказов. Хотя... если, например, взрыв на конвейере... Послезавтра, говоришь? Западпо будет нам остаться сторонними наблюдателями.

— Если бы ты знал, какая мразь этот Афоня... — вздохнула Рубцова.

— Ну, уж что-что, а это я понял.

— Какая же это развратная и гнусная б... — у Ирины была странная манера именовать морально неустойчивых мужчин вот так, в женском роде. — По степени испорченности в сравнении с ним Илюша— просто агнец.

—- А вот этого ты Большакову никогда не говори. — И последнее: когда ты говорил про Челны, Цыкин иногда думал про МГУ. У него это в мыслях как-то взаимосвязано. За кем-то они там следят. — Она облегченно вздохнула и откинулась на спинку сиденья: — Слушай, ну что бы Юрий Николаевич без нас делал?

Ларькин на секунду отвлекся от дороги, и насмешливо посмотрел на лейтенанта Рубцову.

— Думаю, что если бы вместо нас с Цыкиным разговаривал Борисов, то он сумел бы "просканировать" его не хуже тебя. А может, и лучше.

—- Это каким же образом?

—Посредством обыкновенного ножа, —объяснил капитан, и Ирина содрогнулась:

— Б-р-р...

— Я несколько раз был свидетелем и заверяю, что наш майор проводит допрос очень эффективно. А я в некоторых случаях пользовался шприцем... Так что ты не очень-то зазнавайся.

— А я и не думала.

***

По указанию майора, чтобы не терять времени до следующей встречи с Осокиным, Илюша поздней ночью проверял списки аспирантов МГУ восемнадцатилетней давности. "Они вовсе не обязательно все с одного курса, вот в чем беда-то, —бормотал про себя Большаков. — В третий раз закинул старик невод... Вышел невод с дерьмом собачьим вместо золотой рыбки".

Фамилию Осокина он выудил сразу. А ещё в списке аспирантов-физиков было два Сергея, среди математиков —тоже два. "Слишком много для такого ленивого существа, как я", — некоторое время Илья пытался интуитивно, по звучанию фамилии угадать, кто из четырех кандидатур —тот самый Серж. Но у него ничего не получилось. Иванова Дмитрия Афанасьевича он нашел относительно быстро. В 1981 году тот был студентом пятого курса физфака. А вот Кись... Подозрение падало на индивидуума с фамилией Кисьмережкин, но полной уверенности не было.

Еще хуже обстояло дело с патлатым Шаттлом. Ни одного намека и ничего похожего на намек не обнаружил Илья в списке фамилий. Увлекшись своим ассоциативным расследованием, он не сразу обратил внимание на сигнал, появившийся на одном из боковых мониторов. Только окончательно отчаявшись и даже погасив от огорчения центральный экран, старлей увидел, что в ячейку, номер которой он давал Осокину, поступило сообщение. В принципе, информация могла быть не обязательно от него, но Илья не сомневался, что звонил именно Осокин. Так и оказалось. Сообщение гласило: "Нам нужно встретиться. Позвоните мне срочно. Радий Евгеньевич". Большаков с сомнением взглянул на электронные часы. Час пятьдесят пять. "Может, он ещё не спит?" Он подкатился в своем кресле к аппарату, шнур которого уходил в недра "Вампира". Пытаться определить номер этого телефона было бы пустой тратой времени. Глядя на визитную карточку доцента, Илья набрал нужное сочетание цифр. Послышалась стандартная фраза автоответчика, записанная голосом Осокина. Илья не стал ничего говорить, положил трубку и спросил у себя: зачем на ночь глядя передавать такое сообщение на пейджер, а затем включать автоответчик?

Может быть, это в порядке вещей для такого человека, как Радий Евгеньевич? "Что-то не так", — вдруг понял Илья. Ощущение пришло изнутри, откуда-то из желудка, и прошибло холодком до самых рук, мурашки побежали по всей коже.

— Уау, — произнес вслух Большаков, —кажется, я опозорился. Хорошо, что есть кому заменить обмаранного товарища.

Обычно грасовцы дежурили ночью по одному, но когда майор находил нужным, он назначал двоих. Сегодня Юрий Николаевич решил сам быть напарником дежурного Большакова.

Спускаясь в мастерскую Рената, Илья уже отчетливо осознавал: произошло что-то непоправимое. Они упустили золотую рыбку, которая уже была почти в руках. Он чувствовал себя настолько неуютно, что слова, произнесенные им вслух, были не так уж далеки от истины в самом буквальном смысле.

Борисов спал на жестком, но, по его мнению, вполне удобном топчане в мастерской.

— Юрий Николаевич, — шепотом произнес Илья. Майор перестал посапывать и открыл глаза. — Что-то случилось с Осокиным. Боюсь, что самое плохое. Он не подходит к телефону. А от него пришло тревожное сообщение.

Майор сел, сделал замедленный вдох и резкий выдох. Узнав, что за сообщение и когда оно поступило, он решил:

— Я сам пойду. Будь на связи на всякий случай. Ларькина разбуди. Пусть выбирается на проспект. Я за ним сейчас заеду.

Борисов взял лежавший в изголовье тяжелый пистолет, с которым никогда не расставался.

Доцент Осокин жил в девятиэтажке неподалеку от Варшавского шоссе. При большом желании можно было считать, что ларькинское Выхино находится в той же стороне. Конечно, это была потеря времени, но Борисов по лицу Илюши понял, что заехать за бывшим судмедэкспертом будет не лишним. Майор выжимал из "копейки" все, что она могла дать, а заботами Ахмерова она могла дать много. Через двадцать минут зевающий Ларькин уже сидел рядом, а "жигуленок" миновал Нагатино и подбирался к месту.

Цифровой замок на подъезде не мог быть для них серьезным препятствием. Дверь в квартиру Осокина была заперта, в подъезде стояла тишина.

— Оставайся здесь, а я посмотрю под окнами.

Доцент жил на пятом этаже, света в его окнах не было. Подойдя ближе к стене дома, Борисов убедился, что по решетке, которой забрана лоджия первого этажа, можно легко забраться на второй и выше. Залезть таким способом на пятый этаж для любого из грасовцев было все равно, что прогуляться по бульвару. Перед тем, как начать подъем, майор огляделся. Его внимание привлек тусклый металлический блеск в середине полузатоптанной клумбы. Лежавший там предмет напоминал большой старый почтовый ящик. Он был разбит, а между разошедшимися фанерными листами виднелись плоские ленты соединительных кабелей и электронные платы. Борисов ещё раз осмотрелся и достал рацию.

— Виталий, тут у Осокина под окном лежит разбитый ящик. Иди посмотри, — сказал он и стал быстро подниматься по балконам, решив, что за столь короткое время, из квартиры все равно никто выйти не успеет.

Балконная дверь на пятом этаже была открыта, сквозняк доносил из комнаты запах чего-то знакомого, напомнившего майору прошлое: джунгли, шорох осколков, кислая пороховая гарь, кровь... Кровь. Он осторожно вошел в темную комнату, обошел то, что лежало в центре старомодного ковра и педантично обследовал всю квартиру, начиная со входной двери.

Дверь была на цепочке. Впрочем, гадать не приходилось: убийца проник в квартиру тем же путем, что и Борисов. Майор включил свет. Вид такого количества крови давно не вызывал у него содрогания. Всё же ему было не по себе: Юрию Николаевичу казалось, что он в чем-то виноват, навлек на человека беду и не смог предостеречь. И было досадно, что его обставили.

Тело бывшего доцента МГУ лежало на ковре спиной вверх. Некрасивые черты лица Осокина были искажены предсмертным ужасом и болью. На лбу виднелись кровоподтеки, словно по нему били чем-то тяжелым. Тело было ещё теплым, но ни о какой реанимации не могло быть и речи: повернутая вбок голова лежала отдельно.

Майор осмотрел комнату. В книжном шкафу и письменном столе кто-то рылся, бумаги и книги были разбросаны. На столе стоял далеко не новый самсунговский монитор, к тому же разбитый вдребезги. Потемневшая от времени клавиатура валялась на полу, а системный блок компьютера вообще отсутствовал. Борисов снова потянулся за рацией и, включив её, услышал обрывок разговора между Ильей и Виталием.

— Я сам в молодости так прикалывался. А вспомни Ренатову "Победу"... —говорил Большаков.

— Это о чем ты, старче? — вмешался майор.

— Это мы обсуждаем ящик, который был у Осокина вместо компьютера, —ответил Илья. —Если Виталик мне не соврал, машинка была на уровне "Целерона", хотя внешний вид имела убогий. Наверное, нарочно убогий, чтобы не украли. Я думаю, Осокин его сам собрал из деталей. Я тоже люблю такие приколы. Как там Осокин?

— Ты угадал. Осокин уже больше ничего не соберет. Его самого слегка разобрали.

Послышалось хмыканье Ларькина, шутка была в его вкусе.

— Виталий, поднимись сюда.

— Секундочку, Юрий Николаевич, мне тут пару винтиков осталось открутить.

—- А чем ты занят?

— Илья попросил забрать с собой "винчестер".

— На обратном пути возьмем весь этот хлам. А вообще-то ты прав, бери сейчас, мало ли что, —сказал майор и переключил рацию на "stand by".

Через пару минут Виталий появился в комнате. Достав из кармана старенькой штормовки небольшой жесткий диск, он показал его майору:

— Вот. Большаков говорит, что, судя по маркировке, "винчестер" ноутбуковский и вряд ли пострадал при падении. К тому же, там внизу клумба, хоть и чахлая.

Борисов молча кивнул на труп, а сам стал с любопытством дилетанта осматривать красивую деталь. Виталий же обследовал место происшествия профессионально и пришел к следующим выводам:

— Очевидно, Осокин сидел у окна за компьютером, но не сразу заметил, как преступник забрался на балкон. Возможно, заметил, бросился бежать, но не смог уйти от преследователя, споткнулся, например. Убийца действовал, вероятнее всего, молотком, а затем для верности отрезал жертве голову. Тем же молотком он разбил монитор, инструмент забрал с собой. Хозяйственный мужик. И сильный. Но глупый. Совершенно не понятно зачем угробил хорошую вещь. Если он пытался уничтожить компьютер, то ему надо было разбить именно ту деталь, которая у Вас в руках. Или забрать с собой. Следы ограбления тоже имитированы небрежно и неумело. Исполнитель, очевидно, был не из самых умных и опытных.

— Всё? Не густо. Однако милиции будет ещё сложнее работать. Потому что мы с тобой сейчас тщательно подотрем за собой все, что натоптали. Чтобы не сбивать их с толку.

Перед тем, как забраться в "жигуленок", майор ещё раз достал рацию:

— Илья. Найди в этом доме подходящую квартиру с телефоном: двадцать третью, двадцать восьмую или тридцатую, посмотри там по своему справочнику. Позвони в местную дежурную часть, конечно так, чтобы их определитель номера указал на эту квартиру.

— Понимаю.

— Если у них, конечно, есть определитель. Скажи, так мол и так, шум борьбы, крики в соседней квартире, звон стекла. Уяснил?

— Окей.

— Если уж они тут так крепко спят, придется нам проявить бдительность за них.

***

Текстовых файлов на "винчестере" у Осокина оказалось очень много: статьи, письма, доклады к научным конференциям. Но, упорядочив их по дате и времени создания, Илья обнаружил, что один из файлов Радий Евгеньевич записал за четыре минуты до того, как отправил ему тревожное сообщение. Естественно, что этот текстовик, сделанный в формате RTF, Большаков стал читать первым.

"В последнее время я стал замечать рядом с собой следы чьего-то присутствия. Вещи, особенно бумаги, оказываются не на месте. Без меня дважды включали домашний компьютер. Я даже начал было думать, что здесь завелся домовой. Но потом понял, что все это — просто слежка, неумелая и грубая. За мной следят. Кто и зачем — не знаю. На некоторые предположения наводит только сегодняшний визит преподавателя Степанова из Набережных Челнов. Он пытается найти причину произошедшего у них взрыва, но квалификации ему не хватает. Но главное — то, что вслед за этим произошло Пока длилось заседание кафедры, в моем портфеле кто-то копался. Такого ещё не было. Бумаги и фотографии, которые мне оставил Степанов, лежали не так, как я их положил. Возле дома один субъект показался мне подозрительным. Может быть, все это связано с нашей работой в начале восьмидесятых? А может быть, у меня начинается мания преследования. Но если я прав, опасность угрожает не только мне. В опасности и мой друг Сергей Карапетян, да и Володя Кисьмережкин, и Дима Иванов. А вот в том, что опасность грозит Челнокову, сомневаюсь. Скорее всего, она от него исходит. Может быть, я сужу предвзято. Но только теперь я начал думать, что пожар, уничтоживший наши расчеты, модели и аппаратуру, был не случайным. Челноков после этого куда-то пропал. Возможно, он похитил результаты наших общих трудов, а пожар имитировал. То, что он сумел самостоятельно доработать нейтринный лазер и превратить его в оружие, о котором он постоянно толковал ("девастатор"), представляется мне невероятным. Но эту возможность нельзя сбрасывать со счетов. Побочные эффекты, происходящие с "мишенью", когда-то рассчитывал Карапетян. Они полностью совпадают с теми, о которых рассказывал сегодня Степанов. Возможно, мы все, авторы этого проекта, в опасности. Наши знания представляют теперь угрозу, для нас самих. А "девастатор", судя по всему, угрожает жизням многих людей. Если я прав, это только начало, Шаттл не остановится ни перед чем.

Не знаю, зачем я все это написал. Может быть, только для того, чтобы избавиться от гнетущей меня тяжести и тревоги".

***

Одна лишь мысль о том, чтобы набрать знакомый номер, приводила Борисова в раздражение. С одной стороны, Вятич — коллега, сам втянул его в это дело и должен бы помочь. С другой стороны, хрен редьки не слаще. Взрыв на заводском конвейере завтра — на одной чаше весов. На другой —дать Тимашову, а значит и Братству, которое не признает за собой никакого контроля со стороны общества, шанс заполучить супероружие. А "братья" такие игрушки ой как любят, размышлял майор. На что они могут ради них пойти, я по Оренбургу помню. Человек уходит на работу —и просто не возвращается уже никогда. У меня перед ними было преимущество, я держал в руках вторую ниточку к этому делу, смог сопоставить одно с другим. А теперь сдавать все козыри Вятичу? Нет. Сейчас без пятнадцати четыре утра. Подожду до вечера, там видно будет.

Он взглянул на подчиненных. Виталий и Илья сидели теперь по разные стороны стола. Сидели тихо, прислушиваясь к знакомому гневному сопению майора.

— Ты нашел адреса и анкетные данные? — спросил Борисов у Ильи. Тот потрогал лежащие перед ним бумаги.

— Всех, кроме Челнокова. Двое живут в Москве, Кисьмережкин — в Туле. А Челноков куда-то скрылся.

— Но хотя бы прошлое выяснил?

Большаков виновато опустил глаза.

— Да, оказалось, он учился в заочной аспирантуре. А жил в Москве.

— Так. На Челнокова нас может вывести Цыкин. Итого, по-прежнему, четыре фамилии в списке людей, с которыми нужно срочно поработать. Четыре свободных агента, считая меня и не считая Рената, который будет дежурить здесь. Казалось бы, четыре легко делится на четыре. Но мы не пойдем на поводу у арифметики. Тут одна молодая пара очень просилась работать вместе. Но девочка хотела вдвоем обработать Цыкина, а мальчик — Осокина. Одна кандидатура естественным образом отпала. Не вполне естественным, но так получилось. В итоге имеем следующее: я занимаюсь Карапетяном, Ларькин едет в Тулу, а Рубцова и Большаков работают с Цыкиным и Ивановым. Как Вы их поделите, это уже ваши проблемы. Основная задача: найти Челнокова и не дать убить остальных. Вряд ли убийца Осокина и Челноков —это одно и то же лицо, не будем упрощать себе задачу. Напоследок вот что. Мягко говоря, нам утерли нос. Не будем уточнять, чем именно. И главное, кто? Существа, которые ещё не вполне произошли от обезьяны. Ну есть у них пара светлых голов, так ведь у нас больше. Я, конечно, не про нас с Ахмеровым сейчас говорю. Но, кажется, среди нас есть молодые образованные специалисты, чуть ли не экстрасенсы... Короче, достойный, быстрый и эффективный ответ —вопрос нашей с вами профессиональной чести.

Глава 6

Сергей Валерьевич Карапетян был интеллигентным, мягким и немного рассеянным человеком. Прочитав первокурсникам лекцию по матанализу и проведя семинар со студентами третьего курса, он зашел на кафедру и узнал, что его дожидается какой-то человек. Незнакомец был на вид старше Сергея Валерьевича, одного с ним роста, но гораздо шире в плечах. В короткой армейской стрижке пробивалась седина. Лицо мужчины —он представился Николаем Юрьевичем и показал удостоверение сотрудника ФСБ — показалось Карапетяну знакомым. Несмотря на всю свою рассеянность, Карапетян смог вспомнить, где он его видел: сегодня в метро, когда случайно оглянулся. Нельзя сказать, что внешность незнакомца была очень приметной, но, забывая имена, даты и телефонные номера, Карапетян хорошо запоминал лица. Небольшая аудитория, смежная с кафедрой, пустовала, и Сергей Валерьевич повел гостя туда.

— Чем могу быть полезен? — спросил он с интересом.

— Скажите, часто ли Вы видите своих друзей молодости: Иванова, Кисьмережкина, Челнокова, Осокина?

— Иванова видел примерно с месяц назад. Или два. Осокина встречаю регулярно. А остальных не видел очень давно.

— Как поживает Иванов? О чём Вы с ним беседовали?

— Да ничего особенного, на бегу поздоровались. Работает в какой-то фирме, зарплата хорошая. Нормально.

— Сергей Валерьевич, Вы не могли бы вкратце, доступными словами рассказать о принципе работы изобретенного вами нейтринного лазера?

Преподаватель печально улыбнулся.

— Какая давняя история... Как положено, обросла легендами. Во-первых, нельзя сказать, что было что-то изобретено. Чисто теоретические выкладки, особенно с моей стороны. Действительно, много технических решений предложил Алеша Челноков. Ему, наверное, больше всех хотелось увидеть прибор в действии. Но до конца работу довести не удалось.

— Я знаю, тот пожар был для Вас большим потрясением. Вы даже отошли от науки.

— Не только в пожаре дело. Хотя и это тоже. Лежал в больнице —вы, наверное, знаете. Нервы не выдержали. Пять лет ни за что не брался. Да и меня никуда не брали. Десять лет потихоньку преподавал. Про науку даже думать боялся... Вот только год назад решил завершить кандидатскую. Наука не стоит на месте. Конечно, тему пришлось сформулировать иначе. Ученый совет пошел навстречу, — он слабо взмахнул рукой, заканчивая разговор об этом. —Ну, а во-вторых, вашу просьбу очень сложно выполнить. Как правило, "доступные слова", как Вы изволили выразиться, обозначают вещи знакомые, обыденные, а наука имеет дело с явлениями неисследованными, новыми. Мы обязаны обозначать вновь открытые, не освоенные ранее вещи новыми словами, ведь это правомерно? Опираясь же на предыдущие представления и понятия, объяснить их бывает сложно. Но я попробую...

Послушав Карапетяна несколько минут, Николай Юрьевич со вздохом остановил его:

— Нет, этого с моим образованием не понять. Пока Вы говорили о принципе фрактального строения материи, да ещё нарисовали фракталы на листочке, я ещё мог себе это представить. Межуровневый резонанс как-то могу попытаться вообразить. Но дальше... Пептоны... барионы... в общем, я потерял ход мысли.

— Наверное, я плохо объяснил, —огорчился Карапетян.

— Вряд ли дело в этом. Просто надо будет Вам поговорить с моим более подготовленным сотрудником, но позже. А сегодня — в крайнем случае, завтра утром, но лучше сегодня — Вам нужно уехать, Сергей Валерьевич.

— Куда и почему?

— Куда — это Вы решите сами и скажете только мне. Только мне, понимаете? Друзьям и руководству Вы тоже что-нибудь скажете. Но правду —только мне. Есть у Вас родственники или знакомые, у которых Вы могли бы провести в безопасности, скажем, месяц?

— У какого армянина нет таких друзей? —улыбнулся преподаватель. — Есть дальние, но хорошие родственники в Сочи и в Армении.

— Выбирайте сами. То и другое по-своему хорошо и по-своему плохо. Пожалуй, для Сочи не сезон.

— Тогда Армения, поселок Гало.

— Гало? Это в горах?

— Конечно. Вы спросили так, словно были там.

— Не имеет значения. Подыщите себе уединенное место в горах, скажите родственникам, что врач посоветовал Вам отдохнуть, полечить нервы.

— Может быть, Вы всё-таки скажете, почему я должен скрываться? Если это страшный секрет, то хотя бы намекните, я пойму.

— Ах, да... —чекист недовольно посмотрел на Карапетяна. —Ей богу, Сергей Валерьевич, вдаваться в подробности лучше не стоит. Но чтобы Вам не теряться в догадках, я скажу: это связано с девастатором.

— Девастатором? Так называл наш будущий прибор Челноков. Он все хотел сделать из него оружие.

— Вот-вот. Кто-то из вашей пятерки—скорее всего, именно он — заинтересован в том, чтобы остальные уже ничего не смогли рассказать, даже самыми мудреными терминами.

— Понимаю.

— Постарайтесь пройти все формальности сегодня. Дело хлопотное, воспользуйтесь вот этим.

— Да что вы...

— Берите, не стесняйтесь, это подъёмные. Вам же лететь в другое государство. Никаких расписок не нужно. Главное, ни с кем без необходимости не вступайте в контакт, никого не предупреждайте о своем отъезде. Самый минимум формальностей. Сумеете?

— Думаю, да. На кафедре ко мне хорошо относятся, с пониманием.

— Как Вас найти в Гало? Там много Карапетянов.

— Спросите Левона. Того Левона, который живет у ручья.

— Хорошо, через месяц или раньше, если все благополучно закончится, я Вам дам знать. Постарайтесь уехать сегодня. Счастливого Вам пути.

***

В половине одиннадцатого утра Афоню разбудил помощник:

— Это тебя. Какая-то женщина.

— Какая женщина? — возмутился спросонок Цыкин. — Пошли её на х...

— Пошли сам, чтобы потом на меня не орал. Она говорит, что ты непременно захочешь её увидеть.

— Черт... — Афоня взял из рук помощника изящный аппарат. — Алло, слушаю.

Услышав певучий голосок спутницы давешнего белоруса, он подумал с насмешкой и удовлетворением: "Я так и знал…" Тёлка прямо ничего не предлагала, плела какую-то чушь про Москву и настоящих мужчин, но чего она хотела, было и так ясно. Окончательно проснувшись, Цыкин пригласил её в гости. Как и в прошлый раз, в полдень.

Закончив разговор и нажав кнопочку на трубке, он направился было в ванную, насвистывая —день начинался неплохо, — как вдруг остановился озадаченно.

— А с чего это я вдруг разбежался с ней встречаться? У меня ж принцип: непроверенных баб не трахать. Почему я про него забыл? Послать её надо было...

В юности у него случился очень неприятный сексуально-больничный опыт, и к своим тридцати четырем годам Афоня стал осторожным. Берёг здоровье. "Но ведь ежу понятно, если она заразная, им обоим не жить, —уговаривал себя Цыкин и тут же возражал. — А если её всё-таки подослали? Чтобы меня заразить СПИДом... Есть такие ВИЧ-инфицированные, которым и смерть не страшна. Вдруг она из таких? Да ну, на фиг; чего это я так испугался? Баба как баба".

Он поколебался ещё немного и разрешил свои сомнения фразой из анекдота: "Ладно, лучше умереть джигитом, чем засранцем". И снова сам себе удивился — такая дурацкая лихость была ему в последнее время не свойственна.

Дамочка опоздала всего на пять минут. Таинственно блестя глазками, нараспев сказала: "Хэллоу!" Афоня намеревался было без долгих предисловий поставить её перед собой прямо тут, в коридоре, на колени и дать ей в рот. Иногда он начинал так и пришёл к выводу, что показав бабе с самого начала её место, с ней легче иметь дело. Но он не смог высказать свое намерение ни словами, ни действиями. Несмотря на то, что женщина на этот раз была без спутника, у Афони возникло странное ощущение, что вместе с ней в квартире появился кто-то ещё. И эта бредовая фантазия его смутила. Он сбился с заготовленного сценария и, не зная, что дальше делать, приглашающе махнул рукой в сторону гостиной: там на столике стояла бутылка шампанского. Запить, так сказать, любовь.

Дамочка восхищенно ойкнула, прошмыгнула в гостиную и устроилась в Афонином кресле. Слегка улыбаясь, она смотрела на Цыкина очень откровенным взглядом и кокетливо гримасничала, словно ежесекундно примеряла новую изящную маску, каждая из которых ей очень шла. Она и в самом деле была очень недурна: свежее, какое-то девчачье лицо, наивные глаза, широко посаженные, как у Бритни Спирс. Это было единственное, что Афоне не понравилось: странное расположение глаз, едва ли не по разные стороны головы. Бриллиантов на ней не было, но косметикой она поработала старательно, раскрасив себя в стиле этакой женщины-вамп. Ярко-красное платье в обтяжку было настолько интригующей длины, что ей приходилось все время поправлять его чуть ниже ягодиц.

— Изумительное шампанское, — весело сказала женщина, взглянув на этикетку, —а может быть, у Вас есть виски? С тех пор, как побывала в Англии, я обожаю скотч.

У Афони в спальне был шотландский виски, и он поплелся за бутылкой, упуская второй удачный повод перейти к делу. Вернувшись, Цыкин слегка обалдел: женщина сидела все в той же позе, но одежды на ней уже не было. И непонятно было, куда она её дела. Но об этом Афоне было совершенно нечем подумать: все его внимание было приковано к её телу. Она была не то что ослепительно, а скорее, оглушительно красива.

По-прежнему глядя на него призывным взглядом, она улыбнулась ещё откровеннее и дразняще провела по полураскрытым губам кончиком розового языка. Сердце у Афони билось учащенно, воздуха не хватало. Давно уже он не был так возбужден. Но вместе с тем он чувствовал, что возбуждение испытывает какое-то не такое, какого хотелось бы. В нем было не столько желания, сколько страха. И чем больше он это осознавал, тем больше становилось его беспокойство, подстегивая цепную реакцию страха. Представив, что сейчас надо будет развязать пояс халата и продемонстрировать себя во всем великолепии, он испытал просто панику.

— Ну? —поощрительно спросила женщина, улыбнувшись.

Афоня смотрел в её смеющиеся глаза и не мог оторваться. Он стоял, словно парализованный, с бутылкой шотландского виски в руке и ощущал, как страх его разрастается снежной лавиной и переходит в ужас. Сам не зная отчего, он боялся эту дамочку до крика, до ступора, до обморока, со всеми готовыми вытечь отсюда последствиями. Он давным-давно забыл, что "ну" в последние годы говорил женщинам он, а не женщины ему. Цыкин уже не думал о сексе, ему хотелось только одного: оказаться где-нибудь далеко отсюда. Он чувствовал, что дело вообще не в его сексуальной состоятельности или несостоятельности. Речь идёт о чем-то другом, гораздо более страшном.

Вслед за этим пришло понимание, что дамочка знает всё, что он испытывает, видит его насквозь. И не улыбалась она ему, она смеялась над ним, наверное, с самого начала. А теперь уже хохотала во всю глотку, откровенно и страшно.

Глаза её разъехались ещё шире и оказались где-то возле ушей, теперь уже точно по разные стороны головы, как у рыбы. На их месте оказалась уродливо утолщенная переносица. Афоня хрипло вскрикнул и неловко запустил в женщину бутылкой. В ту же секунду ведьма исчезла.

Цыкин затравленно озирался. Пятясь, он шагнул было к двери, но внезапно почувствовал, что за спиной у него кто-то есть. Отскочив, резко повернулся и успел заметить, что это был мужчина. Но тот мгновенно раздвоился, разделившись на два полупрозрачных призрака. Один остался перед дверью, а другой с небольшим запозданием вновь оказался у Афони за спиной, словно прикрепленный к его лопаткам длинным гибким стержнем. Одновременно кто-то сильно ударил Цыкина сзади ногой в левый бок, по почке.

Боль не оставляла места спасительной мысли, что все это происходит в кошмарном сне. По своей дикости и, одновременно, пронзительной реальности события походили на жуткий наркотический глюк. Но наркотиками Цыкин баловался только в ранней молодости и сумел не перешагнуть опасную черту. Тогда что это было? Почему это страшное творилось именно с ним?

Цыкин вспомнил про пистолет. Дед у него был героем Гражданской войны, в семнадцать лет командовал партизанским отрядом. Старый дедов "маузер", ухоженный и всегда готовый к работе, лежал за диванной подушкой. Шарахаясь из стороны в сторону, Афоня добрался до противоположной стены комнаты и обессиленно рухнул на диван. Приваливаться к спинке он, однако, не стал. "Маузер" был здесь, недалеко, стоило только отвести назад правую руку. Но призраки исчезли, и он не спешил. Пусть только какая-нибудь из этих тварей покажется...

Но в комнате было тихо, слышался только мирный городской шум за окном. Цыкин унял задрожавшую нижнюю челюсть. Сумасшествие... Белая горячка... Не может быть, не так уж много он пил. Неужели вот так сходят с ума?

Неожиданно кто-то завозился в шифоньере. Цыкин вздрогнул, сдерживая желание схватить "маузер". Щелкнули задвижки, и обе дверцы шкафа широко распахнулись. Раздвигая в стороны Афонины вечерние костюмы, из шифоньера вышел человек, которого бандит сразу же узнал. Это был первый в его жизни убитый.

Цыкин никогда не был самым сильным в школьно-дворовых подростковых стаях. Никогда не был признанным вожаком. Но всегда был самым задиристым. Афоня очень любил натравить всю компанию на какого-нибудь случайного прохожего. Просто так, чтобы ощутить свою власть, своё умение управлять событиями. Кореша-бугаи подсмеивались над ним, вожак презирал, но он-то, Цыкин, знал, кто верховодит в стае на самом деле.

Так было и в тот раз. Поймали в переулке какого-то немолодого очкарика, разбили стекляшки ему прямо на физиономии. Тот, дурак, всё никак не хотел покориться, перейти на униженный тон. Попросил бы сразу пожалобнее, чтобы отпустили, отделался бы от силы одним пинком. Но он всё рыпался, и унизить его потому требовалось по-настоящему, чтобы знал, по чьей земле ходит. Память отказывалась восстанавливать, что же требовал от него тогда распалившийся Афоня. Что-то гадкое, грязное. А потом, когда вся стая забивала очкарика ногами, его животные крики и хруст ломаемых костей уже не могли их остановить.

Вожаку дали восемь лет, Афоня отделался тремя годами условно. Но он отдавал себе отчет, кто на самом деле отвечает за эту смерть.

Мертвый очкарик стоял молча, глядя на Цыкина с насмешкой и презрением. Волосы его были измазаны влажной рыжей глиной. Почерневшая кожа на щеке лопнула, и было видно, что во рту у него копошатся черви. На нем был один из лучших Афониных костюмов. Постояв так немного, он медленно двинулся по направлению к дивану.

Также медленно, как в страшном сне, Афонина рука потянулась к оружию. Бесконечно медленно она доставала из-за подушки "маузер", наводила его на приближавшийся ужас и снимала оружие с предохранителя. Уже совсем отрешенно Цыкин смотрел, как пляшет от сильной отдачи кисть, как пули вырывают из мертвеца куски зеленоватого мяса, не причиняя ему, по всем законам жанра, никакого вреда...

С этого момента его уши словно заложило ватой, он перестал слышать и воспринимать звуки. В его сознании вместо этого включился иной слуховой канал, словно абонент, которому долго звонили, наконец снял трубку. Поначалу Афоня не разобрал никаких слов, слышалось только дыхание и ещё почему-то позевывание.

Дверь отворилась, и в комнату вбежали помощник и охранник. Они что-то говорили, испуганно глядя на Афоню и лежавший посреди комнаты костюм, продырявленный в четырех местах. Мертвец исчез из квартиры и из сознания Цыкина. Но не насовсем, а словно спрятался в подсознании, дожидаясь удобного момента. Цыкин ещё чувствовал его близость.

А в ушах у Афони зазвучали слова.

— Долго же я спала, — с удовольствием произнес мужской голос, чем-то похожий на голос самого Цыкина.

— Кто ты? Л испуганно прошептал он вслух.

— Я —твоя совесть, —с милицейскими интонациями произнес голос. — Хватит, браток, теперь ты от меня не отделаешься. Будем жить вместе. Только боюсь, что недолго. Уж очень много ты нашалил без моего контроля.

Помощник о чем-то спрашивал, беззвучно шевеля губами.

— Взгляни на этих ублюдков, — сказала совесть. — Каждый из них в отдельности заслужил пулю. Давай их пристрелим?

Афоня хотел запротестовать, но остекленевшими от ужаса глазами увидел, как рука с "маузером" помимо его воли поднимается. У охранника в руках был автомат. Наверное, поэтому сметливая совесть бандита убила его первым. Помощник бросился бежать, но следующая пуля догнала его в коридоре, разбив затылок.

— Ну вот, молодец. Теперь нам никто не мешает, — удовлетворенно сказала совесть. —Теперь займемся тобой. Подойди-ка к зеркалу. Посмотри на себя хорошенько.

В зеркале перед ним предстало бледное до синевы лицо, безумные глаза... Это был лик сумасшедшего, буйного и смертельно опасного.

— Эх, Афоня, Афоня, — по-хозяйски вздохнула взявшая бразды правления совесть. -— Ну что с таким делать, а? Угадай с трех раз. Для самых одаренных подсказываю: "маузер" в правой руке.

— Нет, — прошептал Цыкин.

— Ты должен помочь обществу, Афоня. Общество парализовано демократическими свободами и не скоро поймет, что таких, как ты, надо пристреливать, как бешеных собак. Будь человеком, возьми этот труд на себя. Ведь тебе не надо доказывать, что ты виноват? Смотри, это делается вот так.

Афонино отражение в зеркале встретилось глазами с Цыкиным, кивнуло ему, словно прощаясь, приставило тяжелый "маузер" к виску и нажало спусковой крючок. Бандит увидел, как брызнула на руку кровь, как на мгновение наполовину вылезли глаза от повысившегося внутричерепного давления, как с другой стороны вместе с пулей вылетела добрая половина черепа... Отражение опустило оружие и продолжало стоять перед Цыкиным с разбитой головой и помертвевшими глазами. По зелёно-голубому халату текла, впитываясь, темно-красная кровь.

Но сам Афоня был ещё жив. Его собственная рука с оружием была опущена вниз, ствол смотрел в импортный линолеум. Он был жив и, странное дело, ещё хотел жить. Поэтому, когда не подчиняющаяся ему более рука стала поднимать оружие к виску точь-в точь так, как это только что сделало отражение, Афоня заплакал и взмолился:

— Нет! Нет!!!

— В чем дело? Ты боишься?! — гневно спросила совесть теперь уже почему-то женским голосом. —Да будь же ты мужиком!

— Нет. Не надо... —осипнув, шептал Афоня.

— Неужели ты хочешь отдать себя в руки правосудия? — в женском голосе звучало презрение. — Ты выбираешь это? Предпочитаешь тюрьму?

— Да! —не колеблясь, заверил Цыкин.

Совесть недовольно хмыкнула и замолкла, видимо, размышляя. Правая рука, подрагивая, держала "маузер" у виска, обжигая горячим стволом кожу. Оставалось только слегка согнуть указательный палец... Афоня закрыл глаза, чтобы не смотреть на жуткое отражение.

— Ладно, договоримся, —буркнула, наконец, совесть мужским голосом и опустила оружие. — Решено. Значит, пойдешь сдаваться. Давай подумаем, как это сделать, чтобы хоть как-то искупить вину. Кому ты велел убить Осокина?

— Перёпе.

— Это маленький такой, курчавый? Антон Перепелицын, бывший форточник?

— Да. На цыганенка похож. Да он и есть наполовину цыган.

— А по-моему, на Пушкина, — неожиданно заявила совесть женским голосом, и Афоня лишний разубедился, как плохо быть сумасшедшим. Пока совесть молчала, Цыкин успел подумать, как же он раньше не заметил, что их маленький, ловкий как обезьяна и глуповатый киллер Перёпа внешне, действительно, отдаленно напоминает Пушкина.

— Вспомни, что ты ему ещё приказал? — продолжил допрос мужской голос.

— Сегодня ночью он должен убрать Карапетяна. Ротор, Кейб и Мокрый работают днем того физика, что в Туле, а завтра они замочат четвертого, Иванова.

— Какие заказы ты можешь отменить?

— Только завтрашний. Перёпу вряд ли до завтра кто найдет. Но он если обещал, то сделает. А в Туле, наверное, закончили уже.

— Жаль. Это будет меня тяготить. А значит, и тебя. На который час назначен взрыв конвейера?

— На десять утра.

— Каким способом ты можешь его предотвратить?

— Есть только один способ: позвонить на радио-станцию "Эхо Москвы" и попросить запустить в полночь вместо рекламы нашего казино другую нашу рекламу. Это будет сигнал Шаттлу, что тольяттинцы уплатили бабки, взрыв отменяется. По-другому с ним связаться нельзя. Но по любому ему надо будет платить.

— Как Вы будете рассчитываться?

— Баум снимает деньги со счета, мы с ним приезжаем на дачу к Семенчуку. Туда же должен подъехать Шаттл. Баум отслюнивает ему грины, Семенчук следит, чтобы все ништяк было, я отвечаю за безопасность Семенчука.

— Сколько берет Шаттл?

— Двадцать пять процентов.

— Не западло Вам платить ему столько? Он доверяет Семенчуку?

— Черт знает, чего они так спелись. Маньяк маньяка видит издалека. Потом, он же не один, у них же какая- то секретная шарага при ФСБ. Как говорит Шаттл: "Мы —Физики-Секретчики-Бизнесмены". Я его девастатор ни разу в глаза не видел, ты ведь знаешь...

— Не забывай, что я спала. Он — представитель секретной лаборатории? Значит, их много, которые решили подзаработать вот таким способом?

— Да, но мы эту контору до сих пор не вычислили, так что трогать его нет смысла.

— Точнее, до сей поры не было смысла. Пора прекращать вашу игру в громовержцев. Рекламу заменишь. Баума предупредишь, запугаешь, что хочешь с ним сделай, но чтобы он подтвердил перед кем угодно, что деньги действительно получены. Снимете, сколько надо, и заплатите Шаттлу. Наверняка не последние. Главное, чтобы взрыва не было, понял? А потом подумаем, как лучше сдаться милиции. Но главное, устрой эту встречу на даче, чтобы на твоей совести, на мне то есть, новых человеческих жертв не было.

— Семенчук меня и в тюрьме достанет.

— А тебе никто не велит его сдавать. Ты за свои старые грехи ответь. Тогда я оставлю тебя в покое. Пока, на первый раз, даю тебе испытательный срок. Не буду тебя донимать. Но если ты передумаешь...

Правая рука Афони самопроизвольно поднялась и рукояткой "маузера'' разбила зеркало. Отшвырнув оружие, она взяла один из острых осколков и крепко прижала к шее, в том месте, где проходит сонная артерия. Афоня выпучил глаза.

— Не передумаю.

— Когда назначена встреча с Шаттлом?

— Не знаю. Договариваться будем послезавтра.

— Ну, это не важно. Я теперь всегда с тобой. Сделаешь так, как совесть велит. Сейчас ложись спать, но не забудь вечером отдать приказ насчет рекламы.

Цыкин выронил осколок зеркала, непритворно шатаясь, подошел к дивану, рухнул на него и проспал до вечера. Проснувшись, он не смог вспомнить, зачем убил двух подручных, а про утреннюю посетительницу забыл начисто. Но того, что он помнил, хватило ему, чтобы до конца своей жизни — а жить ему оставалось совсем немного — не знать ни секунды покоя...

***

Ларькин свернул в подворотню, проехал через проходной двор, впритирку миновав опять припарковавшуюся здесь "тойоту" ("сколько раз им говорили... опять, что ли, штраф хотят заплатить?") и загнал "жигулёнок" в автоматически открывшиеся ему навстречу ворота грасовского гаража. Он вернулся из Тулы усталый и недовольный. Он опоздал. Инженер оружейного завода Кисьмережкин был сегодня утром по дороге на работу сбит "джипом" без номеров. "Скорая помощь", на которой его везли в реанимацию с сиреной и мигалкой, тоже попала в аварию: тяжелый старый "ЗИЛ" с номерами, заляпанными грязью, не захотел уступить ей дорогу. Вся бригада получила ранения, а инженер скончался. Нарушителей правил дорожного движения найти пока не удалось, да никто и не верил, что удастся.

В мастерской, которую Виталий не мог миновать, проходя из гаража в другие помещения особняка, его встретил Ренат.

— Привет. Ну, как дела?

— Плохо, — махнул рукой капитан.

— Пошли, расскажешь. Все сейчас у Ильи собрались. Стихийное совещание за чашкой кофе. Майор велел тебя позвать.

— Пошли.

В "бункере" Большакова было только три кресла, поэтому они захватили себе по дороге пару стульев из ларькинской лаборатории.

— С возвращением, — Борисов, похоже, к вечеру остыл и был настроен миролюбиво. — Говорят, ты должен был опоздать.

— Я и опоздал, — с досадой ответил Виталий. — Где-то на полчаса всего, но... Хер бы они его сбили, если б я вовремя доехал до Тулы.

— Теперь уж не переиграешь, —сочувственно произнес майор, вручая ему чашку горячего кофе. —А мы тут отмечаем Илюшино боевое крещение.

— Да Вы что? —удивился Ларькин и посмотрел на Большакова, — Как это ты сумел поступиться принципами?

— Перед Ириной неудобно было, — тот сидел за пультом сам не свой. — Хоть и чужими руками, и ситуация того требовала, а всё-таки... Не видать мне теперь царствия небесного.

— Ерунда, —утешительно сказал Борисов. Главное — работа над собой. Создатель айкидо Уэсиба воевал с нами в тридцать девятом, участвовал в диверсионных операциях, а достиг же, говорят, просветления. Даже умер не по-людски, вроде как тоже в воздухе растворился. Но это уже враки. В общем, у тебя ещё есть шанс.

Виталий коротко доложил о поездке, затем Рубцова и Большаков повторили свой рассказ о визите к Цыкину.

— ...Иришка в боевой обстановке бешеной становится, сказал в завершение старлей. — Просто берсерк какой-то.

— Сомнительный комплимент, — отозвалась та. — Но кого бы я с удовольствием пристрелила, так это Афоню. Редкостная дрянь.

— Возможно, мы тебе дадим отдохнуть от общения с ним, — решил Борисов. Он взглянул на Ахмерова, который сидел в уголке и слушал рассказы товарищей с некоторой завистью. — В ближайшее время Цыкина будет опекать Ренат. Все переговоры, радио, телефон, устные беседы — взять на прослушивание.

— Есть, — повеселел прапорщик.

— В случае необходимости — а я думаю, что она появится, — Большаков тебе поможет. День и час предполагаемой встречи Цыкина, Семенчука и Шаттла на их загородной вилле мы должны узнать непременно. У кого какие соображения по поводу Челнокова? Он действительно работает в "почтовом ящике"?

— В тех списках, до которых пока что смог дотянуться "Вампир", его нет. Вряд ли он смог бы устроиться под чужой фамилией. Там хорошо проверяют кадры. Скорее всего, он блефовал перед бандитами. Подстраховывался от несчастного случая.

— Может быть. А что Иванов?

— Обещал затеряться так, что ни одна собака не сыщет. Сообразительный мужик, сразу понял, что дело пахнет керосином.

— Проверь. Позвони ему.

Большаков набрал номер, с минуту послушал длинные гудки и удовлетворенно кивнул:

— Никто не отвечает. Я же говорю, сообразительный.

— Что он рассказал о Челнокове?

— Говорит, что знал его лучше всех. Взаимопонимание, говорит, у них было. И совместимость по уровню быстродействия систем. Поэтому он так быстро и смотался. По его словам, Алексей Челноков — человек творческий, сметливый, но беспринципный. В работе упорный. Эгоист и эгоцентрик, неврастеник с ущемленным самолюбием. Родом из Мариуполя, из рабочей, естественно, семьи. Поставил себе целью жизни выбиться в большие люди любым способом. Их с Ивановым объединяла, кроме прочего, близость специализаций, оба занимались биофизикой.

То состояние, в котором молодые тогда ребята сделали большинство своих открытий, называется "лазерным эффектом". Термин взят из физики, но обозначает психологическое явление, когда люди, занимающиеся совместным научным творчеством, начинают фонтанировать идеями, подзаряжая, подстегивая друг друга. Достигается оно всяческими бризовскими штучками: мозговыми штурмами, деловыми играми. Так что кто из них больше автор, сказать трудно, изобретение общее. Иванов сказал, что лучше всего "лазерный эффект" получался, когда собирались Осокин, Челноков и Карапетян. Кстати, треугольник — идеальная структура для такой работы. В нем давным-давно расписаны роли: Генератор Идей, Эксперт и Скептик. Я это говорю к тому, что они всё время менялись ролями: то один — Генератор, другой —Скептик, то наоборот. Но чаще всего всё-таки менялись Осокин и Челноков, а Карапетян делал расчеты и выступал в роли — Эксперта.

Кое-что получалось и у Челнокова с Ивановым. Они пришли к выводу, что биологическая энергия — может быть, и та самая душа, о которой говорил Виталик —состоит из квантов, которые они назвали инфралептонами. Потому что эти частицы проявили такие свойства, на основании которых можно было сказать, что они-то и являются первокирпичиками материи. Во всяком случае, Иванов уверял, что их инфралептонная теория гораздо удачнее кварковой...

— Илюш, не увлекайся. Не все тут физики, —сказал майор.

— Хорошо. Так вот, пожар, два года расчетов коту под хвост, склоки, группа перестала существовать. Но Челноков работал с Ивановым уже после этого. Всё искал тот ключ, которым можно было бы запустить реакцию инфралептонного распада. Они начали экспериментировать с биополем. А потом внезапно Челноков куда-то уехал, даже не предупредив товарища. С тех пор он появился всего один раз, три года назад.

Сам разыскал Иванова. Разговор у них шёл всё больше о жизни. Шаттл говорил, что забросил все прошлые дела, занялся бизнесом и для убедительности выпендривался, как мог, сорил деньгами. С насмешкой спрашивал, занимается ли Иванов по-прежнему нейтринным лазером. Но тот забросил науку, женился и искал работу с достойным жалованьем. С тех пор о Челнокове Иванов ничего не слышал.

— Понятно. А я побеседовал с Карапетяном, предупредил его об опасности. А потом между делом выяснил, кто из сотрудников кафедры шпионил за Осокиным по заданию людей Цыкина. Вы в курсе, Ирина?

— Какая-то лаборантка.

— Так точно. Это Челноков попросил Афоню присмотреть за своими старыми друзьями, а потом всех убрать?

— Приказ Семенчука, но инициатива Челнокова. Юрий Николаевич, если не секрет, как Вы вычислили эту лаборантку?

— Ну, я не умею так, как вы. Но это было несложно. Их там всего две. Я побеседовал с ними по отдельности и каждой сказал, что вторая видела, как она лазила в портфель Осокина. Предложил объясниться. Одна зашипела и сказала, что та... э-э, не при дамах будь оказано... в общем, обманывает. А вторая расплакалась и во всем созналась. Запугали, велели следить за доцентом, а с документов снять ксерокопию. Там, на кафедре, есть ксерокс, у неё это заняло не меньше пяти минут.

"Так просто!" — подумала Ирина, вспоминая, что они с Большаковым вытворяли на квартире у Афони. В памяти всплыла такая картинка: они приближаются к дивану, держа между собой пиджак и брюки Цыкина, как когда-то носили транспаранты и портреты вождей на первомайской демонстрации, а одуревший бандит стреляет в свой костюм из "маузера"... Рубцова покраснела и встретилась глазами с Ларькиным. Капитан заговорщицки ей подмигнул.

— Тут надо ещё уметь убедительно сказать, — произнес он вслух.

— А кстати, как там мой подопечный —спохватился Борисов. — Илья, набери номер Карапетяна. Угу, спасибо. Сергей Валерьевич? Это Николай Юрьевич Вас беспокоит. Вы ещё дома? А когда Вы сделаете то, о чем мы с вами договорились? Завтра? Ну что же вы... Никак раньше нельзя было? Понятно... Знаете что, я к Вам сейчас подъеду, Вы не возражаете? Ненадолго. Возле двери будьте осторожны. До скорого свидания.

Майор положил трубку и повернулся к Большакову:

— Что там за Перёпа, ещё разок?

— Перепелицын Антон Эдуардович, тридцать лет. Бывший форточник, переквалифицировался в киллеры. Подозревается в совершении ещё двух убийств. Привлекался к суду, оправдан за отсутствием улик, — отчеканил Илья.

— За отсутствием телохранителей у судей, —мрачно заметил Борисов: — Физические данные?

— Занимался ли единоборствами —неизвестно, но по Афониным сведениям, силен и ловок, как шимпанзе.

— Учтём.

— Юрий Николаевич, — спросил Ларькин, —а какой у Вас план на тот случай, когда мы узнаем время и место встречи Шаттла и "северо-западных"?

— Не знаю. Даже думать пока не хочу. Давайте сначала узнаем время и место. Кто дежурит сегодня?

— Ренат? Виталий, побудешь сменным дежурным, Ренат мне может пригодиться. Проследите в полночь, будет ли реклама этого казино.

— Не будет, —твердо сказала Рубцова.

Глава 7

Карапетян, как и Осокин, жил один. Но если бездетный склочный Радий Евгеньевич, не ужившись с супругой, просто-напросто выгнал её из дома, то от Карапетяна жена ушла сама, забрав с собой трехлетнюю дочь. Не выдержала того периода, когда он после психушки мыкался без работы. Странное дело, после её ухода жизнь как-то быстро наладилась. Сергей Валерьевич устроился, наконец, преподавателем в МГУ. В доме теперь всегда был порядок. Исчезли жуткие вонючие завалы из грязной посуды вперемежку с картофельной кожурой, которые Карапетян никогда не устраивал, но которые ему три года приходилось выгребать из кухонной раковины. Были, конечно, и свои неудобства. Но удобств оказалось больше. В дорогу, например, Сергей Валерьевич собрался легко и быстро.

Вечерний гость был для него в радость, отвлек от тяжелых недоуменных размышлений. От ужина отказался, но согласился выпить немного кофейку. Разговор постепенно опять перешел на инфралептоны. Сергей Валерьевич ещё раз попытался объяснить смысл их старой работы. Николай Юрьевич продержался несколько дольше, чем в первый раз, но потом снова сдался. Узнав из подробного рассказа Карапетяна, что уехать сегодня у того никакие получалось, он кивнул и сказал не очень понятно:

— Может, оно и к лучшему. Хотя проще, наверное, было Вам переночевать сегодня не дома. Но раз так, то придется мне подежурить эту ночь у вас. Заодно за прошлый раз рассчитаюсь.

Дежурить он захотел почему-то непременно на балконе. Балкон у Карапетяна служил вместо сарая, к тому же был открытым, неблагоустроенным, и ему было крайне неловко пускать туда гостя. Но чекист настоял на своем. Проводив его на балкон, минут сорок Сергей Валерьевич пытался что-то почитать и законспектировать, но потом не выдержал и решил проверить, как там гость. Николай Юрьевич лежал на бетонном полу, подстелив себе деревянную стенку от старого разобранного шкафа, которую он нашел здесь, на балконе. Привыкнув к темноте, преподаватель увидел, что чекист смотрит на него снизу-вверх спокойно и вопросительно.

— Вам же так неудобно. Да и сентябрь на дворе. Я принесу Вам матрац, — суетливо предложил Карапетян.

— Ни за что на свете, — шепотом ответил тот. —Ни о чём не беспокойтесь и ложитесь спать. Вам завтра на самолет не опоздать бы.

Судя по голосу, гость не испытывал никаких неудобств. Физик вернулся в квартиру и ближе к полуночи, наконец, уснул. Проснувшись, он первым делом отправился на балкон. Николай Юрьевич там уже отсутствовал, стенка от шкафа была по-прежнему аккуратно упакована в полиэтилен вместе с другими и прислонена под окном. Гостя он нашел на кухне. Тот заваривал чай в пакетике, выглядел отдохнувшим и свежим, несмотря на отросшую за сутки щетину. Наскоро позавтракав, он пожелал Карапетяну счастливого пути и посоветовал выйти из дома пораньше.

— Соседи у Вас бдительные оказались, — загадочно сказал он. — Вообще-то это хорошо, но на данный момент уже лишнее.

Кое-что прояснилось для Сергея Валерьевича, когда он с чемоданом в руках вышел из двери подъезда и встретил соседку тетю Клаву — старушку, жившую этажом ниже. Тетя Клава рассказала, что ночью заметила какого-то человека, который быстро пролез по её балкону вверх, к Карапетяну или ещё выше.

— Вор, наверное. А может, спьяну ключ потерял. Наверное, пьяный, потому что сорвался и упал. Вы ничего не слыхали? Нет? Чегой-то повозился, постучал он, не знаю уж на каком этаже, не приметила. А потом молча так упал, как мешок, даже не крикнул. Я в милицию сразу позвонила. Но у него, видать, дружки были недалеко: не успела милиция подъехать, его на "Победе" увезли. Да быстро-так, как на гоночной скоростной машине. Милиция меня обругала, не поверили, думали, к старости из ума выжила. Но обещали с утра жильцов опросить. Так что и к вам, наверное, зайдут. Али Вы уезжаете? — покосилась старушка на чемодан.

— В командировку, —  сказал Карапетян и едва не покраснел. Он терпеть не мог врать.

***

Через несколько дней команда ГРАС получила новый щелчок по носу. Мощность щелчка составляла примерно две с половиной тонны тротилового эквивалента, а прозвучал он на загородной вилле Семенчука в районе Долгопрудного. Несмотря на то, что дачный участок главаря мафиозной группировки охватывал примерно три гектара, пострадала не только его вилла, но и расположенные вблизи фешенебельные дачи, не говоря уже о выбитых во всей округе стеклах. На месте особняка образовалась знакомая зловещая воронка. Находившиеся в доме Семенчук, Баум, Цыкин и несколько человек обслуги в буквальном смысле превратились в пар. На 13.00 в тот день была назначена встреча мафиози с Шаттлом. Взрыв прозвучал в пятнадцать минут второго, Челноков, конечно, на даче так и не появился.

Ахмеровская "Победа", начиненная радиоаппаратурой, стояла в четырехстах метрах от виллы. Громоздкая обтекаемая машина защитила от взрывной волны и рентгеновского излучения находившихся в ней Рената и Илью и не пострадала сама. Единственным ущербом было то, что мощный электромагнитный импульс сжег часть подслушивающей аппаратуры. Всё же Ахмеров и Большаков вернулись в Хлебников переулок слегка ошалелые, а у впечатлительного Ильи обнаружилось расстройство желудка. Когда ему сказали, что это один из признаков лучевой болезни, старлею стало ещё хуже.

Но это маленькое развлечение не могло заслонить чувства, владевшего всеми грасовцами: горечи поражения. Их обыграли. Шаттла выследить не удалось, и единственная ниточка, которая к нему вела, была обрублена жестко. Способом, не оставлявшим сомнений в том, кто это сделал.

Однако новость внешне никак не подействовала на Борисова. Отдав несколько самых необходимых указаний, он поехал домой и лёг спать. Он решил дать нервам отдохнуть: внешнее спокойствие далось ему дорогой ценой. Однако проницательные подчиненные авгуры, не умевшие заглянуть в глубь его души, были успокоены невозмутимостью начальника, не впали в уныние и продолжали трудиться с удвоенной энергией.

На этот вечер у Юрия Николаевича была назначена тренировка: он вёл для молодых офицеров ФСБ занятия рукопашным боем. Когда майор пропускал тренировки, его, как и положено, заменял старший из учеников. Но такое случалось очень редко. А сегодня тем более он не захотел пропустить занятия: знакомые физические упражнения стали для него прекрасной терапией. Вернувшись поздно вечером в Хлебников переулок, он обнаружил, что никто из бойцов не ушел домой. ГРАС словно перешел добровольно на казарменное положение. Вероятно, они ждали, что Юрий Николаевич, вернувшись, соберет их на очередной военный совет. Борисов не стал этого делать именно потому, что посоветоваться с кем-нибудь ему сейчас очень хотелось, но свои соображения он пока не решался доверить никому из подчиненных.

Через полчаса после того, как Борисов, рассеянно обойдя помещения особняка, скрылся в своем кабинете, к нему постучался Ларькин. Начальник, едва видневшийся из-за табачной дымовой завесы, был приветлив и невозмутим.

— Капитан Караулов премного благодарен, что мы забрали у него дело Шкердина.

— Кого?

— Шкердин —фамилия исчезнувшего студента. — Звали его Юрий, тезка Ваш. Проживал в Люберцах. Девушку на фотографии Караулов тоже разыскал. Наша Иринка милиционера так очаровала, что он намерен и Шкердина найти.

— Не найдет. Спецы говорят, что человека тоже превратили в инфралептонный луч и его останки удаляются от Земли минимум со скоростью света. Я тут посчитал на досуге: то, что было студентом, уже за четыреста миллиардов километров отсюда. Скажи ему, пусть займется чем-нибудь другим.

— Уже сказал. Он обещал помочь в поисках второй кучи тряпок. -Правда, подконтрольный ему участок небольшой, но у него есть связи.

— Хорошо. Хотя я до сих пор не понимаю, почему взрывателем в этой адской машине служит человек, а не кролик или, например, корова. Или просто кусок мяса. Кстати, Караулову никто не препятствует? Не мешают работать, не вставляют палки в колеса? Если только заметит хоть что-то подобное, пусть сразу же сообщит. Надо будет поразнюхать там обстановку вокруг него. Как это вы называете — "сканирование"?

— Понял. Илья закончил проверять списки сотрудников "почтовых ящиков". Обнаружился один Челноков, но тот родом из Омска. В общем, проверили, это совершенно другой человек.

— А что на месте происшествия?

— "Радон" заканчивает дезактивацию. Все параметры взрыва у нас есть. — Капитан, выжидая, помолчал немного и сказал: — Похоже, Челнокова кто-то предупредил. Не мог же он сам выследить ребят, они очень аккуратно работали.

— Похоже, —согласился майор. —И какая сволочь его предупредила —это самый интересный вопрос.

— Мне кажется, у Вас есть какие-то предположения.

— Есть. Но пока только предположения. И я не хочу ими забивать ваши светлые головы. Может, ваши предположения окажутся более удачными.

"Одно дело, —думал Борисов, — когда эти умники, вспоминая наши весенне-летние дела, решат, что игру ведёт руководство ФСБ или военные. Теряться в догадках можно сколько угодно, правилами не возбраняется. Правилами, установленными Братством для нас, смертных. Совсем другое дело —если майор Борисов, которому было предложено вступить в Братство и доверена часть информации, развяжет язык и произнесет хотя бы одно слово. Мало того, что своим отказом присоединиться к "братьям" он сделал себя кандидатом в покойники. Он превратит в таких кандидатов и своих подчиненных. Учитывая их способности, проболтайся я хотя бы одному, лишние знания появятся как минимум у троих. За себя я не боюсь, а за этих ребятишек отвечаю. Так что фиг я поделюсь с тобой своими предположениями, Виталик.

А стиль Братства я после Оренбурга, кажется, научился различать. Взрыв в Долгопрудном мне очень напоминает их манеру работать. Они обожают работать чужими руками. Например, моими. Нетрудно предположить, что на этот раз им удалось незаметно следить за нашими действиями и выйти на Афоню и Шаттла. Мы сами их вывели. А потом они решили перехватить инициативу. Не исключено, что когда Челноков наводил свой девастатор на виллу Семенчука, он действовал уже по приказу "братьев". А это значит, дело сделано. Майора Борисова, в который раз обвели вокруг пальца, а Братство с его помощью обзавелось новой игрушкой. Как бы мне не было обидно, борьба с конспиративными организациями в мою компетенцию не входит. Заговоры в России —это не аномалия. Скорее, наоборот, норма жизни".

Так Виталий от него ничего в тот раз и не добился. Проходили дни, Большаков каждое утро приносил майору листочки с отчетами о новых интересных аномалиях. Борисов не давал никаких новых указаний по делу Челнокова, и история с девастатором стала постепенно заслоняться новыми делами.

На одной из утренних планерок об этом деле заговорил Ларькин, сообщив, что капитан Караулов разыскал-таки одежду второй жертвы девастатора. Личность пострадавшего установить не удалось. Судя по одежде, обнаруженной на окраине парка "Лосиный остров", это был пожилой нищий бомж. Возле тряпок нашли сумку с грибами и пустыми бутылками.

— Давайте уточним координаты второй точки. Я построю прямую, как в прошлый раз, —оживился Илья.

— Давайте, —вздохнул Борисов. —Только что это даст?

— Товарищ майор, Караулов говорит, что на него оказывают давление, вынуждают прекратить заниматься следами девастатора. Плюс к тому загрузили работой сверх всякой меры.

— Конечно, пусть прекращает. Он достаточно поработал, — майор поразмышлял несколько секунд. —Как его начальника зовут? Горельцев? Сходите ещё раз к этому Горельцеву с Ириной. Ты побеседуй с ним, найди нужные слова и дай понять ему как-нибудь обиняком, что дело закрыто. А тебе, Ирина, два задания: внуши полковнику, чтобы он Караулова оставил в покое, и постарайся выяснить, откуда на него идёт давление, кто дал указание замять всю историю. Но сделать все нужно так, чтобы самим не засветиться.

Вздыхал Борисов не напрасно. Большаков угробил на свои построения целый день, но результат и впрямь оказался нулевым. Импульс был пущен с небольшой возвышенности в парке "Лосиный остров". Луч девастатора прошел у поверхности земли, пронзив сотню зданий Бабушкина, Медведкова и Биберева. "Никакой полезной конкретики не прибавилось", — подвел итоги своей работы Илья. Из нескольких формул, которыми поделился Карапетян, они уже знали, что чем дальше находится "взрыватель" от мишени, тем меньший процент массы мишени превращается в нейтринный поток. А значит, тем больше энергии рассеивается в виде тепла и света. Зависимость была такой: при удалении мишени в четыре раза сила взрыва увеличивалась в два. "Взрыватель" же должен находиться в пределах видимости, чтобы попасть в прицел аппарата... Скорее всего, в тот момент Челноков сам был в парке "Лосиный остров".

На следующий день Рубцова доложила результаты "сканирования" полковника Горельцева: он получил указание угомонить своего любопытного сотрудника сверху, из Московского Управления.

"Это Братство показало ушки, —сделал вывод майор. — Оружие у них в руках, и дальнейшее расследование не в их интересах. Не хочу я совать нос в их дела. Перебьют мне хлопцев почем зря. Хорошо идти, когда огневые точки засечены, цели пристреляны, а в тыл противника уже вышла твоя диверсионная группа. А сейчас мы в полном неведении, как щенки слепые. Лезть в такой ситуации на врага —только зря бойцов положить".

В поисках хоть какой-то информации он позвонил подполковнику Тимашову и сказал, что готов отчитаться о проделанной работе. Добавил, что зашел в тупик и не надеется выбраться из него своими силами. "Все равно терять нечего," —думал Юрий Николаевич.

На встречу с Тимашовым он взял Большакова, а бывшему коллеге предложил пригласить любое количество экспертов-физиков, которые смогли бы понять объяснения старлея. Вячеслав Никитич согласился, встреча состоялась в одном из кабинетов на Лубянке. Но едва Илья начал свой доклад, Тимашов со скучающим видом подошел к Борисову и шепотом предложил потолковать с глазу на глаз. Если не считать той части, когда Юрий Николаевич рассказывал о расследовании дела Челнокова, разговор получился довольно бестолковым. Битый час Вятич рассказывал охотничьи истории.

— Мы с тобой всё равно в ядерной физике ни бум-бум,—сказал подполковник, махнув ладонью в сторону двери, — чего ради мы будем там сидеть?

Прощаясь, он пообещал поставить Борисова в известность, если ему что-то удастся найти. Но Юрий Николаевич знал цену этому обещанию.

Илья за время доклада "просканировал" всех экспертов и всё-таки успел кое-что почерпнуть из головы самого подполковника. Рассказал он об этом Борисову только у себя в компьютерном центре.

— Только здесь я чувствую, что могу говорить вслух спокойно, —объяснил он, сняв очки. — Как Ваши коллеги нас обложили, если б Вы знали! В смысле, прослушивалось все: кабинет, коридоры. Даже наша машина, пока мы ехали сюда. С привлечением новейшей техники. А вот эксперты у них в большинстве своем дубовые. Даже тот парень из Питера... Только начинать надо с подполковника. Я не в том смысле, что он дуб. Удалось узнать кое-что интересное. Его люди "пасли" нас все время, но особенно тщательно — Рената и меня, когда мы прослушивали Цыкина. Они вышли на Челнокова через пахана -— засекли физика, когда он созванивался с Семенчуком — и организовали утечку информации. Челноков действовал самостоятельно, но сработал точно по их плану: убрал ненужных свидетелей. После этого они собирались его взять на выходе из парка, но он каким-то образом от них ушёл. Почуял, наверное, слежку. Спрятал девастатор в специальном подземном хранилище, которое у него там было, и скрылся. Прибор они нашли, а Челнокова —нет. Девастатор сейчас, очевидно находится в Питере, потому что тот парень, эксперт, видел его и пытался в нем разобраться.

— Где находится прибор?

— В том-то и беда, что он не знает. Его от самого дома возили с закрытыми глазами, потом долго вели пешком, спускались на лифтах... Можно предположить, что под землёй. Надо сказать, продвинулись они не очень-то далеко. Но после моей лекции, наверное, дела у них пойдут получше. Всё-таки головастые ребята были эти аспиранты. Хотя на данный момент, вот на сегодня, восстановить аппарат, если бы он был утерян или взорван, смог бы только один человек: сам Шаттл. Ни я, ни тимашовские эксперты, ни Карапетян с Ивановым не в состоянии этого сделать, даже если мы соберемся все вместе. Он использовал всех остальных, как первую и вторую ступень ракеты, а сам вышел на орбиту. Кстати, странные интересы и методы работы у подполковника из Управления по борьбе с терроризмом...

— А вот это не твоя печаль. Много ты ещё у него наскрёб?

— Практически ничего. Он так быстро убежал...

— Твоё счастье.

— Не знаю, смог бы я узнать что-то, чего Вы так опасаетесь. У него очень сложная структура личности. Мне она показалась знакомой, мы пришли к такому принципу с Виталием, когда обсуждали кое-какие мои проблемы...

***

В ту же ночь лейтенанта Рубцову разбудил телефонный звонок.

— Алло, девонька, это гостиница "Орехово"? —спросил незнакомый мужской голос. Судя по нему, его обладатель был сильно нетрезв.

— Нет, Вы ошиблись номером.

— Простите, пожалуйста... Что ж такое, седьмой раз набираю... и никак не могу попасть... — чертыхаясь, незнакомец дал отбой.

Ирина, улыбаясь, свалилась обратно в постель с мыслью, что завтра в семь утра ей нужно будет непременно подъехать к упомянутой гостинице. Таким способом вызывал её на связь Лесник.

Ровно в семь, позевывая, но гордясь своей пунктуальностью, она была на месте. Небо с утра хмурилось, сырой ветер раскачивал желто-зелёные верхушки деревьев. Лесник появился из-за ближнего корпуса гостиницы. Прошёл мимо Ирины, не обращая никакого внимания, к станции метро. Ирина последовала за ним на некотором удалении.

Проехали они всего лишь до "Домодедовской" и быстрым шагом двинулись вдоль Каширского шоссе по направлению к центру. "Хвоста" не было, но они ещё некоторое время петляли между многоэтажками и лесонасаждениями Орехова-Борисова. Лесник дал ей знак приблизиться, только когда они зашли в парк возле Борисовского пруда. Он уселся на неудобную полукруглую скамеечку, сделанную из ствола старого дерева.

— Здравствуй, девонька, — повторил он слово, сигнальное при телефонном контакте. Он действительно часто называл её так, когда выхаживал и отпаивал своими травами, растил её и возвращал ей человеческий облик и смысл жизни. —Давненько не видались.

Он очень гармонично вписался: неприметный, невзрачно одетый мужичок-лесовичок. Не самая модная кепочка на русых волосах, светло-серые глаза, физиономия тоже простецкая. Но вот взгляд необычный, пристальный, даже порой леденящий.

— Ну, как твои соратники? Одолевают нечисть али она их? — улыбка была грустной. Да чувствовалась в ней крохотная доля беспокойства — наверное, максимум, на который он вообще был способен. Что-то случилось. Из ряда вон. Иначе не стал бы он вытаскивать её сюда в такую рань, встретились бы по пути на работу.

— Боремся помаленьку.

— Как у тебя с ними отношения складываются?

— Нормальные. И деловые, и дружеские. Боевая подруга понимай как хочешь.

— Да я не об этом. Помнишь, что тебе объясняли про лидеров и ведомых? Сумеешь ты повлиять на них так, чтобы они выполнили одну твою просьбу? Сделать им надо то, о чем они и сами, наверное, мечтают. Но поскольку инициатива будет исходить от тебя... Они доверяют тебе? Речь-то, как всегда, идёт о том, чтобы сунуть голову в пекло. А мы с тобой помним, как они тебя приняли. Все просекли и закрылись от тебя наглухо. Ну, а как сейчас обстоят наши делишки?

— Хорошо, Лесник, правда.

— А сможешь ты, боевая подруга, назвать хоть одного из них, кто верит тебе безусловно?

— Илья, например. Мы просто видим друг друга насквозь. Мысли, желания читаем. Как одно целое... в мысленном контакте.

— Так.

— Ахмеров мне верит. Ларькин —не очень. Чувствуется все время какая-то отстраненность. Подковырки постоянные. Все тычет меня носом в то, из какого я отдела. А у них к нашему Управлению настороженное отношение.

— У них есть основания, — кивнул Лесник. — Ну а сам Борисов?

— Юрий Николаевич прекрасно ко мне относится. По-моему, лучше всех. И доверяет.

— А может быть, это ты к нему лучше всех относишься? — вновь улыбнулся Лесник. И улыбка опять получилась грустноватой. — Я почему такой нудный сегодня? Для начала объясню и посмотрю, как ты будешь потеть и оправдываться, а потом изложу свою просьбу. Потому что обратиться мне, если хорошенько подумать, больше не к кому. Любой другой расклад повлечет за собой лишние человеческие жертвы. Лес рубят — щепки летят, это верно. Но зачем зря валить деревья в лесу?

Он быстро взглянул на нее, вскинул, как двустволку, свой ледяной взор.

— Так вот, объясняю. Заколочка у тебя сегодня очень хорошая в прическе.

Она не сразу, к последующему стыду своему, сообразила. А когда вспомнила, действительно вспотела от неловкости и стала оправдываться:

— Да, это Большаков с Ахмеровым придумали. Ренат начинил её каким-то маячком, а Илья подарил мне. Чтобы, если со мной что-то случится, знать, где меня искать. Я могу и не надевать её, если не захочу.

Лесник сидел на бревнышке и смотрел в сторону пруда. Лицо у него было скучающее.

— Так, ладно. А сегодня зачем надела? Чтобы одним махом пустить коту под хвост всю нашу с тобой конспирацию? Вот приходишь ты сейчас на работу, а там спрашивают: что за черти носили тебя в Орехово-Борисово?

Ирина открыла было рот, намереваясь что-то ответить, но сказать было нечего, и рот пришлось закрыть. Редчайший случай. Но ведь Лесник был прав на все сто. Он всегда был прав на все сто.

— Теперь объясню, зачем я тебя пропарил. Мне нужно, чтобы ты сама поняла, какое-место занимаешь в этой группе — реально! Реально, а не в своих фантазиях. Ведь мне нужно их доверие, я не хочу, чтоб ты все испортила. Время не терпит. Переделывать будет некогда. Осознай вначале, кто ты — ведущий или ведомый? Почему ты надела эту заколку сегодня? Кто тебе это сказал?

— Никто. Сама решила.

— А раньше? — с унизительным сочувствием допытывался Лесник.

— Илья... Сказал, чтобы я надевала брошь, когда иду на задание, на ответственные встречи... Лесник, да он же сам меня слушается! Я ведь иногда ему такие приказы отдаю! Он всё выполняет, даже человека убить может по моей воле. Хотя давал себе зарок соблюдать заповедь "не убий". Я уже это проверила. Он под контролем!

— Илья Большаков несколько сложнее, чем ты думаешь. Значит, указание насчет заколки давал он, понятно. Как-нибудь на досуге спроси у него, что такое "револьверная структура". Ладно, девонька, всё это я говорил для того, чтобы ты смогла выбрать верный тон, когда будешь излагать мою просьбу. Подчеркиваю — просьбу. Подчеркнул. Теперь излагаю. Ты, конечно, помнишь дело Челнокова. Последнее действие, по нему ваш майор предпринял буквально вчера. Я понимаю, что он надеялся получить таким образом новую информацию. Но то, что он получил, не идёт ни в какое сравнение с тем, что он сдал. Одно дело, когда секрет девастатора знает один, пусть даже невыдержанный, с отклонениями в психике человек. Он один. И он никогда не построит, скажем, сотню таких установок. Хотя накуролесить может много и с одной.

Совсем другое дело — когда секрет попадает в руки тайной и достаточно сильной организации, стоящей не у власти, а как бы под властью в стране. А значит, теперешняя власть стоит исключительно на ней, иначе удельные князья растащили бы Россию на ещё более мелкие кусочки. Организация — не буду говорить тебе хотя бы её название, я и так сказал слишком много — играет свою стабилизирующую роль в геополитическом раскладе сил. Но люди в ней собрались достаточно амбициозные, чтобы сыграть и по-другому.

Всё зависит от средств, которыми человек располагает, даже его способность к рефлексии. Зачем ставить под сомнение свои цели, если они сравнительно легко достижимы? Надо их достичь, а потом можно и подумать, нужно ли тебе это было, правильно? Человек во всем и всегда такой, в особенности, когда входит в структуры авторитарного типа. А объединяются люди только для того, чтобы бороться и выжить в этой борьбе. Любая организация предполагает наличие противника. Зачем, спрашивается, думать, если в руке автомат, палец на спусковом крючке, а враг на мушке? Надо стрелять, потом разберемся, кто был прав. А прав всегда тот, кто выжил.

А когда у врага тоже автомат и шансы равны, появляется возможность думать и договариваться. Забавное существо — человек. Сколько я за ним наблюдаю, столько убеждаюсь: рассчитывать отдаленные последствия своих действий он начинает, только если в результате ошибки ему грозит немедленная гибель. А осмысливает предыдущие поступки только после того, как крепко получит по морде. Лишний аргумент, кстати, в пользу того, что все эти ваши разговоры о духе, об искре божьей, которая якобы в вас есть — глупости, самоидеализация. В вас не больше божественного, чем вот в этой траве. Из земли растете, плоть от плоти её.

— Ты говоришь так...

— ...Словно сам —не человек? — глаза у Лесника, л как затягивающиеся льдом морозные лунки. — Да нет, человек, конечно. Тоже плоть от плоти Земли. Можешь унять свою грасовскую бдительность. Сегодня — так даже слишком разговорчивый человек. Но могу я себе позволить хоть раз с тобой поговорить?

Так вот, о девастаторе. Ты уже знаешь: на расстоянии двух метров он превращает объект почти целиком в ничто, в неощутимое излучение, которое не только воздух не ионизирует, а вообще с материей никак не взаимодействует. Утечка энергии в виде квантов света и при этом примерно равна взрыву снаряда. Большого, но не самого крупного из существующих. А вот если выбрать цель на другой стороне земного шара, такой же точно объект взорвется как пятьдесят тонн тротила. Плюс радиоактивное заражение.

А если ударить по атомной электростанции, по пусковой установке стратегической ракеты, по складу боеприпасов? По объектам связи и радионавигации? Такие мелочи, как небоскребы, я уже не обсуждаю. Если построить сто, пятьсот девастаторов и нанести одновременный удар? Думаешь, эта организация не найдет пятьсот смертников? Соблазнительно, правда?

Плюсы этого оружия тебе не надо описывать, ты ведь спец по борьбе с терроризмом. Компактен, стреляет из любого положения, в том числе из подземного и подводного, стреляет сравнительно незаметно, мгновенно доставляя заряд к мишени сквозь толщу земной коры. Заслониться от него ничем нельзя по определению. От девастатора нет и не может быть защиты, именно поэтому я и всполошился, девонька. После того, как твой майор выложил все или почти все добытые им теоретические выкладки тем людям, которые смогли захватить установку...

Он-то думал, что Челноков тоже у них, что теперь уже всё равно. А Челноков гуляет на воле. Твой начальник, пытаясь оценить ситуацию, нечаянно толкнул чашу весов —да так, что ситуация вышла из-под контроля. Или вот-вот выйдет. Того, что узнали ваши оппоненты, всё равно мало, но имея в руках саму установку, они довольно скоро разберутся в принципе её действия и смогут настроить сколько угодно девастаторов.

— А может, пусть она будет не только у России? Например, у двух-трех стран?

— Это слишком мощное оружие, чтобы сдавать его кому бы то ни было. Слишком велик будет соблазн остаться безнаказанным. Ни одно из существующих правительств крупных держав такого соблазна не выдержит. А попади оно в руки к экстремистам...

— А оно непременно им достанется, если пойдет в массовое производство в России, — проговорила Ирина.

— Тут ещё есть нюансы, о которых я не могу тебе сказать прямо. Скажу обобщенно. Политика —это борьба за выживание больших групп людей. Каждая группа надеется в результате подчинить, построить и переделать всех остальных по своему образу и подобию, поставить под контроль весь мир. Однако, старая мудрость матери-Земли заключается в том, что ни одна из групп на протяжении нескольких тысяч лет не могла победить до конца. В результате человечество развивалось хаотически, рывками, как группа рабочих муравьев тащит свой тяжелый груз. Но именно таким способом груз оказывается в конце концов в муравейнике, а не упирается в случайную травинку. Сравнение старое, но очень точное... Упрётся в тупик один социум —его обгоняет другой, начинает стажировать он — выходит вперед третий. И так до бесконечности — в обозримом будущем. Не надо нарушать этот баланс. Девастатор его нарушит, я это знаю точно, девонька, здесь не может быть никаких "наверное". Он должен быть уничтожен. ГРАС может это сделать быстрее, точнее и чище любых других структур, поэтому я обращаюсь к вам. Вот поэтому и разбудил тебя среди ночи.

— Что мы должны сделать?

— Поехать в Питер, проникнуть в секретную подземную лабораторию и уничтожить девастатор. План места, чертежи ключей и коды замков — вот на этих двух дискетках. На одной — зашифрованная программа с данными, на другой — ключ к шифру. Большакову не нужно объяснять, что и как, — разберется. Возьмите Челнокова. Он здесь, в Москве. Живет в Нагатино, работает слесарем в Южной Гавани. Под фамилией Чесноков. Немудреная мимикрия, однако спасла его от ваших сетей. Вы должны спешить, теперь рассекречивание технологии аппарата —вопрос одного-двух дней. Если тамошние инженеры разгадают принцип его работы, для сохранения тайны нужно будет перебить и их. Меня такая перспектива совершенно не греет.

— Я всё сделаю, Лесник. Сегодня же. Как мне с ним разговаривать, что можно сказать?

— Как интуиция подскажет, —усмехнулся тот.

— Я хочу тебя спросить. Ты ведь тоже... из той организации?

— В одной из ипостасей своих — да, — сверкнул глазами Лесник.

— Значит, ты не во всем с ними согласен?

— Понимаю. Ты хочешь спросить, на какое ведомство я работаю. Чей я ведомый.

— Я не так хотела спросить...

— Но именно это имела в виду. Ничей, поверь мне на слово. Работаю сам на себя. Это моя высшая ипостась.

Ирине вдруг опять стало стыдно.

— Лесник, прости меня, пожалуйста... за заколку.

— Ничего. Помнишь, ты вначале тоже очень часто не хотела меня слушаться, —он улыбался, но по-прежнему чуть печально.

— Это в последний раз!

— Знаю. Тебе пора, на работу опоздаешь. Я посижу ещё немножко.

Шумел осенний парк. Пахло листвой и озером. Лесник встал со своей скамеечки и поцеловал Рубцову на прощание. Та с притворной улыбкой смотрела на него испытующе, но Лесник, как и Борисов, оставался для неё непроницаем. Она повернулась и быстро пошла прочь! Лесник снова опустился на неудобную скамеечку. Сейчас она выполняет его поручение и думает только об этом, заслонившись от неприятных чувств и мыслей. Гораздо позже она поймет, почему Лесник пригласил её на последнее свидание именно в Орехово-Борисово, провел по Борисовскому проезду и беседовал с ней возле Борисовского пруда, что он хотел всем этим сказать. Но это будет позже.

Лесник поднял голову и подмигнул вслед удалявшейся маленькой фигурке.

— Прощай, девонька. Возрадуемся, —проговорил он чуть слышно.

Глава 8

Майор Борисов выслушал её внимательно, не перебивая, но и не оставаясь безучастным: когда кивал слегка, когда задавал уточняющие вопросы. В поддержание эмоционального контакта во время беседы он умудрялся вкладывать ровно столько энергии, чтобы собеседнику было всегда тепло, не отпугивая его излишним жаром и не замораживая его равнодушием. Во всяком случае, с Ириной он умел общаться именно так. Она позже попробовала сама следить за собой и убедилась, что ровный тон — большое искусство и овладеть им не просто.

Борисов потянулся к нераспечатанной пачке "Явы" и стал вертеть её в руках.

— Хорошо, что ты подняла эту тему. Пусть даже по заданию Лесника. Не думаю, что тебе было комфортно играть за два клуба сразу. Команды ведь могли встретиться и на одном поле... Прямо скажем, не футбольном.

Ирина вдруг словно заново увидела сидящего перед ней человека, без привычных клише и кривых призм, через которые воспринимает собеседника всякое сознание: "начальник", "отец-командир", "железный спецназовец", "тормоз"... Пожилой человек, живая душа, пережившая такое, что не дай бог никому — почему-то все слова, которыми она могла бы выразить своё восприятие Борисова сейчас, имели в корне слово "живой". Обычный смертный человек, прошедший через ад и лишь немного уставший. Простой майор, от которого сейчас в немалой степени зависят судьбы миллионов людей. А он и не думает об этом, словно ему не впервой. Привычно обыгрывает в голове варианты. Примеривается, как воин — где рубануть мечом.

— Одно мне непонятно. Я не удивляюсь, что твой Лесник прекрасно осведомлен о наших делах, — Борисов сделал неопределенное движение рукой в сторону Рубцовой. — Меня не удивляет, что он в курсе дел... э-э, противной, в некотором смысле, стороны. Непонятно, откуда он знает о местонахождении Челнокова. Впрочем, подобрать объяснение, конечно, можно: по поручению командиров выследил физика, но ведя свою личную игру, не сдал его, а оставил про запас. Для нас. Но найти объяснение можно чему угодно. У нас Илья большой специалист по этому делу. А вот как Лесник раздобыл эту информацию в действительности?

— Значит, для астома и "сканирования" он тоже недоступен? Опять приятно. Знаешь, мы с ним как-то выполняли сходные задания: я — в Армении, он —в Азербайджане. Союз разваливался, надо было вывезти в Россию кое-какое оборудование. Тогда ещё война в Нагорном Карабахе шла, но мы поддерживали контакт. В общем, горячие деньки были. Что-то мы с ним все время в равном статусе, но по разные стороны...

"Такой бесплатный сыр может оказаться ловушкой Братства, — размышлял Борисов. — Заманят в укромное место, убедятся, что, несмотря на уговор, мы играем против них, — и шлепнут. Могут даже не сразу. Просто: приедем, спустимся, а там вместо девастатора —старый кинопроектор. Или просто куча дерьма в виде намека. А они проследят за нами и сделают выводы. Под эту операцию они могут и Челнокова в расход пустить, и даже Рубцову. В Ирине я не сомневаюсь, да и Илья сказал бы, что она наша. Тем более: сдать её они вполне в состоянии.

С другой стороны, аргументация у Лесника железная. Получается, я сам подтолкнул телегу с горы, полагая, что изобретатель у них и теперь уж всё равно... Кстати, о Челнокове. Додумать я всегда успею, займемся для начала Шаттлом. Тем более, что время, говорят, дорого".

***

С самого утра Шаттла донимало нехорошее предчувствие. Был у него какой-то ангел-хранитель, позволявший выпутываться из гибельных ситуаций. Как тогда, в парке, почувствовал внезапно вот такую же тоску. Спрятал аппарат, прибился к какой-то отдыхающей компании, сумел так понравиться, что его даже подбросили до Сокольников на машине. Хотя он терпеть не мог людей, веселые сборища обычно использовал для того, чтобы наплевать всем в душу. Но нужно было как-то выбраться из "Лосиного острова", появилась уверенность, что если он будет один, его обязательно схватят. Пришлось преодолеть отвращение и прикинуться весельчаком.

В тот же вечер датчик, установленный в схроне, дал сигнал: хранилище вскрыто, девастатор похищен. Прав оказался тот продажный мент: он под колпаком. Умом Алексей понимал, что надо скрываться, строить новый девастатор. Возле схрона он, конечно, так и не появился. Ждут, наверное, до сих пор. А может быть, разобрались в его технике и поняли, что ждать бессмысленно. Так же бессмысленно, как ему туда идти.

Умом можно понять всё. Но решимости не было. Как-то не заладилось всё, усилия многих лет обернулись прахом. Труды, мытарства, предательства, взлеты и падения... И вот очередной обвал. Надо было сразу строить два девастатора, тогда сейчас не было бы так паршиво. С другой стороны, два арбуза в одной руке не удержишь, увеличивался риск, что один из аппаратов будет обнаружен.

Хорошо хоть валюта цела. У него оставались ещё шестьсот тринадцать тысяч долларов. Для рядового российского слесаря он был достаточно богат. Но Челноков привык мерить себя другими масштабами. Хотя шум речного порта, лязг железа, вой, гудки и звон механических монстров были с детства ему знакомы. Его родной город был зажат между тремя заводами. Алексей на всю жизнь запомнил, как они определяли направление ветра по запаху, стоявшему над Мариуполем.

Почему он не уехал из Москвы немедленно? Так, наверное, собака, зарывшая в землю кусок "на черный день", вернувшись и не обнаружив его, долго вертится на месте, обнюхивая все вокруг. Он был слишком привязан к своему детищу. Они составляли как бы единое целое. Челнокову теперь казалось, что без девастатора он — ничто, потерянный и жалкий человечишко.

Чувство опасности стало невыносимым. "Будь что будет!" Улизнув от мастера, он выбрался из слесарного цеха и направился к невысокому кирпичному участку стены между котельной и неприступным забором, собранным из бетонных плит. Начальство то и дело затягивало этот неофициальный служебный вход колючей проволокой, но через неделю-другую неутомимые портовые рабочие вновь проделывали дыру в заграждении. Челноков, не оглядываясь, перемахнул через стену и пошел по проезду подальше от гавани. Людей здесь было мало, машин —и того меньше. Поэтому "Победа", которая вскоре остановилась в двадцати шагах от него прямо по курсу, Алексею сразу не понравилась. Из неё вылезли двое. На вид не очень сильные, но зловещего вида мужики в черных очках. Челноков повернулся было назад, но оттуда подкатывала стоявшая ранее возле проходной светлая "копейка" с двумя такими шкафами, что шансов прорваться впереди показалось всё-таки больше.

Алексей давно ждал чего-то подобного, и единственное, что его удивило — так это марки машин. Некрутые какие-то, несолидные. Разумеется, удивлялся он недолго. Некогда было. Двое в черных очках метнулись было к нему, но он давно был готов к этой встрече. Пусть "макаров" и не самое грозное оружие, а бывалые люди знают: попасть, так мало не покажется. Челноков выхватил на бегу пистолет и выстрелил в дальнего —тот пригнулся, потерял скорость и уже не успевал к моменту предположительной встречи Шаттла с его напарником. Алексей выстрелил бы и в напарника, но тот куда-то исчез. Челноков даже оглянулся по сторонам.

Двое шкафов уже здесь. Чернявый, похожий на итальянского мафиозо, тоже на месте, достает что-то из кармана. "Не стрелять!" — кричит ему один из бугаев, тот, что пониже, видимо, старший. Четвертый как сквозь землю провалился. А молодой бык бежит гораздо быстрее остальных и уже совсем рядом. Надо бы в него пальнуть...

И тут Шаттл обо что-то споткнулся. Он был уверен, что на дороге ничего нет, но вот поди ж ты, оказалось. Похоже на то, как в детстве они подсекали бегущему ту ногу, на которую он должен был приземлиться — и приземлялся он на руки... Алексей кувырком полетел на тротуар, ободрался, больно прищемил палец пистолетом, но оружие из рук не выпустил. Мгновенно вскочил на ноги и, слыша мягкий топот за спиной, повернулся, поднимая "макаров" на уровень груди. Но амбал был уже совсем рядом, Челноков успел заметить, как дернулось его плечо, но удара не зафиксировал — только зажглись огоньки в глазах, и сознание померкло.

— Ну и лажа, — сказал Ларькин и сплюнул. — Надо же было обогнать его подальше, выйти из машины и спросить закурить. Дальше — по накатанной схеме.

-—-Пулю бы ты получил вместо сигареты, — ответил, появляясь ниоткуда, Илья. — В бронежилет в районе живота. Не смертельно, но приятного мало. Твои накатанные схемы тут не срабатывают. У этого типа обострённая интуиция.

***

Допрашивал его тот самый бугай. Теперь он был в форме капитана ФСБ. "Что ж так мелко, — презрительно подумал Шаттл, —неужели я не заслужил большего?" Сбежать от такого медведя нечего было и думать. "Всё равно ничего не скажу, — злился Челноков. — Пошли вы все..."

— Побеседуем, гражданин Челноков?

— А пошел ты в жопу, и закончим на этом беседу, — огрызнулся Шаттл.

— А вот грубить не надо. Грубить я тоже умею. Не хотите отвечать — пожалуйста. Это ваше право. Но вопросы Вам придется выслушать. Неужели Вас не интересует, отчего вас, честного российского гражданина, к тому же вооруженного, в разгар рабочего дня схватили по дороге домой сотрудники правоохранительных органов?

Челноков молчал. Кабинет был маленький и прокуренный, половину его занимали два старых стола, сдвинутых в виде буквы Т.

— Вас ничего не интересует, как видим. А мне и моим товарищам не дают покоя некоторые неясности. Вот, например, правда ли, что это Вы подожгли квартиру родственников Сергея Карапетяна в 1983 году? Для того чтобы уничтожить плоды совместного труда? Не отвечаете. Тогда предположим, что плоды труда не сгорели, а были предварительно похищены. Затем Вы работали, так сказать, сепаратно с Ивановым над более узкой проблемой. Потому что в основном всё для Вас было ясно, оставались технические вопросы. Затем, когда Вы уяснили для себя все, Вы бросили и Иванова и стали строить свой девастатор. А можно сказать: ваш нейтринный лазер.

— Нельзя, — пробудился от каталепсии Челноков.

— Почему?

— Потому что это не нейтринный лазер, а девастатор. Мое изобретение, как хочу, так и называю.

— Чудесно. Начнем с того, что интересно лично мне. Что же служит ключом к реакции инфралептонного распада? Почему именно человек выполняет роль взрывателя? Насколько я понимаю, честь данного открытия принадлежит действительно вам. Подумайте, может быть, имеет смысл доверить нам этот ключ?

Шаттл только усмехнулся.

— Ну, хорошо. Тогда сменим тему. Немножко истории. На кой черт Вам понадобилось взрывать израильскую батарею в долине Бекаа? — капитан вдруг фыркнул, словно его что-то насмешило, а следующий вопрос поразил Челнокова. — Сколько Вам заплатило арабское сопротивление? Полмиллиона? А просили Вы с них миллион? Сторговались, значит. —он что-то записал себе в блокнотик и продолжал: — Кто заказывал следующий взрыв? Тот, который был в Иране. Сколько Вы запросили с заказчика? Хорошо, понятно. Не хотите отвечать. Тогда такой вопрос. Кто Вас предупредил о готовящейся засаде на даче Семенчука? Так, играем в молчанку. Кстати, должен Вас успокоить: никакой засады там и не было. Слежка была, но брать Вас на вилле никто не собирался. В наши обязанности это не входит, мы не столько оперативный, сколько следственный орган, а те, кто должен был это сделать, предпочли поступить по-другому. Но об этом после. А пока советую вам: привыкайте к новой ситуации и начинайте говорить понемножку. Может, у Вас нервный шок? Валерьяночки?

— А пошёл ты... —равнодушно ответил Шаттл.

— А то ещё есть такие соединения брома, которые прекрасно развязывают язык, — мстительно обронил капитан и удовлетворенно улыбнулся, поймав озлобленно-испуганный взгляд. Впрочем, вставая из-за майорского стола, он был так доволен, словно получил ответы на все вопросы.

***

"Какой он всё-таки псих, а? Он Виталика презирает, представляешь, за то, что тот капитан. Ему надо, чтобы допрос вёл как минимум подполковник".

"Мания величия. Она часто сопутствует комплексу неполноценности. Представляю, как его бросает из крайности в крайность. Ущербный человечишко. Какие-то блоки и конструкты отсутствуют начисто. Некоторые чувства и эмоции его душа не генерирует вовсе. Про таких говорят: моральный урод".

"Плохо ему. Злой сильный дядька больно дерется: Головушка бо-бо у маленького".

"Это он поджёг квартиру Карапетяна. Правильно, скопировал "винчестер" на такой же диск, поставил "жучки" и устроил короткое замыкание. А в квартире был почти килограмм магния и прочие химикаты".

"Ой, а я что нашла у него!"

"Что? Сейчас мы узнаем…"

"Не смей во мне рыться, поганец! Это я нашла! Мне полагается двадцать пять процентов".

"Какая ж ты всё-таки... Кладоискательница".

"Ой-ой, как он меня презирает. Торговкой меня в душе обозвал. Да и пожалуйста, подавитесь. Можешь сам Борисову сказать про эти шестьсот тринадцать тысяч баксов. Только всё равно это я нашла!"

"Да ладно тебе, Ир. Ты нашла, ты и скажешь".

"И нечего меня презирать! Может, у меня было трудное детство! Может, мне стыдно, что я грасовские деньги на побрякушки пустила. Так радовалась, что смогу возместить. А он всё испортил".

"Не сердись. Я не хотел тебя обидеть. Давай дальше работать. Мы вот пропустили с тобой самое интересное из-за этих несчастных баксов. Схемка какая-то промелькнула у него, когда Виталик о деле спрашивал. Взаимосвязь психического-биологического-инфралептонного. Да ещё через ДНК все это как-то завязано. Какие же мы дураки".

"Да ладно, потом ещё раз допросим. Я больше не буду дурить. Работаем... Ты понял, у него со словом "девастатор" ассоциируется он сам. Челноков себя в душе называет Девастатором!"

"Больной, что с него взять. И лазерный принцип он настойчиво именует "челночным". Во даёт мужик... А "взрыватель" для него не больше, чем взрыватель".

"Больной-больной, а батарею взорвал. Только я никак не пойму: миллион он с арабов за это потянул или полмиллиона? Давай нарисуем Виталику картинку в астоме, пусть уточнит. Только я не знаю, как нарисовать слова: «движение палестинского сопротивления»…."

"Нарисуй араба, который тянет за собой сопротивляющегося ишака".

"…Ох, уморил. Виталию тоже понравилось. Напиши ему сумму: просил миллион, а сторговались на пятистах тысячах"

"А я не помню, какими рыбами в астоме сотни тысяч обозначаются".

"Да напиши нашими цифрами, он же не снежный человек. А лучше нарисуй лимон и половинку".

"И правда... А с нефтяной компании он содрал-таки свой миллион. Прямо Остап Бендер какой-то".

"Не трожь святое имя. Бендер совсем по-другому зарабатывал. Во-первых, никого не убивал. Во-вторых, способов отъема денег знал гораздо больше, чем этот убогий".

"Так, теперь история о том, как его предупредили. Позвонил, якобы, какой-то мент, сказал, что Шаттл под колпаком у УБОПа, и предложил за деньги назвать место и время засады. Информацию Челноков из него выудил, а денег не заплатил. Но вряд ли тот, кто звонил, на них рассчитывал. Ему главное было —дезу толкнуть, чтобы Шаттл подельников замочил... А что это Ларькин так быстро закончил?"

"Ему Юрий Николаевич сказал не рассусоливать, времени очень мало. Пойдём и мы докладывать".

***

— "И улыбка познанья играла на счастливом лице дурака", — произнес майор, выслушав отчет о допросе физика. — Про ключ он так и не раскололся?

Рубцова потупилась, Большаков тоже ответил не сразу.

— Мельком как-то... Я успел понять, что девастатор первым делом, так сказать, вышибает дух из человека. Энергия биополя, состоящего из инфралептонов, расходуется на раскачку реакции в атомах человеческого тела. Эта энергия и служит ключом. Запустить межуровневый резонанс можно только с самой верхней ступени — психической энергии человека. Но как это происходит конкретно, нам не удалось пока узнать. Давайте допросим его ещё разок.

— Не сегодня. Вы хорошо запомнили зрительный образ девастатора? Сумеете отличить его от подделки?

"Экстрасенсы" переглянулись, ответил снова Илья:

— Стопроцентной уверенности нет.

— Ну хоть бы в чем-нибудь одном есть стопроцентная уверенность, —с горечью сказал Борисов. — Кстати, лейтенант Рубцова, давайте перемолвимся словечком- другим у Вас в библиотеке.

Пройдя между книжными полками, майор остановился у зарешеченного окна. Оно выходило в скверик, внизу виднелась крыша беседки. Ирина тоже осталась стоять.

— Мы рискнём, —сказал майор. —Мы просто обязаны это сделать. Но сработать надо так, чтобы сохранить группу. Даже если это ловушка, постараться выйти из неё с минимальными потерями. Поэтому нам, очевидно, пригодятся ваши с Ильей способности. Но расходовать их придется на полную мощность. Я хочу знать ответ на первый вопрос: вчетвером или впятером? Ты можешь держать невидимыми одновременно себя и ещё двух человек?

— Вряд ли меня надолго хватит. Полминуты-минута, не дольше.

— Большаков про себя то же самое сказал. Этого мало, даже если Вы будете прикрывать пятого по очереди. Мне нужна уверенность хоть в чём-то, раз нет уверенности в главном. Тогда поедем вчетвером: ты, я, Илюшка и Челноков. Виталия придется оставить, хотя бойцы там тоже будут нужны. Но "отводить глаза" так, как вы с Большаковым, насколько я понимаю, он не умеет.

Ирина отрицательно покачала головой.

— Итак, четверо. Ларькин и Ахмеров прикроют наши действия, будут "бросать камни по кустам". Но... главное сейчас для меня — понять, наконец, сколько людей в ГРАСе: четверо или пятеро? Поэтому формулируется второй вопрос так же, как и первый. По-моему, тебе пора определиться, на кого ты дальше будешь работать. Не исключено, что это уже решили за тебя, но ситуация не снимает с тебя проблемы выбора. Если всё закончится благополучно, думаю, мы сможем перевести тебя в твой родной отдел. С самыми похвальными отзывами, разумеется. Но если ты решишь остаться у нас...

— Да, — решительно сказала Ирина. — Кто бы я была...

Она не закончила своей фразы. Тогда Борисов закончил свою:

— ...тогда больше не звони Леснику.

— А... если он мне позвонит?

Впервые за всё время разговора майор взглянул ей в глаза. У него вообще была странная манера смотреть в рот собеседнику.

— Он не позвонит, —сказал Борисов, и Ирина сразу же поняла, что он прав.

— Так, с этим решено, — Рубцова услышала в голосе майора удовлетворение.— Сейчас разберемся со всем прочим.

Юрий Николаевич устроился за своим столом и несколько секунд внимательно рассматривал физика. Выше среднего роста, сухощавый. Лицо удлиненное, мужественное, нос с едва заметной горбинкой, волосы светлые, длинные. На лице видны следы юношеских угрей. Сильно, видать, парень смолоду намучился. Кожа до сих пор в буграх и ямках. Лоб низкий и широкий, брови прямые, нависают над глазами. Глаза маленькие, серо-зеленого цвета. Подбородок заметно выдается вперед. В профиль, несмотря на светлые волосы, Челноков напоминал американского индейца. Сильно портило его благородные черты выражение лица: озлобленно-высокомерное и, одновременно, несчастное.

Майор предложил задержанному сигарету. Челноков отказался, заявив, что курит только "Кент". Борисов пожал плечами и закурил сам, вглядываясь в резко обрывающиеся скептическим изгибом книзу уголки рта Челнокова.

— В детстве каждый мечтает стать великим человеком, — сказал, наконец, майор. —Наверное, и Вам тоже этого хотелось. Не поверю, если скажете, что нет.

Физик неопределенно хмыкнул и продолжал поглядывать на него подозрительно.

— Хотелось, —ответил сам себе майор. —И в юности, наверное, тоже мечтали?

— Вам-то что? —буркнул Челноков и попросил тоном неуверенно-повелительным. —Давайте вашу "Яву".

Борисов спокойно пододвинул ему пачку и щелкнул зажигалкой.

— Чего Вам от меня нужно? — спросил Челноков.

— Подождите, —улыбнулся Юрий Николаевич. — Слушайте дальше. В какой-то мере Вам это удалось: стать если не великим— об этом будут судить наши потомки —то большим человеком. Значительным. Заметным. Говорю это без всякого намерения к Вам подольститься. Просто хочу указать Вам на одну ошибку. Вы сами её чувствуете и, думаю, согласитесь со мной. Беда в том, что, став большим, заметным человеком, Вы пытаетесь одновременно остаться маленьким и незаметным. Мне нужно от вас, чтобы Вы поняли: у Вас это не получится. В той сфере, которую Вы для себя избрали, остаться большим, но незаметным, можно только в рамках масштабной общественной структуры. Тайной организации, спецслужбы, военного ведомства... Но это означает неизбежную потерю независимости. Вы не случайно отрекомендовались Семенчуку и его людям представителем секретной лаборатории. Ощущали свою слабость, балансировали между выдуманной и реальной организацией. Больше у Вас это не получится. Вас нашли. Вы стали добычей одной организации, а ваш аппарат достался другой. Да, вот такое положение. Думаю, что победа будет на стороне одной из организаций. Но не на вашей это уж точно. Потому что в этой драке не на вашей стороне сила.

Убедившись, что Шаттл внимательно слушает, Борисов продолжал:

— Поэтому ваши планы и намерения мы обсуждать не будем. Я ведь предупреждал, что не собираюсь подлизываться. Обсудим намерения той структуры, которая завладела девастатором. Она гораздо многочисленнее и оснащеннее, поэтому она сумела перехватить у нас инициативу. И Вас тоже, Алексей. Вы, сами того не зная, уже выполнили один их план: убрали Семенчука и его людей. "Он слишком много знал". Вас разыграли втемную, а нас сбили с вашего следа. Вопрос стоит так: будете ли Вы дальше выполнять их планы или они будут выполнять их без вас? Bo втором случае Вы должны умереть, у них такие правила.

Осмелюсь заявить о наших планах, поскольку мы тоже кое-что можем. В наших планах —уничтожить девастатор. "Так не доставайся ж ты никому". Ну а вам... видимо, придется забыть всё. Полечиться специальными лекарствами и стать... простым россиянином.

— Лучше смерть, — пробормотал физик, и по его переменившемуся лицу майор понял, насколько всерьёз это было сказано. У Юрия Николаевича был некоторый опыт в вопросах жизни и смерти.

— Бывает и такое, — кивнул он. — Поскольку тут Вы определились, давайте обсудим судьбу вашего изобретения. Намерения той организации, у которой сейчас хранится девастатор, я Вам доложил. Насколько я был правдив —предоставляю судить вам. Как Вы сами считаете, мне есть смысл врать?

— Я Вам верю, — произнес Челноков после недолгого размышления.

— Наши планы Вы тоже знаете. Больше выбирать Вам не из чего. Так что Вам больше по душе?

У Шаттла дрогнули, расширившись, ноздри:

— Уничтожить.

— Значит, договорились. Тогда я в праве рассчитывать на вашу сознательную помощь. Мне нужно, чтобы Вы как создатель опознали свое детище. Чтобы мы знали, что действуем наверняка. Вам придется поехать с нами в Питер. Само собой, в дороге и на месте за вами присмотрят. Если Вы вдруг передумаете, мы немедленно приведём в исполнение вашу первую резолюцию. Мой долг — предупредить.

Физик кивнул.

— Илья, смени Рената, присмотри за Челноковым. Ты ведь можешь поддерживать с нами контакт из другого помещения?

— Если Виталий и Ирина будут обо мне помнить, — как всегда, двусмысленно, ответил старлей и удалился.

Дождавшись прихода Ахмерова, майор сказал:

— Что ж, давайте готовиться в путь-дорожку. Нас, конечно, "пасут" со всех сторон очень старательно. Нужно сымитировать бурную активность. Виталий, возьмешь три билета до Мариуполя, а сам на "жигулёнке" сгоняешь в Смоленск. Можешь с полдороги вернуться. Что, тот жлоб так и ставит свою "тойоту" в проходном дворе?

Ларькин и Ахмеров дружно закивали.

— Он точно не подставной?

— Нет, мы проверяли, —сказал капитан. —Бизнесмен средней руки, дама сердца у него в этом дворе проживает.

— В какое время он обычно приезжает?

— С двух до четырех плюс иногда с восьми до двенадцати.

— Сейчас два десять, самое время. Придется ему отвезти нас на вокзал. Ренат, поедешь с Ильей сразу после Ларькина и "сломаешься" в проходном дворе. Проверишь, нет ли чужой аппаратуры. А Илья, этак скучая, пока ты чинишься, сломает кайф этой парочке и припряжет мужика, чтобы он через полчасика был за рулем.

— Давайте я, — предложила Рубцова, — у меня с мужчинами хорошо получается.

— Не возражаю, — сказал майор. — Вы один другого стоите. Даже в смысле двусмысленностей. Ренат, ты ключи выточил?

— Ещё две штуки осталось, —ответил Ахмеров.

— Доделывай и начнем, помолясь.

***

На перроне они поделились на две пары и разошлись по разным вагонам. Ирина попросилась ехать с Борисовым, Илье достался Челноков. Шаттл с изумлением смотрел на две старые визитные карточки с незнакомыми фамилиями, которые Илья вручил ему со словами: "Вот это ваш билет, а это паспорт". Такой же набор был у каждого, потому что настоящие билеты им покупать было никак нельзя. Пришлось заморочить голову проводникам. Всё обошлось благополучно, кое- как устроились.

— Отдохни пока, — тихо сказал майор. — Соберись с силами.

Ирина склонила голову набок, посмотрела на его мужественное загорелое лицо, откинулась в кресле и прикрыла глаза. Через десять минут её стала одолевать дрема, Ирина проваливалась в неё —и выплывала, как будто купалась в ласковом, но бурном море.

Вынырнув в очередной раз, она вдруг вспомнила разговор с Большаковым. К тому времени Ларькин уехал, а майор отправился сторожить физика. Ренат, сыграв на пару с Ириной спектакль в проходном дворе, спустился в мастерскую дотачивать отмычки. Рубцова воспользовалась моментом и приперла Илью к стенке, в буквальном смысле:

— Илюша, будь добр, объясни мне, что такое "револьверная структура"?

Тому было некуда деваться: Ирина просвечивала его, как рентгеном.

— Есть такая техника работы с подсознанием. Для противодействия зомбированию. Подсознание структурируется, как бы делится на изолированные друг от друга участки. Причём, каждый из них ущемлен в правах, он не может распространить свой контроль на всю личность. Попадая под зомбирование, человек со структурированным подсознанием имеет возможность выйти из-под контроля сразу же после окончания контакта. Может и в процессе, но только если запрограммирует на это заранее защищенные участки своего подсознания. "Револьвер" —термин образный, неточный. Но по принципу действия немного похоже: барабан проворачивается, достается "заряженный" участок и разряжается, а на его место вставляется новый, не зомбированный...

— Поганец, значит ты обыгрывал меня?

— Я же не защищен от тебя так, как Борисов, например. Приходилось как-то выкручиваться. Люблю, знаешь ли, иногда свободу и независимость...

"Негодяй, — улыбнулась в полудреме Ирина. —Свободу он любит…" И опять провалилась в сон. Очнувшись в следующий раз, подумала: "Но об этих большаковских приёмчиках Лесник узнал не от меня. Значит, у него есть другой источник информации, гораздо более надежный. Кто, если не я? И зачем тогда я была нужна? Не для того же, чтобы сорвать всех в эту поездку? А если не информировать, то для какой цели?"

***

По Питеру их вёл Борисов, это был его родной город. До станции метро "Садовая" добрались быстро.

Невидимыми прошли по пустынному перрону мимо дежурного. Пропустили поезд, обдавший их воздушной волной, и вошли в тоннель. Освещение казалось тусклым после залитой светом платформы. Пройти нужно было двести метров. Первая дверь. Цифровой замок, круглые наборные ручки со стрелками, как на сейфе. Борисову не нужно было доставать листок, он на память не жаловался. С тихим пощелкиванием установилась последняя стрелка. Майор потянул рукоятку, засовы открылись. Вторая дверь. Большой плоский ключ, длинный, как гарпун. Коридор. Стоять. Ни шагу вперёд. Невидимые лазерные лучи сигнализации отключаются пультом, утопленным в стене справа от двери. Он заперт на цифровой замок, кнопочный. Тоже пять знаков. Сработало. Четыре рубильника слева—вниз. Можно идти. Поворот. Бронированная дверь. Открывается треугольным ключом, гнездо в стене. За этой дверью охранник.

Борисов вопросительно обернулся: "Готовы?" Получив в ответ утвердительные кивки, вставил в гнездо ключ. Неслышно заработали электромоторы, дверь плавно пошла в сторону. "Ты видишь пустой дверной проём. Никого", — сказала Ирина тому неизвестному, кто должен был там стоять, и вслед за майором шагнула в открывшийся проем.

Неизвестный оказался некрасивым круглолицым парнем с вытаращенными глазами. Он бы долго простоял так, выставив вперед автоматическую винтовку с подствольным гранатометом. Достаточно долго, чтобы Борисов мог к нему бесшумно подойти. Но Челноков зацепился ногой за высокий порог и едва не упал. Илья подхватил его, но часовой услышал возню и без предупреждения начал стрелять в дверной проем. Невидимые пришельцы шарахнулись в разные стороны на пол: старлей с физиком вправо, Рубцова — влево. Майор, чуть подавшись влево, пригнулся и побежал прямо на часового. Ирина никогда раньше не видела, чтобы можно было бежать в такой позе, не опираясь руками об пол и не падая на него. С грохотом разорвалась граната — к счастью, за дверью, в том коридоре. Выпустив гранату, часовой на секунду перестал стрелять, и Борисов прыгнул. Удар, лязг падающего на бетонный пол оружия и животный хрип.

Лифт заперт. Третий ключ. Спускаться приходится долго, хотя, судя по тому, сколько длилось уменьшавшее их вес ускорение: скорость приличная. Часовой в коридоре, похоже, ничего о судьбе коллеги не знает. Пока он с испугом и любопытством осматривает пустую кабинку лифта, матерясь для бодрости шепотом, невидимки проскальзывают мимо него и бесшумно открывают очередную дверь четвертым ключом. Так же тихо закрывают дверь, и после этого им остаётся набрать последний код на последней двери.

"Ну как? Это он?" — беззвучно спросил майор, повернувшись к Челнокову. Тот понял, несмотря на то, что, в отличие от Борисова и других грасовцев, не обучался искусству понимать слова по артикуляции губ. Шаттл приблизился к установке, снял с неё мягкий чехол, быстро осмотрел и утвердительно кивнул. В помещении могла быть и выполнять роль сигнализации подслушивающая аппаратура, поэтому они старались не говорить вслух.

Девастатор выглядел совсем не так, как представляла себе Ирина. Она ожидала увидеть что-нибудь вроде телескопа или гиперболоида из фильма. Но единственной стеклосодержащей (и единственной знакомой Ирине) деталью оказался оптический прицел от снайперской винтовки. Все остальное было металлическим: стержни и рамки, шины и трубки сплетались в замысловатую ажурную конструкцию, в которой, впрочем, можно было различить "ствол" и панель управления.

Майор планировал забрать установку и уничтожить её где-нибудь в другом месте, чтобы не оставлять "братьям" даже обломков. Но его ждал неприятный сюрприз: станина девастатора оказалась намертво приваренной к металлическому верстаку. "Ай да они!" — подумала Рубцова, ещё не поняв до конца, с кем же они воюют.

Борисов стал выкладывать приготовленные на этот случай гранаты и пластиковые мины, с сомнением посматривая на металлические стержни девастатора. Где- то недалеко взвыла сирена. Несмотря на их ухищрения, тревога всё-таки охватила подземелье.

— Боюсь, взрывчатки не хватит, —сквозь зубы проворчал майор.

— Хватит, — спокойным голосом сказал Челноков. —Прибор в отличном состоянии. Давайте, я его сам взорву. Обещаю, что обломков не останется.

Грасовцы одновременно повернулись к Шаттлу. Тот старался сохранять спокойствие, но блестевшие глаза и нервно подергивающиеся губы выдавали волнение. Майор повернулся к Илье. Тот покивал и неслышно сказал, испуганно глядя на изобретателя: "Он это сделает".

Рубцова молча подтвердила его слова. Майор показал пальцем на часы, сопроводив этот жест вопросительным взглядом.

— Две минуты, —ответил Челноков.

Борисов посмотрел в отрешенное лицо физика так, словно хотел что-то сказать, но, не произнеся ни одного слова, пошел к выходу.

Илья с Ириной тоже напоследок взглянули на Шаттла: Большаков со страхом, Рубцова —почти с восхищением. Напоследок она подкрепила своим волевым усилием его решимость довести дело до конца, хотя и чувствовала, что он в такой поддержке не нуждается.

Часовой на этот раз оказался лицом к открывшейся двери, и это решило его участь. Ударом ноги в прыжке Борисов проломил ему переносицу, и парень, потеряв сознание, распластался на полу. Майор запер дверь, подобрал с пола автомат и двумя страшными ударами приклада отломал ручку оставленного в замочной скважине ключа. Но решив, что этого мало, выпустил в замочную скважину длинную очередь, вбив туда остаток ключа. Убедившись, что Шаттл надежно замурован, метнулся за Ильей и Ириной к лифту.

…Вверх лифт шел медленно, словно нехотя.

"Выскочим, — шепотом подбодрил Ирину Борисов. — Не из таких передряг выскакивали".

Лифт не прошел и половины пути, как снизу из шахты донесся гул — эхо далекого взрыва. Девастатор перестал существовать.

Никита Велиханов

КАМЕННЫЕ ГОСТИ

Глава 1

КТО В ДОМЕ ХОЗЯИН?

Рамы в здании были двойными, но здесь из окна все равно заметно тянуло морозным сквознячком, потому что во второй раме не хватало нижнего стекла. Архитектор Зубков машинально отколупнул ногтем кусочек старой растрескавшейся масляной краски с подоконника и заставил себя прислушаться к разговору.

— ...Могу, по-прежнему, сказать только одно, — тусклым, равнодушным голосом в пятый раз повторял кутавшийся в дорогую шубу чиновник районной администрации. — Планы консорциума относительно этих зданий противоречат общему плану реконструкции района и города, разработанному архитектурным комитетом и утвержденному правительством Москвы...

Судя по всему, дело так и не сдвинулось с мертвой точки. Да и не могло сдвинуться. Не здесь и не такими силами решаются судьбы зданий в столице. Пусть даже старых, довоенных домов, стоящих на самом престижном участке в глубине жилой застройки. Их жалкой комиссии не дано решать, что делать с тремя опустевшими восьмидесятилетними пятиэтажными монстрами, диагональю уходящими в глубь квартала. Дома имели один и тот же номер и различались лишь литерами «А», «Б» и «В».

— А я ещё раз говорю, что наш вопрос уже рассматривался правительством Москвы, и было вынесено положительное решение. Дома теперь являются собственностью консорциума, и я не вижу никаких препятствий к тому, чтобы «Палата» могла снести эти коробки и построить здесь культурно-досуговый комплекс и бизнесцентр, — говоривший это молодцеватый, напористый, спортивный мужчина благоухал французским кремом после бритья, а его яркая канадская куртка на холоде надувалась, демонстрируя свою способность противостоять русским морозам.

Впрочем, здесь, на четвертом этаже корпуса «В», такая способность была излишней: здание пока ещё отапливалось. Вода и электричество в него тоже подавались, хотя большого проку в этом не было: лампочки отсутствовали, а краны почти везде заменены латунными заглушками.

Архитектор вновь утратил интерес к разговору и стал смотреть в окно, на полузасыпанные снегом груды строительного мусора под окнами, на стоящие вдалеке жилые шестнадцатиэтажки, на поднимавшееся в небо невысокое декабрьское солнце. Можно было думать о чем угодно: об усилившихся слухах, что Президент вот-вот подаст в отставку, говорят, даже телеобращение уже записали, или о том, что у них в архитектурном комитете, наверное, будут кадровые перестановки, и ему, Зубкову, лучше не высовываться, потому что время смутное, или о том, что пора уже запастись новогодней елкой, праздник на носу...

В спор между энергичным обладателем импортной куртки и брюзгливо-важным владельцем бобровой шубы он не собирался вступать. Хотя формально обязан был — и собирался — поддержать спортивного молодца. Если бы дело дошло до подписей и высказывания особых мнений, тогда, конечно. О чем речь. Зубков себе не враг, а у него было указание начальства: поддержать план торгово-промышленного консорциума «Палата-999» по сносу трех обветшалых зданий на Стромынке.

Но до подписей дело не дошло, и восемь членов комиссии со скучными лицами слонялись по зданиям, делая вид, что осматривают их и составляют свое компетентное мнение. На самом деле и крепкий широкоплечий представитель строительной фирмы с хорошей фамилией Дюжев, и хитролицый, прячущий глаза за толстыми стеклами очков чиновник из земельного комитета, и кокетливая, приятная глазу дамочка, эксперт-историк из архива, и прочие три члена комиссии, в том числе и сам Зубков, просто ждали, чем кончатся словопрения между двумя людьми, за плечами которых стояли реальные силы, а значит, и власть.

Консорциум «Палата-999» имел неплохие позиции в правительстве федерации, но главный калибр схлестнувшихся группировок был не в высоких кабинетах, а в тех цепких руках, которые оплатили чиновникам устланную коврами дорогу наверх. Конфликт должен был решиться не правительственными депешами и не на заседаниях коллегий и комиссий. За плечами откормленного дяденьки, на которых покоился бобровый воротник, стояла очень влиятельная криминальная контора, называвшая себя «местными» или «центровыми». Им противостояла посягнувшая на участок не менее крутая организация «ломов», прикрывавшая деятельность консорциума. Вот этим-то двум структурам и предстояло в конце концов «забить», как водится, «стрелку», «поговорить по-пацановски» и выяснить, чья крыша выше. Неудивительно, что до тех пор представители серьезных официальных учреждений предпочитали относиться к делу так, словно происходившее вокруг трех пятиэтажек их совершенно не касалось.

Однако выезд на место формально был нужен — вот и приходилось всем этим ни на что не уполномоченным людям маяться в пыльных безжизненных коридорах. Благоухавшего французской косметикой представителя консорциума звали Дмитрий Дмитриевич Соседов. Он держался уверенно и ораторствовал громко и с чувством, зная, что большинство присутствующих обязано его поддержать. Денег на проталкивание этого проекта «Палата» уже потратила немало, и пусть данный конкретный выезд и данная группа людей ничего не решают — все равно. Три четверти комиссии на его стороне — мелочь, а приятно.

У московского чиновника фамилия была не менее специфичной: Донкий. Его поддерживал только представитель земельного комитета с неуловимым взглядом, и Донкий чувствовал себя гораздо менее комфортно. Однако он добросовестно отрабатывал свой чиновничий хлеб, в шестой раз нудным, высокомерным тоном озвучивая мнение руководства: «никакой реконструкции, здания сносу не подлежат». Он готов был огласить этот вердикт и в седьмой, и в десятый, и в двенадцатый раз — так же скучно, без лишних нервов, спокойно и снисходительно, ощущая за собой многослойную толщу бюрократической машины, у которой все схвачено и все пешки под боем.

Соседов и Донкий, как оперные певцы, ещё раз по очереди исполнили свои арии, и Дюжев, которому, очевидно надоело их слушать, направился к выходу из комнаты. В дверях он остановился и выразительно посмотрел на обтекаемого и суетливого сотрудника жилищно- коммунального хозяйства, у которого были ключи от зданий и помещений. Дюжев обладал, видимо, природным магнетизмом, потому что он сумел увлечь за собой всех остальных членов комиссии в соседнюю комнату. Не глядя друг на друга, но сохраняя сходство с двумя увлекаемыми отливной волной сцепившимися противниками, пошли со всеми брюзга-чиновник и торгово-промышленный воротила.

Впрочем, замешкавшийся у окна архитектор заметил, как Дмитрий Дмитриевич ухватил под локоть проходившего мимо него очкастого проныру из земельного комитета и что-то тихо сказал ему на ухо. Тот напрягся, испуганно посмотрел на Широкова, оглянулся на Зубкова и молча заторопился дальше. Линзы очков у него были толстые, плюсовые, и глаза становились видны только при прямом взгляде на собеседника — и тогда они словно вываливались из очков, непропорционально большие, пугающие — но такое с его бегающими глазками случалось очень редко.

«Похоже, Донкий вот-вот лишится последнего союзника, — подумал архитектор. — А, впрочем, это не мое дело». Видимо, он все-таки ошибался. Как ни ничтожен по своему значению был этот выезд, а все-таки какую-то роль он играл в мафиозно-бюрократической игре, которую вел консорциум, состоявший из дельцов, хотя и крутых, но в основном пришлых, провинциальных, стремившихся расчистить себе местечко под столичным солнцем. Какое-то официальное лыко тоже должно было лечь в строку, чтобы сломить сопротивление «местных». В этой кропотливой денежно-бумажной войне «Палата-999» не пренебрегала никакими средствами. В том-то и состоял секрет постоянного успеха консорциума: он никогда не брезговал никакими средствами.

В следующей комнате Зубков от нечего делать несколько минут украдкой любовался дамочкой-архивариусом, но потом это зрелище — по ассоциации, видимо, — навело на мысль о своих семейных застарелых, окаменевших дрязгах. Настроение испортилось, и он снова стал смотреть в окно, удивляясь, откуда взялось столько строительного мусора под окнами. Груды старой штукатурки и кирпичей располагались строго с южной стороны каждого корпуса, у прочих стен было чисто. Кирпичей, впрочем, было мало, больше досок да кое- где изломанная мебель, старый тюфяк, обломки пластмассовой люстры — следы того, что здание «В» когда- то было отведено под коммунальные квартиры.

Задумавшись, он не заметил, как снова остался один. Спохватился, вышел вслед за всеми в коридор — комиссия стояла у лестничной площадки. Слышался вежливый разговор, который они вели тихими равнодушными голосами.

— Ну что, по офисам? — весело спросил Зубков у дожидавшегося его с ключами коммунальщика. Они виделись раньше, но все, что архитектор помнил об этом простоватом на вид, но очень дошлом человечке—это то, что он в шутку называл себя «эксплуататором зданий».

— Сейчас, Дмитрия Дмитриевича дождемся, — кивнул тот.

— А где он?

— На пятый этаж зачем-то пошел.

Кой черт дернуло архитектора пойти разыскивать Соседова, он и сам впоследствии не мог объяснить. Возможно, любопытство. А может, он больше всех торопился вернуться в знакомую уютную контору... Как бы то ни было, повиновавшись этому неожиданному импульсу, он стал основным свидетелем случившегося.

На пятом этаже лестница выходила в небольшой, в три окна, холл, служивший некогда красным уголком или чем-то наподобие. Представителя «Палаты-999» Зубков увидел сразу же, едва ступив на последнюю ступеньку. Зрелище это заставило его вытаращить глаза и затаить дыхание. Дмитрий Дмитриевич Соседов смотрел на архитектора снаружи через крайнее справа окно, держась за перила длинного балкона. Он стоял не просто с внешней стороны окна — он был за перилами балкона, лицом к зданию. Выражение этого лица поразило Зубкова смесью ужаса и удивления, которые были на нем написаны. Соседов перевел изумленный взгляд на свои вцепившиеся в ограждение балкона руки — и вдруг разжал их, оттолкнувшись ногами, и скрылся из виду, коротко, сдавленно вскрикнув.

Зубков тоже ахнул, бросившись к окну. К нему с четвертого этажа побежал расторопный Дюжев — вовремя, словно для того чтобы засвидетельствовать потом следственным органам, что невзрачный архитектор не сбрасывал с балкона высокого, крепкого и спортивного Дмитрия Дмитриевича. Удар тела о землю был тихим, но не то что бы глухим, а растянуто-хрустящим, и когда Зубков выбежал на балкон, он увидел, в чем была причина такого звука. Шагах в четырех от дома из кучи строительного мусора торчала вертикально вверх расщепленная по диагонали полутораметровая доска. Соседов упал спиной прямо на нее, и теперь зловещий, длинный и зазубренный кол торчал из середины его туловища, дважды пробив и вспучив на животе импортную куртку. Архитектор закричал теперь уже в полный голос, потому что глядя на эти конвульсивно дергавшиеся конечности и невероятно длинный окровавленный обломок доски, торчавший из человеческого тела, невозможно было удержаться от крика.

***

После новогодних праздников самочувствие у капитана ФСБ Ларькина ещё несколько дней оставалось неважным. Хотя в общем Виталий был уравновешенным сангвиником — пусть даже несколько хроническим оптимистом. Вывести его, прошедшего не одну спецподготовку, из себя было практически невозможно. Никакие жизненные невзгоды не могли бы довести его до состояния подавленной мрачности и мизантропии. Но все же последние события в их группе вызывали даже у него ощущение неловкости и неудобства.

Группа по Расследованию Аномальных Ситуаций, занимавшая небольшой особняк в Хлебниковом переулке, была слишком мала, чтобы даже не очень большие конфликты и недоразумения проходили в ней бесследно, не сказываясь на работе. А нынешней зимой в ГРАСе развернулись прямо-таки мексиканские страсти, грозившие парализовать подразделение полностью.

...Виталий взглянул на часы, выключил электронный микроскоп, убрал препараты и направился к двери лаборатории, на ходу снимая белый халат. Его медико- биохимическая лаборатория была неплохо оснащена, и у выхода он ещё раз с удовольствием окинул взглядом стоявшие на тумбочках и подставках вдоль стен ряды колб и пробирок с реактивами, приборы, центрифуги, морозильники, печи и термостаты. Однако настало время с научных высот спускаться к грубой прозе. Сегодня майор Борисов назначил его дежурным по кухне, и пора было приготовить оголодавшим коллегам что-нибудь поесть. А Ларькин опять увлекся обработкой летних данных, и времени на приготовление обеда оставалось совсем немного. Наверное, придется опять распечатать сухой паек и нарубить бутербродов с ветчиной и с красной икрой. «Ланч в европейском стиле. Сытно и полезно, это я вам как врач говорю», — мысленно отрепетировал Виталий оправдательную фразу и пошел в компьютерный центр заручиться санкцией на облегченный обед у главного привереды и ворчуна Илюшки Большакова.

Возможно, Ларькина влекло в «бункер», как называл свое обиталище Большаков, и неосознанное желание помириться, как-нибудь восстановить дружеские отношения с программистом. В последнее время отношения эти были, мягко говоря, напряженными. И все из-за Рубцовой.

Когда Виталий начинал думать и вспоминать, как они дошли до такой жизни, служба в ГРАСе представлялась ему разделенной на два отрезка, отличавшиеся друг от друга, как две разные судьбы. Или как две книги, написанные в разных жанрах. До прошедшего лета их маленькое сверхзасекреченное подразделение тоже постоянно имело дело с неопознанными и необъяснимыми явлениями. «Летающие тарелочки» и последствия их приземлений, полтергейст и переселения душ, необычные монстры-мутанты и прочие результаты техногенного воздействия на живую природу, вплоть до самого человека включительно. Все это был их профиль.

Но до поры до времени чудеса происходили где-то далеко, во внешнем мире, словно за бортом корабля, команда которого оставалась в кругу обычных явлений, крепких нервов и здоровой психики. Разве что Илья время от времени щеголял своим даром провидения, который тоже, впрочем, на обыденном уровне можно было подогнать под определение «интуиция» — слово, ничего не значащее, но успокаивающее.

Водораздел пролегал где-то в июле-августе прошедшего года, когда Борисов, желая на время избавиться от стажёрки Ирины Рубцовой, которой он не без основания не доверял, отослал ее с Виталием в Саратовскую губернию. В деревню, в глушь, подальше от бурных столичных событий, в которые грасовцы тогда буквально вляпались. Надо же было так случиться, что капитан Ларькин и юная стажёрка влетели на волжских островах в самую что ни на есть засекреченную колонию чужой цивилизации. Существа, известные землянам под названием снежных людей, или йети, изловили, пленили и чуть не укокошили чекистов. Но те сумели им понравиться, оказаться полезными и, в конечном счете, освободились.

Из этой поездки Ирина и привезла астом — язык мыслеобразов, ключ к овладению телепатией, магией и бог весть ещё какими чудесами. Но овладеть ими оказалось под силу не всякому. Суровый их начальник, майор Борисов, так и не смог преодолеть внутренний барьер. Виталий Ларькин и прапорщик Ренат Ахмеров освоили умение воспринимать и передавать другому, владеющему астомом, человеку зрительные образы, картинки, знаки, А оказавшиеся самыми «продвинутыми» Рубцова и Большаков забрались куда-то в заоблачную высь и смогли стать экстрасенсами экстра-класса. Внушать мысли и желания, «отводить глаза», предчувствовать опасность, общаться между собой телепатически на многих уровнях, словно превращаясь в единое целое... Они могли заставить человека двигаться помимо его воли, испытать смертельный ужас и беспричинный экстаз, а скрыть какую-нибудь мысль от Ильи или Ирины стало практически невозможно...

Чудеса ворвались в жизнь Хлебникова переулка — и стали ее неотъемлемой частью. Майор Борисов приноровился пользоваться необычными способностями своих подчиненных и разрабатывал последние операции уже с учетом этого нового спецсредства. Но и проблем появилось немало. Самой большой заботой отца-командира и его заместителя капитана Ларькина в предновогодние дни стало постепенное сглаживание конфликта в любовном треугольнике «Большаков—Рубцова—Ларькин».

Виталий подошел к двери компьютерного центра и в очередной раз почувствовал, как пространство между стенами коридора словно вибрирует от напряжения. Напротив бункера, в библиотеке, сидела Ирина. «Маги» отгородились друг от друга двумя стенами и не видели один другого, но какое это имело для них значение? Капитан знал, что их всепроникающие сознания постоянно борются, стараясь то прощупать, просканировать соперника, то тщетно пытаясь отлепиться и избавиться от него. Параллельно эти новоявленные монстры могли заниматься ещё несколькими делами. Если бы нервы у всех уже не были на пределе, то работа, можно сказать, от личных дрязг почти не страдала.

Ларькин открыл цифровой замок и вошел в бункер. Илья бросил на него издалека цепкий взгляд сквозь очки и подождал, пока капитан приблизится к пульту. Огромный пульт компьютерной системы «Вампир» занимал сет редину комнаты, загораживая Большакова от вошедшего, как баррикада.

— Не беспокойся, — голос у Ильи был насмешливым и немного гнусавым. — Юрий Николаевич в курсе, что ты заработался. Он направил на кухню Рената. Так что мой слабый и нежный желудок спасен от твоих бутербродов. Сегодня на обед куриный бульон и многоногая курица, тушенная с картошкой. А впрочем, ты ещё успеешь соорудить десерт.

Ларькин вспомнил отдаленный вкусный запах, который почудился ему в коридоре. Он счел его голодной галлюцинацией. Значит, тушеная курица ему не примерещилась. Но что-то было не так...

— А как же майор догадался, что меня надо подстраховать?

Внушить Борисову Илья ничего не мог. Ни внушить, ни узнать его мысли, ни управлять ими каким бы то ни было образом. Майор словно обладал непробиваемым для телепатии экраном, против которого Рубцова и Большаков были бессильны.

— А Ренат ему сам вовремя подсказал.

Ах, вот оно что. Он взял под контроль Ахмерова. А реакцию майора вычислить было несложно. Сластолюбивая очкастая сволочь, не выходя из-за пульта, обеспечила себе сытный обед и осталась как бы не причем. Бедный Ренат. А впрочем, прапорщик сам любит вкусно поесть.

Оставалось самое трудное: надо было наконец сказать что-то насчет своего дурацкого поведения под Новый год. Объясниться. Ларькин помолчал, подбирая слова. Но первым заговорил опять Большаков. Он оторвал руки от клавиатуры, а взор — от монитора и подчеркнуто спокойно сказал:

— Не бери в голову. С каждым может случиться.

— Что? — на всякий случай спросил капитан.

— Не что, а кто... — программист был похож на ощерившуюся, выставившую ядовитые клыки крысу.

Ларькин не стал уточнять, кто имеется в виду, осуждающе вздохнул и ушел.

Поговорил... Объяснился... Подходя к крутой деревянной лестнице, которая вела на первый этаж, Виталий вздохнул ещё раз, печально и немного раздраженно. В конце концов он, Ларькин, не виноват, что нравится Ирине больше, чем Большаков. Можно подумать, это огромная и непрерывная радость — быть объектом повышенного внимания такой женщины, как Рубцова.

Как всегда, стоило подумать о ней — и она здесь. Перед глазами, прямо по курсу и чуть справа возник знакомый образ. ещё красивее, чем в жизни. Хотя это трудно себе представить. Но оказывается, можно увидеть. Приветливо улыбается, кокетливо строит глазки и вообще притягивает к себе внимание. Избавиться от этого глюка невозможно, убрать его может только сама Ирина. Называется, научил на свою голову: подробно объяснил, где у человека зрительный центр, где выходы на моторику, как взаимодействует слуховой центр с остальными, какую роль выполняют лобные доли... Глюк растаял только после того, как капитан чуть не свалился с лестницы. Должно быть, Ирина там, в библиотеке, получила удовольствие от этого маленького происшествия.

Если колдун Большаков упражнялся в основном на Ренате, то ведьма Рубцова сосредоточила свою гипнотическую мощь на Виталии. Выражалось это, особенно раньше, в унизительной для капитана форме — он чувствовал себя чем-то средним между марионеткой и обезьяной на поводке. По сравнению с этим простой приворот казался детской забавой. Оставалось только утешаться мыслью, что, отвлекая на себя внимание раздраженной ведьмы, он хотя бы частично выполняет поручение Борисова: следить, чтобы они не сделали ничего по-настоящему плохого с собой. Сам майор взялся опекать Большакова. Ларькин заметил недавно, что кроме этого разделения сфер влияния в ГРАСе действует ещё один негласный договор. Ирина не гипнотизировала Ахмерова, а Илья воздерживался от попыток внушить что-либо Виталию. Во всяком случае, капитан не обнаружил пока в своем сознании никаких следов большаковского внушения, в то время как на рубцовские он натыкался сплошь и рядом...

На первом этаже пахло ещё вкуснее. Капитан прошел в кухонный блок, где хозяйничал у плиты прапорщик Ахмеров.

— А, вспомнил, поганец! А мне Юрий Николаевич поручил тебе помочь, — встретил его ничего не подозревавший о большаковских кознях Ренат.

Ларькин, конечно, в душе и сам был рад, что «ланч» по-европейски не получился. Он осторожно заглянул под крышку большой глубокой сковородки. Вообще-то крышка была современной, прозрачной, но зрелище стоило того, чтобы насладиться им вплотную. Куриных ног, порубленных на небольшие кусочки, было, действительно, гораздо больше двух, а кроме ног капитан разглядел в мирно булькающем вареве множество разных, аппетитных на вид внутренностей. Виталий повеселел и, желая внести хотя бы какой-то свой вклад, сказал:

— Я все-таки сделаю бутербродов с икрой. Может, кто-нибудь будет.

— Конечно, — откликнулся прапорщик.

Некоторое время они трудились молча, затем Ахмеров вдруг негромко, словно у самого себя спросил:

— Почему у них на таких нервах все? Как в девятом классе, честное слово...

Виталий с полуслова понял, о чем речь. Он сам в это время думал о Большакове и Рубцовой.

— Все дело в их необычных способностях, — ответил он. — Они слишком хорошо чувствуют состояние друг друга, и в этом их беда. Илья не может идеализировать Ирину, нарисовать себе такой воображаемый образ, чтобы он продержался достаточно долго. Идеал рушится моментально, потому что он видит ее насквозь. Получается, что он все время в ней разочаровывается... А Ирина это чувствует и злится. Потому что это очень неприятно — когда в тебе разочаровываются. Она устала от чувства вины, которого она, в общем-то, не заслужила... А её раздражение рикошетом бьет по Илье — и так до бесконечности. Мы с тобой представить себе не можем, какой это кошмар — постоянно чувствовать, что на душе у другого человека.

— Да, никто не ангел, — ответил прапорщик.

Вначале Виталию эти слова показались сказанными немного невпопад, но потом он понял ход мыслей Рената, и ему представились два направленных друг на друга зеркала, отражающие не лучшие черты. Где-то там, в бесконечности, получалось просто чудовище. Ларькин подумал, что затишье в делах наступило совершенно не ко времени. Может быть, новая интересная работа отвлекла бы их наконец от выяснения личных отношений. Глядишь, все и устаканилось бы помаленьку.

Он не подозревал, насколько его желание близко к осуществлению. Компьютерная программа «Вампира», собиравшая и отсеивавшая информацию о необъяснимых чрезвычайных происшествиях на планете, уже взяла на заметку страшные события, начавшие происходить в районе трех дряхлых домов на Стромынке. Программа учитывала многие факторы, в том числе удаленность от столицы, поэтому в Москве «Вампир» контролировал даже переговоры служб спасения, скорой помощи, милиции. С каждым днем это дело продвигалось в памяти машины все выше по комплексной шкале, оценивающей уникальность и опасность случая. Уже недалека была та минута, когда ему будет присвоена категория «дельта», требующая немедленной инспекции и расследования.

Но человек предполагает, а кто-то располагает. В данном случае капитан Ларькин и предположить не мог, что волею судьбы или руководства ему придется заниматься расследованием грядущего дела большей частью в одиночестве.

***

В понедельник утром 3 января, когда большинство трудящихся и практически все прогрессивно настроенное человечество со сладкой болью вспоминало прошедшие праздники и пыталось осмыслить свои дальнейшие действия, к корпусу «Б», среднему из заброшенных зданий на Стромынке, подъехал грузовик. В кабине его сидели два человека сугубо пролетарского вида. Один, большой и рыхлый, с помятой и заспанной физиономией, осмотрел местность перед грузовиком и заглянул в зеркальце заднего обзора. Этого ему показалось мало, и он высунулся из дверцы, запустив в кабину лишнюю порцию утреннего мороза. Осмотрев окрестности позади машины, он вернулся на место и сообщил напарнику:

— Не подъехал еще.

Второй, сидевший за рулем мужчина с худым смуглым лицом, на котором Новый год не оставил заметных следов, ничего не ответил, только пошевелился, устраиваясь поудобнее и выражая готовность ждать долго. Однако не прошло и минуты, как из-за корпуса «А» вырулил тускло поблескивающий лаком малахитовый «Рено». Водитель вновь пошевелился и произнес, показывая на автомобиль:

— Вот он.

«Рено» неспешно приблизился и остановился в нескольких шагах от грузовика. К тому времени оба пролетария так же медленно выбрались из кабины и остановились посреди дороги, выжидающе глядя на автомобиль. Из «Рено» вылез мужчина среднего роста, одетый старательно-просто, в спортивно-сельскохозяйственном стиле. Но все же туристская штормовка и тренировочные брюки на нем были добротные, дорогие и чистые. Лицо мужчины было ничем не примечательным — настолько, что увидев второй раз в тот же день, его можно было не признать. Мужчину звали Антоном Михайловичем Николаиди, и занимался он частным предпринимательством.

Бизнес у него был не очень большой: несколько торговых точек на столичных рынках, продававших одежду и галантерейные изделия, привозимые челночниками из Турции, Италии, Китая. В общем, на жизнь хватало, но она все дорожала, да и хотелось больше, чтобы все как у людей. Дача, например. Ох, уж эта дача! Не первый год была она головной болью Антона Михайловича, требовала больше внимания, чем родное дитя. Если в квартире царил модный евродизайн, то дачу он решил оформить в стиле «ретро». Пол на втором этаже хотелось выложить паркетом, непременно старинным, чтобы создавал атмосферу, гармонировал с обстановкой кабинета и маленьких уютных спален. Николаиди как раз приметил такой: потемневший, но прочный дубовый паркет — в нескольких помещениях корпуса «Б».

Как у частного предпринимателя, не имевшего никакого отношения к зданиям на Стромынке, оказались дубликаты ключей от входной двери и десятка комнат — так и осталось невыясненным. А на вопрос, где был в тот момент сторож, заинтересовавшиеся этим позже сотрудники милиции получили исчерпывающий ответ: человек, который должен был выйти на дежурство, оказался в больнице с приступом аллергии, а заменить его не смогли. Ответ подтверждался документально: график дежурства и копия больничного листа прилагались.

Антон Михайлович кивнул рабочим, со сдержанным неудовольствием посмотрел на помятую физиономию здоровяка и отпер тяжелый навесной замок неизвестно где добытым ключом. Войдя вслед за Николаиди в подъезд, здоровяк присвистнул: дверь и лестница в подвал отсутствовали, вместо них был широкий темный провал. Оттуда доносился тошнотворный запах канализационных стоков. Лестница была старомодная, уходившая вверх угловатой спиралью. Негромкий свист гулко отозвался в пустом подъезде, отраженный от далеких стен и усиленный едва заметным эхом.

Антон Михайлович провел рабочих на второй этаж, открыл им две комнаты и указал фронт работы. Смуглолицый водитель, ни слова не говоря, надел строительные рукавицы и принялся за дело: с помощью монтировки в два рывка отодрал плинтус и стал выковыривать паркетные плитки, складывая их небрежными стопками в центре помещения. Николаиди вышел в коридор и, мурлыкая под нос популярный мотивчик, неторопливыми шагами двинулся вдоль ряда запертых дверей, как генерал вдоль шеренги солдат. Антон Михайлович осматривал обстановку вдумчиво, критически, прикидывая в уме, что ещё отсюда можно прихватить.

Рыхлый здоровяк, видя, что предприниматель удалился, не торопился приступать к работе. Собираясь с силами для трудового подвига, он присел у окна на корточки и начал дело с перекура, как водится на просторах великой страны. Шофер продолжал работать, не обращая на напарника никакого внимания, словно его и вовсе не было.

Николаиди, оглядываясь в коридоре, увидел на пыльном полу свои следы и поморщился. Впрочем, он знал почти наверняка, что такими пустяками милиция заниматься не будет. Он уже не в первый раз выступал в роли той самой маленькой собачки, которой удается урвать кусочек мясца, из-за которого насмерть дерутся большие псы. Антон Михайлович был своего рода специалист по таким ситуациям. Он ещё не догадывался, что на сей раз ему очень сильно не повезло.

Николаиди вернулся к рабочим, увидел бездельничающего здоровяка и строго сказал:

— Степан, ты чего расселся? Не в колхозе. Бечевку взял?

— В машине, — сипло отозвался Степан.

— Вот и сходи за ней. Увязывай стопки и грузи.

Рабочий с тяжелым вздохом поднялся, вышел в коридор и направился к лестнице. Спустившись на один пролет, он, однако замедлил шаг и остановился. Лицо его, и без того сонное, толстое и невыразительное, стало совсем отрешенным, но взгляд прояснился и обрел большую целеустремленность. Он быстро сбегал за бечевкой, вернулся на второй этаж и внимательно осмотрелся. В коридоре никого не было. Степан увидел третью открытую дверь и пошел к ней крадучись, неслышными шагами. Правой рукой он слегка придерживался за стену, которая была здесь капитальной, необычно толстой для внутренней перегородки. В нескольких шагах от двери, где штукатурка отвалилась на большом участке, в руке у Степана оказался увесистый камень из кладки. Рабочий беззвучно вошел в помещение.

Николаиди стоял в середине комнаты спиной к двери и смотрел в окно. Степан быстро и тихо подошел к нему сзади, поднял камень и мощным ударом раскроил предпринимателю череп. Антон Михайлович мешком рухнул на пол.

Здоровяк не стал задерживаться возле его тела ни на секунду. Все так же сосредоточенно глядя перед собой, он вышел из комнаты и вернулся к тому месту в стене, где брал камень.

Большой тяжелый блок, по всей видимости из обточенного песчаника, вошел на прежнее место с ювелирной точностью — даже закаменевший цементный раствор не осыпался.

Избавившись от камня, Степан спокойно, вразвалочку двинулся к той комнате, где продолжал работать его напарник. Половицы вновь заскрипели под его ногами. К тому времени, когда он остановился на пороге, выражение лица его опять переменилось. Оно стало уже не отрешенным, а просто тупым, но плюс к тому несколько неуверенным, даже удивленным.

— Слышь, Григорий, — произнес он.

— Ну что? — подал голос водитель.

— Михалыч говорит, передумал. Возвращаемся. Бросай всё — и поехали.

— Как так? А бабки? — недоверчиво спросил Григорий.

Только опытное ухо могло различить в его речи едва заметный молдавский акцент.

— Говорит, заплатит неустойку. За моральный ущерб.

— Сколько?

— Половину.

— Что за х...ня? — озадаченно спросил водитель. — Ты брешешь, что ли? Опять разыгрываешь?

— Не веришь — сам у него спроси, — буркнул Степан. — Он вон там, в той стороне. — Махнув рукой, он прошел в комнату и сложил крест-накрест две пары пачек паркетных плиток.» Устроившись на этом ненадежном сиденье, он вынул дешевую зажигалку и невесть когда забычкованный окурок и опять закурил.

Напарник с подозрением посмотрел на него и, не выпуская из руки монтировку, удалился в указанном направлении. Вернулся Григорий с вытаращенными глазами и с порога закричал:

— Ты что, е...нулся, что ли? На х... ты его замочил? Молдавский акцент в его выговоре стал гораздо заметнее. Степан закашлял, поперхнувшись дымом, и едва не свалился со своего трона. Его тупая рыхлая рожа излучала неподдельное удивление. В таких же и ещё более непечатных выражениях он потребовал объяснений. В ответ на что ему было предложено не придуриваться, а пойти и полюбоваться на содеянное.

Здоровяк так и сделал, миновав напарника со всеми предосторожностями, опасливо поглядывая на монтировку. Он знал, что Григорий, может быть, и не так силен, но очень быстр и ловок, а это важнее. Впрочем, тот сам от него шарахнулся. На труп Николаиди Степан взглянул только мельком, больше косясь на напарника. По всему было видно, что он уверен: молдаванин убил монтировкой предпринимателя, а теперь собирается то ли свалить вину на него, то ли прикончить как единственного свидетеля.

Такое поведение здоровяка больше всего удивляло Григория. Он был знаком со Степаном чуть меньше года и знал, что тот способен на глуповатые, без проблеска фантазии, розыгрыши, но чтобы убить работодателя непонятно за что, а после этого притворяться... Да не просто притворяться, а играть как Смоктуновский... Водитель был напуган и озадачен, вдобавок на него навалилось ощущение опасности, грозившей не со стороны напарника, а откуда-то со стороны: сзади, слева, справа... А может быть, отовсюду. Григорию стало казаться, что они не одни в пустом доме.

Рабочие стояли в пыльном коридоре, глядя друг на друга с ужасом и подозрением... Взаимопонимание появилось у них в глазах только после того, как Григорий произнес:

— Надо сматываться отсюда. — Подумав, он добавил: — Но врозь. По одному.

Степан не стал возражать. Настороженно оглядываясь, водитель спустился к грузовику, сел за руль и уехал. Здоровяк в это время успел совершить отчаянное мыслительное усилие и вспомнить про оброненный в пылу перебранки окурок в коридоре. Наклонившись, он увидел следы. Следы в пыли. В коридоре было уже достаточно натоптано, но когда Степан, трясясь от страха, ещё раз заглянул в страшную комнату, он увидел, что к трупу бизнесмена ведет, кроме следов самого Николаиди, только один след. И след этот — безусловно, его, Степанов, сорок пятый растоптанный, без рисунка на подошве. Этого его нервы уже не выдержали: кубарем спустившись по лестнице, он выскочил из подъезда, испуганно обогнул малахитовый «Рено» и побежал в сторону, противоположную той, куда скрылся грузовик. Он пытался идти спокойно и не озираться, но это у него не очень хорошо получалось. Время от времени он все же непроизвольно оглядывался на обезлюдевший корпус «Б» и стоявшую возле него машину.

***

Белая невзрачная «копейка», за рулем которой сидел Ларькин, нырнула в подворотню и, проехав подлинному коридору проходных дворов, миновала приветливо распахнувшиеся перед ней ворота грасовского гаража. Виталий вылез из машины и немного постоял, рассеянно глядя на то, как тщательно смыкаются створки ворот. Огромные диски с натугой провернулись, прошли «мертвую точку» и замерли в заклиненном положении. Длинные рычаги напряглись, толстые стальные листы вздрогнули, издав чуть слышный гул. Представление окончено. Капитан позвякал ключами в кармане кожаной куртки, похлопал себя по колену вместительной папкой размером с добрый портфель. Полуосознанно проверив таким образом, всё ли необходимое он забрал из «жигулёнка», Виталий направился к двери в мастерскую, через которую можно было попасть в другие помещения особняка. Мысли его были заняты новым делом.

Вот и работа есть, а радости не прибавилось. В отношениях с коллегами ощущалась скованность, до сих пор неловко как-то было. Ну и ладно. Дело о стромынском полтергейсте майор Борисов взвалил на своего заместителя, а сам, хотя и интересовался ходом расследования, держался в стороне.

...Старший опер с Петровки майор Лямцев на встречу с Виталием опоздал, но позвонил с дороги и попросил, чтобы «смежника» проводили к нему в кабинет. Ждать пришлось минут десять, но и это время не пропало даром. Вышколенный темноволосый малыш в форме старшего лейтенанта милиции достал из лямцевского стола четыре красивых современных папки со скоросшивателем и положил перед Ларькиным, сказав, что майор просил пока почитать материалы дела.

Оставшись в одиночестве, Виталий ещё раз бегло осмотрелся и пришел к выводу, что майор Лямцев в душе пижон. Кабинет сам по себе был очень заурядным, и современная офисная мебель в нем контрастировала со стенами, наводя на мысли о евроремонте. Конторское оборудование тоже было стильным, навороченным, оно гораздо лучше подошло бы какой-нибудь туристической фирме.

Капитан занялся документами. Три необъяснимых самоубийства и одно, тоже совершенно непонятное, убийство. В делах о самоубийствах документов было не густо, и каждый листок, как полагается по современной моде, был упакован в целлофан. Показаний было мало, все знакомые покойных уверяли, что безвременно почившие были людьми благополучными и жизнелюбивыми. Уголовное дело об убийстве предпринимателя Николаиди было заведено по всей форме, материалов в нем было очень много. Тем не менее, и здесь царили порядок и аккуратность. «Как только они тут успевают все подшивать», — подумал Виталий, быстро пролистал несколько протоколов и погрузился в чтение результатов медэкспертизы.

Вскоре появился Лямцев: большой, широкоплечий, круглолицый мужчина. Глаза у него были серые, лучистые, как и у самого Ларькина. Удивительно и необычно смотрелись на его простоватом, ребячьем, но все-таки сугубо мужском лице огромные белесые, загнутые кверху ресницы. В общем-то, они гармонировали с его светло-русыми волосами, но гораздо больше подошли бы какой-нибудь шестнадцатилетней красавице с длинной толстой косой.

Виталий представился, назвав свой служебный псевдоним, и спросил, указав взглядом на папки:

— У вас есть какие-нибудь предположения? Рабочие версии? Пусть даже не подтвержденные пока никакими фактами? Пусть даже самые невероятные?

Лямцев тоскливо посмотрел в окно, наполовину прикрытое вертикальными серыми шторами-жалюзи, и печально скривил красивые полные губы:

— Нич-чего конкретного. То есть я могу, конечно, растечься мыслию по древу, основываясь на своих интуитивных догадках и ощущениях...

Майор говорил вдумчиво, с расстановкой, по-актерски выдерживая паузы между предложениями.

— ...но главная моя интуитивная догадка, что все это дело не мой профиль, — его рука, указав на материалы следствия, сделала плавный жест в сторону Ларькина. — Теперь у меня есть тому подтверждение — ваше появление здесь.

— Хорошо, — Виталий перетасовал поблескивавшие пластиком папки. — Но по какому-то признаку вы ведь отобрали именно эти дела. Техник из БТИ, двое деляг из этой самой «Палаты», один из них с уголовным прошлым, плюс какой-то мелкий предприниматель...

— Скажем, по территориальному, — Лямцев неопределенно пошевелил пальцами. Милиционер и чекист испытующе посмотрели друг на друга. Они чем-то были похожи: оба большие, медведеобразные, сероглазые. Только у майора лицо круглее и нос картошкой, а у Виталия черты правильные, прямо истинный ариец.

— Ладно. А какими-то другими, не входящими в вашу компетенцию происшествиями, вы интересовались? По территориальному признаку? — подчеркнул капитан.

Лямцев достал из верхнего ящика стола приготовленный, очевидно заранее лист. Виталий быстро прочитал текст. Сообщалось о двух сердечных приступах с летальным исходом: у женщины-архитектора и у чиновника правительства Москвы. Причем чиновник ехал на своей машине и был за рулем, он врезался в ограждение тротуара. Скорость была небольшой, и паталогоанатомам не составило большого труда определить, что смерть произошла не в результате удара водителя головой о лобовое стекло, а по причине остановки сердца.

— Все шесть смертей случились в пределах километра от трех зданий, предназначенных на снос, — произнес Лямцев. Из них пять — внутри и в непосредственной близости от зданий. Если не считать предпринимателя Николаиди, все погибшие имели отношение к консорциуму, работали в «Палате-999» или помогали ей «проталкивать» решение о сносе домов. Да и Николаиди тоже... Если верить показаниям рабочих, он приехал поживиться чем Бог послал, то есть так или иначе, собирался разрушать дома.

— Интересный у вас территориальный признак, — серьезно сказал Виталий. — Убедительный. Кто же, по- вашему, так работает?

Круглое лицо Лямцева на секунду исказила невольная гримаса.

— Вот в этом-то вся и загвоздка. Если отбросить всех, кто мог быть в этом заинтересован, но не делал этого, как показала проверка... тогда остается только домовой.

Ларькин скептически покачал головой.

— Довести до инфаркта человека на движущейся машине за — сколько там? — семьсот метров от места своего обитания? Домовой-ниндзя.

— Что мы о них знаем? — пожал плечами милиционер.

«Вы, возможно, и ничего, — подумал Виталий. — А мы кое-что знаем». Но поскольку говорить такие вещи он не имел права, вслух он сказал другое:

— А менее фантастические противники у консорциума были? Такие, которые могли бы претендовать на это здание?

— Были и есть. Группировка «центровых» — так они себя называют. Но, по нашим данным, «центровые» тут не причем.

— Мы попробуем сами в этом убедиться.

— Тогда вам лучше всего встретиться или оперативно поработать с Сайгановым Эрнестом Владиленовичем.

— Звучное сочетание.

— Кличка — Горыныч. Председатель земского союза «Долгорукий». Обычная гоблинская контора, является крышей для десятка крупных агентов по торговле недвижимостью. Этот Горыныч не последний человек у «центровых». Хотя и не первый по иерархии, служит больше декоративной фигурой. Но он очень осведомленный.

— Ладно, учтем, — кивнул Ларькин и раскрыл папку с материалами об убийстве Николаиди. — А теперь я хотел бы уточнить кое-какие детали...

Детали они уточняли ещё минут двадцать, после чего Виталий откланялся и поехал в Хлебников на доклад к своему майору.

«Похоже, направление, действительно, наше, — размышлял он, подходя к кабинету Борисова. — Я, конечно, не Большаков, но тоже кое-чему научился. Черного пуделя от белого агнца отличить сумею, если не на ощупь, то по запаху. Хотя проверять и уточнять ещё ой сколько. Да и не похож этот случай на простой полтергейст».

Эту мысль он повторил вслух перед майором Борисовым, устроившись за т-образным столом на своем обычном месте, по левую руку от Юрия Николаевича. Начальство выслушало его с незажженной «Явой» в руке — несколько месяцев назад у Борисова появилась привычка обнюхивать сигарету прежде чем выкурить ее — затем знакомо хмыкнуло и предположило:

— Просто этот случай не укладывается в теорию полтергейста.

Нет и не может быть больших материалистов, чем биологи. Не случайно именно Чарлза Дарвина церковники проклинают уже много лет после его смерти. Биологу очень трудно представить себе такую вещь, как Ноев ковчег. Его очень трудно убедить, что животные и люди созданы двумя различными действиями и одни чем-то принципиально отличаются от других. Слишком много биолог о тех и о других знает.

Виталий Ларькин не был исключением: занимаясь по долгу службы явлениями сверхъестественными, он стремился подыскать им естественное объяснение. Он считал, что у полтергейста, каким бы отвязанным он ни был, всегда есть материальный носитель — человек, поселившийся в доме. В отсутствие носителя ничего необычного в доме не происходит. За два года исследований Ларькин даже выработал свою методику работы с полтергейстом: беседовал со всеми жильцами, после чего направлял одного-двух к знакомому психотерапевту. Загадочные стуки и швыряния предметами прекращались.

— Тем более, значит, наш профиль, — невозмутимо ответил шефу Виталий.

— А более земных объяснений там не найдется? — вопреки всем фильтрам в программах «Вампира», ложных вызовов было предостаточно, и Юрий Николаевич был не меньшим скептиком, чем сам Ларькин.

— За этот кусок Москвы борются две конторы. Но если эти смерти на их совести, то войну они ведут какими-то новыми средствами. Или, наоборот, очень старыми. Вместо снайперов и бомб — доски, камни, осколки стекол...

— ...Сердечные приступы... — подхватил Борисов. — Ну ладно. Беру, заверните в бумажку. Кстати, о бумажках. Ты принес дела?

— Принес. Думаю, майор Лямцев вздохнул с облегчением, — капитан протянул начальнику сверкнувшие глянцем папки. — Кстати, он уверяет, что мафия тут не причем.

— Выгораживает, подлец, — рассеянно пошутил майор, углубляясь в чтение.

Пока он листал документы, Ларькин окинул взглядом знакомый борисовский кабинет, сравнивая его с лямцевским. Если там все сверкало и тяготело к модерну, то здесь, наоборот, каждый предмет напоминал о старине и приглашал перенестись в конец девятнадцатого века.

Тяжелые дубовые столы и стулья были покрыты темно-коричневым лаком, несли на себе груз веков и кое- где были даже попорчены древесными червями— впрочем, черви те уже давным-давно издохли. Самой интересной деталью интерьера было рабочее место для компьютера. Не столько сама машина приковывала внимание, контрастируя своей светлой пластмассой с остальными темными предметами, сколько именно стол, сделанный из кедра и дуба, казалось, сто лет назад, но рассчитанный под современную «персоналку». Подарок Ахмерова и Большакова, воплощенная в дереве шутка, которую майор с полным основанием называл дубовой.

Долго скучать Виталию не пришлось. Не прошло и двух минут, как Юрий Николаевич отложил последнее «дело».

— Однако молодец этот майор милиции, — буркнул он. — Отследил один сердечный приступ, который наш «Вампир» прошляпил.

— Но «Вампир» вычислил ещё два, на которые Лямцев не обратил внимания, — вступился за машину Ларькин.

— Все равно, молодец. Как вы договорились связаться?

— Я ему позвоню.

— Наши орлы за ним и его ребятами немного присмотрят. Точнее, прислушают. Я получил разрешение пользоваться стационарной «прослушкой» у них в здании, а Ренат поехал ожучивать его сотрудников. Если они ещё что-то накопают — он тебе сообщит.

— Большакова вы все-таки отправляете в отпуск?

— А ты уже против? Сам ведь предложил.

— Предложил, когда работы не было.

Юрий Николаевич помолчал, посопел недовольно и ответил:

— Справишься. В кои-то веки парень из-за пульта выбрался. Пусть съездит на историческую родину, развеется, отдохнет от вас с Рубцовой. А вы — от него. Не буду отменять решение.

Малой родиной Ильи была глухая новгородская деревня. Туда он и собирался на днях отправиться.

— Я ему уже поручил, как обычно, накопать аналогичных случаев в базе данных, — сказал Ларькин.

— Правильно, — одобрил Борисов. — Пользуйся моментом, пока он ещё здесь.

Он, поколебавшись ещё немного, отложил начатую сигарету в сторону и отошел от нее подальше, к окну. По сравнению с рослым Виталием майор казался приземистым, едва ли не квадратным, хотя рост у него был вполне приличный, чуть выше среднего. На первый взгляд могло показаться, что Юрий Николаевич расплылся вширь от кабинетного образа жизни, однако это было не так. Проводя по восемь часов в неделю в спортзале и тратя неизвестное количество часов на домашние тренировки, ширококостный и накачанный Борисов поддерживал себя в прекрасной спортивной форме. Уж кто- кто, а Виталий это прекрасно знал: время, проведенное ими в поединках на татами, можно было исчислять сутками и даже неделями.

Характеры и слабости друг друга командир группы и его заместитель знали очень хорошо. Но в последнее время Борисов вел себя непривычно для Виталия. Обычно он большую часть черновой работы делал сам, не гнушался. Теперь поведение майора стало другим: отдавая приказы подчиненным, он сам отсиживался в кабинете. Это было странно и непохоже на него, но обсуждать действия начальства у Ларькина не было ни права, ни желания.

Майор угрюмо осмотрел глухой дворик позади особняка, повернулся спиной к окну и указал на свою, серенькую и такую неказистую по сравнению с лямцевскими папку для бумаг.

— Начнем в хронологическом порядке. Несчастный случай с дизайнером. Который милиция почему-то не приняла в расчет... Да и ладно, это не их дело... Послушай, если отбросить — точнее, на время отложить — инфаркты и поставить в ряд все эти членовредительские происшествия? Тебе не видится в нем некий почерк, этакое единство стиля? Этакое, как бы сказать... Черт, словами не могу выразить это ощущение.

Виталий читал содержимое серенькой папочки и подробности страшной смерти дизайнера Пальцева помнил. Его неловкое падение головой в оконное стекло сочли несчастным случаем.

Дизайнер жил недалеко от тех самых домов и был одним из соавторов проекта будущего бизнес-центра. Фирма, в которой он работал, сотрудничала с «Палатой-999». Тяжелый, почти цельный верхний кусок стекла откололся по диагонали и, падая, наподобие ножа гильотины, перерезал артерию, часть гортани и пищевода, вену, наполовину отделив лысеющую голову дизайнера от тела. Был затронут даже позвоночник.

Куском стекла действовал и посетивший в ноябре корпус «Б» бизнесмен Ужурский. Он искромсал себе руки, словно шинковал их, и для того чтобы истечь кровью, ванная с теплой водой ему не потребовалась. Огромное темно-бурое пятно до сих пор покрывало пол в одной из комнат третьего этажа.

В этот ряд легко укладывались и леденящие душу подробности падения с пятого этажа корпуса «В» руководителя одного из отделов «Палаты» Дмитрия Соседова.

— Нужны конкретные версии, — продолжал Борисов. — Может быть, действительно бомж какой-нибудь обитает в одном из домов. В комнате поселился — их же до черта. Да знаю, следов нет. Тогда на чердаке где-нибудь. И сам боится той твари, которая на нем паразитирует. Как вы с Илюхой их называете — «ослики»?

Кто из них придумал назвать энергоинформационные образования «осликами», Ларькин не помнил. Это слово обронил в разговоре то ли он сам, то ли Большаков, но шутливое название прижилось, вытеснив даже «барабашек».

— Ослики не ведут себя так злобно, — возразил капитан. — Пугают, питаются эмоциями страха и удивления, поддерживая свой энергетический потенциал, но от убийств воздерживаются. Чем больше людей в округе, тем им вольготнее.

— Ну тогда, может, эти дома — тайная база фэйри или йети? Вы же говорили, что они следят за развитием человеческой цивилизаций? По-моему, у них для этого должны быть базы в крупных городах. Или хотя бы в крупнейших.

— Йети в городе? — покачал головой Ларькин, — Я скорее поверю в озверевшего домового.

— А фэйри? Согласись, это на них похоже.

Не согласиться было трудно. Виталий вспомнил выползающие из зарослей щупальца-веревочки, опутывающие «ментальное тело» и заставляющие его повиноваться. Нужно было преодолеть особый подсознательный барьер, чтобы научиться видеть эти нити. А чтобы бороться с ними, требовались особые качества.

Казалось невероятным, что источником такого мощного волевого импульса могло быть существо маленькое и хрупкое. Например, Ленань. Если бы Виталий не видел своими глазами, как, повинуясь ее мысленному приказу, вор в законе» по кличке Мальчик перерезал себе горло, — ни за что бы не поверил.

Однако довелось быть свидетелем. Маленькая женщина в камуфляжном балахоне. Смугло-зеленая кожа, удлиненный череп, Странный взгляд, по-детски наивный и пристальный одновременно. Лицо, которое невозможно забыть.

Вообще, ни одной минуты из проведенных вместе долгих недель нельзя забыть, потому что во второй раз в жизни все было так, словно в первый. Непредсказуемость — и доверие, осторожное взаимное исследование — и разделенные, нет, помноженные на двоих мгновения счастья.

Непредусмотренным такой контакт двух цивилизаций был только для него. Она-то, сотрудница тамошнего ГБ, подсаженная к Ларькину в его подземном заточении, конечно, пошла на близость с ведома руководства. Но вряд ли они предвидели, чем это кончится. Никто не заставлял Ленань помогать людям-разведчикам бежать.

Что с ней теперь стало? Этого Виталий до сих пор не знал и старался пореже об этом думать...

— Основное место обитания фэйри — все-таки Ирландия, — сказал он.

— А кто им мешает иметь секретные базы по всему миру? — проворчал Борисов, и он был прав. Эту версию тоже следовало отработать.

— Тогда объясним и случай с Николаиди. Рабочий Рындин под гипнозом убил бизнесмена, а потом все забыл, — начал рассуждать вслух Ларькин. — Такие вещи фэйри запросто могут делать. Рындин пристукнул Николаиди каким-то тяжелым предметом, вернулся к напарнику и предложил сматывать удочки. После этого его вывели из-под контроля.

— Булыжник — оружие пролетариата, — вздохнул майор. — Между прочим, оно до сих пор не найдено.

— Прибрал, должно быть, потом кто-нибудь из фэйри.

— Кроме человеческих, никаких следов в пыли нет.

— Возможно, автоматическая галлюцинация. А вообще-то, на небольшие расстояния они могут телепортироваться.

— Хорошо. Пока гипотеза получается непротиворечивая, — сказал Борисов. Он сказал это с удовольствием, потому что идея была его. — Непонятно только, отчего фэйри так держатся за эти дома. Фактически, они уже выдали себя своим сопротивлением. Не проще им было перебазироваться?

Главный специалист ГРАСа по фэйри на секунду задумался:

— Может, это не так-то просто... Может быть, у них там пункт телепортации в Ирландию. Аппаратура громоздкая или место удачное в смысле геоэнергетики.

Произнося слово «Ирландия», Ларькин представил себе поселения зеленоватых человечков. Скрытые под заросшими густой травой холмами города, которых капитан никогда не видел. Кое-что показала в астоме Ленань и ее соплеменник Ахх-Ишке. Но совсем немного. Ирландия. Помешавшийся на Ирине Большаков уверяет, что далекий остров назван в честь Рубцовой. Однако не будем отвлекаться...

Юрий Николаевич вернулся к столу, взял в руки дело об убийстве и ещё раз перелистал его.

— Что-нибудь ещё настораживает? Пробелы какие-нибудь, несоответствия?

— Я вот сейчас повспоминал, пофантазировал, попытался представить себя на месте фэйри...

— Ну?

— Не укладываются в схему остановки сердца — не их стиль. Хотя им, конечно, ничего не стоит сотворить какой-нибудь страшный глюк или что-то наподобие. Для фэйри, насколько я понимаю, больше характерны похищения людей.

— Может быть, они сменили стиль. Что мы знаем о фэйри? — проворчал майор Борисов, почти точно повторив майора Лямцева. — Что еще?

— Анализ каменной крошки в ране убитого. Он сделан, и проведена идентификация с материалом, из которого сложены стены здания. Но этот вывод — голословный. Результатов экспертизы камня из кладки нет. То ли проба не бралась, то ли вторая справка затерялась. А на Лямцева не похоже, чтобы у него что-то терялось.

— Быстро ты делаешь выводы о людях, — буркнул Юрий Николаевич, но, повертев в руках аккуратную папочку, согласился. — Хоть и правильные... Ну этот пробел мы заполним сами, это нетрудно. Направим Ахмерова с походной лабораторией. Нет, пусть он просто возьмет образцы материалов, а ты сделай анализ и сравни то, что у тебя получится, с тем, что у них тут есть.

— Только сначала я сам съезжу на Стромынку, — сказал Ларькин, и майор не стал возражать.

***

Порой общественный транспорт быстрее автомобиля. Виталий решил добираться до места на метро. Зато от остановки «Преображенская площадь» до злополучных домов пришлось порядочно идти пешком. С двух сторон пространство между интересовавшими Ларькина корпусами и остальными зданиями занимали скверики, мало ухоженные и диковатые на вид. В них с одной стороны прятался детский сад, с другой — трансформаторная подстанция. С третьей был дворик, детская площадка, чуть поодаль обширная автостоянка и какой-то склад оптовой торговли. Дальше стояла вторая группа таких же старых домов.

С четвертой, с которой приближался Виталий, был большой, засыпанный кое-где строительным мусором пустырь. Здесь тоже раньше стояли дома, но они были не так давно снесены. Теперь здесь шло строительство новых жилых домов, о чем свидетельствовал недоделанный бетонный забор, большой неподвижный бульдозер и отрытый справа от тропинки котлован. Тропинка, которая шла через пустырь к домам, была широкой и. очевидно давно протоптанной. Шагая по ней, Ларькин отметил, что людей вокруг необычно мало: он словно попал в полосу отчуждения, за границей которой остались столичная толкотня и шум.

Приблизившись к зданиям, Виталий стал внимательно осматривать их снаружи. Дома как дома. Три серых оштукатуренных пятиэтажки. Одна была отведена под коммунальные квартиры, во второй долгие годы располагалось профтехучилище, а в третьей — общежитие пэтэушников. Стекла почти все целы, окна на первом этаже кое-где забраны решетками.

«Как тут могла бы располагаться, скажем, секретная база фэйри? В самой гуще жильцов? Ведь, если я не ошибаюсь, раньше ни о чем из ряда вон выходящем здесь слышно не было? — думал Ларькин. — Но стоило домам опустеть... Они так простояли больше месяца — и вдруг «Вампир» начинает фиксировать происшествие за происшествием. Бешеная аномальная активность. Кто же тут хозяйничает?»

Он получил ответ на свой вопрос очень скоро, когда попытался отпереть отмычкой замок на двери единственного подъезда корпуса «Б». Трудно сказать, являлись ли нарисовавшиеся с двух сторон люди подлинными хозяевами в здешних местах, но повели они себя именно так.

Их было двое. Один сидел за рулем белого «мерса», выдвинувшегося малым ходом со стороны корпуса «В». Другой появился со стороны неизвестно зачем устроенной перед общагой детской площадки, откуда-то из-за игрушечной избушки на курьих ножках. Он приблизился к Виталию с одной стороны, а «мерседес» остановился с другой, метрах в двадцати. Ларькин к тому времени уже сумел открыть замок и спрятал в карман связку отмычек.

— Что вы здесь делаете? Кто разрешил? — несмотря на обращение «вы», тон у мужчины был крайне невежливый и неприязненный. Одет он был в теплую неброскую куртку, спортивные брюки и теплые кроссовки, на голове — черная вязаная шапочка. Вид и размеры угрожающие, здоровенный такой дядька с жирными щеками и вытаращенными круглыми глазками.

— Разрешение я сам могу выдать. Если захочу, — спокойно ответил Виталий и продемонстрировал незнакомцу издалека приготовленное на этот случай милицейское удостоверение. — Майор Лямцев. А вот вы кто такие?

Он ожидал, что агрессивно настроенный здоровяк поубавит свою прыть, но тот повел себя совсем иначе. Изобразил на роже — ибо то, что у него находилось спереди между ушами, иначе как рожей назвать было нельзя — презрительное недоумение и ответил:

— Врешь. Лямцева я знаю. А ты кто? Колись сам, пока мы тебя...

Он не окончил фразы, потому что долго беседовать с такими типами Ларькин был не намерен. Виталию не понравилось то, что выбравшийся из «мерса» напарник верзилы-грубияна довольно быстро приближается, а собеседник уже вытянул из кармана куртки «вальтер». Наверное, для убедительности. Руки бугай распускать не спешил, потому что ни ростом, ни размерами Виталий ему не уступал. Да и стоял он, в отличие от верзилы, не на утоптанном скользком снегу, а на свободном от него бетонированном пятачке перед подъездом. К тому же, стоял так, что нападать на него совсем не хотелось.

Ничего угрожающего в облике Ларькина не было: свободная, уверенная, расслабленная такая стойка. Но почему-то при взгляде на капитана казалось, что любое направленное против него действие будет, в самом удачном случае, равно противодействию. Попытка достать пистолет тоже была действием. Ларькин по некоторым мелким, почти неуловимым признакам уже успел оценить степень тренированности своего визави и пришел к выводу, что ничего особенного тот не представляет. Прямо скажем, не майор Борисов — хотя и ростом повыше, и весом побольше. Весьма заурядная особь. Бык обыкновенный. Научно говоря, бос вульгарис. Хотя по-русски все-таки лучше звучит.

К тому моменту, когда ствол «вальтера» вышел на уровень вполроста, — туда, где стоял Виталий, Ларькина уже там не было. А был он недалеко, гораздо ближе к быку, чем секундой раньше. Правой рукой он успел схватить руку с пистолетом, а сам, находясь боком к здоровяку, продолжал быстро поворачиваться против часовой. Броска через спину, оказалось достаточно: «бос вульгарис» жестко приземлился на ледяной наплыв, тянувшийся вдоль стены здания, а «вальтер» переместился из его хрустнувшей кисти в руку капитана.

Трофеями приятно любоваться после схватки. В бою не стоит особо на них полагаться. Лучше пользоваться своим оружием, в котором уверен. Капитан достал свой ПМ.

Долговязый напарник верзилы, повинуясь выразительным знакам, которые Ларькин делал стволом «вальтера», поднял руки за голову и медленно повернулся спиной. Наметанный глаз и жизненный опыт подсказали капитану, что перед ним кадр, вернувшийся «оттуда». Повадки и многие приемы таких ловкачей были Ларь- кину хорошо знакомы. Не торопясь приближаться, он рассмотрел за правым ухом бандита блеснувшую металлом узкую полоску бритвенного лезвия. Страшное оружие в умелых руках, и одна из этих рук находится от лезвия в двух сантиметрах.

Капитан спрятал «вальтер», быстро схватил правое запястье долговязого, вывел его на болевой прием и опрокинул противника в снег. Следующим болевым — вращением кисти — он заставил его перевернуться на живот и зафиксировал руку бандита в последней фазе этого приема. Рука при этом заведена за спину, и свободы у нее так мало, что обездвиженного врага можно удерживать в лежачем положении, упираясь коленом в его плечо. Но Виталий не стал рисковать и разжимать захват, ограничился тем, что взял на прицел своего бывшего собеседника — того с полным основанием теперь можно было назвать Сидящим Быком — и велел ему не шевелиться.

— Продолжаем разговор, — сообщил Ларькин. — У вас есть время рассказать о себе и передать приветы родственникам, пока крутится барабан моего револьвера. Так я не расслышал, где вы работаете?

— Охранное агентство «Блок», — неохотно проворчал бос вульгарно.

— Кто наниматель? Неужели сам Александр Александрович?

— Не знаю такого. Мы люди маленькие.

— Глядя на вас, не сказал бы. А теперь внимание, правильный ответ, — объявил Виталий и легонько ткнул стволом за правым ухом лежащего. Лезвие глубоко вошло в кожу, бандит дернулся и крякнул, после того как капитан, удерживая его, надавил в плечо коленом.

— Не самое удачное место для бритвы. Останешься без уха, — предупредил Ларькин и продолжал. — Так кто ваш работодатель?

— Сайганов Эрнест Владиленович, — прохрипел долговязый.

— Горыныч? Так бы сразу и сказали. С ним я еще, может, поговорил бы. А с вами не буду, — пользуясь зажатой кистью как пультом управления Виталий поставил долговязого на четвереньки, обыскал его и обнаружил под левой рукой кольт. — Эту штуку вы найдете часа через три где-нибудь в здании. Если хорошо поищете. Раньше возвращаться не советую. А «вальтер» оставлю себе, не обижайся, толстячок. Зря ты ствол вытащил. Марш отсюда.

Не прошло и минуты, как «мерс» с неудачливыми бойцами скрылся за углом.

«Есть контакт, — подумал Ларькин. — Но ситуация не проясняется, скорее наоборот. Непонятно. Отечественная мафия перешла на аномальные методы воздействия? Зачем тогда эти два бычка приходили бодаться? Непонятно».

Он вошел в корпус «Б», задержался у огромного провала и спустился по кирпичной стене вниз. Лестницы не было, ее заменяла отвесная кладка кирпичей, но Ларькин легко справился со своей задачей. В спецлагерях по практике выживания он по скалолазанию был в числе лучших.

В темном просторном подвале он сделал несколько шагов и замер, внимательно прислушиваясь и стараясь не принюхиваться. Чувство опасности, которое есть у большинства опытных воинов, ничего ему здесь не говорило, именно поэтому обследовать подвал ему стало неинтересно.

Отложив данное мероприятие на потом, Ларькин поднялся на второй этаж, отпер нужную комнату и осмотрел место убийства предпринимателя Николаиди. Не обнаружив ничего примечательного, он перешел на третий этаж, затем на четвертый. Там на лестничной площадке он остановился, повинуясь внезапному импульсу. Причину, заставившую его насторожиться, он сам не смог определить. Что-то было неладно в окружающей обстановке. Что-то не так. Но осмотревшись и вслушавшись в свои ощущения, он ни к какому определенному выводу не пришел и двинулся дальше.

Аккуратно, со всеми предосторожностями на случай засады, он миновал дверной проем и очутился в длинном коридоре. Никого. Ощущение необычности вдруг ослабло, словно он миновал критическую точку. Это было похоже на игру «теплее-холоднее». Ларькин вернулся на лестничную клетку — и вновь его охватило чувство настороженности, даже недоверия и испуга. Но что было причиной, он так и не мог понять.

Чертовщина какая-то. Теперь он вспомнил, что похожее ощущение возникло у него, когда он осматривал здание снаружи, возле одной из стен. Тогда он отмахнулся от этого чувства, принял его за обычное волнение и подавил усилием воли. Теперь оно вернулось и усилилось. Один из центров мозга докладывал, что отмечает в окружающей обстановке что-то непривычное, дикое, не укладывающееся в сознание, противоречащее докладам других органов чувств.

Может быть, все дело в стенах? Виталий стал внимательно разглядывать их и уже возле второй остановился как вкопанный. Источник странного ощущения был, безусловно, здесь. Но Ларькин видел перед собой только ровную, выкрашенную когда-то бежевой масляной краской стену. Слой краски покрылся тонким налетом пыли и в некоторых местах облупился. И все-таки нечто, смущавшее сознание, находилось прямо перед ним, в этой стене. Обман зрения — вот что это напоминало. Когда ночью в свете фонаря принимаешь тень от двери или неровно обвалившейся кирпичной стены за силуэт человека, причем фантастический, больше чем наполовину придуманный собственным мозгом. Но этот плод твоего воображения — какая-нибудь черная старуха или мрачный костлявый тип в остроконечном колпаке — стойко держится перед глазами вопреки всем уверениям внутреннего критика, что это простая галлюцинация. Пока наконец не подойдешь вплотную и не увидишь, как порожденный самим мозгом образ испаряется, превращаясь в заурядную тень приоткрытой двери.

Хотя в стене, в которую упирался взгляд Ларькина, не было ничего фантастического, Виталий почему-то перестал верить глазам своим и решил потрогать ее руками. Кончики пальцев его приблизились к стене и ничего не почувствовали. Они словно повисли в пустоте там, где он отчетливо видел слой старой краски и налет осыпавшейся побелки. Ларькин успел заметить, как его пальцы утонули в иллюзорной стене и, кажется, коснулись чего-то шероховатого, как камень — но вдруг ему захотелось отдернуть руку. Желание было таким внезапным и нестерпимым, что он убрал ее совершенно непроизвольно, раньше, чем успел осознать, что делает.

Уже по собственной воле, осознанно шагнув прочь от такой обыкновенной и такой пугающей стены, Виталий попытался подыскать объяснение тому, что произошло. Теперь он не сомневался, что перед ним глюк, сотворенный не без помощи астома. Обычный человек даже не остановился бы возле этой стены. Только особые навыки, приобретенные капитаном после длительных тренировок под руководством Рубцовой, помогли ему почувствовать обман. Хотя галлюцинация и не развеялась, к Ларькину вернулось обычное спокойствие, тревожное чувство исчезло, словно отключился звонок сработавшей охранной сигнализации. Мозг нашел объяснение противоречивым ощущениям и успокоился.

Виталий вспомнил все, что он знал о возможностях и средствах астома. Долго удерживать такой камуфляж Ленань и ее сородичи, да и грасовские колдуны Ирина и Илья, могли бы, только находясь в непосредственной близости от данного места. В принципе, радиус действия астома был около километра, но работая с такой дистанции, все знакомые Ларькину мастера этого дела быстро утомлялись. Его собственных способностей даже вот с такого расстояния — три шага — хватило бы на полчаса, максимум час. А ведь это явно не единственное место, где удерживается астоматическая завеса. Зачем? Для прикрытия старых камней? Сколько же здесь неведомых гипнотизеров? Попробовать поймать одного или не стоит и пытаться?

Виталий представил себе такую охоту. Около сорока запертых помещений только на одном-этаже, итого двести. Когда капитан, свесив язык, будет осматривать, скажем, сто девяносто восьмую по счету комнату, зеленоватая тварь в пятнистом балахоне соберется с силами и телепортируется в соседнее здание. Нет, пожалуй, в другой раз. Прихватив с собой батальон спецназа.

Впрочем, у этого варианта тоже были свои недостатки. Конечно, чтобы победить волю Ларькина, требуется огромная психическая сила. Но удается же это Ирине. Как удалось только что невидимому супостату. Неприятный факт. Чем лучше будут вооружены наши бойцы, тем дороже это может им обойтись.

Стоп. Кстати, о Рубцовой. Вот кого нужно будет взять с собой в следующий раз. И не надо никакого батальона. Карманная рация за пазухой издала короткий негромкий сигнал: его вызывали на связь. Ларькин включил прием, но звуки, издаваемые аппаратом, были такими тихими, что комариный писк по сравнению с ними показался бы трубным ревом слона. Лишь прибавив громкость до предела, Виталий смог разобрать голос Рената:

— Второй, прием, ты где? Слышишь меня? Второй...

— Слышу. Но почему-то очень плохо. Ты далеко?

Выяснилось, что Ренат находится в своей «Победе» всего лишь в ста пятидесяти метрах от капитана. Это было тем более странно, что бортовая радиостанция ахмеровского броневичка была довольно мощной.

«Должно быть, стены экранируют. Что же это за материал?» — думал капитан, переходя в коридор. Он отпер ближайшую комнату и приблизился к окну на другой стороне здания.

Действительно, «Победа» стояла совсем рядом.

— Ты не захватил экспресс-лабораторию? — произнес Ларькин в микрофон.

— О, как тебя хорошо слышно! — вдруг взревела рация, и капитану снова пришлось убавлять звук. — Нет, Юрий Николаевич ничего мне не говорил. А что, надо было?

— Ладно, теперь уж в другой раз... — пробормотал Виталий, которому в этот момент почудился какой-то звук, словно этажом ниже передвинули мебель. — Подожди-ка...

Он осторожно спустился на третий этаж. Звук не повторялся. В длинном коридоре было тихо. Капитан открыл три комнаты подряд, показавшиеся ему подозрительными, но никого и ничего не обнаружил. За исключением одного поломанного письменного стола, покрытого пушистой пылью, в них не было даже никакой мебели.

Вновь ожила рация.

—- К тебе гости, — сообщил прапорщик. — Богатые гости, на двух «мерседесах».

— Что делают? — Ларькин покинул помещение и приблизился к лестнице.

— Четверо вышли. По двое из каждой машины, — говорил Ренат. — Встали по периметру. Один смотрит в мою сторону. Засек. Достал рацию, докладывает. Один «мерс» развернулся мордой в мою сторону. Остановился. Второй стоит у подъезда. Тебя, наверное, дожидается.

— Ну что ж, раз такси уже подано, пора выходить, — сказал Виталий. — Если что — ты знаешь, что делать.

Он вернул рацию на прежнее место, проверил пистолеты. «Вальтер» и «кольт» были заряжены всерьез, без фокусов, боевыми. Ларькин рассовал их по карманам куртки. «Макаров» он приспособил в левом рукаве. Чтобы доставать ПМ из этого положения, нужно было иметь определенный навык. Беззаботным пружинящим шагом капитан спустился по лестнице и вышел из подъезда.

Глава 2

ЗАЧИСТКА

Каким-то образом они засекли его приближение, потому что, когда Виталий вышел из подъезда, водитель «мерса», успевший покинуть свое место, открыл заднюю дверцу машины. Проделав это, он шагнул вбок, превратившись в своеобразный живой столбик ограждения. Не сверните, мол, случайно в эту сторону — можете ушибиться. С другой стороны и чуть дальше нарисовался ещё один такой же столбик. А из машины Виталию сделал приглашающий жест грузный пожилой блондин с печальным лицом. Ларькин решил не заставлять долго себя упрашивать, подошел и уселся рядом с толстяком на заднее сиденье.

Вопреки его ожиданиям, водитель не вернулся за руль, а аккуратно прикрыл за капитаном дверцу и отошел в сторону. Пожилой блондин произнес внушительным и властным голосом, совершенно не вязавшимся с его безвольными чертами лица:

— Я вас слушаю.

Встретившись с вопросительным взглядом Виталия, он уточнил:

— Вы хотели поговорить с Горынычем?

— А, Эрнест Владиленович? Простите, вы так оперативно действуете, что я ещё не успел изучить вашего досье. — Ларькин показал свое служебное удостоверение и привычно солгал:

— Грибов Сергей Тимофеевич.

— Не могу с вами согласиться насчет нашей оперативности, — возразил Сайганов. — Я пока тоже не успел изучить вашего досье.

— Значит, в процессе знакомства у нас будет больше простора для фантазии.

Горыныч усмехнулся, но обвисшие щеки превратили его усмешку в печальную гримасу.

— Насчет чего будем знакомиться?

— Насколько я понял, вы присматриваете за этими домами? — Виталий кивнул в сторону безжизненных серых блоков.

— Верно. Тут кое-кто полагает, что это ничье, так он ошибается.

— И что вы собираетесь с ними делать?

— Ничего. Продать. Но если кто-то собирается это место купить, за него надо дать настоящую цену.

— Понятно. Эрнест Владиленович, я сейчас задам наивный вопрос, но прежде чем смеяться в ответ, вы должны узнать, чьи интересы я представляю. Я — в первую очередь ученый, занимаюсь необычными аномальными явлениями. Происходящее вокруг этих зданий интересует меня только с научной точки зрения. Итак, внимание, вопрос: гибель Николаиди — ваша работа?

Видя, что Сайганов не торопится отвечать, Виталий добавил:

— Если вы мне убедительно скажете, ЧТО это так, я потеряю значительную часть интереса к этим домам... Хотя остаются ещё несколько странных самоубийств и несчастных случаев.

Эрнест Владиленович ещё немного помолчал, складки на его щеках обозначились ещё глубже, лицо стало совсем скорбным.

— Я понял. Хотя, конечно, я не верю, что нам пожмут руку и скажут: «Извините, все в порядке», — если мы возьмем на себя всех здешних жмуриков. Тем более, если они не сами по себе прижмурились. Да и бабушка в детстве меня учила, что обманывать нехорошо. Нет, это не мы.

— Вы могли бы познакомить меня с другими вашими... авторитетами? Мне бы хотелось слышать их подтверждение.

— Обижаете, Сергей Тимофеевич. Хотите сказать, я за базар не отвечаю?

— Не исключено, что кто-то пытается вас крупно подставить. Не может быть такого? Вместе мы могли бы точнее это определить.

Сайганов подумал и сказал:

— Не знаю, зачем вам это надо. Но ладно, я устрою вам встречу с одним человеком. Хотя... уверен, что это сделали не наши. Мы уже разбирались в своем, так сказать, кругу. Общее мнение: в натуре, плохое место. В том смысле, что там странные вещи творятся. Есть ещё особое мнение, что это ваша гэбистская поганка... А вы как объясняете себе? Что это за аномалия?

— Полтергейст, например. Или враждебно настроенная неземная цивилизация.

Эрнест Владиленович недоверчиво посмотрел на Ларькина.

— Я не шучу, — кивнул тот, хотя больше чем наполовину его целью было напугать Сайганова, чтобы он и его люди убрались с горизонта и не мешали работать. Ради такого не грех и правду сказать. -

Горыныч сделал озабоченное лицо и задумался.

«Узнать бы, что он замышляет. Решено, на встречу с этим его «автором» возьму Ирину. Лишь бы встреча состоялась», — промелькнула мысль у Ларькина.

— Как с вами связаться? — спросил Сайганов.

— Забросьте сообщение на пейджер. Вот номер.

— Угу. Да, кстати... Мелочь, конечно... В качестве залога дружбы верните ствол. Сами понимаете, он зарегистрирован.

— Пожалуйста, — капитан достал из кармана «вальтер».»- Я забрал его только потому, что ваш человек не по делу им размахивал.

— В том-то все и дело, — Эрнест Владиленович озабоченно повертел в руках пистолет и осторожно положил его на переднее сиденье. — Я так и не понял, зачем он достал оружие. Вообще, у них был приказ только следить за событиями, информировать нас, а не охранять и устанавливать личности. Он нарушил приказ, и мы с ним ещё разберемся. Хотя странно, парень всегда был послушный, дисциплинированный. Сам не может толком объяснить, что на него нашло...

Заметив, что Ларькин с интересом, не высказывая недоверия, его слушает, Горыныч кивнул:

— Можете занести в свой список ещё одну х...ню. Чует мое сердце, кончится все плохо. Гиблое место.

— Если уж вам так надо наблюдать за зданиями, делайте это издалека, — предложил Виталий. — Не ближе километра.

— Да? Ну что ж, спасибо за совет.

— Не стоит благодарности. Всего хорошего, — сказал капитан и вылез из машины.

***

В день отъезда Большакова Виталию все-таки удалось поговорить с ним более или менее по-дружески. Они не затрагивали больных вопросов и не выясняли отношений. Но уже то, что капитан и старлей впервые за долгое время, кроме обсуждения служебных дел, как в старые добрые времена, покалякали просто так, на отвлеченные темы, было само по себе достижением.

Илюша был весел и беззаботен. Угадывалось, что он мысленно уже наполовину не здесь. Он предложил Ларькину отгадать две загадки: во-первых, чем красивая женщина похожа на русскую баню, а во-вторых, что общего между пролетариатом и новыми русскими. Ответ на второй вопрос Виталий знал: и тем, и другим нечего терять, кроме своих цепей.

— А первое — как обычно, какая-нибудь пошлость, — предположил он.

— Опять угадал, — кивнул Илья. — Более точный ответ: и та, и другая вызывают очень приятную тяжесть в членах.

— Правильно Юрий Николаевич говорит, что ты сексуальный маньяк.

— Так вот каким меня видит руководство? Обидно, что маньяк. Приятно, что сексуальный.

Большакову всегда было что сказать. В том числе и по делу. Он подготовил для капитана несколько справок по поводу домов на Стромынке, а также адреса архивов, где можно было разжиться более подробной информацией.

Оказалось, что дома те строились в конце 1920-х годов их родным ведомством, конечно, силами заключенных. Был возведен вначале один корпус, затем, через год, построили ещё два здания с тем же номером, и тогда уже корпусам присвоили литеры «А», «Б» и «В». Работы на обоих этапах проводились быстро, первый дом вырос буквально за одну ночь, то же самое можно было сказать и о последующих двух.

— Все-таки едешь? — Виталий наблюдал за программистом с любопытством. Предстоящий короткий отпуск явно был тому по душе, хотя обычно Илья очень неохотно покидал свой бункер. Видимо, сильно достала его неразделенная любовь.

— Дан приказ ему на запад... Точнее, на северо-запад.

— Мы тут, значит, будем трудиться, чертей ловить, а ему послабление вышло.

— Звезды говорят, что вы все равно без меня не справитесь.

— Тьфу! Типун тебе на язык. Если уж ты Илья-пророк, так хотя бы не каркай.

Большаков загоготал: смех у него из едва слышного хихиканья резко переходил в неожиданно громкое для его интеллигентной и субтильной внешности ржание. Сотрудник он был, конечно, по-своему, уникальный, редко когда удавалось застать его работающим. Чаще всего, заходя в компьютерный центр, Виталий обнаруживал, что Илья играет или ломает очередную «стратегию». Хотя работал Илья много. Просто он делал это очень быстро и незаметно.

— Кстати, если я невзначай провалюсь под лед и утону в родимом Сясь-озере, назначаю тебя моим душеприказчиком. В первую очередь постарайся опубликовать мой «Русско-англо-русский словарь».

— Не обещаю. Ты уж извини, — Ларькин знал, о чем говорил, потому что многие перлы из «Словаря» ему уже были известны.

Большаков ограничился тихим хихиканьем. Разговаривая, Виталий просматривал подготовленную Ильей подборку данных о полтергейстах в России и других странах, а также их сравнительный анализ. Случаи, отдаленно напоминавшие стромынские, были единичными: один в России, один в Канаде, несколько в скандинавских странах, по одному в Англии и Ирландии...

«Все почему-то в северных широтах. Странно», — подумал капитан. Да и по классу полтергейста они проходят с большой натяжкой. «И здесь Ирландия...»

— Кто же там шерудит, в этих домах? Фэйри?

— Может, они, а может, и нет. Во всяком случае, без внушения не обошлось, — ответил Илья на его безмолвный вопрос. Больше он ничем не мог помочь. Свой первый вердикт он уже высказал — мол, дело наше, перспективное, надо им заняться — и больше на данный момент ничем хорошим его интуиция грасовцев не порадовала. А по части фэйри он специалистом не был и все представления о них черпал в воспоминаниях самого Виталия.

Капитан беседовал с Ильей ещё четверть часа. Разбитое сердце Большакова, судя по всему, шло на поправку. О Рубцовой он не упомянул ни разу. Только однажды, вскользь, обозвал ее родной город «столицей Поволжлобья». Больше до самого отъезда Ильи Ларькин приятеля не видел.

***

Когда прапорщик Ахмеров подогнал свою допотопную на вид, но оснащенную по последнему слову техники «Победу» к безмолвным серым зданиям, в коробке на переднем сиденье рядом с ним лежали два небольших контейнера из небьющегося стекла, напильник с крупной насечкой, молоток, зубило и портативный бур с электроприводом для взятия твердых образцов породы. Источник питания к буру — мощный аккумулятор — стоял на заднем сиденье. Впрочем, когда Ренат заглушил двигатель и осмотрелся, он представил себе, как будет разматывать провод, подключать его, мучиться с капризным буром, сматывать провод... и решил не выделываться, а обойтись по-простому, молотком и зубилом.

Захватив контейнер и инструменты, он вышел из машины и, присматриваясь, приблизился к стене. Затем дошел, на всякий случай, до угла здания. На приличном расстоянии, за корпусом «А», удаляясь, ковылял по протоптанной в снегу тропинке какой-то старик, но он явно был случайным прохожим.

Прапорщик вернулся к тому участку на торцевой стороне здания, к которому он подошел в самом начале, и остановился, внимательно глядя на стену. Чем-то привлекал его именно этот участок.

Поигрывая молотком — инструмент вращался в его руке, как пропеллер, — Ренат, по своей привычке, запел татарскую старинную песню о любви: «Красавица, посмотри мне в глаза, красавица, скажи мне «да»... Ахмеров отчетливо представлял себе эту красавицу: светлые волосы, темно-серые глаза, круглолицая, широкие, размашистые полукружия бровей, а над краешком сочных губ легкий, едва заметный пушок. Загляденье. Ренат облизнулся и запел громче.

Прапорщик не подозревал, что стоит на том самом месте, где Ларькина впервые посетило странное чувство сомнения, ощущение, что что-то неладно в окружающей действительности. Стена перед Ренатом казалась гладкой и ровной, без единого изъяна. Ахмеров был не так силен в астоме, как Виталий, он так и не осознал, что слой серой штукатурки на этом отрезке стены является иллюзией. Но и для него уроки Рубцовой не прошли даром: прапорщик инстинктивно почувствовал, что именно здесь добраться до материала, из которого построены стены здания, должно быть легче всего.

Напевая, он стал примериваться, в каком месте ударить зубилом, чтобы отколоть первый кусок штукатурки. Однако поднеся инструмент к стене, Ренат вдруг замер и перестал петь. Постояв так несколько секунд, он принялся внимательно и с недоумением рассматривать зубило. Прапорщик совершенно забыл, зачем приехал. То, что он только что собирался сделать, стало казаться ему несусветной глупостью, и через некоторое время он с раздражением зашвырнул зубило в сторону пустыря. Вслед за ним полетел и стеклянный контейнер. После этого Ренат вернулся в «Победу», несколько минут посидел за рулем, хмурясь и встряхивая время от времени головой, а потом бросил молоток в коробку, завел двигатель и уехал.

***

Время дежурства и большаковские обязанности после отъезда программиста были поделены поровну между оставшимися сотрудниками группы. Очередь Виталия была дежурить в ночь, и он решил использовать это время, чтобы получше изучить те материалы и адреса, которые удалось найти Илье.

Большаков умел обустроиться с удобством, и это умение отмечал каждый заступавший на пост. Уютное современное кресло на колесиках было мягким и комфортабельным ровно настолько, чтобы в нем можно было работать долго, но не до такой степени, чтобы располагать ко сну. Оптимально расположены рабочие и охранные мониторы. Под рукой столь необходимая тумбочка с кофейником и запасом шоколадок...

Когда «Вампир» расположил на рабочем столе центрального монитора иконки различных программ, Ларькин не сразу приступил к работе, а любопытства ради полазил по большаковским игрушкам. В числе прочих здесь было и любимое детище Ильи — «Русско-англо-русский словарь», построенный на тех же принципах, что и знаменитая фраза «Кто есть ху». В нем были совсем короткие абзацы, например:

«Старпер — star purr — звездное мурлыканье».

Были и пространные статьи:

«On — на (предлог или послелог). Омонимичен русскому местоимению 3 лица ед. числа муж. рода. Созвучие это, очевидно не случайно, оно указывает на принадлежность мужскому роду, т.е. мужскую принадлежность. Таким образом, проясняется семантический подтекст целого ряда известных устойчивых выражений, таких как go on (пойти на...), put on (положить на...) и т.п.

Судя по дате последней записи, новых перлов Илюша в словарь не добавил. Зато отдельно, снабженный персональным значком, на рабочем столе лежал свежеизготовленный предвыборный плакате изображением известного борца и броской надписью: «Это наш кандидат! Его место — в Doom'e!»

Поработав с материалами о полтергейстах больше часа, Ларькин решил сделать перерыв и заварил себе кофе. «Есть ощущение, что ряд случаев вообще отнесен к разряду полтергейстов ошибочно, — рассуждал он. — Просто потому, что их некуда больше деть. Но почему все они группируются в Северном полушарии, в северных широтах? Потому что фэйри, например, не переносят жары? Чушь, нормально переносят. Уж что-что, а их физиологию я изучил прекрасно. Тогда, может быть, фэйри все-таки не причем? Может, все дело в домах? Например, в северных широтах строят особые дома, такие, которые на юге не встречаются...»

После этого мысли Виталия естественным образом перешли на материал, из которого были построены здания — и на вчерашнее загадочное происшествие с прапорщиком. Уехав за образцами стройматериалов, Ренат вернулся через час в состоянии полной растерянности. Проб он не взял, часть инструмента потерял и ничего о том, что с ним произошло возле загадочных домов, не помнил. Он смог восстановить в памяти и пересказать товарищам события до того момента, как он свернул вглубь жилой застройки — и после того, как обнаружил, что ведет машину, направляясь к Павелецкому вокзалу. А что было в промежутке, почти полчаса, Ренат забыл напрочь, и даже Ирина не смогла добыть из его памяти этих событий. Стромынский «полтергейст» ещё раз дал о себе знать. Можно сказать, бросил вызов теперь уже самим грасовцам.

«Придется нам втроем туда съездить, — подумал капитан. — Пусть Ренат ещё раз попробует поковыряться в стене, а мы с Ириной будем следить за руками фокусника. Вот только на завтра на утро я уже договорился с архивом, поэтому ехать придется во второй половине дня».

Однако на следующий день, едва он вернулся из архива ФСБ, дежурившая за пультом «Вампира» Рубцова сказала ему, что в одну из контролируемых компьютером ячеек пейджинговой системы пришло срочное сообщение. Звонил Горыныч: Ларькина ждали в полдень в 215 номере гостиницы «Рэдиссон-Славянская».

***

В тот же день ранним утром к корпусу «В» со стороны заснеженного пустыря и не до конца отрытого котлована приблизился большой бульдозер. В его кабине сидели два человека в телогрейках, ушанках, теплых ватных штанах.

Бульдозер остановился шагах в двадцати от здания. Один из мужиков вылез из кабины, прошел вперед по широкой гусенице и спрыгнул на землю. Равнодушно посмотрев в сторону дома, он пинком отворил и таким же образом закрыл дверцу попавшейся под ноги изломанной тумбочки. Затем мужичок старательно высморкался, повернул к бульдозеру и крикнул, вытирая пальцы о телогрейку:

— Слышь?

— Че? — отозвался второй, разминавший пальцами «Приму», высовываясь из кабины.

— Они тут все отключки перекрыли?

— В обед приедут? Че ты беспокоишься? Все равно взрывать ночью надо, а не щас. Ты давай, смотри, изучай конструкцию. Заряд не туда поставишь, да как за…бешь кирпичом в окно кому-нибудь.

— Тем лучше. Прикольно.

— Ага, может, начальнику или крутому какому-нибудь. Будет тебе прикольно.

— Не ссы, все будет, как по нотам. Ломать — не строить, дурное дело нехитрое, — бодро ответил подрывник и, сунув руки в карманы, поплелся в обход здания ко второму (и последнему из имеющихся в здании) подъезду.

Когда он скрылся за углом, бульдозерист тоже выбрался на свежий воздух. Он стоял на дальней от здания гусенице трактора, покуривая и оглядывая окрестные дома.

Со всех сторон, разрастаясь, слышался шум постепенно просыпавшегося огромного города. Но здесь было так тихо, что можно было расслышать шум крыльев крупной сороки, которая пролетела мимо трактора и села на недостроенный забор вокруг котлована. С белесого неба нерешительно, одна за одной, начинали падать крупные снежинки.

Подрывник тем временем отпер подъезд и поднялся на второй этаж. Здесь коридоры были гораздо короче, чем в корпусе «Б», но по форме такие же: прямые, нигде не сворачивающие отрезки. Мужичок отсчитал третью дверь налево, открыл ее и вошел в небольшую пустую комнату с полуободранными обоями на стенах. Справа от двери находился запертый чуланчик.

Подрывник открыл замок: на полке прямо перед ним красовался припасенный заранее штабель разнокалиберных толовых шашек. Он выбрал две разные, среднюю и поменьше, закрыл чулан и вышел в коридор.

Там он некоторое время стоял, задумавшись, словно пытался что-то вспомнить. Потом, точно вспомнив, деловитым шагом вернулся на лестницу и заторопился вверх. Подрывник поднялся на пятый этаж и, не переводя дыхания, стал пытаться открыть одну из комнат, окна которых выходили на пустырь. Но подходящих ключей у него не оказалось. Он оглянулся, прошел дальше по коридору и нашел выход: окно красного уголка, под которым проходил длинный балкон. Не прошло и месяца с того дня, как прыжком с этого балкона окончил жизнь Дмитрий Дмитриевич Соседов.

Подрывник открыл окно и выбрался наружу. Присев на корточки, он быстро связал между собой шашки тонкой бечевкой, достал из кармана взрыватель и привычным движением установил его в предназначенное для него углубление. Вставил запальный шнур и, не мешкая ни секунды, поджег его.

— Эй, ты! — крикнул он, подходя к перилам балкона.

Разглядев в руках у товарища шашку с дымящимся шнуром, бульдозерист опешил.

— Вовка, ты че, ох...ел?! — сипло спросил он.

Вместо ответа Вовка бросил вниз шашку. Короткий бикфордов шнур закончился как раз в тот момент, когда связка коснулась земли. Взрыв не причинил большого вреда мощному трактору: сорвало легкую крышку с кожуха двигателя, вылетели стекла в кабине, выбило дверцу с противоположной стороны. Даже траки ближней тяжелой гусеницы не были повреждены. Бульдозериста вместе с дверцей снесло ударной волной, но он остался жив, поднялся на ноги и побежал прочь; не разбирая дороги.

— Слушай! — странным, искаженным, как в граммофонной записи, голосом прокричал ему вслед подрывник. — Чтобы сюда больше не возвращался! Ещё раз появишься здесь — умрёшь!

Напарник, по всей видимости, не нуждался в его советах: спотыкаясь, мчался со всех ног по пересеченной местности. Забор, который находился у него на пути, можно было легко обогнуть, взяв чуть в сторону, но обезумевшему бульдозеристу это в голову не пришло. Он с разбегу вскочил на забор, перевалился через него, отчаянно барахтая в воздухе ногами, и спрыгнул вниз. Четырехметровой глубины котлован тоже не остановил тракториста, выход из него с другой стороны был пологим. Опаленный и оглушенный взрывом рабочий пересек стройку на спринтерской скорости и исчез из виду.

Спокойно наблюдавший за ним подрывник вернулся через окно в бывший красный уголок домоуправления и остановился в центре комнаты. На секунду он словно пробудился от сна, на его лице отразились испуг и тревога. Потом подрывник скорчился от боли, ноги его обмякли, и он свалился на пол лицом вниз. Вокруг жуткого места опять воцарилось безмолвие, только над котлованом, отчаянно треща, кружила напуганная взрывом сорока.

***

Водитель такси, которое Виталий остановил у гостиницы «Рэдиссон-Славянская», чтобы вернуться в штаб ГРАСа, был поначалу удивлен его странными действиями. Ларькин открыл заднюю дверцу, делая вид, что собирается сесть на заднее сиденье, а потом захлопнул ее и устроился впереди, рядом с водителем. Интересно, что подумал бы шофер, если бы видел, что Виталий проделал то же самое часом раньше, когда добирался сюда на другом такси. Впрочем, недоумевать водителю суждено было недолго. Через полминуты странное поведение пассажира испарилось из его памяти. И это был ещё далеко не предел способностей лейтенанта Рубцовой. Она могла проделывать и не такие трюки с человеческим сознанием.

Сейчас ее мысленный приказ был адресован не только шоферу. Ларькин знал, что гипнотическая программа, излучаемая ею в окружающее пространство, формулируется примерно так: «Каждому, кто меня видит: ты меня не видишь». В старину это называлось «отводить глаза». Внушение действовало и на самого капитана, но некоторые участки мозга Виталия на этом уровне гипноза ещё могли ему противостоять.

Ирина казалась ему полупрозрачной. Он словно видел ее только одним глазом: когда сосредоточивал внимание на Рубцовой, ее черты проступали в воздухе отчетливее, но все-таки находившиеся за ней предметы капитан видел постоянно. Иринин образ как бы проецировался на все остальное.

Разговор с Сайгановым и его компаньоном оказался короче, чем они все ожидали. Собственно, он и задумывался как сжатый, деловой обмен информацией. Своего рода декларация о намерениях. Но неожиданный звонок по мобильному телефону сделал беседу ещё лаконичнее.

«Старший партнер» Горыныча был, в отличие от него самого, худощав и моложав. Близко посаженные глаза его были похожи на рукояти закрытых ножниц. Или дула двустволки. Длинный прямой нос, тонкие губы. Его характерное лицо сразу показалось Ларькину знакомым, и он очень быстро вспомнил, откуда его знает. Года четыре тому назад этот человек (капитан помнил его кличку — Скелет) руководил производством и сбытом синтетических наркотиков. У него была своя лаборатория и обширная сеть торговцев в западных районах столицы. Лавочку прикрыли, но доказать его причастность к делу не удалось. Хотя все сотрудники отдела по борьбе с организованной преступностью знали, что Скелет — деятель крупного масштаба, и были заочно, по фотографии, с ним знакомы. Вот, значит, где судьба свела. Скелет предоставил вести переговоры Эрнесту Владиленовичу, а сам взял со столика на колесах, на котором был доставлен в номер заказ из ресторана, высокий фужер с соком манго и стал слушать, временами отпивая глоток-другой и внимательно глядя на капитана.

В холле гостиницы Рубцова опередила Виталия и его провожатого из числа сайгановских охранников. К тому моменту, когда они подошли к двери 215 номера, она уже успела протереть подошвы своих кроссовок специально приготовленной тряпочкой, не доверяя гостиничным коврам. Тротуары были покрыты полужидким мокрым снегом, а сами по себе Иринины следы гипнотической силой не обладали.

Очутившись в номере, Рубцова сразу же стала искать укромное место, чтобы спрятаться и не тратить силы на отвод глаз. Укромнее всего ей показался угол за телевизором. Усевшись в нем на пол, она прислонилась к телевизору спиной. Ирина не учла, что яркий дневной свет падает на нее сбоку из окна. Возле кресла, в котором сидел Скелет, на стену легла ее тень: симпатичный такой дамский профиль. Он был бы виден даже в том случае, если бы Рубцова продолжала «отводить глаза», но только от себя самой, не замечая своей оплошности. Но так как Ирина сидела неподвижно, на ее тень за время разговора никто, кроме Ларькина, так и не обратил внимания.

Устроившись в углу, Рубцова сосредоточила внимание на собеседниках Виталия. Ее опыта уже хватало на то, чтобы сканировать мысли двух человек одновременно. Результаты сканирования она передавала бегущей строкой, русскими буквами, прямо над головой исследуемого. Вообще-то, астом исконно использовался его носителями — фэйри и йети — для передачи картинок, образов живых существ и предметов. Но людям, привыкшим к другому, словесному способу общения, оказалось проще передавать образы букв. Ирина «печатала» их со скоростью умелой машинистки. Для простодушных йети, к тому же, простой текст был сложнейшим шифром — они читать не умели в принципе.

В искренности собеседников теперь можно было легко убедиться. Оказалось, что «центровые», действительно, не причастны к серии загадочных смертей на Стромынке и не меньше самого Виталия озадачены тем, что там происходит. В двух словах они обменялись информацией о последнем, сегодняшнем событии: странном сумасшествии подрывника и его необъяснимой смерти. Подрывник работал в крупной строительной фирме, сотрудничавшей с «Палатой-999». Ларькин, торопясь на встречу в гостиницу, не успел узнать всех подробностей, но Горыныч и Скелет сами знали не так уж много.

— Мы навели о вас справки, — сказал Сайганов. — Нам удалось выяснить, что ваш отдел действительно существует.

Текст над головой уточнил: «Это все, что им удалось. Адреса и имен они не знают».

— Вы, правда, не в курсе, что там за х...ня творится? — продолжал Горыныч. — В смысле, может, вы нас, прошу прощения, на понт берете?

— Нет, не в курсе, — заверил Ларькин, подавляя желание попросить собеседников не выражаться при даме. — Собираемся исследовать.

— Ясно, — и бегущая строка над головами мафиози сообщила о том, что они пришли к одинаковому решению, причем даже в одних и тех же выражениях: взять с «Палаты» минимальные отступные (шестизначное число в долларах) и свалить. Воевать со сверхъестественными силами они не хотели. Да тут ещё ФСБ... Вот только утреннее происшествие грозило все испортить.

Раздавшаяся вскоре трель «мобайла» подтвердила их опасения: из конторы Горыныча передали, что «ломы» только что позвонили в земский союз и обещали укоротить «местным» их длинные руки.

— У этих козлов хватит ума начать войну, — озабоченно сказал Эрнест Владиленович.

Скелет пристально посмотрел на Сайганова и перевел свою «двустволку» на Виталия.

— Очень надеюсь, что это не ваша поганка, — он, кажется, впервые за все время подал голос, и голос этот был неприятным, холодным и злым. — Иначе вам никакая секретность не поможет. Больше нет вопросов? Тогда не смею вас задерживать.

«Попробовал бы ты меня задержать», — подумал Ларькин и неторопливо поднялся, давая возможность Ирине выбраться из-за телевизора и подойти к выходу. Бандит-телохранитель открыл перед ним дверь. Виталий чуть помешкал, прощаясь. Грасовцы благополучно покинули номер и спустились на улицу.

В такси Рубцова вначале игриво щекотала капитанскую шею Мягкими пальчиками, потом решила, что устала, и прилегла на заднем сиденье отдохнуть, прекратив работать в астоме. В зеркальце ее не видно было шоферу, но то-то бы он, обернувшись, удивился. Ирина обожала шалить во время выполнения заданий, ощущение собственного могущества приводило ее в состояние эйфории. До сих пор сегодня она просто чудом удерживалась от обычных проказ. Некоторое время Ларькин размышлял о том, как он накажет Рубцову, если она все-таки отколет какой-нибудь номер.

Угроза, кажется, подействовала. Он не мог воспринимать ее мысли, но она-то его прекрасно слышала. Из такси на Садовом кольце выбрались благополучно. Они забрели в ближайший магазин, и во входном тамбуре Ирина вновь перестала «отводить глаза», появившись рядом с Ларькиным во всей красе. В магазине, довольная собой, Рубцова прижалась к Виталию:

— Капитан, капитан, улыбнитесь!

— Не вижу причины.

— Как? А я? Неужели я — недостаточная причина для счастливой улыбки?

Ее очаровательная мордашка излучала энтузиазм, да и вся она, кажется, готова была прыгать на месте — просто так, исключительно для того чтобы вот этот рослый, ловкий и умный мужик лишний раз обратил внимание на нее, прелестницу.

— Достаточная, — улыбнувшись, сказал Ларькин.

***

Может быть, Рубцова считала, что их отношения могут перерасти в чувство по-настоящему серьезное, такое, на котором создаются и держатся счастливые пары. Но Ларькин так не думал. Он считал их «любовь» смесью физического влечения и служебного товарищества и в глубине души не давал ни одного шанса тому, чтобы кавычки вокруг этого слова когда-нибудь исчезли, пусть даже в отдаленном будущем. Ирина ему очень нравилась... но Виталий ей не верил.

«Насколько она отдает себе отчет в мотивах собственных поступков? Действует она сознательно или плывет по течению, следуя когда-то заложенной поведенческой программе? Этого я, наверное, никогда не узнаю. Ей самой ведь глупо верить на слово. А если уж Илья иногда недоумевает...» Как-то лет десять назад Виталий играл с двумя совсем маленькими котятами, братом и сестричкой одного возраста. Он изображал пальцами лапы атакующего котенка и «нападал» на них по очереди, легонько колотя по ушам и лапкам. Мальчик сразу вступал в бой: поднимался на дыбы, обхватывал лапами руку Виталия и принимался играючи ее кусать. А девочка тут же отступала, спасалась от нападающего противника бегством. Но стоило убрать руку, она тут же возвращалась на место, посматривая на пальцы мужчины с задором и интересом: ну где же ты, агрессор?

«Нет, меру осознанности ее действий я вряд ли когда-нибудь узнаю. Не дано мне читать в ее душе. А может быть, это и хорошо».

Одного взгляда на несчастное лицо Большакова было достаточно, чтобы отбить у кого угодно желание заглядывать в душу близкой женщине.

Возможно, все дело было в самом Ларькине. Он так и не простил Ирине того, что в самом начале складывавшихся между ними отношений она не удержалась и несколько раз, пользуясь своей магической силой, подергала его, как марионетку, за веревочки. Если бы не это, возможно, теперешняя дружба и взаимная приязнь могли бы перерасти в любовь. Возможно. Да, Рубцова спасла ему жизнь. Да, попривыкнув к власти, данной ей над людьми, она стала меньше злоупотреблять ею, даже проказничала с каждым месяцем все реже... Да, все это правда, и возможно, что проблема была теперь только в том, что он ее так и не простил. Но это ничего не меняло. Ничего. Будущее их было разделено бронированной стеной, ломиться в которую с любой стороны было бесполезно.

...Когда они подъехали к знакомым хмурым корпусам, было ещё светло, но короткий зимний день был уже на исходе. На этот раз Ахмеров подъехал со стороны корпуса «А» и остановился шагов за двести. Заброшенный скверик отделял «Победу» от зданий.

— Ну вот, выходите здесь. Идите дальше пешком.

— Ты где будешь ковыряться? Нам нужно выбрать место так, чтобы тебя было хорошо видно.

— Попробую со стороны фасада. Подъеду так, чтобы провода хватило.

— Мы тебе скажем, когда начинать.

У каждого из них была рация. Капитан и Рубцова вылезли из машины и пошли прочь, огибая детскую площадку и стоянку для машин — так, чтобы оказаться метрах в ста пятидесяти от корпуса «Б» и отчетливо видеть все, что будет происходить с прапорщиком.

— Сторож на автостоянке заинтересуется, — сказала на ходу Ирина.

— Черт с ним, — ответил Виталий. — Нейтрализуем, если будет интересоваться слишком назойливо.

Через десяток шагов Рубцова сообщила:

— Он не будет назойливо, потому что он купленный. Сторож работает на «местных», и он нас уже засек.

— Нестрашно.

— За нами следят ещё с трех сторон, — произнесла Ирина, когда они вышли к намеченному рубежу. — Из окна вон того дома, с крыши той двенадцатиэтажки и из черного «мерседеса» сзади, за оптовым складом. Два поста «ломов» и ещё один — «местных».

— Снимают?

— Да, с крыши.

— Вот псы... Запомни их получше. Надо будет потом кассету изъять.

Капитан достал из кармана рацию.

— Ты оставайся здесь, за заборчиком, а я обойду стоянку и выдвинусь метров на пятьдесят поближе. Нам теперь, видимо, нужно будет опасаться друг друга. Если вдруг до того, как Ренат вернется на исходную позицию, ты увидишь, что я мчусь к тебе с распростертыми объятиями, на всякий случай тикай.

— Как же, убежишь от тебя... Да ладно, я разберусь как-нибудь, что делать.

Виталий отошел от нее на приличное расстояние, приготовил свою видеокамеру, вызвал по рации Рената и велел ему начинать. «Победа» резво подкатилась к подъезду среднего здания. Капитану было хорошо видно, как прапорщик быстро разматывает провод электробура. «Куда он так спешит? Нервы, очевидно шалят». Ларькину тоже было как-то не по себе. Услышав по рации невнятное восклицание Рубцовой, он даже вздрогнул. Ахмеров в это время как раз начал сверлить стену здания.

— Что случилось? — спросил Виталий в микрофон.

— Так, показалось... — неуверенно ответила Ирина.

— С ним все в порядке?

— С кем?

— С Ренатом, с кем же еще!

— Ах, да, с ним-то все нормально... — спокойно отреагировала она.

— Так в чем же дело?

— Потом расскажу. Наверное, померещилось...

Через полторы минуты Ахмеров завершил работы и стал сматывать провод. ещё через двадцать секунд неуклюжая на вид «Победа» сорвалась с места, лихо, с юзом, в один прием развернулась и помчалась обратно к тому скверику, где Ренат высадил своих спутников.

— Ну как дела, четвертый? — спросил капитан.

— Все в порядке. Полная коробка песка, как для кошечки, — услышал он голос прапорщика.

— Добро, — Виталий спрятал видеокамеру. Выезжай на Богородское и будь на связи. Мы тут ещё поэкспериментируем. Пятый, можешь приближаться.

Ларькин дождался, когда Ирина подойдет поближе, и спросил:

— Ну что тебе там померещилось?

— Нет, ничего. Силуэт человека... или фэйри. В одном окне, — лицо Ирины выражало разочарование. — Но сейчас я уверена, что это была галлюцинация.

— Почему?

— Разобралась в ощущениях. Не совсем, конечно, галлюцинация. Что-то было там, внутри, какое-то движение смыслового поля. Мой мозг истолковал его по- своему и оформил его в виде зрительного образа. В виде человечка, который выглянул в окно и скрылся.

— Так. Но на самом деле это был не человечек?

— Не знаю.

— И что же он сделал?

— Ничего, выглянул, увидел меня и скрылся.

— Он испугался тебя?

— Да, — кивнула Ирина.

— Почему?

— Сейчас... — она прикрыла глаза, вспоминая, а потом сказала уверенным тоном. — Точно. Он хотел что- то сделать с Ренатом, но понял, что я его заметила, и исчез. Но это, скорее всего, мне примерещилось. Говорю — и сама себе не верю.

— Так-так... Слушай-ка, а ты вообще можешь узнать, есть там, в зданиях, кто-нибудь, какие-нибудь живые существа?

— Я как раз собираясь тебе сказать. Существа внутри, наверное, есть, потому что все три дома закрыты астоматическим смысловым полем. Границы его проходят точно по стенам здания, и эти поля непрозрачны, ты понимаешь? Я ничего не вижу, что там внутри, не чувствую, хоть тресни.

— Вот что, давай зайдем в дом... ну, хотя бы в тот, у которого возился Ренат, — предложил Виталий. — Там мелькнул твой человечек?

— Угу... Постой, — она прикоснулась к его руке, призывая к вниманию. — Там, в «мерсе», наводят о нас справки. У них есть кто-то свой в органах, и они рассчитывают на успех.

— Что за свой?

— Те, что сидят в «мерсе», его не знают.

— Ну и прекрасно, тогда черт с ними. Пока не отвлекайся. Пошли. Попробуешь просканировать здание изнутри, раз снаружи не получается. Наверное, нам можно уже друг друга не бояться. Если уж они боятся тебя.

— Ну пойдем.

Они приблизились к подъезду. Капитан выбрал из связки нужную отмычку и открыл замок. Шагнув в подъезд, он прислушался и, не обнаружив вблизи никакой опасности, вернулся к Ирине.

— Входи!

Рубцова шагнула на порог, но тут же отшатнулась, словно налетела на невидимую преграду. Вытянув вперед руки, она повторила попытку. Но стоило ей сделать шаг, как ноги у нее подкосились, и она рухнула на колени. Ларькин бросился ей на помощь, но она справилась без него: быстро отползла на четвереньках в сторону.

— Что с тобой? — спросил Виталий, помогая ей подняться.

— Голова очень сильно... и затошнило. Сама не понимаю, что со мной, — ее лицо исказилось при воспоминании о пережитой боли. — Чертовщина какая-то. Все кувырком полетело.

— Не все. Только ты. Будем ещё раз пытаться?

— Пытаться — хорошо сказано. Сейчас, я соберусь с силами...

После третьей попытки она потеряла сознание. Ларькину пришлось отнести Ирину подальше в сторону и приводить ее в чувство. Когда он набрал снега с деревянного грибка на детской площадке и осторожно обтер ей лицо, Рубцова вздохнула, открыла глаза и простонала:

— Больше не пойду. Боюсь.

Лицо у Ирины по цвету теперь мало отличалось от комка талого снега.

— Ясное дело, не пойдешь, — кивнул Ларькин.

Он усадил лейтенанта Рубцову на край заледеневшей песочницы и, обняв ее за плечи, сказал:

— Вот тебе и смысловое поле... Кто-то очень не хочет пускать тебя в теремок. Кто бы это мог быть?

В эту минуту Виталий впервые по-настоящему пожалел, что Илья Большаков уехал в отпуск.

***

— Третий год уж пошел, как я тут, а все никак не могу привыкнуть. Смысловые поля вместо швейцара, астом заместо штукатурки... — Борисов затянулся и, пыхая дымом, продолжал. — Значит, говоришь, это что-то новенькое?

— Предыдущий опыт не помогает, товарищ майор, — Виталий следил взглядом за Борисовым, который расхаживал по кабинету. — Все совсем иначе. Раньше мы, помните, брали образцы почвы, расставляли аппаратуру, фотокамеры. Лишнюю гамма-частицу поймать считали удачей. Но чаще всего ни фига не обнаруживали. А здесь невооруженным...

Он замолчал, и Юрий Николаевич договорил мысль за него:

— Невооруженным третьим глазом сразу все видно. А может быть, явление-то как раз не новое? Может, вы переменились? Не в этом ли дело?

— Вряд ли. Не думаю.

— Не думаешь. Ну-ну. А, кстати, анализ породы когда будешь делать?

— Сейчас, сразу же, как от вас выйду.

— Как Ирина себя чувствует?

— Сейчас уже неплохо. Осмелела. Хочет попытаться войти в другие корпуса.

— Упрямая девчонка. Она определила, кто у «ломов» знает того человека из органов?

— На связь с ним выходил некий Брыль, больше мы о нем пока ничего не знаем.

— Ладно, с Брылем повременим. Ренат пусть займется пленкой, на которую местные там вас снимали. Пусть уточнит у Ирины координаты этих типов и изымет видеоматериал. Рубцовой, по-моему, надо оклематься, но если Ренат подступиться к пленке не сможет, пусть Ирина будет на подхвате. Это надо сделать тихо.

— Понятно.

— Ну чем тебе заниматься, я указывать не буду. Сам решай. Камни так камни, бумажки так бумажки. Только вот что, пожалуй. Позвони в милицию — хотя бы тому же Лямцеву, он мужик сообразительный. Пусть по-тихому перекроют подходы к этим домам. Оцепят, но без шума. Сосульки, мол, скапывают, проход закрыт. Там несколько человек достаточно поставить.

— «Снег башка попадет — совсем мертвый будешь».

— Вот-вот. Чтобы случайные люди не пострадали. У нас и так статистика большая набралась. А мне пора что- то руководству докладывать. Мне кажется, контора могла бы на себя взять внутренний периметр. Сторожу на автостоянке, например, пора сменить систему ценностей и побыть хоть немного патриотом.

...Анализ песчаника дал такие результаты, что капитан не знал, что и подумать. В обычном, на первый взгляд, песчанике, который бур искромсал в песок, объявились следы волокнистого материала, которого в принципе не должно было быть. Необычных примесей не было, просто микроволокна, видимые только при сильном увеличении. Они состояли из такой же двуокиси кремния с ничтожными добавками соединений щелочных и редких металлов. Но как они могли образоваться, в результате каких геологических процессов?

«По-моему, это могло произойти только искусственным путем, — думал Ларькин в вагоне метро по пути к себе домой в Выхино. — Но тогда нужно срочно выяснить, откуда был привезен этот песчаник».

...Он уже собирался войти в свой подъезд, когда почувствовал за дверью опасность. Астом и прочие виды прикладного искусства фэйри были тут не причем. Вполне земная, человеческая натренированность. Ментальное видение атаки. За подробными инструкциями, как его выработать, обращайтесь к Борисову Ю.Н. У него своя метода обучения единоборствам, хотя большинство его техник — из японских традиций. А ваш покорный слуга капитан Ларькин — всего лишь его ученик.

Виталий остановился возле двери, пошарил по карманам и оглянулся. Можно было, конечно, применить кое-какие приемы прохождения таких засад. Но на них существуют контрприемы, а степень тренированности тех людей, которые ждали его в подъезде, он пока не знал. Капитан вынул сигареты и присел на лавочку у подъезда. Возвратился он довольно поздно, и во дворе уже почти никого не было, лишь толпилась кучка молодежи у последнего подъезда. Но до них было далеко.

Вообще-то он не был курильщиком, так, баловался изредка. Сигареты держал специально для таких случаев. Делая вид, что наслаждается свежим вечерним дымком, он заметил, что в окружающей среде произошло какое-то движение, одновременно с разных сторон. Очевидно охотники решили, что их хитрость разгадана и сменили сценарий.

В окне подъезда промелькнула мужская фигура — по лестнице спускался человек. Спокойно так, неторопливо спускался, очевидно возвращался из гостей, откуда- то со второго или с третьего этажа. Вот только характерного звука закрываемой железной двери Виталий не слышал, и откуда мужчина вышел, было совершенно непонятно. Значит, стоял на лестнице, а потом решил спуститься. Тоже бывает. Сзади похрустывали ледяные крошки на тротуаре — по двору, приближаясь, шел человек, и откуда он вынырнул, тоже было непонятно. Капитан готов был поспорить, что ни из одного из ближайших подъездов никто не выходил. Человек — судя по шагам, тоже мужчина — возник словно из ничего. С его стороны.

Виталий затылком ощущал нехорошее такое воздействие — незнакомец словно излучал опасность. Наверное, примеривался садануть по капитанскому затылку чем-нибудь увесистым. Наконец, со стороны Кузьминского пруда во двор свернул черный «мерседес» и, разбрызгивая колесами снежную кашицу на мостовой, направился в его сторону. Траектории всех этих движущихся тел должны были одновременно пересечься где- то недалеко от скамейки, на которой сидел капитан Ларькин. Вероятно, замысел был таким. Но, поскольку в мире нет совершенства, события должны были, по уточненным расчетам, произойти примерно в такой последовательности: «мерседес» слева и одновременно недружелюбно настроенный незнакомец за спиной, а затем уже, с опозданием секунды на четыре, выходит мужик из подъезда. Можно было подождать, свалить того, что сзади, но тогда капитан оказывался одновременно с тремя... Это, по крайней мере, а если их было больше? И хотя Виталий уже понял, что имеет дело не с профессионалами из ГРУ или родной Службы — сноровка не та, — он решил не рисковать и действовать на опережение.

Когда не знаешь, что тебе приготовили и каков расклад, лучше всего помогают раскованность и нетрадиционные ходы. Сегодня вечером капитан решил нетрадиционно войти в свой подъезд через окно. Вскочить на бетонный козырек над дверью было делом одной секунды. Выбить стекло в высоко, но в пределах «досягаемости» для Ларькина, расположенном окне и влезть в него — ещё две. Теперь, когда сталкивающиеся лбами в дверях подъезда противники думают, что он бежит к себе домой на шестой этаж, самое время поспешить им навстречу.

Мчась по ступенькам вниз, Виталий заметил, что самый шустрый из желающих познакомиться уже собирается преодолеть нижний, самый короткий лестничный пролет. Капитан оттолкнулся левой ногой и прыгнул на лестничную площадку, туда, где к моменту его прибытия должен был оказаться первый противник. Тот не только увидел капитана, но и успел отреагировать на его действия, блокировавшись руками. Да только, учитывая вес и скорость летящего тела, уворачиваться надо было, а не блоки ставить. Хотя, строго говоря, уворачиваться ему было некуда. Виталий снес бедолагу вместе со всеми его блоками и вбил его в стену, если по-футбольному, в правый нижний угол ворот. Что-то звякнуло о плиты пола, выпав из руки «охотника».

«Электрошокер какой-то, — подумал Ларькин. — Вот ещё глупости».

Второй противник, находившийся в опасной близости от Виталия, оказался не готов к прямому удару левой в челюсть, а затем сразу правой — в грудь, отлетел на руки своих товарищей. Тем самым он дал капитану возможность разобраться с третьим, который пытался по примеру Ларькина проникнуть в подъезд через окно.

Третий, очевидно был каратеистом. Он успел встать на ноги и встретил Виталия ударом ноги в лицо. Но Ларькин успел больше. В ответ на «мавашигери» он успел не только убрать голову с линии удара, но и, нырнув под атакующую ногу, сделать кувырок через верхнюю ступеньку. Завершить его он вряд ли смог бы из-за недостатка места, но он и не собирался. Его затея была в том, чтобы «выстрелить» ногами снизу в область паха противнику. Удар пришелся больше по ягодицам, но его хватило. Каратиста швырнуло лицом об стену, и что там осталось от его носа и бровей — неизвестно. Противник, опускаясь вниз, оставил на стене яркий след. Двигаться он, может быть, и мог, но ослеп от боли и залившей лицо крови.

Ларькин вскочил на ноги, перепрыгнул через противника и поднялся ещё на один пролет вверх. Проверил, нет ли опасности за спиной, и достал «Макаров». Теперь они будут осторожнее и внимательнее, но я уже намекнул им, как мог, думал он, а сейчас скажу прямым текстом, что шутки кончились. Так сколько их там осталось? Четыре целых и почти невредимых лба. Пока — невредимых.

— Буду стрелять.

Остановились... Тесно. Развернуться полукольцом, окружить его невозможно. Судя по пластике и полуобхвату талий, на них бронежилеты, но стоят они невыгодно. Велики шансы поймать пулю именно лбом. Оружие не вынимают. Видимо, у них приказ взять живым. Но у него-то нет такого приказа. Он стесняться не будет.

Неторопливые тупые пули, выпущенные из ПМ, не столько продырявливают человеческое тело, сколько рвут его на части. Раны от них больнее, чем от автоматных. Так говорят те, кому умеренно повезло. Кто испытал то и другое — и выжил. Ларькина судьба пока хранила от такого опыта. Гранатными осколками по ногам — это было. Но обошлось малой кровью.

— Хотите проверить, как я стреляю? В четырех шагах четыре черепа разобью, не сомневайтесь.

Чтобы разогнаться вверх по лестнице, надо преодолевать не только инерцию своего тела, но и силу тяжести. Шансов остаться невредимыми у них не было. Они это поняли и ретировались, собирая по дороге раненых. Только один, самый главный или самый неугомонный, проворчал что-то вроде: «Ничего, мы тебя ещё поймаем».

— Ага, — иронически напутствовал его Виталий, на большее в тот момент не хватило фантазии. Нужные слова часто приходят с запозданием.

Можно было, конечно, не останавливаться на достигнутом. Побить оставшихся, попытаться выжать из кого-то из них информацию. Но что взять с дураков, кроме анализов? Кто они такие, Ларькин уже и так догадывался. Он решил так: «Не буду драть «ломов», в смысле, ломать дров. А пойду-ка я себе домой и отдохну, ибо день был трудный. Кроме того, они ведь сами обещали, что эта встреча — не последняя».

***

Следующий день тоже выдался хлопотливым. На Стромынку Ларькин не выезжал, но поездок по учреждениям и телефонных звонков было достаточно. На обдумывание информации времени оставалось мало. Впрочем, информацию сначала нужно было накопить.

Документов на постройку домов он найти не смог. Они не сохранились в необъятных архивах его ведомства, и это было странно, потому что сами дома ещё стояли. А дом, как и человек, должен иметь не только паспорт, но и свидетельство о рождении. За неимением оного вопрос о том, откуда добывался загадочный песчаник, повисал в воздухе.

Полдня Ларькин просидел в архивах коммунального хозяйства, изучая квартирные дрязги десятилетней давности, жалобы жильцов друг на друга и на чиновников из домоуправления. Поначалу капитан сам не мог понять, почему его вдруг так увлекла эта повесть о спорных квадратных метрах, написанная в эпистолярном жанре. Спроси его об этом тот же майор Борисов — Виталий не смог бы ответить. Но постепенно количество вздорных фактов перевело проблему в другое качество.

Майор Лямцев обещал связаться с патрульно-постовой службой и внештатниками и оцепить нехорошие дома так, чтобы это не вызывало излишнего беспокойства населения. Кроме того, он сообщил, что «ломы» и «местные» вступили в боевые действия и первой жертвой войны стал их общий знакомый Эрнест Владиленович Сайганов. В его белый «мерседес» был заложен большой заряд взрывчатки, Горыныч подорвался вместе с шофером и охраной, все погибли. Лямцев назвал это действие глупостью, потому что земским союзом фактически руководил Скелет, который теперь вышел из тени и лично возглавил гоблинскую контору.

В ответ «местные» для начала перехватили два принадлежащих «ломам» авторефрижератора с мясом, которые шли из Воронежа в столицу. Это, конечно, мелочевка, надо полагать, что «центровые» на этом не остановятся. Лямцев рассказывал о бандитской войне с таким же увлечением, как футбольный фанат о последнем матче любимой команды, но Виталия мафиозные дела мало интересовали. Он попросил у майора подробную информацию на одного из «ломов» по фамилии или по кличке Брыль.

Оказалось, Брыль — и то, и другое одновременно, потому что уж очень удобной оказалась фамилия. А зовут его Владимир Романович, 1961 года рождения, уроженец города Курска, отец украинец, мать русская. Есть и другая информация, но более подробно капитан ФСБ может узнать об этом человеке в своем собственном ведомстве, потому что Брыля не так давно разрабатывал их отдел по борьбе с организованной преступностью.

«В России все дороги ведут в ФСБ», — думал Виталий, набирая знакомый номер своего бывшего начальника. Майор Прокопенко был единственным человеком в отделе, который знал, куда два года назад перевели работать Ларькина. Он уже смирился с утратой ценного кадра, который был не только экспертом по редким видам наркотиков, но и оперативником неплохим. Хотя по адресу грасовской специфики Прокопенко до сих пор зло шутил, с ним можно было говорить более откровенно, чем с Лямцевым.

— Григорий Тарасович, меня интересует, не забрасывали вы какую-нибудь дезу, когда работали с Брылем. Наводок никаких не делали? — спросил Виталий после обычного обмена приветствиями и дежурными ехидными «любезностями».

— Мы только слушали да кино снимали. Нет, Виталик. А что, не обчистили тебя часом? У тебя, по-моему, и брать-то нечего...

— Обчистить не обчистили, а вот мой домашний адрес, похоже, какая-то сволочь ему сообщила.

— Да ты что? Погоди-ка... Знаешь что, подъезжай к нам, покалякаем, что да как.

— Хорошо, — Ларькин понял, что Прокопенко что-то знает, но не хочет говорить об этом по телефону. Договорились встретиться после обеда.

За обедом Ренат рассказал, как прошедшей ночью они с Ириной изъяли видеозапись из сейфа союза «Долгорукий». Ахмеров был не очень многословен, зато Рубцова добавила много ярких подробностей. Хотя дело, судя по их рассказу, было плевое. Виталий им верил, потому что для такого спеца, как Ренат, разыскать нужные кабели и отрубить систему сигнализации было привычным занятием. Так же, как отпереть после этого дверь, вскрыть сейф, забрать видеокассету и замести следы. Охрана в конторе, конечно, была — два дюжих гоблина, которые к моменту появления Рената спали крепким сном — Рубцова, не выходя из «Победы», перевела их примитивные мозги в состояние альфа-ритма.

Ларькин в двух словах рассказал им о своем вчерашнем приключении — от Рената не было смысла скрывать такие вещи, он не дама. Адама и так уже все знала, от нее не спрячешься за бетонным мужским молчанием.

В управление капитан поехал на метро. Полтора квартала от станции нужно было пройти пешком, но в самом начале этого пути Ларькину перекрыл дорогу квадратного вида субъект в необъятном, длинном и просторном черном пальто и темных очках. Жест, которым он предложил капитану остановиться, был решительным, но вежливым. За сим последовало такое же молчаливое приглашение зайти в расположенный неподалеку бар под названием «Вероника». В ту же секунду рядом остановился типичный для «ломов» черный «мерс», и из него выбрался стильно одетый и пышущий здоровьем незнакомый гражданин.

— Зайдите, капитан, побеседуем, — произнес он приветливо.

***

— Я, наверное, должен извиниться за вчерашнее. Хотя, кажется, мы не первые, кто начинает с вами знакомство вот так... как мы это сделали.

— Я, наверное, тоже должен извиниться, — в тон незнакомцу ответил Виталий.

— И есть за что, знаете ли, — озабоченно сказал тот. — Ну ладно, это в прошлом. Голыми руками вас не возьмешь. Ну давайте тогда по-хорошему договоримся.

— Давайте, — согласился Ларькин. — Простите, как к вам обращаться?

Они сидели за ближайшим к выходу столиком. Один из «ломов» пристроился у стойки бара, второй остался на улице. Официант принес заказанный джин-тоник со льдом и удалился. Ночной бар только что открылся, и в связи со светлым временем суток в нем кроме вышеупомянутых лиц никого не было.

— Ну пусть будет Владимир Романыч, — решил собеседник, словно выбрал подходящее из длинного списка своих имен.

Значит, это и был Брыль. Возраст, судя по внешнему виду, соответствовал, хотя лицо было румяное, цветущее и щекастое.

Глаза поросячьи, голубые и глупые, как у Пятачка, а впрочем, с хитринкой. Но она заметна только при изредка пробегающей по губам усмешке. Линия подбородка и жесткие складки у рта говорят об упрямстве и способности к убийству. В общем, кадр ещё тот.

— Капитан, — страдальчески сморщив румяное лицо, проговорил Брыль, — что вы там вертитесь, возле этих домов? Скажите столько правды, сколько хотите. Но только без п...ды, я вашими чекистскими шутками сыт по горло. Не можете сказать прямо — лучше промолчите.

Ну и времена, — покачал головой Ларькин. — Сотрудника ФСБ, как самого паршивого беспризорника, допрашивает какой-то...

— Ага, какой-то, — спокойно согласился Брыль, разглядывая перстень на руке. — Только не допрашивает, а робко так ждет ответа на вопрос. Если можно.

— Так вы же разрешили промолчать. Нет, я скажу, мне скрывать нечего. Научный отдел. Изучаю аномальные явления. Ученый я, в натуре.

— Что в натуре — это я уже понял... А что там за аномалия?

— Пока сам не знаю. Но думаю, что она в два счета может замочить любое количество ваших людей. Судя по всему, бьет эта пакость только тех, кто покушается на ее жилище. Вы уже потеряли, насколько мне известно, двенадцать человек, считая самоубийства и несчастные случаи. Николаиди — тринадцатый. Может, хватит для ровного счета?

— Нет, нам теперь обратной дороги нет. Не боюсь я этой вашей х...ни. Хотя, в общем, я вам верю. А мы уже начали, было, думать, что это вы на нашей фирме какое-то спецоружие испытываете. Но уж больно круто — косите всех без разбору.

— Мне про это ничего не известно, — сухо произнес Виталий и спросил. — А какие у вас основания?

— Основания? — Брыль помялся и сказал уклончиво: — А вот есть у нас основания думать, что на эти дома навела нас госбезопасность. Вообще-то, служба информации у нас хорошо поставлена, нам без этого никак нельзя тут, в Москве. Где чье, кто на кого работает — все надо знать. Но бывает, и обосрешься. Когда не то скушаешь. Так и в этот раз. Ничьи, мол, почитай, дома, задешево достанутся... Ни хрена себе ничьи. Вляпались, такие бабки уже потратили. Инвестировали, бля, коту под хвост. Нет, мы не отступимся.

— Мой вам совет: плюньте. Дороже обойдется. ещё больше людей положите.

— Но пасаран, да? Это мы ещё посмотрим, капитан. Посмотрим.

«А ведь он не знает, как меня зовут, — подумал вдруг Ларькин. — Все капитан да капитан».

— Я вас предупредил, — сказал он собеседнику.

***

Пропуск на вахте был выписан. Когда Ларькин зашел в кабинет своего бывшего начальника, он застал майора Прокопенко за непривычным занятием: тот слушал современную музыку.

— Слыхал? — он махнул рукой в сторону кресла — у него была пара мягких кресел в кабинете. — Садись. Знаешь, как это называется?

— Знаю, «Скутер».

— Ты смотри, знает. А я вот сегодня в первый раз услышал. Взял у одного дурачка. Послушать, думаю, надо, чтобы быть в курсе. Вот, сижу, слушаю.

— Ну и как, нравится?

— Смеешься? Одна радость, что звезды на грудях. Ну давай поговорим, — и Григорий Тарасович протянул руку к кассетнику, но вместо того, чтобы убавить или выключить звук, сделал его ещё громче. — Что там у тебя за дела с Брылем?

Виталий рассказал вкратце только то, что имел право говорить. Упомянул и о только что состоявшейся встрече в баре «Вероника».

Выслушав, Прокопенко пододвинул поближе к себе пухлую папку с бумагами. Однако вытянул он из нее лишь несколько лежавших сверху листков и фотографий.

— Я тебе тут подобрал кое-что. Ну посмотри, убедись. Он?

— Да, это он.

— Точно, значит, Брыль Владимир Романович, — майор показал другую фотографию. — А вот этого типа рядом с ним видел когда-нибудь?

— Нет, я его не знаю.

— А вот он про тебя, похоже, знает. Фамилия его Яшуков. Встречались они с Брылем тайно. Ты видишь, с какого расстояния снимок сделан. Этот Яшуков начинал у нас, но трудился недолго, потом его в СОБТ перевели. Видишь, гутарят о чем-то.

— Что же он мог про меня знать?

— Понятия не имею. Ты ведь у нас позже работал. Но из наших Брыль встречался только с ним, за это я отвечаю, потому что мы за ним долго присматривали. Но потом нам дали отбой. И чуть было не дали по рукам. У меня такое осталось впечатление. Это было вскоре после того, как я сообщил про нашего Яшукова куда следует.

— Мне показалось, что не так уж много «ломам» про меня рассказали. Может быть, Яшуков делал запланированный вброс информации, наводку?

— Может быть. Даже похоже на то. Но все-равно, сдавать бандюкам наши адреса — это... как бы это помягче... в общем, по-любому, западло. А Владимира Романыча нашего, наверное, уже под ответ поставили. На дома, очевидно он свою контору успел сориентировать. А контора немаленькая, объединяет несколько областных землячеств — и он там не самый главный. Видимо, обещал своим корешам вернуться с победой — ничего другого ему не оставалось. Я так понимаю, деньги вложены такие, что одному ему не рассчитаться.

— Ладно, это все его проблемы. Моя проблема — Яшуков.

— Я его координаты знаю лишь приблизительно, — задумчиво сказал Прокопенко. — Но если и найдешь его... по дури не связывайся. За ним кто-то стоит.

— Спасибо. Выясним.

Юрий Николаевич, узнав о неожиданной встрече с представителем «ломов», одобрил ларькинскую откровенность:

— Бандиты суеверны и непонятных вещей очень не любят. Чем меньше придурков будет крутиться у нас под ногами, тем лучше. Правильно. Пугай их и дальше, если только они захотят с тобой разговаривать. Странно, что этот Брыль не испугался полтергейста.

— Он испугался. Только своих коллег он боится гораздо больше.

— Бывает. Так что ты выяснил про его информатора?

Капитан изложил содержание разговора с Прокопенко. Борисов с прищуром посмотрел куда-то в сторону.

— Я знаю, кто за ним стоит. Ты, наверное, тоже догадываешься. Ну я ему щас...

— А может, не стоит сейчас раскрывать карты, повременим?

Но Юрий Николаевич уже набирал номер. Он звонил полковнику Тимашову. Полковник, совсем недавно получивший это звание, уже много лет вел с Борисовым смертельно опасную игру, весь смысл которой был понятен, наверное, только ему одному. По тому, как вдруг подобрался Борисов, по его лицу, принявшему холодное и хищное выражение, Ларькин понял, что Тимашов поднял трубку лично.

— Вячеслав Никитич? Хорошо, что ты на месте, — сказал Юрий Николаевич голосом, в котором сквозь тонкий слой мягкого бархатного дружелюбия вдруг прорезалась раскаленная сталь лютого гнева. — Хочу тебя спросить: что ж ты, м..., делаешь? Какого х... ты сдаешь моих людей всяким п...?! Лапушка ты моя, не строй из себя... я точно знаю.

Если высокое начальство выводило Борисова из себя, в выражениях майор не стеснялся. Просто удивительно, как Служба ещё терпела его в своих рядах. Ларькин пару раз фыркнул, слушая их беседу.

— Тем не менее, комбинатор х...в, — уже более спокойным тоном говорил в трубку чуть охрипший Борисов. — ГРАС — секретное подразделение. А твоими стараниями про нас скоро каждая блатная сука будет знать. Какие у тебя гарантии?... Под контролем?... Восемь?... Почему пять? Было шесть... А-а... Ну и что, ты намерен что-нибудь предпринять?

Он надолго замолчал, затем буркнул что-то вроде: «да пошел ты...» — и повесил трубку. Посмотрел на капитана и сообщил:

— Не отрицает, что нагадил.

— Ответственность за теракт взял на себя отдел по борьбе с терроризмом?

— Ну. Уверяет, что ситуация под контролем. Если не считать его агентов, которых он внедрил в банду, лишние знания, как он выражается, обременяют шестерых. Говорит, ему пришлось выдать часть информации, чтобы его человек смог войти в доверие. Обещает потом произвести зачистку. Короче, в своем репертуаре. Мясник.

— Его отдел разрабатывает «ломов»?

— Да. Те слишком увлеклись взрывами.

Юрий Николаевич вытащил из пачки очередную сигарету.

— Один из тех молодцов, которых ты так неосторожно расталкивал в подъезде, умер в реанимации. Простой бросок в замкнутом пространстве бывает очень эффективным. Чем жестче границы пространства, тем выше эффективность.

— Знаю.

— Знаний мало, нужны навыки. Понял, убивец? Ты же не будешь говорить, что нарочно его так сделал?

— Просто не рассчитал.

— Вот, я как раз об этом.

— Исправлюсь.

— Нашел что-нибудь любопытное в скрижалях? В смысле, в анналах истории?

— В архивах-то? Да нет, анализ аннальных историй ничего интересного не дал. Если не считать склок из- за квадратных метров.

— Значит, барабашки никого не беспокоили? Они же, вроде бы, живут и в коммуналках тоже?

— Вообще-то, живут, но в этой не водились. Жалоб, по крайней мере, как принято говорить у врачей, нет.

— А на кого жалуются?

— Управдом, друг человека, утаивал незарегистрированные квадратные метры от народа. Общим числом до сорока на каждом этаже.

— Итого, стало быть, двести квадратных метров? Неплохо. И куда ему столько?

— Так ведь явные психи телеги писали. Мотивацию не могли толком обосновать. Вроде как он для собственной выгоды старался. Но он же не мог держать на этих метрах тайных жильцов. Народ там дотошный, заметили бы враз. Они весь дом обмерили, изнутри и снаружи. Расчеты и чертежи прилагаются.

— Убедительные?

— На вид, вроде бы, да. Но приезжало несколько комиссий, и никаких излишков жилой площади обнаружено не было.

— А мог он с кого-то брать побольше — себе в карман — за дополнительную жилплощадь?

— Была и такая версия. Но ведь обмерили все сто раз.

— Угу, — майор наконец чиркнул зажигалкой и закурил. — Так. Потайные квадратные метры. Невидимые, но доходные жильцы. Стены... Что там у тебя было со стеной? В общем, видимые, но несуществующие стены. Тайны Стромынского двора. А ты говоришь, неинтересно.

— Я сказал: кроме этого, ничего интересного нет.

— По-моему, для начала хватит. А в виде продолжения попытайся выяснить, было ли что-то похожее в корпусах «А» и «Б».

— ПТУ закрыли. Там вряд ли сохранились какие-то бумаги.

— Остались люди. Отыщи, поговори с ними.

— Есть.

— Ну а историю с Яшуковым замнем для ясности. Хотя «ломов» на дома навел он, и зачем он это сделал — непонятно.

***

Весь следующий день прошел относительно спокойно. А через день майор Борисов вызвал к себе Виталия и сказал с напускным равнодушием:

— Там наши дома на Стромынке собираются ломать.

— Кто?

— Странный вопрос. «Ломы», естественно. Как следует из названия. Так ты подъезжай туда часам к десяти, присмотри. Раньше они не начнут.

Обстановка в районе серых домов сильно переменилась по сравнению с тем, что видел Ларькин в предыдущее свое посещение. Высокий дощатый забор был удлинен и достроен так, что охватывал не только пустырь, но всю территорию вокруг серых пятиэтажек. Забор примыкал к ограждению автостоянки и детсада. На первый взгляд, пройти через пустырь было по-прежнему легко. Широкие незагороженные отрезки метров по десять шириной были оставлены с трех сторон.

Но возле каждого такого отрезка стоял либо вагончик строителей, либо легковой автомобиль, а в проходе дежурили сотрудники правоохранительных органов.

Они словно вырастали из-под земли на пути граждан, пытавшихся по привычке сократить себе путь, пройдя мимо заброшенных зданий. На самом деле, конечно, все было проще: они выдвигались наперерез прохожим потихоньку, так что не слишком внимательные граждане иногда буквально упирались им в грудь головой. Дежурные тихо, спокойно, но очень убедительно объясняли людям, что дороги здесь нет. Детский сад со вчерашнего дня был закрыт на карантин.

Виталий подъехал со стороны пустыря, миновав вагончик с дымящейся трубой. Дежурный в одежде строителя пропустил его, предварительно проверив документы. Не доезжая до второго, стоявшего неподалеку от корпуса «Б» вагончика, Ларькин остановил «жигуленок» и вышел из машины. Температура была чуть выше нуля, и снег, нападавший перед домом, начинал таять, пропитывая своей влагой выброшенную из котлована глину.

Работы ещё не начинались. Из вагончика рабочих слышались невнятные голоса. Техника для сноса зданий стояла поодаль слева, близ одного из заброшенных сквериков. Ларькин посмотрел на часы: восемь минут одиннадцатого. Ему было неизвестно, сколько агентов ФСБ и МВД находится вокруг: под видом рабочих, сторожа в детсаду, электриков, снимавших провода со столбов/жильцов окрестных многоэтажек, но он знал, что они плотным двойным кольцом обложили место аномалии, следя за развитием событий. Понимал он и то, что «Палате-999» никто препятствий не будет чинить. Капитану оставалось только наблюдать, копить факты и делать выводы.

В четверть одиннадцатого на пустыре показался большой черный «мерседес» с тонированными стеклами. Машина остановилась поодаль, из нее вышел знакомый Ларькину субъект в длинном черном пальто и скрылся в первом вагончике, стоявшем у «проходной». Через несколько секунд он появился вновь. Опередив его, из вагончика выпрыгнул мужчина в ярком строительном шлеме. Кивая на ходу, он сделал решительное и грозное лицо и побежал, поскальзываясь на мокром снегу, ко второму вагончику. Мужчина, очевидно был прорабом. Когда он скрылся за дверью второго вагончика, оттуда послышались неразборчивые, но громкие крики. Ларькин угадывал только отдельные, в основном нецензурные, слова.

Через минуту прораб выскочил наружу, под хмурое зимнее небо, и заторопился обратно к «мерседесу». Вслед за ним на небольшую железную площадку перед дверью вышел один из строителей. Он что-то сказал вслед прорабу, сделал неуверенный шаг вперед, покачнулся — и вдруг, едва успев ухватиться за перила, сел на верхнюю ступеньку стальной лестницы. Похоже, рабочий был изрядно пьян.

Из «мерседеса» вышли ещё два человека, судя по всему, телохранители. Человек в черном пальто что-то сказал прорабу, и тот забегал между вагончиками, лихорадочно пытаясь организовать народ.

Ларькин подошел к большой машине. Перед ним с двух сторон, как створки ворот, сомкнулись охранники.

— Мне надо поговорить с Владимиром Романовичем.

— Сдайте оружие, — велел один из них.

— Экстренные меры безопасности? — спросил Ларькин. — Лучше я оставлю пистолет в своей машине.

Он вернулся к «копейке», положил ПМ на переднее сиденье и, после быстрого профессионального обыска, был допущен в «мерс».

— Здравствуйте, Владимир Романович. Что это у вас стряслось?

— Напились, сволочи. Вся бригада в стельку.

Брыль старался держаться бодро и уверенно, но свиные глазки его выражали беспокойство.

— Ничего, сейчас мы спецбригаду сколотим, — пообещал он.

— Штрафную роту из инженерно-технических работников.

Действительно, судя по тому, что творилось снаружи за тонированными стеклами, в новую бригаду должны были войти прораб, мастер, ещё какой-то мужчина в очках и двое самых трезвых рабочих. Постояв немного, посовещавшись, размахивая руками, и получив ценные указания от страшноватого помощника Брыля — субъекта в черных очках, — они гурьбой направились к стоянке техники.

— Последний раз вам говорю, — без особой надежды произнес Виталий. — Бросьте это все, не лезьте.

— Назад ходу нет, — ответил Брыль. — К тому же, фортуна нам благоволит. «Местные» отказались от этих домов. Скелет нам их сдал без базара. Даже стрелку не пришлось забивать.

— Думаете, вас испугались? Нет, не вас. Вы сделали большую глупость, убив Горыныча. Видел я этого Скелета. Он выждет, пока закончится эта история, а потом разгромит то, что останется от вашей конторы. Мне вас не жаль, — спокойно сказал Ларькин. — Жаль, что могут погибнуть ни в чем не повинные люди. Хотя, не скрою, именно вам грозит самая большая опасность.

— Я не боюсь. И не отступлю.

По лицу Брыля было видно, что он очень боится, но пути назад у него, действительно, нет.

— Вспомните, что стало с Николаиди, с Соседовым...

— Вы меня не испугаете. Я принял меры.

— Да не помогут вам никакие меры. Ладно. По крайней мере, я вас предупредил, — произнес капитан и вышел из машины.

«Если я правильно понял, этой твари доступны двухходовые решения, — думал он, всматриваясь в пустые темные окна. — Она не стала убивать ломавшего паркет рабочего, а прихлопнула предпринимателя, который отдавал приказ, был движущей силой разрушения. А может, паркет ей особо не нужен? Может, Николаиди положил глаз на что-то еще, чем эта тварь дорожила?»

Возле скверика взревел один дизельный двигатель, затем другой.

«Если верить Тимашову, то Брыль все равно не жилец. Тимашову верить, конечно, нельзя, но такими вещами он не шутит. Да и Борисов не сомневается, что Тимашов выполнит обещание. Но если я ошибаюсь, и «оно» ударит все-таки по исполнителям?»

Виталий перевел взгляд на небольшую воронку, оставшуюся после взрыва шашки. Что-то было не так в этом натюрморте, чего-то не хватало. Фон, что ли, не такой... Ларькина вдруг осенило, и он почувствовал, что брови его сами по себе удивленно приподнялись. Стекла. Никто не удивился почему-то, что у трактора вышибло окна, а у близко расположенного дома все стекла целы.

«Что-то я не помню, чтобы в заброшенных домах вставляли стекла, — подумал Ларькин. — Наоборот бывает, а чтобы вставляли — не помню. Как же они могли уцелеть при взрыве?»

Со стороны «Мерседеса» раздался приглушенный хлопок. Он был едва различим в шуме двигателей. Телохранители Брыля суетились возле машины. Капитан осторожно приблизился. Дверцы «мерседеса» были заперты изнутри, но водителю удалось отыскать запасной ключ. Дверцу открывали с опаской, и по разговорам бандитов между собой Ларькин понял причину их опасения: Брыль под страхом смерти запретил им без приказа приближаться к машине.

Но Владимир Романович уже не мог ничего приказать. Наказать за ослушание он тоже никого не мог. Брыль сидел, скорчившись, на заднем сиденье машины. Последним судорожным движением обеих рук к его груди был прижат пистолет — тот самый, из которого он выпустил себе пулю в рот. Весь салон был запачкан кровью, особенно заднее сиденье. Стекла «мерса» были изготовлены из сверхвязкого стекла, в котором пули застревали, не отражаясь рикошетом. Сейчас пистолетная пуля отчетливо виднелась в центре заднего стекла: кусочек смерти, угодивший в силки. Лишнее доказательство того, что стреляли изнутри машины.

Субъект в черных очках повернулся к Виталию:

— Что ты с ним сделал?! Ты последний с ним разговаривал!

Он собирался ещё что-то сказать, но не успел, как не успел и поднять на Ларькина пистолет, который держал в руке. Голова его мотнулась вбок, как от сильного удара. Но удар пришелся не в голову, а ниже, в шею, из которой брызнула струйка крови — и помощник Брыля рухнул в грязь. Выстрела не было слышно.

Произвести его мог только «пьяный» рабочий, до сих пор сидевший на лестнице вагончика: он держал в руках пистолет с глушителем, положив ствол на стальные перила. В него прицелился один из оставшихся телохранителей, а второй навел «магнум» на Ларькина. Навел и даже выстрелил, но в капитана не попал, потому что Виталий, подстраховывая голову руками, ушел с линии огня кувырком вбок.

Секундой раньше Ларькин увидел то, что происходит за спинами у «ломов», и решил, что самое лучшее сейчас — держаться в стороне. В широком проеме, оставленном строителями в заборе, появились два молодых человека в ярких пуховиках. Они держали в руках компактные автоматы, тоже с навинченными глушителями. Характерные рукоятки, прикрепленные вверху, говорили о том, что несколько секунд назад эти изделия имели вид обыкновенных «дипломатов».

Две коротких приглушенных очереди прозвучали одновременно. Ларькин вышел из кувырка на ноги, распрямился и, отряхивая с затылка налипшие маленькие комочки мокрого снега, смотрел на расторопных молодых людей. Один из них приблизился к Виталию и щегольским движением вытащил удостоверение сотрудника ФСБ:

— Капитан Яшуков Сергей Иванович.

— Капитан Ларькин Виталий Юрьевич.

— Работайте спокойно, капитан, — кивнул Яшуков. Никто вам больше мешать не будет.

Второй автоматчик что-то говорил по рации. Двигатели у скверика замолчали, только «Урал» с пассажирским салоном, покачиваясь на буграх глины, подъехал к дальнему вагончику и постоял немного, дожидаясь, пока трезвые перегрузят в него пьяных. Затем грузовик рыкнул двигателем и уехал с пустыря.

Ларькин повернулся к пятиэтажкам. Он слышал, что за спиной ещё возятся коллеги, осматривая трупы бандитов, и понимал, что за всем, происходящим на огороженной территории, следят десятки внимательных глаз. Но тем не менее у него было такое чувство, словно он остался с тем зловещим, что обитало в этих домах, один на один.

Глава 3

КЛИНИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ

Последние несколько дней до приезда Большакова пролетели незаметно, и в первый день февраля, придя на службу, Виталий с удивлением обнаружил вместо остававшегося дежурить Рената, сидящего на своем привычном месте за пультом Илью. Старлей и прапорщик часто подменяли друг друга, когда товарищу нужно было срочно слинять с поста по личному делу.

— Здорово! Как отдохнул? — спросил капитан. — Ходил на рыбалку?

— Да какой из меня рыбак. Я уже забыл, к чему грузило привязывают, А так — хорошо. Снег. Воздух. Лес. Родимый дом: Мать-старушка. В общем, всё путем.

Виталий отметил, что Большакова недельный отдых преобразил: в нем появилось какое-то спокойствие, лицо его посветлело.

— Ну что ж, можешь начинать новую жизнь, — похлопал приятеля по плечу Ларькин.

— Новая жизнь — это хорошо звучит, — кивнул старлей. — Знаешь, что сказал один программист, чуть не разбившись е подругой насмерть в автокатастрофе?

— Знаю. «С двумя жизнями переходим на следующий уровень».

— А знаешь, чему бы я непременно посвятил одну жизнь целиком, если бы у меня их было... скажем, десять?

— Чему?

— Одну жизнь посвятил бы музыке, другую — цирку.

— В клоуны подался бы?

— Почему — в клоуны? Маг и чародей из меня разве плохой? Дэвид Копперфильд отдыхает!

— Да, кстати, Дэвид, найди-ка мне вот этого человечка, — Ларькин протянул компьютерщику листок с краткими анкетными данными. — Меня интересует нынешнее место работы, да и адрес, а то он переехал куда-то.

— А кто это? Новая жертва полтергейста?

— Нет. Надеюсь, что пока ещё нет. Это бывший комендант общаги пэтэушников.

— А-а, свидетель. Будет сделано, кэп.

— Ну я рад, что отпуск пошел тебе на пользу, — с оттенком досады подвел итог Ларькин и направился было к выходу, но ответ Ильи заставил его задержаться у двери.

— Все-таки ты прав, Виталик. Я решил начать новую жизнь.

— Серьезно? — обернулся капитан.

— Да! Брошу пить... э-э... курить я и так не курю. Значит, брошу все остальное и буду спортом заниматься. Как Юрий Николаевич. Запишусь в рыцари без траха и упрека.

— Без траха? — уточнил, смеясь, Ларькин.

— И без упрека. Ибо первое неизбежно влечет за собой второе. Ибо не ошибается только тот, кто никого не делает.

Капитан вышел из бункера под гогот Ильи. Это был, безусловно, новый Большаков, точнее сказать, обновленный. Очень многое в нем восстановилось из прежнего, («дорубцовского» периода: исчезла озлобленность, обида на весь мир из-за того, что ему не повезло в любви, отчаяние. Вернулась прежняя веселость, разбавляющая и нейтрализующая яд его ехидных шуток. Но появилось и нечто новое: взрослая, серьезная целеустремленность, уверенность в себе. В его шутливых планах насчет новой жизни, конечно, была какая-то доля истины. Вопрос в том, какая. Виталию хотелось поехать куда-нибудь в Подмосковье или хотя бы к себе в Выхино, куда Илья не доставал, и подумать об этом спокойно и вволю, не сдерживаясь и не переключая намеренно мысли на другие предметы.

Раньше Ларькину казалось, что Илюша прячется от мира за своим могучим «Вампиром», как за щитом, живет в создаваемой компьютером виртуальной реальности, избегая осязаемого вещного мира. Но то был Илья, ещё не открывший и не осознавший своих сверхъестественных способностей. Теперь капитану стало казаться, что «Вампир» прикрывает не столько Илью от мира, сколько мир от Ильи. Виталий с беспокойством представил себе, что будет, если Большаков надумает заняться политикой.

Политические взгляды у них сильно различались, несмотря на то, что оба служили в одной Конторе. Ларькин душой был за сильную, но все ж таки непременно демократическую Россию. А на убеждениях Ильи сильно сказывалось, очевидно его простонародное происхождение в сочетании с «верхним» образованием. Он был оголтелым технократом, болел за власть сильную и просвещенную одновременно, демократию называл фикцией, опиумом для народа и игрой для дураков. «Простому народу, — неоднократно говорил он Ларькину, — не нужны избирательные права, и не надо его втягивать в эту грязную игру. Народ хочет только кушать и жить в безопасном уютном жилище — и что самое странное, имеет на это полное право».

Затем Илья обычно начинал излагать такую бредовую феодально-технократическую утопию, что капитан только насмешливо отмахивался. Но теперь Виталий без прежней иронии вспоминал эти прожекты. А что, если компьютерщик попытается воплотить их в жизнь?

«Не ввели ли его в соблазн открывшиеся способности? — начал было думать Виталий. — То, что недоступно простому человеку, для него теперь — раз плюнуть. Разогнать бушующую толпу, разоружить роту спецназа, пройти на любой охраняемый объект, внушить главе государства отдать любое приказание...»

Может быть, именно желание попридержать Большакова за пультом, боязнь лишний раз дать ему почувствовать свою силу сыграла решающую роль в том, что капитан отказался на время от планов свозить Илью на Стромынку для сканирования домов. Неосторожную шалунью Рубцову он опасался теперь меньше, чем внезапно посерьезневшего Большакова. Во всем этом надо было предварительно разобраться.

***

Бывший комендант общежития Петр Ильич Донковцев, оказалось, вышел недавно на пенсию и спокойно жил в своей уютной двухкомнатной квартирке близ Сокольников. Это был лысый большеголовый крепкий ещё старик, сохранивший в манерах и мимике властные командирские черты, без которых никак было не обойтись правителю, умевшему долгие годы держать в своих руках буйное население корпуса «А». Ларькина он, впрочем, встретил приветливо, угостил крольчатиной с овощным гарниром и напитком из красной смородины.

— Нет, жалоб на квадратные метры не было, — сказал он, отвечая на вопрос Виталия. — На то, что мест мало в общежитии, обижались. На меня жаловались, это было. А так, вообще-то, народ молодой, у них заботы были другие. Какие им квадратные метры? Была бы койка — вот и всё, что им нужно.

— А у вас не было никаких сомнений, проблем, связанных с метражом?

— Хлопот и без того много было. Чтобы комнаты перемерять — нет, этого не было... — старик вдруг задумался, и весь лоб у него покрылся складками. — Хотя вот неплохо было бы это сделать в восемьдесят четвертом году в двадцать второй комнате. И в двадцать третьей — тоже. Сейчас, когда вы сказали, я так подумал... Но теперь уж не воротишь.

— А что такое?

— Да мелочь, в общем-то. Коврик у одного парнишки висел на стене. Сам-то парень из Грузии был, Гоча его все звали. Вот он для тепла и для красоты коврик себе повесил, с тигром, красивый такой, большой, хотя и тонкий. А на стене полка висела книжная, места было мало. Полку он перевешивать не захотел, поленился — и загнул часть ковра в углу на вторую стену, — рассказывал старик. — Не так красиво, но тепла больше.

— И, что же?

— А летом у него этот ковер так сильно провис, что пришлось перевешивать. Да не просто провис, а гвозди, словно крючки от гардины, вместе съехались. Так, как будто стена сантиметров на тридцать подалась. И в двадцать второй комнате, за стеной, то же самое.

— То есть одна из стен, как вы говорите, увеличилась в толщине больше чем на полметра?

— Так получается.

— Интересно получается. Вы приняли какие-то меры?

— Вызвали специалиста-строителя, он посмотрел, стены постукал, ничего не обнаружил. Только ребятишки потом жаловались: койки перестали вдоль стены умещаться, как раньше. Одну тумбочку пришлось переставить. Но и все, на этом вся история закончилась. Никаких бед от этого расширения не было. Если оно вообще было. Хотя почему-то я сейчас больше уверен, что толщина стены увеличилась. А тогда ни в какую не хотел верить, — старик покачал головой. — Много шуму было.

— А вам не кажется, что стены в здании, в целом, чрезмерно толстые, нестандартные?

— Да кто ж его знает, зачем его строили. Нам-то оно от НКВД досталось. Может, там раньше тюрьма была... Особо не задумывался.

— Постарайтесь вспомнить, не слышали ли вы каких-нибудь рассказов о сверхъестественных явлениях в вашем корпусе? Домовой, например? Призраки?

— Как же, было, все было. Черти, привидения, ведьмы... Напьются, простыни на головы напялят — и айда девок пугать. А те намажутся пострашнее — и парням в окна рожи корчат. Или меня пугают. Всякой всячины насмотрелся.

— Я имею в виду что-нибудь серьезное.

Старик засмеялся:

— Сам призраков не видел, врать не буду. А по разговорам не отличишь, то ли на самом деле было, то ли врут, то ли с перепугу несут невесть что. Не знаю.

— Объясните мне, пожалуйста, где находятся двадцать вторая и двадцать третья комнаты.

Донковцев нарисовал Виталию план на листочке бумаги. Стена между комнатами находилась ближе к западу и делила здание по длине в отношении три к одному.

Прежде чем идти на очередной доклад к Борисову, Виталий провел ещё полтора дня в архивах, беседовал с Ириной и Ильей, копался в лаборатории с пробами песчаника. К исходу второго дня он сидел, отодвинув в сторону трубочки с реактивами и приборы, и размышлял, рисуя шариковой ручкой замысловатые узоры и смешные рожицы на листе бумаги.

Главные коммунальные скандалисты корпуса «В» проживали на втором этаже. Планов и чертежей кляузники нарисовали порядочное количество. С некоторых Ларькин предварительно снял копии и теперь легко мог начертить по ним свою схему с предполагаемым центром аномалии. Он располагался в корпусе «В» примерно там же, где, соответственно, проходила загадочно растолстевшая стена в корпусе «А». Четверть длины здания от восточного торца, второй этаж. Судя по рассказу Ирины, примерещившаяся ей фигура промелькнула примерно в той же части здания в корпусе «Б».

Скандалы в коммуналке были десять лет назад, происшествие в общежитии — почти шестнадцать. А промелькнувшую тень в окне Рубцова видела несколько дней назад. Поэтому больше всего Ларькина интересовало именно среднее здание.

«Потом ещё эти необычные камни и небьющиеся стекла... — размышлял он, машинально складывая бумажный самолетик из изрисованного листка. — Надо каким- то образом поближе рассмотреть этот материал, в естественных условиях. А то Ренат своим буром все искрошил, структура вещества нарушена. Но ведь она была, это же очевидно — и очень сложная, необычная структура».

Вздохнув и запустив самолетик, — тот описал по комнате дугу и залетел прямо в печь для сжигания органики — Виталий пошел докладывать майору.

— Не понял. Ты все-таки учитывай мое гуманитарное прошлое. Что за силикатные волокна такие? — спросил Борисов, выслушав его краткий доклад о строении песчаника. — Окаменелости, что ли, какие-нибудь?

— Не похоже.

— А на что похоже?

— Внешне, больше всего — на стекловату. Но встречаются и металлизированные волоски с высоким содержанием лития, бериллия, натрия, алюминия и некоторых других легких металлов.

— Тебе это что-нибудь говорит?

— Пока ничего, — признался Ларькин. — Я должен осмотреть этот материал, если можно так выразиться, в естественных условиях. На месте.

— Ну-ну. Сам полезешь? Возьми кого-нибудь для подстраховки.

— Кого? Все заняты. Ренат на «подслушке», Ирина, в своей области, тоже. Следят за соблюдением режима секретности. Чтобы тот, кто случайно о наших делах узнает, сразу о них забыл. Илья дежурит, да и он все время у меня на подхвате, если какая-то информация нужна.

— Ты преувеличиваешь его занятость. Подежурить и я могу. По-моему, ты стесняешься привлекать его к этому делу После вашей амурной истории. Смотри, личные дела не должны сказываться на службе.

— Всё не так... А может быть, и правда, -- согласился Ларькин. — Но вот что я ещё думаю. Я уже был там несколько раз — и ничего со мной не случилось. По- моему, то, что там обитает, бьет только по тем, кто именно сейчас представляет угрозу, причем наибольшую, пусть даже опосредованную. Оно выбирает тех, кто сосредоточен на своем намерении снести эти дома, сломать их, нанести им ущерб. Я не буду об этом думать — и со мной ничего не случится. — И помолчав, добавил: — Вот что мне пришло в голову, Юрий Николаевич... — продолжал Виталий. — А может быть, это сами дома... защищаются?

Он остановился, не зная, чем обосновать свои слова. Толстеющие стены и измельченное стекловолокно в качестве аргументов выглядели довольно жалко. Но Борисов сам пришел ему на помощь.

— Одушевленные дома? Это что-то новенькое. Если говорить о том, как они защищаются, то я бы вспомнил тот взрыв под окнами.

— Да, со стеклами тоже надо разобраться, — кивнул Ларькин.

— Интересно, как ты собираешься уберечься от их противодействия, когда будешь разбираться? — усмехнулся майор. — Насколько я в курсе, метод ученых-естествоиспытателей за последний миллион лет принципиально не изменился. Чтобы изучить какой-то природный объект, надо треснуть по нему другим, уже изученным природным объектом. Технология совершенствуется, но подход остается прежним. Разрезать, разбить, сжечь, так или иначе испортить. Подумай хорошенько, прежде чем соваться. Подумай заранее, потому что, судя по всему, на месте у тебя такой возможности не будет.

— Есть подумать заранее.

Они посмотрели друг другу в глаза, затем Борисов сказал:

— Догадываюсь, что у тебя на уме. Хоть телепатией и не владею. Ты как раз об этом и думаешь, да?

— Мелькнула такая мысль, — признался Ларькин. — Судя по всему, у вас какой-то биологический щит, не позволяющий установить с вашим мозгом волновую связь. Вы, наверное, идеально подходите для исследования этой аномалии непосредственно на месте. Но вы не специалист.

— Если бы дело было только в этом... Хотя, может быть, это и есть самое главное. Когда я просил «добро» на то, чтобы заниматься этим случаем, знаешь, какое условие мне поставил генерал? Не приближаться к зданиям лично. Ты что-нибудь понимаешь?

Капитан отрицательно покачал головой.

— Я тоже, — продолжал Юрий Николаевич. — Санкцию на расследование я получил, но мне самому на Стромынке появляться запрещено. Зная мой характер, генерал даже взял с меня слово. Так что сам посуди...

Виталий кивнул. Ну что ж. Ясности в деле не прибавилось, зато она появилась хотя бы в одном вопросе. Майор Борисов остался прежним.

***

Ничего особенного капитан Ларькин так и не придумал. Хотя голову ломал долго. Вероятно, постоянные мысли о зловещих зданиях навеяли Виталию жуткий сон.

Ему приснилось, что он — знаменитый ученый, но не биолог, как в жизни, а физик. И работает он не в своей привычной лаборатории, а в каком-то огромном научном центре, занимающем целый этаж. И на всем этаже он был один и работал почему-то поздно ночью. Огромные, уходящие во тьму трубы, угрюмые пустые помещения. А в центре всего — большая, в полтора человеческих роста, бронированная камера. Именно там и решается судьба эксперимента, там должно было синтезироваться (а может быть, получиться в результате распада) что-то таинственное и страшное.

В самый ответственный момент вдруг раздается звонок. Лаборатория секретная, звонит охранник со входа. В это неурочное время к нему, физику Ларькину, явился корреспондент. Понятное дело, он ведь ученый с мировым именем. «Как некстати», — морщится Ларькин, но велит пропустить корреспондента.

Тот появляется, с благоговением осматривает плохо освещенные залы, мерцающие индикаторы, кабели, насосы и чудовищные тяжелые трубы, сходящиеся со всех сторон к камере. «Что является целью ваших исследований, профессор?» «Вы удивитесь, — с изрядной долей позерства отвечает ученый. — То, что я собираюсь получить через несколько секунд в этой камере, на обыденном языке называется Ничто!»

«Ничто! Ничто!! Ничто!!!» — пролетает по залам гулкое эхо. В недрах камеры раздается тяжелый удар — что- то взорвалось, заверещали зуммеры, стрелки приборов заплясали и установились на нулевом делении. Эксперимент закончен. В камере образовалось Ничто.

Но дверца камеры от взрыва приоткрылась, слетев с непрочной защелки, — и ученый с корреспондентом увидели Ничто. Но и Ничто увидело их. Потому что оно оказалось не то чтобы живым, но в какой-то степени обладающим сознанием. Во всяком случае, видеть оно могло, и это было очень страшно: ощущение безглазого ледяного взгляда, направленного на тебя, живого и дрожащего, откуда-то издалека, из тусклой черной мглы. Они ничего не видели, но чувствовали на себе страшный взор, говоривший о близости Ничто. Это был самый большой страх, который когда-либо испытывал Ларькин.

Корреспондент и физик навалились на тяжелую стальную дверь и стали, поднатужившись, закрывать ее. Казалось, ещё немного — и Ничто вырвется на свободу и поглотит их. Нет, оно не препятствовало им и не торопилось наружу. Ему было некуда спешить, оно было вечным, оно родилось раньше всего сущего и было безразлично к тем, кто пробился к нему через покров материи здесь и сегодня. Но все равно, дверь нужно было закрыть как можно скорее.

Ничто не оказывало сопротивления, но все-таки было трудно, невыносимо тяжело сдвинуть с места бронированную, поврежденную взрывом дверь. И когда она наконец встала на место, корреспондент и ученый долго не могли отдышаться, припав к ней: два теплых, живых, насмерть перепуганных и поседевших от страха человеческих существа...

Проснувшись, Ларькин долго не мог прийти в себя, страшный сон казался ему предвестником чего-то ужасного. Хотя вообще-то в сны он не верил — и сам постеснялся внезапно возникшего желания пересказать свой кошмар Большакову. Но тому, как обычно, не нужно было ничего говорить.

— А сон тебе приснился паршивый, — ни с того ни с сего заявил вдруг тот в середине разговора о врачах. — Вашу душу тревожат нехорошие предчувствия, господин ротмистр. Я бы на вашем месте в ближайшее время вел себя поосторожнее.

— Ладно, я буду осторожен, — пообещал Ларькин.

— Как-то легкомысленно ты отнесся, Виталик, честное слово. Ты, может быть, думаешь, что такие сны предвещают опасность нечаянно стать отцом? Осторожность осторожности рознь, — Илья имел обыкновение в шутовской манере говорить очень серьезные вещи. — Звезды советуют вам, коллега, провести ближайшие сутки дома в обнимку с бутылкой водки.

— Не каркай, тебе говорят. Когда же ты уймешься?

Юрий Николаевич выглядел озабоченным. Свое беспокойство он позволял себе выражать одним-единственным способом: дымил своей «Явой». Он кивнул на стул и сказал Ларькину:

— Садись. Я тут думал... как бы необычно это не звучало, — майор иронизировал и над собой, и над другими без намека на улыбку. — Мне это дело напоминает ещё одну историю, вот только я не знаю, имеет ли смысл её рассказывать. Было это в ноябре и вспомнилось по ассоциации. Да тут припутан ещё и третий случай, который тоже кажется мне довольно сомнительным. Мне надо убедиться, что Стромынка имеет какое-то отношение к тем прошлым событиям — и тогда я смогу рассказать тебе все. В принципе, дело сверхсекретное. Пока я могу только посоветовать тебе: будь осторожен. Возможно, речь идет о классе «гамма».

— Третья степень? Локальное проникновение другой цивилизации с целью диверсии и шпионажа?

— Именно.

...Виталий взял с собой пистолет, радиомаячок, фонарик, набор отмычек, несколько приборов, в том числе счетчик радиоактивности. По старой привычке захватил длинный прочный шнур. Отстраненно подумал о том, что, может быть, от пули из своего «Макарова» он сегодня и...

Но не будем о грустном. Все равно так лучше, чем спиной на кол. Вздор, он жив, здоров, силен и погибать не собирается. Ларькин собрал оставшееся снаряжение, часть развесил на себе, часть положил в сумку и спустился к машине.

В гараже его ждала Ирина, необычно серьезная. Сегодня она не стала, как делала обычно, перекрашивать радужную оболочку глаз в голубой цвет при помощи астома. Карие очи выражали тревогу.

— Возьми меня с собой, капитан.

— Меня с тобой не пустят, — строго ответил Ларькин. — И не смей меня гипнотизировать.

— Я больше не буду. Возьми меня, Виталюшка-дурачок, я тебе пригожусь.

Капитан остановился у «жигуленка», повернулся к Ирине, состроил укоризненную гримасу.

— Нет. Лейтенант Рубцова, не устраивайте сцен. Очень вас прошу.

— Ладно, —  но вместо того, чтобы уйти, она вцепилась в его плечи, глядя прямо в глаза, сказала: — Тогда я нарушу обещание и все-таки внушу тебе кое-что, Ларькин. Ты будешь думать обо мне. Понял? В тот самый момент, когда твой мозг будет готов тебя выдать, ты будешь думать обо мне.

Рубцова притянула к себе Ларькина — ему пришлось отвесить едва ли не поясной поклон, чтобы она смогла дотянуться до его губ. Ирина крепко поцеловала его и отпустила, глаза ее вновь сияли необычным голубым светом, едва ли не фосфоресцировали при тусклом дежурном освещении гаража. Таких глаз в природе не бывает, но ей нравилось. Лейтенант Рубцова теперь выглядела гораздо веселее и бодрее. Садясь в машину, Ларькин осознал, как хитро и двусмысленно Ирина поступила. С одной стороны, дала щит или, если угодно, надела шлем на его голову. С другой стороны, воспользовалась случаем, чтобы привязать ещё крепче, показать свою власть.

Перед раскрывающимися створками ворот, взявшись за руки, пробежали огромные, в человеческий рост, ярко раскрашенные печатные буквы: «Думай о том, какая я стерва». Это было так неожиданно, что выезжавший во дворик капитан чуть не нажал на педаль тормоза. Чуть позже вторая вереница букв догнала его уже на улице: «О том, как нам было хорошо».

Как любит говорить Илья Большаков, минует нас пуще всех печалей и бабский гнев, и бабская любовь.

***

Виталий оставил «копейку» за пределами огороженной площадки и пошел к трем пятиэтажкам пешком через заброшенный скверик. Недавние морозы отступили, температура была чуть ниже нуля — самый комфортный из зимних погодных режимов. Проходя мимо закрытого детсада, он почувствовал на себе взгляд из одного окна на первом этаже, но, когда осторожно взглянул туда, никого не увидел. Конечно, нетрудно было догадаться, что люди Тимашова «вели» его от самого Хлебникова переулка.

Серые здания остались прежними. Большие, неподвижные, хмурые, они словно неохотно обратили на Ларькина внимание: подумаешь, ползет какая-то козявка. С виду дома как дома: серая цементная штукатурка, крыша из старого шифера, пять этажей, балконы у всех домов начинаются с третьего, их мало, всего по шесть штук с северной и южной стороны. Но они длинные, проходят под четырьмя окнами каждый.

Ларькин теперь научился уже лучше отличать реальные стены от поддельных, сосредоточить внимание на том сигнале, который подают в мозг глаза, не отвлекаясь на астоматические помехи. Подойдя к стене, Виталий всмотрелся в проглядывавшую через призрачную помеху каменную кладку. Ему померещилось что-то знакомое в том узоре извилистых стыков между камнями, который образовывал не совсем правильную прямоугольную решетку. Где-то он все это уже видел...

Но стена, созданная внушением невидимого гипнотизера, застилала камень и мешала его тщательно рассмотреть. Виталий осторожно поднял руку, протянув ее вперед, смотрел, как ладонь погружается в призрачную поверхность. Пальцы его коснулись шероховатого камня, только когда снаружи осталось лишь запястье — вся ладонь погрузилась в галлюцинацию. Песчаник был холодным, плотным и неровным.

Перед мысленным взором Ларькина вдруг появилась Ирина. Такая, какой он ее видел на островах. Озорной и умный взгляд, очаровательное личико, которое не портило даже часто появлявшееся на нем тогда выражение беспокойства. Загорелые ноги, живот... Прямо сказать, и грудь тоже довольно загорелая. Нежная, темно-золотистая кожа на скулах. Удивительные, магические и могучие существа эти женщины. У них есть только один достойный противник — старость.

...Капитан сообразил, что едва не выдал себя какой- то недружелюбной мыслью, и отошел от стены. Быстрым шагом он обогнул здание, направляясь к корпусу «А». Стена между двадцать второй и двадцать третьей комнатами была действительно очень толстой, как и все стены в этих странных зданиях. Ларькин ощупал и обстучал её всю, но диагноз поставить не смог.

Запирая подъезд, он думал о том, с какой целью понадобилось кому-то почти восемьдесят лет назад строить в домах внутренние перегородки такой устрашающей толщины. Никаких дефектов в них он не заметил.

Почему же тогда три месяца назад экспертная комиссия один за другим признала эти дома аварийными и непригодными для жилья? Училище к тому времени было уже закрыто, но расселить по Москве многочисленных обитателей общаги и коммуналки было не так-то легко. Тем не менее, это было сделано в рекордные сроки. Большие вместительные дома со стенами, толщине и прочности которых позавидовал бы иной замок, опустели и были обречены на снос. Кто принял это решение? Что послужило причиной? Вероятно, какая-то силовая структура раньше ГРАСа определила, что здания представляют потенциальную опасность, и позаботилась о том, чтобы эвакуировать население. Затем эти люди аккуратненько навели на нехорошие дома «ломов» — такую организацию, которую им было не жаль потрепать. А теперь, исподволь, в несколько ходов выведя на цель грасовцев, они самоустранились и затаились на крышах окрестных домов.

«Они» — это, судя по всему, отдел по борьбе с терроризмом. Или организация, членом которой является полковник Тимашов и которая прикрывается антитеррористическими структурами, как ширмой. Погибло много людей, не имеющих к преступности никакого отношения, но Борисов говорит, что это похоже на стиль работы Тимашова. А может быть, за спиной его организации стоит ещё одна, более мощная...

Размышляя, Виталий незаметно дошел до корпуса «Б», поднялся на второй этаж и принялся исследовать стену, примерно соответствующую той, которую он осматривал в соседнем здании. Тоже мощная стенка, даже, пожалуй, потолще будет... Метра два, это как минимум. А то и все три. Не бывает, господа и товарищи, таких стен в жилых и общественных зданиях советского периода. Комнаты такого размера бывают, а стены — нет. Но почему этого раньше никто не замечал?

Ларькин вошел в одну из комнат и приблизился к окну. Он старался не думать о том, что собирался сделать, но в какой-то момент, когда капитан уже стоял возле окна, его мозг опять, видимо, готов был сформулировать свои намерения. И опять наплывали воспоминания... Да такие, которые Виталий старался спрятать подальше и забыть.

Их странная, дикая первая ночь, когда Ирина привела его в свою маленькую и не очень уютную квартирку, напилась или притворилась, что напилась, и затащила его в постель... То-то и обидно, что затащила, по сути дела, силой, хотя в этом не было никакой необходимости. Совсем не надо было посылать возбуждающие импульсы в разные центры мозга, не нужно было ничего внушать, ведь он нормальный здоровый мужик. А с учетом её внешних данных любой, даже не очень здоровый близлежащий мужчина, как пелось когда-то, стал бы героем. Не дожидаясь, когда страна прикажет.

Но Рубцовой слишком нравилось управлять. Ей это нравилось даже больше, чем ощущать себя желанной, и больше, чем заниматься сексом. Поэтому, хотя ночь прошла на высшем уровне, и несмотря на то что в самозабвенном, до полной потери контроля над собой, возбуждении был, безусловно, свой кайф, Виталий остался недоволен. У него было ощущение, что его использовали в качестве фаллоимитатора. Поэтому следовало непременно встретиться ещё раз в другой обстановке, чтобы показать, как это правильно, по-людски, делается. Как он, Виталий Ларькин, сам это может. Разумеется, они повторили, и все было прекрасно, но на второй раз недовольной осталась Ирина. Ей больше нравилось дергать за веревочки.

Но поступать так по отношению к боевому товарищу было свинством, и кандидат медицинских наук Ларькин пришел к выводу, что его подруга — стерва патологическая и неизлечимая. Очевидно прав был майор Борисов, который говорил, что русских женщин нужно сбрасывать на врага, как самое страшное оружие.

…В недрах здания пронесся какой-то шорох, стекла в окнах чуть слышно дрогнули. Виталий стоял в коридоре, придерживаясь за стены. Все то время, что он думал об Ирине, он действовал. Действовал неосознанно, как зомби, а теперь его зрительная память восстановила всё, что проделало его тело за истекшие минуты.

Вначале он ухватился руками за старый, покрытый растрескавшейся краской подоконник — и оторвал его напрочь. Затем то же самое он проделал с планками оконной рамы, прикрывавшими с внутренней стороны стекло. То, что он увидел, до сих пор стояло у него перед глазами.

Стекло не ограничивалось рамой, оно уходило за ее пределы в оштукатуренные стены, а деревянные планки служили лишь прикрытием, маскировкой. Под ними обнаружился стык оконного стекла и стены, состоявший из плотно прилегавших друг к другу кристаллов расстеклившегося кварца. Ближе к стене кристаллы становились все мельче и мельче — и наконец смешивались с белым песком, неизвестно как и откуда сюда попавшим.

Капитан помнил, что он кое-как вернул планки и подоконник на место и благополучно выбрался из комнаты. «Дух зданий» поначалу никак не отреагировал на его поступок. Тихий звук, словно эхо его собственных мыслей, отразившееся от безмолвных стен, прозвучал только сейчас, когда он стоял в коридоре и продолжал предаваться воспоминаниям. Звук этот, а ещё ощущение едва заметного толчка или вздрагивания, показались Ларькину знакомыми. Когда-то он уже слышал нечто подобное. Здесь, в этом же корпусе, когда приходил в первый раз на разведку. Он тогда тоже вот так стоял и думал о том, что майор...

Стекла дрогнули так, словно под окнами проехал тяжелый грузовик, а где-то недалеко, этажом-двумя выше, раздался негромкий, но чистый и отчетливый звук, словно кто-то ткнул пальцем в клавишу «до» большой октавы рояля. «Это ж-ж-ж неспроста, — подумал -Ларькин. — Нет сомнений в том, что эта штука реагирует на имя... вернее, на образ в моем сознании... а значит, от этих мыслей надо воздержаться. Во что бы то ни стало не думать о белой обезьяне. Простите. Как раз о ней-то и нужно думать. О белой обезьяне, о белых медведях, слонах, чайках... А также о черных котах, синих китах и зеленых попугайчиках. Но ни в коем случае не о...

Звук повторился, трепещущим эхом на пределе слышимости разлетевшись по коридорам. На этот раз было невозможно определить, где он зародился, звук был ниже предыдущего, откуда-то уже из субконтроктавы.

«Плохо ты меня загипнотизировала, Ирочка, — летели мысли Виталия. — Но кто же знал... Нипочем не желаю вступать в контакт на таких условиях. Но что же делать? Бежать или искать рояль и того домового, который на нем наяривает?»

Невидимая тварь, определенно, реагировала на образ Борисова, но не на внешний зрительный облик и не на фамилию, а на его должность и звание. Командир Группы по Расследованию Аномальных Ситуаций, майор. Что это могло означать, Виталий не знал, а выяснять экспериментальным путем не стал, помня, сколько человек уже переправила на тот свет стромынская аномалия. Капитан немного успокоился, почувствовав, что он вполне в состоянии управлять ходом своих мыслей — и стал вспоминать, что он ещё собирался сделать. Отступать так быстро ему не хотелось: казалось, вот-вот начнется самое интересное. Вопросов возникло больше, чем получено было ответов.

Виталий решил исследовать подвал. Сквозняки, проникавшие туда через отсутствовавшие стекла подвальных окошек, разносили по коридорам и лестничным пролетам зловонные испарения. В подвале было темно, но капитан захватил с собой фонарик, да и света, который пробивался через маленькие оконца, для человека с его зрением было вполне достаточно.

Здесь его недоумение возросло: уходившие в землю массивные блоки фундамента были сплошь закрыты астоматической завесой. Там, на поверхности, эта мера была ещё как-то объяснима: кому-то из обитателей дома хотелось, чтобы его жилище выглядело поновее. Но здесь люди почти не бывают. Здесь-то зачем?

Ларькин стал пробираться между блоками, похожими на многометровые тумбы, освещая себе путь фонариком. Подойдя к тому району, где должен был находиться центр западной половины здания, он увидел на одном из участков астоматический слой настолько толстый, что стена состояла из него целиком. Капитан убедился в этом, просто шагнув вперед и пройдя насквозь через стену-мираж.

Пытаясь отвлечься от навязываемых сознанию извне образов и удержать в сфере внимания реальные объекты, Виталий осмотрелся: на шестиметровом отрезке стены не было. Вместо нее сверху, с трехметрового потолка выступал вниз тяжелый каменный цилиндр диаметром примерно метра в три. Порода камня, из которого он был выложен, напоминала гранит. В центре цилиндрического выступа находилось отверстие диаметром около метра. Протянув руку вверх, Ларькин мог потрогать вплотную подогнанные друг к другу и намертво схваченные каким-то камни.

«Интересная система вентиляции, — подумал капитан. Он послюнявил палец и подержал его у отверстия, проверяя наличие потоков воздуха. Никаких потоков не было. — Что же там такое?»

Виталию не хотелось уходить, так и не проверив, куда ведет этот лаз. Он вдруг испугался, что, вернувшись сюда с более оснащенной экспедицией, никакого лаза он уже не обнаружит. Вдобавок возникло опасение, что неизвестная тварь, следящая за его мыслями, расценит его действия как враждебные.

Программа кодирования сработала. Он вспомнил очень маленький, но самый трогательный случай. Он лежал на диванчике у Ирины, а она, вернувшись то ли с кухни, то ли из ванной, сказала с восторгом:

— Ларькин, как ты здорово лежишь! Ты похож на большого полярного медведя на льдине.

— Почему полярного? — спросил он.

— Потому что ты весь белый. А я буду твоим медвежонком.

— Ведьмежонком, — усмехнулся Виталий.

— А это как скажете, — стараясь своим тоненьким и нежным голоском изобразить звериное рычание, она подползла к его груди, уткнулась в нее лицом и заворчала тихонько, с показной суровостью и потрясающей внутренней лаской: «у-у-у!» Рубцова вообще была большой мастерицей издавать разные возбуждающие и нежные звуки, но ничего подобного Виталий больше никогда не слышал — ни от нее, ни от кого-то еще. Это коротенькое и негромкое «у-у», действительно похожее на ворчание маленького смешного медвежонка, нетерпеливо требующего внимания и ласки от кого-то большого и родного, было красноречивее самого изысканного признания в любви. В нем все было сказано. «Я знаю, ты считаешь меня стервой, и, может быть, ты прав. Но ты не забудь, как много лет меня некому было защитить, ты же знаешь, я выросла без родителей, и мир был ко мне жесток, да и теперь у меня мало близких людей, мне нужна опора и защита. А ещё не забудь и поверь: Ларькин, я тебя люблю!»

Это воркование покорило его тогда, и он хранил его, как самое — и, пожалуй, единственное пока — воспоминание об их с Ириной близости. Теперь это лукавое «у-у» стало его защитой от вслушивающегося в его мысли неведомого противника.

...По лазу можно было подниматься, упираясь в его стены руками, ногами и спиной. Но для этого нужно было в него попасть. Пытаться отжаться руками от края отверстия с прыжка было бесполезно: слишком высоко, да и почва под ногами слишком размокшая, чтобы можно было как следует оттолкнуться. Никакой старой ломаной мебели, никаких кирпичей, обычно валяющихся в подвалах, поблизости не было. Лишенный возможности толком подумать, как преодолеть препятствие, Ларькин принял решение инстинктивно, полагаясь на прежние спецназовские навыки.

Пригодился шнур, который он захватил в штабе. Капитан обвязал им цилиндрический выступ по периметру, стараясь уложить его в едва заметные каменные складки. Для этого Ларькину пришлось, упираясь ногами в расположенные поблизости стены, а руками — в нависающий выступ, несколько раз зависнуть диагонально над землей. Он уложил последний отрезок шнура по диаметру цилиндра и, туго натянув, привязал его к противоположному краю петли. Соскочив в хлюпнувшую грязь, он примерился, подпрыгнул и повис на прочном шнуре всем своим центнером.

Веревка заметно провисла, но не сорвалась, выдержала. Капитан исполнил на шнуре упражнение, называемое «выход силой», а остальное было уже совсем легко.

Виталий полез вверх, упираясь в края колодца руками и ногами. Когда он поднялся метра на два вверх от начала лаза, то есть находился на уровне первого этажа, у него появилось чувство, которое можно было бы назвать предчувствием озарения. Вот-вот, ещё немного—и он вспомнит, на что похожи эти странные камни, уложенные так плотно, словно их обтесывали и подгоняли друг к другу по многу дней каждый, так что промежутков практически не осталось. Зазор так ничтожен, словно эти камни некогда были частями единого монолита, а затем он разбился и был заново склеен... Они так удобно и ровно уложились, словно выросли вместе, вжимаясь друг в друга боками...

Точно. Клеточная ткань — вот на что это похоже. Виталий прекратил подъем, направил фонарик на стену и стал внимательно изучать кладку, пытаясь осмыслить свое нечаянное открытие. Стена здесь тоже оказалась сложённой из песчаника. Безусловно, камни эти не были уложенными случайным образом валунами. Они были структурными единицами чего-то большего, какого-то огромного — каменного?! — организма.

Грасовцы много раз обсуждали между собой возможность существования жизни на основе кремния. Тема была хорошо разработана в научной фантастике, но на практике они до сих пор ничего подобного не встречали. Старинные легенды о каменных великанах и всяческих големах не в счет. Гораздо интереснее и продуктивнее выглядело изучение способности минералов расти, записывать информацию и передавать ее. Это выглядело неким прообразом размножения и передачи наследственной информации. Но как же от этого далеко до привычных высших форм жизни.

Кремний — один из самых распространенных в земной коре элементов. По массе он составляет 27% от исследованной ее части, занимая второе место после кислорода. В природе кремний встречается только в соединениях: в виде диоксида кремния SiO_2 и в виде солей кремниевых кислот (силикат). Если углерод, входя в состав всех органических веществ, является важнейшим элементом растительного и животного царства, то кремний — главный элемент в царстве минералов и горных пород.

«В большинстве организмов содержание кремния очень невелико. Только некоторые морские организмы накапливают его помногу, — вспомнил Ларькин. Не переставая рассматривать кладку огромных каменных «клеток», он продолжал восхождение. — Радиолярии, например, или кремневые губки. Не удивительно, ведь белковая жизнь на его основе невозможна — в подобных соединениях атомы кремния не держатся друг за друга так прочно, как атомы углерода. Но вот у меня перед глазами подтверждение того, что какая-то форма жизни на его основе все-таки возможна. И, надо полагать, абсолютно не белковая».

Диоксид кремния многолик. Это и простой песок, и минерал кварц — горный хрусталь. Окрашенный примесями в лиловый цвет, он называется аметистом, а в буроватый — дымчатым топазом. К мелкокристаллическим разновидностям кварца относятся агат и яшма. Кварц входит в состав сложных горных пород, например, гранита.

«Электрический сигнал, если вспомнить металлизированные волоски, эта каменная ткань передает, — размышлял Виталий. — Да и сам кремний с нужными примесями— ценнейший продукт в электронике. Полупроводники, фотоэлементы всякие. Что же получается, природа сумела создать живые электроприборы? Теперь понятно, почему радиоволны так плохо проходят через эти стены».

Судя по всему, он поднялся уже метров на пять. Где- то здесь, на втором этаже, должен быть тот аномально толстый участок стены. Неужели ничего интересного он не найдет? Открытие открытием, но простая логика подсказывает, что где-то здесь должно быть нечто совершенно особенное.

Он оказался прав. ещё через полметра луч фонарика, упиравшийся в стены колодца, провалился в темноту. Виталий почувствовал, что дальше стены лаза резко расходятся в стороны, образуя небольшой грот общим объемом кубометров в восемь. Оттолкнувшись от одной из стен, он сумел встать на другую, перешедшую в покатый пол грота. Дальше хода не было. Шершавые стены серо-бурого цвета вспыхивали под лучом фонарика мириадами маленьких искр. Когда же капитан осветил дальнюю от входа полукруглую поверхность этого помещения, оттуда брызнул сноп радужных многоцветных огоньков. Присмотревшись, Виталий увидел, что в стену, которая здесь состояла из материала неизвестной ему породы, были вкраплены десятки, сотни различных кристаллов. Многие из них, без всякого сомнения, были алмазами.

***

От мысли выковырять себе несколько драгоценных кристаллов в виде вещественного доказательства он отказался сразу. «Убьет, на фиг...» Оставалось вот так, присев на корточках, рассматривать вспыхивающую разноцветными огоньками стену. Виталий хотел отложить фонарик в сторону так, чтобы свет падал искоса, но тот немного откатился. Луч света переместился дальше вбок, и это позволило капитану увидеть, что там, где только что побывало яркое овальное пятно, кристаллы продолжают мерцать, словно набравшись света. А некоторые из них временами даже вспыхивали ярче, красивыми искорками красного, зеленого, желтого цвета.

Капитан совсем выключил фонарик и стал смотреть. Казалось, в чередовании огоньков была своя последовательность. Он даже начал различать определенные узоры: огненные, пунктиром начерченные в кромешной тьме овалы, отрезки и треугольники. Виталий не заметил, как постепенно цели и задачи, ради которых он сюда прибыл, отошли на второй план, уступив место новым впечатлениям, ярким образам, теснившимся у входа в его сознание. -Он сидел неподвижно, в неудобной позе, и видел сны слишком необычные для того, чтобы быть снами. Ему, капитану ФСБ Ларькину Виталию Юрьевичу, и в голову бы такое не пришло. Но он перестал быть Виталием Ларькиным.

...Раньше он был очень маленьким, почти как его далекие предки. Но он не был таким глупым, как они. Каждый из них передавал потомству все, что знал, чему научился за долгую жизнь. Следующие поколения всегда были умнее предыдущих. Поэтому он — самый младший и самый умный в своем роду. Поэтому он и смог стать Бойцом.

Бойцы нужны, потому что нужно захватывать новые Небесные Тела, где много свободных соединений кремния. На новых Небесных Телах хорошо и просторно. Например, там, где он родился. Не везде так хорошо — он помнит это памятью предков, которая записана на маленьких изящных кристаллах.

На новых, больших и круглых Небесных Телах просторно. На них можно расти досыта, не упираясь боками в соседа и не ссорясь из-за каждой песчинки, из-за каждой молекулы диоксида кремния.

Когда тесно, испытываешь голод. Хочется расти, а некуда. Везде чужие структуры. Раньше было много войн, хищничества, незаконного разрушения соседских структур. Потом наступило время Закона. Стало можно разрушать только структуры провинившихся перед Законом.

Разрушать, пользоваться его молекулами и наращивать свои структуры. Но все доставалось соседям провинившегося, остальные жили голодно, пока не находился нарушитель поблизости. На том Небесном Теле; откуда они все родом, было очень голодно и тесно. Поэтому настоящим событием стало открытие возможности достигать других Небесных Тел.

От этого события даже стали исчислять время, с него началась новая эра — Эра Небесных Тел. Все остальное было доисторическими временами. Когда-то, на заре доисторического времени, на их Небесном Теле зародилась организованная минеральная жизнь. Как это произошло, предки не запомнили и не передали потомкам. Предки были маленькие и глупые: один ничтожный кристалл, четыре или шесть нитей — и все. И считали они не по шесть, как сейчас, а по два. («Раз-два и обчелся», — подумал кто-то посторонний, наверное, тот коллоид, который забрался внутрь.)

Наверное, это произошло в кратерах глубоководных вулканов. Первые предки были совсем примитивными, они даже не умели преобразовывать свет в электрическую энергию. Теперь это умеет каждый. Но не каждый может убивать коллоидов криком, как он. Это могут делать только настоящие Бойцы. И только настоящие Бойцы могут летать.

Бойцы нужны, потому что на некоторых Небесных Телах им стали оказывать сопротивление жалкие существа, состоящие из живого коллоида. Информационная структура их построена на основе углерода. Эти полужидкие слизни не могут обходиться без воды.

Несколько Небесных Тел удалось захватить. Но некоторые виды живых коллоидов оказались настолько хитры и организованны, что научились деструктурировать Бойцов.

На базовом Небесном Теле, откуда прибыли первые Бойцы, в то время вода ещё была. Но нужды в ней не было, поэтому ее разлагали за счет энергии Источников Света на кислород и водород. Кислород — прекрасная пища и строительный материал, а водороду позволяли испаряться в окружающее пространство, пока не выяснилось, что он — прекрасное топливо и может пригодиться в войне. Тогда и его стали собирать. Вскоре воды на базовой планете не осталось совсем.

Все минеральные структуры могут двигаться и заставлять организованную материю передвигаться вместе с собой. Но они делают это очень медленно — всего лишь одна полная длина своего тела за один оборот Небесного Тела вокруг Источника Света. Это очень несовершенный способ передвижения по сравнению с полетом. Но чтобы овладеть полетом, нужно много энергии и тренировок.

Он родился на Небесном Теле, отбитом у коллоидов. Одиннадцатое по счету Небесное Тело возле яркого белого Источника Света. Предок высадил его на прекрасную скалу из плотного диоксида кремния — самого удобного материала для выращивания структуры. Он рос быстро, увеличивая массу управляемой материи в десятки раз за один оборот. Небесное Тело не успело сделать и трехсот оборотов вокруг Источника Света, как он вступил в пору зрелости и начал готовиться стать Бойцом.

Настоящий Боец должен уметь летать над поверхностью Небесного Тела. Для этого нужно научиться управлять одновременно всеми подконтрольными атомами, а это доступно не каждой структуре. Боец должен знать язык коллоидов и угадывать их враждебные намерения. Боец должен уметь убивать коллоидов криком, управлять ими, он должен уметь маскироваться, притворяясь обыкновенной скалой или даже жилищем коллоидов.

Если заманить коллоида внутрь, его можно убить криком, или заставить его убить себя, или запереть и лишить его воздуха. Тогда можно воспользоваться атомами его тела — в их телах много редких и нужных атомов, хотя много и лишних, но их легко выпарить. В коллоидах много углерода, а из него получаются прекрасные прочные кристаллы. Кристаллы, где атомы углерода чередуются с атомами кремния, тоже хороши, но кристаллы из чистого углерода все-таки лучше. Они нужны для передачи информации потомкам.

Того коллоида, который забрался внутрь, он непременно убьет. Он мог бы убить его прямо сейчас, лишив воздуха. Но это опасно. Умирающий коллоид может ему повредит. Таким способом были деструктурированы многие Бойцы. Правда, эта порода коллоидов не знает, как деструктурировать. Но у него случайно может получиться. Поэтому лучше выманить его в другое место.

К тому же, этот коллоид что-то знает про Цель, которую нужно уничтожить. Уничтожение Цели — самая важная задача со времени Великой Битвы за Терминал. Если им, Бойцам-разведчикам, удастся выследить и уничтожить Цель, осуществится высадка Большого Десанта. Большой Десант был уничтожен при высадке на это безобидное Небесное Тело, и это было самым большим поражением в истории минеральных структур.

Но Общая Решетка смогла найти правильное решение. Если уничтожить Цель, поражения не будет. Все сложится иначе. Они должны выполнить приказ Общей Решетки. Тот коллоид, который внутри, может выдать Цель, если его оставить жить на какое-то время. А если его убить, Цель может сама выйти на них в поисках погибшего коллеги. Можно будет не ждать много оборотов, когда она появится случайно. Он умный, он самый умный в своем роду. Он примет правильное решение.

...Виталий усилием воли отогнал наваждение. Ноги затекли, все тело ныло от длительного неподвижного сидения в пещере. Сколько он так просидел? Ларькин взглянул на часы. День, слава богу, тот же. 7 февраля 2000 года. Да и времени прошло сравнительно немного, чуть меньше часа. Однако, как незаметно оно пролетело... Его мозг воспринимал одновременно и несложные мысли одушевленного каменного исполина, выраженные незнакомыми понятиями, которым мозг капитана не всегда мог подобрать точный эквивалент, и зрительные образы, хранившиеся в памяти у... Язык не поворачивался больше назвать это существо домом.

«Как же его называть? У них и самоназвания-то путевого нет, — думал Виталий. — Каменные великаны, по сути дела, ничего общего с человеком не имеющие. Есть ли что-нибудь похожее в легендах, сохранившихся в культуре, или какой-нибудь аналог, чтобы я мог обозначить им этих тварей?

Пожалуй, тролли. Вероятнее всего, это именно они. Решено. Буду называть их троллями».

Зрительной информации, как всегда, поступило больше. Память Ларькина сохранила яркие фантастические образы, полученные троллем от предков и запечатленные его личными органами чувств. В роли органов чувств, насколько он мог судить, выступали фотоэлементы и локаторы, расставленные во многих местах огромного тела тролля. Картинки получались многомерными, но трудными для человеческого восприятия. Капитан не все смог понять, не во всех сложных вопросах разобраться.

Жуткая бугристая планета троллей, сплошь покрытая живыми разумными скалами — если только этих монстров можно было назвать разумными. В случае необходимости они подключали свои электрические мозги в единую сеть, получался своеобразный интернет, который они называли Общей Решеткой — вернее, это мозг Виталия подобрал ему подходящее слово, которым в русском языке называли упорядоченную атомную структуру кристалла.

Там, среди этих картинок, было нечто вроде иллюстрированного пособия по борьбе с гуманоидами — тролль обозначал их понятием, которому сознание Виталия подобрало соответствие «коллоиды». Из-за особенностей зрения тролля они, пожалуй, выглядели ещё более жидкими, чем в действительности. Во всяком случае, очень необычно. Тем не менее, Ларькин без труда распознал в коллоидах своих знакомых — йети и фэйри. Именно они много тысяч лет назад вели ожесточенную войну с каменными варягами.

Виталию запомнилась сцена в зарослях, похожих на джунгли. Вернее, над джунглями. Съемочная аппаратура была установлена на каком-то низко летящем средстве — скорее всего, это были глаза самого тролля, сигнал из которых он записал на свои кристаллы памяти. Внизу проносились необычные джунгли — очень много колоссального размера листьев, в несколько квадратных метров каждый. Подлесок там тоже был: серенький безлистный низкий кустарник. Но подробностей капитан не рассмотрел. Крейсерская скорость у низко летящего тролля была, как у типового вертолета, километров двести в час. Рядом рассекал атмосферу чужой планеты ещё один тролль.

Внезапно с разных сторон к ним из джунглей протянулись десятки веревочек, похожих на скрученные тряпки. Они извивались в воздухе, облепляя врагов со всех сторон и туго натягиваясь после этого, — очевидно тянули их вниз. Ларькину был знаком такой приемчик, когда-то фэйри его самого вытащили из машины таким образом. Хорошо, что противников оказалось только двое.

Второму троллю удалось пересилить воздействие, он смог снова набрать высоту, но длинные нити не отпускали, тянулись за ним, как паутинки. Зато тому, который вел съемку, не повезло. Он пару раз окунулся в рыхлую рыже-серую почву, как в воду. Большую часть объемного экрана залепило грязью, видимость ухудшилась.

Можно было понять, что тролль то ли мечется без толку, то ли хитро маневрирует, пытаясь избежать чего- то. Вблизи мелькнули переливающиеся фигурки нескольких покрытых шерстью существ: йети. На секунду один возник совсем близко, была видна его искаженная обезьяноподобная морда, потом он исчез. ещё несколько рывков и метаний — и вдруг изображение стало медленно гаснуть, теряя объемность и четкость. Через минуту воцарилась тьма. Все ясно. Деструктурирование. Смотрите дети, так делать нельзя. Или, пожалуй, так: остерегайтесь, не наступите сюда, ибо здесь нехорошо.

Еще более впечатляющим был клип про Битву за Терминал: какая-то планета в другой звездной системе. Система, судя по яркости и количеству сиявших в окружающем космосе звезд, а главное, их размерам, была где- то близко к центру Галактики или, по крайней мере, в середине одной из ее спиралевидных ветвей, а не на отшибе, как наше Солнце. Планета принадлежала фэйри и йети: сдвоенной расе господ и рабов. С троллями, впрочем, они дрались одинаково отчаянно. Никому не хотелось, чтобы плодородный слой почвы превратился в каменистую пустыню, вода, а с ней и белковая жизнь на планете, исчезли.

Обе стороны называли планету Терминалом, потому что она занимала стратегически важное положение для межзвездных перебросок. Сама природа позаботилась о том, чтобы создать здесь огромные запасы энергии и удобные условия для оборудования телепортационных установок. В механизме их работы Ларькин не разобрался, запомнились только их кошмарные размеры: многокилометровые элементы этого устройства находились в восьми точках в разных местах планеты.

Терминал, вторая планета звездной системы, исконно не был планетой фэйри. Насколько Виталий смог понять из мыслей тролля, они являлись пришлой расой, поработившей местных обитателей — йети. Планета фэйри — четвертая по счету в той же системе — вынянчила белковую жизнь раньше, но была гораздо беднее ресурсами. Йети не успели не то что развиться, а даже толком произойти от своих обезьяноподобных предков, когда были захвачены и порабощены пришельцами. Те переняли их магический язык — астом — и затормозили развитие их цивилизации самим фактом своего существования. Все остальные достижения культуры и науки этой симбиотической цивилизации принадлежали фэйри, в том числе телепортация и основанный на ней принцип освоения космоса.

Традиционные технические средства позволяли им совершать межпланетные перелеты в пределах одной звездной системы. Телепортационные установки Терминала позволяли с определенной степенью точности забросить небольшой космический корабль, теоретически, в любую точку Галактики — хватило бы энергии.

Но затраты энергии были огромными, и им приходилось выбирать звездные системы поближе и отправлять небольшие группы разведчиков-смертников в надежде на то, что им повезет и удастся найти планету, пригодную для колонизации. Обратной связью служил обычный радиосигнал.

Это был билет в один конец, потому что, насколько троллю было известно, телепортационных установок, позволявших путешествовать между звездами, существовало всего две: одна на Терминале, другая на планете троллей, расположенной гораздо дальше от Солнца.

Как тролли узнали основные принципы телепортации, память каменного гостя, доставшаяся ему от предков, запечатлела беспристрастно и четко. Десант фэйри высадился на их планету и попал в плен. Несчастных подвергли ужасным пыткам, и кто-то не выдержал: передал в астоме то, что знал. Остальное, конечно, вычислила Общая Решетка.

Тролли не пожалели средств на создание своей установки, и она оправдала себя. Почти каждый десант у них был удачным. Хотя бы на одной планете системы находился кремний: камни или песок. Как существа гораздо более неприхотливые и стойкие, тролли стали вытеснять фэйри-йети со всех планет, где встречались с ними, и через несколько тысяч «оборотов» предприняли штурм самого Терминала.

Как явствовало из просмотренного эпизода видеозаписи Битвы, жизнеспособность троллей была огромной. Так, вручную, не разломаешь. А техническими средствами фэйри были небогаты. Кое-что для освоения ближнего космоса, самый необходимый минимум. Конечно, в качестве оружия эту технику можно было использовать, что они и делали.

Но космические брандеры — тихоходные торпеды, использующие химическое топливо и начиненные взрывчаткой, показали свою малую эффективность против каменных истуканов. Тролли использовали для движения и разгона магнитное поле планет, а в межпланетном пространстве, по которому они путешествовали, двигаясь по инерции, без всяких дополнительных средств, попасть в них, зная законы баллистики, было легко. Но с вычислительной техникой фэйри явно не дружили. Их торпеды были так же неповоротливы, как и тролли. В общем, это была очень своеобразная война, закончившаяся, тем не менее, очень трагично для гуманоидов.

С захватом Терминала возможности троллей возросли, к тому же, они овладели новой информацией о колониях фэйри. Правда, родную планету фэйри им захватить не удалось. В «учебнике юного тролля» она была обозначена как Опасное Небесное Тело. Десятки каменных тварей по очереди несли боевое дежурство на орбите этой планеты, но приземление на нее грозило им немедленным «деструктурированием». Пакостили они как только могли, например, распыляли всякую дрянь в верхних слоях атмосферы, и сумели изрядно испортить фэйри климат, но победного рапорта о взятии этой планеты Виталий все-таки не помнил.

Были и ещё какие-то войны, с какими-то совершенно незнакомыми Виталию существами, но, судя по всему, к информации о фэйри и йети — а также и к информации о Земле-матушке — они не имели никакого отношения. Или почти никакого. А потому Виталий особо внимательно присматриваться к этой информации не стал — и без того хватало, чем заняться. Тем более, что блоки образов, посвященных этим, неизвестным существам, были какими-то блеклыми. Может, просто потому, что ни сам «хозяин», ни его непосредственная генетическая линия лично с этими тварями не сталкивались.

Зато был большой раздел, посвященный поощрениям отличившихся Бойцов. Одним из главных поощрений было право заточить в себе «коллоида» и медленно (или быстро — на свой вкус) уморить его в одном из отсеков, а затем использовать в своих «структурах» атомы его тела. Большой ценностью считался углерод, полученный таким способом, — он шел на изготовление алмазов.

Алмазы, наряду с карборундом, играли важную роль в передаче наследственной информации у троллей. Тролли изготавливали их сами — медленно, по атому собирая их -в укромных уголках своего тела, но могли использовать и готовые алмазы — и охотно это делали. Планеты, на которых оказывались богатые месторождения алмазов, считались первоклассными и заселялись в первую очередь.

К числу таких планет в какой-то момент тролли отнесли и Землю. Но не сразу. Их плацдармом сначала была Скандинавия, потому что маневренность и способность к левитации у них возрастала с приближением к Северному Полюсу. Захолустная планетка, сравнительно безопасные, не владеющие астомом и легко управляемые гуманоиды. Земляне, по мнению троллей, не достойны были даже хорошей войны. Правда, обнаружилась уцелевшая, отрезанная от материнской цивилизации, цепь поселений йети и фэйри. Вот этих следовало разгромить в первую очередь, чем и занимались первые отправленные сюда немногочисленные Бойцы - разведчики.

Позже ситуация изменилась — как в худшую, так и в лучшую для троллей сторону. Вначале, как обычно, плохая новость. Среди коренного населения объявились «бойцы-коллоиды» или «структурные коллоиды», как стали называть их тролли, отдавая тем самым дань уважения их воинскому искусству. Ибо понятия «структура» и «боец» были для троллей безусловно положительными. «Структурные коллоиды» нанесли каменным гостям ощутимый урон и заставили их впредь быть осторожнее.

Хорошей новостью было то, что в Сибири троллям посчастливилось обнаружить месторождения алмазов. На Терминал ушло сообщение, и прибывшие оттуда в положенное время гонцы велели разведчикам готовиться к принятию большого десанта в тайге. Можно себе представить, какой ажиотаж поднялся бы среди троллей, если бы они добрались до Южной Африки. Но так далеко тролли не залетали, хотя пробыли на Земле несколько тысяч лет.

Оборудованием таежной базы занимались полтора десятка троллей — больше половины из находившихся тогда на Земле разведчиков. Транспорт ожидался большой. Счет шел на сотни троллей, как во времена штурма Терминала. Правда, далеко не все из прибывающих были Бойцами. Земля считалась планетой безопасной, поэтому около половины пассажиров невообразимо громадной капсулы были обычными малоподвижными каменными исполинами. Но и Бойцов было немало, вполне достаточно, чтобы несколькими мощными ударами уничтожить базы фэйри в Ирландии и окончательно выбить йети из стратегически важных горных районов Азии. А заодно и расчистить от местного населения самый крупный материк данного Небесного Тела — для начала.

Все это должно было произойти совсем недавно. Может быть, даже в этом веке. Или прошлом, девятнадцатом. Капсула была отправлена и появилась точно в заданном районе — между орбитами Земли и Марса. Приближение к планете заняло около двух недель, посадка в районе базы в старом, заросшем тайгой вулканическом кратере, шла успешно. Как вдруг коварные аборигены нанесли сокрушительный удар. Жутким оружием, от которого тролли не могли защищаться. Капсула с пятью сотнями троллей была уничтожена. Большинство встречавших ее тоже погибли. Такого поражения тролли ещё не знали. Даже взятие Терминала обошлось меньшими жертвами.

Немногие оставшиеся в живых затаились, стали собирать разведывательную информацию и пытаться понять, что произошло и как это могло произойти. Ведь они точно знали, что такого страшного оружия у местных коллоидов не было. Но позже, когда оно появилось, тролли пришли к выводу, что удар каким-то неизвестным способом был нанесен из будущего.

Прибывший недавно с Терминала гонец подтвердил, что Общая Решетка десятки лет назад пришла к такому же выводу, и передал приказ руководства: уничтожить бойца-коллоида, руководителя противодействующей им структуры. Прилагалось примерное описание того, кого нужно было искать, и в этом описании Ларькин без колебаний узнал своего отца-командира, майора Борисова...

Виталий сидел на покатом каменном полу, разминал затекшие ноги и думал, что же ему теперь делать. Поводов серьезно поразмыслить было несколько, и главный из них — узкий колодец, через который он попал в чрево тролля, за время его забытья перестал существовать. Осталась ямка глубиной около метра, выложенная все теми же камнями-клетками. Дно ее медленно поднималось, и с каждой минутой ямка становилась на пару сантиметров мельче.

Если бы нового прохода для воздуха не появилось, Виталий уже давным-давно задохнулся бы. Но теперь колодец появился вверху, там, где раньше была гладкая ровная каменная поверхность. Пролезть в него было пока нельзя, но лаз так же медленно расширялся. Намек был яснее ясного. По каким-то причинам тролль не хотел убивать его здесь. Хотя мог. Но он приглашал непрошеного коллоида выйти через парадное. Потому что тот ход, через который капитан вошел, иначе как черным нельзя было назвать.

Пещерка сама по себе была небольшой, и перебои с воздухоснабжением сделали свое дело: кислорода здесь осталось всего ничего. Виталию очень хотелось побыстрее отсюда выбраться, но не хотелось играть на руку противнику. В любом случае, верхний колодец был пока ещё слишком узким для него. Удобный момент спланировать дальнейшие действия. Ничто не мешает сосредоточиться, кроме собственного тяжелого дыхания.

Может быть, имеет смысл остаться? Думал же тролль о каком-то ущербе, который гуманоид может нанести ему, пробравшись именно сюда. Но надо суметь это сделать. Как? Выстрелить в стену из пистолета? Ларькину было неизвестно, что причинит пуля троллю, но он хорошо представлял себе, каково после этого действия будет ему самому. Уж лучше сразу об ту же стену башкой.

Но если дождаться, пока откроется ход, и попробовать вылезти, что тогда? «Тогда-то он меня и прихлопнет, — думал капитан. — Или я успею удрать? Он рассчитывает, что я на это надеюсь. А окажется, что камера пыток не здесь, а там. «Вот теперь тебе конец». С другой стороны, продолжать сидеть здесь — самое глупое, что только можно придумать».

В конце концов, он разведчик, а значит, после того, как ему удалось получить информацию, у него одна забота — передать ее в штаб. Как? Для очистки совести Ларькин потерзал немножко рацию, но она молчала.

Нет, надо выбираться, воспользоваться любезным приглашением, тем более, что другого пути нет — в самом осязаемом смысле этого слова. Виталий убедился, что, упирая ноги в противоположные стены зала, он может подняться к расширившемуся до нужного диаметра колодцу. В тесном лазе он уже не мог вытянуть ноги и опирался ладонями, локтями и коленями.

Только бы выбраться из живой тюрьмы и успеть передать информацию. Со своими мыслями он как-нибудь справится, а радиоволны распространяются во все стороны, по ним тролли не смогут выследить свою Цель. Только бы выбраться... Ведь, если не считать йети-фэйри — а с чего бы их считать, они же не из нашего муравейника — только он один знает, что из себя представляют каменные подобия домов. Он должен выбраться.

Вверху над ним было так же черным-черно, как и внизу. Однако выход должен был существовать, раз он до сих пор, пусть с некоторым трудом, но все-таки дышит. Метра через четыре лаз чуть свернул вбок, шел некоторое время по диагонали, затем был поворот в другой плоскости под прямым углом — и вскоре капитан полз уже по горизонтальной норе. Потом вновь резкий поворот — и новая вертикаль. Над головой было все так же черно...

Выход обнаружился где-то на уровне четвертого этажа. Ларькин вывалился на пол ярко освещенной комнаты прямо сквозь стену, в которой оказался большой участок, состоящий исключительно из астома. Вернее будет сказать, обычный солнечный свет после полутора часов, проведенных в темном чреве тролля, показался Виталию неестественно ярким.

Надо было срочно уносить ноги. Дверь заперта, и пока он будет возиться с отмычкой, его прикончат. Остается окно. Капитан подбежал к нему и попытался разбить ногой стекло. То, что Ларькин не стал бить со всей дури в прыжке, спасло его от вероятного увечья. Стекло не разбилось. Оно выдержало три страшных удара, усиленных отчаянием — и даже не треснуло. Капитан вспомнил окна, оставшиеся целыми после близкого взрыва, и понял, что тролль успел изменить структуру стекла и сделать его бронированным. Виталий попал в заранее приготовленную ловушку.

Где-то близко опять раздался хриплый басовитый звук — и затих. Дрогнули стекла, как будто под окнами завелся мощный дизель. Капитан сделал несколько шагов к двери и остановился, парализованный приступом боли. Ему показалось, что внутри у него взорвалась бомба. Боль путешествовала по внутренностям, хватая беспощадными стальными клещами поочередно печень, поджелудочную железу, сердце... Она остановилась на сердце — словно по нему часто неравномерно били огромной кувалдой.

Ларькина охватил знакомый ледяной ужас: он уже испытывал что-то подобное совсем недавно, в своем кошмарном сне. Только на этот раз ужас был смешан с тоской и чувством неизбежности, ожиданием чего-то гадкого, но неотвратимого. Спрятаться от этого можно было только в сон, в небытие. Хотелось, чтобы скорее уже все кончилось. После очередного страшного удара Виталий почувствовал, что падает, глазные яблоки начали сами собой поворачиваться, и сознание стало медленно проваливаться куда-то в тошнотворные сумерки. Последней осознанной мыслью было короткое, отрывочное: «Инфразвук».

Капитан не упал мешком, как другие жертвы тролля. Тренированное тело автоматически выполнило много раз отработанное упражнение: чуть подогнулась одна нога, легла на пол другая, и Ларькин мягко «стек» вниз, как огромная капля. Ноги так и остались согнутыми, готовые выполнить обратное движение, словно он собирался вот-вот подняться. Но встать капитан не смог. Его сознание двинулось по этапам в свой последний путь. Вначале Виталию, вернее, тому беспомощному остатку его «я», который оказался заперт в темном лабиринте мозга, лишенный зрения, слуха и других чувств, было страшно, он метался в отчаянии, натыкаясь на смутные картинки, тускло освещенные неразборчивые воспоминания. Затем движение стало более целенаправленным, эмоции отключились. Он уже не метался по лабиринту, он ехал по длинному туннелю, ускоряясь, как отошедший от станции поезд метро.

На несколько секунд включилось зрение: внизу простиралась Москва. Мелькнули изгибы Яузы, игла Останкинской телебашни... казавшийся сверху серым пятном парк Сокольники... Он уносился куда-то вверх, и, видимо, с родным городом следовало попрощаться. Потом Виталия втянуло в очередной черный туннель, и на некоторое время ничего не осталось, кроме мчащейся на него из тьмы яркой звезды.

Но это было не Солнце, это была какая-то чужая, незнакомая звезда. Капитан удивился — и вдруг очутился в собственном детстве. Он стал очень маленьким, чьи- то негрубые, умелые, но в общем, довольно равнодушные руки берут его и сажают на весы. Так, он уже может сидеть, но весы ещё младенческие, так что возраст приблизительно можно определить. Пеленка на весах оказалась чуть в стороне, и Виталию запомнилось ощущение холодной железной поверхности, коснувшейся его голой попки...

...Так, а это он делает первые шаги. Впрочем, нет, уже не первые. Довольно уверенно шагает по дачному участку родителей, держась за удобно расположенную как раз на высоте его груди водопроводную трубу. Топ- топ, перехватываемся. А вот по трубе ползет огромный страшный муравей. Никогда в жизни Ларькин не видел больше таких колоссальных муравьев.

...Муравьи, жучки, бабочки... Хватало ума в третьем классе коллекционировать насекомых. Наверное, через это надо было пройти.

...Первая драка, ощущение поражения. Секция бокса, первая победа — очень большое чувство удовольствия, ни с чем не сравнимое. Боев потом было много, но таких ярких впечатлений не сохранилось.

...Первая любовь — молоденькая учительница английского на биофаке университета. Он — огромный, наивный, неопытный первокурсник. Жгучее ощущение стыда и радости — и испуга, словно проваливался в какую-то яму.

...Первое разочарование и первое расставание. Страшная боль и одиночество. Ее неумолимые, чужие глаза, которые ещё несколько дней назад были так близко, до невозможности близко — и казались родными навсегда.

...Драки, стрельба, удары и блоки. Бой на горном перевале, снизу палят из гранатомета, осколки рвут одежду и бьют через бронежилет по ребрам. Надо забиться куда-нибудь в щель между камнями, отползти, а потом вернуться и рассчитаться с ними, с теми, в зеленых повязках...

Странный знакомый звук, словно диктор на вокзале объявляет прибытие поезда. Да, так и есть, приехали. Капитан Ларькин вдруг увидел себя на незнакомом вокзале, он стоял на пустой платформе, вокруг никого не было, но слышался какой-то гул и шум, который обычно бывает на перроне. Вокзал был очень похож на один из московских: огромная крытая стеклом платформа, множество железнодорожных путей, оканчивающихся тупиком. Но Виталий не припоминал такого вокзала в столице. Он пошел по пустому перрону, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, куда же ему теперь деваться.

Внимание его привлекло огромное электронное табло, прикрепленное на большой высоте к сводчатому потолку. На таких обычно выводят информацию о прибытии и отправлении поездов. Ларькин обратил на него внимание, потому что табло вдруг ожило, на нем зеленоватыми флюоресцирующими буквами стала выкладываться надпись. Но это было не название поезда. Это были его имя, фамилия и отчество.

«Ларькин Виталий Юрьевич», — гласила первая строка. Чуть погодя, за ней стала появляться вторая: «Дата рождения — 17 ноября 1968 года».

Затем, с чувством ужаса и обреченности Виталий прочел третью строчку: «Дата смерти — 7 февраля 2000 года».

После чего его сознание вновь померкло.

Глава 4

РАЗБОР ПОЛЕТОВ

Часть первая

ЛАРЬКИН

Конечно, это был бред. Бред, как ему и положено быть, страшненький, нехороший. Потом кошмарное табло вдруг превратилось в дисплей, но надпись на нем сохранилась. Помню, ещё успел подумать, грешная душа: «Всё. П...ц— он ведь никак не лечится». Но тут я обратил внимание на курсорчик.

Мигала справа от последней буквы такая всем знакомая черточка. Помигала-помигала — и передвинулась влево, стерев букву «а». За ней «д»... и так далее, одну букву за другой, всю гадкую нижнюю строчку. Вот спасибо. Ну что тут ещё скажешь, если без многоточий? Уау.

После этого я и начал приходить в себя. Очухался — лежу на полу в той же комнате, где и ложился. В желудке мутит, голова кружится, в носоглотке запаленный такой привкус, как будто пять кэмэ единым духом пробежал. А за дверью кто-то кричит: «Виталик, ты жив?!» Я сразу понял, что это Большаков, хотя голос у него изменился до неузнаваемости.

Котелок у меня ещё плохо варил спросонок-то. Ну я, говорю, а в чем дело? Да так, отвечает, пора вставать. Пойдем, брат, на службу.

Тут я начал вспоминать. Почему-то в первую очередь вспомнил, как пытался разбить чертово стекло. Наверное, потому что нога все ещё болела. Тролль, насколько я понимаю, умеет подавать через кристаллические решетки своих волокон такое электромагнитное напряжение, которое полностью перестраивает структуру вещества. Было обычное стекло, а стало пуленепробиваемое. Только ему на это нужно время. Вообще, ему на все нужно время, притормаживает он, бедняга. А иначе бы мы хрен оттуда выбрались.

Жалуюсь Илюше на стекло, мол, так и так. Тут он как заверещит, выбивай на фиг дверь, она деревянная. Вообще, процессор в башке у него мощный, надо отдать ему должное. С окном я, если честно, лопухнулся.

Встаю, разбегаюсь, бью. Все как положено. Дверь на одной только нижней петле и удержалась. Правда, координация движений у меня была ещё не очень хорошая. Приземлился на пол после удара не совсем корректно. Руками-то в пол можно было и не упираться. Ну ничего. Встаю на ноги, смотрю на Большакова.

Да, таким я Илюшу ещё никогда не видел. Взлохмаченный, сам весь в пыли, ноги по щиколотку в грязи перепачканы, рубашка из джинс выбилась, а взгляд совершенно обезумевший — то ли от страха, то ли от того незримого поединка, который он тогда вел с троллем. Потому что охваченного паникой гражданского жителя, бегущего из мест боевых действий, Большаков напоминал только с виду. Мне-то сразу почудились при нем и меч, и щит, которым этот вундеркинд прикрывал нас обоих.

В том нагромождении призрачных и материальных стен, которое было в кишках у тролля, он тоже разбирался явно лучше. Поэтому, когда он взвизгнул: «За мной!» — и рванул по коридору, я без возражений побежал за ним. Но мчался он не к лестнице, а куда-то дальше. Пробегая мимо лестничного проема, из которого поднимались клубы пыли, я понял, почему. Лестницы больше не было. Вряд ли ее сломал рассвирепевший Илюша, скорее всего, лестницу обрушил сам тролль, пытаясь ему воспрепятствовать. Что тут было, пока я валялся без памяти — уму не постижимо.

«Сюда!» — крикнул Илья уже более нормальным голосом и шарахнулся в сторону, уступая мне дорогу. Дверь, на которую он показал, оказалась запертой, но я уже совсем неплохо себя чувствовал. Два «маваши» по замочной скважине — и путь открыт. А раз так, то мы, естественно, заходим, не стесняемся. Небольшая комната. Окна выходят во двор корпуса — то бишь, во двор тролля.

Большаков снова угадал. Здесь стекла оказались обычными. Он их легко смог выбить обломком старого стула — рухлядь какая-то валялась в комнате. Почувствовал слабое место, на это он специалист. Хакер.

Оставшиеся осколки мы е ним быстренько выкрошили, чтоб не порезаться. Тут произошел маленький эпизод, который меня заинтересовал. Когда я, исключительно для порядка, вышибал каблуком небольшой кусочек стекла в уголке рамы, у меня опять не получилось с первого раза. Я разозлился и дал от души. Выбил — вместе с куском рамы. Но сам осколок даже не треснул. Я его нашел потом внизу и подобрал, но это уже позже было.

Начали спорить, кому первому прыгать. Как маленькие. Я говорю, давай я тебя подстрахую. Но он гордый и мнительный. Всё доказывает себе, что в нем дух мужчинский. Потому и на женщин так сильно тратится. Хотя теперь, после того, как он тролля раскорячил, может, успокоится. Какие ему ещё нужны доказательства?

Пришлось его, дурня, первым погнать, а то еще, чего доброго, остался бы. Чуть не убился, бедолага. Ладно, хоть кости целы, но встать на ноги он некоторое время не мог, да и потом еле ковылял. Четвертый этаж, что вы хотите. Как говорит Юрий Николаевич, с непривычки не устоишь.

Отхромали мы в сторонку метров на двадцать, оборачиваемся и смотрим на этих красавцев. На первый взгляд, опять, дома как дома. Но нет, что-то переменилось. Угроза какая-то от них исходила, вот-вот, кажется, в погоню бросятся. Фундамент из земли выдернет, взлетит — и шмяк по тебе сверху! Уже можно и не закапывать.

Если уж мне такое мерещилось, то Илюха, я думаю, ещё отчетливее это чуял. Хотя, оказалось, что он так и не знал, с кем воюет, пока я ему не объяснил. Он тоже думал: фэйри. Это очень на него похоже. С пятидесяти шагов, не глядя, одной дробинкой прямо в мозг через правую ноздрю — но так и не разглядеть, кого ухлопал, по причине сильной близорукости.

Он потом рассказал, как защитился и как ошеломил тролля. Ренатик у нас служил на флоте, старшина первой статьи. Ну и набрался он там таких выражений, что даже я, человек бывалый и с обширным медицинским образованием, не могу его слушать без стыда. А уж при Ирине не приведи господь даже просто вспомнить.

А Илюшка наш — большой любитель таких литературных изысков. Физический лирик. Пожалуй, даже физиологический. Самое складное семиэтажное ругательство — я его целиком и не помню, какие-то якоря в корме, кто-то там кого-то прет с присвистом, в общем, страсти-мордасти — Большаков даже записал себе в электронный дневничок и заучил.

Нормальный средний гуманоид на месте Ильи Степаныча, то есть в чреве у каменного гостя, непременно отдал бы богу душу. Инфразвук — аргумент очень убедительный. Когда тролль прошелся по разным частотам — ведь у каждого органа человеческого тела своя частота — Большакову пришлось очень нехорошо. Но вражина сосредоточился на том, чтобы вырубить ему сердце. Тут он просчитался. Во-первых, Илья ещё с пионерского возраста занимался йогой, методику управления сердечной мышцей знает. Во-вторых, астоматическое внушение самому себе. В-третьих, у него очень сложная структура подсознания, в которой он сам только недавно, еле-еле, с моей помощью начал разбираться. А если Большаков сам не разберется, другим там делать нечего, потому что подсознательное у Степаныча на редкость сложно организовано. Но именно поэтому ему гораздо легче, чем мне, например, выделить какой-то участок и поручить ему выполнение отдельной самостоятельной задачи. Вот так он соорудил у себя в голове биологический кардиостимулятор, который помог ему выжить. Но тролль инфразвуком не ограничился, бился по полной программе: глюки на Степаныча насылал, лестничные марши обрушивал...

Так вот, Илюха, по его словам, когда совсем уже припекло, послал тролля по матушке. В полном соответствии с народными обрядами. Астомом он владеет так, что даже Иринку превзошел, а она ведь у нас гуру и сэнсей в этой сфере. Но как он смог каменному придурку визуально изложить все семь периодов ахмеровского присловья, не ведаю. Это ж какое надо иметь воспаленное воображение. Должно быть, сильно испугался.

Именно после этого тролль, если верить Большакову, надолго задумался. А может, отключился на время. Может быть, в душе он стеснительный и психика у него нежная, как цветок. Каменный. А тут Данила-мастер со своей кувалдой. В общем, у нас появилось несколько минут на то, чтобы смыться. «Жигуленок» мы оставили на месте событий, а сами удрали на Ренатовом броневичке, в нем как-то спокойнее было.

Ахмеров хотел нас выручать с гранатометом, чудак. Если уж многотонные космические торпеды фэйри не причиняли троллям заметного ущерба, то куда уж ему... Хотя, если пальнуть в тот узел, где я сидел — какой-то центр накопления и передачи информации потомкам, насколько я понимаю, — то как знать. Нет, есть у них, слабые места, есть, конечно.

Когда я, естественно, в строгих научных терминах доложил на планерке, через какое отверстие проник в тролля и где именно целый час проторчал, коллеги, само собой, душеньку отвели. Без этого ГРАС трудно себе представить. Я, конечно, ожидал чего-то подобного, но успел только крикнуть: «Старший лейтенант Большаков, молчать!» Кто же знал, что они толпой накинутся...

Юрий Николаевич сделал каменную физиономию, как он это всегда делает, когда собирается пошутить — и строго так:

— Кто-то мне два года назад божился, что не специализировался по гинекологии?

Иришка тоже губы поджала и, демонстративно поливая меня презрением:

— Видимо, капитан Ларькин знает только один способ контакта с внеземными цивилизациями...

На предыдущий контакт, значит, намекает. Как будто после ее внушения я мог попасть куда-то еще.

Что мне оставалось делать? Уйти в глухую защиту, по-боксерски прикрыть руками голову, чтобы сохранить хотя бы этот жизненно важный орган. Раз уж остальным так не повезло.

— Ах, так! — кричу. — Все на одного? Нечестно! — Добил, как всегда, Большаков.

— Почему же, — говорит, — все? Я бы за тебя вступился, Виталик, если бы ты меня вовремя не пресек. Коллеги, он не нарочно. Просто у нашего ротмистра такой богатый опыт интимного общения с дамами, что у него это получается само собой. Поверьте, он сделал это непроизвольно.

Чья бы корова мычала. Как говорила одна кающаяся грешница, тот, кто без греха, пусть первым кинет в меня палку.

Спасибо, один Ренат промолчал. По-моему, он вообще не понял, о чем речь. А может, все ещё находился под впечатлением от рубцовского поцелуя. Вообще- то, она его не балует вниманием, а тут, как мы вернулись, на радостях всех облобызала. Так он после этого до вечера ходил сам не свой.

Меня тогда, помнится, Илюшкина реакция удивила. Возле него она дольше всех задержалась. Герой дня, как- никак. А он хоть бы хны, по-отечески так ей рукой по волосам провел, смотрит немножко нежно, немножко грустно, но в основном спокойно. Совсем выздоровел парень.

Но вспоминать — так все по порядку. Когда мы через свой проходной дворик подрулили к воротам — этот лабиринт тоже отдельное испытание, надо сказать, — Илюшка наверх пальцем тычет, смотрим — а там в окне майор и Рубцова, стоят, вниз глядят, нас ждут. Пока ворота, пока то да се, Иринка вниз сбежала, нас приветила и приглашение шефа передала. На доклад, разумеется: ладно ль за морем или худо — и, главное, какое в свете чудо...

А мне хотелось срочно проделать анализ той стекляшки, которую я подобрал возле дома. Даром, что ли, я столько бился, чтобы от тролля ее отколупнуть. Оказалось, приятное можно совместить с полезным. Некоторые опыты требуют времени, и пока они идут, можно рассказывать и совещаться. Так я и вел свою страшную повесть: от одного звонка таймера до другого, так и бегал из кабинета Юрия Николаевича в свою лабораторию и обратно. К концу рассказа как раз и результаты поспели.

Ну что ж, совсем не бронестекло я, оказывается, принес. Довольно обычное стеклышко. Но если подать постоянное напряжение в несколько точек, материальчик совершенно другой получается. Даже удивительно, как это я смог отломать кусок. Здоровый же я все-таки лось, сам иногда удивляюсь — но это относится к числу приятных удивлений. По-моему, даже Борисов такого не может. Мастер рукопашного боя он непревзойденный, а вот ежели что надо раскурочить — обращайтесь ко мне.

А за стеклышко скажу, что, когда тролль по своим волокнам — это и есть, собственно говоря, его тело — подает напряжение на стекло, оно. у него выполняет роль защитной мембраны по всему телу, чтобы из него песок не сыпался, да и вообще, для сохранности, — то атомы мембраны перестраиваются, образуя дополнительные электронные связи. Прочность возрастает в двести пятьдесят раз. Но энергозатраты большие, особенно, если всю мембрану держать в напряжении. Похоже, тролль вынужден экономить.

Энергию, как я понял, он черпает из солнечного света. Сам строит на себе под мембраной кремниевые фотоэлементы. Да, наверное, за счет некоторых химических реакций. Хотя большинство используемых им реакций — все-таки с поглощением энергии, а не с выделением.

Эх и удивились же наши, когда я обрисовал им в общих чертах строение тела тролля! Что и говорить, несколько неожиданный факт.

— Это что же, — недоверчиво опрашивает Юрий Николаевич, — вроде как грибок, который в старых домах заводится? Плесень, твою мать, лишайник?

Объясняю, мол, так можно понимать сугубо приблизительно. Но в принципе, грибком это можно назвать, только минеральным. Плюс до некоторой степени разумность. Технические средства ему заменяет способность достраивать свое тело, придавать ему нужные свойства, размеры и форму. Собственно, фотоэлементы, мембрана, деформирующиеся камни-клетки — это и есть его инструменты. Песок или песчаник — запас сырья. Если хотите, слой подкожного жира, хотя это опять слишком грубая аналогия.

Наши хмыкают, сомневаются, а я им ещё подсыпаю. Очень мне понравилось, что я этих тварей назвал троллями. Поэтому я даже подыскал, сколько мог, примеров в подтверждение того, что именно их в старину так звали наши — точнее, не наши, а западно-европейские предки.

Тут, конечно, наши гуманитарии Рубцова с Борисовым задали мне жару. Что может сделать бедный медик против филолога с историком на их территории? Только уворачиваться. Я уворачивался, как мог, и старался все их аргументы «против» превращать в аргументы «за». Ну и что, что некоторые народы называли троллями существ маленьких и крылатых, а другие — больших и каменных?

— Главное, что здесь обозначены три основных свойства тролля: его кремниевая основа, способность научиться левитировать, то есть летать, что в представлении простых древних гуманоидов без крыльев делать было никак нельзя. И наконец, способность изменять форму и размеры своего тела. Все остальное — неточности и искажения, свойственные легендам. Да, они могут быть и маленькими, особенно вначале. Вероятно, как и положено грибку, размножаются спорами — маленькими запрограммированными кристаллами, которые, попадая на скалу или в песок, разрастаются, пускают свои стекловидные волокна в разные стороны — и начинают строить свои излюбленные «структуры». Для выработки спор-кристаллов и записи на них наследственной информации существует специальный отсек...

Тут как раз произошел неловкий эпизод с избиением героя-разведчика его же коллегами. Когда все отсмеялись, а я пообтек и отбрехался, майор спросил:

— Но почему же они тогда вырастают до определенных размеров и останавливаются? Что мешает одному троллю разрастись до размеров планеты или, скажем, ее литосферы?

Тут уже я почувствовал твердую почву под ногами. Это была уже моя родная стихия, и могучие духи места со страшными именами Филогенез и Онтогенез привели моих оппонентов в трепет. А чтобы понятнее было, спрашиваю:

— А что мешает, скажем, тому же Илье Большакову откормиться до размеров кита или хотя бы бегемота? Генетическая программа, и не надо, Илюша, уверять, что причина — твоя умеренность в пище. Другой человек на твоем месте, употребляющий столько же пива, сколько ты, давно уже весил бы больше меня — а что мы видим по другую сторону стола? Стройного отечественного йога.

Конечно, все дело в наследственной программе, выработавшейся у троллей в результате естественного отбора и борьбы за существование. У них там, если верить свидетельским показаниям, тесновато, а это располагает к выработке оптимальных бойцовских размеров. Не думаю, что дело в Законе; пусть даже тролли так чтят его, как сами себя уверяют. Юридические законы лишь закрепляют фактическое положение вещей, и никакой из них не может доминировать над законом биологическим.

Гражданское право начинает развиваться тогда, когда выясняется, что ни один из партнеров не может немедленно и безнаказанно сожрать другого или как-то иначе употребить его по своему усмотрению. Да и то, оно возникает только между данными партнерами, а на других не распространяется и держится ровно дотоле, доколе опирается на реальную силу. А на нет — и суда нет.

Примеров тому несть числа в человеческой истории. Тут Юрий Николаевич вынужден был согласиться. К тому же, большим телом управлять труднее, возрастает время прохождения сигнала в отдельные его участки — уменьшается жизнестойкость, способность реагировать на изменения в окружающей среде, на опасность. Бронтозавр с диплодоком были славные ребята — но, вот ведь незадача, вымерли гораздо раньше мамонтов. А когда речь идет о межатомных взаимодействиях, размеры, видимо, играют особую роль. К борьбе за каждый атом будьте готовы!

Тут почесал голову и встал на мою сторону Большаков.

— А что форма? — сказал я. — Тролль может принять и форму скалы, и притвориться каменным домом, и принять облик человекообразного каменного исполина. Для прикола. Хотя с юмором, прямо скажем, у них тяжко.

Илья промурлыкал что-то типа: «А зато они очень шершавые и жесткие», — и переглянулся с Рубцовой. Та оценила, а я не сразу понял. Опять англоязычные аллюзии...

Были у аудитории и вопросы. Борисов, например, задал вполне понятный вопрос, почему все исторические сроки и даты, которые я назвал, такие неконкретные. Нельзя ли поточнее.

— Можно, — говорю. — Могу назвать точное число оборотов неизвестного нам Небесного Тела вокруг доподлинно не установленного Источника Света, но что нам это даст? К тому же, я не уверен, что мое сознание, воспринимая мысли тролля, автоматически делало пересчет из их шестеричной в нашу десятеричную систему, а начиная с сотен, разница в результатах исчисления уже довольно ощутимая. Двести шестнадцать лет в десятеричной системе — это в шестеричной уже тысяча. Поэтому я не только исторические даты, я и возраст тролля точно не могу вам сообщить.

Досадно, конечно, ему, как историку, это было. Но зато он как историк смог получить маленькое профессиональное удовольствие — восполнить имевшийся у нас после знакомства с фэйри и йети пробел в знаниях.

— Теперь, — говорит Юрий Николаевич, — мы знаем, с кем испокон веков воевали наши кузены по разуму. Лично, так сказать, знакомы. Битва за Терминал — это, очевидно и есть та самая катастрофа в истории их народов, которая отрезала первую колонию фэйри-йети на Земле от материнской цивилизации. Жаль, ты мало рассказал о самой битве. Ракеты не помогают. А что помогает?

На что я ему отвечаю:

— Понимаю, вас интересует методика ведения войны с троллями. Но боюсь, приемчики фэйри для людей не подходят. Нам надо выработать свои. Опереться на удачный опыт. Насколько я понимаю, товарищ майор, вы имеете к такому опыту самое непосредственное отношение.

Смотрю на него со значением. Шеф пальцами побарабанил, кивнул.

— Ладно, — говорит, — история за мной. Теперь, наверное, уже можно рассказать. А сейчас давайте закончим обсуждение первого доклада. В смысле, продолжаем прения. Может быть, у кого-то ещё есть вопросы к докладчику?

— У меня, — говорит Ирина. — Почему при телепатическом контакте с троллем твое сознание выбрало такое странное понятие: «Источник Света»? Ведь в нашем языке есть слово «звезда».

Наверное, человек с психолого-филологическим образованием ответил бы на моем месте лучше. А мне оставалось только строить гипотезы.

— Может быть, — отвечаю, — они в то время, когда у них формировался язык и понятийный аппарат, вообще на звезды не обращали внимания. А свет для них — как для нас пища, и источник его — понятие настолько яркое и объемное, что не может быть упущено даже при переводе на наш язык. Может быть, они не замечали звезд по причине тупости. А может, наоборот, умны настолько, что сразу поняли: ближайшая звезда и звезды в целом — явления одного ряда, и выдумывать для них два разных термина нет смысла.

Заинтересовался Большаков. Его волновал общий интеллектуальный уровень троллей. Он ведь все пытается самоутвердиться. В качестве самого умного и развитого мальчика во всем нашем муравейнике. Илюхе, конечно, любопытным показалось, достойного ли противника удалось урыть. Ну и что я мог ему ответить? Постарался особо поганца не баловать.

— Глуповаты, — говорю. — Несмотря на всю хранимую ими память предков. Притормаживают, процессор все-таки слабоват, хотя жесткие диски, по всей видимости, навороченные.

Это я, чтобы ему понятней было. А потом напомнил, что, хотя каждый отдельно взятый тролль и туповат, есть ещё Общая Решетка, которая запросто докапывается до корней и причин событий. Очевидно страсть какой умный орган.

Тут он затих, задумался. Наверное, прикидывал, есть ли у него шансы когда-нибудь померяться силами с Общей Решеткой. Вообще-то, он парень скромный и, должно быть, в конце концов успокоится на мысли, что в нашей половине Галактики его умище не знает себе равных.

Тут наш шеф хмуро так говорит:

— Кстати, о хранилищах памяти. Теперь понятно, почему ваши друзья Ахх-Ишке и Ленань с таким отвращением относятся к алмазам. И с ужасом. Они, видимо, имеют все основания полагать, что эти камешки сделаны троллями из их соплеменников, из замученных фэйри и йетей. Тогда возникает вопрос: можем ли мы пользоваться доставшимися нам камнями теперь, когда мы знаем, из чего они изготовляются? Меня беспокоит нравственный аспект.

— Товарищ майор, — говорю я в ответ. — Во-первых, нет никаких свидетельств в пользу того, что данные камни действительно сделаны из гуманоидов. Фэйри-йети могут по упомянутым выше причинам плохо относиться к алмазам вообще. Просто потому, что они вызывают у них неприятные ассоциации. Подаренные нам алмазы могли быть найдены троллями на нашей или какой-нибудь другой планете. Или получены из куска дерева, например. В конце концов, мало ли в природе свободного углерода? Но даже если и так, даже если это останки мученически погибших гуманоидов, в общем контексте человеческой культуры что плохого в том, что эти алмазы хранятся у вас в сейфе? Люди, вообще, довольно своеобразно относятся к останкам предков, особенно чужих. Вспомните, как мы обращаемся с мумиями фараонов и прочих состоятельных древних египтян, с мощами христианских святых, я уже не говорю о дедушке Ленине. Порой как с разменной монетой. Без обиды, шеф, вам не кажется, что археология — вообще занятие несколько, как бы это выразиться, — аморальное? Но мы же не таскаем эти самые алмазы в ухе, как украшение. Хотя есть люди, которые хранят локоны покойных близких и даже носят их в ладанке на теле в качестве талисмана. Юрий Николаевич, в конце концов, фэйри сами нам подарили эти камни.

— Ну ты и иезуит, — сказал шеф уважительно, а Илюшка после этих слов посмотрел на меня с завистью.

Тут в прениях наступил антракт. Борисов отвлекся на раскочегаривание очередной порции никотина и некоторое время не следил за поддержанием общей дискуссии. Когда он опомнился, оказалось, что каждый боец сосредоточенно думает и молчит о чем-то дорогом. Юрий Николаевич полюбовался некоторое время на приоткрывшийся рот Рената, на то, как Илья, забывшись, ковыряет в носу, на Иришку, отстраненно уставившуюся в стену невидящим взглядом, дождался, пока я закончу изготовление бумажного журавлика из листка с результатами пробы тролльчиного бронестекла, и предложил:

— А давайте каждый скажет, о чем сейчас думает.

— Давайте, шеф, начинайте, — очнулся нахал Большаков.

— Я подумал: хорошо, что фэйри удержали свою планету—если верить последней информации. Хоть какой-то баланс в Галактике. Хотя, если обе телепортационные установки в руках троллей — у них очень большие шансы. А у нас, соответственно, маленькие.

Уважаю шефа за основательность. Человечество считает за счастье пилотируемую консервную банку вывести на высоту в триста километров, а майор Борисов уже мыслит галактическими масштабами. При всем том, что он к этому по складу ума вовсе не расположен. Просто ему поручили такой участок работы, а он мужик хоть и вредный, но очень добросовестный.

Ирина сказала, что вспоминала скандинавские, германские и прочие сказания о троллях. Большаков, оказывается, пытался сравнить возможности Общей Решетки и земных информационных систем. Ренат, как и положено специалисту по контрпрослушиванию, пытался придумать шлем для защиты от телепатических способностей тролля. Я сказал ему в качестве утешения, что силикатный вражина, похоже, слышит не все мысли, а только лично ему враждебные. Хотя, по опыту последних месяцев в ГРАСе, от души скажу: нам с Ренатиком очень не помешали бы такие шлемы.

Юрию Николаевичу-то что, он у нас защищенный. И вот тут мы подходим к самому интересному — , по крайней мере, лично для меня. К тому, о чем я как раз в тот момент и думал. О том, какую роль во всей этой истории играет наш майор.

Начал я с того, что есть, мол, у меня ощущение, что нечто подобное или непосредственно с настоящими событиями связанное я уже слышал и даже где-то как- то пережил. Видел, слышал, обсуждал. Особенно ту часть воспоминаний тролля, которая связана с неудачной их высадкой на Землю. Но вспоминаю — и никак не могу вспомнить, где и с кем. Одно могу сказать: к встречам с фэйри на волжских островах это отношения не имеет, об этом я помню все отчетливо, искать надо в другой стороне.

Тут, конечно, встрял Большаков, сказал, что это называется дежа-вю, что у него тоже так бывает. Он, мол, с детства этим страдает и такие ощущения бывают у него чуть ли не раз в неделю, а особенно яркие — на второй день после получки.

Борисов его остановил и объяснил, что дело, действительно, в другом. Он, наш шеф, дежа-вями не мучится, однако тоже нечто подобное может рассказать. Однако пусть вначале Виталий выскажется.

Высказываюсь: в моем сознании упомянутые события как-то связаны с нашей командировкой на место падения Тунгусского метеорита. Летом девяносто восьмого мы с Юрием Николаевичем ездили туда по повелению свыше — ловить невесть откуда залетевший, в те края НЛО. Мы довольно долго гонялись за ним по тайге пешком, но все-таки поймали. Оказалось, все это туфта. Нас использовали как приманку для того чтобы спровоцировать на вылазку чеченцев, контролировавших золотые прииски, и устроить мочилово. У нас это называется быть «слепым агентом», и надо ли объяснять, как это противно. Именно там меня поцарапало осколками, а если бы не бронежилеты, мы с шефом числились бы в списке павших героев-чекистов. В общем, поездка получилась интересной.

Так вот, говорю, кажется мне, что какую-то историю про троллей я услышал именно тогда. Что, несмотря на намерения начальства, мы все-таки съездили по своему профилю, как бы сильно это не звучало. В том смысле, что действительно добыли какую-то информацию о Тунгусском метеорите. Но почему-то в моей голове она не удержалась. Не знаю. Может быть, все это были враки тамошних шаманов. Но теперь-то мы знаем версию противоположной стороны.

Была, значит, высадка. Были тролли в Сибири. Шла на посадку транспортная баржа с песочными человечками. Но, вот ведь незадача, кто-то ловкий уничтожил ее при посадке и перебил большинство встречавших. И было это в году одна тысяча девятьсот восьмом от Р.Х., как нетрудно уже догадаться.

Вопросов возникает у меня масса. Во-первых, кто сей ловкий и сколько их, если их несколько? Во-вторых, что именно нам с шефом рассказывали местные эвенки—и почему впоследствии я почти все забыл, хотя до склероза мне далеко? В-третьих, почему тролли-диверсанты жаждут убить именно Юрия Николаевича? Какую роль он во всем этом играет? В-четвертых, какую роль играют в этом люди полковника Тимашова? Не они ли объявили так называемые дома аварийными и выселили из троллей всех людей?

То, что они натравили «ломов» на пришельцев, мы знаем. Но как тимашовцы узнали, что здания представляют опасность? Вот что, Юрий Николаевич, говорю, мне кажется, вы могли бы пролить свет если не на всё, то хотя бы на некоторые из этих вопросов. Колитесь, а то мы так и будем теряться в догадках. Вы уже давно обещали интересный рассказ.

— Просим, просим, — поддержала Ирина.

— Ну что ж, — оказал шеф. — Не знаю, насколько правильно будет вам рассказывать этот эпизод. Но раз уж обещал, слушайте.

Часть вторая

БОРИСОВ

Было это, значит, в ноябре. В конце. Делать было, сами, наверное, помните, как у Михалкова. Я под это дело тогда сам уходил в отпуск, тоже недельный. Это вы тоже знаете. Вообще, если судить по Илье, отпуск — страшная сила. Но вот чего вы не знаете. За пару дней до ухода в отпуск я ещё о нем не помышлял. Да. И вот тогда вызывают меня на Лубянку, не скажу в какой отдел, сами догадайтесь. Ага, Виталий просек, по остальным не скажешь.

Ну думаю, сейчас какая-нибудь чернильная крыса будет мне кровь портить, жизни учить. Думал, полковник... э-э... ну, в общем, неважно, на кого я думал. Важно, что ошибся. Оказывается, вызывал меня такой же майор, как и я.

Незнакомый. Лет сорока пяти на вид. В глазах хорошее такое спокойствие. Если в человеке нет суетности— это уже приятно. Этот, пожалуй, даже слишком спокойный был, с перебором. Потому что разговор у нас с ним получился странный, а он в самые непредсказуемые моменты вел себя так спокойно, словно наперед знал, что своего добьется.

Как звать? Да назвал он имя, отчество и даже фамилию, но какое это имеет значение? Наверняка псевдоним. Как это... вотс ин э нэйм? Правильно я произнес, Ира? Читаю-то я хорошо, а в произношении могу ошибиться. Надеюсь, все поняли, переводить не надо?

Надо, прапорщик Ахмеров? Ну ладно: что в имени тебе моем. Нет, Илюша, не в вымени, а в имени.

Хоть как-нибудь? Ну хорошо, пусть будет Иванов.

— Встреча наша неофициальная, Юрий Николаевич, — говорит майор Иванов. — А чтобы вы мне доверяли, я вам кое-что расскажу.

И начинает выкладывать мне такие подробности моей собственной биографии, что я только диву даюсь. В какой-то момент даже не выдержал и спрашиваю:

— А вы уверены, что я после этого вам буду больше доверять, а не наоборот?

— Спокойно, — отвечает он. — Юрий Николаевич, я как раз перехожу к самому главному. Сейчас Вы все поймете.

Тут он либо переоценил меня, либо обманул. Ни шута я не понял. Но разговор пошел о таких вещах, которые касались нашей с Виталием поездки в Сибирь. Я не сразу сообразил этой зимой, что стромынское дело как-то перекликается с той историей. Да если б и сообразил, что толку? Вот ты, Виталий, не случайно многое запамятовал про лето девяносто восьмого. Я, надо сказать, тоже. Только разговор с майором Ивановым помог мне провести кое-какую реконструкцию. — Вот, говорит майор, хотите — верьте, хотите — проверьте, а я представляю параллельную вашему ГРАСу службу, которая чуть помногочисленнее вашей, но занимается примерно теми же самыми вопросами. Разница в том, что если про вас ещё кто-то в Конторе знает, то про нас точно никто знать не должен. Даже самые ответственные господа, а может быть, именно они-то, в первую очередь. На тот случай, если, как это у нас часто бывает, они окажутся безответственными. Сами ведь понимаете, какая обстановка.

Отвечаю в том смысле, что, мол, «ню-ню»: шире, как тот крокодил из анекдота, пасть разинуть боюсь. Не ровен час, граната залетит.

Прошу вас внимательно выслушать мою просьбу, продолжает Иванов. Нам стало известно, что в районе реки Подкаменная Тунгуска произведена высадка крупного десанта инопланетных пришельцев. Пришельцы крайне агрессивны, оснащены оружием массового поражения и хорошо защищены. Нам с вами необходимо срочно принять меры.

Так, думаю, проверка на служебное соответствие. Шутить такими вещами не шутят, но проверять проверяют. Тогда мне ещё вводная показалась легкой.

Разрешите, говорю, прежде чем продолжать деловой разговор, проверить вашу информацию по своим каналам. У нас это быстро, займет полчаса, не больше. Это, если вы очень спешите. А то можно и до завтра отложить.

Его ответ поначалу был вполне предсказуемым. Никак нельзя, мол, ждать доле невозможно. Дело спешное. Держит, — значит, рамки контрольной ситуации. Но дальше он начал пороть такое, чего я никак не ожидал.

Во-первых, промелькнула у него какая-то фраза, что, мол, и так девяносто лет ждем, дольше некуда. А во-вторых, нет, говорит, ничего вы там, на месте высадки не обнаружите, кроме нескольких трухлявых поваленных деревьев, потому что нет там больше интервентов, сожжены термоядерным взрывом в пяти километрах над землей.

Диковато было это слышать, но у меня такая должность, что удивляться не положено, а тем более удивление демонстрировать. Поэтому я, насколько могу, вежливо отвечаю: раз все так хорошо обернулось, стало быть, и говорить больше не о чем. Я очень рад. И вообще — рад, и приятно было познакомиться.

Стоп, нет, возражает Иванов, настоящий разговор только начинается. Потому что, хотя сбиты злобные нелюди девяносто один с лишним год назад, ту ракету, которая спасла от них человечество, нужно ещё запустить. В прошлое.

Тут мы с майором одновременно друг на друга с любопытством смотрим. Как в зеркало поглядел, есть такая игра. Он за моей реакцией наблюдает, а меня, в мою очередь, интересует, какой реакции Иванов от меня ждет. Да и вообще, любопытно стало, имею ли я, как командир особой группы, право крутить пальцем у виска в ответ на такие речи? Но понимаю, что вводная ужесточается.

Приходится как-то двигаться в русле, раз места для маневра он мне не так уж много оставил. Стараюсь отвечать логично, не могу, мол, я ракеты в прошлое запускать, вы уж извините. Это ничего, задушевно отвечает Иванов, мы можем. Точнее, вы нам только помогите ее запустить, а уж там в прошлое мы ее сами отправим.

Чем же я могу помочь, спрашиваю.

— Все очень просто, — сообщает он. — Обратитесь к руководству Службы — и страны — и доложите полученную информацию. Желательно письменно, чтобы уж наверняка. Ага, говорю, щас. Вы лучше прямо скажите, что кому-то мое место сильно приглянулось. Так я особо не держусь. Но и уходить просто так, от избытка жидкости в голове, не намерен. Так что вы мне посоветуете выбрать: рапорт об отставке написать или послать вас на три буквы?

Майор Иванов отвечает мне так спокойно, словно эти мои слова были у него в сценарии два года назад записаны: угомонитесь, Юрий Николаевич, никто на вашу должность не претендует. Наоборот, вы нам нужны именно на том месте, на каком служите. Никто, кроме вас, не сможет нам помочь.

А что ж вы сами-то, спрашиваю? Жаль, что вы забыли, говорит, мы гораздо секретнее. Действовать мы можем только под вашим прикрытием. Что вы на это скажете? Правильно, я тоже так подумал: опять подставляют. Не беспокойтесь вы, говорит он так, словно мысли мои угадал, мы вас будем негласно поддерживать по всем каналам.

А не на вас ли, спрашиваю, работает некий Тимашов, он же Вятич.

Угадали, отвечает, но он у нас так, на побегушках.

Я почему про Тимашова спросил. Он ещё тогда подполковником был. Я вспомнил всю эту историю с Тунгуской — ведь я потом узнал, что и там Тимашов замешан был. Принимал самое живое участие. Ох и надоел же он мне.

Да. Я и забыл, Ира, что ты тогда ещё не работала у нас. Да и вообще, надо напомнить и переосмыслить кое-что. Про то, что летающая тарелочка оказалась вообще из нашего специального авиаотряда, вы знаете. Про то, как мы бродили за ней туда-сюда, дразня местных мафиози, и как в конце концов нарвались, мы с Виталием тоже рассказывали. И это, оказывается, так и было задумано с самого начала.

Но мы не говорили — не могли сказать, потому что нас, как я теперь понимаю, заставили об этом забыть, — что у тунгусского дела подкладка была двойная. Сейчас мне думается, что одной из главных целей было не подставить нас под пули в тайге, а просто свозить туда: отметиться, познакомиться с обстановкой. Чтобы по-настоящему прикрыться нами позже, когда понадобится нанести ядерный удар по прошлому. Как-то обработали нас во время этой поездки — и вроде бы сдали нам часть информации, но одновременно отшибли память какой- то гадостью, чтобы мы случайно не проболтались.

Отвечаю на вопрос, кто. Ты не обратил внимания, Виталий, на тот эпизод в воспоминаниях тролля, где говорится о «структурных коллоидах» или «коллоидах-бойцах»? Я не сомневаюсь, что речь идет о секретной службе. Некая госбезопасность с грасовским уклоном, но задолго до нас созданная. Повторяю, она возникла задолго до, а мы по сию пору ничего об этой организации не знаем. Это говорит о ее силе. Ведь она есть и, как видим, действует. Подвсплыла для пуска торпеды, показала нам перископ в виде майора Иванова — опять ушла на дно до следующего раза, до следующей серьезной опасности.

Как она может существовать, не обнаруживая себя? Прикрываясь другими организациями, в свою очередь, секретными. Вчера — ГРАСом, сегодня — Братством, завтра — ещё чем-нибудь.

А ты, Виталий, так и не знаешь до сих пор, что такое Братство. Молодцы Большаков и Рубцова. Они-то, как люди, имевшие допуск к документам, знали давно, но я им велел молчать. Очевидно настало время обнародовать в своем кругу те кусочки правды, которые каждый из вас до поры до времени хранил отдельно.

Братство — это такая ультрапатриотическая тайная организация, по образчику масонской ложи, костяк которой, насколько я знаю, образуют офицеры ФСБ. Типичный представитель — мой старый приятель Тимашов. Сложная личность. До сих пор не могу понять, какой из Тимашовых настоящий. Пока речь идет об охоте или о консервировании овощей, Вячеслав — душа-человек, компанейский и вполне за себя отвечающий. Но стоит только заговорить с ним о политике, в него словно батальон чертей вселяется. Он как-то агитировал меня вступить в это Братство, всю плешь проел, запарил, честное слово. То ли у него это бзик такой, а в остальном он здоров... То ли наоборот это и есть его настоящая сущность, а все остальное время он притворяется.

Ну да ладно, что теперь о нем говорить, тем более, что не он там, видимо, главный. А кто? Да вот, хотя бы тот же Иванов. Вполне может быть.

Я ведь согласился тогда, в ноябре, ему помочь. Сам не знаю, почему. Если разобраться, он ничего мне толком не сообщил, все на честном слове, да на личном обаянии. Я, грешным делом, хотел прикрыться авторитетом генерала Яковлева. Рапорт ведь все равно по команде подавать надо, через голову прыгать не принято. В тот момент меня этот порядок устраивал, как никогда. Вот, думаю, сейчас-то и откроются потайные пружинки, сейчас я увижу, есть ли у вас влияние на верхушку Конторы... Наивнячок-с. Не тут-то было.

Вы ведь знаете, Чеширский наш Кот — один из немногих людей, кому я доверяю. Из генералов, так вообще единственный. Зря я, конечно, тогда хотел за его спиной спрятаться. По глупости я это. Совсем забыл, что он-то мне тоже доверяет. Вообще-то, благоволение начальства — ценнейший дар судьбы, мне ли этого не знать.

Подаю я ему свой рапорт. Гриф соответствующей секретности, рекомендации обратиться в Главное командование, в Совет Безопасности. Так, мол, и так, тут майор ФСБ Борисов предлагает навинтить двадцати- мегатонную боеголовку на одну из устаревших межконтинентальных ракет и нанести удар по собственной территории. Но при этом означенный Борисов дает честное офицерское слово, что ничего плохого при этом не случится. А вот если этого не сделать, то Земля и в числе первых — Россия и другие азиатские страны будут завоеваны враждебными бесчеловечными инопланетянами.

Майор Борисов, как компетентный специалист, готов поручиться своей седеющей головой, что ракета, будучи запущена, в районе реки Оби перенесется на девяносто один год назад, в прошлое, силами другой, дружественной, цивилизации, и взрыв ее войдет в историю под названием Тунгусского метеорита. Дата, подпись. Аминь.

— Юрий, ты здоров? — спрашивает Яковлев.

— Вполне, — отвечаю.

— Просто я знаю, что ты такими вещами не шутишь. Но согласись...

— Соглашаюсь, — говорю. — Пикантная ситуация.

— Ну и что прикажешь с этим делать? — он осторожненько так моей бумагой помахивает, словно в ней самой все мегатонны содержатся.

— Вы начальство; — говорю я черство. — Вам виднее.

Совет позволяю себе дать только мысленно: «Да порви ты эту бумажку и пошли меня на х.... Или к врачам. Или сразу на пенсию».

Я надеялся, что он употребит власть, а я посмотрю, в какую сторону он ей распорядится, и сделаю вывод, насколько он сам повязан в этих делах. Но не тут-то было. Генерал размышляет, потом тихо так спрашивает:

— Юрий Николаевич, ты — руководитель соответствующей службы, у меня нет оснований тебе не верить. Ты, правда, отвечаешь за то, что ты здесь написал?

Хоть вы и говорите, что я зомбированию не поддаюсь, но, наверное, вы все-таки меня переоцениваете. Ведь не было у меня никаких оснований отвечать утвердительно. Тем не менее, я, ничтоже сумняшеся, ответствую:

— Так точно.

— Что ж, — говорит Яковлев. — Я даю этому ход.

Вот так, исключительно под мое честное слово, невероятная моя бумага пошла наверх.

Помните, сколько я тогда на Лубянку ездил? Каждый день таскали. В конце концов, чтобы вы лишнего не думали, я решил в отпуск уйти. Но всю ту неделю я провел отнюдь не в доме отдыха.

Главное, никто не хотел брать на себя ответственность. Никакую. Ни развернуть меня, ни поддержать, ни разобраться. Так оно и шло до самого верха, и на каждом уровне меня заставляли нарушать заповедь Христову и божиться, что я соображаю, что делаю. Так и докатили меня до самого Совета Безопасности.

Сидят руководители силовых ведомств, ВПК, бывший Президент, новый Премьер. Ну теперь-то вы знаете, кем он стал. Перед каждым копия моего доклада, вид у всех слегка обалдевший, но они изо всех сил стараются этого не показывать. Как будто так и надо. Как будто у меня в штате десятки агентов, внедрившихся в ряды внеземных супостатов. Как будто я вообще что-то из себя представляю.

Докладываю все то же самое, что и написано. Мол, в результате проделанной огромной оперативной работы и контактов с другими цивилизациями всплыли следующие факты. Но чувствую, что меня слушают вполуха, а больше следят за реакцией друг друга — кто точнее сориентируется. Да и то сказать, проблема ведь такая, что в их компетенцию не входит. У каждого свое ведомство, свои обязанности. И так получается, что я вроде бы один владею ситуацией. Момент, был щекотливый.

Ельцин сидит квелый, то ли совсем уже ничего не соображает, то ли притворяется, по нему ведь не скажешь. А я уже всё изложил, стою, жду. Члены Совбеза тоже ждут, не спешат вызывать мне психиатра. Только министр обороны недовольно кряхтит, ему ведь исполнять, если что. Да и отдуваться в первую очередь тоже. Но молчит в тряпочку.

Трижды Ельцин пытался спросить, есть ли ещё какие-то вопросы на повестке дня, и трижды ему аккуратненько намекали, что обсуждаемый вопрос-то ещё не решен. Тут вот стоит майор, дожидается. И каждый раз Президент спрашивал:

— Ну что, какие будут предложения?

А предложений почему-то не поступало. Тогда он наконец взял тот листочек, что перед ним лежал, прочел несколько строк. Уж не знаю, мой ли это был рапорт, а может, он просто свои слова забыл, с текстом сверялся. Так или иначе, Ельцин откашлялся и спрашивает эдак глубокомысленно: «Опасность, значит, угрожает России? Ну что ж, на то мы и Совет Безопасности. Надо решать вопрос...»

Ничего, вроде бы, не сказал, а обстановка как-то переменилась. Кое-кто покивал, кто-то с интересом посмотрел, опять стал рапорт перечитывать. Да только что там можно было вычитать. Что мы самые секретные на свете, и все данные опираются на свидетельства других цивилизаций?

— Вы хоть осознаете, что предлагаете? — задает мне осточертевший уже вопрос секретарь Совета Безопасности. — Все-таки это термоядерная боеголовка.

Напряженное такое молчание, и тут Путин, обращаясь преимущественно к Президенту, негромко так сообщает, что хорошо знает меня по совместной службе в Конторе, как человека в высшей степени ответственного и добросовестного и так далее и тому подобное. Никогда мы с ним не встречались, ни разу в жизни хотя бы издалека не видел. Несмотря на то, что мы оба питерские. Но тем не менее.

Директор Службы поддакивает, мол, святая истинная правда, все так и есть. Юрий Николаевич очень компетентный специалист, и если уже что сказал, то можно верить. Смех и грех.

В общем, завертелась карусель. Всё как и обещал майор Иванов.

Ну Борис Николаевич видит, что коллектив в целом отнесся с пониманием. В бумажку ещё раз посмотрел, референта послушал и спрашивает у министра обороны:

— Но если ваша ракета так никуда и не исчезнет, вы сможете сделать так, чтобы она не сработала?

— Сможем, Борис Николаевич, — говорит тот.

— Вот и сделайте. Отвечаете головой, — подытоживает Ельцин. И Совбез принимает такое вот фантастическое решение.

Думаю, сам этот факт служит доказательством, что не только отдел Тимашова и не только российское Братство служат прикрытием для какой-то очень серьезной организации, членов которой тролли называют «структурными коллоидами». Этих людей заботит, в первую очередь, безопасность общечеловеческая. Учитывая направление нашей работы, можно надеяться, что мы ещё встретимся с этими ребятами. Возможно, мы и раньше с ними встречались. И майор Иванов не единственный пример. Иногда мне вспоминаются совершенно фантастические эпизоды командировки в Восточную Сибирь. Виталий, ты помнишь Сына Тайги? Смутно? Нет, Илья, это не дежа-вю, это что-то другое. В деле Шаттла тоже были интересные моменты.

Между прочим, я присутствовал там, где должна была упасть ракета, если бы она не исчезла над Обью. Да, прямо там, как бы в эпицентре, в разрушенном вулканическом кратере, недалеко от изб Кулика.

Это уже в самом конце моего отпуска было. Студено, между прочим, там в ноябре. Метель, ни черта не видно. Дурацкий характер. Зачем надо мне было туда переться — сам не знаю. Слетал, выпил водки с ракетчиками и с теми ребятами, которые, кажется, должны были меня повязать. Если бы эта дура просто грохнулась в тайгу, меня ждали большие неприятности. Но не подвел Иванов, не подкачал.

В двенадцать минут первого, как сейчас помню, со спутников пришел сигнал: ракета на заданной территории не наблюдается. Чуть позже летчики подтвердили. Ну мы подождали, пока выйдет расчетное время. Хотя, конечно, глупо было считать, что именно в этот момент где-то в параллельном времени произошел взрыв. В тысяча девятьсот восьмом году. Пятьсот пятнадцать кремниевых пришельцев, больших и маленьких, летающих и нелетающих — в космическую пыль, в микросферулы. Знай наших. Как было за это не хряпнуть?

Непонятно, как тролли меня вычислили. ещё больше непонятно, как я им за столько лет не попался. Впрочем, я в этой должности всего два года и все время в разъездах. Шансов у них было не так уж и много. Кажется, я в тех местах и впрямь ни разу не показывался. Судьба.

А теперь уж поздно, дело сделано. Да и вообще, глупая это была затея. Не я, так кто-нибудь другой нашелся бы. Ларькин прав: тупые создания.

Мне поначалу и в голову не пришло связать те, ноябрьские дела со Стромынкой. Даже когда мне запретили туда соваться. Никто же ничего не объяснил. Спасибо, хоть Виталий разобрался.

Однако давайте решим, что с ними делать. Три чудовища все ещё находятся в центре нашей столицы, и представляют опасность.

Эпилог

Когда совещание в кабинете майора Борисова закончилось, Ирина вдруг спросила у Большакова:

— А как ты узнал, что Виталия надо выручать?

Остальные усмехнулись заранее, не дожидаясь ответа Ильи.

— Интуиция, — пожал плечами тот.

Но Рубцова не успокоилась, а продолжала внимательно смотреть на Большакова.

— А как же ты смог привести его в сознание, не приближаясь?

— Я не приводил его никуда, он сам пришел в себя, как только тролль перестал его гасить. Здоровый, бычара, его очень трудно до конца вырубить.

— Что же такое случилось с троллем? Почему он отключился?

— Я же говорю, я его послал. Только он не отключился, а растерялся. Не смог интерпретировать полученный сигнал. Перезагружался. «Программа выполнила недопустимое действие и будет закрыта».

Остальные не обратили внимания на Иринину вспышку интереса к произошедшим недавно событиям. Гораздо интереснее было то, что Борисов надиктовывал в телефон генералу Яковлеву, поглядывая в лежавший перед ним листок. Это был план изоляции и уничтожения троллей-диверсантов, который грасовцы только что закончили составлять.

— Две зоны оцепления, — говорил Юрий Николаевич. — Первая радиусом до километра, вторая — от километра, скажем, до полутора, а пожалуй, что и до двух. Эвакуировать в два этапа население: вначале из внутренней зоны, затем из внешней. Сотрудники, производящие эвакуацию во внутренней зоне, подлинной причины знать не должны. Чтобы у них не возникало враждебных по отношению к троллям мыслей. Надо придумать какое-нибудь убедительное объяснение.

Он мельком взглянул на знаки, которые делал Илья, и чуть нахмурившись продолжал:

— По периметру во внешней зоне расположить тяжелые лазеры. Приготовить термитные бомбы, вертолеты... Что?... Нет, хотя это самый надежный способ. Однако хотелось бы избежать радиоактивного заражения. Думаю, справимся обычными средствами. Мы сейчас выезжаем на место.

Положив трубку, он громко объявил:

— Ахмеров — дежурный. Остальные на выезд.

Решение командира самому поехать на место событий вызвало у грасовцев состояние, близкое к шоку. Все наперебой бросились его отговаривать.

— Как-то не очень разумно, Юрий Николаевич, — позволил себе ляпнуть Ларькин. — По-моему, это как раз такой бой, который можно выиграть, только избежав его. Тролли — существа тупые и упрямые. Я бы сказал, твердолобые. Вряд ли они про вас забыли.

— Всё равно, — ответил майор. — Главное уже сделано, а от судьбы все равно не уйдешь. Вначале посмотрю издали, потом подъеду ближе. После того, как из внутренней зоны вывезут людей.

...Когда грасовцы свернули со Стромынки вглубь квартала, они обратили внимание на оживленную суету в рядах оцепления. Радио было включено, и знакомый басовитый голос полковника Тимашова произнес:

— Опоздал, Николаич, они рассыпались в пыль. Тебя испугались. Шучу, они рассыпались, когда мы стали эвакуировать население.

«Победа» миновала знакомый забор. Пейзажу недоставало чего-то очень знакомого и значительного. Три больших серых здания превратились в бесформенные груды мелкого желто-серого порошка.

— А где же сокровища Али-бабы? — разочарованно спросил Большаков. — Товарищ майор, можно я поиграю в песочек?

— Есть здесь и без тебя желающие, — ответил Борисов. — Ты лучше скажи, отчего наши друзья так преобразились.

— Проще простого. Обнаружили, что их обнаружили, — и сделали себе харакири. У них же самурайская этика.

— Так, специалисты, а как бы нам обработать этот песочек, чтобы быть уверенными, что в нем нет тролльчиных спор?

— Думаю, простой мартеновской печи хватит, — сказал Ларькин.

Майор Борисов вернулся к «Победе», вызвал по рации генерала и стал ему втолковывать про мартеновскую печь.

— Демонстрация произведена успешно, — сообщил Большаков и пояснил, встретив недоуменные взгляды товарищей. — В смысле, избавление от монстров.

— Виталик, скажи им надгробное слово, — попросила Ирина.

— Всё, чудовищ больше нет, — лаконично заключил Ларькин.

Как показали дальнейшие события, этот вывод оказался несколько поспешным и излишне категоричным.

Никита Велиханов

Цена бессмертия

Глава 1

YES/NO-ВИДЯЩИЙ

Илья Большаков медленно вдохнул — тело само затверженно отсчитало четыре удара сердца — и выдохнул. Поднял голову и обвел взглядом пульт, знакомые стены. Забавно было осознавать, что вся окружающая обстановка — Москва, 19 декабря 1999 года, Хлебников переулок, «бункер» — существует лишь потому, что он имел честь родиться именно Ильей Степановичем Большаковым; а не кем-то другим. Да он мог бы и вообще не соблаговолить... Хотя, если верить Декарту, рождение Илюши было неизбежно по той причине, что оно уже произошло.

Через несколько секунд ощущение необычности, пронзительной новизны бытия стало рассеиваться. Недоумение: как можно было прожить в этой тесной шкуре тридцать лет — прошло, быть самим собой стало привычно...

Воскресенье продолжалось. Предпоследнее воскресенье года. Всё прогрессивное человечество готовилось встречать двойку с тремя нулями, в обиход пыталось войти слово «миллениум». Юзеры трепетали перед «проблемой 2000», Билл Гейтс впаривал богатым лохам новый навороченный «макрософт».

У Большакова была своя «проблема 2000». В духе старых добрых мехматовских приколов (попыток программирования житейских ситуаций на языке Си) она формулировалась так:

if (ira ы == ok)

go(ira);

else if (sveta == ok)

go(sveta);

else if (marina == ok)

go (marina);

else if (natasha == ok)

go (natasha);

else

go (bed);

…

Концовка этого небольшого блока в переводе на русский язык означала следующее: «если даже Наташа будет занята, в новогоднюю ночь я просто лягу спать».

Ирина, хотя и не решила окончательно, судя по её настроению, собиралась спровоцировать капитана Ларькина предложить ей встречать праздник вдвоем. Провоцировать она умела так мастерски, что об этом её искусстве можно было написать докторскую диссертацию по психологии. Если уж она решится, тогда дело, можно считать, в шляпе, несмотря на все олимпийское равнодушие капитана. Единственное, что её пока останавливало — это чувства и желания Большакова, не знать о которых она не могла. Но если Рубцова определится не в пользу Ильи, то ему нужно будет самому позаботиться о себе. А дело такое, что начинать нужно заранее.

Большаков нехотя потянулся к телефону, набрал номер Светки.

— Hello! — произнес он в трубку настолько по-английски, насколько смог.

— Йес, дарлинг, с — ответил ему певучий женский голосок. В любезных интонациях отчетливо слышалось обещание любых земных благ. За разумную цену.

— Stranger's speaking.

— Ху? — озадаченно спросила Светка, а потом модуляция звуковых колебаний резко изменилась. — А, это ты, Лёша...

В целях конспирации Большаков никогда не называл знакомым особам женского пола свое настоящее имя.

— Наконец-то ты про меня вспомнил, — капризно протянула девушка. — А я уж думала, что ты больше никогда не позвонишь. Забывать стала...

— Ничего. Родина меня не забудет.

— Что, скажешь, опять было спецзадание? Ой, да врёшь же. Колись, а? Скажи честно — не служишь ты ни в каком ФСБ? Понты кидаешь, ведь правда?

— Не веришь? Не верь. Я все равно не имел права тебе об этом рассказывать. Но знай, что вдали от Родины я всё время думал о тебе.

— Трепло! — засмеялась Светка. — Разведчик, в натуре.

— Леди, позвольте узнать, не занят ли у вас вечер примерно с двадцати часов тридцать первого двенадцатого тысяча девятьсот девяносто девятого до четырех тире шести утра первого ноль первого двухтысячного?

— Че?

— Новый год, говорю, с кем встречаешь?

— О-ой, я не знаю, тут столько вариантов, я ещё не решила... — Она явно была свободна, но решила поломаться.

— Я предлагаю самый лучший.

Большаков был уверен, что сказал достаточно, но Свете, видимо, хотелось «особого приглашения». А может, правда, не поняла.

— Какой?

— Ты и я.

— Ну-у... — кокетничала, как умела, девушка. — Я должна хорошенько подумать... Всё-таки это не обычный Новый год, новое тысячелетие.

Тут Илья не выдержал.

— Сколько раз можно объяснять, что двухтысячный год — это ещё не новое тысячелетие, а последний год старого?

— Не может быть!

— Ну скажи, пожалуйста, десять — это первый десяток или второй? Двадцать — это второй десяток или уже третий?

— То двадцать... — упрямилась Светка. — А то две тысячи! А че ж тогда по телевизору говорят?

— Да просто все с ума посходили! Вот где «проблема 2000»! — разозлился Большаков.

Он сделал ещё несколько попыток. Для; иллюстрации рассказал анекдот про программиста, которого жена оставила сторожить восемь сумок, а тот решил, что одну украли, потому что пересчитывать их начинал так: «ноль, один, два, три....» Но Светка не поняла. Ни объяснений, ни анекдота… Насчет праздничной ночи они тоже окончательно не договорились.

— Бог с тобой, пусть третье тысячелетие! — махнул рукой Илья. — Тогда, действительно, надо хорошенько подумать. Знаешь, есть такая примета: как встретишь новое тысячелетие, так его и проведешь.

— Ты собираешься жить тысячу лет? — фыркнула Светка.

— Я собираюсь жить вечно. Ну, я ещё позвоню. Только боюсь, что мой строгий командир прикажет мне в новогоднюю ночь охранять «ядерную кнопку». Я ведь правда офицер ФСБ.

— Гонщик ты, Лёша, а не офицер.

— Ну-ну. С наступающим! Как говорится, с Новым годом тебя! Положив телефонную трубку на пластмассовый рычажок, Илья скорбно вздохнул: «Господи, ну какая же дура».

Он не очень-то кривил душой насчет новогодней ночи. Действительно, было предчувствие, что майор Борисов назначит именно его, Илюшку, дежурным на праздник. Чтоб служба мёдом не казалась. По правде говоря, не так уж сильно он и расстроится. Подумаешь, со Светкой не получится. Другое дело, если не получится с Ириной...

Большаков отработанным мягким движением сбросил на колени клавиатуру и, щелкая клавишами, раскопал в недрах компьютера один из своих скрытых текстовиков. Это было что-то вроде дневника. Записи, которые он вёл для собственного удовольствия, время от времени большинство из них стирая, а порой из интереса восстанавливая некоторые, случайно не затертые до конца. Так, конечно, не обращаются с мемуарами, предназначенными для потомков. Это была как бы игра с самим собой — а может быть, упражнение в одной из восточных практик, которыми увлекался Илья.

Большаков нажал «Enter», обозначая абзац, и с дурашливым выражением лица — это был верный признак того, что он настроился на серьезный лад, — стал писать:

«Отдельно взятый человек не может ставить перед собой такую задачу — собственное бессмертие. Это может делать только человечество в целом, Homo sapiens как вид. Именно бессмертие вида в списке задач человечества стоит под номером первым. Похоже, этим единственным пунктом список и ограничивается...»

Илья помрачнел и на некоторое время погрузился в размышления, плодом которых была одна коротенькая строчка латинским шрифтом: «problems-probablems». Он вздохнул, записал файл и запрятал его обратно в недра машины. Таким был весь его дневник — смесь игривых или совсем похабных шуток и философских мыслей — дневник, который он вёл исключительно для себя. На каждый день он заводил новый каталог, давая названия файлам по времени их образования — чтобы долго не думать.

Илья потянулся и ещё раз любовно осмотрел помещение. Он любил эту комнату. По многим причинам.

Прежде всего потому, что здесь находился пульт управления системой «Вампир» — разветвленной компьютерной сетью для сбора и обработки данных обо всех аномальных происшествиях на «шарике» и в околоземном пространстве. Служителем и повелителем этой системы Илюша был последние пять из недавно исполнившихся тридцати лет своей жизни. Здесь, в помещении без окон, где лишь недавно они с техником Ренатом Ахмеровым установили систему вентиляции, достойную современного цивилизованного человека, он проводил большую часть времени — и не жалел об этом. Впрочем, потолки в старом особняке в Хлебниковом переулке были высокие, первое время воздуха хватало, но когда к трём экранам «Вампира» и четырем — подключенным в его локальную сеть «писюков» добавились пять мониторов охранных систем, криминалист и медик капитан Ларькин пришел к выводу, что здоровью ценного специалиста Большакова угрожает опасность.

Капитан предложил простое, как ему казалось, решение: ограничить время пребывания Ильи за компьютером семью часами в сутки. Тут он, конечно, погорячился. Дал маху. Гораздо проще оказалось превратить старый, замурованный после революции дворянский камин в такой агрегат кондиционирования и пылепоглощения, которому позавидовала бы любая фирма бытовой техники.

Дело было не только в том, что за пультом «Вампира» Большаков и работал: писал программы, обслуживал систему сбора данных, совершал пиратские набеги на компьютерные сети тех ведомств, которыми интересовалось его ведомство, — и отдыхал: взламывал защиту новых игровых программ и играл в них, а наигравшись, иногда переделывал и портил. При этом он был уверен, что игра становится лучше.

Была ещё одна причина, заставлявшая Илью большую часть дня находиться в своем оклеенном фольгой «бункере». Дело в том, что Илюша Большаков был восприимчив и впечатлителен, по его собственному выражению, «эмпатичен до телепатичности», причем в буквальном смысле. Считать такую способность благом может только тот, кто не испытал это благо на собственном опыте.

Лет с пятнадцати — с того времени, когда эта способность развилась и стала отчетливой — жизнь Ильи превратилась в невыносимую пытку. Чужие мысли, отголоски чувств и воспоминаний преследовали его, где бы он ни находился. Он быстро научился извлекать пользу из этой способности, никогда не ошибался в людях и в какой-то мере приноровился предвидеть будущее. Но ад в голове оставался адом: словно работало включенное одновременно на десяти каналах радио. Мать Илюши удивлялась, почему мальчика невозможно оторвать от телевизора — смотрит все подряд без разбору, уж не тронулся ли умишком. «Ты бы хоть погулял», — говорила она сыну, не подозревая, что проклятый ящик служит для него спасением, заглушая другие круглосуточные передачи. Илюша не разочаровывался в людях, потому что с детства не имел возможности их идеализировать: тупые и все время повторяющиеся мысли, похабные желания, беспредельный эгоизм и самолюбие излучал буквально каждый сверстник. Отдельной пыткой было ощущать чувства матери по отношению к отчиму. Не говоря уже о чувствах отчима. Отец, Степан Харитонович, умер, когда Илье было четыре года, а ещё через четыре года мать повторно вышла замуж. Вообще-то отчим был не самым плохим человеком, искренне пытался подружиться с мальчиком, но тот почему-то вбил себе в голову, что этого чужого мужика непременно нужно ненавидеть. Сейчас Илья очень не любил вспоминать свое тогдашнее поведение. Всё-таки он уже в детстве был изрядным стервецом, умел испортить людям жизнь.

К взаимному облегчению, после окончания восьмилетки — а жили они в большой, но глухой новгородской деревне Сясь-озеро, до станции ездили на лошадях за двадцать пять километров — Илья стал учиться в средней школе в райцентре и переселился в интернат. В поселке жила не самая дальняя материнская родня, но он предпочел самостоятельность и ни разу не раскаялся, хотя в интернате было не сладко. Большаков сумел занять достойное место в подростковой иерархии не за счет силы. За ним быстро закрепили ярлык «самый умный», списывали у него контрольные чуть не целым классом. Благо, он успевал решать за сорок пять минут все четыре варианта. Конечно, были стычки с ребятами, пытавшимися самоутвердиться за его счет, не всегда он побеждал, но главное было — показать характер. Характер, по общему признанию, у него был.

Было ещё кое-что, проявлявшееся временами, зыбкое, но выручавшее иногда в самые критические минуты. Впервые Илья обнаружил в себе эту способность в автобусе, когда ехал в родную деревню навестить мать. Два раза в месяц, если не было дождя, он выбирался к ней за продуктами. Нельзя сказать, чтобы он любил эти поездки, но желудку не прикажешь.

Народу в маленьком «пазике» в тот раз было немного, и Илья сидел у окошка, дожидаясь отправления. В автобус зашли два известных оболтуса, успевших, не смотря на юные года, накуролесить и побывать в колонии для несовершеннолетних. Но их там ничему хорошему, видно, не научили. Ребята сели на места «для пассажиров с детьми и инвалидов» и стали веселиться, грубо заигрывая с симпатичными деревенскими девчонками. Вначале те отбрехивались было бойко, но когда хулиганы совершенно обнаглели, стушевались и замолкли. Это ещё больше развеселило подростков, грязная ругань и глупое ржание, казалось, заполнили автобус. То, что позже, через пятнадцать лет станет нормой поведения многих, в восемьдесят пятом позволялось лишь некоторым. Этим — позволялось, на них как бы лежало особое клеймо, означавшее, что они живут по законам другого общества. С ними боялись связываться.

«Ну почему я? — думал Илья, глядя в окошко. — Вот все сидят и делают вид, что не замечают. Или правда их это не касается? С другой стороны, ничего эти козлы девчонкам не сделают, и все об этом знают. Похамят ещё, пока не устанут, отвлекутся на что-нибудь, или водитель придет, цыкнет — и все забудут этот случай. Почему именно я должен с ними сцепиться? Потому что именно меня больше всех от них тошнит? Да кто они такие, чтобы я обращал на них внимание?»

Он продолжал тупо глазеть на пыльную улицу, кирпичную стену районного автовокзала, не делая ни одного движения, не бросая ни одного взгляда в сторону распоясавшихся весельчаков. Идея, что самая большая его проблема — это то раздражение, которое вызывают в нем подростки, увлекла Илюшу. Он сосредоточился и попытался вычеркнуть, стереть их из своего сознания.

«Их нет, их просто нет. Я здесь вообще один сижу», — убеждал себя Илюша. Вдруг он почувствовал, что ему это удалось. Напряжение исчезло, страх и нервная дрожь прекратились, в душе остались только спокойствие и ровная безмятежная уверенность в себе. Он не переменил позы, не пошевелил ни одним мускулом, но в ту же самую секунду, когда Большакову удалось вычеркнуть хулиганов из своего сознания, они вдруг замолчали. Пришел водитель, завел мотор, автобус доехал по тряской лесной дороге до Сясь-озера. Наглецы сидели всё так же тихо, и только когда Большаков выходил из автобуса, он услышал, как один из них шепотом сказал другому: «Вот такой сидит-сидит, а потом как даст пяткой в глаз».

Райцентр у них тоже был небольшой, все друг друга знали, у этих охламонов не было никаких оснований думать, что Илья мастер по части «дать пяткой в глаз». Отчего же им это пришло в голову? С того дня Большаков начал сомневаться в тех истинах, которые вдалбливались на уроке обществоведения: бытие, мол, определяет сознание, материя первична, а сознание вторично. Не так все просто.

Содержание файла 1440.txt

Записан 13 ноября 1999 г., стерт 13 ноября 1999 г., восстановлен 14 декабря 1999 г.

«Эта техника требует постоянно помнить о смерти. Знать каждую секунду, что в следующую ты можешь перестать быть, и тогда исчезнет всё. Прекратится привычный ход событий и мыслей, похожий на ленивый досужий треп по ходу не самого интересного фильма. Прекратит существование мир — может быть, только для меня, но если так, то какое мне дело до того, останется ли он «на самом деле»? Будет отнята подаренная кем-то благословенная возможность: поразмышлять... Вспомнил, как над нами, зелеными курсантами школы ФСБ, издевались методологи... Ну, может, я и не умею как следует думать, но зато как мне это нравится...

Вздор. Не может быть, чтобы ничего не осталось. Не верю. Сегодня поверил, ночью, во сне, на секунду. Обнимался со Смертью. Худая костлявая женщина в тонком балахоне салатного цвета, капюшон надвинут на лицо. Поверил на секунду и проснулся от ужаса, чуть не крича: «не хочу!»

Не было никакого желания приподнять капюшон, даже мысли не возникло.

Наворочено в человеке много, но как бы ни были мы сложны, каждым из нас руководит какой-то основной инстинкт. Одна мысль на весь фильм. Уже неплохо. Из всего комплекта вложенных от рождения программ одна является иерархически приоритетной и ведёт человека по жизни. Одним руководит охотничий инстинкт, другим — половой. Третья добросовестно исполняет весь пакет программ инстинкта материнства. А мной, если разобраться, всю жизнь руководил инстинкт самосохранения. Смешно, но это так. Я не слыл трусом только потому, что чувствовал, что противник боится не меньше моего.

Очевидно, все мои как бы необычные способности являются производными от гипертрофированного инстинкта самосохранения, желания предугадать, за каким углом поджидает опасность. Куда можно сунуться, куда нельзя. Где «да», где «нет».

Yes/no-видящий.

Но вот это ощущение бессмертия собственной души, чувство, что я, лично я буду всегда — неужели это просто проекция инстинкта самосохранения на сознание? Вздор, нонсенс. Я же чувствую, что не умру никогда... Хотя здравый смысл против. Индивидуальное бессмертие невозможно. Как это у Чуковского — «Акулов не бывает!»

Кошмарное давление чужих мыслей на психику Ильи, мешающее сосредоточиться и заниматься делом, продолжалось и на мехмате МГУ. Впрочем, ему удалось закончить университет с отличием. Предложение работать в лихорадочно реорганизуемых органах госбезопасности не было для него неожиданностью. Он его предчувствовал и уже задолго до него заинтриговывал девушек, представляясь им чекистом. Помогало, вопреки всем демократическим переменам.

Вот только здесь, в «бункере», было полегче. Его защищенные от электронного подслушивания стены защищали в какой-то степени и мозг Большакова. Может быть, всё-таки поэтому ему было приятно проводить здесь долгие часы. А может, потому, что охранная система особняка и сеть «Вампира» служили как бы продолжением его собственной чрезвычайно развитой интуитивной способности предвидеть события. Приятно было чувствовать себя этаким паучком, притаившимся в центре огромной невидимой паутины, ощущать дрожь тончайших нитей...

Вот, например, на одном из сторожевых мониторов показался молодой человек в темно-синем модном пуховике и меховой шапке, надвинутой, как сейчас принято, на уши. Чуть ниже среднего роста, идет прямо к дверям секретного особняка, вразвалочку, словно чуть пританцовывая. Он всё время так ходит. Илья, конечно, сразу узнал этого молодого человека, но нажимая кнопочку, открывающую замок входной двери, машинально перевёл взгляд в левый нижний угол экрана. Всё в порядке: биоэлектрические датчики на входе тоже опознали прапорщика Ахмерова и сообщили об этом Илье, выведя на экран маленькую цифру «4»,

Через минуту Ренат появился в компьютерном центре.

— Как дела, вахтенный?

— Господин мичман, на субмарине все спокойно. В окно по левому борту стучится русалка, прикажете открыть?

— На подводной-лодке не окна, а иллюминаторы, пехота! «Двойка»!

— А тебе «три» за чувство юмора.

— Бывает хуже, да?

— Вот у Ларькина, например... Армейские сборы оставили неизгладимый след. Год назад, заходя сюда, каждый раз кричал: «Дневальный! Тащи станок!» Еле- еле отучил.

— Какой станок? А-а, вспомнил. Нет, у нас на флоте такой поговорки не было.

У Ахмерова был выходной, но Большаков не удивился появлению прапорщика на службе. ГРАС был для них обоих родным домом, сюда заходили и просто так. Ренат, скорее всего, ехал мимо и забрел покалякать. Ахмеров, увидев лежавшую у стены циновку для медитации, кивнул в их сторону:

— Опять тантры-мантры...

— Молчи, мусульманин;

Ренат почесал в затылке.

— Как обидно сочетаются эти два слова. Лучше бы уж сказал: «Молчи, дурак». Ты лучше не трожь мусульманство.

— Ладно. А ты, дурак, не трожь мою циновку. Неужели трудно запомнить, что это моя святыня?

— Ладно, проехали. Я пришел тебя обрадовать. Затишье кончилось, в понедельник будет работа.

— Такая новость может обрадовать только тебя, трудоголика.

Первое время вспыльчивый Ренат психовал от каждого слова, сказанного Ильей. Трудность была ещё в том, что он порой не знал значения не связанных с техникой сложных слов: «гомогенный», «детерминировать», «неадекватный», и даже «диплодок» и «целомудрие». Несколько раз Большаков чуть не получил по шее. Но у него были два качества, покорившие Рената: непобедимое обаяние и привычка наглеть в минуту опасности. Вообще-то, Илья наглел при любой возможности, но в рискованной ситуации это выглядело геройством. Им приходилось постоянно работать вместе, и Ахмеров научился задумываться, прежде чем обидеться. Впрочем, значение слова «трудоголик» Илья ему уже давно объяснил и пользовался им без опаски.

Между прочим, несмотря на лелеемый им имидж лентяя, было бы несправедливостью сказать, что Большаков трудился меньше других. Обслуживание, проверка и отладка систем «Вампира», программирование, шифровка и дешифровка, оперативная и аналитическая работа по приказу майора Борисова — набиралось, пожалуй, что и побольше. Но он выполнял любую работу с такой фантастической быстротой и легкостью, что у него оставалась масса времени на то, чтобы расслабиться, попить пивка на службе, «крякнуть» очередную стратегичку и сыграть в неё, а то и позаниматься йогой на заветной циновочке. Коллеги привыкли считать его бездельником и норовили подкинуть работенки, обращались по любому поводу — и после всего этого тренер по рукопашному бою майор Борисов ещё возмущался, что Большакова не загнать в спортзал!

— Завтра нас с тобой вызовет майор и поручит придумать, как бороться с «солдатами будущего».

—-Это откуда ж такие сведения? Открылся «третий глаз»? ещё один ясновидящий в наших рядах? — ревниво спросил Илья.

— Просто слышал, как генерал говорил по телефону Юрию Николаевичу: надо, типа, устроить испытание системы. Они там закончили в первом приближении. Седьмой сказал Борисову: возьми, сколько хочешь, бойцов. Но тот говорит: буду один. Плюс один арбитр от ГРАСа. Понял, да? В натуре, десять «терминаторов» против нашего майора.

От склонности к приблатненной лексике отучить Рената было невозможно. Наоборот, временами ею заражались все грасовцы, и даже Борисов вставлял в свою речь эти «короче», «с понтом» и тому подобное — как заметил Илья, намеренно густо, словно для разрядки и затем переходил на нормальный русский язык.

— А подслушивать старших, типа, нехорошо, — укоризненно сказал Большаков.

— Случайно, — шутливо преувеличивая акцент, лукаво оправдывался прапорщик. — Проверял один приборчик.

Создавая Группу по Расследованию Аномальных Ситуаций, начальник отдела науки генерал Яковлев для обеспечения секретности отдал в неё Ахмерова — одного из лучших специалистов по контрпрослушиванию. А раз по контр-, то и по прослушиванию тоже. Тут уж ничего нельзя было поделать. Мастерская этого подвижного человека, быстро перемещавшегося по «бункеру» во время разговора, кишмя кишела локаторами, датчиками, самой разной измерительной техникой, необходимой аномальщикам.

— И кого же возьмет с собой Борисов? — благодаря крутящемуся креслу, Илья мог поддерживать разговор, оставаясь к прапорщику лицом.

— Не сказал. Ларькина, наверное. Как обычно. Может, меня. Но тебе тоже что-нибудь поручит. Залезть в сеть и добыть информацию про эту систему. Ему будут нужны контрсредства. Без тебя никак — «софт в твоих руках».

— Погоди, откуда это?

— Анжелика Варум так поёт.

— Молодец, по юмору за полугодие у тебя выйдет твердая «четвёрка». Только они уж, наверное, приготовились к такому ходу. Ладно, что-нибудь придумаем. На какой день договорились?

— На среду.

— Спасибо, что предупредил. Времени-то всего ничего.

— Я тоже так подумал.

— Слушай, отчего все дуры такие женщины?

— А это откуда?

— Из КВНа.

— Ах, да, ты же ничего больше не смотришь.

— А зачем мне телевизор?

После ухода Рената Илья сел за пульт и часа четыре пытался подобраться к компьютерной системе группы, разрабатывавшей программу «Солдат третьего тысячелетия». Потерпев неудачу, он залез в сеть Управления в поисках хоть какой-то информации. Всё, что ему удалось выяснить — это место расположения полигона, где тренировались «солдаты будущего». «И то хлеб, — подумал Илья, отключился от сети и только было собрался сыграть в свою любимую «уфошку», как позвонила Ирина. Рубцова была единственной женщиной, работавшей в ГРАСе, и единственной женщиной, которая могла позвонить по этому телефону.

— Илюшка, привет! Как дежурство? — как ни в чём не бывало поинтересовалась она.

— Тридцать тысяч секунд, полет нормальный, — поднапрягшись, выдал некое подобие шутки Большаков.

«Что ей надо? Объяснились ведь, кажется, уже. Да знаю, все, что ей нужно, знаю. Но не хочу этому верить. Не может она быть такой дрянью. А то, что она не ангел, я прекрасно вижу. И она знает, что я это знаю, и знает, как я к этому отношусь, и стесняется, и злится на себя и на меня, и я это чувствую. Когда ж это кончится?»

— Я прочитала твои стихи.

— Ты их ещё в пятницу прочитала, и ты в курсе, что я об этом знаю. Звонишь-то зачем?

— Соскучилась! — у неё всегда есть что ответить. Не может увильнуть, так идет в лобовую атаку.

— Вы там, случайно, не вдвоем с Ларькиным по мне скучаете?

— Дурак! — с сожалением сказала Рубцова и повесила трубку...

Большаков с покривившимся лицом следил за тем, как изменяется ритм сердца, расширяются сосуды, открывая доступ крови к кожным покровам. Покраснела, видать, рожа-то... Пальцы его, действуя самостоятельно, нажали несколько клавиш. «Вампир» послушно выдал данные: Ирина звонила со станции метро «Третьяковская».

«Недалеко совсем. Может и зайти. Но вряд ли она зайдет. Судя по моим ощущениям, она удаляется». От Ирины его не спасали даже стены «бункера».

Через пять минут Рубцова позвонила ещё раз.

— I am giving you an opportunity to apologize, — она не выпендривается, ей действительно почти всё равно, на каком языке говорить.

— Прости.

— Простила. Так что мне делать со стихами?

— Если не знаешь, верни их мне.

— Хорошо. Завтра отдам. Ты с утра будешь на работе?

— Конечно.

Опять отбой, не прощаясь. Обиделась, хоть и демонстрирует отходчивость. По правде говоря, было на что. Общение с такой гадюкой, как Большаков, не всякий мог спокойно переносить. Тем более — не всякая. Даже если Большаков был в эту женщину по уши влюблен.

Они объяснились позавчера.

— Ничего у нас с тобой не получится, — испытующе глядя ему в лицо, сказала Ирина. — Тебе ведь надо: жизнь за жизнь?

— Да, — с пересохшим горлом кивнул Илья.

— Вот видишь. Мне бы что-нибудь попроще, — вздохнула Рубцова.

Он чувствовал, что она в этот момент предельно искренна. То же самое он мог сказать о себе, хотя такое серьезное «отношение к отношениям» было ему не свойственно. Это он-то, для которого переспать с женщиной всегда было — как пива попить?! Но с Ириной всё было иначе, всё, на чем держалась его жизнь, вдруг опрокинулось. Они оба знали, что только что сказали друг другу самые главные слова, и по-другому уже не будет. И в то же время оба знали, что это ещё не конец отношений. Будут ещё долгие месяцы совместной работы, неловкости и боли, безысходной тоски и злости оттого, что все так по-глупому получилось. Хотелось сбежать. Да, кому-то неплохо бы уволиться, но... неужели они, кадровые офицеры госбезопасности, могли позволить себе такую слабость? Некуда было бежать ни ей, ни ему.

Второй раз она звонила от станции метро «Пражская». Уже недалеко от своего дома. По магазинам шастала. Большаков внимательно вслушался в свои ощущения, особенно старательно анализируя желания и намерения, планы на ближайшее будущее. Словно отделился от беседовавшей по телефону личности и стал пристально её изучать. Не появилось ли у него неожиданных навязчивых идей? Особенно насчет встречи Нового года... Он тщательно просеял вербально оформленные формулировки, мерцавшие в центрах слуха и речи. Такую процедуру он проделывал с собой после каждого разговора с Рубцовой. Даже после телефонного звонка с последующим трепом на совершенно безобидную тему можно было ждать от себя любых неожиданностей. Зомбировать собеседника с расстояния в десяток километров было для неё парой пустяков.

Ирина появилась в Группе по Расследованию Аномальных Ситуаций в июне. До того ГРАС был чисто мужской компанией. Не прошло и полугода, как «аномальчики» (большаковское подражание ахмеровскому акценту) стали недоумевать, как это они жили раньше без Рубцовой» Борисов радовался, что сдвинулась с мёртвой точки расшифровка старинных манускриптов, без знания которых картина вероучений и жизни оккультных кружков и мистических братств прошлого казалась ему неполной. Виталию Ларькину Ирина, можно сказать, спасла жизнь во время первого же выезда на задание. Даже Ахмеров, которого Рубцова жаловала меньше прочих и держала на почтительном удалении, поедал её глазами издалека и радовался каждому её появлению, как солнышку.

Об Илье и говорить нечего.

Содержание файла 1654.txt

Записан 20 ноября 1999 г.

«Каждый второй относится к любому встречному, как в анекдоте:

— Мужик, руки вверх! Деньги давай!

— Да нет у меня денег.

— Ну, часы снимай!

— Нет часов.

(Бандит вскакивает мужику на спину.)

— Ну, тогда хоть до угла довези.

«Как его(её) употребить?» — вот основная струя. За что мне такая печаль — знать, о чем думает и чего хочет все это поголовье двуногих скотов? Дар мысли громадному большинству из них дан совершенно напрасно: для той жизни, что они ведут, хватило бы набора инстинктов.

Была тьма. Специфика работы влияет: все сравнения космически-мистические. Была тьма, и какие-то светлячки в бесконечной дали. И никого рядом. Ни одной живой души. Потому что даже когда эти мудаки делают вид, что слушают тебя, они ни черта не слышат. Думают о своем, смеются над тобой в душе, а чаще всего звучит знакомая подавляющая мелодия: «как его употребить?» Кому мы все нужны — не в качестве пищи?

Была тьма и никого рядом. Я был-как одинокая цивилизация: посылал сигналы в бесконечную тьму, но меня никто не слышал. Уже привык быть один и оказался совершенно не готов к тому, что произошло.

Если бы на соседнем небесном теле, на какой-нибудь Луне вдруг объявилась такая же развитая цивилизация. Примерно то же самое. И грянула бы вдруг по всем каналам... Хотя нет, не вдруг. Грянула, когда навели мощный телескоп, а потом оказалось, что можно общаться по любому каналу. Мы их открывали вместе, постепенно: локация эмоционального отношения, астом, язык смыслов, сканирование...

Эти глаза, которые говорят: «Не надсаживайся. Я тебя прекрасно слышу». И ведь правда слышит. И видит. Насквозь. Больше, чем насквозь. Самые затаенные уголки души вытаскивает на свет, словно решила прибраться в моём хаосе: «Ай-ай-ай, разве можно так долго под койкой не подметать?»

В свою очередь, я тоже научился, частью у неё, частью вместе с ней такому глубокому видению. Постоянную её внутреннюю насмешку — вижу. Отголоски прошлых болей. Переменчивые эмоции. То, как она видит мир, окружающих, меня самого... Едрёна мать, ну почему я родился именно таким? Почему — не таким, как Ларькин?

А иногда и она излучает опостылевшее: «как его употребить?»

Она умная. Оснащена интеллектуальными средствами для решения самых сложных задач. Как меня в детстве звали: «светлая голова». Мы, действительно, во многом похожи.

И отношение к сексу — словно моё же, зеркально отразившись, ко мне вернулось. Это мне, должно быть, наказание за легкомысленный образ жизни».

Содержание файла 1918.txt

Записан в тот же день.

«Вода — информация, память, разговор. Зависит от контекста. Одно из ключевых понятий.

Рука — любая оперативная функция. (Контакт?)

Летящие увядшие листья — угроза.

Очень много производных и комбинированных символов, например:

Поглаживание рукой по голове — нежность.

Желтые листья падают на воду — ментальная угроза.

Вопросительная интонация передается чаще всего символом человека, стоящего на одной ноге (неопределенность, неуверенность). Но это может быть любой символ в неравновесном состоянии, например, рыба, поставленная на голову. Зависит от стиля — астом предоставляет большие возможности для языкотворчества, надо только знать основные логические принципы.

Знаковые системы, разработанные человечеством, расширяют возможность астома. Таким образом, люди получают преимущество по сравнению с коренными носителями языка».

***

Языку йети (болотников, снежных людей) Рубцова научилась, когда во время экспедиции на волжские острова они с Ларькиным попали в самое логово этих тварей. Оказалось, бок о бок с людьми на Земле живет другая, параллельная, хотя и небольшая числом цивилизация. Сведения о ней ограничивались неясными слухами во многом потому, что люди, узнавшие о йети слишком много, долго не жили. Виталия и Ирину тоже ждала печальная участь. Но благодаря медицинским талантам Ларькина, вылечившего нелюдей от косившего их людского гриппа, а главным образом, благодаря лингвистическим способностям и бронебойному обаянию Рубцовой, сумевшей влюбить в себя их вожака, грасовцы спаслись. Воспоминания об этой поездке всплывали до сей поры, впечатления ещё не поблекли. Так, месяца три назад, оттачивая разработанную Ларькиным технику подробного сканирования человеческого мозга при помощи телепатии, Илья и Ирина раскопали у капитана в памяти такие интересные подробности его пребывания на островах, что это могло бы стать темой отдельного долгого рассказа.

Была там, на островах, некая Ленань. Дело в том, что цивилизацию йети правильнее было бы называть цивилизацией йети-фейри, потому что она — вследствие мутации одного или симбиоза двух разных видов — состояла из двух генетически различных народов. Основным местом расселения фейри были Великобритания и Ирландия. Но поскольку многие вопросы два народа решали сообща, на сходняк по поводу судьбы волжских пленников прибыла делегация зеленоватых «чекистов» с далеких островов. Ленань, таким образом, была сотрудницей госбезопасности фейри. Это не помешало капитану ФСБ Ларькину вступить с ней в контакт. Причем контакт настолько непосредственный, что когда они нашли у Виталия воспоминания о нем, у Ильи от зависти потекли слюнки, а Рубцова, что называется, в лице переменилась от злости. Бедолаге капитану, который прочел коллегам-экстрасенсам лекцию по нейрофизиологии и предоставил себя в качестве подопытного кролика, пришлось даже успокаивать Ирину. Хотя, окажись на его месте кто-нибудь более впечатлительный, утешать нужно было бы самого этого человека — можно сказать, его только что публично раздели. Ларькин отнесся ко всему, что произошло, со спокойной иронией (причем невозмутимость его не была показной — Рубцова и Большаков, которые в тот момент просвечивали его, как рентгеном, могли бы в этом поклясться), даже похвалил их, сказав, что они добрались до самых затаенных уголков. Молодцы, стало быть.

«Может быть, с того дня она и поклялась себе, когда-нибудь затмить Ленань, — меланхолически рассуждал Илюша. — И занять её место в его воспоминаниях. Вообще-то, Ларькин ей и раньше нравился. Откуда в маленькой женщине такая страсть к здоровенным мужикам?»

Затмить Ленань было не так-то просто. Помимо астома йети-фейри обладали способностью «отводить глаза» — воздействовать на зрительный центр человеческого мозга, проецируя в него воображаемые зрительные образы или гася уже имеющиеся (таким образом они становились невидимыми). Могли внушать на расстоянии эмоции и желания, могли заставить совершить любой поступок и даже убить самого себя.

Впрочем, к началу сентября как Ирина, так и Илья обнаружили в себе эти и другие способности и научились более-менее удачно применять их в оперативной работе. В роли педагога вначале была Ирина, но и ей у Большакова нашлось чему поучиться.

Содержание файла 2045.txt

Записан 1 сентября 1999 г., стерт 16 сентября 1999 г., восстановлен 17 декабря 1999 г.

«У неё начало получаться уже на формуле: «Его руки — мои руки». Вдруг словно замкнуло. Было очень интересно смотреть на себя самого её взором и в то же время чувствовать в себе маленькую Ирину, любующуюся на себя моими глазами. Дальше пошло совсем легко. Ощущения фантастические. Это было даже не «мы» — это было единое однородное «я», две половинки, два полушария. Глядящееся на себя в зеркало отражение.

Начал уже забывать тот сон про загородный дом: мы с Ириной вдвоем наводим порядок, моем пол, протираем стеллажи со скульптурами. А ведь он был значимый, вещий, как и тот, что приснился мне после вылазки на её квартиру. Оба сна стали сбываться — и тот, первый, кошмарный, и второй, напичканный символами, пронзительно-грустный. Оба были предупреждением».

***

Когда в последних числах августа Рубцова объясняла Илье структуру и приемы астома, он испытал знакомое многим состояние «дежа-вю». «Уже было», — подумал Большаков и без труда вспомнил, когда именно было — во сне. В том сновидении про заброшенный дом погибшего скульптора, который они с Ириной почему-то взялись обживать. Она после окончания трудов принялась читать ему лекцию об искусстве: брала с полки скульптуры, ставила перед собой и объясняла, что хотел сказать мастер. Вдруг всё повторилось в реальности: только скульптурками были мыслеобразы языка «чужих», а дом был знакомый, родной особнячок в Хлебниковом. Почувствовав состояние Большакова, Ирина запнулась на полуслове, и они — большей частью словами, без которых тогда ещё не могли обходиться, — пересказали друг другу тот сон, который, оказалось, приснился им одновременно, каждому своя роль. Причем Ирина в нём на несколько мгновений просыпалась от испуга, когда Илья полез за какими-то статуэтками на антресоли и чуть не упал оттуда, и на это время она исчезала из большаковского сна. Позже они научились посылать друг другу специально сочиненные сновидения — словно видеофильмами обменивались.

Но начал сбываться и первый, кошмарный сон Ильи. В нём он, пройдя по таинственной анфиладе сумрачных комнат и коридоров, мимо мрачных неподвижных фигур то ли людей, то ли чудовищ, попал в комнату, где сидела на полу странная и страшная женщина. Она злобно смеялась над ним. Больше всего Илья испугался, узнав в этой женщине себя.

Они с Ириной становились настолько прозрачными друг для друга, что порой не могли понять, кому именно из них пришла в голову та или иная мысль. Но это превращение в единое целое оказалось мучительным для обоих. Потому что обе половинки этой составной личности прекрасно видели, насколько беззаветно мужчина Илья Большаков влюблен в женщину Ирину Рубцову, и до какой степени безнадежно та его не любит. Не испытывает отвращения, чувствует симпатию как к человеку и коллеге, но ответить на всепоглощающую страсть не может. И что ему это очень больно, а ей от этого очень неловко и неприятно — до бешенства. Ну не может она, не может, she can't help it, если ты по-русски не понимаешь! Кого- то другого можно было бы обмануть, утешить из жалости. У них с Ильей этот номер не прошел, несмотря на то, что Большаков и не отказался бы быть обманутым.

***

Информация Ахмерова подтвердилась на следующий день. После традиционного утреннего обсуждения сводки аномальных происшествий за сутки — старлей Большаков выступал у Борисова в роли прорицателя, помогая отсеивать неперспективные дела, — майор поставил перед Ильей и Ренатом задачу:

— Соседнее подразделение разрабатывает программу «Солдат третьего тысячелетия». Ну, все мы в общих чертах в курсе, я долго рассказывать не буду. Постоянная радиосвязь с командиром у каждого солдата, приборы ночного видения, локация металлических предметов, компьютерная обработка данных, расчет линий обстрела, лазерные прицелы, телекамеры на башке для удобства командира и прочие навороты. Не говоря уже о защите. Седьмой предложил нам поучаствовать в тестировании системы. Проверка в зимних условиях. Я как-то имел неосторожность пренебрежительно отозваться об этом комплексе, и теперь мне придется драться одному с группой «солдат будущего». Этакий пинбол на снегу. Мне понадобится помощь на местности. Нужно будет вывести из строя всю их хренотень, — в речи Борисова постоянно боролись воспитанный и сдержанный питерец и матерый, опаленный боями вояка. — Поэтому со мной там будет прапорщик Ахмеров. А старшему лейтенанту Большакову поручается предварительная разведка всеми имеющимися у него средствами. Вопросы есть?

— Место испытаний определено? — спросил Ларькин.

— Посредники нам сообщат его за сутки. Квадрат десять на десять километров, исходные позиции — в серединах противолежащих сторон. Как бы шахматная доска. Пока известен только тип местности: редколесье.

— А мне вся эта затея «Х-com» напоминает, — ворчал Большаков. — С Юрием Николаевичем в роли одинокого «эйлиена».

— Что ты там бормочешь?

— Да так, у каждого свои ассоциации.

— Снега, должно быть, по пояс, — сказал капитан.

— Это надо учесть. А также ночное время суток.

— Тепловые мишени, — предложил прапорщик, — и поджечь что-нибудь. Люблю, когда что-нибудь горит.

— Не помешает, — согласился майор. — Для отвлечения внимания. Но главное — вывести из строя электронику, раз уж на неё делается упор. Она должна стать помехой. Для них, разумеется, ещё вопросы есть? Можете не блестеть глазками, лейтенант Рубцова, вас я туда все равно не возьму. Это вам не джунгли, мороз двадцать градусов. Не прощу себе, если замерзнет такой ценный специалист.

— Спецкостюм с подогревом, — шутливо предложил Ларькин.

— И получится ещё одна тепловая мишень, — подхватил майор. — Спецкостюм, конечно, нужен. Но другой. Отнюдь без подогрева. Нет больше вопросов? Приступайте к работе.

Большаков для вида посидел в компьютерном центре с полчасика, а потом вернулся в кабинет Борисова и доложил о результатах проделанной в воскресенье работы. Не закладывать же, в самом деле, Ахмерова. Майор посмотрел недоверчиво, но он уже привык к быстродействию Ильи и, поразмыслив, не стал приказывать ему продолжать рискованные невозможно, бесполезные попытки компьютерного взлома. Вместо этого он приказал старлею выехать на место тренировок противника вместе с прапорщиком Ахмеровым и продолжить разведку радиоэлектронными средствами.

Покинуть грасовский гараж можно было только через проходной двор. Через полчаса старомодная «Победа», начиненная приборами электронной разведки, уже петляла в тесных подворотнях, а ещё через полчаса была на северо-западной окраине Москвы, двигаясь дальше в том же направлении. Ренат затянул свою дорожную песню про глаза любимой девушки, Большаков невольно стал вспоминать утренний разговор с Ириной. Ахмеров не мешал ему думать, потому что пел по-татарски.

Сразу после совещания Рубцова зашла к Илье в «бункер» и, как и обещала, вернула ему стихи. Но сразу не удалилась. Уставив на него лукавые карие глазищи, спросила:

— Тебя же интересует мое мнение. Почему же ты не спросишь?

— Потому что я его, в общих чертах, знаю.

— Тогда ты знаешь, что отношение к твоим стихам у меня сложное. Почему тебя не интересует, какой вариант ответа я выберу после твоего вопроса?

Большаков помедлил.

— Я так понимаю, это будет зависеть от того, как я спрошу?

Ирина кокетливо повела плечиком, что должно было означать согласие.

— Ну, хорошо, как ты их оцениваешь… с литературной точки зрения? — спросил Илья, приготавливаясь к самому худшему.

— Ах, с литературной? — хищно улыбнулась Рубцова. — С литературной эта штука будет посильнее фаустпатрона. Стихи несколько однообразны. Все написаны пятистопным или четырехстопным ямбом. Те, что четырехстопным, чуть получше. Ну а все метафоры и сравнения какие-то... техногенного характера. Вот эта, например... Начиная с самой первой строки: «Её душа — чувствительный локатор». Я уж не говорю о следующей: «Ничто вас от рентгена не спасет».

Она резко сменила тон, уловив состояние Ильи.

— Конечно, я понимаю, что тебе трудно было подобрать нужное слово для нашего с тобой опыта. Может быть, подходящих слов и нет ещё в языке... Но это понимаю я, да и то — вспоминая и частично входя в то состояние. Но если читать слова... Неужели ты не видишь, что это смешно? Эмоционально, да, но очень смешно. Почему тебе изменяет твое замечательное чувство юмора?

— Может быть, это не оно мне... — криво улыбнулся Большаков. — Может, это я ему изменяю. С каким-нибудь другим чувством.

Рубцова улыбнулась:

— Да, вижу, что оно тебе верно.

— Ну что ж... — Илья сгреб свои листочки. — Как говорят современные школьницы: «Спасибо, дяденька. Было больно, но приятно».

— Нарочно дразнишься?

— Нечаянно, шучу.

Когда за Ириной закрылась дверь, Большаков взял злополучное стихотворение, прочитал шепотом вторую строку: «Ничто вас от рентгена не спасёт…» После этого он долго трясся от беззвучного смеха, потом ещё дольше сидел, оцепеневший, уставившись перед собой. Потом встрепенулся, посмотрел на часы и отправился на доклад к майору.

Вспомнив теперь в деталях всю эту сцену, он не рассмеялся, однако, а разозлился, да так, что изо всех Сил стукнул кулаком в лобовое стекло «Победы». Сил оказалось не так уж много, да и стекло было непростым. Только кулак отбил. Тем не менее Ахмеров, покосившись на него, укоризненно сказал:

— Ирина, конечно, интересная женщина, но зачем машину ломать?

Помолчав немного, он запел другую песню — о том, как компания хороших друзей делает дальнюю дорогу короткой.

***

Большаков был слишком далеко, чтобы уловить разговор, происходивший в это время в кабинете у Борисова.

— Они точно на достаточном удалении? — вполголоса спросил майор, словно Ирина и Илья были в смежной комнате и могли их услышать.

— Если верить Ренатовым приборам, опасаться нечего.

— Где Рубцова?

— Дома. Вы все ещё в чем-то её подозреваете?

— Не в том дело. Вполне допускаю, что сознательно она уже давно работает на нас, а не на Лесника. Вопрос в том, какую роль она выполняет в группе бессознательно. Тебе не кажется, что ГРАС разваливается? Может быть, в этом и состоит её — не задание, а, скажем, — функция?

— Группа-то работоспособна, а вот если говорить об Илье...

— А если говорить о тебе? Ты себя со стороны видишь хоть немного? По-моему, она тобой управляет.

— Временами, кажется, да, — признался капитан. — В отличие от вас, я не защищен от зомбирования. А в отличие от Ильи, у меня не настолько сложное структурированное подсознание. Меня легче взять под контроль. Для него я придумал способ защиты, а для себя не могу.

— Сбываются наши самые мрачные предчувствия. Вместо работы приходится заниматься всякой херней, — майор, сопя, побарабанил пальцами по пачке сигарет. — Разбираться в личных отношениях. Но если ты не контролируешь ситуацию, ты хоть как-то её отслеживаешь? Что там творится между ними?

— Да всё то же. Любятся и ссорятся, но он к ней со всею душой, а она не знает, как освободить его от этого чувства, да и самой от Ильи освободиться. Вряд ли она способна ему адекватно ответить. Точнее сказать не могу — они как два высотных здания, стоят окно в окно и общаются на всех этажах, а я отслеживаю только нижние три. Черт их знает, что они там выше творят.

— Меня беспокоит Илья. Службу он пока не забывает, но... В любой момент, боюсь, может отколоть номер. Я вообще не ожидал от него. Казалось, такой… плейбой. Точно говоришь, он на себя руки не наложит?

— Исключено. Коэффициент тяги к смерти ничтожный. Жить он собирается долго.

— А может быть, мы с тобой неправильно распределили обязанности? Может, тебе лучше за ним присматривать, а мне — за Рубцовой?

— Надо учесть то, как она к вам относится. Как к отцу родному. А ко мне — чисто физиологическое влечение. Если вы чуть ближе с ней начнете общаться, она в вас влюбится. Вам это нужно?

— Боюсь, риск потерять Илью возрастет. Уволится к чертовой матери. А они мне оба нужны. Черт, такие кадры — и такая беда. Любовь, мать их!.. — с чувством произнес Борисов и, закурив, проворчал негромко: — Ещё как плюют-то друг другу в самую душу...

Он вдруг замолчал, словно одернул себя. Но Ларькину сказанного было достаточно, чтобы понять: майор знает больше, чем на первый взгляд кажется. Капитан внимательно посмотрел на начальника, но спрашивать про источники осведомленности не стал.

— Что им надо? Они не могут не издеваться друг над другом?

— Ей нужно, чтобы он её разлюбил. Ему нужно, чтобы она его полюбила.

— Опять двадцать пять. Какого черта? Доступ к телу Илья имеет.

— Он не имеет возможности обмануться. Хотя бы на несколько часов довольствоваться своей фантазией — выдуманной, любящей Рубцовой. Он всё время видит её настоящее отношение. Не то чтобы прохладное, но не такое теплое, как ему хотелось бы. Он понял, что она просто дала ему поиграть своим телом. Может, вышло в результате даже хуже. Они же постоянно сканируют друг друга... Даже зомбируют, состязаются в этом, но тут я уже не достаю, до меня только отголоски долетают.

— Отголоски и до меня долетают, — заметил Борисов. — Твои предложения?

— Оставить всё, как есть, — Ларькин был спокоен, несмотря на то, что ситуацию не удавалось поставить под контроль. Он был прекрасным профессионалом во многих сферах, но осознавал ограниченность своих возможностей и принимал её без самобичевания.

— Лучше мы все равно ничего не придумаем, — продолжал капитан. — Нужно учесть и состояние Иришкиной психики. Илья её уже достал. Они же и во сне друг друга донимают. Если мне, например, отдалиться от неё сейчас, она может начать искать опору где-нибудь на стороне. Тем более что моё отдаление она воспримет как наказание с вашей стороны.

— Не понял... Она знает, почему ты с ней?.. И как она к этому относится?

— Благодарна за проявленную с вашей стороны заботу, — терпеливо, с неизменной иронией доложил Виталий.

Борисов поперхнулся дымом и, прокашлявшись, сказал:

— Оставим всё, как есть, и подождем.

***

К полигону «терминаторов» они не стали подъезжать близко. Выбрав на шоссе подходящий пригорок в двадцати километрах отточки, «сломались», расставили на дороге знаки, мол, чинимся, и чуть меньше часа изучали характер электромагнитных сигналов, долетавших из занесенной снегом долины. Передачи были закодированы, промодулированы хитрым образом не только по амплитуде, но и по частоте, да к тому же сжаты до длительности в одну сотую долю секунды. Бортовой компьютер «Победы» был не в состоянии их расшифровать, но перед грасовцами и не стояла такая задача. Им нужно было всего лишь зафиксировать по возможности все частоты, на которых велись передачи, и придумать средство подавления этих сигналов. Кроме того, Большаков лелеял надежду вывести из строя компьютерные системы противника. Сделать это без «Вампира» было невозможно. «Дома съём», — несколько раз повторил Большаков, следя за тем, как аппаратура старательно записывает все сигналы.

— Думаешь, нас не засекли? — спросил Ренат, когда они возвращались обратно.

— Могли. Ну и что? Законное любопытство с нашей стороны. Могли только приберечь пару резервных частот, не пользоваться ими сегодня. Но мы и так зафиксировали пять, уже хорошо. Я могу определить тип системы, а заготовки программ у меня уже имеются. И тебе есть от чего оттолкнуться...

***

Самих испытаний Большаков, естественно, не увидел. Даже видеозапись, которую Ренат в качестве арбитра сделал на полигоне где-то под Ярославлем, не давала четкого представления о том, что там произошло. Пришлось довольствоваться рассказом прапорщика и его комментариями к фильму, который он показал Илье в ту же среду, ему первому.

— Эксклюзивный показ, — с гордостью произнес он трудное иностранное слово.

Вначале экран был залит сплошной чернотой, светились только показания электронных часов по углам экрана: дата 22.12.1999 и время 03.00. Казалось, камера не работает, но потом откуда-то слева выплыл коренастый человечек в тулупе, с повязкой, на которой угадывалась надпись «посредник». Он был виден в отражавшемся от снега свете маленького фонарика, который держал в руке. Лицо его было красным, видимо, не только от мороза, но и от того, что он незадолго перед этим принял «для сугреву». Человечек приветственно поднял руку.

— Между прочим, полковник, — сказал Ренат. — Хороший мужик.

— В смысле, не мешал работать? — усмехнулся Большаков.

Голос Рената послышался из видеомагнитофона.

«Я включу фару на снегоходе, — говорил прапорщик, — передайте им, чтобы они мне обмундирование не пачкали своими шариками». Полковник согласно кивнул и вытащил из-за пазухи рацию. Камера опять уставилась в темноту, затем впереди вспыхнул расплывшийся по равнине круг света. Очевидно, Ахмеров оседлал снегоход. Стали видны сугробы да кое-где запорошенные снегом березки.

— А где майор? — спросил Илья.

— А он сразу вперед пошел. Две минуты уже прошло, он где-нибудь метрах в ста, а может, и дальше. Жаль, не захотел сняться перед стартом. Суеверный. В конце увидишь. Такой ихтиандр, серебристый весь, только очки темнеют.

Затарахтел снегоход, и светлое пятно запрыгало по сугробам, потом остановилось. Вдруг послышался негромкий хлопок — и стало гораздо светлее, словно за спиной у Рената зажглось огромное пламя. Большаков знал, что так оно и было.

— Это наше. А сейчас увидишь, что они придумали. Тут я на инфракрасные лучи перешел.

Невидимый до той поры горизонт озарился фантастическим мерцающим сиянием.

— Понял? Они тоже своих замаскировали. Инфракрасные излучатели по всему фронту плюс система рассеивания лучей. Дети маршала Жукова. Что-нибудь видишь? А они уже близко. А сейчас будет видно нашу сторону. Дешево, но тоже неплохо.

Экран залился сиянием горевшей на огромных жестяных противнях жидкости. Ярких пятен Илья насчитал гораздо больше, чем было изготовлено тепловых мишеней.

— Мы ещё несколько отражателей приладили к деревьям, — объяснил Ренат. — Красиво, правда? Мы их не видим, они нас не видят. У них темно, у нас светло.

— Как же майор их нашел?

— По звуку. У них такие классные мотосани, типа волокуши, знаешь? Я потом посмотрел, мне понравилось. Ручной пулемет впереди со всеми наворотами... Стоп, вот тут я вырубил им три основных частоты. Или раньше...

Сугробы медленно двигались навстречу: прапорщик бесцельно ехал вперед. Светлое пятно от фары, почти неразличимое на фоне ярких бликов пламени, постепенно стало прорисовываться на снегу.

— Но они молодцы, сразу переключились на резервные частоты. Когда я услышал, что началась заварушка, я им и эти частоты вырубил. В это время, наверное, и твой вирус включился.

— Это не вирус, — поправил его Илья. — Вирусы размножаются, а эта программа не размножается.

— Всё равно — бацилла.

Послышались необычно тихие звуки выстрелов, снегоход вильнул чуть вправо и устремился куда-то более целенаправленно. Доносились неразборчивые крики, затем совсем рядом оглушительно заорал Ахмеров: «А ты молчи, раз убитый! Не хрен всем докладывать!» Его поддержал дребезжащий голос неподалеку: «Прекратите разговоры! Нарушителям правил учений будет защитано поражение!»

— А это кто? Полковник?

— Ага, он на заднем сиденье.

В свете фары показался человек, обвешанный приборами, учебными гранатами и прочим снаряжением. Под утепленным обмундированием угадывался бронежилет, на голове красовался большой полупрозрачный шлем с установленными возле глаз дисплеями и камерами.

— Ого, это какая должна быть шея у «солдата будущего»? — присвистнул Илья.

— Тренированная, — отозвался Ренат.

Проваливаясь в снег «по самое не хочу», человек двигался к снегоходу и расстегивал пряжки шлема. Стрельба продолжалась. Теперь она была слышнее, но быстро затихала, словно удаляясь. Камера шарила из стороны в сторону, но кроме феерического инфракрасного сияния, ничего не было видно. Потом камера опустилась вниз, поближе к «убитому», и стало видно, как он выгребает из-за шиворота кроваво-красную кашицу. Доносилась невнятная матерщина.

— Это Борисов ему шарик туда затолкал? — догадался Большаков.

— Ага, ну и снега немножко, скорее всего, не нарочно. А может... Черт его знает, он ведь тоже приколист, не хуже тебя.

— На то он и начальник, — обиженно ответил Илья.

«Солдат третьего тысячелетия», наконец, достал из-за пазухи красящий шарик. «Убит. Наповал, — констатировал сорванный голос посредника. — Выходите по нашему следу на ту сторону». Снегоход двинулся дальше, остановившись ненадолго возле воронки разворошенного снега.

— Майор захватил один тобоган, — объяснял Ренат. — Управлять движком оказалось просто. Стрелять сложнее, но ты же его знаешь... у Борисова и табуретка выстрелит. Система управления у них к тому времени уже накрылась. Он сейчас ведет их за собой, как стадо, к ихнему штабу. И мочит по одному: Вот эта красота вдоль горизонта теперь работает на него, они даже не догадались её вырубить. А может, догадались, но не смогли, у них там всё к черту полетело. Но только майора всё равно убили, на самом финише. Десятого, командира группы, Яковлев оставил у штаба, и тот подо-рвал себя гранатой вместе с Борисовым.

— Герой... А что, Седьмой сам руководил боем?

— Ага. Это же его проект.

— Не завидую я ему.

— Да нет, все довольны. Активных сил у атакующей стороны не осталось. Посредники засчитали «ничью». Победила дружба.

Снегоход двигался по следам мотоволокуш к штабу условного противника. Время от времени на дороге попадались хмурые «убитые терминаторы» на приземистых санях, защищенных спереди бронестеклом.

— Это они сейчас такие злые, а потом мы с ними выпили — нормальные ребята.

Наконец, возле одного из сугробов показались фигуры четырёх человек, о чем-то беседовавших. В одном из них, коренастом, одетом в облегающий, когда-то серебристый, а теперь перепачканный сажей костюм, Большаков узнал майора. Второй, тоже невысокий и широкоплечий в бушлате и без шапки, был генерал Яковлев. Третий, закопченный, как и Борисов, — очевидно, герой-терминатор. Четвертый, в знакомом тулупе с повязкой — посредник. Фигуры приблизились, за их спинами стал виден туннель в снегу, уходящий вглубь сугроба. Борисов был без шлема, он всё время обтирал снегом свое красное потное лицо.

— А я боялся, что он замерзнет, — Илья переглянулся с Ахмеровым и они оба расхохотались.

Камера в последний раз прошлась средним планом по беседовавшим. Уже слышались их весёлые голоса, только слов нельзя было разобрать. Задержавшись напоследок на командире группы противника — черноусом, не таком уж молодом мужике, — прапорщик выключил камеру.

— Герой дня, между прочим. Первый, кому удалось убить «вечного майора» — знаешь ведь, что Борисова так называют? Хотя бы так, в учебном бою. Вот ещё почему они все так довольны. Они ж там, наверху, как сговорились его укокошить. Посылают в самое пекло, а то и как мишень подставляют...

— Может, теперь, когда это удалось самому генералу Яковлеву, они хоть немного успокоятся. Может, на это и расчёт был. Седьмой ведь тоже многоходовки любит, и Борисова он терять не хочет. Систему теперь дорабатывать будут, усилят защиту, помехоустойчивость.

— Конечно. Говорят, серьезная была проверка. Нами очень довольны. Если бы с Юрием Николаевичем Ларькин ещё был, им всем хана.

— Были и другие варианты.

— Но они-то о них не знают.

Содержание файла 1043.txt

Записан 17 декабря 1999 г., стерт 17 декабря, восстановлен 1 февраля 2000 г.

«Коротко о себе: прошел от Интерната до Интернета.

Она тоже сирота, причем, в отличие от меня, круглая. Я, стало быть, полукруглый. Идиотский язык, несмотря на то, что великий и могучий. Отличительное свойство всех естественных языков, возникавших исторически, то есть как бог на душу положил. Нелогичность.

Она тоже чужая в этом городе. Лимита. Недочеловек. Кандидат в действительные рядовые. Впрочем, мы с ней вроде бы уже выбились в люди.

У неё тоже нелегкий характер. Не то слово. Стерва. Уже ближе. Змея.

Шлюха, сколько же у неё было мужиков... Самое главное, на какой помойке она их откапывала? Взять хотя бы этого ублюдочного художника. Это так мы выражаем своё отчаяние и разочарование в жизни. Путём погружения С головой в дерьмо. Пьянство, блядство, наркомания... Длиннющая очередь ублюдков — ведь до Лесника ни одного нормального человека. На кой черт он её тогда спас? Спасибо, удружил.

Да, у меня тоже сучек немало было. Но ведь это вещи несопоставимые. Если бы их было мало, мне бы сейчас совсем хана. Ценность мужчины в его собственных глазах повышается после очередной женщины, а ценность женщины после очередного мужчины понижается. В глазах мужчины. Она, конечно, может попытаться выработать в себе другое отношение. Зеркально перевернутое мужичье. Третьего ведь не дано (не дано даже второго, если разобраться). Но останется ли она женщиной?

Немного о политике.

Загадка: кто ж таки в лесу хозяин?

Отгадка: Мойша-медведь.

В трудную минуту становимся раком на Арбате, задираем подол и говорим: «Люди добрые, я в отчаянии. Помогите, кто чем может».

Ладно, черт с ним, с процессом, можно было бы забыть, но меня бесит и угнетает результат. В результате мы имеем женщину, которая мастерски владеет собственным телом во всех смыслах, но у которой абсолютно отсутствуют, словно ампутированы, те органы, которые генерируют чувства. С инстинктами всё в порядке, эмоции — о-го-го какие. На пять минут. А более- менее постоянных чувств — извините. Мы их можем сыграть при желании, заменить рациональным анализом нужной роли и актерским талантом, но в душе-то пусто. Оборванные провода и вывороченные гнезда там, где полагается быть мультимедийному блоку. И бедолага Большаков, слишком много знающий свидетель, всё это прекрасно видит. Так на хрена ж надо было такое с собой делать?

Она рациональна. По-русски говоря — расчетлива. Прекрасно знает, как и когда пустить в глаза, голос, когда и как — тело. И добиться максимального эффекта. Потому и не отдавалась так долго Ларькину, что ждала подходящего момента. Покорить его хотела. И как это часто бывает с рациональными людьми, просчиталась. Дала ему просто спьяну. Сама в постель прыгнула. Инстинкты взыграли.

Мы думаем, что они повинуются эмоциям, потому что с точки зрения разума их поступки невозможно объяснить. А это просто безмозглая рациональность. Расчетливость башки с куриной конфигурацией.

Рациональность Ир.

Ир-рациональность.

Но только она вдруг оказалась способной Слышать. Единственная. По крайней мере, до сих пор. Как к этому факту относиться?»

***

Коллективный просмотр ахмеровского документа был вечером, когда Борисов отоспался. Майор был в хорошем настроении: ему удалось показать свою богатырскую силушку и при этом никого не убить по-настоящему.

— Финал удачный, — заключил Ларькин, выслушав рассказ Рената с краткими, скупыми поправками Борисова. — И овцы сыты, и волки целы. Признайтесь, Юрий Николаевич, вы нарочно дали себя убить?

— Не признаюсь, — усмехнулся тот. — Меня по-честному взорвали. Кстати, командир группы нормальный мужик. Тоже из «афганцев».

Сквозь поверхность стола проступила надпись светящимися витиеватыми буквами: «Этого нормального мужика теперь повысят в звании, а наш майор так и останется майором». Борисова в верхах, действительно, не любили. Прорицание было видно только в астоме, и Борисов остался единственным из присутствующих, кто не мог его прочесть. Даже Ренат, которому преподавательница астома Рубцова уделяла меньше всех внимания, к концу осени начал делать кое-какие успехи в освоении этого искусства. Юрий Николаевич почему-то был совершенно лишен такой способности. Судя по красоте шрифта, надпись была изготовлена Ириной.

Из рук Ларькина на стол выбежала шеренга маленьких смешных водяных в парадной форме сотрудников госбезопасности. Там, где они пробегали, светящиеся буквы гасли. Водяные быстро затоптали надпись и сами превратились в объемные крупные буквы: «Разговорчики!» Постояв пару секунд перед Рубцовой, они стали по одному исчезать, причем восклицательный знак напоследок превратился в водяного и погрозил пальцем Илье. Рубцова оскорбленно поиграла бровью. Большаков пожал плечами.

Затем был ужин с чаепитием и анекдотами, по части которых Большаков и Ларькин были достойными соперниками. Прошедшие учения больше не обсуждали: каждый, кто в них участвовал, был специалистом в своей, секретной, области, каждый сделал свое дело, выводы пусть делает начальство.

Задержавшись в кабинете майора, когда все ушли, Илья спросил:

— Юрий Николаевич, а почему вы не взяли на роль арбитра меня? Если уж не хотели морозить Иринку... Ведь тогда можно было бы без большого напряга их сделать.

— Что ж я, зверь, что ли? — ответил Борисов. — Представляю себе. На подходе к нашей позиции «солдаты будущего» начинают стрелять друг в друга, а последний из оставшихся пускает себе красящий шарик в рот! Или ещё лучше — бежит и расстреливает генерала. А потом сдается мне в плен. Даже обидно как-то. Я хотел, чтобы все по-честному было. Более или менее. В общем, в пределах допустимого.

— Понятно.

— А кроме того, я считаю, что вас ещё рано рассекречивать. Хотя вы с Ириной, наверное, и есть прообраз настоящих солдат будущего. Вот только Ларькин изучит вас поподробнее. А может, вас надо запретить, как биологическое оружие. Но знать технологию все равно нужно. Кстати, ты в курсе, что компания опять не сложилась? У Рената какие-то обязательства, у Ирины тоже свои планы. Пёс с вами, не будем устраивать коллективную встречу Нового года. Раз каждый сам по себе. Не могу же я вам это приказать. Имею право только приказать дежурить кому-нибудь одному. Или двоим. Например, тебе и… ещё кому-нибудь. Как ты на это?

Илья кивнул:

— «Будь готов — уже готов!» Но лучше я один. Раз у других... свои планы.

— Смотри. А то ведь я и сам могу подежурить. «Жигулёнок», наверное, заберу. Если что, звони домой. Я, скорее всего, один буду.

Глава 2

ИР-РАЦИОННАЛЬНОСТЬ

Он не только запомнил всё, что было в тот день, в малейших подробностях. Он даже помнил и дату, вот уж чего за ним отродясь не водилось. 2 декабря.

О чём речь, конечно, он хотел её и раньше. С той секунды, когда увидел её фотографию. Борисов тогда собрал сотрудников и объявил, что в группе ожидается пополнение. Но пополнение не простое — похоже, отдел внутренних расследований или какая-то другая организация засылают к ним информатора. Под видом специалиста по структурной лингвистике, которого Борисов давно хотел получить. За что боролся...

Так что поначалу она была чужая и опасная. Илья не разрешал себе об этом забывать, даже когда она начала делиться с ним своими познаниями. Шагнув вместе на следующую ступеньку, они вдруг обнаружили, что знают друг о друге многое из того, о чём умалчивали. Рубцова прекрасно знала, что она на подозрении — и это не было таким уж большим открытием для Ильи. А вот то, что она надеялась даже в условиях ментального контроля с его стороны выполнять свои обязательства перед Лесником — было неприятным сюрпризом. Была в её характере изрядная доля бесшабашной самонадеянности.

Благодаря случайности — теперь Большаков не был уверен, счастливой ли — всё переменилось. То ли Лесник решил, что его агент засвечен безнадежно, а значит, несмотря на все свои необычные способности, бесполезен. То ли по каким-то другим соображениям. Так или иначе, он её сдал, направив прямиком к Борисову с последним заданием — уговорить его уничтожить девастатор. (Девастатор, который был задуман группой молодых ученых как нейтринный лазер, оказался на практике мощнейшим космическим оружием. Взрыв получался в результате утечки части энергии и превращения материи в нейтринный поток, причем с увеличением расстояния до мишени утечка возрастала. Илья, привыкший мыслить масштабно, сразу понял, что девастатор — это оружие уничтожения планет. А когда понял, вновь задумался о судьбе Фаэтона.)

Майора не пришлось долго уговаривать, грасовцы сделали вылазку на какую-то засекреченную подземную базу в Санкт-Петербурге, девастатор был уничтожен. Судя по тому, что их за истекшие три месяца никто не убил, это сошло с рук. А Рубцова стала полноправной сотрудницей группы, боевым товарищем, без всяких оговорок. Лесник теперь был пройденным этапом её жизни— с того самого момента, как остался на скамейке в парке, а она уходила, не оборачиваясь, унося в сумочке дискеты, адресованные Борисову. Осенью Ирина так часто вспоминала эту сцену, что она отпечаталась и в голове Большакова.

Главный барьер рухнул. Рубцова уже не была врагом. Но она ещё долго не подпускала к себе Илью. Берегла от себя самой. И дело было не в неприязни или целомудрии — с её отношением к сексу такие понятия теряли смысл. И ведь он это прекрасно чувствовал, но, болван, на что-то надеялся. ещё одно сходство — опять зеркально отраженное! — самонадеянность. С её стороны в ответ на его подспудно излучаемое «хочу» звучало все время нечто вроде: «Обожжешься, дурачок!» А с его — что-то похожее на строку из репертуара «Браво»: «Дай мне хоть один шанс — и ты поймешь: я то, что надо!»

А потом вдруг ей пришла в голову мысль: дам мальчику поиграться, авось остынет. Мне ведь не жалко, а он мучается. Стоит ли принимать в расчет звучавшее обертонами: «Влюбится ещё больше — ну и пусть! я ведь этого достойна» — и уже совсем откуда-то из гипофиза: «Ну-ну, Илья Степанович, посмотрим, как у вас это получается?» Эта снисходительная подачка — как кость собаке, как милостыня нищему — его обидела и ещё на несколько дней отсрочила то, что произошло 2 декабря. Но они уже были обречены друг на друга, заряжены разноименно и должны были сойтись. Но Илья до самого последнего момента не был уверен в том, что это произойдет.

Роль детонатора, первой искорки, сыграла очередная шуточка Большакова: «I'll give you all my heart» — он переслал это со своего пульта на персональный компьютер Ирины, которая мучилась над расшифровкой очередного манускрипта здесь же, в «бункере». Конечно, эту перчатку можно было не поднимать, отнестись как к безобидному флирту, просто оценить каламбурчик. Но ведь речь идет об Ирине: Она тут же, без малейших колебаний, обещала Илье в ответ все свое she-art, даже не пытаясь сделать из этого двусмысленность.

Телепатический контакт — вещь неустойчивая, очень многое зависит от взаимной настроенности сознаний. Если до большаковской записки мысли каждого из них доносились до другого, как гомон голосов в соседней комнате, то теперь, обратив внимание друг на друга, они вдруг ясно увидели, что оба заняты вопросом: «где и когда?» И отчасти даже: «как туда побыстрее добраться?» Ирина колебалась недолго: встала и направилась в библиотеку. Точнее; направилась она к двери, но Илья-то сразу понял, куда и зачем она идет. Он встал с кресла, когда дверь за ней ещё не закрылась, но для соблюдения приличий (служба, черт бы её побрал) постоял, выжидая, за пультом. Выключил несколько ненужных в тот момент систем. Шагнул к выходу.

Первое потрясение ждало его в коридоре. Они одновременно закрыли двери: он — дверь компьютерного центра, выйдя в коридор, она — дверь библиотеки за собой. Илья постоянно чувствовал её, Ирину Рубцову, как она идет по коридору, сжимая в руке брелок с ключом, как берется за бронзовую рукоятку... И вдруг через несколько мгновений Ирина Рубцова перестала существовать. За дверью библиотеки дышало, дожидаясь его, что-то большое и жаркое, чуть сонное, покорное и жадное, влажнеющее с каждой секундой. Десяток шагов до библиотеки он проделал механически, не помня себя. Нет, он не боялся. Просто биоэнергетическое поле этого неожиданно ставшего незнакомым существа, усиливавшееся по мере приближения, гасило все мысли и эмоции, подавляло их своим могучим фоном, словно гудел огромный трансформатор, заглушающий остальные звуки.

Такими они теперь были существами. Такими, что прелюдия закончилась в тот момент, когда Большаков перешагнул порог библиотеки. Они были одеты, стояли в трех шагах друг от друга, но это был уже собственно акт. Ирина чуть сгорбилась, глаза у неё были совершенно безумные. Илья почти физически ощущал те покалывающие токи, которые пробегали у неё из нижней части живота вверх, отдаваясь сладкой болью в сосках.

Ключ. Она подумала об этой вещице, и Большаков раскрыл ладонь. Ирина метнула ключ точно ему в руку (чертовка посещала спортзал чаще Ильи), и он стал запирать дверь. Помедленнее. Не спеши. Ключ тоже имеет форму. И значение. Уже совсем согнувшись, она следила за тем; как он вставляет ключ в замочную скважину и поворачивает. Взгляд её стал отрешенным, зрелище запираемой двери так увлекло Ирину, что даже губы разомкнулись. Учащенно дыша, она выпрямилась. Глаза их, наконец, встретились.

Они приближались друг к другу медленно. Как «Титаник» и айсберг. Кто-то из них успел отстраненно подумать об этом, мысль эхом отдалась в сознании другого, и они даже заспорили было на одном из уровней, кто из них кто, а может, они два айсберга или два «Титаника». Спор прекратился тогда, когда Большаков начал сдирать с Ирины джинсы. В каком-то смысле это была уже формальность. Но такая, которую нужно было пройти. Ларькин был прав, сравнивая их с двумя многоэтажными домами. По крайней мере Илья ощущал себя именно таким домом (как бы дико это не звучало), и нужно было дать возможность своим жильцам на всех этажах пообщаться с жильцами другого. Как Илья, так и Ирина прекрасно знали, что обмен энергиями в момент соития мужчины и женщины происходит не в одной только точке.

Мебели в библиотеке было не так уж много. Рубцовой самым удобным показался старинный мягкий стул. Илья не возражал. Прижимая к себе усевшуюся к нему на колени женщину и ощущая боками упругие и мягкие бёдра, Большаков почувствовал, что его сознание раздробилось на множество незаконченных, осколочных сознаний. А может быть, вырвались на свет те многочисленные участки подсознания, которые обычно остаются в тени, как танцоры на затемненной сцене, не попавшие в круг прожектора.

...Он был в своих руках, одновременно и отдельно — в правой и в левой. Он был кистью правой руки... Нет, он был пальцами... Нет, он был нервными окончаниями на подушечках пальцев правой руки Ильи Большакова. То, что он чувствовал, можно было передать словом soft, а ещё русским словом «мягкая», но не так, как оно пишется, а так, как произносится «мяхкая»... Он скользил по этому «мяхкому» холму, удивляясь его белизне и гладкости, к вершине. Это был живой вулкан, дышавший глубокими частыми и содрогавшимися мелкими и ещё более частыми толчками. Он уже не был Ильей Большаковым, словно утратил имя. Он был просто «он», пожалуй, даже «они», скользившие по поверхности тысяч живых клеточек, которые были рады встрече и посылали им свою радость, заранее и вдогонку. Поэтому нужно было непременно вернуться и проделать путь ещё раз. Но самая главная и удивительная вещь была там, на вершине, в бугорках застывшей магмы, подсвеченная изнутри розово-бордовым светом. Когда он прикасался к этим бугоркам, слышался подземный гул, от которого по всему его телу пробегала дрожь.

...другой, не менее полноправной частью сознания он слышал, что это не гул, а нежный стон, страстное грудное воркование, которым она отвечала на его движения. Тот ядовитый критике прищемленным самолюбием, который с неудовольствием видел в этих точных, красивых нотах признак её опытности — и не мог, мразь такая, смолчать об этом — был затоптан ногами и валялся где-то в углу с кляпом во рту. Остался мужчина, который радовался пению своей любимой. Воин, который подчинялся этим звукам и поднимался на зов трубы. Дирижер, который умело и бережно, но в то же время властно, по своему хотению, управлял этой мелодией взмахом палочки...

...а ещё были запахи. О которых почти ничего нельзя сказать, наверное, потому что молекулы этих веществ слишком малы для связных фраз, они могут выразить разве что одно слово. Был собственный запах, от него никуда нельзя было деться, он был неприятный — что- то связанное с грибами, — но имел своё значение. Своё слово. Кажется, это было слово «надо». У этого «надо» не было никакого продолжения, это было бесцельное и бессмысленное «надо». Оно раздражало своей бесцельностью. Примириться с ним или укрыться от него можно было только в запахе, который шел из вот этих близких и невыразимо голеньких подмышек. Этот запах был одновременно горьковатым и сладковатым, у него было даже два смысла. Он дразнил и успокаивал одновременно, и нёс с собой два слова: «ближе» и «останься».

...были встретившиеся и не сумевшие оторваться друг от друга взгляды. Распахнутые глаза женщины, пульсирующие зрачки, то излучавшие, то поглощавшие энергию. Она умудрялась глядеть ему в глаза, даже впившись ртом ему в губы.

...но активной была только поначалу, а потом расслабила губы, словно отдала их ему: делай что хочешь — отвечая на его движения своими, покорными, мягкими, дополняющими гармонию. Они оба владели языками во многих смыслах, однако не чувствовали большой необходимости самоутверждаться в этом, демонстрировать свое искусство. Но временами она замирала, и они давали волю мягкой нежности языков и сдержанной, осторожной и твердой ласке зубов.

...была ещё кисть левой руки, лежавшая на ягодице женщины, временами хищно впиваясь в неё, а временами рывком прижимая её к мужскому телу, стараясь не сбить её, однако, с того, удобного ей ритма, в котором двигались эти большие, но казавшиеся изящными полушария.

...было ещё то, с чем у него никогда проблем не возникало. Полжизни занятий хатха-йогой позволяют не только ногу за ухо закладывать. Он просто приказал себе остыть до нужной степени, и жаркий ритм накатывавшейся на него райской пещерки не мог заставить его потерять самоконтроль. её тело, конечно, моментально почувствовало это затаенное осознанное охлаждение, но не возражало. Донеслось только нечто вроде усмешки в ответ, ну-ну, мол, посмотрим, сколько ты продержишься.

***

Илья Большаков и Ирина Рубцова, отделившись от занимавшихся сексом мужчины и женщины, сделали шаг в сторону и посмотрели на свои тела. Красивая, маленькая и стройная женщина оседлала бедра мужчины и словно мчалась куда-то верхом. Разрумянившись, с растрепанными волосами, она подстегивала своего сухощавого партнера чувственными стонами. Лицо у мужчины было красным от напряжения, и было странно видеть его таким: обычно бледное, от долгого сидения за компьютером становившееся даже зеленоватым, оно, оказывается, могло приобретать и совершенно здоровый цвет. Двигаясь, он временами издавал те самые звуки, которые нравились этой женщине, распаляли её, служили доказательством того, что её хотят, она желанна. Илья Большаков и Ирина Рубцова чуть усмехнулись и отступили ещё немного, удаляясь от двух жизнерадостных животных, в ожидании того, когда те закончат свое занятие. Они оказались в мире, точнее, в пространстве, где не было ничего. Были только они, и даже у них от себя ничего не осталось, кроме имён: Илья Большаков и Ирина Рубцова. Только теперь они были полностью вместе, и эти имена даже можно было переставлять: Илья Рубцов и Ирина Большакова. Ничего не менялось. Или ещё осмысленный вариант: Илья Иринин и Ирина Ильина. Никакой разницы. Они были вместе, и им предстояло быть единым целым до того момента, когда надо будет вернуться в свои тела.

***

Расслабленное и отрешенное лицо Ирины выражало утоленное желание, глаза её были полуприкрыты. Только к этому состоянию мог относиться имевший когда-то хождение официозный штамп «чувство глубокого удовлетворения», запущенный то ли ехидным приколистом, то ли полным дураком. Она смущенно посмотрела на него и виноватым тоном пробормотала, чтобы преодолеть смущение:

— «Большой секрет для маленькой, для маленькой такой компании...»

— «Для скромной такой компании», — серьезным голосом напомнил Большаков.

Оглядев друг друга ещё раз, они закончили хором:

— «Огромный такой секрет».

Она была совсем рядом, в его руках, такая своя... и такая чужая. Своя — после всего того, что произошло. И по-прежнему чужая. Потому что теперь Илья стал видеть и понимать её ещё лучше, и от него не укрылось, что Ирина не переменила своих планов в отношении Ларькина.

Между Рубцовой и капитаном это произошло позже, через двенадцать дней. Надо сказать, Ларькин был поставлен в совершенно идиотское положение. С одной стороны, его с Ильей связывала дружба, хотя они были людьми очень разными. Но каждый из них был профессионалом в своей области и интересной личностью. К тому же он нес ответственность за Большакова как заместитель командира группы. С другой стороны — приказ майора «опекать» Ирину, который можно было понять в широком смысле. Потому что он в таком смысле и был сформулирован: используй все средства, в зависимости от обстановки, не мне тебя учить, как это делается. Но это рациональная сторона. Была и эмоциональная, по которой Рубцова дала залп из всех калибров. Вначале убедительно сыграла истерику, что было несложно, нервы и впрямь расшалились. Заставила проводить себя до дома, распить «для настроения» приготовленную заранее бутылочку вина и потащила его в постель, обрушив на него весь свой гипнотический потенциал. В конце концов, удовольствие в том, чтобы управлять этим бугаем, а какими рычагами при этом пользуешься, неважно.

Виталик, может быть, и без зомбирования не отказался бы. Но интуитивная хитрость Ирины была ещё и в том, что остался он добровольно. Теперь же, очухавшись после гипноза и восстановив в памяти события прошедшей ночи, он пришел к выводу, что его использовали просто как фаллоимитатор. Его мужское самолюбие было задето. Коряво как-то все вышло. Осталось ощущение, что он не показал всех своих возможностей. Рубцова добилась своего: он попал в эмоциональную зависимость от неё. Ему надо было непременно повторить, загладить впечатление. В конце концов, он мужик о-го-го, и донжуанский список у него был в несколько раз длиннее, чем у Большакова.

Всё это случилось позже. Но именно тогда, в библиотеке, Большакова впервые пронзило горькое предчувствие, что это непременно должно произойти. Рано или поздно она затащит капитана в постель.

Чтоб ты сдохла под ним, проклятая.

Содержание файла 2316.txt

Записан 30 декабря 1999 г., стерт2 января 2000 г., восстановлен 1 февраля 2000 г.

«От любви до ненависти, действительно, один шаг. Но что странно: произнося эти слова, обычно подразумевают обратный путь — от ненависти до любви. Как будто это одно и то же. Как будто выбраться из пропасти так же легко, как в неё упасть.

А от любви до ненависти, действительно, один шаг. Плюс несколько секунд головокружительного полета. Вниз.

Еще примерчик — вошедшая в обиход фраза: «Настоящая женщина должна быть немножечко стервой». На неё часто ссылаются, подпитывая современный (вошедший в моду благодаря каким-то извращенцам) культ стервы. Это делается так старательно, что хочется указать неразумным доверчивым особям женского пола на слово «немножечко». Ведь было сказано «немножечко», обрати внимание, солнце моё. А ты что изобразила?

Ты отпускаешь ко мне белогривую лошадь,

Я отпускаю к тебе вороного коня...

А дальше не получается. Хватит, наверное, не буду больше писать стихов».

***

— Ладно, можешь не скрываться. Опять ты о нем думаешь? Даже сейчас?

— Это я о нём думаю?! Ты сама первая начала. Даже сейчас.

— Врёшь! Неправда!

— Не хочу спорить... всё равно начал не я...

— Да с чего бы я вдруг начала сейчас о нём думать? Мне и так хорошо.

— Ты поосторожнее задавай вопросы. Я ведь могу и ответить. У меня есть объяснение.

— Оттого что я дрянь, да? Сценки с Ленань не дают мне покоя? Большаков, какой же ты... Даже слов-то подходящих нет. Урод. Зачем бы я была сейчас с тобой?

— Могу объяснить. Самоутверждаешься. Коллекцию собираешь. Впрочем, нет, извини, надо по-другому, повозвышеннее. Тебе не хватает полноты впечатлений, когда ты с кем-то одним. Там мужчина без любви...—

Илья пожалел, что начал эту фразу, и запнулся. Это называется, подставился.

— А здесь любовь без мужчины, — с наслаждением закончила за него Ирина. Уничтожив его таким образом, она пришла в хорошее настроение. Вслух они ещё продолжали ссориться, а мысленно уже говорили о другом.

«А вот это кто из нас сейчас подумал: лучше синица в руке, чем журавль во рту?»

«Не знаю. Кажется, ты начала...»

«...значит, ты закончил. Закончил, но не кончил. Кстати, отчего это? Ты же знаешь, мне уже не грозит опасность забеременеть».

«Древние китайцы считали, что мужчина не обязан каждый раз кончать, особенно зимой».

«При чем тут зима? Ты с ума сошел? Это же вредно!»

«Нонсенс! В вопросах размножения я китайцам доверяю».

«Так значит, ты китаец, да? Сейчас мы тобой займемся. Будем исправлять графу «национальность»».

Они начали ласкать друг друга медленными и точными движениями, ощущая импульсы удовольствия, идущие от партнера, как свои собственные. Каждый из них мог заставить другого испытать оргазм, просто послав возбуждающий импульс прямиком в нужный центр. Но им хотелось, чтобы сработали все цепочки, тела сами должны были пройти свой путь.

Никогда ещё Большакову не доводилось заниматься петтингом с таким яростным бесстыдством. К судорожно напряженным бедрам были словно привязаны направляющие нити, Он совершенно не контролировал своих телодвижений. Даже легкое поглаживание или шевеление, вызывавшее у одного из них наслаждение, эхом откликалось в другом. И это эхо билось между ними в учащавшемся ритме. Они были включены в неуправляемую цепную реакцию и вот-вот должны были детонировать. Жаркая лавина захлестнула их одновременно, но на этот раз Илья оросил свою партнершу.

— Два мокрых дела за сорок минут, — подвел итог неисправимый шут Большаков.

Содержание файла 0130.txt

Записан 4 декабря 1999 г., стерт 30 декабря 1999 г., восстановлен 1 февраля 2000 г.

«Последнее действие: извлечение корня, ставшего кубическим.

Нашкодила душа. Крайняя, как всегда, плоть.

Иротика.

Иразм Роттердамский. (Господи, это ж надо было так назвать город!)

Иранический смех.

командИрка, спИраль, транжИрка, пробИрка, квартИра, кИрка, таблетки аспИрина и амидопИрина, лИра, стИрка, вампИрка (!), шИрина, сатИра, шИрка, цИркач, что там ещё? И-раз! глафИра, ЖИриновский, екатИрина, ну, это уже маразм Иродиада. Иринотерапия».

***

А ночь на 15 декабря она провела с Ларькиным. Сердце у Ильи в это время не ёкало, он преспокойно спал на другой окраине Москвы. Впрочем, не совсем спокойно, потому что сон ему приснился очень мрачный. Приснилось, что ему делают операцию на сердце. Только сердце почему-то вынимают целиком. А он смотрит откуда-то сверху и чуть со стороны, как хирург в черной маске вынимает у него из груди дергающийся мускульный мешок и передает ассистентке, и та уносит его куда-то. В ассистентке Большаков узнал Ирину. А страшный хирург сшивает аорту, перехватывает другие сосуды и, не поставив взамен хотя бы пламенный мотор, небрежно перетряхивает органы, чтобы заполнить пустоту, и делает знак медсестре — мол, и так сойдет, зашивайте.

Утром на Илью обрушилось ощущение утраты. Чего-то недоставало, в устройстве мира образовалась неприятная пустота, и нужно было куда-то срочно бежать (скорее всего, к Рубцовой); чтобы заполнить эту пустоту. Ему потребовалось несколько минут, чтобы понять, что случилось, тогда он на какое-то время словно оглох, окаменел, неподвижно сидя на своей жесткой кровати в офицерской малосемейке. Это была ещё не боль, это был шок. Не хватало кислорода. Возникали какие-то смутные образы и сравнения: метеорит, пробивший дыру в стене космической станции, со свистом уходящий в никуда воздух, и предметы кружатся по комнате, захваченные могучим вихрем. А ещё ощущение льющейся крови, звон в ушах. Светящиеся червячки перед глазами — и кровь уходит, уходит литрами через невидимую, но страшную рану...

Потребовались все его познания в йоге, биоэнергетике и магии астома, чтобы найти и залатать эту дыру. Большаков отдышался, заставил себя позавтракать и несколько часов сидел, трясясь, как от переохлаждения, безуспешно пытаясь медитировать. Ждал, когда организм хотя бы частично восстановит утраченную энергию. И только потом пришла боль — ад в тоскливо- зелёных тонах, из которого хотелось сбежать, проснуться, чтобы всё было по-другому, но никак не удавалось.

В тот день почему-то все грасовцы опоздали на работу, и всё-таки Илья пришел позже всех. Майор Борисов, рассудивший, что если даже он сегодня задержался на десять минут, то старшему лейтенанту Большакову сам бог велел прийти в полдвенадцатого, не стал никого упрекать. К тому же непривычно хмурый зам уже доложил ему о своих подвигах, и выводы майор сделал правильные.

Только увидав Большакова, Рубцова поняла, что натворила. Отдача была страшной, теперь наступила её очередь метаться и корчиться. Так взрослые переживают, причинив боль ребёнку — но это лишь слабое подобие того, что она испытывала.

Так продолжалось уже целую неделю. Рубцова попросила установить один из персональных компьютеров у неё в библиотеке и почти не показывалась теперь на территории Большакова. Разделявшие Ирину и Илью благословенные стены «бункера» хотя бы отчасти облегчали их страдания. Но всё же пространство между ними, казалось, звенело от напряжения.

Ощущавший это лучше других Виталий, проходя по коридору между дверями библиотеки и компьютерного центра, подавлял в себе желание преодолеть этот участок ползком, словно под обстрелом. Его отношения с Большаковым тоже, мягко говоря, разладились.

***

Но всё-таки Большаков предложил Ирине встречать Новый год вместе с ним в Хлебниковом. И она пришла. Однако совсем не так, как он надеялся, не по-людски. Припёрлась — другого слова не подберёшь — на несколько минут вместе с Ларькиным, словно для того, чтобы окончательно испортить Илье праздничную ночь. Скорее всего, именно за этим. Считая его виноватым в том, что её собственный Новый год не удался. По крайней мере, другого объяснения никто так и не смог подобрать.

Второе число не прошло для них бесследно. Илья понял, что вся середина его праздничного алгоритма ни к черту не годится. Если не Ирина, то сразу баиньки… по-другому он уже не мог, и дело было не в дежурстве. От дежурства доброхотка Рубцова даже пыталась его освободить, подослав к нему Ларькина с предложением поменяться днями. Илья вычислил её планы и отказался. Ему здесь хорошо, все остальные варианты будут не в кайф.

Он договорился с собой ждать Рубцову до девяти вечера, а на всякий случай приготовил себе запасной выход: в стильной, оснащенной колесиками канцелярской тумбочке помещался ровно ящик пива. Илья забил тумбочку до отказа, но первую бутылку почал уже в девятнадцать десять. Запасы, сделанные им на случай удачи, не пригодились, и он старался о них не вспоминать. До девяти Большаков употреблял своё успокаивающее сдержанно, и бутылка, которую он со вздохом открыл в двадцать один ноль-ноль, была всего лишь четвертой. Дальше дело пошло с ускорением, но не успел Илья разогнаться, как на экране появилась знакомая женская фигурка. Ирина решительной походкой двигалась к зданию. За ней показался громоздкий силуэт капитана.

— Боже, — простонал Илья, — именно этого я и боялся. Не отворю, на хрен, пущай мерзнут.

Но когда вошедшие попали в зону действия датчиков и на экране показались цифры 2 и 5, рука Большакова помимо его воли поползла к нужной кнопочке. Он понял, кто ею управляет, приказал руке остановиться, но. та не подчинилась. Сосредоточиться мешало выпитое пиво. Илья вспомнил инструкции капитана, мысленно заблокировал парализованный участок сознания, чтобы зомбирование не затрагивало другие центры, и отпихнул его от управления. В сознании словно провернулся барабан огромного револьвера, на место пораженного участка всплыл свежий и, что немаловажно, трезвый. Илья без усилия вернул руку на подлокотник кресла и мысленно Показал Рубцовой язык.

— Илюшка, открывай! — послышался невинный голосок из динамика переговорного устройства.

«Боишься?» — возник в его сознании вопрос, заданный совершенно иным, раздраженным тоном.

«На слабо берёшь? — хмыкнул он в ответ. — Ладно, черт с вами, заходите».

И отомкнул магнитный замок.

Содержание файла 2232.txt

Записан 4 января 2000 г.

«Назовем это любовью. Условно. Другого термина все равно не подобрать. Любовь без возможности идеализировать предмет воздыханий. Но разве такое бывает?

Идеализация всё-таки присутствует, но период между очарованием и разочарованием виртуально мал. Получается не прекращающееся, самоподдерживающееся разочарование.

Подумал вот что: с моей стороны сплошной эгоизм. Какая тут любовь? Я недоволен тем, как она себя ведёт, и хочу, чтобы она стала лучше. Но что такое «хороший», вообще, что мы хотим сказать этим словом? «Плюс» в моральной системе координат? Стало уже общим местом, что одиночный человек не может полагать себя самого в качестве основы, исходной точки отсчета для такой системы. Но мне это ровным счетом ничего не говорило, пока я не нашел то слово, которое мы подразумеваем, когда называем человека хорошим. Это слово — «удобный». Он удобен для меня, который это сказал. То есть я могу его каким-то образом употребить или, по крайней мере, не опасаюсь его.

Тогда вообще многое теряет смысл. Если подставить слово «удобный» вместо «хороший» в предыдущих рассуждениях. Тогда любовь (возвышенная, та, о которой я рассуждаю) делает человека не «лучше», а «удобнее», менее опасным и более готовым к употреблению.

Мы очутились в экстремальной (и по-своему аномальной, то есть прямо относящейся к нашему профилю) ситуации: два сотрудника ГРАС стали свидетелями внутренней духовной (если её можно так назвать) жизни окружающих и друг друга. Мы оказались не готовы к этому. Кто из нас на высоте положения? Шеф явно в растерянности. Виталик обтекает и изо всех сил пытается сохранить лицо. Насчет Ирины он прав: что с неё взять? Баба и есть баба.

Я тоже в дерьме. Тут права Рубцова. Да, не Бог, извините. Всего-навсего простой смертный со своими слабостями и желаниями. Абсолютно не готов, как выяснилось, к роли Свидетеля. Не выдерживаю.

Могу выдержать, но при одном условии — если буду совершенно равнодушен к человеку, свидетелем внутреннего мира которого являюсь. Иначе не получается. Ненавидеть начинаю. Его (её), себя, весь мир. Несмотря на всю предыдущую жизнь, которая, казалось, готовила меня к такой роли, не давая впасть в иллюзию.

Надо бы разобраться в механизме этого процесса. Что происходит с ней? Что происходит со мной? Что мы дали, принесли, причинили друг другу в результате? Обсуждать нужно, конечно, отдельно меня, отдельно её.

Как в уравнении: когда рассматривается одна переменная, другая принимается за константу».

***

— Мы вот решили зайти, поздравить тебя с наступающим, — глаза у Рубцовой были наивные и честные-честные. И вся она излучала приветливость и доброту.

«Посильнее плюнуть в душу ты, похоже, не могла. Я ведь ждал тебя одну. Потом уже не ждал, примирился с тем, что вы вместе. Какой черт тебя принес?»

Большаков не получил ответа на свой мысленный вопрос. Вслух он скандалить не хотел. В дверях «бункера» маячил Ларькин. Он был относительно трезв — всерьез пьяным Илья его никогда не видел, — но смотрел задумчиво, словно пытался сообразить, как он сюда попал. Рубцова, не желая отставать в счете, спросила с самой невинной интонацией:

— А ты тут чем занимаешься? Текст какой-то набираешь... Будь добр, прочти, пожалуйста, вслух.

Теперь была очередь Большакова ответить на вопрос молчанием. На экране передним, действительно, был текст, набранный мелким шрифтом: «А всё-таки жаль, что я решил не писать больше стихов. Вот прекрасное начало стихотворения: «Я некогда встречался с некой Б». Ну ладно, решил хватит — значит, хватит». Ирина подошла ближе, и Илья быстро выключил монитор. Рубцова торжествующе посмотрела на него и заговорила, уже не скрывая злости:

— Я знаю все, что ты тут пишешь про меня, Большаков. А пишешь ты гадости! Ты смеешь меня судить... — она чуть не задохнулась от гнева. — Посмотрел бы лучше на себя. Ты не смеешь меня судить, ты не Бог. Ты мразь, Большаков, и ты не имеешь никакого права требовать от меня отчета. Я живу так, как хочу.

Она красиво развернулась и выбежала из «бункера» с драматизмом, достойным сто пятьдесят пятой серии «Санта-Барбары». Капитан ошалело посмотрел ей вслед. После её ухода он, кажется, начал что-то соображать.

— Ну, и че вот она приперлась? — агрессивно спросил у него Илья. — Только за тем, чтоб меня вот так обласкать?

Ларькин закряхтел от неудовольствия:

— Устал я с вами... Давите на психику оба. Покоя ей хочется. Только я так понимаю, от тебя она его не дождется.

— Похоже, из всех нас только Ренат по-человечески встречает Новый год, — заметил Большаков, с интересом просмотрев в сознании Ларькина перечень женских имен, очаровательных мордашек и прочих любопытных подробностей, освежить память о которых ему не позволила Рубцова.

— Мы вроде и правда шли тебя поздравлять... Я только теперь понимаю, какая это была глупость. Ладно, пойду её искать, как бы ещё чего не натворила. — Способность соображать у Виталия, видимо, ещё не полностью восстановилась после рубцовского, гипноза, потому что в дверях он остановился и брякнул с тактичностью медведя: — Ты-то, надеюсь, понимаешь, что у нас с ней, по крайней мере в эту ночь, ничего не будет? Не мучь себя понапрасну.

— А шли бы вы все на х... — зло прошипел Илья.

— Э-эх... — укоризненно вздохнул капитан. — Ну, с Новым годом!

У небольшой чугунной калитки Ирина остановилась, украдкой посмотрела на дверь особняка, потом, видимо, вспомнив про телекамеры наружного наблюдения или почувствовав, что Илья за ней наблюдает, метнулась по переулку в сторону Арбата.

«Если я мразь, то мы друг друга стоим», — мрачно додумал Большаков.

На экране показался Ларькин, он на мгновение задержался у калитки и, безошибочно сориентировавшись, направился за Рубцовой. Мысль о том, какой скандал сейчас закатит капитану Ирина, узнав про его обещание, ненадолго утешила Илью. Потом ему вдруг стало одиноко. Пропало куда-то привычное чувство защищенности, которое давал ему «бункер». Он оттолкнулся ногами и, не поднимаясь с кресла, подъехал на нем к тумбочке.

— Самое время применить анестезию, — бормотал он вслух, обращаясь к своему отражению в темном экране «Вампира». — Сейчас мы будем топить печали в пенистой жидкости.

Примерно через час он уже чувствовал себя гораздо лучше. Печали и неприятности тонули одна за другой, пуская на прощание салют из пузырьков. Настроение выровнялось. Во всяком случае, сегодня все было в порядке, а завтра... Об этом можно будет подумать завтра. Большаков бодро мычал какую-то героическую песню, зациклившись на строчке «дотянем до леса — решили друзья». Прочие слова вылетели из памяти. Ещё через час Илья почувствовал, что до леса он не дотянет.

— А когда станет совсем трудно, нажми красную кнопочку, мой узкоглазый друг, — посоветовал он своему отражению и взялся за телефонную трубку.

Борисов ответил так быстро, словно ждал звонка.

— Товарищ майор, я тут, пожалуй... — в затруднении Илья остановился, надеясь, что несколько небрежные интонации его голоса объяснят все за него. — В общем, приезжайте, наверное. Я на всякий случай поставлю дверь на автоматику.

— Сейчас приеду, — сказал майор, в его голосе не прозвучало ни радости, ни удивления.

Илья настроил систему охраны так, чтобы входная дверь сама открылась при приближении Борисова, и побрел к заветной циновочке.

— Уволюсь на фиг, — мечтательно забормотал он заплетающимся языком, просидев на полу. — Буду напиваться каждый день, и меня вышибут. Хотя нет! Не вышибут. Придется писать рапорт. Так, мол, и так. Недееспособен. В том числе в интимном смысле. Просто не хочу. Устроюсь в частную фирму, буду программки лабать, «писюки» собирать, деньжищ будет — море... Или уеду в провинцию. А то подамся в эти, в рекетиторы... То есть в репетеры. В общем, буду детишек английскому учить. Тоже хлеб. Прости, «Вампирушка», мальчик хочет в Тамбов!

Илья улегся, снял очки, положил их рядом с собой на пол, пробормотал напоследок загадочные слова: «Divide overflow. System halted» — и уснул, по-кошачьи свернувшись на циновке. В таком положении его и застал появившийся через полчаса в «бункере» Борисов. На этот раз Большаков забыл закрыть свою тумбочку, и майор, позвенев пустыми бутылками, отыскал в ней последнюю полную. Осмотрев её с неудовольствием, Борисов поставил бутылку перед спящим программистом. Некоторое время майор хмуро глядел на Илью, а потом стал изучать пульт «Вампира».

«Вот они, мои солдаты грядущего, — думал Юрий Николаевич. — Покамест друг из друга кишки выдавливают. Тренируются. Где-то у него здесь тайничок был, судя по акустике — прямо в пульте». Он быстро отыскал кедровую панель, державшуюся на одном болтике, и обнаружил за ней бутылку шампанского и пакет с разной снедью.

«Так я и думал, не пригодилось», — майор переставил бутылку на пульт, нашарил в пакете шоколадную конфетку и вернул панель на место. Затем он подключил монитор к телепринимающему блоку и настроился на первый канал. На экране летали ленты серпантина, горели свечи и бенгальские огни, хлопали пробки шампанского. До наступления нового, двухтысячного года оставались считанные минуты. Началось обращение Президента: Ельцин делал народу долгожданный подарок.

«Ну что ж, поздравляю тебя, Борис Николаевич, — мысленно сказал ему Борисов и открыл шампанское. — С новым ходом, надо признать, сильным. Прощенья ты зря просишь, бесполезно. Да... У меня тоже год не без греха прошел, но прощенья просить не у кого. Кого обидел, тех уж нет... Ладно. ещё один год прожит, и прожит не так уж плохо, если в целом взять. Вот только в конце года ерунда какая-то началась в моем подразделении. Ну, да, разберемся в следующем. Твое здоровье, отставник-затейник!»

Подступавшие сутки были для майора двойным праздником — 1 января 2000 года ему исполнялось сорок пять лет.

Содержание файла 0213.txt

Записан 6 декабря 1999 г.

Body-Art

«Я жёсткий, я очень жёсткий. I'm tough. Я жёстче тебя. Сейчас я на тебе что-нибудь нацарапаю. Вот! Вот! Вот!»

«О-о, как хорошо. Какой классный след ты на мне оставил!»

«Да, отпечаток получился что надо. Смотри, больше не давай никому делать на тебе надписи. Не сохранишь мой отпечаток, я т-тебя!..»

«А как же я его сохраню, я ведь такая мягкая?»

«Э-э... а ты будь тверже, застынь!»

«Хорошо. Попробую. И надолго?»

«На всю жизнь! Вдруг я умру. Хотя бы слепок останется».

«Это что же, я должна быть жёстче тебя? Хорошо. Теперь я тверже. А раз я тверже, тогда я на тебе сделаю надпись. Вот! Вот! Вот!»

«Эй, что ж ты делаешь?! Больно же!»

«Сам виноват, надо было расслабиться. Если бы расслабился — тебе бы понравилось».

***

Утром 2 января майор Борисов сидел в своем небольшом уютном кабинете и, по установившейся давно традиции, заваривал себе чай в пакетике, ожидая, когда к нему явится с докладом о произошедших на Земле за сутки аномальных событиях старший лейтенант Большаков. Тот задерживался, и майор нетерпеливо нажал кнопку селектора. Но не утопил её полностью — кнопка остановилась на полпути, и в «бункере» у Большакова включился не звуковой сигналя, а микрофон. Нехитрое устройство, неожиданное своей простотой, исправно поставляло ему информацию о том, что происходит в компьютерном центре, уже без малого год. Ахмеров выдрал бы себе на голове все волосы, если бы узнал, как легко и изящно Юрий Николаевич его обошел. Но ведь начальник обязан быть в курсе?

Вначале в динамике слышалось только «кликанье» клавиатуры и тихое разноголосое гудение трансформаторов и систем вентиляции. Других звуков не было, и можно было подумать, что программист находится один в компьютерном центре. Однако Борисов уже знал, что в одиночестве Илья постоянно мурлычет под нос песни собственного сочинения — точнее не вполне собственного, а беспощадно изуродованную попсу — а то и вовсе разговаривает сам с собой. Поэтому майор предположил, что в «бункере» все же кто-то есть, и не. ошибся.

— Вы можете объяснить мотивы её поступка, господин штабс-лекарь? — вдруг спросил Илья резким неприятным голосом.

— А ты что, всегда можешь объяснить мотивы собственных поступков? — ответил вопросом на вопрос Ларькин.

После паузы послышалось невнятное большаковское «не-а», в ответ на которое капитан удовлетворенно подытожил:

— Ну а что ты тогда от неё хочешь? Баба — она и есть баба.

Илья больше ничего не говорил. Зажужжал принтер, затем послышался какой-то ещё негромкий шум. Судя по всему, в компьютерном центре появился Ахмеров. Он доложил, что старенькая «копейка», у которой, действительно, тормозная система в последнее время нуждалась в профилактике, теперь в полной исправности. Они перебросились с капитаном несколькими фразами, и Ларькин вышел из «бункера». Как только за ним захлопнулась дверь, Большаков спросил противным голосом, в котором слышались интонации деревенской сплетницы:

— А ты знаешь, как он телок клеит?

— Нет, — с интересом откликнулся прапорщик. — Он мне никогда не рассказывал.

— Мне он тоже никогда не рассказывал. Но я знаю.

Капитан вполне мог в любой момент появиться в борисовском кабинете, но Юрий Николаевич не спешил нажимать кнопочку, ему захотелось дослушать. Оказалось, познакомившись с девушкой, сводив её пару раз в ресторан или на вечеринку к знакомым, Ларькин напускал на себя холодное равнодушие и делал вид, что развитие отношений его совершенно не интересует. Когда удивленная дама пыталась выяснить, в чём дело, он объяснял скучающим тоном, что ему, мол, и так все известно наперед: она в него влюбится, прыгнет ему на шею, а он останется холоден, в общем, разобьет её сердце. Так что стоит ли и продолжать? Это задевало самолюбие несчастного создания, она бралась за Ларькина всерьёз, прыгала ему на шею, и все, действительно, проходило по вышеописанному сценарию.

— Конечно, ему легко, с таким габитусом, — завистливо говорил Илья.

— А ты у него и габитус видел? — с подозрением в голосе спросил Ренат.

На этом месте майор вдавил-таки кнопочку и произнес в селектор с отеческой мягкостью:

— Илюша, я жду.

— Сию секунду, Юрий Николаевич, у меня все готово, — ответил ему ангельский голосок старшего лейтенанта, самого образцового и исполнительного из всех старших лейтенантов, начиная с рождества Христова.

Содержание файла 1015.txt

Записан 7 января 2000 г., стерт 24 января 2000 г., восстановлен 1 февраля 2000 г.

«1. Ей понравился Виталий, и она хотела вступить с ним в отношения. Такие отношения могут иссякнуть через пару месяцев, а могут благополучно длиться годами, однако, с готовностью уступая без обид и взаимных претензий место другому, более полноценному чувству.

2.      Она обнаружила, что я влюблен в неё без памяти, и ей было неловко осознать, что она не может ответить, сердцу не прикажешь.

3.      Она почувствовала, что ранит меня своей нелюбовью, потому что я ощущаю её отношение и болею от этого.

4.      Она поняла, что не может дать мне взамен совершенно ничего, потому что это можно было бы сделать только обманом, но это исключено.

5.      Она обнаружила, что обречена сотни раз за сутки устраивать облом моему «люблю» своим «угомонись» — всё это стало её угнетать.

6.      Предполагавшиеся отношения с Виталием стали казаться ей мелкими и пошлыми на фоне моей африканской страсти, от этого усилилось её недовольство собой... и мной.

7.      Ее «возьми то, что я могу дать» превратилось для меня в очередной облом (я слишком много надежд погрузил на этот кораблик) — и это довело её до отчаяния.

8.      Она решилась «быть до конца плохой», чтобы я быстрее её разлюбил.

9.      Это тоже не помогло.

Моя так называемая «любовь» причинила ей только мучения.

Надо разобраться с собой — и покончить со всем этим (не перепутать!).

Взять себя в руки... Сама эта идея кажется мне безумной. Приструнить. Выкорчевать это растение, которое пустило корни в самое сердце — и если понадобится, то удалить вместе с сердцем.

Хватит! Надоело».

***

На самом деле, Ирина отчаянно пыталась стать совсем уж «плохой девочкой». При встречах она смотрела на Илью с отвращением, старалась оскорбить побольнее. Но уже на второй или третий раз, произнеся очередную грубость, почувствовала, что идёт по заколдованному кругу. Причинить боль Илье у неё получается, он едва ли не физически корчится от её слов. Потому что это очень мучительно — когда любимая женщина вот так смотрит и такое говорит. Но вместе с тем он прекрасно видит, что её поведение продиктовано не чувствами, не по-настоящему плохим отношением, а рассудком и желанием помочь ему избавиться от любви. Ирина осознала это — и тут же услышала с его стороны тихий ответ на свои мысли: «Да, это не помогает». Он чересчур хорошо понимал ситуацию, чтобы обидеться — но это понимание не спасало его от мучений. Рубцовой стало совестно — наверное, в трехтысячный раз за последние полгода, — она подошла к программисту и ласково дотронулась рукой до его плеча. Как ни странно, именно это нежное касание, мгновенно исцелившее Илью от страданий, стало для него последней недостающей каплей.

Только что он сидел перед ней несчастный и раздавленный, душу словно рвали на мелкие кусочки сотни бешеных кошек, хотелось «то ли плакать, то ли зарезать кого-нибудь» — и вдруг Ирина избавила его от всего этого одним легким прикосновением. Дотронулась — и спокойно ушла к себе в библиотеку, почувствовав, что анестезия возымела действие. И вот тогда он ощутил, как со дна души, закипая, поднимается гнев. Даже не просто гнев, а Гнев, именно так, с большой буквы. «Доколе?! — попытался выразить Илья словом охватившую его ярость. — Когда это кончится? Сколько она ещё будет мной править, кидать мановением пальчика то в ад, то в рай? Не хочу!»

С этого момента он твердо решил выкорчевать из себя унизительную привязанность. Но сделать это было не так легко, как приказать себе.

Содержание файла 1218.txt

Записан 9 января 2000 г., стерт24 января 2000 г., восстановлен 1 февраля 2000 г.

«Родилась 13 февраля 1975 г. в г. Саратове. В школе была образцовой пионеркой, членом совета дружины с пятого класса. Родители, Рубцов Вениамин Сергеевич и Борк Анна Яковлевна, погибли в автомобильной катастрофе летом 1990 г. (15 лет — очередное совпадение!)

Ирину забрала к себе жить московская тётка. Саратовскую квартиру продала, а деньги истратила, якобы на неё же, на сиротинушку. С одной стороны, девочка выросла не на улице. С другой стороны, тётка, конечно, дрянь. Жлобское отродье. Сирота поняла всё уже в дееспособном возрасте, поступив на первый курс МГУ. Проблема, где жить — а оставаться у тетки ей не позволял девичий максимализм — решилась быстро.

Добил её этот фарцовщик, Олежек. Она сделала аборт, с необратимыми последствиями, бросила университет и пустилась во все тяжкие. Не то чтобы вышла на панель, а просто упала в канаву. В 1998 г. некий О. Расторгуев стал председателем совета директоров банка «Рас-Т». Банк занял нишу, образовавшуюся после разорения сотен банков (август). В октябре 2000-го самые солидные клиенты банка «Рас-Т» стали жертвами серии крупных компьютерных ограблений. Дирекцию банка обвинили в плохой защите электронных систем от взлома. В руководстве начались раздоры. Всплыли косвенные улики, бросающие тень на Расторгуева. «Крутые» клиенты разобрались с директором по-свойски, без суда. Последние деньги, вырученные за квартиру и дачу, ушли у него на то, чтобы отмазаться от этих ребят.

Больше я ничего не успел с ним сделать. Протянул время, хотел насладиться местью — и забыл, что меня тоже «пасут». Получил от неё записку в астоме. «Не убивай его, Сухов. Он мой». Дело хозяйское. А жаль. Я придумал бы что-нибудь более интересное, чем повторение сцены с Афоней Цыкиным. Женщины вообще не отличаются богатой фантазией, бьют в одну точку, как дятлы. Думают, если один раз получилось, значит, так и надо всё время делать. Но у неё и второй раз неплохо вышло: О. Р. уже второй месяц на излечении в психушке. Судя по её настрою, это ещё не финал.

Нет смысла обсуждать её тогдашнюю реакцию, её отчаяние. Чья бы корова мычала. Любовь зла, полюбишь и козла. Свинья везде грязь найдет. И т.п. И вот тут происходит любопытный эпизод. Как в сказке. В последний момент. Когда она уже успела раздразнить свору отвязных ублюдков и приготовилась к тому, что её вот-вот в последний раз оттрахают и убьют, появляется прекрасный принц. Романтический рыцарь. Лесник. Раскидывает ублюдков (причем таких приемов, которые сохранились у Ирины в памяти, я не видел даже на тренировках у Борисова), отправляя их, как принято у них в отделе, одним ударом на больничную койку, а то и на кладбище. Спасает пьяную вдрызг принцессу, отмывает её от грязи, долгие месяцы нянчится с ней, отучая от наркозависимости и возрождая интерес к жизни. Восстановление в университете. Поступление на работу в ФСБ по рекомендации Лесника. Стажировка в Англии. Распределение к нам.

Что-то не увязывается здесь. Пусть даже Борисов писал рапорт насчет структурного лингвиста. Пусть даже «верхам» нужен был стукачок в наших рядах. Пусть даже не отделу внутренних расследований, а этому самому Братству. Майор велел нам с Ириной никому не заикаться и постараться забыть даже само это слово, а не то нас не только никакая телепатия, но даже он сам, майор Борисов, спасти не сможет. Мы не так уж много и знаем. Не вижу смысла секретничать. Надрал я летом это самое Братство, скачал у них текстовики с уставами и программными документами. Но ведь они оказались сплошь липовыми. Fiction. Если Братство действительно существует, то главные документы они, конечно, не на компьютере хранят.

Итак, пусть даже Ирина выполняла роль слепого агента у мифического Братства... Нет, никак не вяжется. Тогда бы мы не смогли обыграть их в сентябре с девастатором. Ведь если я не ошибаюсь, мы именно их тогда обыграли.

Получается, Лесник тогда сдал их нам. Сдал своих — или они ему не свои? Что это за деятель такой вообще? На кого работает? Надо это выяснить.

Тогда, может быть, я смогу понять, зачем он подбросил нам Рубцову».

Содержание файла 1651.txt

Записан в тот же день.

«Странная у меня сейчас возникла идея: что Лесник ещё тогда, когда он на набережной ломал кости этим подонкам, спасая Ирину, знал, зачем она ему будет нужна.

Профзаболевание: предрасположенность к мистике».

***

— Ну, как тебе это нравится? — спросил Борисов, когда Ларькин закончил чтение сводки.

— Странный какой-то полтергейст. Слишком угрюмый.

— Полтергейст вообще-то не от хорошего заводится, бывают довольно жестокие проявления, — заметил майор.

— Понятное дело. Но не так же... Если скопление отрицательной энергетики — так нужно время, чтобы оно проявилось. А тут хлоп — и нет человека. Хлоп — нет второго. Что-то. незнакомое. А что Илья говорит?

— Говорит, что дело имеет к нам прямое отношение. Он редко высказывается так определенно.

— Вот и хорошо. Нам всем пора уже чем-нибудь серьезным заняться, а то мы дурью начали маяться.

— Я надеюсь, ты не меня имеешь в виду?

— Конечно нет. Неточно выразился.

— А если речь идет о вас, то да. Твоими устами глаголет истина. Разогнать бы вас по разным городам. А Рубцову, по-моему, уже можно сбрасывать на укрепленные сооружения врага. Только, боюсь, мировое сообщество осудит нас за негуманные методы ведения войны. Как будто есть гуманные. Ты как себя чувствуешь, головка не бо-бо? Извини, что опять спрашиваю.

— А я опять не пойму, о чем вы?

— Можешь не отвечать, все ясно. Для начала займешься полтергейстом ты один. А там видно будет. Такое сочетание индивидуумов менее взрывоопасно. Мне кажется, у меня в группе остался только один боеспособный офицер. Да и тот прапорщик.

— Просто Ирина уделяет ему мало внимания.

— Ладно, работай. Подробности затребуешь у Большакова. Поищи аналогичные случаи. Как обычно.

«Вообще, это идея, — подумал майор, когда остался один. — Неплохо бы устроить Рубцовой зарубежную командировку. Надо обговорить с генералом такую возможность».

Содержание файла 1108.txt

Записан 10 января 2000 г.

«Не будь её, наверное, я так и не научился бы владеть своими способностями так, как сейчас. Даже научился немного отключаться от постоянного давления чужих мыслей. Это просто благословение — оставаться наедине со своими собственными. Всю жизнь словно под локоть кто толкал. Спасибо Ю.Н., что он такой непробиваемый. Только в его присутствии я чувствую себя свободным от неприязни — у меня уже аллергия на излучаемый чужим мозгом эгоизм. Э-мозги. Анаграмма. Он — единственный, кто недоступен ни для сканирования, ни для зомбирования. Стальной человек. Хорошо, что есть такие. Наверное, на таких мир и держится. Ведь не на таких же, как я...

Не будь её, не было бы этого опустошительного пожара в душе. Как Мамай прошел. Или Папай, старый, гораздо старше говнюка-Чингизида скифский бог. Опыт, который делает душу не богаче, а беднее. Это не для красивого словца сказано. Бывает такой опыт/ по себе чувствую. Как будто пережгли какие-то важные блоки в схеме. Так мог бы кокетничать электрический стул...

Какой же ты дурак, Илья Большаков.

***

На православное Рождество Илье приснился омерзительный сон; как будто, разговаривая с Рубцовой, он заметил огромную мужскую руку, лезшую к ней под юбку. И не то чтобы эта волосатая лапа лезла туда с определенной целью (хотя на такую фантазию Большаков был вполне способен даже в рождественском сне), но она была такой невероятно большой, мощной и длинной, что являлась как бы продолжением тела Ирины, заменяя ей ноги. Сама Рубцова была чем-то наподобие кисти этой уходившей в бесконечность руки — или марионеткой. Ирина о чём-то говорила, по своему обыкновению, кокетливо строила глазки, а Илья невольно поглядывал вниз, стараясь, однако, не подать виду, что он видит, на чем она держится. Поглядывал — и замечал, как совпадают движения мышц под кожей могучего запястья с движениями глаз и рта женщины, изменениями выражения её лица...

Проснувшись, Большаков попытался разобраться, чем вызвано сновидение. Он не так уж часто видел сны — и каждый был символичным, означавшим какую-то перемену в жизни. В этом сне символика была простая: марионетка, что ж тут истолковывать. Большаков решил, что сон порожден его собственными размышлениями. Значит, в глубине души он всё-таки считает Рубцову чьим-то орудием, подозревая её в несамостоятельности. «Либо она продолжает работать на Лесника, либо у неё есть другой хозяин», — подумал Илья.

На работе, выбрав свободный час, он попытался найти всё, что мог, о Леснике. Но нашел он так мало, что результат поразил его скудностью информации. Досье, заведенное ими на Лесника полгода назад, содержало информацию, известную в основном со слов Борисова.

По образованию востоковед. Сотрудник отдела по борьбе с терроризмом. Специализация: Ближний Восток, Египет, Греция. Участвовал в спецоперациях, в том числе на Кавказе. По выслуге лет и образованию мог бы уже быть полковником, но, как и Борисов, до сих пор в звании майора. Руководит специализированной группой, созданной для противодействия международному терроризму. По оперативным соображениям вся информация о группе была закрыта и проходила по высшему уровню секретности. Большаков так и не смог выяснить ни одного имени, даже настоящего имени самого Лесника.

Он использовал старый надежный способ: просеял списки спецполиклиники, в которой лечились сотрудники ФСБ, — но и там его ждало полное фиаско. Получалось, что Лесник не только никогда не лечился, но даже ни разу не проходил медосмотр. Это уже вообще была какая-то фантастика. Оставалась только квартира, местонахождение которой он знал из воспоминаний Ирины.

Еще пятьдесят минут напряженной работы «Вампира» — и Илья узнал, что хозяином приватизированного жилья значится Непрухин Ростислав Всеволодович. Программист озадаченно потер переносицу: от имени-отчества повеяло древностью, а в фамилии слышалась издевка. Что ж, за неимением ничего лучшего иногда не мешает знать и псевдоним. Хоть какая-то зацепочка.

Однако зацепочка никуда его не вывела. Он потратил совершенно впустую ещё семьдесят минут. Потом пришел Ларькин и загрузил его работой — по иронии судьбы, заниматься пришлось опять сбором какой-то квартирной московской статистики. В тот день дальше уже достигнутого ему не удалось продвинуться. Не удалось и в последующие дни. Косвенным путем он смог выяснить, что Лесник в настоящее время в Москве отсутствует. Тогда Большаков решился на отчаянный шаг: посетить квартиру Ростислава Всеволодовича Непрухина с небольшим неофициальным обыском.

Содержание файла 0236.txt

Записан 12 января 2000 г., стерт 15 января 2000 г., восстановлен 1 февраля 2000 г.

«Письмо самому себе.

Не могу уснуть. Я ещё не избавился от неё. Я всё ещё её люблю.

Она многому научила меня, но я слишком дорого заплатил за эту науку, чтобы быть благодарным. Дорого берёшь за уроки, сэнсэй.

С удовольствием перечитал Ницше.

Я всё ещё люблю её. Может, это просто ночь (нет, днём бывает ещё хуже). Может, не хватает новых впечатлений (нет, с ними хуже — они бередят душу, не хоронят, а реанимируют старую боль). И уж конечно, это не приворот, не магия и не зомбирование. Я с самого начала любил её не благодаря, а вопреки всем её усилиям.

Никогда не прощу ей того, что так обгадился в отношениях с ней.

В числе её соблазнов числится самый что ни на есть сатанинский. Вопль сыра, прочно закрепленного в чертовой мышеловке: «Спаси меня! Излечи мою поломанную жизнь своей любовью! Не бросай меня!» Она никогда не скажет этого вслух и никогда не признается, что сигналит об этом. Не признается даже себе самой, не говоря уже обо мне.

Это тебе не вихляние попкой, не театральные проходы и не притворные истерики, которыми она развлекает Виталия. Это настоящее искушение, настоящий соблазн для такого человека, как я.

Всего лишь один из многих её обманов. А правда была разве что в том сне: мы с ней сидим на скамейке в парке, и она жалуется мне на судьбу.

То была не помолвка, не ссора.

Разговор, как на сцене, творился.

В старом парке по жизни актёру

Говорила по жизни актриса:

«Всё потеряно, я умираю.

На исходе последние силы.

Постоянно и честно играю -

Но не верят подруги и милый».

...Что, опять муза припёрлась?! Кыш, пошла, проклятая!

Только не надо никому мстить. Тут я не согласен с Ницше. Главное, кому и за что??? Месть — это Сансара. Любовь — тоже. Надо остановить это колесо. Хотя бы в себе.

Когда устройство мира вызывает такую муку, осознание собственной смерти порождает отчаяние — разве возможно в пределах одной жизни изменить мир к лучшему хотя бы настолько, чтобы это не было песочным домиком на полосе прибоя?

Пусть останется от меня хоть что-то...

До свидания, дорогой Илья Степанович. Спасибо за интересное послание. Пиши ещё.

И. Б».

***

Лесник жил на седьмом этаже типового дома, занимавшего по длине весь квартал. Вторая, входная дверь не должна была доставить больших проблем, даже если хозяин успел сменить замок. Гораздо больше беспокойства вызывала стальная дверь секции из двух квартир, оснащенная хитрым замком. У ключа, насколько помнила Ирина, были по бокам такие диагональные бороздки... К сожалению, она не присматривалась к этому ключу. Но у Рената даже к таким дверям была не менее хитрая спецотмычка. Большаков позаимствовал её без ведома хозяина и настроил перед выходом по смутному образу и расплывчатому подобию ключа, сохранившемуся у Рубцовой в памяти.

К открыванию запертых дверей без ключа Илья имел страсть с отрочества, будучи подростком умненьким, но шкодливым. Несмотря на восторги однокашников, этому таланту развиться не довелось. Помешал случай. Он иногда навещал квартиру своих родственников в посёлке — в их отсутствие. Ничего особенного: конфета-другая из вазы, но главное — одиночество и телевизор. По понятным причинам. Конечно, в конце концов он утратил бдительность и его застукали. В один прекрасный день раздалось щёлканье открываемой двери — тетка забежала на минутку за документами. Он заметался, но поздно, как сейчас говорят, пить нарзан... Изумлённое: «Илюшка!» — долго ещё звенело в ушах. Было очень стыдно. Очевидно, пережитый тогда стыд и удержал его от скользкой дорожки. Родственники больше удивились, чем рассердились. Проверили, не пропало ли чего, и объяснили шалопаю, где оставляют запасной ключ. Надо ли говорить, что больше он на той квартире не появлялся.

С тех пор он многому научился. В принципе любой из грасовцев мог открыть отмычкой несложный замок. А Илья к тому же часто работал в паре с умельцем Ахмеровым.

Большаков запасся комплектом универсальных инструментов, миниатюрным фотоаппаратом, позаимствовал у Рената приборы для поиска охранных и подслушивающих устройств, оделся понеприметнее и в половине одиннадцатого отпросился со службы, придумав очень уважительную причину.

Чтобы проникнуть в подъезд, не привлекая внимания, пришлось издалека выследить подходившего к нему маленького старичка и считать код цифрового замка у него из памяти. Вредный старикашка захлопнул дверь перед самым носом Ильи, но это уже не могло остановить хакера, вставшего на скользкую дорогу медвежатника. Рубцова всё-таки безобразно плохо запомнила форму ключа, и с первой дверью пришлось повозиться. В самый разгар его борьбы с замком к стальной двери секции напротив направилась бдительная пенсионерка, желая посмотреть в глазок, что там творится на лестничной площадке. Большаков едва успел уловить из- за двери слабые биотоки беспокойства и любопытства и мысленно приказал: «Поди вздремни! Забудь, зачем вышла!» Бабулька постояла немного в коридоре, вспоминая, какая нужда её сюда вынесла, зевнула и вернулась в квартиру, ругая проклятый склероз. В соседской квартире, на его счастье, никого не оказалось, и со вторым замком он разделался в более спокойной обстановке.

...Коридорчик расположен поперек, слева поворачивает в кухню, справа и прямо — двери в комнаты. Прямо, надо полагать, «горница», как называла гостиную мать Большакова, смеша райцентровских родственников, которые называли такую комнату залом. Справа, очевидно, спальня. Мебели в коридорчике нет, если не считать самодельных стенных шкафов, коих великое множество вдоль всех стен. Среди шкафчиков оборудованы книжные полки. Коридор — несколько непривычное место для книг, но Большаков из воспоминаний Ирины знал, почему они здесь хранятся. Потому что все не помещаются в комнатах. Сигнализации в коридоре нет. А что в этом шкафчике? Комплект снаряжения для лазания по скалам или стенам: тонкие сверхпрочные тросы, карабины, пояса. А здесь должна быть палатка. Проверим. Так и есть: палатка на своем месте, а кроме неё набор колышков, пучок шампуров и мачете с зазубренным лезвием. Рубцова помнит, как оно висело на стене. Убрал, значит, с глаз долой. Скромность украшает мужчину. Но эта устрашающая штуковина тоже была неплохим украшением. Устрашающее украшение. Украшающее... Стоп, не увлекаться. Илья закрыл шкафчик и заглянул в «горницу».

Подслушки и здесь не оказалось. А книг, действительно, навалом. От них была свободна только часть зала, отведенная под комплект тренажеров. Значит, всё-таки не горница, а зал. Спортивный. Помнится, в спальне тоже должно быть много книг.

Большаков перешел в спальню и уважительно присвистнул. Эта комната, в свою очередь, была чем-то средним между мастерской и библиотекой. Стеллажи с книгами занимали всю стену от пола до потолка. Они показались Илье любопытными. Полки были сделаны из дубовых досок и одновременно играли роль лестницы. Если нужный том находится где-нибудь под потолком, по полкам можно лезть, не стесняясь, тем более что широкие нижние приглашающе выпирают, а верхние настолько узки, что книги едва на них помещаются. Но снимать оттуда их легко и удобно.

Илья быстро просмотрел названия на корешках. Художественной литературы сравнительно немного, но очень много книг по истории. Приятно было встретить справочники по информатике. Большаков приветствовал их, как старых знакомых, радостно-удивленным поднятием бровей. В коридоре хранилась литература по медицине, психологии и почему-то ботанике. В зале — прочие разделы биологии, геология, физика, языкознание, застекленная полка с древними фолиантами — и снова история, история, история...

Здесь, в этой комнате, когда-то жила Ирина. Спала на этой кровати, читала эти книги. Вот эту читала. И «Иудейскую войну». И вот эту тоже. Этот тренажер появился позже, а на этом она занималась. На Большакова накатило знакомое состояние «дежа-вю», только теперь оно брало истоки не во сне и не в реальности, а в тщательно изученных чужих воспоминаниях. Илья пошел по коридору и открыл дверь в ванную.

Вот сюда Лесник приволок её, пьяную вусмерть, приводил в чувство, поливая то холодной, то горячей водой. Раздел и выкупал, как ребенка. И обтирал насухо полотенцем, как маленькую.

А вот сюда, за соседнюю дверку, ей пришлось броситься, когда после первого за долгое время человеческого ужина её вывернуло наизнанку. Здесь, на кухне, он впервые напоил её терпким отваром лесных трав по своему рецепту. Но это было позже...

Увлеченный чужими воспоминаниями, Илья не забывал, однако, прозванивать помещение ахмеровскими приборчиками. Но ни охранной, ни подслушивающей аппаратуры он не обнаружил. Самое вероятное из объяснений звучало так: степень засекреченности Лесника была такой, что отдел внутренних расследований не имел права использовать на его квартире средства электронной разведки. А возможно, вообще не имел права следить за таким сотрудником. В устах Большакова это звучало несколько иначе: «Лесник, значит, top secret, а те, кто мог бы слушать его, менее секретны — top less secret».

Что ж, это было на руку Илье, однако он пока ещё не нашел своей «зацепочки», которая помогла бы ему раскрутить весь клубок событий и отношений, связанных с Ириной Рубцовой. Что он искал? Он и сам не мог бы точно ответить. Большаков бродил по квартире, положившись на свою хваленую интуицию, которая, однако, не спешила ему помогать.

У окна в зале стоял письменный стол. На нем красовались две вещи: старомодная карандашница и тяжёлая исцарапанная рейсшина. В верхнем ящике стола лежали две увесистые папки для бумаг, завязанные тесёмочками. Большаков потянул было к себе верхнюю из них, когда увидел под рейсшиной небольшую бумажку. Он вытащил её — это оказалась записка, начертанная — именно начертанная — резким, угловатым и отрывистым, напоминающим клинопись, но в то же время аккуратным и каллиграфически красивым почерком. В жизни Большакова был период, когда он увлекался графологией, и необычные очертания букв так привлекли его внимание, что до него не сразу дошёл смысл написанного. А когда дошёл, по коже пробежали мурашки. Записка гласила: «Должен уехать. Когда вернусь — поговорим. Прочти пока бумаги в верхнем ящике стола. Материалы с собой не забирай, фотокопии уничтожь сразу же после прочтения». А некоторые характерные детали почерка свидетельствовали о том, что написавший эти строки человек был сумасшедшим.

Содержание файла 0433.txt

Записан 13 января 2000 г., стерт 16 января 2000 г., восстановлен 2 февраля 2000 г.

«Оренбург. Бедная Анечка, жертва этнического оружия. Чего это я её вспомнил?

Не зови ты папой зайца,

Не тяни его за лапу.

А я люблю легавых,

Противных и плюгавых.

Можно гасить импульсы, генерируемые лобными долями человека, и подавать возбуждение непосредственно в сектора, управляющие опорно-двигательной системой. Человек будет с ужасом следить за тем, что вытворяет его тело, не в силах как-то на него повлиять. Так мы обработали Афоню Цыкина, чтобы сломить его волю и подвести к краю безумия. Но только к краю, он был нужен нам живой и здоровый.

А можно вмешаться в работу затылочной части, координирующей подачу информации В лобные доли. Человек будет уверен в том, что решение он принял самостоятельно — и даже потом будет сам пытаться найти какое-то рациональное объяснение своим поступкам. Так Ирина обрабатывает Ларькина. Бедный Виталик научил её в буквальном смысле на свою голову.

Вспомнил: по такой же схеме развивалось внушение у Ани. Приказы человека, произнесшего пароль, маркировались затылочными долями как самые главные по иерархии.

Насколько я сам подвержен внушению? Есть несколько примеров, которые убедительно говорят: увы, даже слишком подвержен. Не могу пробивать жёсткие стены своей мягкой головой.

Тогда, на квартире у Цыкина, я всё-таки сам пристрелил двух его бандитов. Пистолет держала рука Афони, но поднимал-то её я. Прицеливался и стрелял тоже я: А Ирина управляла мной. Есть такой эстрадный номер: марионетка управляет другой, маленькой марионеткой.

Вернее, она думала, что мной управляет. У меня был выбор: оказать сопротивление — и засветить изобретенную Виталием систему защиты — или подчиниться и выстрелить».

***

Афоню, крупного мафиозного деятеля, от которого зависело, быть или не быть взрыву на ВАЗовском конвейере, нужно было сломить и подчинить раз и навсегда. Большаков и Рубцова, оставаясь невидимыми, внушали ему всякие ужасы и решили не препятствовать, когда бандит вооружился маузером и стал стрелять по глюкам. Он должен был убедиться, насколько это бесполезно, и израсходовать в попытке дать отпор последнюю волевую энергию. На стрельбу прибежали двое его подчиненных: секретарь и охранник. «Это удача, — передала Илье Ирина. — Если он их пристрелит сейчас, он наш до конца жизни. Действуй, Илюшка!»

У него оставалось очень немного времени на то, чтобы принять решение и перешагнуть через принцип, с которым он прожил десять лет: не убивать людей. Раньше от него никто не требовал проливать кровь. Предполагалось, что он всю жизнь просидит за компьютером — от каждого по способностям. Жизнь сложилась иначе. Он получил «боевое крещение». А чья рука держала оружие, не так уж и важно. Только Рубцова была свидетелем того, как нелегко дался Илье переход в касту кшатриев.

***

Содержание файла 1729.txt

Записан 15 января 2000 г., стерт 16 января 2000 г., восстановлен 2 февраля 2000 г.

«Одна папка историческая. Только какая-то странная история получается. Палеонтологические находки, которые никому не известны. Источники, на которые больше никто не ссылается. Но факты расположены убедительно. Выходит, что человечество по крайней мере пять раз находилось на грани вымирания, исчезновения человека как вида. Три последних раза — в результате последствий собственной жизнедеятельности. Антропогенные экологические катастрофы. Не такими уж малочисленными были наши предки, если смогли превратить цветущую (и в то время единственную на свете) страну Эдем в пустыню Сахару. Был и великий потоп, и войны с применением бактериологического, химического, а в Индии — так даже ядерного оружия.

Несколько раз человечество умудрилось истребить себя практически полностью. Биологический вид прошел, что называется, через «бутылочное горлышко» — особей оставалось крайне мало. Один раз даже выживших можно было пересчитать по пальцам одной руки, как грасовцев. Причем, что интересно, женщина тоже была одна. Все люди — братья, без преувеличения.

Что-то мне всё это напоминает. Конечно! В принципе любую стратегичку, но больше всего — самый первый мейеровский шедевр. Словно кто-то играл в «Цивилизацию», используя планету вместо компьютера.

Причём у него несколько раз не получалось, и он начинал заново.

Крупномасштабные, точнее, глобальные катастрофы прекратились примерно четыре тысячи лет назад. С этого времени общая численность человечества всерьез уже не уменьшается, а непрерывно растет. Но без прежних катастрофических последствий. Развивается растениеводство, возрастает культура землепользования. Люди словно поумнели (хотя при внимательном изучении их этого не скажешь). Если раньше человечество несколько раз падало в пропасть, ломая себе кости, то теперь, достигнув смертельного рубежа, оно, словно слепой щенок, вдруг стало сворачивать и ползти в другую сторону. Причем происходило это не из-за решений правителей, не из-за общественного мнения, а как бы случайно, словно по воле божьей. Экспансивные государства начинали отставать в техническом развитии и терпеть поражения в войнах. На силу, грозившую покорить весь мир и завести его в тупик, находилась рано или поздно другая сила. Сгорело дотла несколько городов — и прекратились эпидемии чумы, мешавшие развитию европейской цивилизации.

Отдельная история с религиями. Человеку свойственно видеть только несколько способов жить, каких именно — зависит от форм его сознания. То, что было сделано с человеческим сознанием, хорошо выражает слово «культура», потому что один из его смыслов — сельскохозяйственное растение. Эту культуру словно старательно выращивали, оберегая посевы от болезней и засух, окучивая и со временем выводя новые сорта.

Вторая папка с медицинским уклоном. Больше чем наполовину не понял. Если честно, гораздо больше, чем наполовину. Сплошь ферменты и пептидные связи. То-то Виталик бы пальчики облизал. Потому что, оказывается, ещё в Древнем Китае были известны такие рецепты нормализации обмена веществ и выработки гормонов, которые, теоретически, приводят к бессмертию. Самому настоящему, индивидуальному бессмертию. Хотя мы все с детства знаем, что акулов не бывает».

***

Фотокопии документов Илья перевел в текстовые файлы, а пленки уничтожил. Тексты прочитал и стёр. Похоже было на то, что записка адресована именно ему, Илье Большакову. Хотя, судя по дате отъезда Лесника, она была написана и оставлена за три дня до того, как Илье пришло в голову навестить квартиру Непрухина. Очевидно было, что Лесник просчитывает вперёд его ходы, документы оставил добровольно, а при таком раскладе не выполнить его просьбу — значит, пойти на конфликт. Глупо заранее конфликтовать с человеком, который обещал тебе встречу и разговор.

Единственное, что Илья оставил в памяти машины, — копию записки Лесника. Сложные рваные завитушки его почерка производили на Большакова удручающее впечатление. По долгу службы и приказу Борисова он не один раз встречался с ненормальными людьми, и перспектива ещё одной такой встречи его не грела. В том, что почерк, действительно, Лесника, он убедился по памяти Рубцовой. От ответного сканирования ему удалось заслониться испытанным способом: раздробив психику на полдюжины секторов и запрятав прочитанное в самый глубокий сектор подсознания. Оставался ещё один вариант: возможно, Лесник тоже читал литературу по графологии и нарочно имитировал почерк сумасшедшего.

Большаков из интереса взял лист бумаги и, выведя на экран записку, попытался воспроизвести заковыристые буквы. Рука у него была точной, и на взгляд дилетанта, получалось похоже, но Илья был недоволен.

«Как уверенно он эти закорючки выводил, — подумал он. — Как будто тысячу лет тренировался...»

Тут всё встало на свои места — и возможность жить бесконечно долго, и то, что у человечества, этого неразумного дитяти, четыре тысячи лет назад появился загадочный поводырь, и намеки на существование тайной суперэлитной организации, мелькавшие в тех документах, которые они с Ириной переводили. И даже необычный почерк. «А на основании чего, собственно, делался вывод о ненормальности? Какой материал обобщался? Никто и не гарантирует, что прожив тысячу другую лет, человек останется таким, как был. У него должны развиться черты характера и идеи, которые с точки зрения обычного человека будут свидетельствовать о его ненормальности. Например, он может всерьез начать считать себя бессмертным...» — и всё-таки догадка казалась настолько невероятной, что не укладывалась в голове. Илья даже испугался, не сбрендил ли часом он сам.

Впрочем, если верить выводам капитана Ларькина, то бояться ему было уже нечего. Виталий давно, хотя и нерегулярно, занимался исследованием такого природного феномена, как Илья Большаков. С появлением в ГРАСе Ирины поле деятельности его расширилось, но он и теперь, случалось, опутывал Илью датчиками. Пытался выяснить, например, какие изменения происходят в его организме после того, как он телепатически надиктует две страницы текста Ирине, находящейся в другом крыле особняка. А про тестирования, ответы на бесконечные мудреные анкеты и говорить нечего. Так вот, по классическому у психологов тесту MMPI с такими показателями, как у Большакова, человек давно должен был находиться в психиатрической клинике. Неудивительно, если вспомнить, какая у него была жизнь. Ларькин смог найти несколько объяснений, как Илье удалось адаптироваться к существованию в обществе. Например, за счет сильно развитой способности к лицедейству. Большакову ничего не стоило подыграть собеседнику, нащупать его слабые струнки — и тот начинал считать его хорошим («удобным», по терминологии Ильи) парнем, закрывая глаза на его многочисленные странности и недостатки. Выявилось ещё такое явление, как сложно структурированное подсознание Ильи, которое они и использовали для защиты его сознания от зомбирования.

«А кто из нас не сумасшедший?» — в духе Чеширского Кота подытожил Илья, закрывая внутренние дебаты по поводу странного почерка Лесника. Оставалось ещё много вопросов: если записка действительно адресована Илье, как Лесник смог узнать о намечавшемся налёте на его квартиру, когда он ещё даже не намечался? Зачем он оставил эти материалы и какие выводы должен был, по его мнению, сделать Большаков, изучив их? Если те, к которым он пришел, то зачем это нужно Леснику? И какую роль во всем этом играет Ирина?

Наконец, сам ли выйдет на связь Лесник после возвращения или предоставит инициативу Илье? Определить, что жилье в его отсутствие навещали —- для профессионала, конечно пара пустяков. Для этого существует столько приемов, что все их невозможно учесть и нейтрализовать.

***

Вернувшись в Москву, Лесник не заставил себя долго ждать. Уже на второй день после его возвращения, придя домой со службы, Большаков обнаружил на письменном столе записку: «Пивбар «У Ромы». Завтра в 12.00». Почерк Лесника было невозможно не узнать. К записке прилагался маленький чертеж, уточнявший местонахождение «Ромы», точкой отсчета служил Павелецкий вокзал.

Отпроситься со службы на следующий день было нетрудно: пойду, мол, куплю бананов к обеду. Страсть как хочется бананов. К большаковским причудам давно все привыкли, никто не удивился. Никто не удивится, если в поисках бананов, которые продавались в двух шагах, Илья побродит по Москве три часа. Отобедают без него, а с пристальным взглядом Рубцовой он как-нибудь справится. Илья чувствовал, что с каждым днем он чуть-чуть обгоняет Ирину в искусстве телепатии, внушения и защиты от телепатии и внушения.

Пивбар оказался довольно захолустным. От дверей по каменному полу во все стороны расползались грязные лужи растаявшего снега, вычурные светильники на голых стенах, выкрашенных в лимонный цвет, смотрелись жалко, как дешевая поддельная драгоценность на лохмотьях нищенки. Неприветливый молодой бармен наливал пиво в потрескавшиеся кружки. Между прочим, как оказалось, очень неплохое пиво. Народ здесь толпился простой, пили и закусывали, стоя у маленьких круглых столиков. Было довольно людно, но Илья, ориентируясь на сигналы шестого чувства, быстро отыскал Лесника.

Тот расположился с двумя кружками за столиком у стены под светильником с перегоревшими лампочками. Рядом с ним, вцепившись руками в третью кружку, стоял бомж, промышлявший, как видно, собиранием бутылок и попрошайничеством. На правом локте у него висела грязная синяя болониевая сумка. Лесник чуть поднял руку приветственным жестом.

Если Илья выглядел в этом обществе отдыхающим от занятий студентом, то Лесник вовсе не отличался от окружающей среды. Работяга работягой. Простецкая кепочка, темная спецовка, из-под которой виднелся толстый свитер, потертые джинсы. Роста он был, казалось, небольшого. Но подойдя ближе, Илья понял, что это иллюзия. Лесник был, по крайней мере, не ниже его, но за счет умения владеть своим телом умудрялся стоять так, что рост скрадывался, и он оказывался вровень с низеньким алкашом. Большаков поздоровался и принял приготовленную для него кружку.

— Пришёл, значит, товарищ-то твой, не опоздал, — с сожалением сказал куда-то в пространство опухший от нездорового образа жизни небритый пьянчужка.

Илья бегло просканировал его сознание — и мысленно содрогнулся. Всё подсознание бедолаги было забито подавленными желаниями. Больше всего ему хотелось водки, во-вторых, хотелось курить, в-третьих, давно пора было постирать истлевшие женские трусы, которые он три месяца назад нашел на помойке, прокипятил и стал носить, в-четвертых, хотелось жрать, в-пятых... но на пути этих злободневных нужд стоял колоссальный барьер, не пускавший их в маленькое светлое пятнышко сознания, которое было занято одной-единственной заботой. Купят ли ему вот эти ребята ещё кружку пива?

— Свой человек, — кивнул Лесник на алкоголика, и Большаков понял, зачем это жуткое создание тут стоит. Чтобы на свободное место не пристроился ещё кто-нибудь и не помешал разговору. А возле этого можно было беседовать о чём угодно. И еще: будь третий член компании хоть немного поприличнее, кто-то из посетителей пивбара вполне мог попытаться пристроиться за их столик четвертым. Если потесниться, место для четвертой кружки было. Но один взгляд на бомжа наводил на мысли о вшах, и даже за соседними столиками люди занимали места без особого восторга. Это ж надо было такого откопать...

Большаков с любопытством посмотрел на Лесника. Он знал, какое телосложение маскирует скромная просторная спецовка. Ночи, проведенные со своим крестным отцом, Рубцова помнила прекрасно. Они были для неё чем-то вроде награды за то, что она перестала отличаться от их теперешнего компаньона.

В лице и строении черепа, да и тела Лесника, просматривалась некоторая угловатость. Но если, скажем, лицо и фигура Борисова наводили на мысль о квадрате, то лицо Лесника ассоциировалось, скорее, с треугольником. Темные волосы коротко, по-военному, пострижены. Взгляд с прищуром, глаза светлые, гладко выбрит, слегка угловатые уши прижаты к черепу. Неприметнейшая внешность, в облике и манерах сквозит добродушие и безобидность... пока не заглянешь в глаза. Взгляд холодный, чуть уставший, сосредоточенный и насмешливый.

Попытавшись просканировать Лесника, Илья как будто налетел с разбегу на бронированную дверь. То же самое, что с Борисовым, только гораздо жёстче. Защита на всех уровнях. Как говорится, ноль эмоций, словно на этом месте и нет никого. Всё верно, Рубцова не лгала. Да и могла ли она лгать Илье?

Они чинно отхлебнули пивка, и студеный взгляд серых с голубыми льдинками глаз Лесника встретился с внимательным взглядом зелёных глаз Большакова, прикрытых модными очками с чуть тонированными стеклами.

— Что, есть какие-то вопросы, старлей? — спросил Лесник.

— А у вас, товарищ майор? — не удержался Илья.

— У меня был один, так я его уже задал, — спокойно парировал собеседник. — Впрочем, нет, есть ещё один. Ты должен был прочесть и уничтожить две подборки материалов. Ничего у себя не оставил?

— Один файл, отсканировал фотокопию вашей первой записки.

— Сотри. Без надобности. А вторую записку уничтожил?

— Обижаете.

— Да кто ж тебя знает. Ты человек неожиданный. Впрочем, человек — вообще существо неожиданное.

Большаков почувствовал, что неожиданное существо рядом с ними пытается вникнуть в то, что они говорят. Правда, с одной-единственной целью — чтобы понять, достанется ему сегодня ещё одна кружечка пивка или нет. Придется ли, значит, удовольствоваться одной или уж не экономить, гулять так гулять? Илья пообещал купить ему ещё кружку, не стесняйся, мол —и после этого третий компаньон беседой больше не интересовался. Вообще, вслушиваясь в желания и мысли дурачков и прочих умственно неполноценных, а также таких вот убогих деградировавших бомжей, Большаков давно пришел к выводу, что последней в человеке, действительно, умирает надежда. Надежда попользоваться другим человеком на халяву. Всё остальное — шаткая надстройка, без которой, как выясняется, он ещё может жить. А это — базис, незыблемый фундамент, который присутствует у самых опустившихся, не говоря уже о самых преуспевших.

— Значит, эти материалы вы оставили для меня?

— Конечно.

— Зачем?

— Хотел удовлетворить твоё любопытство, — усмехнулся Лесник. — Залезть в квартиру в отсутствие хозяина мог только очень любознательный человек.

Они помолчали, потягивая пиво.

— Вижу, что мне это удалось, — не теряя нити беседы, продолжил Лесник. — Похоже, что вопросов у тебя больше нет.

— Какое там... — уныло сказал Илья. — Вопросов навалом. Не знаю, с чего начать. Как вы узнали, что я залезу в вашу квартиру?

— А вот на глупые вопросы я отвечать не подряжался, — заметил Лесник. — Сейчас объяснять тебе это рано. Слишком долго. А со временем ты и сам поймешь.

— Тогда такой вопрос: сколько вам лет?

— Скажу. Я ишшо совсем молоденький, — дурашливо ответил тот. — Надысь сто двадцать пятый десяток разменял. Почитай, что только жить начал.

— Вы серьёзно? Одна тысяча двести сорок один год?

— Смекалистый парнишка, на десять быстро помножаешь.

Следующий вопрос Большаков задавал нерешительно:

— И много вас таких?

— Я, конечно, могу назвать тебе число, — пожал плечами Лесник, — но не ручаюсь за точность. Представь себе, что ты спросил у сотрудника ФСБ, каков численный состав его конторы. Ты поверишь в его честность, если он ответит?

— Только если он меня пошлёт на три буквы. Значит, вы объединены в организацию, и у неё есть определенная функция. Какова эта функция?

— А ты не догадываешься?

— Безопасность? Человечества?

Лесник одобрительно кивнул.

— Всепланетное ГБ, — подытожил Илья.

— Тогда уж, скорее, ПБ или ЧБ, — шутливо поправил Лесник. — Государства тут ни при чем.

— А есть какая-то структура, которой вы подчиняетесь?

— Только наш Совет.

— Кто-то, кроме вас, владеет секретом бессмертия?

— Кажется, да. Очень малочисленная конкурирующая организация. — Лесник погрозил Большакову пальцем, предупреждая следующий вопрос: — Больше на эту тему ничего сказать не могу. Другие вопросы есть?

— Почему вы держите в секрете рецепт бессмертия?

— Опять глупость спросил. Представь себе воплощенную в действительность фразу: «Ленин всегда живой».

Большаков испуганно посмотрел на собеседника:

— Надеюсь, вы не собираетесь доверить мне эту тайну? Вообще-то я трепло.

— Это пройдет, — улыбнулся Лесник.

— А зачем вам вообще нужен этот рецепт?

— Да уж не для собственного удовольствия. Малыш, мы же имеем дело с человечеством. Представь себе масштабы, уровень секретности. Ротация кадров — вещь рискованная, сам понимаешь. Если уж человек зарекомендовал себя, обидно, что он начинает дряхлеть, только-только начав интересное дело. Временные масштабы разведывательных и контрразведывательных операций, государственных спецпрограмм ведь ты представляешь себе.

— Да, все понятно. Это действительно необходимо.

— Мы не можем позволить себе такой расточительности, как стареющие сотрудники. Но я смотрю, ты слишком взволнован, много бестолковых вопросов задаешь. Сосредоточься пока.

Они заказали ещё по кружке пива, не забыв про компаньона. У напитка был приятный медовый привкус и запах.

— Но если вы работаете не на какое-то одно государство, тогда кто ваш противник? — спросил Илья.

— И это спрашивает сотрудник ГРАС? Слушай, ты сегодня определенно не в форме.

— ГРАСа, — поправил Илья. — Мы склоняем свое название. Организация мужского рода.

— Теперь можно уже не склонять, — возразил Лесник. — Ладно, сотрудник ГРАСа, все равно мы с тобой коллеги. Только почему-то ты никак не задашь единственный настоящий вопрос. Наверное, от волнения. Хотя мне казалось, я тебя подготовил к этому разговору.

Большаков попытался привести мысли в порядок.

— То есть я должен задаться вопросом, какого черта вы всё это мне рассказываете?

— Правильно.

— Спецслужба раскрывает свои секреты частному лицу или агенту другой службы в одном-единственном случае. При вербовке. Что ж тут спрашивать?

— Так. И как ты к этому относишься?

— Мне предлагается стать полноправным членом организации... включая бессмертие?

— Маленькая поправка: биологическое бессмертие. От насильственной смерти, сам понимаешь, мы не можем застраховаться. А от старости — да, это гарантирую. По крайней мере, из Бессмертных — так мы себя скромненько в своем кругу называем — никто ещё своей смертью не умер.

— Звучит заманчиво, — по-кошачьи фыркнул Большаков. — А если я откажусь?

— Во-первых, ты не откажешься. А во-вторых, достаточно того, что было во-первых.

— А если соглашусь?

— Пройдешь начальный курс обучения. Затем тестирование. Тестирование вполне можешь не пройти. Тогда уж извини... Хотя вообще-то мы случайным людям не предлагаем. Ты не представляешь себе, как давно я начал тебя готовить. Но всякое бывает. Я же говорю, человек — существо неожиданное. Впрочем, у тебя есть время подумать.

— И сколько я могу думать?

— Постарайся не слишком затягивать с ответом, — сказал Лесник с очень серьезным видом. — Больше пятидесяти лет ждать не буду.

Глава 3

КТО Ж ТАКИ В ЛЕСУ ХОЗЯИН?

— Взвесь всё как следует, — сказал Илье на прощание Лесник. — Чем более осознанным будет твое решение, тем легче тебе будет пройти тестирование. Я заинтересован в том, чтобы усилия нескольких лет, потраченные на твою подготовку, не пропали даром.

— А в чём состоит тестирование?

— Это ты узнаешь только перед самым началом.

— Хотя бы намекните, — по-детски поклянчил Илья.

— Не имею права ничего говорить на эту тему. Вообще, пока ты ещё не дал своего согласия, большая часть информации для тебя закрыта. Но на некоторые вопросы отвечать не возбраняется, раз уж я сам заинтересован... Надо будет нам ещё побеседовать. Возможно, что и не один раз. Давай махнем как-нибудь в выходной в лес на лыжах. До тех пор соберешься с мыслями. Кстати, Борисов на днях предложит тебе недельный отпуск. Отдохнуть, съездить в родное Сясь-озеро. Не отказывайся. Там мы сможем пообщаться в более спокойной обстановке, а то все на бегу.

Почти не кружась, опускался мелкий снежок. Рядом припарковалась белая «ГАЗель», из неё выскочил молодой мужик в дубленке с кожаной папкой в руке и исчез в ближайшем магазине. Лесник посмотрел на часы.

— Кстати, у тебя любимый писатель, если не ошибаюсь, Булгаков?

— Да. А что?

— Это имеет значение. Тебе легче будет понять то, что произошло. Точнее, то, что произойдет. Вечно путаюсь во временах...

Из-за угла вывернул давешний бомж с синей сумочкой. Он был такой маленький, серенький и неприметный, что Илья не сразу разглядел и узнал его.

— Речь опять-таки о способах мышления, — говорил Лесник. — Отойди вот сюда, здесь тебе будет лучше видно. Если бы на твоем месте был Борисов, он бы истолковал все совершенно однозначно, и переубедить его...

Илья, недослушав, ахнул. Маленький алкоголик решил сократить путь и пересечь улицу чуть в стороне от перехода. Он пошёл совершенно правильно на зелёный свет, когда поток машин от перекрёстка уже прошелестел мимо. Неправ был водитель джипа «Чероки», помчавшийся уже не на мигающий зеленый и даже не на желтый, а на красный свет. Бомжа он до последнего момента не видел — его совершенно заслонила белая «ГАЗель». А когда увидел, сворачивать или тормозить было поздно, да и бессмысленно. Большаков так и не разглядел, пытался ли водитель хоть что-то сделать. Кажется, всё-таки отвернул немного в сторону. Бомж только обернулся к джипу лицом и застыл как вкопанный. Страшный удар бампера отшвырнул его на несколько метров в сторону, их бывший собутыльник упал на мостовую плашмя — спиной и затылком. Илья метнулся к нему, но сделать уже ничего было нельзя. Мужичок ещё попытался несколько раз пошевелиться, а потом откинулся, изогнул спину и засучил ногами в предсмертной судороге. Через несколько секунд он застыл, изо рта его вытекла струйка темной жидкости. Отшвырнув алкоголика, джип притормозил было — очевидно, сквозь тонированные стекла пытались рассмотреть, кого сбили, — а потом прибавил скорость и скрылся. Илья повернулся к Леснику:

— Это вы организовали?

Тот посмотрел холодно, а улыбнулся даже как-то жалостливо. Но жалел он не убиенного бомжа, а дурачка Илюшку.

— Неужели ты считаешь, что мы способны заниматься такой ерундой? Прекрасно проведенная ликвидация привокзального нищего. Даже твой начальник — возвращаемся к разговору о способах мышления — даже он быстро понял бы всю вздорность этой версии. Но долго не находил бы в себе сил от неё отказаться. Надеюсь, в твоем случае всё будет проще. Пошли отсюда, нечего тут больше стоять.

Они направились к станции метро.

— Как же, как же, секретность! — ворчливо передразнил воображаемого оппонента Лесник. — Хотя ты-то прекрасно знаешь, что это существо ни черта не поняло и не запомнило. Я здесь ни при чём. Можешь считать это случайностью. А точнее, так уж у него на роду было написано. Единственное, в чём я позволил себе изменить его судьбу, — дал ему выпить пару кружек пива перед смертью.

— Чтобы уж наверняка, — подлым голосом вставил Большаков.

— Глупости, — не теряя напускного добродушия, ответил Лесник. — Мокрый снег, скорость за семьдесят, «ГАЗель»... Без пива обошлось бы. Просто он напоследок сослужил нам службу, дал поговорить спокойно. Как не отблагодарить. Да и ты теперь будешь размышлять более основательно, ведь правда?

— Это уж точно... Я так никогда не смогу: спокойно беседовать с человеком, даже с таким убогим, угощать его пивом, зная, что через полчаса его не будет... ещё и использовать его при этом... Не-ет... это дьявольщина какая-то!

— Только не надо меня демонизировать... А что касается тебя, то не зарекайся, — грустно добавил Лесник. — Лет через пятьсот привыкнешь.

— К чему?

— К тому, что они все уходят. А ты остаешься.

Они договорились встретиться в ближайший выходной и расстались в метро. Уже сворачивая в Хлебников переулок, Илья хлопнул себя ладонью по лбу, вернулся на Арбат и купил бананов. Он отсутствовал на службе ровно сто минут и возвратился, когда обед в ГРАСе был в самом разгаре.

***

На широких охотничьих лыжах, которые дал ему Лесник, легко было идти и по свежим сугробам пушистого снега, и по старому насту и скользить как по льду. Пестренький, ручной вязки свитер Лесника виднелся впереди: он шел по снежной целине, пробивая лыжню. Они отмахали на приличной скорости уже километров пятнадцать от полустанка, но Лесник не замедлял шага. С дыханием Большаков справлялся, но руки и ноги устали. Впрочем, вскоре они достигли цели: уютная полянка на краю густого перелеска. В дальнем конце её виднелся высокий пенек размером с табуретку и несколько полузанесенных снегом коротких бревнышек. Путешественники воткнули лыжи в сугроб и для уюта утоптали снег возле пенька, обмахнули «скамейки». Лесник сбил заледеневшую корочку с пенька и достал из маленького спортивного рюкзачка два термоса. Илья тоже разгрузил рюкзачок, который Лесник вручил ему на Савеловском вокзале. Закуска была вегетарианской: пакетик сладковатых незнакомых Илье орешков, салат в пластмассовых коробочках, коричневые хрустящие хлебцы.

— Вот, примерно так. Можешь уже привыкать, — сказал Лесник, разложив еду и термосы на пеньке.

— И что, все так питаются? — спросил Большаков.

— Нет, конечно. Это основная часть одной из диет. Можешь жрать, что угодно, хоть краковскую колбасу. Но тогда тебе придется регулярно проводить дополнительные процедуры очищения организма. Не самые приятные. Из широко известных способов могу назвать уринотерапию — нравится?

— Не-а, — Илья уселся на бревнышко, открыл тот термос, который стоял поближе, и на всякий случай понюхал заклубившийся пар.

— Тогда лопай, что дают.

— Ничего. На этом прожить можно, — сказал Илья, попробовав хлебцы.

— Я же говорю. Но это только одна из диет, а в ней ещё полтора десятка блюд. И вообще, главное — не то, что человек ест, а то, что он пьёт. Некоторые из бессмертных вообще ничего не едят. Только пьют. Не то, что ты подумал, а набор специальных настоев. Ну и, само собой разумеется, эликсир. Но это пуритане.

— Значит, в Союзе Бессмертных есть разногласия по вопросам питания?

— Просто, сколько людей — столько вкусов. Но путь один: поддержание необходимого баланса и нейтрализация программы старения. Вот, например, состав трав в наших с тобой термосах разный. Немножко, но разница есть. Важно время от времени получать химический стимул именно того биоценоза, в котором ты родился и где жили твои предки. Не только биоценоза, но и фациса.

— Что такое биоценоз, я представляю себе. А что такое фацис?

— Местность. У тебя в термосе ильменские травы, а у меня — наши, радимичские.

— А это где?

— Немного южнее Смоленска. Верховье и среднее течение Днепра. Через вас и через нас проходил путь из варяг в греки. Только вас, ильменских, варяги захватили раньше.

— Ведь это неправда — насчет «придите и володейте нами»?

— Процитировал ты неточно, но это неважно, потому что все равно ложь. История, сочиненная варяжскими князьями для самооправдания. Потом почитаешь подробнее, у меня есть тексты на эту тему на лазерном диске.

Солнышко светило ярко, и если бы не налетавший с востока морозный ветерок, было бы совсем уютно. Чай из трав («отравленный», как мысленно назвал его Илья) остыл до нужной температуры, он был горьковатым, имел запах сена, но приятно согревал и бодрил. После очередного глотка можно было выдохнуть в морозный воздух густое облачко пара.

— Вы сказали, что готовили меня к вербовке, — неуверенно сказал Илья. — Если не секрет, как?

— Теперь уж не секрет. Ты и сам можешь ответить на свой вопрос. Когда ты вскрывал дверь моей квартиры, что тебе больше всего хотелось узнать?

— Зачем вы внедрили в ГРАС Ирину Рубцову...

Большаков давно догадывался, а теперь понял всё окончательно. Лесник, кивнув, словно в ответ на его мысли, подтвердил:

— Осталось только отбросить из этих двух вопросов слова «как?» и «зачем?» и соединить то, что останется.

— Вы внедрили в ГРАС Ирину, чтобы подготовить меня к вербовке, — проговорил Большаков.

— И она прекрасно справилась со своей задачей.

— Сама об этом не подозревая.

— Это уж как водится.

— Она появилась у нас только за этим?

— Нет, конечно. Она выполняет много разных функций. Скажешь, она плохой переводчик? Или плохо вывела ГРАС на колонию наших давних противников под Саратовом? Вообще, мы — упорядочивающее начало, и один из наших принципов — экономия энергии. Боремся с мировой энтропией. Каждое действие должно иметь как можно больше смыслов, решать сразу несколько задач.

— Какие же задачи в отношении меня решает Рубцова?

— Могу сказать тебе, какие она уже решила. Она познакомила тебя с астомом и помогла выйти на новый уровень в умении внушать и считывать мысли. Даже на несколько уровней. Она помогла тебе избавиться от одной лишней, мешавшей тебе способности. Ты сам был слишком внушаем, впечатлителен, тебя было легко подчинить, сделать управляемым. Ты должен сам ощущать, что контур дистанционного управления в твоей психике она пережгла начисто. Тобой больше никто не сможет управлять. Даже я. — Лесник сжевал орешек, отхлебнул из термоса и продолжил: — Наконец, третье. Она помогла тебе перешагнуть через нравственный барьер, который ты сам себе установил. Я понимаю, ты ориентировался на духовные ценности касты жрецов. Но в качестве брахмана ты меня не устраиваешь. Мне нужен товарищ-лесник, а лесник должен уметь стать кшатрием, воином, если на его участок вторглись браконьеры. Или если завелся опасный хищник, нарушающий баланс в биоценозе. Этот барьер тебя сковывал, и я рад, что ты его преодолел.

— Значит, для вас человеческая жизнь ничего не стоит?

— Как тебе объяснить... Ты ведь в деревне вырос? Морковку когда-нибудь полол? Или редиску? Когда растения ещё маленькие, растут густо и друг другу мешают. Глушат друг друга. Это то, чем постоянно занимаются человеческие существа, — они глушат друг друга.

— Это я по себе чувствую. Но всё-таки морковку было жаль.

— И ты проливал слезы над каждой?

— Нет, конечно. Но было жалко каждую. Я их старался съесть. Чтобы ни одна не пропала.

— Молодец, — с иронией произнес Лесник. — Это по-нашему. А теперь вспомни нашего друга-бомжа.

— Всё время о нем вспоминаю.

— Мне его, конечно, по-человечески жаль. Но не более чем. Я утешаю себя — и тебя — тем, что эта морковка зря не пропала. Принесла напоследок хоть какую-то пользу.

Большаков ничего не ответил. Попив чай, закрыл термос, встал и, разминаясь, начал в задумчивости утаптывать снег возле своего бревнышка.

— А что будет, если я не пройду тестирование? — спросил он через минуту. — Что означало ваше: «тогда уж извини»? Меня ждет насильственная смерть?

— Только в том случае, если ты потеряешь контроль над собой и будешь приставать ко мне с просьбой проэкзаменовать ещё раз. Были такие кандидаты. Не у всех хватает душевных сил выдержать провал. Человек уже настроился, выпил эликсир первой формулы, изучил всё, что полагается, — и вдруг такой облом! Всякое случалось. А если сам дергаться не начнешь, всё останется по-прежнему. Зачем корнеплоду пропадать? Меня вполне устроит — за неимением лучшего, конечно, — если сотрудник ГРАСа Илья Большаков будет время от времени помогать мне сознательно. Понимая, что наши интересы совпадают. В том случае, когда они будут совпадать. Но вообще-то, конечно, будет очень обидно.

— У меня был один знакомый, — усмехнулся Илья. — Еврей по национальности. Так вот, когда после долгих и напряженных деловых переговоров ему не удавалось прийти к соглашению, он говорил собеседнику так культурненько, вежливо: «Очень жаль». Но звучало это как «а пошел ты на х...!»

— Представляю себе интонацию, — Лесник тоже улыбнулся. — Ну да, в общем, примерно то же самое.

«А Бессмертные владеют телепатией?» — вдруг спросил у него Большаков. Но спросил не вслух, а мысленно.

Лесник внимательно посмотрел на него, и в сознании Ильи — не в виде букв или вслух произнесенных слов, а в виде своих уже расшифрованных значений — возникли слова: «Ты что-то спросил у меня? Повтори ещё раз. Я снял экран, теперь я могу тебя слышать».

— Вы уже ответили на мой вопрос, — вслух пробормотал Большаков.

— Всё правильно. Мы можем читать мысли при желании, но большую часть времени отгораживаемся экраном. Он поглощает волны, мы не слышим окружающих, они не слышат нас. Кому-кому, а тебе не нужно объяснять, зачем это делается.

— Ещё бы! Я вам завидую. Ради одного этого стоило бы согласиться.

— Тебе нужно научиться экранировать сознание в любом случае, без всякого бессмертия. Долго ты не сможешь скрывать мысли от Ирины, ваших фокусов с револьверной структурой сознания хватит ещё от силы на неделю. Ну, максимум две. Тебе нужно уйти в отпуск. Поедешь на свою малую родину, там и потренируешься. Ты парень сообразительный, врубишься быстро. Кстати, со временем вы с Ириной этому и сами научились бы, но до тех пор, боюсь, оба станете законченными психопатами. Да и тайну Бессмертных ты должен сохранить. Денёк продержишься, а завтра Борисов тебе предложит отдохнуть.

— Кстати, о Борисове. Вы так уверенно говорите о его планах, словно он тоже в вашей организации. Иначе как...

Лесник понимающе кивнул, останавливая его.

— Как я узнал о его планах, если его сознание непрозрачно для сканирования? Не Бессмертный ли он, судя по этому признаку? А также как я узнал, что опустившийся алкоголик Федор Мокеев 20 января 2000 года погибнет в дорожно-транспортном происшествии? Или погиб? Нет, всё-таки по-русски надо говорить: погибнет, у нас нет формы «будущее в прошедшем». Черт, все время путаюсь, да ещё языковые нормы так быстро меняются, не успеваю отслеживать... А как я смог угадать, что если я в 1994 году спасу пьяную наркоманку от верной гибели, то в 1999-м она окажется способной воспринять язык болотников и научить ему Илью Большакова — моего кандидата номер один в Бессмертные? И тем самым помочь ему освоить искусство психического контакта? — Он помолчал, отпил ещё чая и продолжал: — Могу ответить только на некоторые вопросы. Борисов — не Бессмертный. Экранированная психика досталась ему по наследству от предков. Такие случаи очень редко, но бывают. Телепатией мы пользуемся не часто и при планировании своих операций на неё не полагаемся. ещё раз повторюсь: человек — существо неожиданное. Какой прок знать, о чем думает, чего хочет и даже что намеревается делать, к примеру, Ирина Рубцова? Если в следующий момент она захочет другое, думать будет о третьем, а сделает что-нибудь совершенно четвертое? Ты улыбаешься, Юпитер, значит, я прав. А между тем Рубцова мой скальпель, мой точнейший, ювелирный инструмент. Я горжусь, что вырастил такой овощ на своей грядке. Если я не ошибаюсь, Ларькин рассказывал вам, что поведением человека управляют по очереди разные центры мозга?

— Рассказывал.

— Порой при переходе контроля от одного центра к другому кажется, что человек стал совершенно другим — и даже не знаком с тем, которым он был раньше. Например, речевой центр и половой редко уживаются в согласии.

— Кроме тех случаев, когда речевой полностью подчинен и выполняет служебную функцию.

— В быту таких людей называют бессовестными. Так вот, мы не можем полагаться на знание человеческих желаний и даже намерений. Нам нужны более точные методики определения его последующих действий. И они у нас есть. Но извини, Илюша, всему свое время. Подробнее я могу об этом говорить только после того, как ты определишься с решением.

— Интересно получается, — сказал Илья. — Я соглашаюсь, узнаю довольно многое о Бессмертных. Достаточно для того, чтобы вами заинтересовались, скажем, государственные разведки. А потом проваливаюсь на экзамене — и остаюсь в живых со знанием ваших секретов. Вы не боитесь доверять мне столько?

— Во-первых, не так уж много. Я же не доверю тебе состав эликсира второй формулы, даже первой. А из чего делается эликсир третьей формулы — я и сам не знаю, в эту тайну посвящены только избранные. Во-вторых, тебе почти никто не поверит. Как ты сам любишь говорить, акулов не бывает. Это слишком страшные и фантастические твари. Слишком зубастые, слишком безмозглые, слишком кровожадные, словно специально придуманные, чтобы пугать нас, маленьких детей. Можешь написать рапорт, начальство давно привыкло к твоим приколам. Будешь настаивать — скажут, что ты переутомился, вспомнят результаты медицинских обследований, они у тебя на грани. Напиши в газету — получишь гонорар. Можешь даже написать книгу или даже целую серию книг о Бессмертных. С тем же успехом.

— Кто-нибудь да поверит, — тоном злодея-провокатора сказал Большаков.

— Да никто тебе ловушек не строит. И убивать тебя никто не будет. Но предположим, что ты случайно проболтался. И даже предположим, что неоднократно проболтался. Тебе очень быстро надоест, что некоторые из тех, кто тебе поверили — не тихие безобидные сумасшедшие, которые обожают такие истории, а серьезные люди, которые могли бы заняться расследованием истории Бессмертных, — начнут исчезать, падать с мостов в реки, резать себе вены и всякое такое. Честное слово, тебе очень быстро надоест трепаться. Потому что будет жаль прополотой морковки.

Они в молчании доели остатки салата и хлебцы, допили чай и стали собираться в обратный путь. Встав на лыжи и схватив поудобнее палки, Большаков сказал:

— Трепаться я, конечно, не собираюсь. Если неудачная попытка грозит мне только сожалением об утраченных возможностях... Мало ли у меня в жизни было обломов. Переживу как-нибудь. Я хотел бы попробовать.

— Открою тебе маленькую тайну, — произнес Лесник. — У нас две вакансии, одна в Западной, другая в Восточной Европе. Ты — кандидат на ту, что в Восточной. А другую полвека назад хотели заполнить человеком по имени... впрочем, неважно. Он не прошёл тестирование. Вёл себя после этого, с нашей точки зрения, нормально, вполне достойно для смертного. Продолжал работать в разведке, потом писал книги. Но вскоре после провала на экзамене он обронил в одной из книг такое определение ада: «Это вечное сожаление о безвозвратно утраченных возможностях». Он прожил с этим адом в душе всю жизнь. Ужасно короткую, с нашей точки зрения, но с вашей — нет, многие бы позавидовали.

— Но всё-таки... — Илья прокашлялся, потому что у него внезапно встал комок в горле. — Вы предложили мне то, о чём я мечтал всю свою жизнь. Ужасно короткую.

— Я знаю, — сказал Лесник. — Продолжим разговор на вашем Сясь-озере. Не отставай!

Он оттолкнулся палками и легко заскользил вниз по пологому склону, туда, где за редкими тополями и липами, окружавшими полянку, виднелось широкое поле.

***

В электричке Лесник вручил Илье упакованную в пластмассовый футлярчик дискету.

— Для начала, — произнес он. — Сам понимаешь, после прочтения текста на ней остаться не должно. А потом материалов будет побольше. Картинки, графики. Наберется на лазерный диск. Его переписывать не будешь, просто вернешь мне.

Большаков кивнул, взяв дискету.

На следующий день после утреннего доклада майор действительно предложил ему недельку-другую отдохнуть, съездить в родную Новгородскую область, развеяться.

— Неделю. Больше я без «Вампира» не выдержу, — согласился Большаков.

Спешить было некуда. На прощание Илья устроил своему любимцу и подопечному проверку системы. Заодно закончил читать дискету. Начал он читать её дома, на «ноутбуке», одолел быстро, хотя текст был сложный, со множеством новых, мудреных терминов.

«А вот идеи не сказать, что очень свежие», — думал Большаков, стирая содержимое дискеты. Заодно он убрал из памяти «Вампира» множество личных дневниковых записей. На всякий случай.

Он заварил себе кофе и стал по старой привычке «рассуждать руками» — набирать появлявшиеся мысли сразу в оперативную память машины. Нехитрый прием помогал упорядочить мысли, «переварить» полученную информацию. Часто, перечитывая этот текст, он удивлялся, как такое могло прийти в голову. Бывало, что смеялся над собой.

Содержание файла *.txt.

Файл записан не был.

«Некоторые тексты письма Л., адресованные мне. Он их начал писать ещё в 1989 г., когда я учился в МГУ.

В числе прочих признаков, по которым я их устраиваю, — отсутствие так называемого гуманизма. При всей моей мягкости я отношусь к людям с большим презрением. Л. говорит, что я должен научиться относиться к ним, как к растениям на грядке: определить, где сорняк, где культура, и пропалывать беспощадно. Анекдот про наркомана. Жалуется: «Сорняки замучили. Посадил на огороде коноплю, а лезут какие-то помидоры».

Мераб Мамардашвили: «Если мой народ за Гамсахурдиа, то я против моего народа». А Л. в этом конфликте за кого? Или тот Бессмертный, который у них отвечает за Кавказ? Он обязан соблюдать тонкий и точный баланс интересов примерно в такой иерархической последовательности:

1)      обеспечить выживание доверенного ему социума, если это не противоречит главной задаче Бессмертных — обеспечению выживания человечества (интерес № 0);

2)      обеспечить необходимый культурный уровень социума, если это не противоречит № 0 и № 1. «Противоречит» — это я неточно выразился, прямого противоречия быть не может, но в практической деятельности Б., действительно, бывали случаи. Не хватало сил, внимания. Приходилось выбирать между людьми типа Мамардашвили и Гамсахурдиа. «Забота о носителях культуры важна, — пишет Л. — Но если ты видишь, что в доверенное тебе стадо свиней вселились бесы и оно мчится к пропасти, ты обязан стать вожаком, главным бесом, возглавить эту гонку, потому что единственный способ их спасти — свернуть, уводя в сторону от опасного края. Ты не имеешь права их судить, нехай, мол, разобьются, раз они такие. Тебе поручено лишь сохранить стадо, и другого стада тебе дано не будет. И если при этом одна-другая неповоротливая свинья сорвется в пропасть, не вини себя ни в чем. Даже если эта свинья считалась очень культурной».

Дальше он пишет, что возможна ещё более жесткая ситуация: для того, чтобы вовремя свернуть, придется спихнуть в пропасть своего брата, у которого такая же задача, просто он ближе к краю. Если другого выхода нет, нужно делать это, не сомневаясь, потому что за потерю стада с тебя спросится в любом случае.

А дальше в иерархии, что самое странное, идёт цикл — обеспечение высокого уровня культуры объявляется необходимым для решения задачи № 0 — выживания человечества в конкурентной борьбе с другими цивилизациями. Познавать мир и осваивать окружающее пространство необходимо, иначе другие его освоят так, что смогут вытеснить нас с нашего единственного места под Солнцем — Земли. Борьба за выживание на всех уровнях: между одноклеточными организмами, между многоклеточными организмами, в том числе людьми, между небольшими группами людей (производственными коллективами, профессиональными группировками, классами и партиями), социумами и, наконец, цивилизациями. Стремление организовать всю окружающую материю по образу и подобию своему.

Ключом в этом замкнутом круге объявляется забота о сохранении социума. Достаточно сильный, жизнеспособный социум, не утративший своего места под солнцем, способен быстро восстановить и увеличить культурный слой, которым ему пришлось пожертвовать в борьбе за выживание. Наличие большого числа разнообразных социумов обеспечивает разнообразие форм сознания — одно из главных условий, необходимых для развития общечеловеческой культуры.

Поэтому Л. пишет: «Попросту говоря, Совет дал нам одну инструкцию: бегайте вокруг стада, гавкайте, не давайте ему убиться, а остальное — не ваше собачье дело». Мне-то, конечно, вспомнились прогрессоры Стругацких, но потом я понял, что это совсем другое. Б. могут выступать и в роли антипрогрессоров. Культура для них — не фетиш, а сельскохозяйственное растение. «Крестьянин может боготворить пшеницу, но по весне он швыряет её в грязь, под ноги себе, горстями. Стоит ли рыдать по этому поводу?»

Он пишет, что не надо воображать себя богом и пытаться прыгнуть выше головы. Мы не собираемся править человечеством, наша задача всего лишь обеспечить его выживание. А ради чего мы это делаем — оно как-нибудь само разберется.

Самое сложное — разрулить между интересами № 0 и № 1. Интересами своего социума и соседнего, в конечном итоге — социума и человечества. Поэтому патриоты и пастыри своего стада Бессмертные иногда превращаются в волков и антипатриотов. Поэтому они создали идеологическую неразбериху в российском Братстве, чтобы им было легче управлять.

Лесник — странное сочетание живой заинтересованности в тебе, в человеке, и абсолютного равнодушия к тебе, к человеку. Словно посмотрел со стороны на своё собственное желание служить человечеству. Вот живое олицетворение, он воплощает в себе служение человечеству. Хорошо тебе рядом с ним? Бр-р-р. Вот что я мог бы ответить.

Хотя я понимаю Ирину, которая была влюблена в него без памяти. Она обиделась смертельно, когда он сдал её Борисову. Рубцова выполнила свою главную функцию — подготовку Ильи Большакова — и больше была не нужна. А Л. ею до сих пор гордится.

Сегодня впервые за долгое время думаю об Ирине без надрыва. Ю.Н. отослал её куда-то в архив Конторы, может, по службе, но, по-моему, он просто растаскивает нас в разные стороны, подальше друг от друга. И очень правильно делает.

Какая-то легкая и радостная мысль после всего этого кошмара: «Да пусть живет как хочет!»

Мой поезд ночью.

***

Они больше делали вид, чем действительно играли. Просто сидели за шахматами, обсуждая прочитанные Ильей материалы. Большаков привёз с собой «ноутбук», на котором и читал лазерный диск Лесника. Поначалу они пробовали сразиться в древнюю индийскую игру всерьез, но Лесник всё время выигрывал, и ему первому стало неинтересно.

Даниловы — мать взяла фамилию отчима — приняли гостей радушно. Лесник им понравился, и гостеприимство не было искусственным. Илья объяснил, что приехал на пять дней отдохнуть, показать товарищу по работе землю новгородскую, порыбачить на Сясь-озере. Повышенного внимания к чужакам в деревне избежать невозможно, но если хочешь, чтобы на тебя перестали обращать внимание — не прячься. Илья нанес визиты вежливости соседям, родителям бывших одноклассников. Из его ровесников мало кто остался на селе. На рыбалку они с Лесником действительно сходили, но рыбы принесли мало. Когда они только приехали, отчим болел — сильно простудился, — но Лесник сумел своими настойками за три дня поставить старика на ноги. Тот даже порывался с ними на озеро, еле отговорили.

Сейчас отчим дремал в своем маленьком закутке, мать смотрела телевизор в горнице, а Илья с Лесником сидели на кухне.

— Ни у одного из нас нет и в принципе не может быть преемника, — негромко говорил Лесник. — Поэтому одна из задач — постараться выжить самому, как бы ни сложилась ситуация. Понятно, что Союз Бессмертных закроет брешь, но на это потребуется время, вакансии пустуют десятки лет, а цену времени мы прекрасно знаем. Нет никого, кто бы мог продолжить моё дело. Оно — моё, такое, каким я его делаю, и я за него отвечаю на все сто процентов. Такая же ответственность ляжет и на тебя.

— Именно по этой причине Бессмертные никогда не занимают видных постов? — уточнил Большаков.

— Конечно. Удачное выражение: «видный пост». Часовой на таком посту — смертник. Пост должен быть невидным. Нам нельзя пренебрегать возможностью случайного выстрела, это обойдется Союзу слишком дорого. Со времени убийства человека, известного под именем Гай Юлий Цезарь, Бессмертным запрещено занимать государственные посты.

— Он был Бессмертным?

— Да, но погиб всего лишь на сто двадцать втором году жизни. Подлинное имя, данное при рождении — Гай Луций Максим. На него несколько раз покушались, но он пользовался техниками отвода глаз, балансировал на грани. Ещё и этим дал лишний повод обожествить себя при жизни. В конце концов, когда убийцы собрались большой толпой, он не смог удержать их всех под контролем. — Лесник сделал ход и продолжал: — Поэтому пирамиды братств, которые служат нашим инструментом, обращены верхушками внутрь себя: на самые высокопоставленные должности выдвигается среднее звено, а вершина пирамиды, которой управляют Бессмертные, зеркально отражена вниз. Конечно, российским Братством управляет не дворник и не разнорабочий, а какой-нибудь скромный подполковник или даже майор. Предположим, майор службы безопасности. Нет, не я. Я же не единственный Бессмертный в Восточной Европе.

— А рядовые члены Братства, конечно, не догадываются, для чего оно служит?

—Не совсем корректно поставлен вопрос. У Братства столько уровней посвящения, что о рядовых говорить сложно, поскольку нет ряда. Есть цепочки. Какой-никакой чин есть почти у каждого. Старший помощник младшего лейтенанта. А во-вторых, Братство настолько. многофункционально, что каждый из его членов не просто догадывается, а совершенно точно знает, чему служит. В пределах своей компетенции. Так, русофил Вятич — это кличка знакомого тебе подполковника Тимашова — уверен, что оно служит величию России. Он не видит никакого противоречия в том, что руками Братства Россию несколько раз макали в такое дерьмо... Он усматривает смысл и в этой, в сущности, антипатриотической деятельности: «чтобы злее были». И ведь в чём-то он прав. Но о тех смыслах, которые вкладывают в Братство Бессмертные, он, конечно, не знает. Как не подозревает и о существовании Бессмертных. Официально я его подчиненный. Неофициально — он мой подчиненный, потому что он состоит в младшей по рангу ложе — или ветви, каких называют в российском Братстве.

Кроме чтения материалов на «ноутбуке», Илья ежедневно под руководством Лесника занимался упражнениями по созданию и удержанию на себе экрана, защищающего от сканирования мыслей.

Приезд к родителям неожиданно обернулся для Большакова неприятным психологическим испытанием. Он вдруг обнаружил, что перестал любить мать. Неприязнь к отчиму, напротив, исчезла. Обыкновенный пожилой мужик. Преждевременно постаревший: ему ещё не исполнилось и шестидесяти, а выглядит за семьдесят. В то же время мать ещё бодра и выглядит неплохо, хотя и на четыре года старше.

«Это она отца в могилу свела, — появилась нехорошая мысль. — Она и этого заездит». Илью стало раздражать в матери все: её живой, беспокойный характер, чем-то напоминавший характер Ирины, её подковырки и шуточки, её властолюбие.

Был ещё один нюанс: если в детстве он лишь смутно ощущал желания окружающих и слышал их мысли, то теперь душа собеседника была перед ним как на ладони. До встречи с Рубцовой он словно смотрел на удаленные объекты через увеличительное стекло: какие-то нечеткие, но яркие, узнаваемые предметы ещё были различимы, какие-то мелочи совсем терялись, а некоторые превращались в расплывчатые цветовые пятна, которые не удавалось идентифицировать. Астом и практика сканирования внесли не достававшую четкость, и Большакову пришлось пережить горький опыт: видеть насквозь собственную мать. Вот этого он не пожелал бы никому: всё-таки душа родительницы должна оставаться тайной. Но деваться было некуда: беспощадный ум Ильи помимо его воли проанализировал поступающую информацию и сделал вывод. Коротко его можно было бы выразить такой фразой: «Моя мать — стерва». Но мало ли кто приходит к такому умозаключению, эти слова не могут передать глубины большаковского открытия. Как и невозможно передать остроты его переживаний.

Он словно вдруг лишился её — единственной женщины, которую любил до встречи с Рубцовой. Этот «контур», по выражению Лесника, тоже оказался начисто выжженным. Утрата показалась Илье горькой буквально до слез. Часто посреди разговора или какого-нибудь занятия у него вдруг начинало щипать в глазах и в носу, он едва сдерживался, чтобы не заплакать. Потом всё как-то незаметно прошло.

Сегодня был Тот самый день. Первый день приема эликсира первой формулы. Лесник велел Большакову не обедать — Илья объяснил это старикам расстройством желудка, — а сам с утра колдовал над колбой с колодезной водой, анализ которой он сделал в первый же день и нашел её вполне подходящей. Лесник пропустил воду через специальный фильтр, выставил колбу в сени на несколько минут, чтобы охладить до нужной температуры, а затем вылил в неё жидкости из трех пробирок: две прозрачные и одну красноватую — и поместил в термостат. Через два часа Большакову предстояло это выпить.

— Я внимательно прочитал то, что касается баланса сил и развития многообразия форм сознания, — сказал Илья. — Но всё-таки, по-моему, на практике с Россией вы переборщили. Развалили систему, империя рухнула, вот-вот разложится окончательно. Вы ничего не дали России взамен.

— Примерно так же мог бы рассуждать член российского Братства второй ступени посвящения. В виде оправдания — иногда ведь хочется и пооправдываться — могу сказать, что мы не боги и не дьяволы, у нас не всё получается. Социальные структуры, в том числе созданные нами, имеют свойство развиваться по своим собственным законам. А поскольку они состоят из живых людей, они иногда вытворяют такое... Мы просматриваем, условно говоря, просчитываем на компьютере все последствия. Хотя это и не совсем компьютер, но так тебе будет понятнее. Так вот, очень трудно определить то необходимое действие, которое удержит всю систему от необратимых процессов.

На второй день, когда они рыбачили на Сясь-озере, Лесник рассказал Илье историю битвы на Чудском озере — такую историю, которой Большаков не знал. О том, как Ливонский орден, созданный в своё время самими Бессмертными, вышел из повиновения и начал поход на Новгород, неся крестом и мечом католичество через Прибалтику дальше на восток. Как Бессмертные, потеряв двух членов союза в этой борьбе, загнали крестоносцев в ловушку и вернули росам, томившимся под гнетом Золотой Орды, веру в свои силы. Бессмертным нужен был ещё один противовес католицизму на востоке. Механизм католической церкви беспощадно и успешно противодействовал всем их попыткам выработать новые способы мышления, развивать естественные науки, грозил подмять под себя все более-менее развитые страны и затормозить развитие человечества.

Православие как форма сознания не оправдало их надежд, но, верные своему принципу разнообразия, они решили сохранить его, защитив силой крепнущего Московского княжества. Однако дальнейшие расчеты показали, что Российская империя в XVI веке начнет экспансию в Азию, дойдет до Тихого океана, покорит Северный Китай и Корею, перемахнет через Берингов пролив и закрепится в Северной Америке, предоставив Южную после нескольких коротких стычек и дипломатических конфликтов Испании.

Управлять напрямую Америкой русские не смогут, но чтобы не терять своего влияния, они создадут мощное вассальное государство Апачия. Регулярная армия православного государства краснокожих под руководством военных специалистов-казаков в конце XVII века сумеет дать отпор обнаглевшим переселенцам из Западной Европы, выбив их из всех фортов. За европейцами останутся лишь жалкие крохи — несколько раздробленных колоний вдоль восточного побережья.

— И вы загубили такой шикарный план? — изумился, узнав об этом, Большаков.

— Я понимаю, что ты болеешь за геополитические интересы России. Не изжил ещё... Видишь ли, малыш, православие не открыло людям путь к научно-техническому прогрессу. А оно обещало подмять под себя огромные земли, населённые людьми, значит, определять мировоззрение этих людей. А следовательно, тормозить развитие человечества. Мы увидели, что как бы Бессмертные не сдерживали экспансию российского государства на восток, она всё равно будет идти. Сейчас, после нашего ответного хода, это оказалось не так уж и плохо. Но если б мы не помогли Колумбу организовать экспедицию... Я уже не говорю о том, что прекраснодушный мечтатель и ученый Америго Веспуччи никогда бы не смог «пробить» при каком-нибудь европейском дворе эту экспедицию. Сумел лишь Колумб, сыграв на жажде золота.

— Но Америку осваивали такими зверскими методами!.. Понимаю, я опять начал жалеть краснокожую редиску.

— В конце концов, главное, что появились Соединенные Штаты Америки — государство, руководимое братьями-масонами, которых так ненавидит Вятич. Государство, достаточно веротерпимое, чтобы обеспечить развитие таких форм сознания...

— ...которые служат основой для развития науки и техники. Всё ясно. А оно в свою очередь обеспечивает конкурентоспособность человечества среди других цивилизаций. Только других цивилизаций что-то не видать.

— А кому за это нужно сказать спасибо, ты ещё не догадываешься? Уже несколько десятков тысяч лет на Земле живет раса йети-фейри. Были времена, когда они даже выступали в роли правящей верхушки. Я говорю не про йети, конечно. Это существа служебные. Как сейчас говорят, лохи. А фейри в государстве ариев играли роль богов, верховных существ, им поклонялись и приносили жертвы. Бессмертным пришлось изучить их знания и приемы, вести длительную разведку, чтобы потом начать потихоньку выкуривать их с нашей планеты. Бессмертные натравливали на них смертных, организовывали диверсии, а несколько раз дело доходило до настоящих битв. Одна из них была недалеко отсюда, на Ильмень-озере.

— Это интересно, хотелось бы знать подробности.

— Мне тоже хотелось бы. Свидетельств осталось не так уж много, кое-какие воспоминания... Сражение состоялось за две с половиной тысячи лет до Невской битвы. Живых свидетелей сейчас уже нет. А впрочем, вот что сохранилось...

Стены кухни вдруг расплылись, словно глаза Большакова застлали слезы. Он вдруг очутился на берегу Ильмень-озера. Как он понял, что это именно Ильмень-озеро в глубокой древности, он не мог бы сказать. Очертания озера сильно изменились, оно было несколько уже, хорошо просматривался противоположный берег. Окрестности заросли камышом и ивой, а дальше виднелся плотный строй невысоких сосен. Большаков лишь отчасти присутствовал в этом мире, но все же он ощутил, что несмотря на внешнее буколическое умиротворение, пейзаж скрывает уже начавшуюся битву.

Тихий ветерок шуршал в камышах, маскируя осторожное продвижение одной... двух... трёх невидимых фигур. Где-то в лесу вдруг послышался механический лязг, и в небе пронесся некий дымящийся снаряд, очевидно, выпущенный из катапульты. Там, где он упал, раздался оглушительный взрыв, затем дикий вопль, и из густого облачка черного дыма выкатилась горящая фигурка в маскировочном костюме. Это был не человек, а какое-то низкорослое и худое существо с серо-зеленым, под цвет камуфляжа, лицом. Большаков никогда не видел фейри, но по рассказам Виталия и Ирины догадался, что это «оно и есть» (как по внешнему виду, так и по издаваемому визгу определить пол существа было затруднительно).

Горящий как факел фейри вдруг перестал кричать, деловито достал нож и, воткнув его себе в живот, стал делать харакири. Затем, однако, остановился и вновь завизжал, с ужасом глядя на свои руки и не обращая внимания на обугливающуюся спину. А после этого вновь ухватился за рукоять ножа, вогнал его куда-то совсем под ребра себе, навалился на него корпусом и забился в агонии.

Илья чувствовал, что окружающее его пространство словно вибрирует от волевого напряжения многих десятков живых существ. Они искали друг друга по мыслям, как по запаху, гипнотизировали друг друга, «отводили глаза», внушали слепоту, болевой шок и желание умереть, выскочить неожиданно на открытое пространство, немедленно покончить с собой или убить своего товарища. Прятавшиеся в зарослях люди, йети и фейри, парализовывали друг друга усилиями воли, сцепляясь на расстоянии нескольких десятков метров в клинч, как пытающиеся уйти от удара боксеры. Или как катающиеся по полу в смертельной схватке близкие по силе противники: то один, то второй оказывается на верху сила схлестнулась с силой, и исход сражения ещё не ясен.

В камышах послышались отчаянные крики живых существ, наносящих смертельные раны друг другу. Кажется, пробиравшиеся там разведчики людей наткнулись на засаду болотников и стреляли из тяжелых арбалетов то ли в них, то ли, повинуясь гипнозу, друг в друга. Через минуту ответная зажигательная бомба прилетела с противоположного холма и разлилась по камышу адским пламенем. С гудением и треском поползла в разные стороны стена огня. Крики стали совсем безумными и через несколько минут замолкли. Пламя расчистило обзор: стало видно берег и поверхность озера, они были завалены дымящимся черным пеплом так, что трудно было разобрать, где начинается вода.

Вдруг из-под слоя пепла показалась лохматая голова болотника. Хрипя, он выполз на четвереньках на берег, прополз несколько десятков метров прочь, цепляясь за дымящуюся почву перепончатыми лапами, упал и затих. Из левого бока у него торчало полдюжины коротких и толстых арбалетных стрел.

Затем противники некоторое время обменивались зажигательными снарядами катапульт, причем люди, очевидно, попадали точнее, потому что вражеский берег скоро весь был объят огнем и ответные удары прекратились. На стороне людей было больше дыма, чем огня. Видимо, там успевали тушить пламя, весь их фронт был затянут сизо-черной дымовой завесой.

Психическое напряжение ослабло, сменившись излучениями боли и усталости. Битва заканчивалась: коренное население планеты сумело противостоять зомбированию, а пришельцы оказались менее подготовленными к войне с применением технических средств...

Наведенные глюки исчезли, и Илья очутился за знакомым столом, на кухне в родительском доме.

— В общем, наши победили, — услышал он голос Лесника. — Фейри потеряли свой форпост на севере Восточной Европы. Подробнее могу рассказать, и об этом стоит поговорить, почему Бессмертные не истребили этих тварей до конца. Хотя для этого сил у них уже давно достаточно. Оказалось, они в каком-то смысле наша дальняя родня. Люди, фейри и йети — потомки одних общих предков, цивилизация которых существовала миллионы лет назад... А может, и не назад, а вперёд...

— Даже так?

— Представь себе. Но этого мы пока ещё не знаем. В отношении йети-фейри Союз Бессмертных верен своему главному принципу — поддержание разнообразия форм сознания. Дело даже не в том, что значительную часть знаний Бессмертные позаимствовали у фейри. Я хочу сказать, дело не в благодарности. Дело в принципе. Но мы следим, чтобы они не очень-то наглели. Доминировать над коренным населением Земли Бессмертные им больше не позволят.

Этот разговор состоялся вчера. Сегодня, вспомнив его за шахматной доской, Большаков спросил:

— А что же всё-таки будет с Россией?

— Ты так говоришь, как будто она может куда-то исчезнуть, — усмехнулся Лесник.

— Есть такое опасение, — признался Илья.

— Никуда она не денется. Ты просто ещё не дочитал до конца. Россия останется самостоятельным государством и ещё долго будет озадачивать мировое сообщество своими выходками. Это страна поголовного волюнтаризма и критического отношения к каким бы то ни было правилам. В этом есть определенная польза. Поначалу правила были нужны, и одной из задач Бессмертных было дать им эти правила. Но теперь люди сами придумывают себе все новые условия игры, и они все усложняются, доходя до принципа «козырной чучи». Знаешь, что это такое?

— Знаю. Анекдот. Мужик предлагает играть на деньги — кто первый крикнет: «Чуча!» Все стараются, орут «чуча!», а тот, кто всё затеял, спокойненько произносит: «А у меня козырная чуча». И сгребает бабки.

— Так вот, Россия — игрок, который может противостоять игроку с «козырной чучей».

— Для этого надо быть ещё большим наглецом или шулером. Например, поставить на кон фальшивые деньги.

— А ты как думал? — засмеялся Лесник. — Кроме того, сообщество с таким видом социальной организации, как в России, просто не может проиграть полностью.

— По-моему, у нас последние остатки социальной организации разваливаются.

— Ошибаешься — система на самом деле адаптируется к новым условиям. Просто на деле это не так красиво, как на словах. Но процесс уже близок к завершению. Чтобы тебе привести в пример из открытых материалов? Ты читал «Зияющие высоты»?

— Читал.

— Александр Зиновьев, конечно, умница. Но если даже Бессмертные иногда ошибаются, то что говорить о смертных? Зиновьев очень образно описал систему внутренней организации «социалистического» общества, назвав её социзмом. И совершенно правильно определил социзм как самый естественный и эффективный вид общественного устройства. По типу крысиной стаи. Помнишь, как члены союза художников рассказывают Мазиле о борьбе прогрессивного и отжившего в их сообществе и что он им отвечает?

— Он отвечает, что это просто борьба за право лизать задницу начальнику.

— Правильно. Зиновьев соотнес эту схему со всем обществом. Социалистическим. Назвал её социзмом и стал её клеймить. Его выставили на Запад, чтобы он посмотрел внимательно и поискал другой вид общественного устройства. Он посмотрел внимательно — и совершенно справедливо определил западный вид как завуалированный социзм. После того как зазомбированный американским братством Горбачев расшатал Советский Союз, который был очень опасен своей агрессивно-лицемерной идеологией, Зиновьев стал беспокоиться о судьбе России, звать её назад к социзму. Но если бы он вернулся сюда и пожил здесь не на гастролях, а обстоятельно, думаю, он понял бы, что система организации, по сути дела, не изменилась. Она сохранилась во всей её красоте.

— Даже задница ещё долгое время была старой; обкомовской.

— Зато лизали её с молодым задором, оттеснив стариков, свежие, полные сил кадры. Бывшие комсомольцы. А недавно и задницу обновили, теперь процесс пойдет гораздо веселее. Социзм жив, немного поменял окраску, его теперь с поправкой на идеологию можно назвать капсоцизмом, но сущность его от этого не изменилась. Морковке, правда, легче не станет. Станет труднее. Но российский социум выживет, так что философ зря беспокоится.

Подошло то время, которое было определено как час принятия эликсира первой формулы. Лесник взял термостат и ещё несколько минут охлаждал колбу в сенях. Илье он велел пока выполнять кумбхаку — дышать по системе йогов. Большаков закрыл глаза и сосредоточился. Один... два... дойдя до восьми, он задержал дыхание, затем с силой выдохнул. После шестого выдоха услышал поблизости шорох и открыл глаза.

Лесник протягивал ему колбу с жидкостью, которая за это время стала лимонно-желтой.

— Кажется, всё-таки уринотерапия, — с подозрением произнес Большаков, понюхав жидкость. — Should I kiss this piss forever?

— Нет. Хотя бы потому, что мочу пьют каждый день, а эликсир первой формулы — раз в десять лет. Пей, не тяни, быстрее отмучишься.

Илья, как было сказано, тремя большими глотками выпил эликсир. Его всего передернуло, лицо сморщилось.

— Фу, ну и гадость же! — сказал он изменившимся голосом.

— А то... — сочувственно произнес Лесник. — Утешься, повторная процедура тебе грозит не скоро. Я сам каждый раз корчусь.

— А запить чем-нибудь можно?

— Пока нет, терпи. Я скажу, когда можно будет. Пока дыши.

Большаков продолжил выполнять кумбхаку, и ему немного полегчало — в основном за счёт того, что внимание переключилось со вкусовых ощущений на поддержание нужного ритма дыхания. Через несколько минут Лесник разрешил ему хлебнуть водички, но есть запретил до утра.

Ночью у Ильи поднялась температура, а следующие два дня его донимали неожиданно возникавшие головокружения. Впрочем, это было не так уж неприятно, напоминало легкое опьянение. Лесник сказал, что Большаков легко перенес прием эликсира, потому что много лет перед этим вел довольно правильный образ жизни, занимался йогой и соблюдал соответствующую диету. По его словам, у других кандидатов в Бессмертные бывали гораздо более тяжелые «ломки».

Они продолжали занятия: чтение, обсуждение прочитанного и тренировки по удержанию защитного экрана. В первое утро после приема эликсира, позавтракав, наконец, Илья спросил:

— Вы сказали, что Бессмертные тоже иногда ошибаются. Союз как-то наказывает за ошибки?

— Это зависит от масштаба последствий. Небольшие ошибки анализируются, Совет даёт рекомендации на будущее. А за крупные ошибки могут назначить смерть.

— Ах, вот оно что... Поэтому никто из Бессмертных и не умер от старости?

Лесник молча кивнул.

— Значит, каждый рано или поздно ошибается по- крупному?

— Мы ведь тоже люди. Каждый умер в результате собственной ошибки — если включить в число ошибок собственную случайную гибель. А её, конечно, следует включить, — усмехнулся Лесник.

— Есть какой-то порядок... ритуал, что ли? Кто-нибудь пытался избежать казни?

— У Совета есть установленная традиция — провинившемуся показывают результаты его неправильных действий. Уж поверь мне, Совет может сделать это так ярко и убедительно, что желание сопротивляться своей участи у виновного разом пропадает. Жить и мучиться угрызениями совести о полях загубленной моркови? Раскаиваться можно всю жизнь — это, по человеческим меркам, лет пятьдесят — семьдесят. А представь себе бесконечное покаяние.

— Это ад. А вообще-то желание жить не пропадает? Утех, кто ещё не ошибся?

— Есть так называемый «кризис двухсот лет», когда полностью вырабатывается заложенная в генах программа жизни. Возникает желание умереть. У меня это совпало с походом князя Игоря на Константинополь. Царьград мы его называли. Примкнул к его дружине, бросался в самую гущу сражения, искал смерти... Но —как видишь... Не довелось. А после двухсот пятидесяти лет начинаешь привыкать, и самое главное — руководствуешься в своих действиях уже только рассудком, прочие центры мозга перестают вмешиваться в твоё поведение.

— Значит, жить всё-таки опять привыкаешь?

— Ты не представляешь себе, как это затягивает.

— Представляю.

— С точки зрения разума это тоже очень хорошо: раз жить хочется, есть стимул работать точно. Поэтому мы стараемся не ошибаться.

В последний день отпуска Илья и Лесник вышли ещё раз прогуляться на берег Сясь-озера, давшего название деревне. Полузаметённая тропинка шла через пустырь и сворачивала к основной группе домов — Даниловы жили немножко на отшибе. Сойдя с тропы, можно было шагов через пятьдесят выбраться на толстый лед. Что они и сделали. Идти стало легче.

— За что был приговорен к смерти мой предшественник? — спросил Большаков.

— За Чечню. Не рассчитал последствий государственной политики в отношении этого народа.

— Но вы сказали, что его уже тридцать лет нет в живых, а война началась недавно...

—...и не скоро кончится. Да, у нас наказание опережает преступление — точнее, его последствия. Но вот тут ошибок не бывает. Я уже говорил, наши методы определения будущих событий очень точные. Да впрочем, что я темню, дам тебе ещё дискету. Когда вернешься в Москву, прочитаешь. Знак запомнил? Ну-ка, воспроизведи.

Большаков снял варежку и нарисовал пальцем на снегу широкое, словно придавленное сверху, «М», к середине которого снизу был как бы прицеплен огромный плюс. Днем раньше Илья видел этот знак на одной из записанных на лазерном диске иллюстраций.

— Нормально. Главное — пропорции соблюдены, — одобрил Лесник. — Я спрашиваю потому, что этот символ может тебе пригодиться в работе. Мало ли что... Мы за четыре тысячи лет всякой разной нечисти немало по шеям накостыляли. Иногда оставляли им на память о себе вот этот символ. Чтобы не наглели, не забывались. Те же йети, например. Если бы у Ларькина было с собой изображение этого символа во время командировки в Саратовскую область, то сейчас бы поселения болотников возле Сеславина уже не было.

— Почему?

— Йети эвакуировали бы всю свою колонию... Если людей мы иногда жалеем, то с нелюдями вообще никогда не церемонились.

Лесник очень уместно смотрелся со своей простецкой физиономией, в старенькой солдатской ушанке и выцветшем светло-зеленом бушлате на фоне полузанесенной снегом ивы на берегу старого русского озера. Трудно было поверить, что в этом мужичке есть что-то необычное. Если бы не его взгляд. Глаза у него тоже были под стать холодному озерному льду.

— Это что же, «черная метка» какая-нибудь? — спросил Большаков.

— Ага, что-то наподобие. Запомни, пригодится.

— Уже запомнил.

— Теперь поговорим о том, чем ты будешь заниматься. Ты уже в курсе, что часть работы вместо выбывшего выполняю я, часть — другие Бессмертные, постепенно ты примешь все это в свои руки и под свою ответственность. Не сразу. Но у тебя есть возможность выбрать несколько проектов самостоятельно, заниматься тем, чем хочется. В каком-то смысле — творить мир по своему желанию. Точнее, исправлять его. Советуясь с нами, конечно. Чтобы не наломать дров. В большинстве случаев можно заранее рассчитать, «чем слово наше отзовется».

— Я бы хотел похерить атомную энергетику, — с готовностью высказался Большаков.

— Интересный проект. Для начинающего вполне посильный. Ломать ведь — не строить. Представь, что ты защищаешь свой проект перед комиссией Бессмертных. Изложи вкратце свои основания.

— Мне кажется, они очевидны. Радиоактивные изотопы в природе встречаются в рассеянном виде, их распад не приводит к цепной реакции, а значит, не ионизирует окружающие вещества до уровня, угрожающего здоровью. Человек добывает изотопы урана и плутония, превращает их в другие изотопы и использует для взрывной или промышленной самоподдерживающейся ядерной реакции. Причем ещё неизвестно, что хуже. Для увеличения числа боеголовок есть какие-то барьеры, политические ограничители. А число промышленных ядерных реакторов насчитывает уже многие тысячи, и оно неуклонно растет. Самая большая опасность в том, что человек ещё не научился утилизировать ядерные отходы. Каких трудов и затрат стоило создание центров по уничтожению химического оружия — так это семечки. Это химия, а не ядерная физика. Радиоактивные изотопы заражают всё, с чем соприкасаются: воздух, воду, землю. Всё становится в той или иной степени радиоактивным. Конца у этой цепочки не видно, а реакторы всё работают. Мне кажется, человечество тут запустило механизм, который рано или поздно его убьёт. Периоды полураспада слишком велики, чтобы полагаться на естественные процессы. А промышленных технологий искусственного превращения радиоактивных веществ в нерадиоактивные у нас нет, и вряд ли они скоро появятся. Мы закапываем ядерные отходы в землю, перекладывая решение проблемы на потомков. Циолковский говорил, что Земля — колыбель человечества. Значит, мы устроили отхожее место под кроваткой своего ребенка — и никак не можем понять, что в этом такого стыдного и преступного? Не можем, хотя это просто как дважды два на уровне здравого смысла. Но тут вмешиваются групповые интересы десятков тысяч людей, уже работающих в атомной энергетике. Хорошо организованный ядерный монстр не дает общественности осознать всю опасность продолжения работы АЭС. Даже Чернобыль нас ничему не научил. Мирный, блин, атом... Простите. В данном случае групповые интересы резко противоречат общечеловеческим. Тезисы, хорошо осознаваемые и доказываемые на бытовом уровне, на государственном уровне вдруг перестают осознаваться. Мы настолько глупеем на правительственном уровне, что пренебрегаем даже безопасностью страны. Ведь и коню понятно, что достаточно удачного попадания одной, самой обычной боеголовки в какой-нибудь из энергоблоков какой-нибудь Балаковской АЭС... Всё это — результат экономической аферы, безмозглой попытки получить непосредственную прибыль от научных исследований. С тех пор наука шагнула вперед, появились новые способы добычи энергии, но выморочный научно-военно-промышленный комплекс, лоббируя свои интересы в правительстве, живет и продолжает загаживать окружающую среду. Слова «могильник», «захоронение» — они указывают на то, чем станет вся Земля в будущем, если не дать по мозгам людям, ставящим групповые интересы выше общечеловеческих. Неразумно прекращать научные исследования, пусть реакторы в лабораториях работают. Но промышленный ядерный монстр должен умереть.

— Аминь, — закончил Лесник. — По-моему, убедительно. Только тебе нужно будет сдержаться, убрать излишнюю эмоциональность, а так, в целом, неплохо. Вот этим и займешься.

— А как?

— Для начала есть Интернет. Следующее звено — газеты и журналы, книжные издательства. Подготовим общественное мнение. Если уж мы делаем на него ставку, начать лучше с Запада, там это инструмент политики. В отличие от России, где власть держится на штыках и «самой козырной чуче». Начнем с Западной Европы, перекинемся на Штаты, а уже они общими усилиями выкрутят руки российскому ВПК. Конечно, одних выступлений в прессе будет мало. Кого-то придется зомбировать, кого-то — заинтересовать материально. Кого-то, в конце концов, столкнуть с небоскрёба. А лучше всего, конечно, — пара небольших аварий на АЭС с отчаянной шумихой вокруг них. Не морщься, пожалуйста, это как встречный пожар запустить от заранее прорубленной просеки. Главное — остановить их. Ведь ты этого хочешь?

— Ещё бы.

— Прекрасно. Похоже, твоего негодования для начала хватит. Хотя вообще-то нами должна руководить не ненависть к чужой глупости, а собственное ясное понимание проблемы. Ну, ничего.

Они уже возвращались по протоптанной в снегу тропинке к дому Даниловых. Некоторое время шли, погрузившись каждый в свои мысли.

— И долго у России ещё будет такая ублюдочная политическая система? — спросил вдруг Большаков.

— Это зависит не столько от нас, сколько от самой России, каждый социум сам себе выбирает тот тип социальной организации, который ему больше подходит. Значит, российский социум достоин своей формы правления. Если уже больше тысячи лет каждый отдельный человек, приходя во власть, становится варягом и начинает ощущать себя чуждым всем оставшимся внизу племенам... Древлянам, украинцам, башкирам... Чеченцам. Которые, кстати, чем-то напоминают мне варягов. Так что всё может быть, не фыркай. Россией уже управлял грузин, а вскоре после него — человек, в общем-то, татарских кровей.

— Не пугайте, — сказал Большаков.

— Ты ещё не преодолел собственные групповые предрассудки. А чужие критикуешь. Групповые интересы — как программа или часть программы, блок или файл, паразитирующий на отдельном человеке. Когда группа людей осознает общность интересов, программа складывается воедино и начинает работать. Появляется лидер...

— Тело программы.

— Или, скажем, запускной файл. А к другим лидер обращается по мере необходимости — и они исправно откликаются. Тебе нужно будет научиться отслеживать и нейтрализовывать в себе групповые интересы, потому что полностью избавиться от них ты не сможешь. Интересы этнических русских, интересы крестьян по происхождению, интересы интеллигентов по образованию, интересы сотрудников ФСБ...

— Я понимаю. Должны остаться только интересы человечества.

—...которые ты, опять-таки, сможешь осознать и реализовать только в составе группы — в Союзе Бессмертных.

Содержание файла 1244.txt Записан 1 февраля 2000 г. Стерт 2 февраля 2000 г. Восстановлен не был.

«Я некогда встречался с неким Б...

4       (крест) — гармония.

3 — естественная убыль, незавершенность, оставляющая место для развития.

5       — избыток, насилие (насильственная смерть, а в других случаях — переход на следующий структурный уровень).

Банальное «дважды два четыре», оказывается, магическая формула! Смешно.

Как же это всё разложить по полочкам-то...

Однажды мне за кружкой пива

Сказал знакомый чародей —

По-моему, сказал красиво —

И про меня, и про людей:

«Не Бог — причина всех страданий,

Не правит нами черный князь,

Есть только след твоих деяний,

Причинно-следственная связь».

***

Не успел Большаков вернуться, на него накинулись со всех сторон. Ларькину срочно был нужен очередной анализ квартирной статистики, Рубцова просила немедленной консультации по дешифровке текстов, а у Ахмерова закапризничал бортовой компьютер «Победы». Илья был просто нарасхват. Работал он, как всегда, быстро. До обеда успел расправиться с проблемами Рената и дать несколько предварительных советов Ирине.

Рубцова смотрела на него с изумлением, причину которого Илья хорошо знал. Едва он закончил объяснения, Ирина произнесла с наигранным простодушием:

— Ой, Илюшка, ты знаешь, я тебя... не слышу!

Первый раз в жизни Илья с удовольствием встретил её наивный взгляд и оценил по достоинству её имидж простушки. Раньше все портила способность ощущать протянувшиеся из-под овечьей маски щупальца хищного и жадного любопытства. Теперь ничто не мешало насладиться её актерской игрой, которая только разумом осознавалась как актерская и не давила на психику своей фальшью, диссонансом между внешним и внутренним. Была ещё одна причина, по которой он примирился с рубцовскими штучками. Но её следовало осмыслить, Большаков в тот момент только смутно ощутил, что она появилась.

— Да, что-то со мной случилось. Я теперь тоже не слышу окружающих, — спокойно сказал Илья.

Он выдержал испытующий взгляд Ирины, прекрасно зная из прошлого опыта, каким она его видит: аккуратненький интеллигентный мальчик, честный, умный взгляд через очки, лицо человека, не способного врать, даже не подозревающего о том, что на свете есть ложь.

Большаков предложил Рубцовой какое-то время поработать самостоятельно, а сам занялся поручением Ларькина. Ирина ушла, в определенном смысле, ни с чем. Илья не слышал, чем заняты её мысли, но не трудно было догадаться, что это совсем не шифры. Основная профессиональная черта разведчика — любопытство, а если к тому же разведчик — женщина, её любопытство достигает космических величин.

«Надо будет как-нибудь незаметно сдать ей секрет щита, а то изведется вся, — сочувственно подумал1 Илья. — ГРАСу не нужны неполноценные кадры. ГРАСу нужны полноценные кадры. Проговорюсь об основных принципах за три-четыре разговора, а тренируется пусть сама. Научится. Она девка упорная, к тому же её будет подстегивать тот факт, что я умею что-то, чего не умеет она. Быстро освоит».

Неожиданное холодное спокойствие, с которым он размышлял об Ирине, неприятно кольнуло его, ещё раз напомнив о том новом, что появилось в его отношении к Рубцовой... да и не только к ней.

Он едва успел завершить первый этап выборки данных для капитана, как в «бункере» вновь появилась Ирина.

Защитный экран удерживался на Илье постоянным подсознательным усилием. Большаков не убирал его ни на секунду, но всё-таки, когда дверь ещё только открывалась, он уже знал, кто за ней появится.

«О боги, до чего же она предсказуема, — мысленно застонал он. — Это даже скучно. Сейчас потащит трахаться. Будет меня исследовать под микроскопом. Стоп, это даже в каком-то смысле интересно: сумею я удержать экран во время полового акта?»

— Илюш, — виноватым голосом произнесла Ирина, прислонившись спиной к двери, — у меня не получается. Знаки не систематизируются ни по одному из параметров, которые ты назвал. Или я что-то не поняла. Ты не мог бы отвлечься на минутку и мне помочь? Мне кажется, в библиотеке будет удобнее.

— Я ещё не закончил работу для Ларькина, — с простодушным видом сказал Большаков. — Мне осталось трудов минут на двадцать. Позанимайся пока сама, а?

Убийственный взгляд Рубцовой был ему ответом. «Трус, — читалось в нем без всякого астома и телепатии. — При чем тут работа? При чем тут Ларькин? И что значит «сама»?!» Ирина отделилась от двери и приблизилась к пульту, засунув кулаки прямых, почти не согнутых в локтях рук в карманы джинсов.

«Поза сексуальной агрессии, — отметил про себя Илья. — ещё немного — и она меня изнасилует прямо здесь. Хватит кокетничать, пора соглашаться».

— Иду.

Он поднялся из-за пульта, и Рубцова сделала строевой шаг назад, пропуская его перед собой, как конвоир арестованного. Проходя мимо Ирины, Илья заметил, как изменилось выражение её лица: глаза с томной поволокой, ноздри чувственно подрагивают, во всем облике зловещее высокомерие-— некоторые женщины именно так пытаются изобразить пик сексуального влечения. Тело Рубцовой, как послушный и точный прибор, настраивалось на новый вид работы. Похоже, Лесник был прав, называя её своим ювелирным инструментом.

Содержание файла 1501.txt

Записан 1 февраля 2000 г., стерт 2 февраля 2000 г., восстановлен не был.

«Неужели нормальные люди каждый раз сношаются с такими ощущениями? Кошмар! Словно в тулупе и трех презервативах одновременно. Как они могут так жить? Ничего не зная об ощущениях партнерши, вынужденные догадываться по звукам и дыханию, по мышечной реакции и визуально... А то и вербально обращаться: «Да что ты его без толку теребишь? Сделай мне вот здесь, вот так и вот так... Теперь хорошо, большое спасибо». Ё-моё, как так можно? Я восхищаюсь человечеством и не понимаю, как оно умудряется в таких условиях увеличивать свое поголовье. Я бы так не смог.

В этот раз смог только потому, что у меня есть опыт, я владею собой. А если бы я был неопытный мальчик? Да у меня... Бли-ин... Вот-вот: первая палка блином. Раньше я только логически понимал, зачем люди напечатали столько литературы по этому вопросу. Теперь лучше прочувствовал её необходимость.

Щит я, по-моему, удержал. Иринка обломилась.

И всё-таки. Несмотря на успешный опыт.

Надо как-то сформулировать.

Десять минут сидел в трансе после того, как сформулировал. Почему это меня так поразило? Наверное, потому что предвидеть и понимать головой — это одно, а пережить и прочувствовать — это совсем другое. Привыкнуть надо. Надо привыкнуть.

Короче, вывод такой: я уже больше не человек. В каком-то смысле. Почему это связано с отсутствием способности любить, я не знаю, не осмыслил ещё. Но то, что связано это факт. Поначалу меня потрясло моё открытие. Нехорошо как-то стало. Сейчас уже привык.

Что-то Л. говорил о пережженном блоке.

Да, это не прежнее легкомыслие, не то, что было раньше. Тогда я в принципе мог любить, хотя мне не знакомо было это состояние. Я повесничал и ни о чем не задумывался. Теперь уже все, амба. Эта сторона человеческой жизни для меня не существует, хотя биохимически, как показала практика, у меня все в порядке, функционирует исправно. И как всякий х(ард), имеет свои потребности, которые придется не без удовольствия удовлетворять. Но софт уже несколько иной.

Биологическая победа: для того, чтобы одолеть врага, надо его просто пережить. Он уже в гробу, а ты ещё нет. Значит, ты выиграл. Чем-то напоминает буддизм.

Эликсир первой формулы, конечно, гадость, но он дает организму хорошую встряску, мобилизует его собственные защитные и очистительные системы. За счет их усиленной работы происходит некоторое омоложение организма. Я это чувствую по себе. Да и Л. сказал, что одно принятие эликсира прибавляет пять лет жизни.

Настоящее биохимическое перепрограммирование производит эликсир второй формулы, который пьют раз в три-четыре года. Негативные последствия Э2Ф устраняет эликсир ЗФ, принимаемый после него каждый раз с интервалом в пятьдесят дней. Перестав принимать ЭЗФ, Бессмертные рискуют через сто — двести лет заболеть тяжелыми, неизвестными смертельными заболеваниями. Без Э2Ф они начали бы стареть, а без Э1Ф могли бы умереть от обычных человеческих болезней.

Л. говорил, что у меня должен через неделю начаться самый пик действия Э1Ф. Может, я все ещё чересчур впечатлительный, но мне кажется, он уже начался. «И стоило жить, и работать стоило». Легко как-то все получается.

Самое главное — душевные силы не тратятся больше на собственно поддержание физического существования. Всю жизнь на меня словно давил атмосферный столб, было тяжело просто продолжать быть на этом свете. Очень часто хотелось подохнуть, и хотя во мне жажды жизни не меньше, а наверное, даже больше, чем у нормального человека, часть энергии всегда тратилась на нейтрализацию стремления к вечному покою. Теперь этого стремления нет, и мне очень легко. Может быть, это одно из проявлений щита?»

***

Соскучившись по «Вампиру», 1 и 2 февраля Большаков почти не отрывался от него. Играл очень мало: за двое суток от силы полчаса. Просто удивительно, но ему не хотелось. Раньше он прятался в виртуальных мирах от реального, не подвластного ему и неумолимого. Теперь он ощутил возможность воздействовать на этот огромный неповоротливый механизм, нашел рычаг и точку опоры и словно высунул голову из виртуального убежища.

Он расправился с делами быстро и выкроил время поработать с дневником: какие-то записи стер, какие- то — восстановил, перечитал и тоже стер. Отформатировал прочитанную дискету Лесника. Записал несколько новых дневниковых файлов.

Содержание файла *.txt.

Файл записан не был.

«Дочитал и стёр. Воспроизводить в любом виде запрещено. All rights reserved. Священная тайна.

Какая, к дьяволу, тайна! 90% информации есть в открытых источниках, даже в научно-популярной литературе. Всё дело в том, как изложены и освещены факты, какие делаются выводы.

Энергоинформационная картина строения Вселенной.

Забавно: я тоже стал трудоголиком.

Общая мощность электромагнитного излучения человека составляет около 150 вт. Мощность типового ПК — 200 вт. Вполне сопоставимые величины. Но дело не только в излучении. Взаимодействуют информационные системы, у них тоже есть своя тактовая частота. Они могут работать в диссонанс, а могут — в режиме взаимной настройки. Давно замечено: машине не безразлично, кто за ней сидит. В присутствии некоторых людей многие программы работают в необычном режиме, с ошибками, даже зависают.

Our PC's are incompatible.

Наводки от такой мощной и сложной информационной машины, как человеческий мозг, влияют на данные, записанные у него в генах. Влияние это двоякое, как и всякий мутагенный фактор. Иногда записывается очень полезная информация. Иногда — ошибки, ведущие к сбою всей программы развития потомка.

Мы пишемся, как на кассете,

В пространстве, в людях и в себе.

И оставляем нашим детям

Дорожки записи в судьбе.

Такие исследования, действительно, проводились. «Князь мира сего». Некто Г. Климов. Работал на американцев. Занимался, как и мы, всякой чертовщиной. Колдунами, сатанизмом, психами. Подошел к выводу, что напряжённая интеллектуальная деятельность сопровождается генетическими сбоями дегенеративного характера. Тяга к суициду, половые извращения, психические заболевания. Но природу этого явления не понял, ударился в бесовщину. Нашел, что есть нечто, но истолковал все в духе библейских текстов («Есть Христос!» — на большее фантазии не хватило), фактически призвал к возрождению инквизиции. Обратный Ренессанс. Очевидно, потому что сам по всем признакам маньяк. Таких медом не корми, дай кого-нибудь зарезать, кастрировать или сжечь заживо. Перетрудил, как говорится, головку. Выкачал из американцев немало долларов, пока они не поняли, кто он такой. После того как его поперли из ЦРУ, стал писать книги.

Таким болванам уже давно возразили Стругацкие своим «Миллиардом лет до конца света». Суть их возражения хорошо передает одно высказывание Рената: «Ты боишься, что если выйдешь на улицу погулять, то тебе настучат по яйцам? И что же теперь делать? Заранее настучать себе самому по яйцам и сидеть дома?» Г. Климов как раз это и предлагает. Как будто мало такие ребята наломали дров в Средние века.

А надо изучать взаимодействие информационных систем: электронных, нейронных и биохимических. Выявить закономерности и научиться их использовать. Не забыть при этом, что есть ещё такая неорганическая информационная система, как Земля-матушка.

Похоже, у меня появился новый огромный компьютер. Шесть миллиардов юнитов. И даже возможность переиграть. Только если я сделаю слишком большую ошибку, переигрывать будут другие. Всё-таки это жизнь, у неё свои правила».

Глава 4

ТЕСТИРОВАНИЕ

Содержание файла *.txt

Файл записан не был.

«Они предпочитают действовать чужими руками. Руками смертных.

Текст № 1 — волновая картина мира.

Текст № 2 — энергоинформационная картина мира.

Текст № 3 — группы и программы разных уровней.

Текст № 4 — история форм сознания.

Жаль, что ничего нельзя... All rights reserved. Да ладно, просто не буду записывать этот файл, и всё. Слишком привык думать руками, надо же как-то осмыслить.

Текст № 2. Вот, значит, как они представляют себе Землю-мать. Если отвлечься от мудреной терминологии типа «ноопространственные слои», «ГЭ-таблицы», от всех этих «С-точек» и «R-точек», то это что-то напоминающее винчестер. Hardware. Железяка. А роль софта выполняет история. Если я правильно понял. Хотя и это сравнение хромает, а значит, от лукавого.

Но нечто подобное записи, действительно, происходит. То, что уже произошло, никуда не исчезает, остается в записанном на Земле виде. Это очень важно. Иначе не понять следующего хода. Бессмертные могут каким-то образом вмешиваться в прошлое, изменяя ход истории. В тех случаях, когда им совсем уже не нравится, как развиваются события.

В уже записанной игре берется отдельный юнит и производит совершенно другое действие, другой ход. Хорошо рассчитанный, с заранее продуманными последствиями. Так часто бывает: исход всей игры зависит от того, насколько удачным был вылет твоего бомбардировщика, победил твой танк какую-нибудь паршивую вражескую колесницу или обломился, не сумел взять город. Когда ты ещё построишь другой танк... Появляется другой вариант игры — те же города, похожие юниты — может быть, где-то небольшие отличия. Не говоря, естественно, о том главном, ради которого ты и переигрывал.

Существование параллельных миров предполагалось гипотетически, на их наличие в действительности указывали некоторые исторические случаи.

Некий джентльмен в Америке, например, в середине XX века не смог вовремя вернуться домой, приехал днём позже — и шокировал всё своё семейство. Потому что, как оказалось, днем раньше он всё-таки приехал, как и обещал, и теперь сидит в своем кабинете, занимается делами. Зайдя с супругой в кабинет, джентльмен действительно застал там себя самого с кипой деловых бумаг. В том, что это был именно он, не было никаких сомнений. Произошла немая сцена, после которой ранее приехавший вариант джентльмена с тихим шипением растворился в воздухе.

Юнит явно случайно переместился из своего, параллельного, мира. Небольшой сбой программы. Скажите спасибо, что система вообще не зависла. Впрочем, Земля, очевидно, винт очень мощный, способный прочихаться и не в такой ситуации.

Такое знакомо: вдруг появляется изображение юнита, которого здесь отродясь не бывало и быть не должно. Бывает, сэр. А всё-таки она вертится.

Вселенная тогда похожа на Интернет, а Солнечная система — на локальную сеть. Но на те уровни человечество пока не вышло.

Важно другое: ясна причина существования множества параллельных миров. Их создают своей деятельностью Бессмертные. Они это осознали сразу и были не в восторге. Их больше устроил бы один, «правильный» вариант, чем тысяча в чем-то неправильных.

Но у мира свои законы, им пришлось на это пойти. Опять же принцип разнообразия. Попробуй уничтожь цивилизацию, которая существует в тысяче экземпляров.

Вот это вмешательство в мироздание, ни фига себе... Это тебе не ядерная энергетика.

Существование N-ного количества параллельных миров, записанных на один-единственный винчестер под названием Земля, порождает множество сбоев. В результате ошибок системы появляется возможность случайно попасть в другой мир. И не вернуться. Бессмертные иногда возвращают таких бедолаг, но не всегда это удается, и далеко не все случаи они могут отследить. Тем более если юнит переместился в своем автомобиле на середину Атлантического океана и утонул — в таких случаях им чаще всего просто по фигу.

Существуют временами возникающие (Т-зоны) или постоянно существующие (С-точки) места перехода из одного мира в другой, из одного места в другое, из одной эпохи в другую. Техника перехода следующая: параметры юнита в ячейке базовой таблицы с одними координатами стираются, а в другой ячейке с другими координатами записываются все данные этого юнита. Он исчезает в одном месте и появляется в другом.

При желании можно просто стереть, но тогда возникнет нежелательный конфликт с системой, которая может хватиться пропавшего юнита. С такими вещами лучше не шутить, все под Богом ходим. Похожий конфликт возникает в случае дублирования юнита.

Как я понял, ноопространственные слои записаны на небольшой высоте над поверхностью Земли. Можно подняться на самолете, случайно залететь в Т-зону и оказаться в другом времени. Такие случаи зафиксированы в огромном количестве, теперь я лучше представляю себе механизм этой аномалии».

***

Ирина долго не могла привыкнуть к новому, недоступному для сканирования и внушения Большакову. Несколько упражнений, о которых намеренно проболтался Илья, частично удовлетворили её любопытство. (Лесник одобрил его инициативу, подтвердив, что рано или поздно Рубцова сама достигла бы такого уровня.) Илья дал Ирине понять, что он сам изобрел эту систему защиты. Нескромно, но зато конспиративно. Рубцова стала смотреть на старлея с небывалым раньше почтением. Хотя подкалывала и показывала норов по-прежнему.

Всё же их отношения не могли не измениться. Не было больше палачей и жертв, судей и виноватых, рабов и хозяев. Были два, хотя и вредных по характеру, но дружелюбно настроенных человека. Два ироничных и насмешливых товарища, много раз выручавших друг друга — но совершенно друг от друга свободных. И такие отношения теперь вполне устраивали их обоих.

Содержание файла *txt.

Файл записан не был.

«Поглощая квант света, электронная оболочка атома переходит в возбужденное состояние, на другой энергетический уровень. Находится в таком состоянии некоторое время и, излучив квант света, возвращается в исходное…

Груз, укрепленный на нити — маятник, — половину пути разгоняется, накапливая в самой нижней точке траектории максимальную кинетическую энергию, полпути замедляется, набирая в самых верхних наибольшую потенциальную. Хранилище энергии. Механический колебательный контур.

Электрический колебательный контур — это самое гениальное изобретение начала века. Больше всего мне нравится тот момент, когда конденсатор уже разряжен, а катушка за счет наведенной индукции продолжает гнать электроны дальше, вновь заряжая конденсатор. Своеобразное таинство природы. Очень сексуально.

В таких контурах энергия хранится, постоянно превращаясь из одного вида в другой. И излучается в пространство в виде электромагнитных волн, которые, встретив на своем пути другой колебательный контур, совпадающий по частоте, могут его слегка возбудить. Немного раскачать маятник.

Мозг. Миллиарды биоэлектрических колебательных контуров разной амплитуды, частоты и назначения. Сотни психических контактов в день с раскачкой или торможением внутренних маятников. Требуя внимания, человек вольно или невольно просит у окружающих энергии, потому что, настраиваясь на его частоты, они начинают своими излучениями раскачивать его маятники, расходуя энергию своих собственных. Переход на чужую волну — это всегда «ущерб» себе и «подарок» другому.

Ораторы. Актеры. Политические деятели.

Требуя согласия, мы требуем, чтобы другие раскачивали наш маятник.

Вот тут я нашел, как мне казалось, нестыковочку. Получалось, что, срывая злость на других, мы не можем таким путем «вампирить». Можем максимум запугивать их этим, чтобы они начали соглашаться. Почему же многим людям для поддержания жизненного тонуса достаточно самого скандала?

Спросил у Л., он мне напомнил, что есть ещё биохимия. Оказалось, всё просто. Выделяются ферменты, вызывающие удовольствие. Биохимическая раскачка своих собственных контуров. Я совсем забыл про молекулярный уровень, а там тоже много интересного.

Тепловая энергия — колебательное движение молекул.

В случае с музыкантами, особенно хорошими, происходит обмен. Какой-то чудик на концерте «Машины» увидел своим третьим глазом тянущиеся к Макару от зрителей энергетические потоки. Обозвал Макара вампиром. Но чудик просто не видел энергетические потоки, которые в форме музыки шли от «Машины» к зрителям. Надо было сначала обзавестись четвертым глазом, а потом уже вякать. Или просто научиться слушать музыку, а не заниматься фигней на концерте.

Возбуждают и раскачивают маятники зрительные впечатления (красивая женщина, танцевальные или эротические движения, мимика и т.п.). Женщине раскачивает маятник мужчина, уделяя ей внимание. В любой форме. Желательно в денежной. Не говоря уже о той, единственной, которую только и признавал поручик Ржевский.

И вот тут, пытаясь обобщить все прочитанное в тексте № 1, я сделал самое кислое для себя открытие. Оказывается, я всё-таки раньше был религиозным человеком, богоискателем в душе. А после прочтения текста N° 1 боженьке как-то не осталось места в картине мироздания. Сплошные вибрации и колебательные контуры. А смысл?

Глядя на то, как она идет, я возбуждаюсь, оказываю ей внимание, это возбуждает её — и мы поддерживаем друг в друге эти колебания, эту энергию, превращая её из одного вида в другой: взгляд, движение, возбуждение, гормон, пот, запах, возбуждение... движение... А где же душа?

...Долго пытался уловить образ, вспомнить, что мне все это напоминает. Вспомнил. В UFO-2 «Terror from the deep», когда берешь штурмом подводную базу поганцев и добираешься, наконец, до штаба, где сидят самые крутые и злобные лобстермены, есть такая штуковина, называется, если я не ошибаюсь, Alien Power Source. Выглядит примерно как насос или поршень.

Точнее, несколько поршней, вставленных друг в друга и непрерывно качающихся в сложном ритме. Прикол в том, что эта штуковина имеет знакомые обтекаемые очертания и выкрашена в нескромный сиренево-фиолетовый цвет.

Это называется «привет от художника», такие примочки довольно часто встречаются в играх. То бабочка необычной расцветки, но что-то неуловимо знакомое. Присмотришься, а это ни дать, ни взять разверстая, вернее, расправившая крылья, вагина. То ещё что-нибудь. В общем, ребята сами не скучают и другим не дают…

Так вот, картина мироздания в исполнении Лесника со товарщи напомнила мне вот такую сложносочиненную залупу, которая размеренно дрочится, невзирая на все происходящее вокруг, и, судя по всему, намерена этим заниматься вечно. Если, конечно, не шарахнуть по ней из какой-нибудь тяжелой соник-пушки.

Чем я недоволен? Чего ради вдруг занялся богоискательством? Наверное это, естественно для человека, рано потерявшего отца. Синдром сироты. Очевидно, я подсознательно рассчитывал найти в этих текстах боженьку. Оказалось — ни хрена. Папа, где ты? Неужели меня породила вот эта мерзкая фиолетовая штуковина, самое отвратительное в которой — то, что она бездушная и безмозглая?

Грош цена моему прежнему атеизму.

Пожаловался Леснику, он сказал спокойно и немного сочувственно: «Одна-единственная поправка. Земля, она, конечно, неразумна, но нельзя считать её совсем уж неодушевленной. Это непрактично, потому что так можно лишить себя её энергетической поддержки. А мироздание в целом — да, тут ты прав, оно к нам равнодушно».

Он говорит, что тестирование — это не экзамен, это какое-то психологическое испытание, и оно никогда не бывает одинаковым. Рассчитывается Советом Бессмертных индивидуально для каждого абитуриента. Интересно, какую поганку они мне приготовят?»

***

— Ну, какие успехи-то? — спросил Борисов. По его интонации слышно было, что ничего нового он от своего заместителя услышать не рассчитывает.

Ларькин посмотрел на майора вообще без всякого выражения.

— А никаких, — сказал он устало.

— Жмуриков добавилось? — с утвердительной интонацией распространил его ответ Борисов. — А ясности пока нет…

— Да вы сами всё знаете. У меня новостей не прибыло.

— С другой стороны, никому, кроме тебя, я это дело поручить не могу. Урками ты один из нас профессионально занимался. А там какие-то мафиозные стычки.

— А я уже и так всех, кого смог, задействовал. Ренат делал анализ строительных материалов, из которых построены дома.

— Слыхал. Ну и?

— Да, в общем, ничего особенного. Токсинов не выделяют, радиоактивность в пределах допустимого, для здоровья не опасны. Но всё-таки из такого песчаника дома обычно не строят.

— Это как-то относится к делу?

— Не знаю, — вздохнул капитан.

Откинувшись на спинку массивного стула, он продолжал:

— Что с Ириной произошло на прошлой неделе, вы уже знаете?

— Так и не смогла войти?

— Ни в один из трёх домов. Больше я не буду туда её возить. Хотя пока она здесь, она храбрится, злится на себя и сама туда рвётся — надеется взять реванш. А на месте сразу тошнота, истерика, на третий раз даже сердечный приступ. Это у неё-то, с её здоровьем. Она же здорова как... — Ларькин запнулся.

— Корова, — махнув рукой с зажатой в ней дымящейся сигаретой, подсказал майор. — Всё равно другого слова ты не подберешь.

— Ну, а Большакова не было, — продолжал, кивнув, Виталий. — Надо будет его как-нибудь свозить. Но ведь он тоже парень нервный. Да и не в форме был в последнее время.

— Вернулся вроде бы отдохнувший. Ты не замечаешь?

—Да, похоже, отпуск пошел ему на пользу. Это вы удачно придумали.

— По-моему, это ты придумал. А ещё мне кажется, что ты просто боишься подступиться к нему, стесняешься загружать работой. Скажешь, нет?

— Нет, просто он занят всё время. На меня же и работает.

— Ну-ну... Как всё-таки личные отношения мешают служебным. Значит, «нехорошая квартирка» — это ещё цветочки, — задумчиво продолжал Борисов. — У нас вот, можно сказать, объявился целый нехороший квартальчик.

— Я этого так не оставлю, — пообещал капитан. — Я найду, кто там воду мутит, маньяк-домовой или простые смертные. Только мне нужно время.

Майор не стал напоминать Виталию о том, что каждые две недели полузаброшенные старые дома, о которых они говорили, уносили новую жертву. Просто пожал плечами: ладно, мол, время так время.

Содержание файла *.txt

Файл записан не был.

«Все четыре текста перекликаются между собой, но первый больше связан со вторым, а третий — с четвертым.

Весь третий текст посвящён самоопределению человека. От слова «предел», «граница». Умению ограничить себя. Не стремиться заполнить собой всё окружающее пространство. Найти своё место в какой-нибудь социальной структуре и служить ей. А если подходящей не нашлось, организовать новую структуру — и опять-таки служить ей, потому что когда человек служит структуре — это нормально, а когда структура служит человеку — это нездоровое положение вещей.

У Льва Толстого всю жизнь были проблемы с самоопределением. (Как и у А. Зиновьева.) Даже быть господином ему было тягостно. Западло ему было отдавать часть харда между ушами под те программы, которые полагается иметь на винте помещику. Его «Я» (его-эго) было таким огромным, что рамки господина своих крестьян были ему тесны. Равно как и рамки учителя, писателя, отца семейства и т.п. Он тяготел к тому, чтобы быть богом. Как ещё понять это подражание Христу в его непротивлении злу насилием, если не как попытку самому стать богом? А ведь он эту ересь ещё и другим проповедовал. Правильно его от церкви отлучили.

Зиновьев посвятил теме самоопределения в качестве бога целую книгу «Иди на Голгофу». Достоевский в «Бесах» вплотную подобрался к этой теме и разгадке тайны Христа. Но ему не хватило смелости сформулировать свои выводы не намеками, не расплывчатым образом Кириллова, а прямо.

Долгожданный мессия был посвящен в тайны Б. (Wow! Бес — смертные! Во даёт великий и могучий! Теперь я буду именовать их СБ — Союз Бессмертных, они же Служба Безопасности, они же Смертные Бесы.) СБ и запустили всю эту карусель. Им нужна была новая форма сознания, новая культура, которую они потом заботливо выращивали, выводя новые сорта.

Шестьсот лет спустя, рассчитав наперед, что христианство вполне в состоянии покорить и унифицировать весь мир, а значит, нарушить принцип многообразия и затормозить развитие человечества, они с помощью астома закрутили ещё одну карусель, очередной встречный пожар.

Мусульманство не оправдало их надежд. Они поставили было на православие, но и оно стало давать не те плоды. Только протестантизм СБ оценили более или менее удовлетворительно и занялись строительством масонских братств, опутавших вскоре весь мир.

«Вскоре» — это через несколько столетий! Я уже мыслю масштабами СБ и даже ассоциирую себя с ними. Так, думая об их борьбе с католической церковью, в которой Рим не всегда терпел поражение, я чуть не написал было: «немало они нам крови попортили».

Забавно Л. Толстой описал масонские братства своего времени. Жалкие напыщенные людишки, воображающие, что движут историю. Конечно, где уж ему, живому богу, было втиснуть свое колоссальное «Я» в узкие рамки масонского «мы». Он предпочел социальный ноль. Впрочем, его предвзятость стала притчей во языцех.

Возвращаясь к Толстому: ни один отдельно взятый человек не сделал так много для подготовки Второй Российской Смуты, как он. Разве что член СБ Парвус... но и ему, пожалуй, далеко до Льва Николаевича.

Дело в чём: ни одна сложная молекула не может проявить своих свойств, если составляющие её атомы вообразят себя молекулами и разлетятся к чертовой бабушке. В частности, не сможет зародиться органическая жизнь.

Социум имеет совершенно новые по сравнению с человеком качества, но для того, чтобы он сложился, человек должен предоставить часть своего мозга под программы, работающие на благо социума.

Я всё время сбиваюсь на текст № 4... Собирался же писать о третьем.

Третий текст целиком посвящен теме файлов, паразитирующих на отдельном человеке на благо группы. Если угодно, теме дракона.

Умудренный печальным опытом нашего века, А. Зиновьев хотя бы не проповедует и не предлагает другим быть «самостоятельными государствами» и «богами». А к чему приводит толстовская проповедь непротивления злу насилием, мы хорошо знаем по своей стране. Если одного примера мало, вспомним, что было в Индии. Оказалось, ненасилием вполне можно разрушить старый социум, но невозможно создать нового. Сторонники Ганди тысячами погибали под дубинками полицейских, оставаясь верными принципу. Но когда Индия добилась независимости, Неру понял, что принципом нужно поступиться. В социальном смысле непротивление оказывается нулём без палочки. А папочка, оказывается, нам ой как нужна...

Россия — страна, где особенно велик, просто огромен процент людей, у которых проблема с самоопределением. Страна тотального волюнтаризма. Стандартный ответ на любое созидательное предложение: «А пошел ты...» Никто не хочет ограничивать себя до служения хотя бы какому-нибудь делу.

«Никто» — это явное преувеличение. Надо называть хоть какой-то процент, тогда будет трудно придраться. Например, 99% компьютерщиков — отъявленные жлобы. Это так же верно, как то, что 90% школьных учителей — законченные неудачники.

Как всё изложенное относится ко мне?

Надо победить в себе все групповые интересы, кроме интересов СБ, объявляемых интересами общечеловеческими. Как это он сказал — интересы интеллигентов по образованию? Расстаться с ними, а заодно и с идеалами интеллигенции теперь, после Третьей Российской Смуты, мне будет особенно приятно. Проклятая гнилая прослойка.

Что там дальше? Групповые интересы сотрудников ФСБ? А вообще, есть такая служба? Кто-то работает на русскую мафию, кто-то — на американцев, а некоторые даже на чеченцев... Эти уже вообще последние шакалы.

Л. пересказал несколько историй, которые с возмущением поведал ему В. Оказывается, ЦРУ подкармливает нашу контрразведку борзыми щенками. Американцы «сдают» ФСБ ненужных агентов — лохов, которые за гроши готовы продать родную мать и сами идут на вербовку. Они набрали такого дерьма превеликое множество, а некоторых вербуют чисто формально, с одной-единственной целью — чтобы сдать их российским коллегам. Для укрепления дружбы и Мирных отношений. До какого позора Контора докатилась... Причем по собственной воле, у руководства КГБ было в своё время много возможностей всё переиграть. Они не захотели. Испугались третьей мировой войны. Видны ушки, вернее, рожки СБ. Бесы Бесами, но вы-то тоже вроде как должны защищать интересы российского, как любит говорить Л., социума. Ну, теперь вместе со всем народом Контора сосет... гуманитарную помощь.

Российский сосиум.

Борисов возмущен. Летом Ларькин и Ирина привезли из Саратова миллион баксов. В октябре Рубцова сдала шестьсот штук зеленых (наследие Шаттла). В ноябре я отрапортовал, что у нас есть в Лондоне вклад ещё в два лимона капустой того же сорта (всё равно бедняга Расторгуев уже вряд ли сможет ими распорядиться). Итого, в общей сложности три с половиной миллиона неподотчетных долларов. Шеф говорит, что ГРАС превращается в мафиозную контору. Но ни одну сумму он не может сдать начальству, не вызывая при этом вопросов и вполне обоснованных подозрений. Ни за одно из этих дел мы Седьмому не отчитались.

А по-моему, нормально. Нам ведь нужны средства на оперативную работу? Мы же их не на...

Ну, хорошо, за исключением меня, я — несознательный элемент.

Мы же их не на проституток тратим.

Каждый зарабатывает, как умеет.

Насколько я понимаю, интересы СБ и ГРАСа не сильно противоречат друг другу, и мне вряд ли придется действовать во вред товарищам. Не могу себе представить такую ситуацию.

Между прочим, СБ по-своему скромны. Всячески открещиваются от руководящей роли в истории и нарочно не увеличивает численности своего Союза. Чтобы не впасть в соблазн. А при численности в три сотни человек даже с помощью разветвленной структуры братств, сект и герметических кружков они не могут контролировать все процессы. Человечество развивается если не вполне свободно, то во всяком случае самостоятельно. Себе СБ отводит роль группы клеток мозга, отвечающих за инстинкт самосохранения; Понятно, что эта функция должна быть очень мощной, особенно в критических ситуациях. И особенно если учесть, что, по мнению СБ, в отличие от отдельного человека, человечество не имеет права на смерть».

***

В отношениях Ларькина и Большакова с самого начала была доля соперничества. Вероятно, зачинщиком был Илья, который постоянно, вольно или невольно, подначивал Виталия, вызывая его на спор и пытаясь доказать кому-то, что если уж он и не сильнее Ларькина, то во всяком случае, умнее. Большаков привык быть самым умным в школе, в учебной студенческой группе, а вот рядом с Виталием это далеко не всегда получалось.

Поначалу, когда они ещё только познакомились, Илья счёл было Ларькина глуповатым битюгом — надо сказать, эта роль Виталию, с его простоватыми манерами и масштабными физическими данными, всегда хорошо удавалась. Большаков отнесся к прибывшему из управления по борьбе с организованной преступностью капитану снисходительно: «мент он и есть мент, с кем поведешься, оттого и наберешься» — и даже не потрудился скрыть своего отношения. Виталий просек ситуацию с ходу — и чуткий компьютерщик очень быстро ощутил его насмешку: ну-ну, мол, задирай нос, паренек, задирай, посажу я тебя при случае в лужу.

Илья удивился — и ринулся в бой. И потерпел первое поражение, по крайней мере, по части эрудиции. Ларькин оказался более образованным и начитанным, а немалый жизненный опыт позволял ему вести спор увереннее, спокойнее и точнее. От полного разгрома старлея спасло только то, что их основные профессиональные знания лежали в разных отраслях: один царил на просторах химии, биологии и медицины, второй прочно закрепился в бастионе физики и информатики.

То, что после этой большаковской конфузии их отношения переросли в надежное профессиональное сотрудничество людей, знания которых дополняют друг друга, — заслуга прежде всего Ларькина, сумевшего сделать вид, что ничего не произошло.

А может быть, прав был Виталий, когда говорил, что любой мужчина с здоровой эндокринной системой устроен так, что он постоянно, хотя и не всегда в явной форме, борется с каждым из остальных мужчин за обладание всеми женщинами мира, и что для этого ему вовсе не требуется присутствие какой-то конкретной женщины. Конкретная, появляющаяся в пределах досягаемости самка выполняет лишь роль катализатора в этой борьбе.

Рубцова стала для них мощнейшим катализатором. За полгода её службы в подразделении Борисова отношения Виталия и Ильи превратились в очень напряженные. Порой Илья вёл себя настолько вызывающе, что они, может быть, даже подрались бы, если бы капитану при этом было с кем драться. Даже неделя большаковского отпуска и его охлаждение к Ирине ничего не изменили. Путь из пропасти наверх иногда бывает очень тяжелым.

Впрочем, было бы несправедливо отмечать только физический перевес Виталия и, соответственно, его благородный отказ от использования этого перевеса. К чести Большакова надо сказать, что он ни разу не употребил против капитана своих гипнотических способностей. Наоборот, несколько раз он в ущерб своим отношениям с Рубцовой «дал ей по мозгам» за зомбирование Виталия, так что и она, в конце концов, решила отказаться от этого нечестного приема.

Но всё-таки... Соперник в любви. Да ещё такой, которому отдают предпочтение... Нет, Большаков совершенно не был готов к тому, что Совет Бессмертных выберет именно Виталия в качестве проверочного инструмента для того психологического испытания, которое ему предстояло пройти. Видно, так уж судьба сложилась.

***

Была уже середина февраля, прошли первые оттепели — и вновь; ударил мороз. Но всё равно было очевидно, что зима близится к финалу.

В середине дня Большаков решил уделить полчаса дневнику, законспектировать свои размышления по поводу четвертого из давно прочитанных и стертых текстов Лесника.

Для начала, по ассоциации с темой: «Мировые религии. История форм сознания» — он вспомнил и записал увиденное и услышанное на Арбате. «По Арбату бродит благообразная старушка и кричит страшные слова: «Православная вера — полтора рубля!» Надо же было так назвать газету...»

Илья набрал последнюю фразу и задумался.

Снаружи защелкали клавиши цифрового замка, дверь «бункера» отворилась, и в компьютерном центре появилась голова прапорщика Ахмерова.

— Илюш, объясни, что такое обязательный человек?

— Обязательный человек, — рассеянно, не глядя на Рената, ответил Большаков, — это такой, который, обещав прийти в двенадцать, обязательно припрется в пол-второго.

— Ты серьёзно? — не поверил Ахмеров.

— Извини, Ренат, — Илья оторвал, наконец, взгляд от экрана и посмотрел на друга. — Я пошутил. Обязательный человек приходит вовремя. И всегда выполняет обещания. Как наш майор.

— Ага, я так и подумал, — Ренат исчез.

После его ухода Илья ещё некоторое время отсутствующе смотрел на дверь, потом усмехнулся и напечатал: «Кризис 200 лет — переходный возраст (с этого света на тот)».

Он опустил руки и посидел ещё немного, затем решил: «Нет, надо сосредоточиться. Что-то сегодня мысли всё не о том. Что там интересного было в тексте?» Пальцы его забегали по клавишам, и на экране возникли слова: «Один из СБ, незабвенный Мойша, прожил почти тысячу лет и покончил с собой от разочарования, просто перестал принимать эликсир. Следует ли этот случай отнести к ошибкам? Очевидно, следует».

Большакову сегодня с самого утра было как-то не по себе, работа валилась из рук, сосредоточиться не удавалось, мысли расползались. В результате его бесплодных попыток справиться с собой текст обогатился ещё одной строкой:

«Moodak — человек настроения».

После чего Илья вздохнул и опять отвлекся от своего опуса. На этот раз он задумался так глубоко, что незаметно для себя начал ковырять в носу. ещё через десять минут Большаков опомнился и, сказав себе: «Ладно, осмысливай то, что осмысливается» — стал быстро печатать дальше.

Содержание файла *.txt

Файл записан не был.

«Если разобраться, возможность достичь бессмертия есть у каждого. Причём не одна. Таких возможностей, по крайней мере, три:

1)      биологическое бессмертие — передача генетической информации потомству;

2)      бессмертие в памяти других людей — известность, передача из поколения в поколение информации о тебе лично, о том, какой ты был, твоих поступках и т.д. (запись на другого человека);

3)      творческое бессмертие — самовыражение в научном или художественном творчестве, запись на какой-то материальный объект.

Да, всё это — не то, о чём побуждает нас мечтать инстинкт самосохранения. Но теперь, взглянув с точки зрения СБ на каждую отдельную человеческую жизнь, я не вижу особого смысла в индивидуальном бессмертии. Какой бы яркой ни казалась окружающим судьба иного человека, любой из нас достоин только одного чувства — жалости. Если вообще достоин хотя бы какого-нибудь. Но жалость — не повод для бессмертия.

Дети, слава и творчество. Первая из доступных людям возможностей ближе женщинам, вторая и третья — мужчинам. У них есть три шанса, три пути — так какого черта ещё...»

***

Размышления углубившегося в работу Ильи прервал телефонный звонок.

«Кто бы это мог быть? Свои вроде все дома... А, Ларькина нет. Наверное, он».

Но это оказался Лесник, неизвестным способом узнавший телефон «бункера» — у Большакова он номер не спрашивал.

— Здравствуй, Илья. Хорошо, что ты на месте.

— Да я почти всегда на месте. Здрасьте. Этакий, знаете ли, наместник.

— Хорошо. Было бы обидно, если бы ты именно сейчас куда-нибудь отошёл.

— Что-нибудь случилось?

— Только то, что должно было случиться. Помнишь те старые дома на Стромынке, которыми занимался Ларькин?

— Видел только на фотографии. Местонахождение знаю примерно. А в чем дело? Почему «занимался» — в прошедшем времени?

— Потому что он залез куда не следует и попал, наконец, в ловушку. Я бы рассказал тебе подробности, но у меня очень мало времени на объяснения, — Лесник говорил очень быстро. — А вот у тебя его нет совсем, если ты рассчитываешь спасти коллегу. Сам он уже оттуда не выберется. Связаться с ним ты не сможешь, а через несколько минут его начнут убивать.

— Кто?

— Те, кого он ловил. Вышло так, что поймали они его. Я знаю, о чем ты подумал, Илюша, но майору сообщать бесполезно. Только хуже будет. Из смертных есть только один человек, который имеет шанс спасти Ларькина, — это ты. Так вот, слушай внимательно, потому что я сейчас сформулирую задание Совета Бессмертных, назначенное тебе в качестве испытания. Ты слышишь меня?

— Да.

— Так вот: ты не должен спасать Ларькина, если хочешь стать Бессмертным. Понял?

На несколько секунд Илья онемел, а потом медленно и зло произнес:

— Не ожидал от вас такого гадства... Хотя, казалось бы, всего можно было... Но заманить в ловушку Ларькина...

— Чудак, — торопливо заговорил Лесник. — Отключи эмоции и поверь: никто из нас Виталия в ловушку не заманивал. Просто его судьба так сложилась, понимаешь? Вспомни того нищего, на него тоже никто покушения не организовывал. Я тебе намекнул тогда, как мог — а каким именно будет задание, я не знал. Мне казалось, что ты уже должен был понять за это время... Это обычная судьба, уготованная смертным людям, ты должен научиться воспринимать её спокойно. Кем бы ни был этот смертный. Дошло? Ничего не предпринимай. Это и есть твое задание. Не выдержишь, начнешь суетиться — пеняй потом на себя. Тогда лучше забудь всё, о чём мы с тобой говорили. Учти, твое поведение будет отслеживаться и оцениваться. И последнее, что ты должен знать: исходов может быть не два, а больше. Не просто: смертный Большаков и живой Ларькин или один бессмертный, другой мертвый.,.

— Ясно. У меня может не получиться, и тогда может быть мертвый Ларькин и смертный Большаков.

— Не просто смертный, а тоже мертвый.

— А вот это вы зря сказали.

— Ничего я не сказал зря. Головой думай, стоит ли рисковать, головой, а не чем-то ещё. Всё. Я уложился в отведенное мне время, даже осталось несколько секунд. У тебя есть вопросы?

— Что за дома на Стромынке? Это нечестно, я не...

— Дорогу знает Ахмеров. Всё?

— Кто угрожает Виталию?

— Нет времени объяснять. Как только я положу трубку — твое время пошло. Последний совет: малыш, не глупи, подумай хорошенько. Всё!

Раздались гудки. У Ильи было ещё столько вопросов... Но тестирование уже началось. ещё не успев положить телефонную трубку, Илья начал медленно вставать. Поднявшись с кресла, он задержался на секунду у пульта «Вампира», пытаясь сообразить, не забыл ли чего-нибудь. Он вышел из текстового редактора, не записав начатый файл, а затем бегом бросился к двери.

Принятие решения произошло необычным для него способом. Чаще всего, особенно в последнее время, он пытался логически взвесить альтернативные варианты, просчитать возможные последствия. Теперь было несколько иначе: словно управление перешло от одного Ильи Большакова, у которого ещё не было окончательного решения, который только-только собирался все взвесить, к другому Илье Большакову, у которого решение уже было и обсуждению не подлежало. Позже, вспоминая этот момент, он сравнил его с приёмом револьверной защиты от зомбирования. Выполняя это упражнение, Илья чувствовал себя акробатом внутри стального колеса. Он словно хватался руками и упирался ногами в перекладины и рывком проворачивал это колесо вместе с собой. Неслышно щелкал барабан невидимого револьвера, зомбированный участок сознания уходил в сторону, прочь от управления, а на его место всплывал другой, свежий и самостоятельный.

Нечто похожее произошло и в этот раз, с той разницей, что Большаков не делал никаких сознательных усилий, всё совершилось неожиданно для него самого. Словно изнутри появился какой-то другой, деятельный Илья, о существовании которого Илья-логик и не подозревал, оттолкнул логика в сторону и принял ответственность на себя. Он уже знал, что именно нужно делать, и не собирался размышлять на эту тему. Его интересовал только вопрос: «как?»

Большаков быстрым шагом спустился в мастерскую. Ахмерова там не было, но из-за двери, ведущей в гараж, слышалось негромкое пение. Илья рванулся в ту сторону.

— Ренат, «Победа» на ходу?

— «Победа» всегда на ходу, — ответил Ренат, удивившись такому вопросу.

— Запрягай свой автомобиль, и поехали.

Большакову некогда было объясняться с Ахмеровым, и он сопроводил свои слова волевым импульсом и мысленным приказом: «Не рассуждать. Выполнять приказание». Ренат шагнул к автомобилю. Открывая дверцу, он всё-таки спросил:

— Поехали-то поехали. А куда?

— На Стромынку. Ларькин в опасности.

— А-а... — протянул Ахмеров и больше уже ничего не спрашивал. Илья сел на переднее сиденье. Ренат нажал кнопочку на пульте дистанционного управления. Ворота гаража неторопливо раскрылись — Большакову эти секунды показались самыми томительными. Ему хотелось выскочить из «Победы» и подгонять бесконечно медленно движущуюся стальную дверь пинками. Наконец машина рванулась вперёд.

Но Всемирный Закон Подлости продолжал действовать. Ученые называют его законом Мерфи и формулируют так: «Если какая-нибудь неприятность может случиться — она случается». Не успели грасовцы проехать и двадцати метров, как тут же нашлось препятствие, способное задержать их на несколько драгоценных минут. В тесном и длинном проходном дворе, через который только и можно было выехать из гаража особняка на улицу, опять против всех правил припарковалась опостылевшая «тойота».

Ее хозяин, любвеобильный бизнесмен, уже однажды пригодился грасовцам, невольно выполнив для них роль прикрытия. Поэтому майор Борисов не разрешал своим гипнотизерам внушить любителю японских машин и русских женщин, чтобы он забыл дорогу в их проходной двор. «Авось, ещё когда-нибудь пригодится». Теперь он не пригодился, а совсем наоборот. Иногда мимо «тойоты» ещё можно было проехать, но именно сегодня автомобиль был оставлен особенно небрежно. Илья на секунду откинулся на спинку сиденья и выругался, готовясь выпрыгнуть из машины и бежать разбираться с бизнесменом.

— Спокойно, — сказал Ренат. — У нас лошадей хватит.

«Победа» уткнулась в бампер «тойоты», взревела двигателем и вытолкала её впереди себя из подворотни. Ренат чуть пошевелил рулем, и последние пять метров серебристая машина впереди них пробороздила задним крылом по кирпичной стене. Впредь будет дураку наука. Весь этот процесс происходил очень шумно ещё и потому, что на «тойоте» немедленно включилась сигнализация. Отпихнув в более просторном дворике препятствие вбок, они выехали на улицу.

В этот момент на приборной доске загорелась сигнальная лампочка, мелодично просигналил зуммер. Очевидно, майор Борисов обнаружил пропажу сотрудников и решил узнать, куда это они нацелились. Он мог просто увидеть, как они выехали: окно его кабинета выходило в первый, глухой дворик как раз над дверью гаража.

Большаков взял телефонную трубку и услышал голос Борисова, в котором только сдержанным пунктиром было обозначено беспокойство.

— Илюш, куда это вы направились?

— На Стромынку. Виталию грозит смерть.

Майор за два года совместной работы научился не спрашивать, откуда Илья получает информацию.

— Ты уверен, что вы справитесь без меня?

— Я ни в чём не уверен, Юрий Николаевич, — сознался Большаков. — Но если не справлюсь я, то не справится никто.

— Вот как, — констатировал майор. — Пусть кто-нибудь из вас будет на связи. Держите меня в курсе.

От «Победы» в ахмеровском броневике остался только кузов, да и тот был обшит изнутри подкладкой из легких, но прочных сплавов. Начинка была современной и мощной, так что до Стромынки они домчались без проблем. По дороге Большаков несколько раз пытался вызвать Ларькина по рации, но капитан на связь не выходил.

Свернули во двор, увидели ряд громоздких старомодных пятиэтажек, которые были знакомы Илье по фотографиям.

— Тормози! — крикнул Илья Ренату, включая установленный на машине небольшой, но очень мощный локатор. Каждый из них, уходя на задание, брал с собой радиомаячок, на случай непредвиденных обстоятельств. По его сигналам Илья надеялся определить местонахождение Виталия. Но сигналов маяка на нужной частоте не оказалось. Илья переключился, на всякий случай, на резервную: и там царило молчание.

— Может, он выключил маяк? — предположил Ренат и сам себе ответил. — Да нет, с какого это вдруг перепуга... Он же не дурак.

— Не дурак, — машинально подтвердил Илья.

— А может, его там нет? С чего ты взял, что он здесь?

Большаков пристально посмотрел на дома и подумал.

— Он там, — уверенно сказал он и вышел из машины. — Черт с ним, с локатором.

Направляясь к ближайшему из заброшенных домов, он снял защитный экран и сосредоточился. Когда Илья это сделал, ему показалось, что зловещие дома едва заметно переменили свой облик. Размеры, количество этажей, окраска в целом остались прежними… Впрочем, нет. В некоторых местах наведенный из астома слой прикрывал огромные куски стены с отвалившейся штукатуркой, из-под которой выглядывала темная, похожая на черный гранит поверхность.

«Что за чертовщина? — подумал Илья. — Словно где-то рядом сидит мастер внушения и делает этим развалюхам макияж из астома. А вот и целое окно на втором этаже нарисовано. На самом-то деле нет там никакого окна».

Он сосредоточился на образе и индивидуальности Ларькина, пытаясь нащупать хотя бы слабые всплески его биополя. Поначалу Большаков ничего не ощущал, но потом откуда-то со стороны центрального из трех домов донесся знакомый сигнал. Илья подавил все свои мысли — он прекрасно умел «не думать о белой обезьяне», — чтобы не мешать мозгу настроиться на нужную волну. Он смог воспринять и расшифровать неуверенные, сбивчивые сигналы психики Ларькина — и содрогнулся.

Виталий был, как принято говорить, без сознания. Но эта расхожая фраза может ввести в заблуждение, если понимать её буквально. Это не означает, что Ларькин не испытывал и не излучал никаких эмоций. Его мозг ещё жил и, как мог, работал. Потом, придя в себя, человек не вспоминает эти переживания, они остаются в подсознании.

В клетках ларькинского мозга, ответственных за дыхание, билась тревожная информация о нехватке кислорода, сердце капитана работало с перебоями. Что-то смертельно опасное угнетало и давило его, высасывая жизнь из сильного тела Виталия. Его органы восприятия были отключены, и в разноголосье излучений не координируемых больше участков мозга Большаков уловил слабые сигналы ларькинского «Я».

Ослепшее и оглохшее, оно словно металось по темному лабиринту, пытаясь найти выход к свету. Это был уже не сильный, уверенный в себе великан, а заблудившийся в лесу маленький мальчик, замученный вдобавок смертельной тоской и мечтающий только об одном: чтобы его выпустили из мрака — или уже дали умереть спокойно. Если бы он только мог сбросить навалившуюся на него убийственную тяжесть, которая насильно, жуткими неотвратимыми ударами загоняла его в небытие!

Илья побежал к среднему дому. Приблизившись к нему, он увидел на двери единственного подъезда тяжелый навесной замок. Он остановился, а затем быстрым шагом стал обходить дом, разыскивая тот путь, которым проник внутрь Виталий. Скорее всего, это было полуподвальное окно с выдавленным стеклом.

Большаков спустился к окну, залез в него, осмотрелся, близоруко щурясь, в темном подвале и спрыгнул с подоконника в чавкнувшую под ногами грязь. В ту же секунду у него по всему телу пробежали мурашки от густого нечеловеческого рева, раздавшегося из темного угла неподалеку. Он обернулся — и увидел, как оттуда на него с фантастической скоростью надвинулась совершенно жуткая светящаяся харя. Она чем-то напоминала львиную морду, но состояла из фосфоресцирующих пятен, вместо глаз были какие-то бельма, а растопыренная дыбом грива закрывала остальное тело... Если оно вообще было.

Успей психика Ильи вовремя отреагировать на это нападение, он бы, наверное, умер на месте от разрыва сердца. Но Большаков никогда не отличался хорошей реакцией. Он не успел ни испугаться, ни предпринять какого-нибудь ответного действия. А когда адреналин всё-таки хлынул в его кровь, дыхание перехватило, а волосы на голове зашевелились — критик в мозгу, отвечавший за проверку информации, поступающей от органов чувств, успел доложить ему, что жуткая харя, зависшая в полуметре от его лица, есть не что иное, как наведенный из астома глюк. Поэтому Большаков не умер, а успокоил участившееся дыхание, непроизвольно пригладил волосы и, повернувшись спиной к продолжавшей утробно хохотать роже, двинулся прочь, нащупывая дорогу в грязи.

Пол подвала был залит, очевидно, канализационными стоками. Ильей вдруг овладела дикая злоба и обида на Бессмертных. Он совершенно забыл, что они не сделали ему ничего плохого, наоборот, предупредили, дали возможность спасти товарища. Большакову казалось, что они и только они виноваты в том, что ему пришлось покинуть теплый, светлый, сухой и уютный компьютерный центр и переместиться в вонючее сырое подземелье. Учитывая то, что ему открытым текстом предложено было остаться в «бункере», Илья был вдвойне несправедлив к Бессмертным.

От горьких мыслей и обид его отвлекло новое нападение. Оно пришло не с какой-то одной стороны. Оно пришло отовсюду — и ниоткуда, снаружи и изнутри одновременно. Стены подвала дрогнули, и сквозь них на Большакова обрушилось что-то невидимое и неслышимое, то самое, которым несколькими этажами выше убивали и никак не могли убить Виталия Ларькина. Но если могучий организм капитана был в состоянии несколько минут сопротивляться смерти, то хрупкое тело Большакова не выдержало. Один удар, второй... После третьей волны гибельного излучения сердце Ильи остановилось.

За эти короткие секунды Большаков смог сориентироваться и придумать способ защиты. Остановка сердца озаботила его, но страха он не испытал. Однажды, в пору усиленных занятий йогой, он и сам остановил себе сердце — а потом запустил вновь. Всего один раз, просто для того, чтобы проверить, насколько он властен над своим организмом.

Илья вспомнил технику запуска сердца и послал ему мысленный приказ — бережно и ласково, словно толкнул маятник хрупких часов. Механизм послушно заработал, циркуляция крови возобновилась. Но на будущее следовало обезопасить себя от неожиданностей, и Илья выделил часть сознания для того, чтобы регулярно посылать сердцу нужные импульсы — своеобразный кардиостимулятор.

Гибельные волны продолжали давить на психику: то появлялось желание покончить с собой, то хотелось убежать куда глаза глядят. Но Большаков многому научился за последние три месяца, и такие мелочи ему уже были не страшны. Теперь его беспокоило только одно: не заперта ли дверь, ведущая из подвала в подъезд.

Оказалось, не только не заперта, но и вовсе не существует. Переход из подвала в подъезд был основательно разворочен. Илья без особого труда преодолел это препятствие: по скалам и кирпичным стенам, не говоря уже о балконах, он умел лазить очень хорошо.

Очередной сюрприз ждал его на площадке между первым и вторым этажами. Лестница шла спиралью, опоясывая ничем не огражденное, уходящее в подвал пустое пространство, в котором вполне мог разместиться лифт. Но лифта не было. Каждую пару этажей разделяли три лестничных пролета и две промежуточные площадки — надо полагать, потолки в помещениях здания были очень высокими. Начав подниматься на второй этаж, Большаков увидел на первой же промежуточной площадке новое чудовище.

Оно было совершенно реальным, массивным и мерзким, оно шумно сопело и отбрасывало тень на ступеньки. Длинный нос чудовища, покрытый роговыми пластинками, был задран вверх, а из-под него виднелась пасть, напоминавшая присоску пиявки. Вся голова монстра была покрыта многочисленными рогами, а между ними на палочках, как у рака, шевелились глаза — черные шарики без зрачков. Туловище его было массивным и толстым, чудовище прочно стояло на двух ногах, толстых, как колонны, а рук с неуместно толстыми и длинными пальцами было четыре: по две с каждой стороны. Покрытая чешуей кожа блестела, облитая чем-то неприятным, словно противник Ильи только что вылез из того же самого подвала.

Большакову чудовище почему-то показалось слишком надуманным. Критик в его сознании запросил подтверждения своей догадки у того участка мозга, который отвечал за восприятие изображения в астоме. Нет. Ещё раз! Нет. Ещё раз!! Да. Всё-таки астом. Это было похоже на пробуждение от кошмарного сна. Всё-таки это была плотная, старательно наведенная из астома галлюцинация. Большаков ещё раз проверил себя, чтобы убедиться, что под прикрытием чудовища на площадке не прячется какой-нибудь фейреныш с ножиком — но лестница была действительно пуста.

«Ага, опять тот же приемчик? Ду ю спик астом? Врешь, сволочь, таких акулов не бывает», — мелькнуло в голове у Ильи, когда он бросился вперед и пробежал прямо сквозь заслонявшее дорогу мерзкое чудовище. Поднявшись на один пролет, он обернулся: монстр исчез.

Но на смену ему пришла другая опасность: смертоносные вибрации усилились, словно невидимый противник торопился убить Виталия. Вдобавок к ним присоединился вполне различимый ухом гул и скрежет строительных конструкций. Сверху потекла струйка пыли и мелких камешков. Большаков бросился вперед и едва успел выбежать на лестничную площадку, как весь верхний пролет рухнул нате ступеньки, на которых он только что стоял.

Этим дело не кончилось, скрежет и треск нарастали, вся лестничная клетка стала раскачиваться, готовясь обрушиться. А до того этажа, на котором, как казалось Илье, находился Ларькин, оставалось ещё два.

«Оно убьёт его, — на грани отчаянья подумал Большаков. — Я не успею!»

Внезапно его осенило. Он вспомнил знак, который показывал Лесник в Сясь-озере, отчетливо представил себе его в объемном виде, перевел в астом и передал в пространство, адресуя той неведомой твари, которая сейчас наблюдала за ним, посылая гибельные волны.

Ответом ему была прорвавшаяся откуда-то со всех сторон потрясающая по своей силе волна смертельной ненависти и дикого страха. Противник словно потерял самообладание, перестал прятаться, осознав свою обреченность и повинуясь вспышке нечеловеческой злобы, готов был уничтожить Илью и всех ему подобных, всех, кто попадется, сейчас, немедленно, столько, сколько он успеет убить, убить, убить...

Большакова всегда было очень легко напугать по причине впечатлительности натуры. Но при этом каждый раз срабатывала парадоксальная реакция: он зверел от страха. «Не будите во мне зверя, особенно зайца», — любил он повторять старую шутку. Так случилось и в этот раз. Обрушившийся на него поток чужой ненависти не подавил его, а вызвал в нем лавину собственного бешенства. Ему чудилось, что он нащупал где-то в пространстве над собой адресата — ему-то он и отправил услужливо подсказанное памятью семиэтажное флотское ахмеровское ругательство, запечатленное в астоме со всей силой и яркостью большаковского воображения. Было там и про сексуальные наклонности самого адресата, и про чрево, его породившее, и про более далеких предков... Там всё было. В обычном своём состоянии Илья даже не пытался представить его зрительно во всей полноте. Стеснялся. А сейчас выдал, как говорится, от души.

Неожиданно битва волн прекратилась. Затихли убийственные колебания. Илья не стал гадать о причине, забрался на перила и, ухватившись за стальные прутья лестничного ограждения верхнего этажа, быстро подтянулся, — и очутился на третьем, затем на четвертом этаже.

Бегом по ступенькам он не смог бы подняться быстрее. Перевалившись через перила четвертого этажа, он встал на ноги и попытался сориентироваться.

Чувство — седьмое, восьмое — сколько их ещё было у Ильи? — говорило ему, что Ларькин находится в комнате за второй дверью налево. Но дверь была заперта, а Виталий... Виталий был мертв. Его сознание угасло, как светло-зелёная точка на экране выключенного осциллографа.

Все пошло прахом. Он не успел. Он всё-таки не успел, хотя был так близок к победе. Неужели все было напрасно? Илью охватило знакомое чувство — бессильная горечь от того, что жизнь — всё-таки не такая игра, которую можно переиграть...

За спиной, у самого затылка Ильи раздалось тихое шипение. Видимо, от отчаяния у него помутился разум, потому что ему вдруг показалось, что он стремительно вываливается куда-то, прочь из своей реальности... но куда?

— Небольшая поправка, — произнес чей-то тихий, не самый приятный голос. Интонации сильно напоминали Лесника, но это был не он. — Ты вполне можешь довести этот вариант до победного конца. Малыш, ты же почти всё прошел — а в эндшпиле сплоховал. Нервишки слабоваты... Своё сердце запускать ты можешь, в чужой мозг возбуждающий импульс посылать умеешь... Уловил?

— Уловил, — ошарашенно произнес Илья, поняв, наконец, что обратившийся к нему голос принадлежит ему самому.

Секунду, от силы полторы, в сознании Большакова сосуществовали два «Я», похожих, но разных. Различие было хотя бы в том, что один из них был Бессмертным. Он напомнил смертному Илье те центры мозга, которые нужно было активизировать, чтобы Ларькин быстрее очнулся. Затем кто-то из них — а может, оба сразу, синхронным усилием, — запустил сердце Виталия. После этого за затылком старлея раздалось тихое шипение, и смертный Большаков остался один. Но он помнил всё, что успел узнать за эту мимолетную секунду сосуществования двух его «Я», связанных тысячами подсознательных и десятками сознательных каналов...

«Реальность дискретна, малыш, также, как пространство и время...»

«Хакер — он всегда хакер...»

«Ох, и вставят мне Бесы, когда узнают...»

«Хотелось немного подправить этот файл...»

«Ты уж дожми этот вариант, ладно?»

«Главное — чтобы ты меня не осуждал...»

— Что ты, старик, какое тут осуждение... Да я же лох по сравнению с тобой, — пробормотал Илья — и обнаружил, что разговаривает сам с собой в пустом коридоре. Он узнал его: это был Илья-логик, который, оказывается, в ином раскладе совладал с собой, просчитал варианты, остался — и прошел все ступени посвящения, чтобы воспользоваться громадными возможностями Бессмертных и подстраховать его, дурака. В памяти мелькнули картины нескольких уходящих в невообразимую даль жизней, сообщающихся между собой, переплетенных — и надо всем этим морем реальностей свободно парил Бессмертный Илья Большаков. А может быть, это было временное помрачение рассудка, и протянувший руку из параллельного пространства «альтер эго» ему только пригрезился? В любом случае нужно было доводить дело до конца, «дожимать вариант».

— Виталик! Ларькин, ты жив?! — заорал Большаков.

Ему пришлось крикнуть ещё раз, прежде чем он услышал слабый отклик. Но капитан был жив и быстро приходил в сознание.

— Ты цел? — крикнул Большаков.

— Да. — Илья из-за стены чувствовал, как возвращаются к Виталию силы и способность ориентироваться в обстановке. — Я хотел выбить стекло и выпрыгнуть, но они здесь бронированные, что ли...

— Ломай дверь к чертовой матери, она деревянная! — закричал Илья. Ему казалось, что в себя приходит не только Виталий, но и их невидимый противник.

Секунда тишины, негромкие ускоряющиеся шаги, затем страшный удар, треск ломаемого дерева — и дверь отлетела в сторону. Замок был усилен металлическими полосами вдоль края двери, но шурупы, которыми эти полосы крепились к дереву, не удержались в гнездах. Полувывернутый замок остался болтаться на каких-то щепочках. Девяносто шесть ларькинских килограммов вылетели в коридор, капитан выставил вниз ногу, подстраховался руками и мягко приземлился. Через долю секунды он был уже на ногах. Тело Виталия было натренированным орудием убийства себе подобных, и будь его противником человек или даже несколько людей, им бы не поздоровилось. Но его противником был не человек.

Ларькин вопросительно посмотрел на Илью.

— Бежим! — крикнул тот и помчался по коридору. Ему почему-то не хотелось отступать по полуразрушенной лестнице. Ну совершенно не хотелось. Подойти близко было противно даже и думать.

Все выходившие в этот коридор двери были на замке. Илья присмотрел одну, показавшуюся ему не очень прочной, и попытался её открыть. Так и есть: заперто.

— Сюда! — приказал он подбежавшему Виталию и отпрыгнул в сторону.

Двумя мощными ударами ноги по выступавшему над поверхностью дерева гнезду для ключа капитан расшатал и этот замок, а затем рванул на себя дверь. Она с треском распахнулась, и грасовцы забежали в маленькую комнатку, заваленную старой изломанной мебелью. Уже невозможно было сказать, как это помещение использовалось раньше. Окна комнаты выходили во двор.

— Бронированные, говоришь? А ну-ка, проверим! — Илья решительно бросился к окну, на бегу подхватив один из поломанных стульев. Он ловко вскинул громоздкую, потемневшую от времени деревяшку над головой и остановился, метнув её вперед. Стул, продолжая движение, пробил оба стекла, потерял накопленную инерцию, упал отвесно вниз, задержался ненадолго на карнизе и тихонько опрокинулся во двор. Ларькин и Большаков подбежали к окну, выбили локтями и ногами оставшиеся осколки.

Снег во дворе, как назло, уже убрали, на сугроб рассчитывать не приходилось. В нескольких шагах от стены рос старый вяз. Многие ветки у него были отпилены, но под углом к стене в их сторону протянулась одна, на вид подходящая.

— Далековато, — с сомнением посмотрел на программиста Виталий. — Прыгай!

— Ты первый.

— Ладно, я буду тебя ловить.

— Пошёл ты на фиг, смотри не вздумай! Я как-нибудь сам — а то здесь останусь!

— Тогда прыгай первый! — разозлился капитан. Он хорошо знал, каким упрямым и вредным иногда бывает Большаков. Чего доброго, действительно здесь останется.

Илья сел на карниз, уперся ногами в стену и, скользнув вниз, изо всех сил оттолкнулся ими, пытаясь допрыгнуть до ветки. Ему не хватило до цели сантиметров пятнадцать. Цепляясь за ломающиеся мелкие веточки и одновременно пытаясь прикрыть от их хлестких ударов лицо, Илья пролетел сквозь хрупкое кружево тонких прутиков и рухнул на утоптанный заледенелый снег. Он приземлился на ноги, сложился от удара оземь в три погибели, упал и перекатился на бок.

Как у большинства поступков и слов Ильи, у этого действия было несколько смыслов. Во-первых, он пытался хотя бы частично погасить огромную инерцию падения. Во-вторых, освобождал посадочную площадку для Виталия. В-третьих, после удара ступнями о лед ему больше всего на свете хотелось откатиться подальше в сторонку и полежать вот так, на боку, проклиная ту минуту, когда он появился на свет божий...

Ларькин оттолкнулся от стены, наметив себе ту точку на ветке, где нужно было ухватиться руками. Он допрыгнул и ухватился, но для него ветка оказалась недостаточно толстой. Или вяз был уже трухлявым. Так или иначе, ветка отломилась, и Виталий продолжил падение, потеряв, однако, значительную часть инерции, с веткой в руках — отбрасывать её капитан не стал, боялся задеть Большакова. Приземлился, спружинив ногами, мягко, по-кошачьи. Вернее, учитывая размеры, по-тигриному. Отбросил ветку и поспешил к Илье.

— Ну, что?! Цел? Как ноги?

Ответа не последовало, и он, склонившись над Большаковым, принялся было профессионально быстро обследовать ноги Ильи, чтобы проверить, не сломаны ли они. Его остановил знакомый ехидный голос программиста:

— Не лапай меня, противный!

Облегченно вздохнув, Ларькин выпрямился: с Большаковым явно было всё в порядке. Илья, кряхтя, сел на лед и потер ступни. Дыхание у него перехватывало от боли, и следующую фразу, оправдываясь, он буквально пропыхтел:

— И ведь вроде бы сгруппировался...

— Видел я, как ты группировался, — заметил Виталий, с умилением глядя на Большакова. — Одной рукой за очки держался, другой морду от веток защищал. Снять их надо было и мне отдать.

— Тогда б я вообще убился, — возразил Илья, осматриваясь. — Мимо дерева прыгнул бы. Зато очки целы... Почти...

Очки с него слетели в последний момент, когда он приземлился, и теперь лежали невдалеке на льду. Одно стекло у них всё-таки треснуло.

— Ну вот, теперь я точно как Фагот, — с гордостью сказал, надевая их, Большаков.

Ларькин тоже осмотрелся, задержав взгляд на зловещем доме.

— Пошли отсюда, — сказал он. — Тут опасно. Ты не представляешь себе, что это такое. Идти можешь?

Он протянул Илье руку. Тот вначале гордо отказался, но потом вынужден был принять помощь, потому что без неё подняться всё-таки не смог. Большаков шёл, тихо матерясь, ойкая и с болезненным шипением втягивая в себя воздух. Ларькин поддерживал его за локоть. Проходя мимо стены, капитан подобрал и сунул в карман один из осколков выбитого ими стекла.

— Брось меня, комиссар, ползи один, — бормотал в промежутках между стонами неугомонный Илья. — Почему, собственно, я не представляю себе, что это такое? А если честно, то не представляю. Ух-х... А ты представляешь?

— Теперь представляю. И даже точно знаю.

— Ну ни хрена себе. Надеюсь, расскажешь?

— Расскажу, конечно.

— Но только потом. Сейчас мне не до полтергейстов.

Они отошли ещё немного и повернулись к зловещему зданию. Хмурая пятиэтажка стояла неподвижно. Никто ничего больше не излучал, не пугал жуткими глюками и не обрушивал лестничных маршей. Тем не менее друзьям показалось, что опустевший дом словно нерешительно топчется на месте, раздумывая, не броситься ли ему в погоню за беглецами.

— Бр-р-р, — суммировал свои ощущения Илья.

— Забыл спросить, — сказал Виталий. — Как же тебе удалось меня вытащить?

— Мне помог великий и могучий.

— Не понял.

— Ну, тот, к кому мы обращаемся во дни сомнений и тягостных раздумий. Короче, послал я эту тварь по матушке.

— Вслух, что ли?

— Не-а, в астоме.

Ларькин расхохотался, недоумевая, как же нужно было приложить их могучего противника, чтобы ошеломить его вот так, на несколько минут. Спросить он не успел: сзади послышалось урчание мотора. Большаков вздрогнул от неожиданности, но это была всего лишь ахмеровская «Победа». Ренат высунулся в приоткрытую дверцу и сказал:

— Хорошо, что оба целы. Только что-то я не пойму, кто из вас кого спасал.

— Неважно, — скромно сказал Большаков.

— Но если бы не Илюшка, я бы сейчас уже началу остывать, — добавил Виталий.

— А почему он хромает?

— Не совсем удачно спрыгнул с четвертого этажа — сказал Ларькин, помогая Илье забраться в машину.

— Ого, — Большаков показал ему лежавший на заднем сиденье «Победы» ручной гранатомет. — Ренатик, никак ты ехал нас выручать?

— Ладно, погнали, — сказал капитан, усевшись рядом с Ренатом.

— Просто беру с собой иногда, — ответил прапорщик, выруливая из середины квартала на Стромынку. — А вы не знали? Хотел опробовать. Дома все равно под снос. Погодите смеяться, не сбивайте меня с мысли. Я насчет Ильи какую-то пословицу хотел вспомнить. Русскую... Черт, забыл. Борисову доложи. Старик беспокоится.

Ларькин взял трубку.

— Юрий Николаевич, мы возвращаемся. Да, всё в порядке. Нет, — капитан покосился на Большакова, — никто не ранен. Приедем — я всё расскажу.

— Не забудь меня позвать, когда будешь рассказывать, — попросил прапорщик. — Я в первый раз в жизни видел, чтобы Илья на такой скорости добровольно выскочил из «бункера» и побежал не в туалет, а куда-то ещё. Интересно, что вы там нашли.

— В двух словах не перескажешь, это история долгая, — сказал Ларькин и повернулся к Илье. — Я смотрю, твоя интуиция вообще осечек не дает.

Тот шутливо-гордо напыжился.

— Так как же ты послал супостата? — поинтересовался капитан.

— А помнишь, Ренат нам пересказывал флотское напутствие?

Виталий недоуменно покачал головой, а прапорщик догадался:

— «От семи говен рожденный», что ли?

— Ага.

— Как же ты его умудрился вообразить и передать в астоме? — удивился Ларькин. — Там же семь частей, по крайней мере...

— У меня как раз была минута вдохновения.

Ренат сделал восхищенное лицо, долго держал паузу, а потом одобрительно произнес: «Малай...»

— Я даже не помню, как там дальше, — продолжал капитан. — Якорь что-то там в корму... Помню, что заканчивается «с присвистом».

Он увидел, что Ренат и Илья дружно набрали полные легкие воздуха, чтобы напомнить ему все ругательство, и замахал руками:

— Не надо. Это уже ненужные подробности.

— А я такие подробности записываю, — сообщил Большаков.

— Вспомнил! — легонько хлопнул ладонью по рулю Ренат.

— Что вспомнил?

— Пословицу! «Куда конь с копытом, туда и рак с клешней».

— За рака ответишь, — откликнулся Илья.

— За коня — тоже, — подхватил Виталий. — Схлопочешь копытом в лоб. И вообще, мы с Илюхой — скорпионы. И ты, если б в свое время не тормознул, а подсуетился, тоже мог бы быть в нашей компании. Мне одна дама говорила, Скорпион — классный знак.

— А мне так даже и не одна, — похвастался Большаков.

— Ничего, — равнодушно сказал Ахмеров. — Мне и в стрельцах неплохо служится.

«Победа», удивляя водителей и прохожих своим неказистым видом, мчалась по Краснопрудной по направлению к Садовому кольцу.

***

Когда Илья Большаков вернулся в компьютерный центр, он обнаружил, что на одном из мониторов «Вампира» его дожидается давно поступившее через сеть сообщение. Послание было очень коротким, всего два слова:

ОЧЕНЬ ЖАЛЬ.

Никита Велиханов

День саранчи

Часть 1

ГОМЕЛЬСКИЙ КРЫСОЛОВ

Глава 1

Когда Витек Королев открыл глаза, ему показалось, что он проснулся в следующий сон. В сон из тех, из давних, детских снов, которых он уже давно не видел и про которые он вообще забыл, какие они бывают. И что они бывают вообще — тоже давно успел забыть. Он лежал на спине на чем-то очень мягком и прохладно-влажном, и мягкость была приятной, а от прохлады и влажности на душе было спокойно и как-то все равно — вымокнет одежда или нет. Впрочем, о том, что на нем вообще есть какая-то одежда, он вспомнил только по случайности — когда скользнул глазами вбок за пробившим наискось древесную крону Солнечным лучом и краем глаза ухватил собственную, откинутую в сторону руку. Рука была одета — вот именно этими словами он и подумал —«рука одета» — в рукав потертой клетчатой рубашки и покоилась на толстой изумрудно-зеленой подушке мха. Такого мха Витек вообще никогда в жизни не видел. Нет, мох-то был привычный, именно такой, каким по весне обрастают в тенистых городских дворах стены старых облупленных домов. Но только здесь он был необычайно яркий и густой, и толщины невероятной — Витек немного надавил рукой вниз, ладонью кверху, и рука почти полностью ушла в плотную губчатую массу. Рубашка, и так уже подмокшая снизу, сразу стала темнеть на манжете, и тыльная сторона ладони тоже ощутила приятный холодок воды.

Витек ослабил руку, и ее тут же мягко выбросило вверх. Он перевел глаза на крону дерева, под которым лежал, вернее, — на кроны, потому что деревьев было много, и лежал он, похоже, в лесу. Потому что никаких других звуков, кроме легкого шелеста листьев где-то высоко и негромкого теньканья какой-то птахи, он не слышал. Если не считать, конечно, смутного и слаженного, ритмично пульсирующего в ушах гула, от которого он, собственно, — Витек подумал об этом только сейчас — и проснулся. Гула, который был не снаружи, а внутри. Как будто работает в голове маленький такой, но мощный гидравлический насос. И откачивает воду. Ту воду, на которой мох. А на мху — рубашка. А на рубашке...Витек почувствовал, что снова проваливается в сон, и открыл глаза по шире. Гул не исчез, он стал немного глуше и отодвинулся в затылок, как-то странно рифмуясь с той немного необычной манерой видеть мир, которой раньше Витек за собой не замечал. Те точки, в которые он смотрел, виделись необычайно четко, как будто увеличенные стеклами бинокля. Дубовый лист, висевший — Витек прикинул на глаз, оценив высоту ствола, — метрах, наверное, в десяти-двенадцати над землей, был виден, как на ладони, со всеми своими прожилками, с поеденным краешком и с крохотной букашкой у самого черешка. Этот лист был как-то особенно красив, самостоятелен, и отчего-то необычайно важен для Витька. Казалось, вот увидел его, и сразу понял много-много: и про лист, и про дуб, на котором он вырос, и про лес, в котором стоит этот дуб, и про себя самого, который в этом лесу. Витек еще раз вздрогнул, едва не провалившись в сон, мотнул головой и перевел взгляд на другой такой же лист, ещё выше на дереве. И столь же ясно видимый, и столь же красивый. Потом на ствол с наплывами корявой дубовой коры, с муравьем, ползущим по длинной извилистой выбоине, влажной от просочившегося из какого-то пореза дубового сока. Муравей был тоже виден как под микроскопом, хотя до него было отсюда никак не меньше восьми-восьми с половиной метров. В то же время по краям все плыло, растворяясь в мутноватой радужной дымке, пульсировавшей в такт непонятному гулу в голове. И в этой радужной мари тоже было что-то очень хорошее и правильное, что отсекало лишнее, и помогало видеть дальше, ярче и четче — а значит, и гул был правильный, и все вообще было просто замечательно.

Потом пришел еще один звук — поначалу негромкий, но постепенно нарастающий монотонный звук, басовитое жужжание, разбитое на почти неприметные такты. И эти такты тоже рифмовались с гулом в голове. Жужжание было отчего-то очень знакомым и родным, и это тоже было хорошо. Откуда-то из сумеречной лесной чащи прилетел огромный жук-олень, похожий в полете на косой темно-коричневый крест с толстыми перекладинками и кремово-желтым облачком там, где бились невидимые крылья. Жук с лету ударился о дуб и повис на стволе, зацепившись за кору острыми черными коготками на сильных членистых лапах. Витек видел, как он, покачиваясь, подбирается к ложбинке с соком, видел пульсирующее членистое брюшко, массивную голову с гладкими, будто полированными рогами и видел каждый коготок — как он впивается, цепляется за шероховатое корье.

Жук был — просто загляденье. Жука хотелось взять в ладонь, почувствовать Пальцем, какой он гладкий и твердый, почувствовать пожатье жестких лапок и легкие уколы коготков. Хотелось сунуть ему промеж рогами палец, чтобы он сжал его тихонько, не больно, — а потом бороться с ним, как будто бы всерьез. Играть, как играют с собакой.

Едва подумав про себя это слово — «собака», — Витек тут же почувствовал, что мир немного изменился. Ритмический гул в голове стал чаще, и в такт ему быстрее начала переливаться радужная марь перед глазами, по краям яркого и четкого поля зрения. И Витек как- то сразу, словно бы это само собой разумелось, понял две вещи. Во-первых, где-то рядом была собака, очень правильная и нужная собака, с которой хорошо играть и которая сможет защитить, если что. А во-вторых, что эта собака каким-то непостижимым образом связана с сидящим высоко над землей, на древесном корявом стволе жуком-оленем; и жук-олень — он вроде бы как ключ к собаке; и если хочешь собаку, то с жуком этим нужно поладить, познакомиться поближе, взять его в руку...

Витек представил себе свою руку, которая сперва оглаживает жука, а потом осторожно берет его за краешки спины и пытается оторвать от коры. Рука получилась какая-то невероятно худая, длинная и с радужным отливом. Жук на дубе шевельнулся, приподнялся на ножках — как будто бы навстречу придуманной Витьком руке, такой невероятно длинной, каких на самом деле не бывает, начал поворачиваться вниз головой. И — посмотрел на Витька. Прямо в глаза, круглыми и черными бусинками выпуклых жучиных глаз. И Витек увидел этот взгляд, а потом увидел СКВОЗЬ этот взгляд — увидел окружающее так, как видит его жук.

Сначала он даже не понял, что произошло. Мир стал другим, перекрасился, потеряв большую часть знакомых цветов, но зато обретя пять-шесть других, которых раньше Витек не видел. И пропорции тоже все изменились. И воздух стал гуще, насыщенней и приобрел какую-то крупчатую текучесть, как не слишком прозрачная вода. А потом сквозь эту воду Витек увидел — сверху вниз — лежащую на каком-то лохматом, как собачья шкуре, светло-сером ковре незнакомую фигуру, до странности мосластую и худую. Какой-то паренек с истошно- белым, как у клоуна, цветом лица и ладоней на раскинутых в стороны руках, одетых в темно-серо-светло-серую клетчатую рубашку.

И тут Витек понял, что видит самого себя. Глазами сидящего в восьми с половиной метрах над землей на дубовом стволе жука.

Он поднял правую руку, до странности тяжелую, и, сквозь незнакомое ощущение ломоты и томления в суставах, пошевелил пальцами. Бело-серый паренек на светло-сером ковре поднял правую руку и пошевелил пальцами. Витек уронил руку. Бело-серый сделал то же самое. Витек подумал было приподнять голову, чтобы посмотреть, как дернется ему навстречу голова бело- серого, но голова была неподъемная, как будто налитая чугуном, и он почти сразу отказался от этой затеи — и так все было ясно.

Самое забавное, что картинки перед глазами у Витька было две — одна своя, цветная, с земли и в небо; другая — жучиная, серо-серая, с дуба и вниз. Причем обе эти картинки не накладывались друг на друга и друг другу не мешали.

Интересно, подумал Витек, — я его вижу и вижу, как он меня видит. Он меня видит и тоже, наверное, видит, как я его вижу. А кто из нас главный?

Он вспомнил, как только что скользил глазами по сторонам и вспомнил, что делал это сам, по собственной воле. С другой стороны, это было еще до того, как прилетел этот жук, и сел на дубе, и стал смотреть вниз.

Витек попробовал сосредоточиться на жучиной точке зрения и сдвинуть ее немного вправо. Волевым усилием. Жук как сидел, так и остался сидеть на прежнем месте. Тогда Витек вспомнил, как у него это вышло в первый раз. Он представил себе длинную-предлинную радужную руку, как она тянется вверх, как она трогает жука за краешки спинки и медленно разворачивает его вправо. Воздух слегка зарябил, как будто под водой в стаю малька врезался шереспер и стал гонять и бить хвостом, не задевая поверхности. Потом жук словно бы нехотя, словно бы через силу сместился чуть вправо, и картинка тоже отъехала. Бело-серый перестал быть центром композиции; центром композиции стал трухлявый, треснувший напополам дубовый пень, поросший по одному краю мхом, а по другую — тесным выводком опят. Собственно, здесь моховой, серый и косматый в жучином восприятии ковер и заканчивался. Дальше начиналась нормальная лесная почва: сплошной слой жухлых и прелых прошлогодних листьев с редкими, торчащими кое-где сквозь них травинками и кручеными в трубочку листьями ландыша.

Здорово! — подумал Витек. — Ничего себе, у меня перископчик. Высоко сижу, далеко гляжу. Интересно, а могу я им еще подвигать? А полетать?

Он стал вертеть жука — небыстро, осторожно — Из стороны в сторону, даже не обращая внимания на то, что открывается жучьему глазу. Важен был сам принцип. Потом попробовал оторвать его от коры. Жук вцепился всеми коготками-лапками и даже челюсти раздвинул от негодования. Что, так нельзя? Летать не будем по моему хотению? И тут Витек заметил, как у жука мерно заходили бока под надкрыльями. Елки-палки, подумал Витек. Да я ведь его чуть не уронил. Чуть не заставил покончить жизнь самоубийством. Ему же моторчик завести надо, он же не муха. Эх, должно быть, он и материт сейчас про себя такое тупое начальство — и правильно делает. Ладно, впредь будем внимательны и осторожны.

Жук накачал а брюшко необходимое количество воздуха, потом — с грохотом — расправил надкрылья и зарябил кремово-желтыми крыльями. Как вертолет на взлете — успел подумать Витек: и ахнул. Потому что такого он не ожидал. Не ожидал полного, захватывающего ощущения полета, свободного скольжения в воздухе в восьми метрах над землей, между корявыми дубовыми стволами и косыми, уходящими куда-то ввысь столбами солнечного света. Витек едва опомнился, едва успел протянуть вслед улетающему жуку свою новую, зыбко видимую радужную руку, и повернуть того назад, и заставить кругами полетать у себя над головой. А потом спикировать вниз, до полного замирания сердца, когда две разных, в разной гамме выдержанных точки зрения едва не столкнулись лоб в лоб. А потом выйти из пике. И опуститься на другом дубовом стволе, чуть дальше. И развернуться головой вниз. И тоже дать отдышаться.

Потому что дышать было нечем. Потому что дух перехватило. Потому что теперь Витек уже на самом деле понял, что варианта два. Либо это сон, и тогда просыпаться не хочется. Либо у него просто съехала крыша, и уж тогда просыпайся ты, не просыпайся — все едино. И дни свои он закончит в маленькой психиатрической лечебнице под бдительным присмотром братьев наших больших. И будет до конца дней своих ловить в палате жучков, паучков и прочую мелкую божью тварь.

Витек сосредоточился, поднял руку и, под бдительным взглядом жука-оленя, изо всех сил ущипнул себя — где ближе пришлось, за бок, сквозь намокшую рубашку. И выругался по матушке, от всей души: потому что больно. И синяк теперь наверняка останется. Но вместе с болью его захлестнуло искристой и переливчатой волной восторга — все взаправду! Ёжкин кот, все же по- настоящему! Он, Витек Королев, на самом деле каким- то неведомым для него самого способом умудрился приручить на расстоянии жука-оленя и при этом обрел способность видеть его, жука, глазами. Не теряя при этом собственной, нормальной, человеческой способности видеть и думать. Да с этакими прибамбасами он теперь сможет такое творить, такое...

Витек торопливо протянул к жуку тощую переливчатую конечность, которая, как ему попутно показалось, обладала способностью гнуться во все стороны, и принялся, теперь уже безо всякой осторожности, вертеть жука туда-сюда. Жук пыхтел, шевелил усами, недовольно разевал и смыкал челюсти, как будто пытаясь прихватить Витька за виртуальный палец, — но слушался. Витек потянул на себя — и жук покорно закачал членистыми боками. Нет-нет, пожалуй, полетов пока хватит, а то совеем чердачок тронется. Витек легонько прихлопнул жука по спине, и тот облегченно перевел дух. А переведя дух, сдвинулся немного влево. А сдвинувшись немного влево, зацепил краем своего жучиного глаза пространство за серо-фиолетовым кустом, который Витек никак не смог бы назвать для -себя правильно по имени, пока не поглядит на него нормальным, человеческим глазом. Но дело было даже не в кусте — в конце концов, какая разница, как называется в лесу тот или иной совершенно случайный куст. И с места Витек подскочил вовсе не для того чтобы рассмотреть этот несчастный пучок палок и листьев поближе. А подскочил он потому, что хотел своими, не насекомыми глазами убедиться в том, что за кустом действительно сидят еще два живых существа — девочка лет четырнадцати-пятнадцати и непонятного цвета собака. И смотрят на Витька и на жука. Умно так смотрят. Осознанно и любопытно. Оба.

Собака в человеческом поле зрения оказалась светло-желтой, короткошерстной дворнягой. А девочка — светлокожей брюнеткой с густыми черными бровями и с яркими круглыми, как пятаки, серо-голубыми глазищами. Когда Витек поднял голову, они оба, и девочка, и собака, одновременно перевели взгляд с жука на него самого. И даже ухмыльнулись как будто совершенно одинаково.

А потом девочка кивнула головой, уверенно и как-то неожиданно утвердительно, как будто только что удостоверилась в чем-то таком, ради чего сюда пришла, и сказала:

— Наигрался?

***

В далеком-далеком и почти совсем уже забытом детстве Витек был радостен и счастлив. По крайней мере, так ему казалось теперь, когда в силу какой-либо случайности он ненароком что-нибудь такое вспоминал. Они с родителями жили тогда в большой татарской деревне неподалеку от узловой станции Чишмы, на берегу реки Демы. Как называлась деревня, Витек уже давно забыл — а вот речку помнил, речка осталась. Отец и мать, оба работали в сельской школе — приехали по распределению после Башкирского госуниверситета. Отец был историк, мать — математик. Школу Витек тоже помнил очень хорошо: новое, из силикатного кирпича здание в два этажа, с большим бетонным козырьком над парадным входом. И двор, заасфальтированный в середине, а по краям обсаженный молоденькими тополями. Асфальт размечен белыми линиями — не то для торжественных линеек, как сейчас понимает Витек, не то для каких-то физкультурных надобностей. Тогда он ничего такого, конечно, не понимал, поскольку в школе еще не учился: но белые линии запомнил четко, потому что проводил мучительно долгие периоды времени — как ему сейчас казалось целые дни — скача по этим линиям, в ожидании, когда же из школы выйдет мама. Отец почему-то всегда был занят больше мамы и домой приходил только поздно вечером. Или это маленькому Витьку казалось, что поздно.

Русских кроме них в деревне не было вообще, и поэтому белоголовый Витек сразу стал всеобщим баловнем — уж больно хорошо заметен. Какие-то темноглазые и темноволосые женщины в ярких кофтах, мягких тапочках и «простых» чулках постоянно зазывали его к себе — и когда он шел по улице с мамой, и когда просто так гулял, сам собой. В домах его гладили по голове, говорили с ним на непонятном языке, только время от времени вставляя нормальные, понятные слова — да и то какие-то не такие — и кормили вкусными вещами. При воспоминании о тогдашнем деревенском бешбармаке у Витька до сих пор текли слюнки и начинало мучительно сосать под ложечкой. Если ему хотелось над собой поиздеваться — скажем, когда жрать было нечего не оттого, что не могло ничего обломиться, а оттого, что сам дурак и проворонил, — он вспоминал татарский бешбармак на Деме. И умирал от глухой и безнадежной ностальгии. Потому что ничего вкуснее он в жизни не едал. А еще ему нравился рассыпчатый медовый чак-чак.

Но еще больше, чем люди, его почему-то всегда любили собаки. Первая его собака была — их дворовая цепная сука по кличке Эльба, вздорная и злобная, когда дело касалось любых других людей, включая даже и Витькиных отца с матерью. Но с Витькой она нянчилась, точно с собственным щенком, облизывала его, играла с ним и ревновала его к людям. Другие деревенские собаки тоже с самого начала словно приняли его в свою стаю. Он, сколько себя помнил, всегда мог совершенно свободно войти в любой здешний двор, не будучи даже облаян — не то, чтобы зубы показать. Собаки доверяли ему, подходили и тыкались мокрыми черными носами ему в ладошку. А у него как-то сама собой усвоилась манера здороваться со всякой, даже с незнакомой собакой, протягивая ей навстречу открытую руку, ладонью кверху. Особенно с незнакомой собакой. И протягивать руку надо было не торопясь, не резко, чтобы это не было похоже на попытку ударить или схватить ее за морду. Вот обнюхает, ткнется, лизнет — тогда хоть за морду хватай, хоть лупи ее, играючи, хоть верхом на ней катайся или, если зимой, привязывай к ней санки.

Зимы ему почему-то почти не запомнились. Были буквально две-три яркие картинки, связанные с огромными сугробами, с темными неосвещенными улицами, по которым метет вьюга, с такой же темной горкой, с которой катаются на деревянных санках татарские мальчишки— и постарше, и такие же маленькие, как и он. Он тоже катится вниз, санки переворачиваются, и он лежит на спине, с лицом, залепленным снегом — а ему что-то кричат со всех сторон на все том же, непонятном языке. И потом дома его раздевает мама, добрая и немножко — в шутку — сердитая на то, что он вымок насквозь, до трусов. И развешивает его вещи на спинках стульев, придвинутых к горячему боку большой чисто выбеленной печи. А из печного устья вкусно пахнет чем-то печеным и жареным, и потом, после того, как его вытирают, переодевают во все сухое и заворачивают в плед, он сидит у окошка, жует пирожок и смотрит на темную заснеженную улицу, где опять заметает поземка и покачивается единственный на весь околоток фонарь с накрытой ржавой жестяной тарелкой лампочкой– грушей.

Зато лето помнилось томительно подробно и полно — с походами в лес за грибами и на Дему за рыбой, с играми во что-то очень интересное, но теперь уже утратившее сюжет и смысл — на деревенских задворках, в оврагах у выгона, поросших по краю кустарником и бурьяновыми кущами.

Потом сказка кончилась. Родители переехали в Уфу, мать устроилась работать в школу, а отец — инструктором в райком партии. Партии, впрочем, почти никакой уже не было, и отец занимался какими-то кооперативами и совместными предприятиями, и стал суетливый и нервный, и часто ругался с мамой. А потом они мирились и пили на кухне водку. Если Витек почему-то никак не мог заснуть, то слышал, как они опять начинали ссориться — шепотом, отчего злые слова звучали еще того злее. А иногда и ночью он просыпался от того, что они кричали друг на друга. Утром, когда Витек просыпался, отца уже не было дома.

Потом отца посадили в тюрьму. За что его посадили, Витек тогда так и не понял, а сейчас ему было не слишком интересно. Скорее всего, хапнул что-нибудь не там, где надо, или не у того, у кого положено. Или его просто подставили — не он в России первый стрелочник, не он же и последний. Сперва отец писал из тюрьмы, и они с матерью даже ездили к нему на свидания, возили передачи. Потом он перестал писать, а мать начала пить. Сперва с подругами, такими же, как она, учителками из школы. Потом одна. Потом Витек пошел в школу, в первый класс. А потом мать уволили из школы и лишили родительских прав — а Витька отдали в детский дом. Мать какое-то время еще приходила к нему, потом перестала приходить. В последний раз она пришла, как обычно, пьяная и сказала, что продала квартиру и поедет в Москву зарабатывать деньги. А когда заработает — приедет обратно, добьется восстановления родительских прав, заберет Витька из детдома, и они будут жить вдвоем хорошо и счастливо в другом городе. Больше он ее не видел.

Учился Витек хорошо — в этом отношении с наследственностью ему повезло. Грамотность у него, похоже, оказалась врожденная — учительница даже приводила как-то раз каких-то людей из районо, и они на засыпку давали ему самые невероятные слова, словосочетания и фразы. Витек писал их как нечто само собой разумеющееся и во всем этом сумасшедшем диктанте сделал всего три ошибки. Причем две из них были спорные — так их обозвали тетки из районо, которые действительно долго спорили между собой по этому поводу, и дошло даже до того, что учительница Витька сбегала за справочником Розенталя. Розенталь принял вполне соломоново решение. В одном из случаев допускалось как одно, так и другое написание. В другом, как выяснилось, Витек просто-напросто следовал устаревшей, досоветской орфографической норме — то есть более классической и, в итоге, более правильной, чем та, которую отстаивала большая часть районовских теток. Норму приняли к сведению, но в вундеркинды Витька записывать не стали — то ли обидевшись, то ли приняв во внимание, что в школе преподают не только русский язык.

Действительно, с математикой у него было не так гладко. Ничего особенного, конечно, твердая четверка, но никакого вундеркиндства тут даже и близко не просматривалось. Твердая четверка в окраинной средней школе — в общем, гордиться особо нечем. Зато природоведение сразу Витька очаровало. Сам по себе учебник с картинками бабочек, листиков, с речными и горными пейзажами, которые, собственно, и составляли для Витька суть этого предмета, уже казался подобием книги судеб. Витек зачастил в библиотеку, где вместо положенных по возрасту сказок, детективов и фантастики читал совсем другие книжки. Сперва Чарушина и Бианки. Потом Акимушкина и Пришвина. Затем Джеральда Даррелла, Гржимека и Конарда Лоренца — а в школе как раз началась биология.

Глядишь, все и сложилось бы для Витька Королева более или менее удачно — окончил бы школу, поступил бы в институт, жизнь как жизнь — если бы он не приволок однажды в детский дом щенка. Щенок был большой, толстый и глупый, с комковатыми лапами и плотной серебристо-серой шерстью, — и Витек размечтался, что из него вырастет среднеазиатская овчарка. Подобрал он его в школьном дворе — кто-то явно подбросил щенка перед самым последним уроком, в расчете на то, что дети заберут. Дети и забрали. Замерзнуть щенок не успел, хотя на улице было под двадцать градусов мороза — шерсть богатая, но Витек всю дорогу до детского дома тащил его за пазухой пальто. Что имело и еще один, дополнительный смысл: Людмила Ивановна, воспитательница и детдомомучительница, никакой живности вообще на дух не переносила. Если щенок окажется в здании незаметно для нее, — есть шанс. Но если заметет на пороге, — шансов нет ровным счетом никаких. А так — объедков на кухне всегда пруд пруди, не то что щенка, целую свору можно при желании прокормить. Поварихи народ сердобольный, со сторожем договориться — раз плюнуть: ему же лучше, если будет серьезный пес. Даже с директрисой в принципе поладить не сложно. Вот только не усекла бы Людмилка.

Людмила Ивановна Осанцева была маленькой и холеной старой девой с фарфорово-румяными щечками и птичьим голоском, который обладал удивительным свойством моментально срываться с воркующе-вкрадчивых нот на резкий пронзительный — почти на взвизге — крик.

Облик ее совершенно не вязался с самим понятием «детский дом», но вот надо же, она проработала здесь практически всю свою жизнь, и даже самые маленькие из ее воспитанников прекрасно понимали, зачем она сюда пришла и почему не уходит. Ей нужна была власть, ощущение полного и безраздельного контроля за вверенными ей человеческими существами. Образования у нее не было никакого, талантов — тоже. Не было ни усердия, ни крепкой задницы, при помощи которой можно было бы сделать партийно-хозяйственную карьеру: по правде говоря, она была патологически ленива. Так что иных способов ощутить и осуществить на практике эту свою жажду власти она не имела. Пробовала она, правда, когда-то, еще по молодости, работать воспитательницей в садике. Но у садиковских детей, в отличие от детей детдомовских, были родители, и родителям те методы, которыми приторно-сладкая со взрослыми, вечно недомогающая и уставшая Людмила Ивановна воспитывала их детей, отчего-то пришлись не по вкусу. За детдомовских же вступиться было некому — тем более, что и сама Людмилка стала умнее и при других сотрудниках, а в особенности при директрисе, превращалась с детьми в заботливую и умильно-радостную наседку. Однако стоило стороннему человеку закрыть за собой дверь, и она превращалась в того, кем на самом-то деле всегда и была: в прирожденную садистку, которая все также ласково улыбаясь, все так же воркуя унижала детей, стравливала их между собой, давила в них все, что только могла задавить, поощряла наушничество — и просто причиняла физическую боль. Впрочем, очень осторожно. Так, чтобы никто не видел, и так, чтобы не оставалось следов.

С Людмилой Ивановной Витьку повезло. Когда он добежал до детдома, ему не пришлось даже пытаться понезаметнее проскользнуть в спальню, чтобы спрятать там — как он собирался это сделать — щенка до поры до времени под кроватью, подстелив ему запасное одеяло, чтобы он пригрелся и уснул, и не вздумал поднять совершенно ненужный шум. Выяснилось, что буквально за час до возвращения детей из школы Людмила Ивановна, как это нередко с ней случалось, почувствовала себя нехорошо и отпросилась домой. Должно быть, снова расшалились почки. На смену ей вышла безотказная Кадрия Таймуразовна — толстая, сонная и добрая, которой, по большому счету, ни до чего не было дела, лишь бы дети вели себя тихо и не слишком пачкали пол и вещи. Шестиногих и восьминогих Кадрия недолюбливала — особенно когда те самым неожиданным образом оказывались у нее на рукаве или на подоле платья. Тогда на визг с подвыванием сбегался весь детский дом, а виновник провокации становился героем дня и по десять раз пересказывал — причем не только детям — все перипетии своего гнусного злодеяния. Но к двуногим с четвероногими Кадрия относилась одинаково спокойно и доброжелательно, с тем чувством, которое позже Витек стал определять словом «пофигизм». И, похоже, вообще не делала большого различия между четвероногими и теми из двуногих, кто ростом был ей не выше плеча. Жила она одна — после того как все ее многочисленные родственники попереженились и разъехались, и ей было совершенно все равно, где дремать — дома на диване перед телевизором или в детдоме перед таким же точно телевизором, но только в кресле. По этой причине Людмила Ивановна беззастенчиво спихивала на нее дежурство за дежурством всякий раз, как ее посещало очередной недомогание — а с ней это бывало через два раза на третий. Кадрия совершенно безропотно собиралась и приходила на работу — дремать в кресле. Так что, если бы она даже и увидела, что один из ее подопечных тащит в дом щенка, она, вероятнее всего, просто не обратила бы на это ровным счетом никакого внимания. Но она этого даже и не заметила. А когда — ближе к вечеру — все-таки обратила внимание на нового постояльца, то приняла его точно так же, как и всех прочих — как предмет обстановки, но только наделенный способностью двигаться и рядом самых элементарных потребностей. А в ее, Кадрим Таймуразовны, обязанности входит все эти элементарные потребности по возможности удовлетворять. А потому щенок, «настоящий азиат», как гордо характеризовал его всем заинтересованным лицам Витек, с общего молчаливого согласия получил временную прописку у него под кроватью. Витек с готовностью согласился с единственным требованием Кадрии Таймуразовны — что убирать за ним, ежели возникнет такая необходимость, он станет сам. На том и порешили. Имени щенку Витек пока придумать не успел. Впрочем — имя дело серьезное, с ним торопиться не стоит. Как вы судно назовёте, так оно и поплывет. Пускай пока характер проявит, а потом будем думать об имени.

Думать об имени ему пришлось недолго. Потому что уже через день, когда настала очередная смена Людмилы Ивановны, она ясно дала понять, что в детдоме никаких собак не было и не будет — пока она здесь работает. Витек пытался искать компромиссы. Пускай щенок только первое время поживет у него под кроватью, пока он маленький и пока на улице зима. Потом, конечно, он вырастет, а настоящему азиату в комнате и самому будет неудобно, ему простор нужен, небо, воздух и все такое. Тогда он сам, своими руками сколотит во дворе будку, и пес станет жить во дворе. Никому он там мешать не будет, а совсем наоборот — одна только польза. Чужие ходить не будут — собака-то серьезная. И Людмилу Ивановну он тоже будет уважать. Витек его научит.

Но переговоры были бесполезны. Людмила Ивановна поняла, что для Витька этот щенок действительно важен. А как только она это поняла, в ее ухоженной головке включились совершенно иные механизмы. И никакие разумные доводы на нее подействовать были уже не в состоянии. Щенок отправился за дверь.

Тогда Витек нашел, как ему показалось, единственный оставшийся в этой ситуации правильный выход. Он пошел к директору. Директриса, против ожидания, выслушала его вполне благосклонно, вышла вместе с ним во двор, посмотрела на щенка и велела Витьку нести его в дом — только не в комнату, а в коридор возле кухни. Затем она уединилась на двадцать минут с Людмилой Ивановной, и та после этой аудиенции вышла белая, как мел, и с плотно — в ниточку — сжатыми губами. Щенку до весны было позволено жить возле кухни. При. условии, что Витек возьмет на себя все заботы о нем. А с весны — пусть строит будку и переселяет свое чудо во двор.

Витек весь день ходил — кум королю. И победно поглядывал на Людмилу Ивановну, которая этих его взглядов словно бы и не замечала; напротив, она стала с ним отменно предупредительна, включив обычную свою медоточивую манеру, принятую для посторонних взрослых. И Витек дал себя обмануть. Он действительно поверил в то, что победил ее. А как же, разве не так? Разве не по его все в конечном счете вышло? Разве за него не вступилось вышестоящее начальство? Разве Людмила Ивановна не обязана выполнять распоряжения директрисы? Вот, пускай теперь и выполняет. А директриса — все-таки классная баба. Зануда, конечно, но что касается дела — тут на нее всегда можно положиться.

Спать он лег в наилучшем расположении духа. Щенка он вечером вымыл с мылом — чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, что собака чистая, постелил ему теплую тряпку возле двери на кухню и дал на ночь полную миску щей с накрошенными туда кусочками хлеба. На улице стоял трескучий мороз и заметала вьюга. Когда потушили свет, стали особенно ясно видны в щель между шторой и стеной освещенные фонарем клубы колючего мелкого снега, которые то закручивались вихрем, то перли напролом куда-то в бархатно-черную ночную тьму. И Витьку стало хорошо и спокойно, как давно не бывало. Как в детстве.

А наутро щенок исчез. Никто из детдомовского персонала понятия не имел, куда он мог подеваться. Людмила Ивановна тоже знать ничего не знала. Витек обегал-обыскал весь дом и весь двор. Щенка не было. Под конец, уже уходя в школу, он столкнулся в дверях со сторожем — и его словно черт дернул спросить, не выходил ли кто ночью из детского дома на улицу.

— Как же, Людмила Ивановна выходила, — ответил сторож. — С почками у нее, что ли, какие-то нелады начались, и она домой сходила, за таблетками. Я вызвался было даже проводить ее, но она говорит, что ей идти-то два квартала. Одна нога здесь, другая там. Я и не пошел.

— А вернулась она скоро?

— Скоро. С полчаса, наверное, ходила. А может, и того меньше.

— А у нее ничего с собой не было? — с замиранием сердца спросил Витек.

— Нуда, сумка какая-то была. А в чем дело-то? — сторож был не в курсе утренних витькиных поисков.

Но Витька уже интересовало совсем другое. Он напялил шапку и бегом скатился с детдомовского крыльца — искать своего щенка. Где? Это не играло ровным счетом никакой роли. Далеко она его унести не могла — за полчаса туда и обратно.

В школу он, естественно, идти и не думал. Битых два часа он прослонялся по всем окрестным дворам и подворотням, расспрашивая людей у подъездов и у дверей магазинов — не видел ли кто-нибудь из них сегодня утром такого, знаете, щенка... Никто такого щенка не видел. Через два часа, окончательно отчаявшись, он потащился все-таки к школе, и вот там, возле самого школьного двора, нашел то, что искал.

Прямо к школе спускалась с пригорка неширокая, застроенная частными домами улица. Канализации на этой улице не было, и помои все выливали прямо на дорогу — манера, которая еще со времен основания школы неизменно возмущала школьное и вышестоящее районовское руководство. Руководство жаловалось на вопиющую антисанитарию в непосредственной близости от детского образовательного учреждения, писало петиции коммунальщикам, коммунальщики вежливо отвечали, что при первой же возможности попытаются эту проблему решить, но так, естественно, ничего и не решили.

Единственное, за чем они следили— это чтобы не забивался расположенный у самого окончания улицы, прямо напротив школы, зарешеченный водосток. Иначе весной и после обильных летних ливней мог начаться настоящий потоп.

Вот на этом-то водостоке и лежал большой серебристо-серый щенок. Лежал, свернувшись калачиком, и спал. У Витька словно гора с плеч упала. Нашел-таки, умница, самое теплое место на улице. Где снизу идет иногда пар — рядом, под большой дорогой шла теплотрасса, и вылитые в сток помои замерзали не сразу даже при самых сильных морозах.

Но когда Витек подошел поближе, он понял, что ошибся. Щенок был мертв. Он все делал правильно, он действительно искал самое теплое место на этой стылой улице, куда его принесла незнакомая ему и явно к нему нерасположенная женщина. Он надеялся продержаться у этого источника тепла — пусть тепла весьма относительного — до утра, когда за ним придет его новый хозяин. Но хозяин еще с вечера вымыл его теплой водой, и высохнуть как следует он не успел — с его-то густой и плотной шерстью. А если бы даже и успел, это все равно ничего бы по большому счету не изменило. Потому что сточная решетка оказалась ловушкой. Пар, который из нее поднимался в сильные морозы, не столько грел, сколько нес с собой влагу — и шкура у щенка была теперь ею насквозь пропитана, смерзшаяся снизу в единый ледяной пласт.

Он лежал на самом видном месте, так, что по дороге в школу — если бы он сразу пошел в школу — Витек не смог бы его не заметить. И Витьку показалось, что Людмила Ивановна нарочно принесла и положила его именно сюда, на самое видное место. Чтобы показать, ему, что...

Витек взвыл и бегом помчался обратно в детский дом. Он влетел в холл, не раздеваясь и не обращая внимания на крики нянечки прорвался в кабинет директора и стал бить кулаками по столу и, размазывая по лицу слезы и сопли, пытаться что-то объяснить, потребовать справедливости: чтобы эту садистку немедленно уволили с работы, чтобы ее посадили за жестокое обращение с животными, чтобы... Но голос директрисы мигом остановил его истерику.

— Ты почему не на занятиях? — спросила директриса.

«Ты почему не на занятиях?»

«Ты почему не на занятиях?»

«Ты почему не на занятиях?»

Витек повернулся и вышел, не обращая внимания на то, что она там говорит ему вслед. Он медленно пошел в спальню, выбросил из ранца все, что там было, и стал запихивать туда вещи — какие попались под руку. Потом достал из тайничка под плинтусом деньги. Очень немного денег — все, что ему удавалось выиграть в школе в карты. Он неплохо играл в карты.

Потом он аккуратно оделся, забросил ранец за спину и снова вышел в коридор. В коридоре он повернул не налево, к выходу, а направо, туда, где была воспитательская. В воспитательской сидела Людмила Ивановна, одна, и все так же спокойно, все так же улыбчиво и ласково смотрела на Витька. Улыбчиво и ласково.

Витек, ни слова не говоря, подошел к ней почти вплотную и, коротко и страшно, как в отчаянной уличной драке, ударил ее снизу в кончик носа. Людмила Ивановна, даже не успев удивиться, опрокинулась назад и упала, ударившись головой — правда, не слишком сильно — об угол стола. Витек вытер костяшки правой руки о пальто, развернулся и быстро пошел к выходу. По коридору навстречу ему бежала, растопырив руки, директриса, но он ловко увернулся от нее и выскочил во двор. Во дворе он не стал мешкать, а сразу завернул за угол детдома, перелез через забор и спрыгнул по ту сторону на груду строительного мусора. Пройдя через стройку, он вышел на трассу, сел на автобус и поехал в сторону вокзала. И там же, в автобусе, на четвертой или пятой остановке, он подошел к задней двери и выбросил через закрывающуюся дверь в урну тяжелый свинцовый наладонник.

***

Жизнь, которая началась у Витька с этого февральского дня, жизнью можно было назвать весьма условно. Потому что называлось это иначе — борьбой за выживание. Первая проблема была — где и как достать деньги. Попрошайничать Витек не умел и не хотел даже пробовать, хотя кое-кто из детдомовцев время от времени промышлял этим способом и промышлял неплохо. Для того чтобы устроиться хоть куда-нибудь на работу, нужны были, соответственно, хоть какие-нибудь документы. А документы — свидетельство о рождении и что там еще — остались у директрисы в сейфе. Да если бы даже они и были. Его наверняка станут искать, причем вовсе не для того чтобы погладить по головке. Людмилу он, конечно, не убил, хотя стоило бы. Но сотрясение мозга ей устроил наверняка. Плюс красоту в центре вывески. То есть телесные повреждения — от легких до средней тяжести. А средняя тяжесть — это уже статья. Детдом и окраинная уфимская школа быстро научили его разбираться в подобных вещах. Мимо тюрьмы, с его нынешним образом жизни, он, вероятно, все равно не пройдет. Но уж лучше потом, и уж лучше за что-нибудь другое, а не за эту суку. Впрочем, это все-таки хорошо, что он ее не убил. Тоже все-таки живое существо.

Зарабатывал на жизнь Витек щипачеством. То есть карманными кражами. Началось все по чистой случайности, в Москве, в метро, где в невероятной давке, в самый час пик, прямо перед ним встала дородная дама, одетая в дорогую натуральную шубу. Витек не очень разбирался в мехах, но в том, что эта шуба когда-то бегала на своих четверых, не разобраться было трудно. И дело было даже не в том, что эта дама буквально вмяла Витька в боковушку сиденья. Дело было в том, что вмяла она его левым боком, а на левом плече у нее висел довольно объемистый ридикюльчик, и вот этот самый ридикюльчик пришелся Витьку прямо под правую руку. Застежка на сумочке была самая элементарная, и, как Витек ни колебался, он через пару минут, воспользовавшись очередным толчком поезда, застежку эту расстегнул. И даже сам не услышал щелчка — локомотив выл, вагоны скрежетали, колеса стучали — какие уж тут щелчки. А когда расстегнул, понял, что ему повезло еще раз. Потому что кошелек у дамы лежал прямо тут же, напоказ, поверх косметички и еще каких-то ненужностей. Дама, очевидно очень торопилась на выходе из очередного магазина. А может, просто покупала в кассе наверху жетончик — она явно не каждый день ездит на метро — и автоматически сунула кошелек, куда пришлось.

Витек осторожно, стараясь не делать лишних движений и не менять позы, вытянул кошелек из сумочки, а потом, когда поезд затормозил, подъезжая к станции, защелкнул застежку. Чтобы не хватилась сразу. Он уже собрался было проталкиваться к выходу — сердце стучало так, что, казалось, если бы не стук, не вой и не скрежет, было бы слышно на весь вагон. Но тут дама сама развернулась, еще раз, только теперь уже спиной, вплющив Витька в боковинку, и, словно ледокол, раздвигая и разбрызгивая по сторонам толпу, поплыла к дверям. Двери открылись, постояли открытыми и захлопнулись. Хрипловатый голос в динамике сказал:

— Следующая станция — Добрынинская. Переход на кольцевую линию.

***

В том, первом, кошельке сумма была такая, что Витек поначалу просто офонарел. Он вообще не знал, что бывают такие деньги, а если даже и бывают, что их можно носить просто так, с собой, небрежно бросив в сумочку. Впрочем, закон жанра: дуракам везет. Под дураком в данном случае Витек имел в виду исключительно себя. О дородной даме в натуральной шубе он забыл сразу же, как только деньги, в первом же общественном туалете, перекочевали к нему в карманы, а дорогой кожаный кошелек отправился в сортирное ведро.

С деньгами жизнь образовалась как-то сама собой. Витек, в первый же день бродя по городу, обнаружил под одной из многоэтажек совершенно замечательный подвал. Подвал, закрытый — как положено — стальной сварной решеткой на петлях. А на решетке — солидный навесной замок. Вот только замки эти Витек знал в лицо — у них на детдомовском гараже, где стоял разбитый и не подлежащий починке уазик, висел точно такой же. И открывался он — на раз, обычным гвоздем, особенно, если чуть-чуть загнуть кончик.

Витек не стал ковыряться в замке днем, на виду у потенциальных прохожих, которые вполне могли оказаться заинтересованными жильцами этой самой многоэтажки. Он пришел к ночи, часам к двенадцати, замерзший как собака (он проговорил про себя эту фразу, и его прострелило), с заранее припасенным, найденным по дороге гвоздем. Замок, как и следовало ожидать, сковырнулся с первого же поворота. Витек аккуратно открыл решетку, потом дверь, зашел внутрь, закрыл за собой решетку, навесил на нее замок и защелкнул его. И закрыл за собой дверь. Ну, вот мы и дома. Фонарик у него тоже был — свой, еще с Уфы. Подвал оказался высокий и теплый. Витек обследовал его весь, а потом нашел, как ему показалось, оптимальное место — в дальнем конце подвала была какая-то явно заброшенная бендешка, запертая точно таким же замком. Вход в нее был завален ржавыми радиаторами, обрезками труб и гнилыми досками. А прямо через бендешку шли две большие трубы парового отопления. Лучше и не придумаешь. Дворец с бесплатным подогревом. Витек кое-как разгреб проход — но не слишком заметно, чтобы не бросалось в глаза. Внутри бендешка оказалась несколько меньше, чем он ожидал. Однако на то, чтобы поставить топчанчик и пару ящиков места хватит. И ещё останется.

Теперь, с деньгами, все и вовсе встало на свои места. Витек купил себе приличные шмотки — костюм, даже с парой галстуков, два свитера, рубашки, пару брюк, вполне приличный, хоть и китайский, пуховик. И ветровку — на весну. Под это все он припас большие полиэтиленовые пакеты и держал вещи исключительно в них — запах в подвале был весьма специфический, а Витку вовсе не улыбалось, если от него будет вонять на весь троллейбусный салон. Чем приличнее одет, чем меньше привлекаешь к себе внимание, тем лучше. Для подвала он купил себе пару тренировочных костюмов, два одеяла и телогрейку у какого-то синяка на толкучке. Сгодилось также и старое детдомовское пальто.

Топчан он смастерил буквально в первые же два дня, отобрав из валявшихся в подвале досок те, что покрепче. Потом нашел на свалке неподалеку выброшенный кем-то диванчик, откурочил от него спинку, ножки и боковины, а лежанку кое-как доволок до своего логова и прибил к топчану. Через пару недель появился свет (благо, проводка оказалась под боком), а с ним — розетка и плитка с кипятильником. За кипятильником и плиткой сами собой просто обязаны были нарисоваться разные баночки-скляночки. Потом ящики и полки. И даже книги. Витек начал обзаводиться хозяйством,

Два раза в неделю он обязательно ходил в баню. Раз в две недели — относил барахлишко в прачечную. Однако вся эта видимость размеренного существования была всего лишь видимостью. Потому что он, как Буратино в Стране Дураков, совершил три страшных преступления: стал бездомным, беспаспортным, безработным. И, к тому же, он был вором.

Карманное дело давалось ему на удивление легко. Он работал в часы пик — утром, когда народ ехал в переполненных троллейбусах до метро, и вечером, когда он в тех же самых троллейбусах разъезжался от метро по домам. Вставал Витек вынужденно рано — часов в пять утра так, чтобы даже дворники не засекли его ненароком, отпирающего изнутри надежно затворенный подвал. А потому к наступлению часа пик он был обычно уже на другом конце Москвы. В своем районе он не работал никогда: ни один нормальный лис не станет красть кур в том курятнике, под которым вырыл нору.

Дело действительно было нехитрое и требовало только сноровки, знания ситуации и определенных навыков. Во-первых, садиться в троллейбус нужно было самым последним, услужливо пропуская вперед старушек и женщин — но при этом успеть все же вовремя вспрыгнуть на подножку самому. Там, на подножке, в самой давке, и были самые лучшие условия для карманной кражи. Сумки и пакеты стоящих на верхней ступеньке оказывались у Витька как раз на уровне согнутой в локте руки, при том, что пассажиры вообще не имеют обыкновения смотреть на то, что происходит у них под самым носом. Они смотрят в окно, либо в книжку, либо разговаривают друг с другом.

Самыми большими помощниками Витька были кондуктора. Стоило только кондуктору появиться на задней площадке, и товарищи пассажиры тут же начинали дружно доставать кошельки и бумажники, а потом заталкивать их, как придется, на прежние места. И тем обозначали Витьку круг его возможностей. Троллейбус то и дело поворачивал, бросая пассажиров друг другу в объятия, тормозил или, напротив, прибавлял ходу. И каждый такой толчок был для Витька — как подарок свыше. Потому что даже из заднего кармана обтягивающих пассажирскую задницу джинсов, откуда кошелек, по всей видимости, вытащить практически невозможно, поскольку владелец кошелька каждое его малейшее движение чувствует в прямом смысле слова жопой — так вот, даже из заднего кармана обтягивающих джинсов при хорошем толчке вынуть бумажник ничего не стоит. Потому что, когда человек выгибается фертом и пыжится устоять на ногах, мышцы, у него работают совсем иначе, чем, когда он просто стоит себе спокойно на месте. И вот тогда нужно только улучить момент, в который ткань про- слабнет — и кошелек из плотно заткнутого ближе к коже, недоступного для посторонних сокровища превратится в простейший, пустячный «верхачок». На один рывок двумя пальцами. И выскочить на следующей остановке.

Еще Витек любил подсаживать в троллейбус дам и помогать им сойти с последней ступеньки на тротуар. Быстрое полуобъятие — и дама едет с расстегнутой сумочкой дальше, а Витек с кошельком стоит на остановке. Либо же едет Витек, а дамочку участливо окликают сердобольные прохожие, указывая ей на то, что «сумочка у вас расстегнулась».

Мода на рюкзачки и на толстые поясные подсумки привела Витька в полнейший восторг. Теперь можно было совсем не напрягаться — кошельки, косметички и отдельно лежащие пачки денег просто сами прыгали к нему в руку. Резать вещи он не любил, хотя, как и положено порядочному карманнику, заточил до бритвенной остроты пару «писок» из пятидесятикопеечных монет и при случае пользовался и ими — особенно, если кто-нибудь, расплатившись с кондуктором, просто ронял кошелек в полиэтиленовый пакет. Полиэтиленовый пакет — не кожаная сумочка, и порядочной вещью ее Витек не считал. А потому не считал зазорным при случае его и порезать — тем более, что доставать из пакета кошелек каким-либо иным способом крайне неудобно.

Работал он в утренние и вечерние часы пик. После «утренней смены» шел в какую-нибудь забегаловку и завтракал. Впрочем, иногда, особенно летом, он просто покупал себе чего-нибудь в ближайшем гастрономе и сибаритствовал на вольном воздухе. И на вечер оставалось, а иногда и на следующее утро. Днем шел в библиотеку — отсыпаться. Поскольку он был еще несовершеннолетний, то записывали его просто по адресу и номеру класса и школы — липовым, естественно. А уж найти укромный столик и подремать над книжкой никто никому не запрещает. И менты в библиотеки, в отличие от парков и вокзалов, не заглядывают.

Менты, конечно, составляли отдельную проблему. Дело было даже не в том, что Витька могли застукать на месте преступления. С карманниками это не так просто. Ну обнаружил кто-нибудь пропажу. Ну пусть он даже увидел свой кошелек у тебя в руках. Нужно еще доказать, что ты его украл, а не поднял, скажем, с пола специально, чтобы отдать незадачливому соседу. Порезанная сумочка — тоже не доказательство, поскольку выбросить незаметно «писку» — делать нечего. Правда, дошли до Витька слухи — через таких же как он заинтересованных профессионалов — что при МУРе создан особый взвод по борьбе с карманниками. И, как ему показалось, однажды он даже налетел на такого Ваньку- взводного — летом, в девять часов утра, на задней площадке стоял спортивного вида мужик с нарочито торчащим из заднего кармана трико, из-под майки, бумажником. Витек даже близко подходить не стал. Так, прокатился на троллейбусе до конечной. И успел заметить, что мужик сел в обратный рейс.

Самая большая проблема состояла все-таки в буратиньем синдроме, в бездомности, беспаспортности, безработности. Хорошо еще, что внешность у Витька была сугубо славянская, иначе бы вообще проходу не было. Его и так, несмотря на чистенький костюмчик и на совершенно невинную манеру смотреть собеседнику прямо в глаза, пару раз останавливали прямо на улице и начинали выяснять, кто он и откуда. Ссылаться, как в библиотеке, на выдуманный адрес и номер школы было опасно: мент мог оказаться соседом, или, скажем, в этой же самой школе учился его племянник, и вот тогда Витек засыпался бы на первом же провокационном вопросе. Витек поступал умнее. Он говорил, что приехал с родителями из Уфы, что родители сейчас пошли по магазинам, а он гуляет по городу. А где он живет в Уфе? Да почти в самом центре. Ресторан «Алтын балык» знаете? Так вот, в этом самом доме. Ресторана «Алтын балык» менты, по обыкновению, не знали и отпускали Витька с миром. А он напоследок приглашал их в гости, если они окажутся в Уфе. И уходил в противоположную сторону, напевая на ломаном татарском: «Мин бар ущ тулык — Только ек алтын балык, Щики-паба-па- па, Щики-паба-па». У меня есть три желанья. Нету рыбки золотой.

***

Этого клиента Витек приметил сразу. Явный лох. Курточка яркая, но чуть ли не болоньевая. Плюс кожаная шляпа с тремя окантованными металлом дырами в тулье. Сельский, блин, интеллигент. Из окрестностей славного города Дрогобыч. Приметил он его еще на остановке. Автобуса не было долго, и публика лениво переминалась с ноги на ногу, приглядываясь от нечего делать друг к другу. Подошла маленькая лохматая собачонка и тоже стала чуть в стороне. А вот это нам на руку, подумал Витек. Сейчас будем вызывать симпатии окружающих. Чтобы никто не заподозрил в грядущей краже симпатичного паренька, который так душевно общался с беспризорной собачкой. Собаки всегда его слушались. Нужно было только присесть, вытянуть руку и сказать: «Иди сюда». Так он и сделал. Лохматая шавка на коротеньких ножках тут же завиляла хвостом и неторопливо пошла к протянутой руке. Ткнулась носом. Витек дал ей себя обнюхать, а потом стал с ней играть — трепал ее по загривку, хватал за уши. Собака сперва шутливо огрызалась, а потом завалилась на спину — чеши ей пузо. Что ж, Витек почесал ей пузо. А потом, когда подошел автобус, вынул из кармана бутерброде колбасой, отломил половину и положил рядом с шавкиной мордой. Ешь и помни мою доброту.

В автобус он вошел, как и положено, последним и оказался прямо за спиной у сельского интеллигента. В руках у того была черная сумка из кожзаменителя, на молниях, и Витек прикинул, что кошелек, вероятнее всего, именно там. На первом же повороте он расстегнул верхнюю молнию. После первой остановки, как только автобус тронулся, запустил туда руку. И попался. Потому что мужик в попугайском прикиде тут же накрыл его руку своей.

Дергаться смысла не было. Они стояли, плотно прижатые друг к другу в переполненном автобусе, и Витек лихорадочно соображал, что ему делать дальше. Мужик, вероятнее всего, из этого самого МУРовского взвода. Если так, тогда кранты. Наденет на него браслеты, найдет пару свидетелей и прости-прощай славный город Москва. За карманную кражу — учитывая возраст и отсутствие прежних приводов — много ему не дадут. Но вот если они докопаются до истории с Людмилой Ивановной, будет хуже.

Оставалась слабая надежда на то, что мужик — не легавый. А просто попался такой бдительный. И чего- то ему от Витька надо. Иначе давно бы уже шум поднял. А так стоит и ждет следующей остановки, и руку не выпускает. А если так, то нужно только выйти. Потом навернуть ему пинка носком ботинка в голень, и пока он будет чухаться — давай бог ноги. Он даже понять ничего не успеет.

На следующей они действительно вышли, оба. Но мужик не дал Витьку совершить задуманный маневр. Он сразу развернул его лицом к себе и встал близко, очень близко, практически вплотную, так, что ударить как следует не было никакой возможности. А потом, не выпуская руки, сказал:

— У меня к тебе дело.

— Какое еще дело?

— Не шугайся, я не извращенец и к мальчикам в автобусах не пристаю. Вот они ко мне, бывает, сами лезут — не туда, куда надо бы.

— Руку отпустите.

— Обязательно отпущу. Но только после того, как ты мне пообещаешь, что не сделаешь ноги сейчас же. Потому что у меня к тебе действительно есть предложение, от которого ты можешь много выиграть.

— Ладно, не убегу, — сказал Витек, и, к полному своему удивлению, обнаружил, что действительно не собирается никуда бежать. Что ему действительно интересно выслушать то, чем его собирается заинтересовать этот чмо.

Мужичонка был и в самом деле чмо. Невысокий — примерно метр семьдесят — метр семьдесят два. Тощий. С заостренными, птичьими какими-то чертами лица, с торчащими ушами и тонким высоким голосом. С некоторой легкой сипотцой, которая слегка скрадывала высоту тона и не давала ему скатиться в полную женоподобность. Но — прикинул Витек — если этот тип начнет говорить громко, неминуемо сорвется на визг.

— Меня зовут Валентин Иванович. Валентин Иванович Колейник, — сказал мужичок. — Можно просто — Валентин. Так мне привычней.

Нет, все-таки пидор, — подумал Витек. — Ему же лет сорок. А сорокалетний мужик, который предлагает четырнадцатилетнему карманнику звать его просто по имени, никем кроме пидора быть не может. Просто не имеет права.

" —А тебя?

— Витек, — ответил мальчик. И опять удивился. Тому, что сказал ему свое настоящее имя. А потом удивился еще больше, когда услышал, как проговаривает еще и фамилию: — Виктор Королев.

— Вот что, Витек, — сказал Колесник. — Пойдем-ка мы с тобой куда-нибудь посидим. Поговорим по душам. Не на остановке же, в самом-то деле. Не бойся, не бойся. Плачу за все я и в претензии к тебе не буду.

Ага, подумал Витек, начинается.

Но, тем не менее, он пошел за Колесником следом, когда тот довольно быстрым шагом, не оборачиваясь на Витька, двинулся вдоль по улице. И когда вошел в открытый — как ни странно — в этот ранний час ресторанчик «У Бенито». Они сели в кабинке, отделенной от других таких же кабинок вдоль стены обитой гобеленом перегородкой. Колесник заказал салаты, пару антрекотов, кофе и десерт. И пару рюмок коньяку.

— Я не пью, — предупредил Витек.

— Врешь, пьешь, — усмехнулся Колесник. — К тому же эти две первые — мне. А ты потом, со мной за компанию, если захочешь.

Коньяк он выпил под салаты, сперва одну рюмочку, потом перелил в нее коньяк из второй. И пустую подставил Витьку. Колесник вынул из сумки фляжку — тоже, судя по всему коньяку хотя и початую.

Официант, который принес антрекоты, неодобрительно посмотрел на фляжку, хотел было что-то сказать, но потом, встретившись глазами с Колесником, передумал.

Ничего себе, отметил про себя. Витек. А мужичок- то, судя по всему, не такой уж и лох. Несмотря на прикид и общее чмошное впечатление. Халдеям верить можно. Халдей — он за версту чует, для кого правила, а для кого — совсем другие правила.

Колесник между тем весьма рьяно взялся за антрекот с горошком и картошкой фри и разговоры разговаривать, судя по всему, не спешил. «Что ж, — подумал Витек, —посмотрим, что будет дальше. А пока — отчего же плотно не позавтракать на дармовщинку».

Съев половину антрекота, Колесник открутил голову фляжке и, не спрашивая, разлил коньяк по рюмкам. «Ладно, — подумал Витек, — от одной меня не развезет. А человека уважить надо — даже если он и пидор».

Он опрокинул рюмку и тут же потянулся за уже отрезанным кусочком мяса. Но рука сама остановилась. Закусывать ему вдруг расхотелось.

Напиток оказался вовсе не коньяком, а просто был похож на коньяк по цвету. Что-то, наверное, вроде самогона, настоянного на каких-то травках. Пился он на удивление легко, глотки не драл и после него во рту оставалось ощущение приятной свежести — и еще какой-то запах, давно, еще с детства забытый запах, очень нужный и важный.

Витек кивнул и подставил рюмку еще раз. Колесник одобрительно посмотрел на него, но сразу наливать не стал и показал жестом — ешь, мол, закусывай. Все успеется. Витек пожевал еще мяса. Потом они выпили еще по одной. В голове у Витька стало как-то удивительно хорошо и пусто, и мир начал приобретать приятную упругую мягкость, и хотелось всех любить и гладить по головкам.

Колесник посмотрел на него и начал что-то говорить. Витек слушал его, но не слышал. То есть смысл каждого отдельного слова он понимал прекрасно, но все вместе они как-то не складывались — но, впрочем, это было и неважно! Слова были красивы сами по себе, и с каждым из них хотелось играть, как с собакой, гладить его, перекатывать и делать своим: чтобы оно радовалось тебе и виляло хвостиком. Колесник как раз и говорил что-то о собаках, и Витек добродушно с ним соглашался, с этим смешным человечком, таким приятным и милым, который не обиделся на него, карманника, который угостил его прекрасной едой и вот этим самым — великолепным — напитком, а теперь сидит и говорит с ним на равных, как взрослый со взрослым.

Потом они ели десерт и пили кофе. Фляжку Колесник спрятал — еще один жест, который показался Витьку добрым знаком. Он понял, что у меня голова поплыла, и упаивать меня до одурения вовсе не собирается.

Потом они поехали куда-то, сперва на автобусе, потом на метро. Потом было какое-то большое помещение, которого Витек сперва не узнал, а когда узнал, то не очень даже удивился. Белорусский вокзал. Значит, дальше мы едем на поезде. Ну что ж, на поезде, значит на поезде. Где-то в самом дальнем краешке памяти у него вспыхнуло воспоминание — все правильно, так и должно быть. Мы же еще в ресторане договорились, что поедем вдвоем в какое-то место в лесу, где будет много собак и мало людей. А люди все будут — свои в доску. И где не нужно будет тырить по карманам, и они все вместе будут делать что-то очень большое и важное.

Потом был поезд, и Колесник заботливо уложил его на нижней полке, а сам взобрался на верхнюю. И еще Витек запомнил, как Колесник объяснял соседям по купе, что да, сынишка у него неважно себя чувствует. Приехали на пару дней в Москву — в Третьяковку сходить, на Красную площадь и так далее. В первый раз мальчишку в Россию вывез. Ну сами понимаете, масса впечатлений, плюс усталость. Вот его и развезло немного. Ничего, в Минске оклемается.

Что было в Минске, Витек уже не помнил.

Глава 2

Погода в Москве, предупреждали их, переменчивая, захватите плащи. Они захватили. Оказалось, жара, вполне типичная для начала августа, от которой не спасал налетавший порывами ветерок. Лишней обузой показались не только плащи, но и официальные пиджаки, в которые им велено было обрядиться. Они взмокли уже в аэропорту, едва успев сделать несколько шагов. Ни Сивцов, ни Семашко к пиджакам не привыкли.

Капитан Владимир Сивцов, в недавнем прошлом командир взвода специального назначения «Русь», а ныне чиновник службы безопасности и, в сложившейся ситуации, представитель правительства Республики Беларусь, больше привык к неприхотливой, грубой и практичной одежде. Такой, чтобы впитывала пот, не сковывала движений и чтоб помять было не жалко. Парадную форму он не любил. Тем более — сегодняшний роскошный, на заказ шитый пиджак и брюки, в которых страшно было садиться.

По этой причине лицо капитана искажала неприятная гримаса, а крупные и ровные цыганские зубы обнажались в устрашающем оскале, который Сивцов демонстрировал окружающему миру в трудные для себя минуты жизни. Глаза у него были темно-карие, почти черные, короткие волнистые черные волосы, да и в лице помимо смуглой кожи было много характерных черт, говоривших о цыганском происхождении.

Кандидат биологических наук Иван Семашко тоже не привык к официальным встречам. Он также чувствовал себя неловко. Жесткий воротник натирал вспотевшую шею, и Иван с тоской вспоминал старую хлопчатобумажную рубашку, которую он надевал под лабораторный халат. У него волосы тоже были курчавыми, но гораздо светлее и длиннее, чем у Сивцова. Вид, как и полагается ученому, слегка рассеянный, во взгляде причудливым образом смешались невозмутимое спокойствие и такое же непреходящее удивление.

В Москву их пригласили, как было сказано, «для консультации». Непонятным оставалось, кто кого будет консультировать, белорусы москвичей или наоборот. Скорее всего, наоборот, поскольку речь шла о событиях, происходящих в приграничных с Украиной районах Беларуси. Вероятно, непостоянный и взбалмошный «большой брат» имел сказать по поводу этих событий что-нибудь важное.

Осложняло ситуацию то, что руководитель их маленькой делегации депутат парламента Сергей Иванюк вынужден был в последний момент отказаться от поездки и остаться в Минске. Обострилась не прекращавшаяся в верхних эшелонах власти закулисная политическая борьба, да и последние резкие заявления Президента дали о себе знать. Руководство, поколебавшись, назначило старшим Сивцова, лететь пришлось вдвоем.

Сомнения вызывал характер Владимира Денисовича (больше привыкшего к обращению «Володька»), главным образом, его приверженность к силовым методам решения всех вопросов. Очевидно давало о себе знать детство, проведенное в спортивной школе. Спортивная юность не только отточила его фигуру: узкая талия, широкие мускулистые плечи, атлетическая грудь, которую не мог замаскировать никакой пиджак, — но и помогла окончательно сформироваться культу силы в его душе. Человек, не способный за себя постоять, по мнению Сивцова, был недостоин не то что уважения, но и права на существование. Он просто обязан был уступить место под солнцем сильному и беспощадному.

Напарник-биолог вызывал у Володьки не презрение, а скорее сожаление. Мужик он был здоровый и высокий, выше самого капитана, передвигался хорошо: уверенно и по-кошачьи мягко, но какой-то был весь распущенный, несобранный, неокультуренный физически. Заниматься Иван занимался, но, с точки зрения Сивцова, ерундой: историческим фехтованием. Конечно, в этом виде спорта были свои интересные приемчики, которыми запросто можно противнику кости сломать, но уж очень путь извилистый, блажь все это... Переубедить Володьку было трудно, его аргументами были результаты многолетних занятий штангой, классической борьбой, дзюдо и боевым самбо. В общей сложности спорту он отдал больше двадцати лет из недавно исполнившихся тридцати пяти.

В самолете они с Иваном почти не разговаривали, несмотря на то, что сидели рядом. О чем мог говорить с Володькой Сивцовым биолог— поклонник Толкиена и Стругацких, знаток античной поэзии и современной зарубежной драмы, получивший среди знакомых прозвище Руматы Эсторского? Они были друг для друга пришельцами из разных миров, каждый со своей устоявшейся системой ценностей, почти зеркально противоположной взглядам другого.

Общее порученце давало достаточно пищи для размышлений, но обсуждать его большого смысла не имело. Слишком разным был у них подход к событиям, из ряда вон выходящим. Семашко полагал, что явление необходимо сперва изучить. Сивцов предпочитал сразу загнать событие в тот ряд, откуда оно вышло, а потом уже разбираться. Точек соприкосновения и здесь не находилось.

Хлопотное дело было связано с теми районами на юге Беларуси, которые больше всего пострадали от Чернобыльской аварии. Минуло пятнадцать лет после той ужасной весны, по нескольку раз проводилась дезактивация в населенных пунктах и в доступных участках местности, кое-где сняли и захоронили поглубже верхний слой почвы... Да только все леса и болота Беларуси не дезактивируешь. До сих пор большие участки леса вдоль рек Горынь и Уборть были ограждены колючей проволокой, на которой висели грозные предупреждения. Штормовой ветер и весенние половодья разносили из этих зон радиоактивные изотопы: пятнадцать лет — слишком небольшой срок, чтобы излучение многих из них, например, стронция-90 или цезия-137, всерьез ослабло. И теперь еще в полях можно было встретить неприметный кустик или деревце, вблизи которых счетчик вдруг оживал и показывал запредельные величины, хотя в пятидесяти шагах от них можно было находиться без опасности для жизни.

Большинство оцепленных районов были плохо исследованы из-за своей труднопроходимости: заболоченные или удаленные участки леса. О том, что там творилось, ходили страшные байки: о деревьях со светящейся в кромешной тьме листвой, о радиоактивных полянах, где ягоды клюквы вымахивали размером с яблоко, об огромных диких пчелах-мутантах, нежизнеспособных двух- и трехголовых змеях и шестилапых зайцах. Источником этих слухов служили местные жители, нет-нет, да и забредавшие в опасную зону. Находились и безумцы — любители опасностей, приезжавшие сюда издалека в поисках неизвестно каких приключений. Их ловили, объясняли в доступной форме, чем они рискуют, шастая по зараженной местности, но находились новые. Не поставишь же за каждым деревом по часовому.

Совсем недавно, нынешним летом, зоны радиоактивного заражения напомнили о себе по-новому. Стали странно вести себя обычные животные, собирающиеся в сообщества и стаи: крысы, одичавшие собаки, пчелы и другие насекомые. Поведение их стало странным и необычно агрессивным по отношению к человеку, вплоть до открытого нападения. Специально организованная комиссия при Президенте Белоруссии изучила эти немногочисленные пока, но многообещающие факты и едва только собралась принять волевое решение, как поступило приглашение в Москву.

У встречавшего их в аэропорту субъекта половина лица была закрыта темными очками. Назвался он тоже неразборчиво, однако Сивцов уловил-таки отчество: «Габдуллаевич» — и определил в нем татарина. Габдуллаевич проводил их до черной «Волги», помог устроиться и кивнул шоферу: «Поехали». В салоне было прохладно;1-машина была оборудована кондиционером, однако по пути в ней гости успели так пропотеть, что представлять себе, как они будут вставать и отклеивать брюки от седалища, было все равно неприятно.

Миновав Кольцевую дорогу, «Волга» взяла курс на центр столицы. Их везли явно не к Белому дому. Как выяснилось позже, и не в Кремль. Москвичи решили по- свойски побеседовать с белорусской делегацией прямо на Лубянке.

***

Генерал ФСБ Владимир Константинович Яковлев был невысокого роста, крепкий и широкий в плечах мужчина, в повадках его угадывались долгие и усердные занятия борьбой. Кроме него и встречавшего их в аэропорту татарина, в кабинете находился еще один человек: рослый верзила под стать Шварценеггеру, одетый в штатское. Генерал представил его так:

— Капитан Грибов, ваш коллега.

У Владимира Сивцова и Ивана Семашко были очень разные и далёкие друг от друга виды деятельности, что оставалось только гадать, чей же именно коллега означенный Грибов: оперативного работника госбезопасности или ученого-биолога? Если судить по комплекции, то все-таки первое.

С точки зрения Сивцова, и плечистый Владимир Константинович, и здоровенный облом-капитан были людьми, достойными уважения. Принял-то его и Семашко все ж таки генерал... Раздражение, вызванное тем, что встречать их поручили, как он теперь разобрался, какому-то прапорщику, стало понемногу утихать. Хотя белорусская сторона сама подкачала, оставив в Минске самого представительного члена делегации. Ладно, тут все свои, давайте работать.

— Будьте так добры, проинформируйте нас, как обстоят дела в зоне к юго-западу и западу от Гомеля? Что там творится в последнее время в закрытых районах?

Насколько вы контролируете ситуацию? — любезным тоном попросил Яковлев, усевшись в свое кресло и глядя как гостям наливают чай с лимоном. Улыбка у него была учтивая и приветливая, но несколько отдельная от лица, словно приклеенная.

Сивцов не был хорошим рассказчиком. Более-менее складно у него получались рассказы только о драках и сексуальных похождениях. В общем, кто кого чем трахнул. В школе по устным предметам у него были неважные отметки, хотя с математикой, например, проблем не было. Поэтому право рассказывать он уступил Ивану, вставляя время от времени короткие пояснительные замечания, чтобы москвичи не подумали, чего доброго, что он, волею судеб руководитель делегации, совсем не в курсе событий.

4 июня 2000 года с жителем деревни Дергачи пчеловодом Михаилом Чеботарем произошел странный случай. С утра он вышел осматривать пасеку, находившуюся в шести километрах от ближайшей закрытой зоны. Пасека у него была небольшая, всего десять ульев, но семьи сильные, пчелы в том году хорошо перезимовали и облетались. Михаил уже брал у них майский мед, но и летний взяток обещал быть богатым, донник и луговые травы в тех местах цвели буйно. Об опасности получить зараженный продукт Чеботарь помнил и регулярно сдавал образцы меда на радиологический анализ, но до сих пор все обходилось благополучно, и ничто не предвещало неприятных неожиданностей. Да и вообще, пчелы радиации не любят. Дохнут.

Но в то утро пчеловод заметил, что одна из больших семей, размещенных в хорошем трехэтажном улье, не приступила к работе. Снаружи у летка пчел было мало, не сновали полосатые и черные работницы, не махали крыльями живые вентиляторы-проветривальщицы. Только несколько сторожей — и все. Пчелы беспокойно гудели. Судя по звуку, случилось что-то нехорошее, и Михаил тоже переполошился. Стоило ему отлепить и снять приклеенную прополисом крышку, как пчелы стали покидать улей. Самое странное было в том, что роиться эта семья, по наблюдениям пчеловода, не собиралась. Действительно, жилище покинула не отроившаяся группа пчел, а все насекомые. Большое бесформенное облако из тысяч пчел покружилось над полянкой и удалилось в сторону чуть западнее закрытой зоны. По трупам ослабших пчел и трутней удалось определить, что позже, описав широкую дугу, огромный рой направился все-таки к колючей проволоке.

Такое поведение насекомых было, по меньшей мере, нехарактерным. Ни одна пчела не осталась сторожить запасы перги и меда, выкармливать приплод, не говоря уже о рабочих— сборщицах нектара и пыльцы. Исчезла и пчелиная матка. Чеботарь два дня бродил по лесу — дошел до колючей проволоки, но не дальше нее, как он уверял — искал рой. Но так ничего и не нашел, а через день с пасеки исчезла другая семья. Еще через день — третья. Поиски пропавших пчел оставались безрезультатными, и Михаил не стал ждать продолжения. Съездил в деревню, позвал родных и друзей и перевез оставшиеся ульи на другое место, после чего исчезновения пчелиных семей прекратились.

Это был не единственный такой случай, подобных происшествий в тех местах было зафиксировано, по крайней мере, еще два. Всего отправились в лес на поиски приключений — а точнее, на верную гибель — десять многотысячных семей.

Если домашние пчелы, одичав, просто игнорировали своих бывших хозяев, то другие животные, например, крысы и бродячие собаки, стали, наоборот, обращать на людей излишнее внимание. Брошенные псы из окрестностей Гомеля и из других крупных городов мигрировали на юг, в те районы, откуда было спешно вывезено население, и соединились с потомками тех собак, которые были оставлены хозяевами в 1985 году. Люди постепенно возвращались, оттесняя одичавших собак в леса, где те, иногда скрещиваясь с волками, иногда изгоняя их, жили теперь огромными хорошо организованными стаями. До поры до времени они еще боялись людей и прятались от них, кормились охотой, хотя их вылазки и нападения на домашний скот становились все более дерзкими. Теперь, похоже; ситуация изменилась.

12 июня пастух частного стада из совхоза «Красный Рассвет» подвергся нападению диких собак. Он находился в это время в десяти километрах от центральной усадьбы, стадо спускалось к реке по редколесью. Звери действовали удивительно умело: в то время как небольшая группа собак напугала коров и привлекла внимание пастуха, огромная стая из нескольких десятков крупных псов налетела на человека сзади, свалила его с лошади и искусала до полусмерти. Странно, что не до смерти. Пастух, ставший жертвой нападения, прекрасно помнил, что никто не мешал зверям прикончить его тут же. Собаки держали его за руки и за ноги острыми клыками, рычали, кусали, рвали на нем одежду, но потом, словно по команде, отпустили все разом — это было последнее, что удержалось в его померкшем сознании. Пастуха нашли односельчане, поспешившие на помощь после того, как его обезумевшая лошадь промчалась по деревне, и не дали ему истечь кровью.

Обычно дикие собаки или полуволки так себя не ведут, полагал Иван. Они, действительно, не так опасаются человека, как волки. Прекрасно знают повадки двуногого царя природы и очень агрессивны, и умны. Но если уж взялись рвать на части, то не останавливаются. Тем более, что им никто не мешал. А домашних животных — так просто режут налево и направо, гораздо больше, чем нужно им для еды. А в тот раз селяне, побегав по лесу, собрали-Таки большую часть стада. Хотя много буренок было убито и съедено, да еще трех так и не досчитались. Видимо, те забежали слишком далеко в лес, заблудились и стали добычей хищников.

Что-то здесь не так, считал ученый. В этом с ним соглашался капитан Грибов, оказавшийся все-таки биологом. Сивцов был рад хотя бы тому, что окружавшие его «ботаники» были похожи на настоящих мужиков, а главное, не таскали на носу ненавистных стеклышек. На очки Володька вообще реагировал как бык на красную тряпку.

Немного позже и на несколько километров севернее, ближе к Гомелю, собаки даже напали на небольшое село под названием Волок и два дня держали его в осаде. Причем это нападение они предприняли совместно с крысами. Огромные стаи собак заполнили улицы села, не выпуская жителей из домов. О том, чтобы сходить в магазин или отправить детей в школу, не могло быть и речи. Поначалу с некоторой опаской еще можно было выходить в огород, но позже собаки подкопали огороды и стены сараев, стали резать и угонять скотину. Жители села были неплохо вооружены тем, что находили в лесах после войны они и их отцы. Началась настоящая война, убитые и раненые были с обеих сторон. Но собаки не старались загрызть человека насмерть, а, в первую очередь, обезоруживали и, как бы это выразиться... наказывали. У двух мужиков отгрызли руки, поднявшие оружие, один из них умер от потери крови, второму была вовремя оказана медицинская помощь.

На полях сражений — в основном, на огородах — осталось полдюжины мертвых псов. Остальные отделались легкими ранениями или остались невредимыми благодаря своей поразительной и наводящей ужас организованности. Похозяйничав на улицах села два дня, собаки ушли сами, все до единой, убив или прихватив с собой всех дворовых сторожевых псов. Это произошло ровно за двадцать минут до прибытия в Волок воинского подразделения во главе с Сивцовым.

Сражаясь с четвероногими оккупантами, многие жители слышали доносившиеся из погребов писк и возню, но обращали на них мало внимания. Не до того было. Большинство селян обнаружили, что результаты нападения крыс едва ли не превосходили ущерб, нанесенный собаками, только на третий день. Были уничтожены все продовольственные запасы — подчистую. Съедено было столько, что самая большая орава крыс должна была просто обожраться, и тем не менее грызуны испортили всю деревянную тару, все бочки, кадушки и ящики, в которых хранились продукты. Подвалы и схроны были завалены грудами осколков от разбитых банок с соленьями и вареньями. Было очевидно, что животные задались целью не столько поесть, сколько нагадить — и эта цель была достигнута.

По окончании нашествия обнаружились и другие неприятные факты. Погрызаны были не только бочки, но и стены деревянных домов и сараев. А когда солдаты пытались войти в один из нежилых домов, он просто-напросто развалился. Спецназовцы едва успели отскочить в сторону, чтобы не попасть под обломки. При осмотре развалин выяснилось, что стыки бревен были так изгрызены крысами, что недоставало только легкого толчка, чтобы здание превратилось в груду дров. Жители со страхом представили себе следующее нашествие грызунов и диких собак, когда уже негде будет укрыться, — и стали покидать село. Сейчас в нем осталось уже меньше половины прежнего населения, да и те, за исключением редких смельчаков, собираются уезжать.

Наконец, совсем недавно, в июле, отдаленно напоминающее волокский случай комбинированное нападение на населенный пункт предприняли комары и муравьи. Они атаковали глухую деревеньку Трясиничи и тоже не давали житья людям и домашним животным в течение двух дней. На этот раз на открытом пространстве властвовали комары, а в кладовых и амбарах — муравьи, причем те и другие скопились полчищами. Трясиничи, находившиеся среди лесов на мшистой заболоченной почве, и раньше не могли пожаловаться на недостаток насекомых. Но теперь комары и муравьи собрались просто в невероятных количествах.

Репелленты и ядохимикаты не помогали, борьба с агрессивно настроенной мелюзгой стала напоминать старую восточную шутку насчет порошка от клопов: «Поймай клопа и насыпь ему в правое ухо — сразу умрет». Больших разрушений и погибших не было, но комариными укусами были покрыты все жители деревни. Кое-кто собрался уезжать и из Трясиничей. Среди жителей поползли нехорошие слухи о грядущем конце света.

Амбал Грибов вначале просто слушал, делая пометки у себя в блокноте, потом начал задавать уточняющие вопросы. Какой конкретно подвид муравьев? Удаленность от мест радиоактивного заражения — по каждой деревне? Не проводились ли белорусскими учеными в последнее время какие-либо биохимические опыты в данных районах?

Записи его были неплохо видны капитану Сивцову, но тот смог разобрать только одну, сделанную во время рассказа о происшествии в деревне Волок: «Гомельский крысолов?» — в кавычках и с вопросительным знаком. Почерк у Грибова был по-медицински неразборчивым, к тому же читать приходилось вверх ногами. Запись напоминала Сивцову что-то, услышанное давно и случайно, но что именно — он так и не смог вспомнить.

Генерал и прапорщик в разговор не вмешивались. Иван Семашко отвечал на вопросы уверенно и спокойно, удивляться он начал чуть позже, когда разговор зашел о мутациях животных в районе катастрофы. Многие факты были известны практически одному только Ивану, материалы о них он еще никому не показывал. Впрочем, это же все-таки ФСБ, подумал он потом с уважением.

— Нежизнеспособные монстры нас не интересуют, — негромко говорил Грибов. — Двухголовые птицы и заплетающиеся в ногах зайцы живут недолго и потомства не дают. Нас интересуют животные, устойчивые к радиации, живущие сообществами и способные передать мутацию по наследству. Не это ли мы наблюдаем? А может быть, что-то другое? Несколько явлений сразу? Такое тоже вполне допустимо.

Семашко пробормотал в ответ что-то неразборчивое, но, судя по интонациям, утвердительное.

— Заметную и устойчивую мутацию мы наблюдаем у пауков-крестовиков вдоль берегов Уборти, — продолжал Грибов, подражая интонациями телеведущему Дроздову. — Эти милые существа вымахали в последнее время настолько, что длина одного лишь брюшка у отдельных особей достигает пятнадцати сантиметров, так что они имеют возможность не ограничиваться насекомоядной диетой, а разнообразить свой рацион мелкими птицами и грызунами. Но это все-таки не то, что нас интересует. Впадающие в спячку кошки-альбиносы — тоже не страшно, хотя и интересно. Все-таки удивительные существа.

— Как и все семейство кошачьих в целом, — кивнул Иван.

— Как и все семейство. Иные кошки выдерживают излучение в 7 грей. Смертельная доза для лошади или коровы, стопроцентная гарантия. А кошка может выдержать. Но заниматься придется, к сожалению, не ими, а, например, саранчой. Вы ведь знаете, что она появилась в верховьях Припяти в больших количествах, а сейчас мигрирует по вашим южным районам?

— Знаем.

— Мы тоже в курсе. Довольно странное явление, учитывая характер миграции. Что хотелось бы сделать? Определить источник тех событий, о которых вы рассказали. Возможно, он один. Судя по всему, мы имеем дело с каким-то крупномасштабным аномальным явлением. Мы хотели бы помочь вам в его исследовании, установлении причин и, если понадобится, — в ликвидации последствий.

— Установление причин — это потом, — неприятно оскалив зубы, сказал Сивцов. — Вначале нужно ликвидировать последствия. А это уже наше дело. Что вы имеете в виду под словом «помощь»?

— Помощь. В том числе и экономическую, — ответил генерал. — Но для этого наши наблюдатели должны непременно присутствовать на месте событий и видеть все своими глазами.

— Наблюдатели так наблюдатели, — снисходительно согласился Сивцов. — Мы ничего не имеем против. Много будет ваших наблюдателей?

— Учитывая масштабы предстоящих операций, ограничимся тремя, — сказал Владимир Константинович. — Прошу белорусскую сторону учесть, что все наши люди— специалисты по расследованию аномальных ситуаций и в случае необходимости советую к ним обращаться.

— Сами справимся, — сказал Володька. — У нас все готово. Люди и техника на местах, ждут только сигнала. К началу сентября не будет там никакой аномалии.

***

Начальник Группы по Расследованию Аномальных Ситуаций Борисов сидел за пультом компьютерной системы «Вампир» и внимательно смотрел на экран. Илюша Большаков вывел изображение, передававшееся с Лубянки, на центральный большой монитор, а сам отъехал в сторону со своим креслом и заправлялся крепким кофе. Веки его после бессонной ночи были красными. Впрочем, это воспаление не проходило уже лет пятнадцать,

Телекамера была установлена где-то за спиной Яковлева и настолько выше его головы, что от генерала попала в экран только лысеющая макушка. Заместитель Борисова капитан Ларькин и прапорщик Ахмеров едва виднелись слева, у самого края. Зато белорусских гостей было видно очень хорошо. Настороженно поблескивал черными глазами и презрительно оттопыривал большие губы Сивцов, слушая рассказ своего спутника о захолустных чудесах. Ученый говорил с едва заметной иронией, очевидно стараясь изложить факты по возможности объективно.

Кроме того, майор видел на экране еще одного человека, которого не видел никто из присутствовавших в кабинете — лейтенанта Рубцову. Хотя, нет, Виталий Ларькин уже научился побеждать ее астоматическое внушение, да и Ренат, наверное, угадывал порой в пространстве ее контуры — когда, как сейчас, гипнотическая программа не была адресована ему лично. Ирина сидела за столом напротив генерала Яковлева и внимательно рассматривала белорусов, порой поглядывая на Виталия. Она помогала Ларькину вести беседу, сканируя мысли приехавших и передавая их капитану в виде текста. Самого текста, естественно, майор уже не видел.

«Где же у них там телекамера? — между делом подумал Юрий Николаевич. — Там только портрет Путина висит... За портретом, не иначе. Всевидящее око. А наш генерал юморист. То-то он Большакова так любит».

Илья прихлебывал кофе и противно хихикал, слушая рассказ Ивана. Юрий Николаевич ждал, что он вот-вот выдаст какой-нибудь хулиганский комментарий по поводу услышанного. Но Илья с несвойственным ему терпением досмотрел передачу до конца и, только когда гости скрылись за дверями генеральского кабинета, произнес:

— Все это напоминает мне один анекдот. Приходит мужик к соседским воротам и стучит. Никто не отвечает, он стучит сильнее. Тогда к воротам выходит собака и тихо так говорит: «Мужик, не стучи, дома никого нет». Тот бряк в обморок. Потом приходит в себя и спрашивает у собаки: «Ты чего, гавкать не умеешь?» Собака отвечает: «Умею, но не хотела тебя пугать!»

— Так, — не рассмеявшись, сказал Борисов. — Все?

— Все.

— А если серьезно?

— Да и так все ясно, Юрий Николаевич. В каком-то смысле. Судя по всему, дело наше. Надо ехать, разбираться. И заниматься этим придется не мне.

— Да я тебя в Новгородскую губернию неделю отпрашивал, а тут как-никак другое государство. Могут не пустить.

— Сами с Виталием поедете?

— Нет. У меня здесь есть дела. Пусть едут Ренат с Ириной. Рубцовой нужно опыта набираться.

— Правильно. К тому же, у нее с комарами хорошо получается. В смысле, без них, Она же умеет как-то от них защищаться по методике снежных людей. Вот и пускай. А по Белоруссии я спец небольшой, — Большаков оттолкнулся ногами от пола, прокатился в кресле по комнате, как в тележке. — Первое воспоминание о белорусах осталось с седьмого класса. У нас в селе вечная нехватка учителей была. Вот, помнится, училка по русскому языку ушла в декретный отпуск и возвращаться из него не собиралась. Дите, корова, все такое. Присылали бог знает кого, никто дольше двух месяцев не держался. В числе прочих была и эта, из Белоруссии, Наталья Александровна. Эх мы ее и мучили. Хорошая тетка, молодая, только ударения в словах иногда путала. А мы ее всем классом с наслаждением поправляли. До того зашугали, что, когда она читала как- то раз Некрасова: «то бурлаки идут бечевой» — сказала, как положено, бурлаки. А там авторское ударение на втором слоге.

— А вы ее, конечно же, опять поправили? — спросил майор.

— А как же! С большим удовольствием, — подтвердил Илюша.

— Фашисты, — покачал головой Юрий Николаевич. — Зверье. Правильно говорят, что дети ближе к природе.

Они на такое скотство порой способны, что ни один взрослый не додумается. По делу, значит, нет больше соображений?

— Вы ж знаете, Юрий Николаевич, я в генетике не очень-то, — развел руками Большаков. — У меня на эту тему только одно есть соображение, насчет снежных людей.

Борисов смотрел на него вопросительно и с подозрением:

-Ну?

— Помните, Виталик говорил, что при скрещивании йети с земными женщинами на свет появляются дауны? Так вот, я знаю, почему так происходит. У йети есть лишняя «й-хромосома».

— Про лишнюю хромосому я слышал. Но почему она — «й»? От слова «йети», что ли?

— От другого слова, товарищ майор. У нормального мужика, знаете, есть «икс»-хромосома, есть «игрек», а у этих вот еще одна, третья.

— Так я и думал, — Борисов покивал головой и повертел пальцем у виска. — Больной.

Илья задумчиво потер лоб:

— Да, сыровата шутка. Надо будет отшлифовать и опробовать на Виталике.

Глава 3

— А ты кто такая? — не слишком вежливо поинтересовался Витек. В девочке этой было что-то странное, что-то не совсем так, как положено — даже если отвлечься от этой ее собаки, которая вела себя совсем уже неправильно. Так, как будто она была вовсе и не собака. Так, словно она вот-вот заговорит. Но показывать вид, что он чего-то опасается, Витек отучился еще в уфимском детском доме. Чем более независимо ты себя держишь, тем уважительнее отнесутся к тебе окружающие. Каким покажешься, таким тебя и примут. А если дашь слабину, если хотя бы намекнешь, что чего-то боишься — в особенности в тех случаях, когда действительно есть чего бояться, — тогда пиши пропало. Вот тогда тебе действительно будет чего бояться. Атак, глядишь, проскочим. Глядишь, за своего примут.

— Я Валя, — просто сказала девочка. — Валя Одинцова.

Час от часу не легче. С одним Валентином он недавно уже познакомился, и вот на тебе — оказался хрен знает где — и он же знает каким образом. Валентин, твою мать, и Валентина. И пса, небось, тоже как-нибудь в рифму зовут.

— А пес? — спросил Витек, сам не зная, почему спросил именно про пса. Так, разговор поддержать.

— А это Князь, — сказала Валя. — Это твой пес. Это ты. Я тебе его привела.

В голове у Витька все смешалось. Видел он по-прежнему очень странно — ни резкость приближения, ни радужная пелена по краям никуда не ушли. Не ушла и вторая, жучиная точка зрения: жук сидел сейчас на дубе и, тихо пошевеливая усиками, наблюдал всю эту сцену с высоты. Значит, точно не сон. Значит, я теперь всегда так буду. По крайней мере, какое-то время.

— Что значит — мой? — снова спросил Витек, чувствуя себя полным идиотом. — Что значит — это я? Что значит — ты мне его привела?

— Я, твоя напарница, Витя. Витя Королев, — начала объяснять девочка.

Так, подумал Витек, она уже знает меня по имени. Вряд ли я ей представился в бессознательном состоянии. Значит, Колесник сказал.

— Тебя Колесник послал?

— Почему послал? Я сама пришла. Мы же напарники. Только я здесь дольше, я больше знаю. А ты пока даже сам с собой не знаком. Вот я тебе Князя привела и жука. С жуком ты уже познакомился, теперь знакомься с Князем.

Витек наконец сел. Рубашка на спине и штаны на заднице действительно отмокли в никуда, но его это, как ни странно, совсем не беспокоило. Не мешало. И было даже приятно. Он заметил, что и на Валиных штанах — нечто вроде комбинезона, светло-брезентового цвета: может быть, просто выгорели — были большие влажные пятна. На коленях, потом от колен и ниже. И курточка на ней тоже была не везде сухая.

— Как это — ты привела жука? — спросил Витек.

— Очень просто. Сказала ему, чтобы шел домой. А дом у него — это ты.

Так, подумал Витек. У кого-то из нас точно едет крыша. А может быть, и у обоих.

. — Я понимаю, — сказала Валя, — тебе пока трудно во всем этом разобраться. Но это ничего. Ты разберешься. Иначе Колесник бы тебя сюда не привез.

— Князь! — обернулась она к желтому псу. — Ну что ты елозишь. Никто про тебя не забыл. Ну ладно, иди, все в порядке, иди домой — иди!

Пес двинулся с места, наклонил голову почти к самой земле и пошел к Витьку. Витек приподнялся и сел на корточки. Потом вытянул перед собой руку. Князь поднял голову, и вот тут-то Витек и встретился с ним глазами. И поплыл. Потому что мало ему было двух точек зрения, своей и жучиной. Теперь он видел сразу тремя парами глаз — добавились еще и карие внимательные глаза Князя. Было от чего ошалеть. Он видел, в цвете и с радужной дымкой по краям, подходящую к нему собаку и девочку, которая стоит у собаки за спиной. Он видел, в зеленовато-сером каком-то свете, себя самого, сидящего на коленях и, кажется, даже чуял свой запах — словно издалека, но необычайно четко. И он же сидя в скольких-то там метрах над землей, видел всю эту сцену сверху. Но самым поразительным было чувство, которое он при этом испытывал. Чувство невероятной радости. Радости оттого, что вот они, наконец-то, все встретились: Витек, Князь и жук. И так это было хорошо, так правильно, что Витек просто задохнулся от восторга и завилял хвостом.

«Так, стоп — пронеслось у него в голове. — Каким еще таким хвостом?» Но вопрос был лишний, потому что каким же еще, как не хвостом Князя. Потому что теперь это, собачье тело, тоже стало частью Витька, и он чувствовал, как подается у него под лапами мягкая лесная почва, и слышал уйму звуков, осмысленных звуков, которых раньше он не слышал и не понимал. И чуял уйму столь же осмысленных запахов. Потом он овладел еще одним телом, твердым и одновременно легким: телом, наделенным способностью летать. Тогда он взлетел, описал широкую дугу и приземлился сам к себе на плечо — на человеческое свое плечо. А потом положил человеческую руку на свой же собачий загривок. И наконец, сумел сфокусировать все свои глаза на Вале — и увидеть ее всю. Вали тоже было три. Рядом с ней, там, где только что стоял Князь, сидела теперь матерая серая волчица. А на дубовый сук над ее головой буквально только что опустился ворон, большой и черный, с хищно загнутым клювом. И они, все втроем, смотрели на Витька.

— Это Кира, — указала на волчицу Валя. — Но, если ты назовешь ее моим именем, она тоже поймет и откликнется. То есть пойму и откликнусь я — ты ведь понял уже, да? А это — Хугин. Тоже я. Мои глаза наверху. Как у тебя — жук.

— А как зовут моего жука?

— Никак не зовут. Жуков, муравьев и прочих насекомых не зовут никак. И он у тебя может быть разный, Их может быть много. Любой жук-олень в этом лесу — это ты. Только тебе надо научиться себя чувствовать. Тогда ты сможешь быть ими всеми, и быть везде сразу.

— Брр! — сказал Витек.

Ему и трех-то тел одновременно было многовато. А уж представить себе, что все жуки во всем лесу... Хотя, конечно, прикольно. Видеть сразу все, что происходит во всем этом отнюдь не маленьком лесу. Быть одновременно в сотне мест, многие из которых отстоят друг от друга не на один километр. Это же — сдохнуть, что это такое.

— А ты уверена, что все жуки...?

— Пф! — фыркнула Валя, а волчица с вороном одновременно положили головы на левое плечо и насмешливо уставились на Витька. — У тебя — хоть жуки. Их не так много. А у кого муравьи или пчелы — представляешь? Вот где круто. Мне-то проще, одна волчица, один ворон, одна Валя Одинцова.

— А с другими волками и воронами ты не можешь так?

— ТАК не могу. Но могу проще. Я с ними могу договариваться — или приказывать, не знаю, как тебе объяснить. Хотя, это тоже по-разному, с разными волками. Кому-то можно и приказать, а с кем-то нужно договариваться. Хотя — они все свои. Они всегда — за.

— За что?

— За то, что мы делаем.

— А что вы делаете?

— Не вы, а мы. Но ты не торопись, напарник. Всему свое время. Сам все постепенно поймешь, когда освоишься.

— А я тоже, так смогу?

— Что сможешь?

— Ну приказывать, договариваться?

— Конечно. Только у тебя не волки, а собаки. То есть с волками у тебя тоже получится, но не так хорошо, как! у меня. Волки — мои. А у меня, с другой стороны, с собаками посложнее. Хотя тоже получается. Но уж больно они хитренькие, твои собаки. Волки — они надежнее и проще. А насекомых я вообще не очень люблю. Хотя — жуки, они все-таки куда приятнее, чем, скажем, комары или гусеницы.

— А что, и такое есть?

— Конечно есть. Как не быть. Сейчас, оклемаешься немножко, пойдем, все и посмотрим.

Витек, который совсем уже почти успел освоиться с множественностью своих теперешних тел и точек зрения, вспомнил об исходной точке своего нынешнего утра.

— Да, кстати, — сказал он. — А от чего я, собственно, должен оклемываться?

— От мха. Ты же на мху лежал — готовился, духом подпитывался. И от браги, конечно. Колесник тебя ведь брагой поил?

— Чем-то поил, коричневым, травками пахло.

— Поил, — утвердительно сказала Валя. — А брага, она с непривычки сильно действует. И долго. Она дух пробуждает, мох только после нее хорошо идет. Но, с непривычки, опять же, может голова кружиться, гул такой в ушах...

— Ага, — сказал Витек, — в ушах гудит.

— Ничего, это у тебя скоро пройдет. Отоспишься, и пройдет.

Витек неловко поднял свое человеческое тело на ноги. Тут же и Князь пружинисто подскочил с моховой подстилки, и Витек с благодарностью почувствовал, как из сильного собачьего тела в вялое и заторможенное человеческое переливаются бодрость и энергия. Жук тоже сорвался с места и загудел, закружил у Витька над головой.

Витек сделал пару пробных шагов и почувствовал, что все не так уж и плохо с его человеческим телом. В крови закипала собачья бесшабашная радость. А руки, ноги и спина как будто полнились понемногу каменной крепостью жучиных лап и надкрыльев. Между деревьями загудел еще один жук, Витек едва успел обратить на него внимание, и тут же к трем полям зрения присоединилось четвертое, уже знакомое по цветовому регистру и способу виденья. Витек едва успел подумать, что неплохо бы... — и тут же второй жук изменил траекторию полета и присоединился к первому, кружившему у Витька над головой. Ощущения были непередаваемые. Витек медленно шел вперед, привычно ощущая свое человеческое тело; не слишком привычно — свое же собачье; и в то же время видел все, что происходило у него за спиной и вокруг него: двумя парами немигающих жучиных глаз.

Валя стояла и ждала его, пока он не подошел со-: всем близко. Потом развернулась и пошла с ним рядом: и он тут же почувствовал ее близость, физически, не совсем так, как чувствовал Князя или жуков, но ощущение было похожее. Только более отдаленное и мягкое. Она была... Она была — как сестра. У Витька никогда не было сестры или брата, а мать за те последние годы, которые они прожили вместе, успела испортить; испакостить все его детские радостные о ней воспоминания. Но вот теперь плеснуло чем-то очень простым и славным.

— Ага — сказала Валя. — Вот это и называется — напарники. У меня раньше не было напарника. Колесник специально ездил, тебя искал. Он умеет людей искать так, чтобы они сцеплялись вот так. — Она сплела пальцы обеих рук вместе. — И между собой, и с животными.

Они, шли теперь вместе, вдвоем, хотя тел было куда больше. Ощущение близости не пропадало, а напротив, становилось все прочнее и проще.

— Валя — позвал Витек.

Она тут же обернулась, всеми тремя своими головами — девичьей, вороновой и волчьей.

— Что?

— А где все другие люди?

— Вот туда и идем.

— А другие собаки и волки?

— Спят сейчас. Ночью задание было. Хотя не все спят. И вообще, пора им уже и просыпаться. Цербер наверняка уже на ногах. Сейчас придем, познакомишься с Цербером. Он у твоих, у собак, главный был. Пока тебя не было. Мне с ним приходилось договариваться. Не так просто. Он хитрый. Волки его не очень любят — и он их тоже. Но с тобой все будет по-другому. Князь теперь — ты. А Князь был у них вожак. Цербер — вроде как патриарх, или волхв. Они его слушаются. А Князь — вожак, полководец. Они ему подчиняются, когда надо на дело идти. И волки его любят.

Витек почувствовал, как при этих ее словах между его собачьим телом, то есть между бегущим с ним бок о бок Князем, и волчьим телом Вали, то есть бегущей рядом с ней Кирой, натянулась какая-то особая, не очень ему пока понятная нить. Ладно, всему свое время — вот уж воистину. Потом разберемся. И без того голова идет кругом.

— А что за задание?

— Не торопись. Придем — все тебе расскажут и покажут. Ты теперь — всем здесь свой. Почти напарник.

Она обернулась и плеснула на него из полуоборота серебристо-серой влагой глаз.

Витек улыбнулся. Он уже начал понемногу привыкать к этой странноватой ее манере общения: отрывистые, быстрым голосом произнесенные фразы, быстрые взгляды, по-волчьи, искоса. А это, насчет напарника, наверняка была шутка. Это мы так шутим. Ну что ж, менее близкой она не стала — оттого что чувство юмора у нее тоже как будто не совсем человеческое.

— Далеко еще? — спросил он.

— Да нет, уже почти пришли.

***

Над ухом у Витька звякнул комар, потом другой — и оба заплясали у него перед самым лицом. Он поднял руку и изготовился пришлепнуть гадов.

— Стой, стой — упредила его Валя. — Ты что? Это же свои, наши. Это же Дима Аятов. Они тебя что — укусили?

— Да вроде нет пока.

— И не укусят. Это Димка разведчиков выслал. Смотрит на тебя. Хотя — он редко их далеко от себя отправляет. Ленится. Значит, сам где-то рядом.

За деревьями вдруг надсадно замычала корова.

— Ага — сказала Валя. — Ну точно. Он самый. Кормит своих кровопийцев.

Они свернули направо, продрались через кусты и вышли на большую поляну, окаймленную с трех сторон молодым осинником. С дальней стороны начиналось обширное моховое болото с тускло поблескивающими на солнышке бочагами ржавой воды, над которой, несмотря на ясный солнечный день и на небольшой ветерок, тучами вилась мошкара. Впрочем, не это на поляне было самое интересное. Самое интересное Витек увидел еще издалека, еще из-за деревьев — попросту послав вперед свою авиацию. Жуков, кстати, пока Витек с Валей шли лесом, стало уже четверо. Считай, маленькая эскадрилья.

На поляне издыхала корова. Издыхала мучительно, привязанная за шею к большому сухому дереву. То мычание, которое услышали из-за деревьев Валя с Витьком, было, похоже, предсмертным. Вся коровья морда, уши и прочие места, где шкура была не слишком толстой, были сплошь облеплены комарами — так, что за плотной комариной массой даже очертания коровьей головы казались не вполне определимыми. Новое Витькино зрение делало это зрелище даже еще более ужасным — ибо он одновременно видел и общую картину, издалека, и, приглядевшись, отдельных комаров с раздувшимися от темной крови брюшками: да еще в такой стереоскопии, отовсюду сразу. Комары, кстати, тоже показались ему необычными — огромные, как мухи, и очень юркие.

Хотя, может быть, он еще просто не в достаточной степени освоился со своим одновременно стереоскопическим и телескопическим зрением. Надо будет потом приглядеться поближе. Корова, похоже, билась в агонии.

— Господи, кто же ее так? — Витек рванулся было вперед, отвязывать веревку, но вовремя остановился, поняв, что ничего поправить уже невозможно.

— Как — так? — удивленно спросила Валя.

— Но это же... Это же... — не находил слов Витек.

— Это совершенно нормально — послышался голос из ближайших зарослей, и на поляну вышел невысокий толстый мальчик лет двенадцати, следом за которым сквозь густую траву пробирался, пыхтя и топоча, крупный серо-бурый ежик.

— А — сказала Валя. — Димка, привет.

Она остановилась, и тут же рядом с ней остановилась и села, высунув язык, Кира. Черный мрачный Хугин вынырнул откуда-то сбоку и опустился на тоненькую осинку. Осинка прогнулась под его массивным мускулистым телом. Хугин переступил с ноги на ногу, покачался и нашел наконец точку равновесия.

— Привет, — отозвался толстый мальчик. — Что, напарника прогуливаешь?

— Да, первое, так сказать, знакомство.

— И начать решила, понятное дело, с меня. Чтобы новенькому мало не показалось. Садисткой ты, Валька, была, садисткой и осталась.

— Ничего подобного. Просто сюда же сейчас наши все придут. Цербер придет. Заодно и познакомятся.

— Ты только не удивляйся ничему с порога, ладно? — обратился к Витьку толстый Дима Аятов. Мальчик он, похоже, был начитанный и весьма рассудительный. — И не пытайся все это мерить человеческими мерками. Матушке-природе на наши мерки плевать с высокого дерева. С самого высокого. И, кстати, пока мы, все из себя такие высоко моральные не начали навязывать ей свой правила игры, она ничего, как-то справлялась. А вот с нами — задыхается. С чего бы это? Может, от излишней моральности? А, как ты думаешь?

Витек никак не думал. Но привязывать животное; чтобы оно не могло даже защититься, даже убежать от этих тварей...

— Ну насчет тварей, ты это поосторожней. Потому что эти твари — тоже Дима Аятов. А кровь им нужна для того чтобы отложить яички. А без яичек их никак не: столько, сколько нам нужно, чтобы как следует за матушку-природу постоять.

Последней фразы Витек не понял, но решил пока не уточнять. Пусть говорит.

— Да, кстати — продолжил Аятов. — Ты-то сам мясо ешь?

— Ем.

— И говядиной не брезгуешь?

— И говядиной не брезгую. Но тех коров, которых я за свою жизнь съел, убивали на мясокомбинате и убивали быстро. Чтобы они не мучились.

— А те яйца, которые ты съел, были снесены курами, посаженными в железные ящики, курами, которые мучаются не час и не два, а всю свою куриную жизнь. Где грань-то, а? Между тем, что морально, и тем, что противоречит всей и всяческой гуманности. Вот сейчас придут твои друзья и будут рады разделить с моими эту скромную трапезу.

— О ком это он, — обернулся к Вале Витек.

— А ты глянь-ка вон туда, — ткнул коротким пальцем в дальний угол поляны Дима.

Там как раз зашевелилась молодая осиновая поросль по опушке, и на поляну вышли волки. Целая стая. Небольшая, голов в двадцать. Прирожденный биолог в Витьке просто встал на дыбы. Стая волков летом? Такого просто быть не может. Потому что не может быть никогда. Потому что волки в стаи сбиваются только на зиму. А летом живут семейными парами и выращивают к зиме щенков.

Краем глаза, сквозь радужное марево, он заметил какое-то движение. Он повернул голову. Валя, широко улыбаясь, подняла тонкую руку. Кира у ее бедра вытянулась в струнку, готовая рвануть к своим. Волки, словно по команде, остановились, потом изменили направление движения и, вместо того, чтобы кинуться к теплой коровьей туше, неторопливой трусцой побежали к ним. Витек ощутил было неприятный холодок, пробежавший от лопаток вниз по спине. Но тут же пришло едва ли не с полдюжины совершенно одинаковых сигналов: не волнуйся, все в порядке, это свои. Сигналы шли от Вали — во всех ее ипостасях, сигналы шли от стоящего рядом Димы, которого, как ни странно, Витек тоже чувствовал довольно хорошо, хотя минуту назад голову бы дал на отсечение, что этот аморалист и кровопивец ему неприятен. Сигналы шли и изнутри, от самого себя. Витек опустил взгляд вниз и встретился глазами с Князем. И понял, что все действительно хорошо, что опасаться нечего, что волки — они, конечно, народ специфический, но свой в доску. А потом такой же точно сигнал пришел и от самой приближающейся волчьей стаи.

Волки подошли и окружили их со всех сторон. Никакой агрессивности в их поведении не наблюдалось, но и играть они тоже были не намерены. Они просто стояли и смотрели, и Витек вдруг едва ли не с ужасом понял, что смотрят они на него.

— Поговори с ними, — тихо сказала ему Валя.

— Как?

— Ну не словами, конечно. Сам подумай. Они теперь — твоя стая. И ты в этой стае — не последний волк. Они пришли с тобой знакомиться.

Витек попытался отключиться от всего лишнего, от своей, человеческой точки зрения — и тут же почувствовал, как откуда-то с периферии сознания накатывает тугая волна слитного и могучего чувства, которое иначе, чем сказала Валя, он назвать, наверное, и не смог бы. Стая. Чувство стаи. Чувство было радостным и одновременно похожим на гордость: гордость силой, осознание собственной значимости и защищенности, понимание того, что за тобой стоит стая.

Всплеснула радость, но Витек решил, что поддаваться ей не стоит — все-таки первое знакомство. Он неторопливо сделал шаг вперед, присел на корточки и вытянул руки — вперед и в стороны. И тут же все переменилось. Радость всплеснула еще раз, только теперь это была радость общая — Витькина, Валина, всех душ и тел стаи. Волки ринулись на Витька со всех сторон, опрокинули его навзничь, осторожно, игриво прихватывая страшными челюстями за руки, за бока, за уши, тычась мокрыми носами в ладони и в лицо. Витек поднялся и принялся трепать за буровато-серые гривы тех, кто оказался ближе к нему, и ощущение было, как от долгожданной встречи со старыми друзьями. Тут же перед ним нарисовалась удивительно знакомая волчья морда, совсем не похожая на все остальные — и он мигом признал ее и хотел сказать: «Кира», но получилось: «Валя» — и моментально под другую руку попалась сухая и прохладная Валина ладонь. А еще он был псом по имени не то Князь, не то Витек и тоже барахтался в общей свалке — пес, принятый волками в стаю. А еще он был четверкой жуков-оленей, деловито барражирующих над этой кучей малой; и видел, как его человеческое и его собачье тело радуются жизни.

— Совсем, теплокровные, с ума посходили, — послышался голос откуда-то сбоку. Витек обернулся и увидел скептически ухмыляющегося Диму-комарятника. И понял, что это так, маска. А на самом деле ему тоже хорошо.

Потом чувство бурлящей, искрящейся радости быть вместе начало понемногу отступать, хотя так и не ушло совсем. Общая свалка распалась, волки, отряхиваясь и зевая во всю пасть, разошлись по поляне. И тут по стае прошла дрожь, и Витек почувствовал, как у него сама собой напряглась на затылке кожа. Все волки повернули головы в одну сторону.

Сбоку на поляну выходили собаки. Их было много, значительно больше, чем волков-- наверное, не меньше сотни, а из кустов выбирались еще и еще. Собаки были здесь самые разные. Большинство составляли деревенские дворяне всевозможных разновидностей: крупные, желтовато-серые, гладкошерстные, как Князь; черные, лохматые, с козлиными бородками и густой, как у терьеров, челкой; и самые многочисленные — низкорослые, коротколапые, с острыми мордами, с густой пегой шерстью и роскошными «штанами» на задних лапах, вид сзади. Было с полдюжины овчарок, в основном восточноевропейских и немецких. Были два-три добермана и несколько догов. Были даже два бассета и такса. Мастиф. Три борзые, четверо крокодилообразных стаффордширов. И еще несколько индивидов явно породистых — вот только породы Витек навскидку определить не смог.

Все это разношерстное — в прямом и в переносном смысле — воинство, выйдя на поляну, также не стало подходить к коровьей туше. Собаки выстроились широким полукругом и словно сделали равнение налево. Они явно чего-то или кого-то ждали. Волки тоже смотрели туда, куда были направлены теперь все собачьи взгляды, смотрели — а Витек чувствовал, необычайно остро (оттого, что стоял теперь в самом центре волчьей стаи?), все то, что они испытывали к собакам. Неприязнь. Презрение. Легкую толику опасения (их слишком много, хоть и слабаки. Впрочем, слабаки там далеко не все...). Ощущение близкого — ближе не бывает — родства и одновременно соперничества. Коровья туша виделась теперь в несколько ином свете. Она была не только едой. Она была еще и спорной территорией, Которую можно, конечно, поделить и мирно. Но если придется...

И тут кусты зашевелились — именно там, куда смотрели обе стаи, — и на поляне появилось нечто. Огромный пес, ростом едва ли не в самом деле с теленка, с широкой, как у лошади-тяжеловоза, грудью и с мощными лапами, которые не ступали по земле: они ее попирали. Но самое поразительное было в другом. У Цербера — а Витек сразу понял, что перед ним именно Цербер — действительно было три головы.

Центральная голова — массивная, с тяжелым бугристым лбом и квадратной челюстью, с короткими стоячими ушами, глядела прямо перед собой, мрачновато, исподлобья, угрюмо. Две боковые смотрели на сторону, каждая на свою, и похожи были на центральную, как бывают похожи между собой родные братья. Но не близнецы. Обе они были несколько меньше центральной, поуже и поострее, и различались в основном выражением «лиц». Правая — с устало приспущенными уголками черных резных губ, со вздернутой бровью — маска философа-скептика. Левая — та же вздернутая бровь, но щенячье-нахальное выражение в глазах и стервозная, почти приблатненная ухмылка.

Цербер вышел перед собачьим строем, а потом развернулся и лениво потрусил к волчьей стае. Ни одна из собак не тронулась за ним следом. Ни один из волков не сделал движения навстречу. Цербер неторопливо подошел. Волки расступились и дали ему дорогу — и Витек вдруг остро почувствовал, что вот Цербера они по-настоящему уважают и боятся. Даже не как опасного потенциального противника, заклятого друга-врага. Как нечто непонятное и стоящее на голову выше их. Боятся и уважают едва ли не сильнее, чем всю человеческую стаю вместе взятую. Свои люди, конечно, не в счет.

Цербер подошел к Витьку и внимательно, всеми тремя парами глаз, посмотрел на него снизу-вверх. Витек ответил взглядом на взгляд и, наверное, впервые в жизни, не стал метаться, не стал выбирать, в которые именно глаза ему смотреть. Какая разница, в которые. Он теперь прекрасно понимал этого необычного пса, понимал — каково это, всегда иметь на все три разных точки зрения. И распределять ответственность. И сотрудничать на благо общего тела.

Витек еще раз присел и вытянул руки вперед. Его собачье тело тут же оказалось рядом. Цербер внимательно посмотрел на Витька, потом тоже сделал шаг. Все три его морды - он теперь был выше Витька сидящего — ткнулись каждая в свою цель. Правая — в руку, левая — морда к морде Князя, а центральная — Витьку в лицо. И лизнула шершавым влажным языком. Витьку не нужно было даже прислушиваться к внутренним ощущениям. Чувство спокойного приятия, уверенности в том, что это — свой, было всеобъемлющим. Но вот, что забавно: в исходившей от Цербера волне Витек четко выделил три составляющих. Одна была — провокационная и лихая, подталкивающая на какое-нибудь противоправное и несовместимое с высоким статусом встречи в верхах деяние. Другая — только что не говорила словами, и Витьку даже показалось, что он уловил некую связанную между собой, осмысленную цепочку образов, которая была адресована Цербером ему. Но обе эти составляющие были оттеснены на периферию главной, мощной и стабильной, явно принадлежавшей центральной Церберовой голове — и здесь была просто беседа равного с равным.

— Ну — сказала рядом Валя, — всё в порядке. Теперь рули.

— Чем рулить? — не понял Витек.

— Обедом, чем же еще.

Витек встал и оглянулся вокруг себя. Обе стаи явно чего-то ждали и ждали — от них с Валей. И тут до него дошло. Собаки и волки ждали, когда люди разделят добычу.

Витек передернул плечами и пошел к туше. По дороге его словно кто-то надоумил поднять с земли сухую ветку. Подойдя к давно уже переставшей дергаться корове, он прикинул на глаз число едоков в обеих стаях и «престижность» кусков. А затем разделил ее, проведя кончиком ветки по коровьему брюху и по одной из задних ног. Потом обернулся и ткнул веткой в волчью стаю, Следующее действие было очевидным. Он охватил единым движением ветки всю корову целиком и ткнул в сторону собак. А когда сделал это, ему показалось, что правая Церберова голова одобрительно кивнула.

Собаки остались стоять, где стояли, а волки, не спеша, с достоинством потрусили к добыче и принялись терзать ее именно там, где указал им Витек. Витек облегченно выдохнул и вернулся туда, где стояли Валя, Цербер и Дима Аятов.

— Слушай, Диман, — сказал он, — а почему это твои маленькие друзья корову бедную обожрали до смерти — а ни нас, ни собак, ни волков даже не тронули, а?

— А зачем мне вас трогать? — вопросом на вопрос ответил Аятов. — Они у меня наученные. Теперь мне даже установку им давать не надо — ни одного человека, ни одной собаки и ни одного волка ни за что не тронут. И ежиков вот, тоже.

Он наклонился и провел рукой по колючкам пристроившегося у самых его ног поспать ежа.

— Совсем?

— Ну если я скажу, что нужно тронуть, тогда не совсем. Тогда очень даже не совсем. А так... К тому же это не в наших интересах — я сейчас даже не об общих наших интересах, а о наших в узком смысле, о комариных. Коров-то кто сюда гоняет?

— -Кто?

— Валя с Цербером и гоняют. А теперь вот ты тоже гонять станешь. Песикам вашим с кровью оно, конечно, вкуснее, но и просто мясо они тоже очень уважают. А моим зюзюнам зато летать далеко не надо. Все под боком, кушать подано. И волки сыты, и комарам хватает.

— Слушай, а у тебя напарник есть?

— Конечно, есть.

— А кто?

— Олежек Кузнецов. У него — саранча. Мы с ним оба по насекомым специализируемся. Саранча и лиса, по прозвищу, естественно, Патрикеевна. Хитрая, стерва. Кстати, ты ведь тоже наш. В смысле, по специальности. У тебя не как у Вальки — одни теплокровные. У тебя — вон какие ребята.

И он показал рукой в утомившихся и присевших на ближайшую осину передохнуть жуков.

***

За первые две-три недели, проведенные в этом заколдованном лесу, Витек успел познакомиться со всеми братьями и сестрами. С Валей у него отношения наладились сразу. Но они стали чем-то большим, чем напарники. Их сближала не просто необходимость все время быть вместе и «пасти волков», как говорила Валя.

«Насекомый» блок кроме Димы Аятова и долговязого и мрачного Олежки Кузнецова составляли еще две пары. Одна интернациональная: грек из Мариуполя Дима Мелитис и еврейка из Орла Дина Ваксман занимались пчелами. Между «домашними», пасечными роями и роями дикими, в которых Витек еще не успел как следует разобраться, были какие-то странные отношения. Да и не сказать, чтобы эти ребята посвящали в свои внутренние дела посторонних. Необычным было и то, что у ДД, как звали их в лагере, не было своих «вторых» индивидуальных зверей. Зато они оба в равной мере свободно командовали при случае любыми другими двукрылыми: осами, шмелями, оводами, слепнями, мухами... За исключением муравьев. Это была епархия Арифа Мирмитова — коренастого выходца с Северного Кавказа, который ухаживал за своими муравейниками, как за любимыми детьми. В качестве «второго тела» при нем состоял взрывной и вздорный кабан Прошка. В напарницах у Арифа ходила Светка Белявская — со всевозможными разновидностями бабочек и с юркой вертлявой выдрой по кличке Коза.

В «теплокровную» секцию кроме Витька и Вали входили еще Славик Пацюк — специалист по грызунам, и Натаха Сорокина — главный местный птицевод, имевшая особое пристрастие к воробьям, воронам и галкам. Витек сразу обратил внимание на то, что фамилии у тех, кто здесь жил, чаще всего напрямую связаны со «специальностью» — наверняка у Колесника были на это какие-то свои особые резоны: Он прикинул про себя, что должна означать в этом контексте его собственная фамилия — и возгордился. И собачье его тело зовут Князем. Еще он обратил внимание на то, что взрослых здесь, за исключением самого Колесника, не было. Дине Ваксман, самой маленькой, было лет девять. Витек с Валей были здесь, наверное, старшими. Да еще Костик Раков, занимавший промежуточную позицию между «теплокровными» и «насекомыми». Его подопечные скелет имели, по большей части, внутренний, но кровь — холодную, и жили в воде и в земле. Рыбы, раки, лягушки, жабы, змеи. Не самая приятная компания.

Еще были Лена Полянская и Ксана Ковтун — эти занимались неподвижными формами жизни. Так сказать, огородницы. У Витька глаза на лоб полезли, когда Валя в первый раз привела его во владения этих двух маленьких колдуний. Шли они со стороны леса, и еще там, в глубокой лесной чаще, им начали попадаться не совсем обычные вещи. Началось все с невероятных, невозможных в природе шапок яркого зеленого мха — вроде той, на которой проснулся недавно и сам Витек. Но только там такая шапка была одна, и занимала она от силы три-четыре квадратных метра. Здесь же изумрудные, тускло мерцающие в древесной полутьме наплывы мха покрывали — огромными, в десятки квадратных метров — пятнами все вокруг, насколько хватало глаз. Кое-где во мху были продолговатые вмятины, по форме похожие на отпечатки человеческих тел. Было такое впечатление, что совсем недавно здесь кто-то лежал, причем лежал долго, не час и не два. Мох стлался по земле, заполняя в ней малейшую впадинку. Мох карабкался на деревья, и вот тогда становилось особенно заметно, насколько толстым слоем он растет — не менее полуметра, а кое-где и метр. Мшаные травинки были необычайно длинными и издавали приятный терпковатый запах, который Витек уловил еще издалека — не человеческим, естественно, носом. Как ни странно, особенно чутким на этот запах оказался не Князь. Жуки просто с ума посходили и начали выписывать такие пируэты, что у Витька — именно здесь — закружилась голова, и он вынужден был волевым усилием на время посадить разгулявшихся летунов себе на плечо. Они тяжело и явно нехотя опустились (сегодня их было трое) и повисли на ткани, вцепившись в нее негнущимися черными коготками.

Между шапками мха росли такие же огромные папоротники, а дальше, за мхом и папоротником, начиналось грибное царство. Такого количества грибов Витек в жизни не видал — хотя в далеком детстве на Деме они с родителями ходили по тамошним лесам и набредали иногда на поляны, где шагу нельзя было ступить, не раздавив грибной шляпки. Самое поразительное было то, что грибы росли здесь строго по сортам — как будто высаженные специально. Впрочем, до Витька довольно быстро дошло, что так оно и есть: это действительно грибная плантация. Никто не умеет, а здесь умеют. Здесь вообще много чего такого умеют.

Сперва шли ровные поляны, сплошь усеянные лисичками; потом начались груздятники, а уж затем пошли боровики, поддубники и прочая крепкая братия. Но больше всего Витька удивило то, что среди этих прекрасных во всех отношениях грибов он заметил немало — и не маленьких по размеру — делянок мухоморов. Он спросил об этом Валю и услышал в ответ:

— А как ты думаешь, с чего это брага тебя так взяла? И с чего потом ты стал видеть так, как никогда раньше не умел? Тут мухоморы — главный компонент.

Угу, кивнул Витек. Мускарин. Все-таки наркотик. Но вот, что странно — никакого эффекта привыкания. Мне этой браги больше не хочется. Во всяком случае — пока не хочется. Но только каким же таким наркотиком можно научить видеть глазами псов и жуков. Вот на этот вопрос Витек ответить не смог, и задавать его не стал, а просто пошел себе дальше, следом за Валей.

Дальше начались бесконечные плантации каких-то трав, между которыми постепенно стали попадаться то тыквы, то огурцы, то кабачки. И тут Витек почувствовал себя Незнайкой в Солнечном городе. Потому что огурцы здесь были — как кабачки. Кабачки — размером с крупную тыкву, только куда длиннее, а с чем. сравнить тыкву, он сразу и не придумал. Разве что с автобусом. Проделай дырочку, выскреби серединку и живи себе с миром. Причем на вкусе продукта размеры никак не сказывались. А если сказывались — то исключительно в лучшую сторону.

Огородницы Лена и Ксана оказались худенькими блёклыми девочками лет десяти-двенадцати, с веснушчатыми загорелыми лицами. Но руки у них вовсе не были загрубелыми, да и не пользовались они никакими тяпкам и мотыжками.

— А зачем? — удивилась Ксана. — Мы с растениями просто договариваемся, любим их и просим делать то, что нам нужно. Сорняки? А разве такое бывает? Нет на свете сорняков. Есть просто растение, которое выросло не на своем месте — с нашей точки зрения. И оттого становится «неправильным». И мешает «правильным». А неправильных растений не бывает. Бывают неправильно понятые. А если их понять, если с ними договориться, то они не мешать друг другу станут, а помогать. А кто не может помогать соседям, того мы просто отселяем в другое место, где ему будет удобнее.

— То есть как отселяете? Договариваетесь и предлагаете переехать с вещами?

— Да, договариваемся. И переносим. Они сами-то не могут. То есть пока не все могут. Но мы стараемся. Мы их учим, и сами учимся с ними вместе. Вот смотри.

Ксана подошла к дереву, по которому карабкался молодой побег вьюнка, и принялась внимательно на вьюнок смотреть. Тот дрогнул, потом стал потихоньку распутываться и отлепляться от древесного ствола. Потом изогнулся — и вдруг упал прямо Ксане на плечо и тут же заплелся, заметелился вкруг ее руки. Ксана сделала шаг в сторону. Стебель вьюнка напрягся, и тут Витек едва ли не с ужасом увидел, как вьюнок сам, безо всякого усилия с ее стороны, вытягивает из земли корни. А вытянув — переносит их на новое место и ищет в земле, где удобнее будет внедриться.

— Вьюнки с плющами у нас молодцы. Они, считай, уже бегом бегают. С травами сложнее. Даже с деревьями лучше получается. Особенно с некоторыми, которые попонятливей. Особенно с вязами. К нам ведь сюда почему никто не забредает, даже нечаянно? Лес не пускает. С этим лесом вообще проблем никаких нет. Если нам нужно — он любого чужого человека не то что отпугнет или пройти не даст. Он его и усыпит, и похоронит — так что никто и следов-то его не найдет. Особенно, если начнет искать, ну, скажем, с собакой. Хотя, тогда, наверное, мы для гарантии вас позовем.

Ксана лукаво посмотрела на Валю с Витьком, потом обернулась на молча стоявшую все это время рядом улыбавшуюся Лену, и они обе почему-то прыснули со смеха.

***

Стая — а именно так называли себя члены этой группы — обитала на небольшом острове в самом центре огромной моховой топи, через которую было несколько троп, известных всем здешним людям и зверям. На острове, очевидно еще со времен войны, осталось несколько землянок, уже успевших сгнить почти до основания, но к моменту появления в стае Витька уже починенных и вполне пригодных для жизни. В землянках было мокро, но он, к немалому своему удивлению, понял, что это ему даже нравится. Ему стала приятна вода во всех ее видах, и к тому, что ему теперь постоянно приходилось ходить в сырой, а то и вовсе мокрой одежде, он начал не без удовольствия привыкать. Собственно, и одежда-то была особо не к чему. Он стал замечать за собой, что даже в сырой вечерней прохладе — а лето выдалось не сказать чтобы сухое и теплое: по ночам едва было десять градусов выше нуля — ему вполне комфортно и безо всякой одежды. Тело даже радовалось холоду — хотя и в теплые дни он отнюдь не изнывал от зноя. Что-то странное со мной происходит, приходила ему несколько раз в голову мысль, но он списывал все это на привычку, на адаптивные способности организма. К тому же дел ото дня ко дню становилось все больше, и некогда было думать о всякой всячине. По появившейся у него здесь привычке, он все не относящиеся к делу раздумья откладывал на потом.

Отсюда, с безымянного островка на болоте, называемого между своими просто «Базой», они контролировали достаточно большую не только по топографическим, но и по географическим понятиям территорию — между рекой Горынью на западе и речкой Уборть на востоке. Южная граница их территории более или менее соотносилась с государственной границей между Украиной и Белоруссией — хотя в этих, сплошь покрытых заболоченными лесами местах такое понятие, как государственная граница между двумя бывшими республиками Советского Союза, было весьма условным, оно существовало в основном там, где проходили более или менее пригодные для езды дороги. Там же, где дорог отродясь не бывало, не было и границы. Северной границей служила Припять. Колесник говорил, что база такая у них не одна, что такая же стая уже начинает действовать на украинской стороне, еще две готовятся где-то в России, и одна — в Восточном Казахстане.

Закон, по которому они здесь жили, был основан на учении, называемом биолектикой, словом, производным от биологии и диалектики. Колесник ни разу не сказал прямо, что автором этого учения является он сам, но потому, как он говорил и как себя вел, становилось ясно, что автором был именно он. С точки зрения биолектики, человечество, сделав ставку на научно-технический прогресс, связанный с культом потребления и наживы, сбилось с торной дороги эволюции и поставило среду, в которой сформировалось и выросло — природу на грань уничтожения. Даже биологическая природа самого человека давно уже спит, а если и пробуждается, то в уродливых и неестественных формах. Первой задачей каждого из членов стаи было пробудить в себе биологическую природу в ее гармоническом, исконном виде, совместимом с естественной средой обитания, с биоценозом.

Для этого Колесник разработал ряд уникальных препаратов, состоящих исключительно из естественных природных компонентов — настои трав и грибов, отвары, цветочная пыльца и так далее. Подпитка шла и естественная, помимо всяких препаратов — через пищу, через воду, особенно болотную, в которой тоже было огромное количество биологически активных веществ; через воздух, через контакт с животными и растениями.

Объяснения Колесника скорее напоминали проповедь — растянутые, ритмически организованные, навевающие приятное полудремотное состояние. После них оставалась не связанная логически выстроенная картина, а куда более полное и всеобъемлющее ощущение правильности всего происходящего здесь, в этих лесах и болотах, ощущение, замешанное на постоянном чувстве тихой радости. Радости, которая проистекала от самой возможности быть здесь и от возможности быть причастным к большому общему делу.

С этим общим делом — воистину большим, огромным, рассчитанным на изменение истории человечества во всемирном масштабе — Витек только начал разбираться, только начал что-то важное для себя понимать, когда в первый раз впал в спячку. Сперва он несколько дней ходил квелый и отчего-то очень много ел. Валя понимающе поглядывала на него и работой особенно не перегружала. А потом он просто понял, что нужно найти моховую перину поудобней, лечь на нее и поспать подольше. Он отправился к Лене с Ксаной, туда, где было много мха. Выбрал место под большим раскидистым дубом, как в первый день, и лег. А как только лег, сразу провалился в глубокий колодец сна.

Глава 4

Обратно решено было ехать на поезде — прямо на место событий, сперва до Гомеля по железной дороге, а затем до Волока на вертолете или на машине — смотря что дадут. Всего одни сутки Сивцов и Семашко пробыли в столице России, а в середине следующего дня они уже помогали грасовцам грузить коробки с аппаратурой на Белорусском вокзале.

Коробок было всего пять, и они просторно разместились на полках одного из двух полностью закупленных купе. Аппаратуру мужчины, переглянувшись, единодушно поручили охранять Ирине, а сами заняли соседнее купе.

— А кто же будет охранять меня? — капризно спросила лейтенант Рубцова. Ее вместе с аппаратурой вызвался охранять Ренат, и ему не было в этом отказано, но позже выяснилось, что Ирина имела в виду черноглазого красавца Сивцова. Вначале Володьке польстило ее внимание. Потом он сообразил, что она, очевидно выполняет задание начальства. Разговор шел все больше о предстоящем деле, все о причинах да следствиях. Прощупывает, приличнее не скажешь. Это был, кстати, неплохой повод для сближения — ведь Ирина могла рассчитывать, что если она будет благосклоннее, то он будет разговорчивее. Но мешало присутствие прапорщика. А потом Сивцов понял, что и присутствие прапорщика не случайно, что его разыгрывают вслепую, пытаются расколоть, как мальчика.

Он насторожился, даже хотел обидеться и замолчать. Настолько его зацепила симпатичная агентка, что он, оказалось, способен на вполне личные чувства. Но Володька почему-то не смог не только обидеться, но и прекратить разговор, и когда Ирина вновь заговорила о том, как ещё можно объяснить поведение животных, он вдруг выложил свою, сокровенную версию, которую до сих пор держал в тайне:

— Ерунда это все — мутации, радиация. Это специально выведенные и натасканные насекомые, доставленные в контейнерах натовскими диверсантами. Как когда-то пакеты с колорадскими жуками плыли по Балтийскому морю, так теперь это. Только сейчас через границу легче стало переправлять, особенно с юга, из Украины. Вот мы и прошляпили. Бомбить Минск, как Белград, они пока не могут — решили другим способом нас извести.

— У вас есть какие-нибудь доказательства? — очень серьезно спросила Рубцова.

— Нет, — хмуро ответил Сивцов. — Но мы их найдем. Надо только хорошенько поискать.

Ахмеров так и задремал на соседней полке под их разговоры. А они все шушукались, периодически выходя покурить. Володька неожиданно для себя рассказал Ирине о своем недавнем — позднем и недолгом — браке, который разрушился, не продлившись и двух месяцев. Жена не выдержала сивцовского крутого характера. Ну стукнул он ее разок, сама напросилась, так что с того? Можно подумать, конец света. Капитан сам не мог понять, зачем он все это рассказывает.

Но за всю дорогу Сивцов так и не осмелился по-мужски проявить инициативу. Раздраженный и недовольный своей откровенностью и нерешительностью, он ушел спать в соседнее купе. Там заканчивали свой научный спор Грибов и Семашко. Оказалось, оба специализировались в биохимии, и им было о чем поговорить, кроме как просто «за жизнь». Когда они наконец угомонились и уснули, Володька еще долго ворочался, невольно прислушиваясь. Но в соседнем купе было тихо.

Сивцову было невдомек, что Рубцова управляла его эмоциональным состоянием во время разговора, как кранами с горячей и холодной водой, то возбуждая интерес к своей персоне, то перебивая его импульсами страха и робости. Она просто-напросто тренировалась, раньше ей не доводилось играть чувствами мужчины такого склада и темперамента. Любопытство Ирины было похоже на интерес гонщика к новой машине: как она слушается руля, насколько удобна коробка передач и надежны тормоза. Рубцова уснула, довольная, что ей удалось справиться с Сивцовым и, в каком-то смысле, с собой. Потому что, как известно любой ведьме, ничто так не возбуждает, как процесс управления дикими, необузданными силами мужской души.

На следующий день поезд прибыл в Гомель. Ящики уложили в тележку, с которыми ездят, развозя по вагонам почту и грузы, электрокары, и одна из таких тихоходных машин повлекла тележку в сторону пассажирского депо. Там поклажа переместилась в полугрузовой, напоминающий катафалк, автобус, который доставил их на взлетно-посадочную площадку для вертолетов, расположенную на территории большой воинской части. Вместительный воздушный грузовик забрал все: грасовцев, их груз и провожатых, плюс снаряжение, которое приготовлено было в Гомеле для отправки в Волок.

***

...Над головой стрекотали винты, а внизу проплывали желтые прямоугольники полей и пушистые зеленые клочки лесов. Затем участки леса сомкнулись, закрыв землю цельным плотным покрывалом. Кое-где его прорезали ровные прямые строчки дорог. Через два часа линия горизонта немного наклонилась вправо, вертолет сделал полукруг и пошел на посадку. Приземлился он не возле промелькнувшей внизу деревни, а в стороне, прямо на грунтовой дороге.

Здесь была довольно широкая, пятьдесят на пятьдесят метров, площадка с покрытием из сцепленных друг с другом металлических дырчатых полос, применяемых для этой цели в авиации. По обе стороны от площадки продолжалась грунтовка. Вдоль нее, наполовину скрываясь в зарослях, длинной полоской стояли окрашенные в защитный цвет грузовые автомобили с какими-то специализированными будками вместо кузовов. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это были автомобили аэродромного обслуживания, десятки лет простоявшие в расформированных ныне воинских частях. Техника, установленная на них, давным-давно устарела и была разворована, вероятно, еще при Брежневе. Впоследствии грузовикам подновили ходовую часть и стали использовать их как вагончики для житья в лагерях на воинских сборах. Сейчас часть машин была загружена снаряжением, в остальных обитали спецназовцы.

Прибывших встретили, помогли разместиться. Им был выделен такой же грузовичок, один на четверых — Сивцов обитал отдельно, у него было свое законное место где-то еще.

Пока Иван ходил расспрашивать старожилов лагеря о происшествиях, Ирина прислушалась к мыслям окружающих, которые она воспринимала как свои внутренние ощущения, и передала Ларькину текстом, пробежавшим крупным черным шрифтом по зеленому борту их машины: «Они опасаются чего-то из леса. Думают о крысах. А еще о муравьях».

Семашко подтвердил: на лагерь участились нападения крыс. Крадут оставленное обмундирование, портят вещи, прогрызают шины грузовиков. Кроме того, по крайней мере, у одной машины в сутки бак с горючим оказывается забит муравьями. Как они туда проникают — непонятно. После всего того, что творилось в деревнях в последнее время, эти досадные мелочи выглядели очень зловеще и действовали бойцам на нервы.

— Вас ждет полковник Румачик, руководитель операции, — сказал Сивцов. — Желает с вами познакомиться.

Грасовцы быстро собрались и пошли вслед за Сивцовым по лесной дороге, сопровождаемые любопытными взглядами солдат.

Александр Андреевич Румачик оказался невысоким светловолосым человеком, лет сорока пяти или чуть больше на вид. Внешне он чем-то напоминал артиста Кононова. Прямой заостренный нос, падающая на лоб белесая челка, небольшие с прищуром глаза. Было в его облике еще что-то лисье. Если полковник и был недоволен присутствием российских наблюдателей при проведении необычной операции, он этого ничем не показал. Румачик накормил гостей ужином, во время которого дружелюбно побеседовал с ними о ничего не значащих пустяках. С мужчинами он обращался сдержанно и уважительно, с Рубцовой пытался даже быть галантным.

Обитал он в штабной палатке, местами заштопанной— крысы побывали и здесь. В ответ на вопрос о дальнейших планах Руманчик, дождавшись, пока прислуживающий им за столом сержант уберет посуду, расстелил карту местности и сказал:

— Намечаем разведку боем, если можно так выразиться в нашем положении. Вот здесь приборы и дозорные группы зафиксировали постоянное место пребывания большой стаи собак. Голов сто, не меньше...

Александр Андреевич показал, как из лагеря, змеей вытянувшиеся вдоль дороги, различными маршрутами будут выходить разведгруппы, одни — веером рассыпаясь по лесу, другие — с двух сторон беря деревню в клещи.

Роща, которую он чуть позже назвал местом дислокации противника, протянулась по вершине невысокого пологого холма километрах в шести от деревни. На карте она выглядела неровным треугольником, отделенным от основного лесного массива узенькой проселочной дорогой. С двух других сторон вокруг рощи простирались поле и луг. Деревню из этой рощицы было видно как на ладони.

— Вот вдоль этой дороги мы поставим заслон и развесим сетки. Кроме обычного вооружения, бойцы получат гранаты с усыпляющим газом. Ветра в лесу нет, газ будет держаться хорошо. Сколько вам нужно скотины для исследований, столько и наберем. Первая группа загонщиков высадится с вертолета на лугу. Вот здесь, за рощей, ближе к северу. Вертолет будет продолжать маневры над лугом и рощей, чтобы распугать животных и направить их в ловушки. Вторая группа выйдет цепью из Волока. Остатки пшеницы между деревней и рощей нужно будет поджечь.

— Может быть, лучше убрать? — спросил хозяйственный Ренат. — Днем раньше, днем позже.

— Да нечего там уже убирать, — махнул рукой полковник. — Такое нашествие грызунов недавно было, что одна солома осталась. Да и некому — хозяева в бегах, в деревне почти никого не осталось. Хотя это не проблема, конечно. Сельхозтехника есть. Я бы поручил бойцам, но... нет смысла. Все сожрали. Подпалим, чтобы собачки в Волок не прорвались. Ну как?

— На бумаге, вроде бы, все гладко, — ответил ему Ларькин.

— Лучше бы вы дали нам возможность предварительно изучить их поближе, — вздохнула Ирина.

Румачик вначале принял строгий вид, заложил руки за спину, но потом смягчился и сказал:

— Так мы не договаривались. Наловим вам песиков — и изучайте, сколько душе угодно. — Он повернулся к Ларькину: — Где бы вы хотели находиться во время проведения операции?

Виталий переглянулся с товарищами:

— Наверное, имеет смысл разделиться, чтобы в каждой группе был наш наблюдатель. Я, пожалуй, высажусь с первой группой загонщиков. — Он посмотрел на Рубцову и нерешительно сказал: — В засаде все-таки разумнее будет находиться Ренату.

— Ну Виталик... — взмолилась Ирина, нечаянно рассекретив его настоящее имя. Ларькин бросил на нее убийственный взгляд.

— Да ладно, все свои, — усмехнулся капитан Сивцов. — Так как вас теперь называть?

— Ладно, зовите Виталий Юрьевич, — махнул рукой Ларькин и спросил у Рубцовой. — Приключений ищешь?

— Работа у меня такая, — возразила та, притворно смутившись.

— Черт с тобой, ступай в лес, к партизанам... Значит, Ренат — в деревне.

— Начало операции — завтра в семь утра, — объявил Румачик, поняв, что разборка между российскими наблюдателями закончилась. — Засадная группа выходит в три тридцать...

Виталий, мстительно улыбаясь, посмотрел на Рубцову.

Ирина обожала поспать с утра.

— Командир группы — капитан Сивцов...— продолжил полковник.

Ирина Рубцова взглянула на Сивцова чарующим взором своих карих очей. Тот отвел взгляд.

— Сигналом для второй группы загонщиков служит пролет вертолета над рощей, — закончил Румачик. — Вопросы есть?

— Есть, — сказал Ренат. — Вы можете доставить в Волок нашу аппаратуру?

— Конечно.

— Произведу замеры, чтобы времени зря не терять, — объяснил прапорщик Виталию. — Что я собак в жизни не видел или горящей соломы?

— Валяй, — пожал плечами Ларькин.

...Вечером Рубцова, виновато потупившись, прижалась к Виталию и попросила прощение за то, что забылась и назвала его настоящим именем. Повод лишний раз прислониться у нее был законный — так было удобнее шептаться, ведь в их допотопном железном фургоне белорусские коллеги наверняка установили подслушивающую аппаратуру.

— Ну хочешь, я им всем опять внушу, что тебя зовут Сергеем Тимофеевичем? — прошептала она ему на ухо.

— Нет, хватит, а то я сам скоро забуду, как меня зовут на самом деле, — раздраженно отмахнулся Виталий.

— А я правильно сделала, что не заставила полковника изменить план операции в наших интересах?

— Совершенно правильно, — тихо подтвердил Ларькин. — Он и так человек подневольный, план наверняка согласован, не надо вносить лишнюю путаницу в их дела.

— Ну хорошо. Хоть что-то я сделала правильно, — успокоено вздохнула она, устроившись поуютнее у него подмышкой. — Разбудишь меня в три, ладно?

— Попытаюсь. Если только ты спросонок не пошлешь меня куда-нибудь... к псам.

***

«Вертушка» зависла в десяти метрах над землей, и спецназовцы один за другим десантировались по веревке на просторный луг. Виталий был предпоследним, как только его ноги коснулись земли, он отскочил в сторону, давая место спрыгнувшему за ним усатому капитану, который по-щегольски носил под камуфляжем тельняшку с черными полосками. Бывший морпех. Двадцати загонщиков, считая самого Ларькина, развернулись цепью и, волей-неволей поднимая повыше ноги и широко шагая, двинулись к роще.

Солнце уже вышло из-за горизонта и висело над кромкой леса. В легкой утренней дымке оно казалось ярким расплывчатым пятном. Над спецназовцами пролетел жаворонок, коротко и неуверенно прозвенел что-то, словно робко поздоровался. «Вертушка» прошла низко над деревьями, а меньше чем через минуту из-за рощи стал подниматься черный негустой дым. Ветер сносил его в сторону, за спину сидевшей в засаде группе, но выглядела завеса достаточно угрожающе.

До опушки леса оставалось около километра, когда Ларькин увидел собак. Увидел — и тут же потерял из виду, словно они ему померещились. Цепь прошла вперед несколько шагов и остановилась, повинуясь команде капитана. Впереди вновь промелькнули и скрылись за кустами собаки. Они не метались, а умело и умно прятались, Усатый морпех приказал открыть огонь на поражение. Перед вылетом оговорено было, что если случится стрелять, то целить нужно кучнее к центру рощи, чтобы не задеть бойцов из других групп. Теперь Виталий с досадой заметил, что одичавшие собаки; судя по всему, смещаются к правому флангу: возникала опасность, что под огонь ненароком попадут свои, сидевшие в засаде спецназовцы.

Вертолет опять прострекотал над рощей, повисел и улетел в сторону деревни. Усатый капитан прижал к уху рацию, выслушал и скомандовал:

— Ориентир — две высоких березы! Гранатами по опушке огонь!

Полдюжины осколочных гранат разорвалось на краю луга, и оттуда послышался отчаянный визг. Люди приготовились стрелять из автоматов и винтовок по разбегающейся стае, но ни одно животное не поднялось из травы. После второго залпа визг прекратился. Когда отгремел третий залп и над-рощей в очередной раз прошла «вертушка», командир прокричал в рацию:

— Где — передо мной?! Я ничего не вижу. А где все остальные? Да и люди, и звери — где все? Так ждать или продвигаться? Есть на сто метров... — Он повернулся к Виталию, находившемуся от него в десяти шагах: — Говорят, десяток шавок перед нами, прячутся в траве. Подойти разрешают только на сто метров. Вторая группа задерживается, из-за огня, велено подождать. В засаде, говорят, еще никого не поймали.

«Не боятся они, что ли? — подумал Ларькин. — Нормальная звериная стая уже попала бы в силки за дорогой. А эти ждут, когда загонщики подойдут и перебьют их».

И тут он увидел собак. Две светленьких маленьких дворняжки вскочили в разных концах луга и быстро-быстро помчались прямо на загонщиков. Но раньше, чем те успели прицелиться, животные уже бухнулись на землю, с лету перекувыркнувшись несколько раз вперед и вбок — и исчезли в траве. Ахнуло несколько автоматных и винтовочных выстрелов, но с запозданием. Хитрые твари остались невредимы. Капитан открыл было рот, собираясь отдать новую команду, но в этот раз на дальнем конце луга поднялась еще одна пара собак. На этот раз — большая рыжая дворняга и вполне породистая восточноевропейская овчарка. Несколько спецназовцев выстрелили чисто машинально, не успев сообразить, что происходит, но тоже промахнулись.

Собаки мчались еще несколько метров, а стоило им исчезнуть в траве, совершенно в других местах появлялись другие псы. Люди стреляли редко: половина спецназовцев, в том числе командир, ошалело наблюдали за происходящий.

Четвероногие использовали хорошо известную двуногим тактику приближения к вражеской позиции: «перебежками слева-справа по одному». Против нее тоже были отработаны методы защиты, но сам факт, что звери применяют человеческую тактику, изобретенную исторически не так давно, в эпоху автоматического стрелкового оружия, заставил солдат на какое-то время потерять самоконтроль. В это трудно было поверить, зрелище было жутким и завораживающим.

А затем вдруг весь луг зашевелился и ожил: десятки псов с оскаленными зубами появились из-за небольших бугорков, мелких ямок, просто из травы и стремительно бросились на спецназовцев. Самое плохое было то, что все они — а их оказалось не десять, а больше сотни — сосредоточились на правом фланге десантников. Передние — так вообще совсем близко, в нескольких десятках метров. Оставалось только гадать, как они сумели подкрасться так незаметно. Те, кто подальше, поддерживали авангард многоголосым бешеным лаем.

Виталий находился в середине цепи, основной удар нападающих животных пришелся правее. Возможностей помочь товарищам у него было не очень много: стрелять по чуть отставшим тварям нужно было аккуратно — где-то как раз за ними располагался левый фланг засады. А по передовым собакам стрелять тем более было опасно, потому что они уже приблизились к спецназовцам. Бойцы находились на одной линии в нескольких десятках метров друг от друга, и на каждого уже приходилось по пять-шесть осатаневших псов, не считая тех, что мчались сзади.

Ларькин дал несколько очередей по тем собакам, по которым еще можно было стрелять, не опасаясь задеть людей, а затем бросился бегом туда, где двуногие солдаты сцепились врукопашную с четвероногими, откуда доносились рычанье, визг и крики боли, треск раздираемого обмундирования и — этот звук Виталий ни с каким не мог спутать — вспарываемой плоти.

...В это время Ирина со всех ног бежала по лесной дороге, перепрыгивая через вспучивавшие утоптанную почву корни деревьев. Над ее головой то и дело пролетали шальные пули, сшибая ветви деревьев. Не все спецназовцы-загонщики тщательно прицеливались, нервы у многих сдали, и из-за их стрельбы бежать по лесу было довольно опасно.

— Стой! Убьют! — кричал сзади капитан Сивцов. Он передал командование засадным отрядом заместителю-старшине и погнался за Ириной. Он терялся в догадках: испугалась? Что-то услышала, узнала такое, чего он не знает? Куда она бежит под пули? Если бы испугалась, должна была бежать в другую сторону...

— Там опасно! — крикнул он, поравнявшись с Рубцовой и пытаясь схватить ее за плечи. Но руки почему- то перестали его слушаться, повисли безвольными плетями вдоль тела. Так бежать было неудобно, он сделал еще несколько шагов и остановился. Остановилась и Ирина.

— Я должна... войти в зону контакта... должна... — задыхаясь, проговорила она, посмотрела Володьке в глаза, повернулась и устало побежала дальше.

— Черт с тобой, — махнул рукой капитан и стал осматривать свои ладони и предплечья. Руки слушались, шевелились, но еще несколько секунд были словно не свои. Потом это прошло. Раньше с ним такого не было. Сивцов все еще вертел руками перед лицом, когда впереди, совсем близко, взорвалась шальная граната. До луга оставалось уже немного. Капитан встрепенулся и побежал догонять Ирину...

Держа автомат, как дубину, Ларькин поравнялся с усатым морпехом, который успешно отмахивался от трех больших собак. Вернее, уже от двух. Лохматый большой пес был почти перерезан пополам автоматной очередью, но еще пытался ползти, захлебываясь визгливым от боли рыком. Капитан, впрочем, тоже был серьезно ободран: обе штанины висели клочьями и были все в крови. Он кружил на месте, держа перед собой автомат, не давая огромному черному мастиффу вцепиться в его руку. Другого пса, поменьше, он время от времени встречал точным ударом ноги, и тот, злобно рыча, каждый раз отлетал метров на пять и неизменно возвращался. На помощь этим двум спешили еще два: бульдог и высокая тощая дворняга. Коротконогого бульдога Виталий пристрелил, а дворняга бросилась наутек.

...Краем глаза Ларькин заметил, что нападавшие на усатого командира псы оставили его в покое и последовали за дворнягой. Он подумал было, что причина в переменившемся соотношении сил — сзади подбегали остальные спецназовцы с левого фланга — но потом посмотрел вперед и понял, что дело не в этом. Впереди творилось то же самое: все собаки, как по команде, бросились удирать. Но то, что на первый взгляд напоминало беспорядочное бегство, на самом деле было умным, хотя и стремительным отступлением. Все псы убегали вдоль шеренги Спецназовцев, затрудняя их товарищам с левого фланга стрельбу. Девять же бойцов правого фланга, как тут же выяснилось, уже не могли открыть огонь. Один лежал на траве с прокушенным горлом. У остальных что-то случилось с руками, потому что никто из них уже не мог правильно взять автомат. Попытка одного из них, метрах в восьмидесяти впереди Виталия, стрелять левой рукой окончилась плохо. Стрелявший сам находился в шоковом состоянии и плохо соображал, что делает. После очереди, пущенной им вдогонку псам, второй слева боец в шеренге рухнул в траву как подкошенный.

У солдат помятого правого фланга были покалечены руки, у большинства правая кисть и пальцы. Указательный в трех случаях вовсе отсутствовал. У всех девяти кисти были изгрызаны так, что стрелять они больше не могли, по крайней мере, эффективно. Ларькин привычно схватился за аптечку. Пробегая от одного раненого к другому, наскоро оказывая необходимую помощь, Виталий пытался рассмотреть, куда делись их четвероногие враги.

До края леса справа оставалось меньше полукилометра, и собаки преодолели это расстояние меньше чем за минуту. Они оставили на поле боя около тридцати убитых или тяжело раненных псов. Почти сотня ушла в лес — далеко за спинами сидевших вдоль дороги в засаде спецназовцев. Когда последние серые, коричневые с белым и черные спины собак исчезли в зарослях, Ларькин увидел на опушке леса Рубцову. Ирина стояла неподвижно, безотрывно глядя вслед убегавшей стае, словно вся погрузилась в процесс наблюдения. Неподалеку Сивцов, подгоняя выскакивавших из леса солдат, пытался организовать погоню. Но в этот момент у него и у усатого-полосатого морпеха заработали рации. Погоню пришлось отменить: поступило сообщение, что на лагерь спецназовцев, где оставалась небольшая охрана; напали волки.

***

Через пару дней после того, как Ларькин, Рубцова и Ахмеров выехали в Белоруссию, майору Борисову позвонил его шеф, генерал Яковлев:

— Тут с тобой хочет встретиться старый товарищ, Тимашов Вячеслав Никитич. Есть у него для тебя секретные материалы, шифровки какие-то, так он их жаждет тебе передать.

Борисов неопределенно промычал нечто вроде «да неужто». Встреча с Тимашовым обычно ничего хорошего не сулила. А ведь когда-то вместе воевали.

— Ему позвонить? — спросил Юрий Николаевич.

— Нет, он почему-то предпочел назначить рандеву через меня. Хитрит, старый коршун. День и район определил он: «Арбат, где-нибудь недалеко от тебя, сегодня». А точное время и место ты сам назови. Мы так договорились. Я передам.

— Тогда где-нибудь на углу Староконюшенного. В три, — сказал, немного удивившись, майор.

День был солнечный и теплый. Борисов решил надеть цветастую, с короткими рукавами, рубашку навыпуск, темными очками он прикрыл глаза со слишком характерным прищуром. Арбатские витрины отражали крепкого пожилого человека с изрядной проседью, неторопливо пробивавшего себе дорогу через гомонящую толпу. -Мимоходом оглядев свое отражение в одной из, витрин, он мысленно обозвал себя ряженым.

Ровно в три, когда секундная стрелка, завершая круг, торопливо отщелкивала последние секунды, Борисов подходил к тому месту, где в Арбат упирается Староконюшенный переулок. Он шел почти посередине пешеходной зоны и, скользнув взглядом по толпе, заметил, что навстречу ему движется такой же широкоплечий квадратный мужчина, правда, чуть выше ростом. Полковник Тимашов был одет в такую же яркую рубашку и широкие, не стесняющие движений, летние брюки. И тоже был в черных очках.

«Два старых клоуна», — желчно подумал майор. В чем-то он был прав, потому что в отдельности ни одеждой, ни очками, ни какими-то другими внешними признаками ни он, ни Тимашов не выделялись из окружающей толпы. В чем-то прав, потому что два пожилых квадрата в темных очках все-таки привлекали внимание. Их руки сомкнулись в пожатии, когда часы на запястьях показывали ровно три, а обе секундные стрелки только-только начали отсчитывать первые мгновения четвертого часа. Но им не было нужды смотреть на часы.

— Чем порадуешь? — сразу же спросил Борисов.

Вместо ответа тот хохотнул и добродушно сказал:

— Тебя трудно порадовать, Николаич, я же тебя давно знаю.

Юрий Николаевич тоже знал Тимашова давно, но только в последние годы понял, какой холодный и беспощадный человек скрывается за этой маской показного дружелюбия. Поэтому он на улыбку полковника не ответил, а продолжал смотреть вопросительно. Вячеслав Никитич — из его имени и отчества когда-то была составлена служебная кличка полковника — Вятич — сделал коротенький шаг назад и приглашающий жест рукой, и они пошли дальше в сторону Смоленской и Бородинского моста, рассматривая выставленные для продажи яркие пейзажики и обходя танцующих на тротуаре кришнаитов.

— Что ты такой странный способ встречи выбрал? В кабинете нельзя было? — спросил майор. Он хотел еще добавить: «Сам позвонить не мог?» Борисова удержало легкое, мимолетное, но явно неслучайное прикосновение пальцев полковника к его кисти. Юрий Николаевич замолчал, а Тимашов беззаботно ответил:

— Не мог. Служебного телефона твоего я не знаю, не положено нам, смертным. А по-домашнему это надо до вечера ждать, да и то ещё неизвестно, застану ли. Поэтому пришлось по команде тебя вызывать, как полагается. Дело срочное, с вашими анимальными аномалиями связано, не хотелось время терять.

Насчет телефона — это все был детский лепет. Можно было оставить сообщение на автоответчике. Холостяк Борисов, действительно, по несколько дней мог не появляться дома, ночуя на службе, но автоответчик время от времени пересылал на «Вампир» информацию, и компьютер предоставлял майору полный отчет о том, кто ему звонил. Юрий Николаевич понял, что на его вопрос Вятич ответит в свое время, а пока лучше говорить о чем-то другом.

Борисов присмотрелся к скрипачу, сидевшему на скамейке и мастерски игравшему на заказ разные мелодии, и сказал:

— Я как-то раз шел мимо него вечером. Дело зимой было, мороз. А он тут пилит. Кому «Семь сорок», кому что, а какой-то глупышке «Голубой вагон» за пятьдесят копеек. Мамаша, видно, на большее не раскошелилась. Я подошел и тоже дал ему полтинник, только бумажный, синенький. А он тут же собрался и ушел. Надеюсь, он не обиделся.

— Вряд ли. Когда ему ничего не заказывают, музыкант играет то, что хочет, — заметил Тимешов.

— Ясно. Он сыграл то, что хотел.

Они свернули направо и пошли по направлению к Тверскому бульвару. В одном из переулков, как оказалось, полковника ждал «мерседес» последней модели. Несмотря на свой квасной патриотизм, Вятич любил комфорт. Тимашов сел за руль, однако двигатель заводить не стал, объяснив:

— Можно было бы, конечно, и покататься, да уж больно хорошо сидим. — Он откинулся на спинку сиденья и продолжил: — Значит, спрашиваешь, почему так сложно? А мне стало известно, что твой начальник решил за тобой по-свойски этак присмотреть. Отеческое внимание, не более того. Отследить, что за дела в последнее время вокруг тебя творятся. Почему ты так часто становишься участником операций, проводимых соседними и сопредельными отделами.

— А порой и запредельными. Такими, как твой, — добавил Борисов.

— Говори уж сразу: беспредельными. Ты не это имел в виду? — усмехнулся Вятич.

— Владимира Константиновича можно понять.

— Ну вот, поэтому и пришлось действовать через него. По-товарищески, честно и открыто. Зачем ему лишний раз убеждаться в том, что я знаю телефонный номер твоего хуторка в Хлебниковом? Да и в кабинете ты мог брякнуть что-нибудь лишнее, со своей комсомольской прямотой. Мог начать выяснять отношения. А он мне там дополнительный жучок впендюрил — и к стационарной телекамере подключил втихаря. Думает, что я не знаю. Знаю — это и еще кое-что, но тебе не скажу, учитывая твою честность и любовь к субординации.

— Про любовь к субординации — это ты загнул. Обижаешь. Просто Яковлев на редкость порядочный начальник, — ответил майор. — Так что ты хотел мне сообщить?

— Сообщить чего-то конкретного могу не очень много, скорее, поделиться соображениями. Да вот листочки эти хочу тебе вручить, -- Тимашов вынул из-за сиденья три плотных листка, судя по виду фотокопии каких- то шифровок, и протянул Борисову. — Наши люди добыли это на Украине в девяносто шестом, Судя по всему, содержание этих текстов как-то связано с тем делом, которым ты, сейчас занялся.

— Откуда ты всегда знаешь, чем я занят? — тихо, без особого интереса проворчал Юрий Николаевич.

— Как говорит один наш общий знакомый, мы тоже не траву кушаем.

— Что просишь? — Борисов взвесил на руке листочки.

— Безвозмездно, то есть даром. Не веришь? Мы просто не смогли расшифровать эту грамоту. Может, твои соколы сумеют. Или птахи. А если сумеют — ты уж не забудь, где взял эти листочки.

— Ключевые слова?

— Думаю, «Украина» будет обязательно. Не знаю только, на каком языке. Возможно, «Белоруссия» и «Россия». Что-нибудь из Апокалипсиса. «Звезда Полынь», например. В общем, Чернобыль.

— Дозволено будет малограмотному узнать обстоятельства перехвата?

— Наш человек скопировал депешу, которая пришла в городок Стрый одному украинцу от одного, условно говоря, американца — сам понимаешь, какой национальности. Той самой, которую я больше всего не люблю. Украинец передал ее дальше, в Киев. Мы смогли расшифровать только небольшой кусок, в самом начале. Дальше идут инструкции, написанные, сам видишь, каким алфавитом. Иврит — не иврит, арабский — не арабский, черт знает, что такое. Может, Большакову это по зубам окажется. Хотя, и ему тоже навряд ли.

Юрий Николаевич пробежал глазами прилагавшуюся к листкам карточку с раскодировкой первого абзаца послания. Писавший, который именовал себя в первом лице множественного числа — «мы», после краткого приветствия и пожелания успехов в деле национального освобождения Украины, сообщал о том, что пришла пора переходить ко второму этапу. Для чего предлагалось передать, чтобы некий Скорпион дал свободу действий агенту по кличке Джинн, каковой, по замыслу автора, должен был начать поиск и вербовку агентов, отвечающих необходимым требованиям и способных выполнить те планы, которые Джинн вынашивает. Второй; этап назывался «Днем Саранчи». Велено было начинать его не на востоке, а на севере, именно там, где, по имевшимся у автора данным, сложились наиболее благоприятные условия. Указывались приблизительные сроки прибытия груза лекарств: первая партия должна была прибыть в октябре по известному адресату каналу в Одессу. Более точные сроки автор письма обещал назвать позже. Нижеследующее письмо предлагалось довести до сведения товарищей.

— Ты думаешь, это письмо связано с содержанием записки?

— Не обязательно, — сказал Тимашов.

— Каким был, по-твоему, первый этап их операции?

— Ты правда такой наивный или прикидываешься? Взрыв Чернобыльской электростанции.

— Серьезно? Какой маньяк мог на такое решиться? Ты же, вроде бы, не шутишь такими вещами? — забеспокоился Борисов.

— Все к тому сходится, хотя прямых доказательств у нас до сих пор нет. Ловко было проделано. Но есть перехваченные шифровки вроде этой, которые указывают, что взрыв готовили наши братья-крестоносцы на Западе. Они его назвали «Звезда Полынь» и специально выбрали атомную станцию с таким названием, чтобы переводилось соответственно.

— Да зачем и кому это нужно было? Осадки ведь по всему миру выпали.

— Тебя, наверное, контузило в Афгане? Медленно включаешься. Они не ожидали таких последствий. А может, и ожидали. Во всяком случае, учли направление ветра: оправдание своей националистической совести. Следы хорошо замели. Средства пропаганды подготовили, хай начали сразу, как взорвалось. Это с самого начала была пропагандистская акция, антихрист де грядет, вступайте в лоно правильной церкви. Например, католической. Хотели на психику надавить, об экономических последствиях думали во вторую очередь. Не исключено, что, увидев масштабы катастрофы, они и сами в штаны наложили. А все-таки использовали ситуацию на всю катушку. Всерьез на захват власти на Украине они тогда не рассчитывали, действовали по принципу: «хай у моей тещи зять кривой будэ» — не гнушались диверсиями, ох, не гнушались. Ты-то в Афгане остался «духов» мочить, а меня аккурат в восемьдесят шестом на Украину перекинули. Насмотрелся я на них. Пока наши их вязали пачками и отправляли на Крайний Север, они еще остерегались. И страна целой оставалась. Больше на психику давили, чужие дела для понта себе приписывали. Например, убийство Мазурова. Внутрипартийная разработка, Романову не понравилось, что белорус стал слишком популярным... А эти сразу: видали, как мы можем? Бойтесь.

— Но насчет Чернобыля, думаю, это просто твоя версия. Такое сотворить ради пропагандистской акции...

— Чудак, — раздраженно сказал полковник. Разговор явно задевал его за живое. — Да только ради того, чтобы добить коммунистический атеизм, расчистить дорогу западной идеологии, западной религии. Ты как будто не понимаешь, что самым необходимым условием для того чтобы социум осуществлял экспансию вовне или хотя бы сохранял свои позиции, является наличие общенациональной идеи. Почему так расперло по всей Земле англосаксов? Потому что они со средних веков несут миру идею справедливости, в смысле, юстиции. Каждая уважающая себя нация должна помнить, за что именно она себя уважает, и, если уж ее солдаты погибают вдали от Родины, они знают, что погибают не за ту шайку проходимцев, которая обогащается за счет войны в данный момент, а за что-то еще. До конца восьмидесятых у России была своя общенациональная идея, как бы убого она у нас не воплощалась. А без идеи – мы Все видели, как оно бывает. Родина начинает уменьшаться до размеров твоей обуви. Могу тебе рассказать, как это было. Как западэнцы расползались по всей Украине. Как приезжали в район шайками, покупали дома — ни дня в жизни не проработав, на цэрэушные бабки — устраивались в хозяйства, на предприятия и сменяли или запугивали руководителей: .«Скоро наши, придут! Не будешь слушаться — вообще убьем».

— Что же вы их не вязали?

— При Горбачеве-то и Кравчуке? Попробовали б мы только... Предателей таких масштабов, как тогдашние наши отцы-командиры, история еще не знала. Но теперь знает, того, сего и еще одного. Ты ему тоже верил?

— Нет. Не люблю подкаблучников, — ответил Борисов.

Вятич нехорошо, злобно посмеялся. Все добродушие его давным-давно улетучилось, тон стал холодным и жестким.

— Да уж, постаралась пятая колонна... Отрубили крестоносцы одну голову двуглавому орлу, оттяпали.

Борисов, подумав, сказал:

— Мой зам говорит, что это был нежизнеспособный монстр.

— Знаем, знаем про твоего зама. Демократ с биологическим уклоном. Хорошо хоть образование не позволяет ему слишком в эмпирики заноситься. Ну а ты, что думаешь, историк?

— Жалко, конечно. Пока Украина отдельно, с Россией не будут считаться на мировой арене.

— С Украиной тоже, между прочим. Придется руховцам харчи отработать. Бо крестоносцы просто так гринами не швыряются.

Юрий Николаевич пожал плечами.

— И все-таки насчет Чернобыля — это еще надо доказать.

— Не веришь. Лично мне не веришь, я вижу. На что обиделся? Я не говорю про убеждения сейчас, — Тимашов пытался поймать взгляд майора, но тот если и смотрел ему в лицо, то упирался взглядом куда-то ниже полковничьего носа. — На что? Девяносто восьмой? Тунгусское дело?

— Твоя все-таки работа? — усмехнулся Борисов.

— Моя отчасти, я и не отрицаю. Но все же обошлось, мы же вас как-никак вытащили в последний момент, а если не Тунгуска, тогда что? Прошлогодняя Оренбургская история? Прости, недоглядел, чуть было тебя не шлепнули без моего ведома. Очень было бы обидно.

— Что без тебя управились? — съязвил Юрий Николаевич.

— Грубый ты мужик, Николаич. Но хороший. Несмотря на все твои недостатки. Нет, было бы жаль, честное слово. Но ты опять выкрутился. Я поручился за тебя в Братстве, заметь. И даже где-то как-то прикрыл немного позже. Ведь это ты тогда похерил девастатор?

— А вы его все-таки заполучили? — удивился майор. — Нет, не я.

— А кто же его тогда взорвал?

— Может, он в конце концов сам взорвался?

— Ой, как мы из себя невинную овечку строим. С твоей рожей только в актеры. Тоже мне, Костолевский нашелся. Заметь, я тебя и тогда отстоял. Можно сказать, спас.

— Чем же я тебя так купил? — раздраженно спросил Борисов. — Что ты обо мне все печешься?

— Обаянием, наверное, — гоготнул Вячеслав Никитич. — Помнишь того негра в Афгане, которого ты отпустил? Сомалийца, кажется?

— А, старого знакомого? Помню. Я его в Анголе в первый раз встретил. А что, героя из себя парень не строил, борца за идею. Выложил все, что знал. Насмешил он нас тогда глупостью какой-то, я уж не помню. На войне свое чувство юмора. Командир говорит: а фиг с ним, пусть катится на все четыре х.... Кто же знал, что этот негр еще и в Афган наймется.

— Почему же ты его на второй раз не шлепнул?

— Ну как же, разве непонятно. Обаятельный человек. Неохота было.

— Так на что же ты все-таки обиделся?

Майор помолчал.

— Если у тебя такие большие связи, товарищ каменщик, — сказал он наконец — почему же ты позволил отстранить меня от оперативной работы? По сути дела, от службы? Чтобы меня из «Сигмы» поперли сразу же после ее создания? В этот чертов ГРАС засунули?

— А что, ты жалеешь? Неужели тебе скучно? — с иронией спросил Тимашов.

— Теперь уже нет... — произнес Борисов и, внимательно поглядев на полковника, осекся. — Издеваешься? Ещё и издевается, козел старый!

Он вылез из «мерседеса», постаравшись от души хлопнуть дверцей, но гибкие пружины смягчили удар. Бумаги Тимашова Юрий Николаевич, однако прихватил с собой. Через несколько шагов он остановился, прикидывая, куда их пристроить. Видимо, придется свернуть трубочкой и нести в руке. «Мерседес», как пантера, догнал майора ленивым изящным броском.

— Юрий, это не ты оставил? — из окна машины показалась красивая черная папка.

— Не я, — ответил Юрий Николаевич, но принял и папку.

— Деловой, старый хрен, — одобрительно сказал Вятич и укатил вперед.

Идентичность первой части шифровки и раскодированного текста Большаков подтвердил, добавив, что шифровка была первоначально написана на английском языке, а в нем слово «агент» имеет много значений. Остальная часть текста была записана какой-то сложной азбукой, в которой часть букв были русскими, часть — из армянского, латинского и греческого алфавитов. Многочисленные апострофы и умляуты указывали, скорее всего, на пропущенные буквы, вероятно гласные. Многообразие букв и малая длина слов указывали на то, что многие буквы обозначают целые слоги. Все это добро было беспорядочно перемешано. Осталось невыясненным, на каком все-таки языке было написано само письмо, и подобрать ключ к шифру Илье тоже так и не удалось.

Глава 5

Итоги, подведенные ближе к вечеру, были далеко не утешительными. Погибли два человека. Того, кому собаки разорвали глотку, все-таки не удалось спасти. Еще один боец — из тех, что оставались кашеварить в лагере — был убит волком, который бросился на него сверху, с крыши фургона. В тяжелом состоянии четверо — трое из числа оставшихся в лагере плюс один с простреленным боком и бедром. Да еще семеро с забинтованными руками — бойцы из них были уже никакие. По крайней мере четверым из них суждено было остаться инвалидами. Общее число потерь составило почти пятую часть отряда, и командирам групп, а также и российским наблюдателям, собравшимся на совещание у полковника Румачика, было о чем подумать. Прежде всего — о фантастически осмысленном поведении животных, использовавших приемы и уловки человеческих разведывательно-диверсионных групп. Признать их разумными? В сознании не укладывалось. Но как иначе можно было объяснить все, случившееся утром? Некоторую ясность внес Виталий:

— Для справки. У нас есть основания считать, что данная стая собак, да и, вероятно, стая волков, напавших на лагерь, были управляемыми. Их действиями руководило некое разумное существо... или несколько существ, находившихся в лесу в пределах четырех-пяти километров от мест событий.

— Что это за разумные существа? С чего вы взяли? — недоверчиво спросил полковник.

— Отвечу вначале на второй вопрос, — спокойно сказал Виталий. — Лично я это взял со слов лейтенанта Рубцовой, которой имею все основания доверять. Дело в том, что она обладает способностью ощущать тонкие биоэнергетические взаимодействия между организмами. Если угодно, можете назвать это телепатическим воздействием — хотя это не совсем точное слово.

Капитан Сивцов посмотрел на Ирину с опаской и перевел взгляд на свои руки, непроизвольно напряг и расслабил их, словно проверяя, насколько они еще действуют. Больше он на Рубцову старался не глядеть.

— По ее словам, вся стая собак была окружена как бы тончайшим облаком, которое она называет смысловым полем, — продолжил Ларькин. — Источник этого поля находился в лесу, за пределами видимости...

— Дело даже не в этом, — вмешалась Ирина. — Я бы могла установить, что это или кто это такой, не видя самого источника. Но он был слишком далеко.

— Все говорит о том, что это был очень мощный источник, — сказал Виталий. — В общем, нет никаких оснований считать собак разумными. Они подчинялись мысленным приказам этого существа. Или существ.

— Что же это за существо? — не удержался Румачик. — У вас есть хотя бы какие-нибудь предположения?

— От предположений вслух мы воздержимся, — ответил Ларькин, переглянувшись с Ириной, — пока не выясним чего-то более определенного.

— Знаем мы, что это за существа... — проворчал Сивцов. Все посмотрели на него.

— Объяснитесь, капитан, — предложил Румачик.

Виталий ждал, что последует какой-нибудь фольклор на тему местной нечистой силы. Фольклор, однако оказался иного плана.

— Если это не специально обученные, а управляемые звери, значит, они заброшены сюда вместе с людьми-диверсантами. А может, только диверсанты и заброшены, а собаки местные. Все равно это — рука НАТО или ЦРУ.

Офицеры переглянулись. Усатый морпех, носивший, как выяснилось, простую фамилию Козлович, пожал плечами.

— Кем бы они ни были, неплохо бы их взять, — сказал полковник. — У кого есть предложения?

— Группа захвата на вертолете, — немедленно среагировал Сивцов. — Крепкий аванпост для привлечения внимания. Организовать поиск и преследование собак, пока еще не поздно. Такую большую стаю разведчики легко смогут найти по следам.

Посовещавшись, решили, что групп захвата должно быть две. Командовать одной поручили Сивцову, второй — Козловичу. Авангардом, который, по общему мнению, нужно было усилить, взялся руководить сам Румачик. Наблюдатели пытались напроситься в группы захвата, но им было вежливо отказано. «Прут на рожон, как танки, — с неудовольствием подумал Ларькин. — Дали бы нам возможность поработать — вместо того, чтобы самим шеи под клыки подставлять. Глядишь, у нас что-нибудь и получилось бы...»

— А как ваши измерения? — спросил у него полковник в конце совещания. Виталий взглядом переадресовал вопрос Ренату.

— Ничего особенного, — ответил тот. — Радиационный фон в некоторых местах немного повышенный, но в пределах допустимой нормы. Состав почвы типичный для этих мест.

— Значит, вся необычность заключается в явлениях невещественных, правильно я вас понял?

Ренат замешкался с ответом, и Ларькин пришел ему на помощь, сказав, что выводы еще делать рано. «А может, и хорошо, что мы на этот раз все вместе будем? —продолжал размышлять он. — Даже не знаю, чего я больше хотел бы: чтобы Ирина оказалась в самой горячей точке в нужное время — или в самой безопасной. Пусть окажется в нужный момент в нужном месте, но останется жива и здорова».

Через день группа полковника Румачика была усилена двумя взводами ОМОНа. Полковник решил больше полагаться на химические средства ведения войны и приказал доставить баллоны и шашки со слабо- и сред- неядовитыми отравляющими веществами (от хлорпикрина до ДДТ). Однако их пришлось оставить в грузовиках на краю болота, через которое, по словам разведчиков, вел след убегавшей стаи. Взяли лишь самые необходимые грузы, солдаты стали пробираться через трясину, местами сооружая гати, а кое-где просто прыгая с кочки на кочку. Над болотами вились тучи комаров, и хотя лейтенант Рубцова уверяла, что это комары простые, неуправляемые, кусали они так же больно и донимали людей нещадно.

Заночевал отряд на относительно сухом островке, разложив вокруг отряда охапки хвороста и приготовив канистры с бензином. Многие ждали, что звери нападут ночью, поэтому почти никто не спал. В случае атаки часовые должны были поджечь заготовленные горючие материалы, окружив лагерь огненным кольцом. В лесу и на болоте страшно ухали ночные птицы, но к рассвету все были целы, невредимы, а кое-кто даже умудрился отдохнуть. К числу последних относился невозмутимый Ларькин.

Через три часа после того, как отряд вновь двинулся вперед, дозорные доложили о том, что путь преграждает колючая проволока: они подошли к зоне радиоактивного заражения. Этого момента ждали. Граница запретной зоны была обозначена на спецкарте, имевшейся у Румачика. А кроме того, это был повод сделать привал. Пока бойцы отдыхали, Ренат поколдовал над своими приборами и сказал, что ионизирующее излучение в пределах нормы. Если, конечно, учесть, что норма — понятие растяжимое. А вот химический состав воздуха ему не понравился: болото выделяло вредные для здоровья газы. Ядовитые соединения были не слишком стойкие и к тому же постоянно развеивались ветром, так что концентрация их в воздухе была небольшой, но все же часть времени Ларькин, переговорив с прапорщиком, посоветовал проводить в противогазах.

— Что, пойдем за проволоку? — спросил Виталий у полковника.

— Пойдем. Право такое у нас есть, а другого пути, похоже, нет, — кивнул Румачик.

Колючая проволока была перерезана. Впустив группу, отрядные сапёры вновь аккуратно залатали проход. Полковник отдал приказ надеть противогазы, и дальнейший путь по редкому заболоченному лесу проходил в молчании. Только иногда слышалась невнятная, похожая на мычание, ругань. Доставалось болоту, комарам, матушке-природе и еще, кажется, Ренату, — за то, что слишком умный.

Потом стало посуше, болото осталось позади, а лес сгустился. К половине третьего отряд вышел на большую поляну. Румачик велел снять противогазы, отдохнуть и пообедать. Несмотря на то что полянка располагалась на некотором удалении от болота, комаров и здесь хватало. Они вились над спецназовцами, едва сдерживаемые парами репеллентов, садились на пищу, проверяли на прочность одежду и даже обувь. Когда люди уже заканчивали обед, Ирина настороженно подняла голову и стала пристально вглядываться вверх и по сторонам. Ей почудилось, будто поляну покрыла легкая дымка, сгущавшаяся к югу. Прозрачное облачко налетело, в одно мгновение заполнив окружающее пространство, и поведение комаров сразу же изменилось. Никаких отпугивающих средств словно не было и в помине. Комары облепили лица и все открытые участки тела людей и начали кусать нещадно. Стоило их стряхнуть, насекомые возвращались на место, впиваясь в кожу с лету, как пули. Вокруг слышались стоны и ругань, солдаты уже по собственной воле нацепили противогазы. Они обминали на головах резину, хлопали руками по очкам, стремясь прикончить последних попавших под маску комаров. Они не сразу заметили, как между деревьями замелькала черная, рыжая, бурая собачья шерсть… А заметив, построились в круг, оставив в центре Румачика, радиста, обвешанного аппаратурой Рената и Ирину. Несколько коротких очередей отбили лишь клочки коры с деревьев. Звери хоронились за стволами, как опытные вояки, и не торопились нападать. Они словно оставили людей на растерзание насекомым, которые впивались в пальцы рук и забирались под обмундирование, норовя укусить побольнее.

Дымовых и отравляющих шашек спецназовцы несли с собой не очень много, полагаясь на то, что в случае необходимости они будут доставлены вертолетом. Не желая быть съеденными заживо, люди решили все же воспользоваться тем, что было, и раскидали вокруг себя шашки. Поляну заволокли клубы черного и сизого полупрозрачного белесого дыма, и через минуту все живое, не защищенное воздушными фильтрами противогазовых коробок, скрылось из виду. Собаки отступили вглубь леса, а комары то ли улетели, то ли попадали замертво.

С самого начала Ирина поставила вокруг себя астоматическую защиту от комаров, но с удивлением заметила, что это не очень-то ей помогает. Тогда она применила технику «отведения глаз»: направила в окружающее пространство гипнотическую программу «ты-меня-не-видишь». Только тогда она смогла окончательно избавиться от садившихся на лицо крылатых тварей, и до того момента, когда солдаты раскидали отравляющие шашки, противогаз ей был не нужен. Но потом и ей пришлось надеть маску. Она прекратила внушение, решив экономить силы — ведь это было очень утомительное занятие — и на досуге подумать, «что означало это новое». Рядом бубнили два искаженных переговорными устройствами голоса: полковник отдавал приказы, а радист передавал часть его указаний в базовый лагерь. Судя по всему, там готовились к отправке десантных групп.

Рубцова отыскала среди слоноподобных чудовищ знакомую фигуру Виталия и пустила перед очками его противогаза бегущую строку. «Ну хватит уже!!! -- гласил текст. — Пора приступать к работе! Тебе не кажется, что время наблюдений прошло?» «Как знаешь, — подумал Ларькин — Ирина слышала его мысли. — Поступай, как считаешь нужным. Но будь осторожна». Тогда она снова «стала невидимой», тихонько поднялась и крадучись, беззвучно, как ее учили когда-то в английском тренировочном центре, прошла через ощетинившееся автоматными стволами кольцо людей и направилась к лесу. Одно неосторожное движение могло стать последним в жизни, но Рубцова смогла уйти бесшумно...

Румачик уверял, что его отряд продержится самостоятельно, велел группам захвата Сивцова и Козловича не отвлекаться, а лететь сразу к местам десантирования — километров за восемь-девять по обе стороны от той полянки, где засел окруженный авангард. Но Володька, из самых лучших побуждений, все-таки проявил самоуправство. По пути к точке назначения его вертолет все-таки появился над поляной Румачика, и капитан по рации сообщил полковнику, что готов сбросить возле них баллоны с отравой. Полковник ругнулся, но ответил, мол, раз уж прилетел, то хрен с тобой, бомби. Дым от шашек к тому времени уже развеялся, и химическая защита была очень кстати. С «вертушки» упало несколько емкостей с отравляющими веществами. Сизое густое облако вновь заволокло лес, а Сивцов со своей группой полетел дальше.

Скорее всего, тогда-то их и засекли. Видимо, именно этот поступок очень дорого обошелся капитану Сивцову. Через десять минут после высадки связь с его группой прервалась. Как положено, у спецназовцев было несколько раций и две запасных частоты для выхода в эфир, помимо основной. Но запасные частоты молчали, а основная выдавала непонятные звуки, напоминающие скрежет, затем кто-то из бойцов сообщил, что отряд атакован крупной саранчой, и связь тут же прекратилась окончательно.

Румачик к тому времени уже отдал приказ вертолету возвращаться, отправив в нем на подмогу Сивцову нескольких своих бойцов во главе с Ларькиным. Виталий не без колебаний садился в вертолет: с одной стороны, ему не хотелось оставлять Ирину «на съедение», с другой стороны, не мешало посмотреть, что случилось с группой захвата. В конце концов, их прислали сюда наблюдать и собрать как можно больше информации.

Они сориентировались по столбу сигнального дыма. «Вертушка» зависла над вершинами деревьев. Ларькин оставил двух бойцов наверху, а сам с одним из спецназовцев спустился на землю по веревке. Он никак не ожидал увидеть то, что предстало перед его взором. Люди Сивцова стояли в лохмотьях, некоторые почти в чем мать родила. При этом все тело у каждого из них было покрыто волдырями и вспухло, так что узнать их можно было с большим трудом. Глаза у многих заплыли, уши и губы напоминали жуткие красные оладьи. А то голое человеческое тело, лежавшее на траве, которое солдаты поливали из фляжек, счищая с него ножами шевелящуюся омерзительную черно-желтую массу, вообще можно было узнать только по судорожно оскаленным зубам...

Бездыханного Сивцова подняли на борт вертолета первым, затем погрузились остальные бойцы. Продолжать выполнение задания в таком виде и таком состоянии не имело никакого смысла. По дороге бойцы в подробностях рассказали Ларькину, что с ними случилось.

Метрах в ста впереди находилась та самая прогалина, на которую они тогда вышли. Вначале спецназовцы даже не поняли, что такое у них перед глазами. Все кроны деревьев, казалось, шевелились, но не от ветра, а сами по себе. Потом, когда все буро-зеленые большие листья, которыми были осыпаны осины и тополя, вдруг со стрекотанием поднялись в воздух и тучей ринулись на людей, они поняли, что это была не листва, а огромная, просто устрашающих размеров саранча. Виталий прихватил с собой несколько полураздавленных экземпляров: жесткий, как консервная банка, хитиновый покров, челюсти, острые как бритвы. Они были такими крупными, что казались фантастическими созданиями. Эти чудовища умудрились даже испортить рации, не говоря уже об одежде, ремнях, подсумках. Обмундирование вмиг превратилось в лохмотья раньше, чем люди успели отступить с полянки. Бойцы были уже искусаны саранчой до крови, когда откуда ни возьмись полетели пчелы — и отступление превратилось в повальное бегство. Вокруг каждого из десяти бойцов вилось по несколько сотен пчел, и на несколько минут люди забыли обо всем, не замечая даже, что их командир превратился в огромный катающийся по земле, кишащий пчелами клубок... А затем весь этот ад прекратился так же неожиданно, как и начался. Основная масса насекомых умчалась неведомо куда, осталось несколько десятков сбитых с толку пчел и саранчуков, которых окончательно смело потоком воздуха от «вертушки».

Капитан Сивцов выжил — богатырское здоровье не подкачало — но несколько недель пролежал в госпитале. Первые двое суток он даже не приходил в сознание. Но врачи спасли его жизнь, Володька постепенно поправился, и единственным последствием страшного приключения стало то, что он больше никогда в жизни не ел меда, просто смотреть на него не мог.

...Ирина не сразу поняла, что серые мохнатые пятна, сливавшиеся с серо-зеленым мхом, — это уже не мох, а шкуры, принадлежащие живым и здоровым, очень здоровым зверюгам. Волки лежали на земле, уткнув носы в мох, до того неподвижно, что она их поначалу не заметила. А заметив, не испугалась — лейтенанта Рубцову давно уже было почти невозможно напугать чем-нибудь, — а осторожно приблизилась к животным и стала их разглядывать. Ирине казалось даже, что сейчас, с противогазом на лице, она сама могла напугать кого угодно, и человека, и зверя.

Вряд ли шесть огромных волков, пять темно-серых и один буроватый, могли чувствовать ее запах. Уж очень старательно они закопали свои морды, пытаясь отфильтровать из воздуха разлитую в нем ядовитую вонючую дрянь. МО животные и не видели Рубцову, причем одновременно как бы и видели, но отказывались верить глазам. Ирину так заинтересовал механизм этого психического взаимодействия, что она простояла еще минут десять, проводя у животных рукой перед глазами и вслушиваясь в доминировавшие в их психике сигналы.

Наконец, не сразу, но она все-таки разобрала, что со зрением у волков все в порядке, просто им приказано не видеть ее. Но этот приказ идет не от нее самой напрямую, а поступает, исходя от нее, через какого-то посредника... или даже двух. Она тихонько отошла в сторону и опустилась на траву, пытаясь настроиться на тот необычный, новый для нее сигнал, который вот-вот, казалось, сложится в осмысленную мыслепередачу.

Несколько минут потребовалось на то, чтобы настроиться. Окутывавшее волков смысловое поле шло откуда-то из глубины защитной зоны, оттуда, где, если Ирина правильно помнила карту, должно было находиться еще одно обширное болото. Но источник поля явно ее не видел и находился от нее так далеко, что ни увидеть, в свою очередь, ни «достать» его астомом она не могла. Но все-таки она чувствовала, что уже вступила с тем неизвестным, который правил местной живностью, в какой-то едва ощутимый контакт — словно взялась за один край пушинки, а он — за другой. Почти ничего... легкие движения эфира.

Тут она вдруг увидела себя — причем буквально... со стороны. Со стороны старого корявого клена. Ирина еще не успела ни удивиться этому впечатлению, ни осмыслить его, а за ним уже пришло другое — она вдруг почувствовала, что не верит себе, своему сознанию, своему зрению, что ей нельзя это видеть, что этого нет на самом деле! Ощущение запретности, преступленного табу нарастало как снежный ком — пока она вдруг не осознала, что это ее собственный запрет. Вот так так — попасть под свой же гипноз! Надо будет попробовать перед зеркалом... Но с обратной стороны зеркала нет и не может быть другого «я». Никто на тебя не смотрит, не воспринимает тебя, просто отражаются световые лучи, а не волевой импульс, как теперь.

Кто-то видел ее. Кто-то, находившийся совсем рядом. Возле клена. Причем сам по себе невидимый, хотя бы потому, что там просто-напросто никого нет. Кто- то, получающий неслышимый приказ от ее сознания и повинующийся этому приказу. Кто же он? Или он тоже умудряется отвести ей глаза? Кто он — тот, с кем она несколько секунд назад «законтачила» на подсознательном уровне? Кто???

...Она терялась в догадках, пока не увидела большого рогатого жука, каких десятки миллионов. Но ощущение найденной истины тут же накрыло ее волной, даже мурашки по коже побежали. Эврика. Ирина подошла поближе и сосредоточила внимание на рогаче, пытаясь «просканировать» его. Жук сидел, поворачиваясь из стороны в сторону, как телекамера внутренней охраны здания. Обычного сканирования не получалось, в его «душе» были огромные пробелы и «полосы молчания», но потом вдруг Ирина натыкалась на вполне человеческие эмоции — только еще более яркие, острые, непосредственные. Когда обида — это смертельно, это конец света. Когда дружба — на века, и только друг по эту сторону баррикады, а весь мир — по другую. Когда мир огромен и просторен, а жизнь впереди бесконечна. Как в детстве.

Рубцова так и начала воспринимать его — черненького, задорного мальчишку, озорно шевелящего рожками, сидя высоко на ветке старого клена. Она попыталась увидеть мир его глазами — и небо опрокинулось на нее всей своей бездонной высью.

Она лежала на спине на лужайке, а перед глазами проплывали облака. Проклятые облака. Нет, не эти белые, а те сизые, что плавают между стволами и грозят угробить животных раньше, чем они выполнят свою задачу. Там, вверху, ветер. А между деревьями ветра нет, и газ будет стоять еще долго. Все равно. Бой, в принципе, закончен. Надо уходить на место сбора. Туда, где соберутся другие...

Ирина смутно увидела лица. Девочка... Мальчик... Еще один мальчик. Но пора было идти. Идти на место сбора, хотя жук так устал, а здесь, на лужайке, было так хорошо лежать...

Тогда ей в голову пришла озорная мысль. «Ну и лежи, — мысленно велела она жуку. — Спи. Отдохни. Ведь ты так устал. Твои товарищи тебя подождут немного. Спи...»

Тут, как назло, заверещала рация, о которой Ирина давно забыла. Волки подскочили от неожиданности, постояли, оторопело озираясь. Затем дружно, едва ли не хором, чихнули и, продолжая непрестанно чихать, бросились в чащу.

Жук замахал крыльями, как заводная игрушка, поднялся в воздух и медленно полетел за волками, огибая стволы и ветки и держась повыше — подальше от ядовитых паров. Пробираться за ними в лес человеку без топора нечего было и думать.

Рубцова выключила зуммер рации, чтобы он не мешал, и попыталась еще раз сосредоточиться, убедить жука уснуть. Он шарахнулся в сторону, но не упал, а продолжал лететь и вскоре скрылся между деревьями. Ирина еще несколько секунд удерживала на нем внимание, а потом, отчаявшись, махнула рукой и включила рацию.

Ее вызывал Ренат: авангард возвращался в лагерь, ее искали. Бой, действительно, окончился.

***

Неудача группы Сивцова так обескуражила полковника Румачика, что он решил свернуть операцию. У него было ощущение, что его собственный отряд спасают от разгрома только пары отравляющих веществ, рассеянные в воздухе. Но стоит концентрации ослабнуть... Александр Андреевич прикидывал скорость полета пчел, направление ветра и расстояние от места растерзания насекомыми группы захвата до его полянки. Получалось, всего ничего. Но нельзя же вечно сидеть и ждать, пока придут враги.

С другой стороны, после выброса десантов техника в лагере опять осталась с очень небольшой охраной. Терять даже допотопные грузовики было жаль, но самое главное, это означало бы дважды наступить на одни и те же грабли. Было бы обидно... Правда, теперь лагерь был усилен группой Ларькина и несколькими уцелевшими людьми Сивцова — остальных Виталий, оказав медицинскую помощь, предложил тут же отправить в госпиталь, что и было сделано, — и это немного успокаивало. Некоторое время полковник колебался, не решаясь что-либо предпринять, а затем все-таки отдал приказ эвакуироваться.

Вертолет у них теперь остался только один, но, потеснившись, весь отряд Румачика сумел в нем улететь. Козлович по рации настоятельно просил пока не забирать его группу, разрешить продолжить свободный поиск. Он уверял, что вокруг все тихо, группа в безопасности. Единственное, что внушало ему некоторые опасения — показания счетчика Гейгера, но пока уровень радиации был все-таки допустимым.

Полковник, размышляя, смотрел на москвичей — они отошли чуть в сторону, Рубцова оживленно рассказывала товарищам о своем походе в лес. Не хотелось терять людей. Выждав еще полчаса, Румачик лично связался по рации с Козловичем и сказал: «Готовьтесь, высылаю «вертушку». А еще через пять минут Козлович вновь вышел на связь и передал, что группа обнаружила на очередной полянке спящего парнишку.

Новость, что и говорить, была странная. Местный житель? Да какое тут жилье, в запретной зоне, где уровень радиации только-только снизился до допустимых пределов, да и то не везде? Тогда кто он и зачем сюда забрел?

Разбудить мальчика спецназовцы так и не смогли до самого прибытия вертолета —так и занесли на руках в кабину. Узнав об этом, полковник даже представил себе, что паренек, возможно, пролежал так в летаргическом сне с самого Чернобыля... Конечно, это была чушь. Здравый смысл быстро нашел разумное объяснение. Мальчишка забежал в глухую чащу, спасаясь от одичавших собак. Крепко спит от усталости и пережитого нервного потрясения. Хорошо, что группа Козловича наткнулась на этого малыша. Что бы он тут без них делал?

Солнце клонилось к закату, когда спецназовцы бережно перенесли паренька из вертолета в палатку Румачика. Медики принялись за обследование. Щупая пульс, рассматривая зрачки неподвижно лежащего мальчика, они время от времени многозначительно переглядывались, покачивая головами.

— Ну что? — спросил полковник, когда ему надоело наблюдать за их священнодействием.

— Это не простой сон, — произнес Виталий.

— Понятное дело, — с иронией ответил Румачик. — До этого даже я додумался.

— Точнее можно будет сказать после анализа крови, — Ларькин был, как всегда, невозмутим.

Парнишка не проснулся и тогда, когда у него брали кровь на анализ. Пока Виталий колдовал с разноцветными трубочками и пробирками, Рубцова присела рядом с найденышем на складную походную кровать и тоже взяла его за руку. Посидела несколько минут, вслушиваясь в сигналы мозга, и покачала головой:

— Ах, мальчик, мальчик... Ну ты и жук.

— Выглядит довольно изможденным, — произнес за ее спиной военврач.

Рубцова почувствовала, что оба медика и полковник собрались возле койки и смотрят на паренька через ее плечо. Результаты анализа крови она тоже уже знала: многие вещи в ее присутствии уже не имело смысла произносить вслух. Ларькин все же объяснил — хотя бы для полковника — что в крови у мальчика обнаружены наркотические вещества, по принципу действия, напоминающие ЛСД. По части наркотиков Виталий, бывший эксперт-аналитик из Управления по борьбе с организованной преступностью, был большой дока. Ирина, впрочем, тоже в этом кое-что понимала. Но только совсем по другой причине.

— Его зовут Витек, — заговорила она, не отрывая взгляда от мальчика. — Это он управляет собаками. Есть еще девочка, она управляет волками. Есть у них в группе и другие дети, которые управляют насекомыми, мышами, крысами...

Лицо у Румачика вытянулось, он недоверчиво взглянул на Ларькина. Тот кивнул, мол, все нормально, раз говорит, значит, так оно и есть, можно верить. Полковник на время утратил дар речи.

— Где же... они живут? — выговорил он наконец.

— В лесу. Место их сборов и исполнения ритуалов я хорошо вижу, но плохо представляю, как туда добраться. Так... теперь знаю место, куда он должен был прийти после сегодняшней операции. Теперь я примерно знаю, как до них добраться. Что вас еще интересует? Спрашивайте, пока я с ним в подсознательном контакте.

— Это... что же, они сами такое затеяли... баловство? — спросил Румачик.

— Нет. У них есть взрослый наставник. Он их учит, что человек стал злокачественной опухолью на теле Земли, он постепенно разрушает всякий связанный с ним биоценоз. Дальнейшее существование и развитие цивилизации грозит гибелью всему живому на планете. Я Планета должна сопротивляться, но самые лучшие дети вида Homo sapiens должны направить этот процесс. Принять участие в общей борьбе в роли полевых командиров. Да, так он себе и представляет: полевые командиры... Они даже изучают тактику современного боя.

— Кто наставник? Имя? Координаты.

— Я его вижу... Довольно невзрачный мужчинка. Дрянной. Точно. Он их зомбирует. Это он их накачивает наркотиками. Плюс какие-то специфические особенности личности, о которых мальчик имеет смутное представление. Внешность вижу, а речевой центр пассивен, – имя не всплывает в освещенный участок. Мне надо будет с ним поговорить, когда он проснется.

— Думаете, он вам скажет? — усмехнулся полковник.

— Это вовсе не обязательно. Главное — чтобы словесно-логический центр бодрствовал. Совершенно неважно, о чем мы будем с ним говорить. Впрочем, за полноту информации не ручаюсь. Подсознание переполнено всякими глюками. Частично это плоды его собственного воображения. Часть — апокалиптические ужасы, внушенные наставником.

— Какие же у них дальнейшие цели?

— Время от времени в их колонии появляются новые дети. Их привозит наставник, где-то их находит и проводит курсы спецподготовки. Вербует из беспризорников, как, например, этого. Наверное, они планируют экспансию. Будут выдавливать жителей из окрестноетей... А что потом, я, честно говоря, не поняла.

— Та-ак... — протянул Румачик. — И что же нам теперь с ними делать прикажете?

— Вам нужен совет? А что обычно делает госбезопасность с беспризорниками? Перевоспитывает и берет на службу. Идеальные сотрудники. Рекомендую. — Рубцова наконец отпустила руку Витька и повернулась к мужчинам лицом.

— Обмозговать надо как следует. Доложить обстановку наверх, — сказал полковник.

— Кстати, было бы неплохо, если бы вы доверили нам... — Ирина запнулась, и Виталий закончил за нее:

— ...нейтрализацию этой колонии. Неужели вы будете воевать с детьми?

Румачик насупился:

— Поговорите об этом с генералом Антосевичем. Может, он вас послушает.

Грасовцы обменялись взглядами, и Ирина едва заметно улыбнулась. Потом Ларькин сказал:

— Нет. Ты нужна здесь.

— Да, — кивнула Ирина. — Я должна поработать с мальчиком. Возможно, он еще не совсем пропащий. Вначале подсознательно: я покажу ему как бы со стороны то, что с ним делал наставник, добьюсь эмоциональной реакции, посею сомнение. Хоть немножко. Потом мы приведем его в сознание, если он к тому времени сам не проснется, и я с ним поговорю.

— Думаете, он вам поверит? — усомнился полковник.

— Поверит, — ответила Ирина. — Или я в нем ничего не поняла.

Румачик отошел к рации, где за столом сидел шифровальщик, и стал сочинять донесение начальству. Ирина ласково провела рукой по бледному лицу спящего мальчика.

— Подросток... Прыщики вон на лбу маленькие. Возрастное, — она улыбнулась. — Пройдет. У одной моей подруги было гораздо больше, все лицо усыпано. А врач ей сказал; замуж выйдешь — все пройдет. И действительно! Замуж она, правда, не вышла... но у нее прошло.

Виталий рассмеялся, восхитившись забавной нелогичностью этого «и действительно».

— Так, все, я отдохнула, — объявила Рубцова. — Сейчас я им займусь, не мешайте мне сосредоточиться.

Она сидела возле Витька два часа, просматривая его воспоминания и впечатления о жизни в детдоме и припятских лесах. Она как бы доставала с полки эпизод за эпизодом, просматривала их — и клала обратно, временами кое-что добавляя. Воспоминания почти не менялись, события и действующие лица оставались прежними. Менялось освещение. Добавлялось иное видение: сочувственная, но чуть более критичная и мудрая точка зрения человека, прожившего на свете немного дольше и видящего ситуацию со стороны.

Багровое солнце уже скрылось за лесом, когда Рубцова вышла из палатки, позвала Виталия, вручила ему фонарик, и они после этого долго бродили по лесу и лужайке у болота, отыскивая травы, отваром из которых Лесник когда-то выводил Ирину из наркозависимости. Это было давно, так давно — кажется, что в другой жизни.

***

Проснувшись, Витек не сразу поверил, что наконец-то проснулся полностью, по-настоящему. Напоследок ему пригрезился знакомый глюк с многократным пробуждением: просыпаешься, встаешь, идешь куда-то, общаешься с кем-то, но в окружающем мире с каждой минутой нарастают оттенки какой-то нереальности, недействительности и когда это жутковатое чувство становится нестерпимым, ты просыпаешься снова — и все повторяется опять. И так много раз.

Но теперь ему было на что опереться: когда он с трудом поднялся и сел, осматривая незнакомое помещение, он встретился взглядом с женщиной, сидевшей напротив. Витек сразу понял, что она настоящая. И хорошая. У нее были такие добрые глаза, одновременно мудрые и по-детски наивные. А еще ему сразу показалось, что ой ее где-то раньше встречал.

— Проснулся, Витек? — улыбнулась женщина. Она была очень молодая и такая красивая, что парнишка сразу смутился. А женщина протянула ему большую фарфоровую кружку и сказала: — Попей, ты наверняка хочешь пить. Так всегда бывает после долгого сна. А ты очень долго спал. Пей, это очень хороший чай, с травами.

Витек сделал несколько глотков. Чай был несладкий, но очень вкусный и ароматный, немного терпкий. Он был довольно горячим, но в меру, настолько, чтобы не обжечься.

— Где я? — спросил Витек, озираясь. Они сидели в каком-то фургончике, оборудованном как купе вагона, на обтянутых искусственной кожей нарах.

— У друзей, — улыбнулась женщина. На этот раз улыбка получилась грустной. — Только ты почему-то считал нас своими врагами. Надеюсь, ты понимаешь, что это недоразумение? Ошибка?

Витек начал кое-что понимать. Страшная, необычная усталость после того, как они несколько часов держали в осаде спецназ. Потом — провал, долгие лабиринты мрачных снов. Его взяли сонного. Он в плену.

Почему-то эта мысль не испугала его. Даже, кажется, доставила некоторое облегчение: «ну вот наконец и все». Колесник обойдется без него.

— Что со мной сделают? — спросил он без особого интереса.

Женщина удивленно расширила глаза, пожала плечами:

— Как это — что сделают? С тобой будет только то, что ты сам с собой сделаешь. Ты должен сам сделать выбор.

— Между чем и чем?

— Как обычно. Между своей и чужой волей, — она помолчала. — Ты знаешь, я тоже росла без родителей...

Витек встретился с ней глазами — и вдруг понял и почувствовал, что она не врет, что у них на самом деле очень много общего. Что именно поэтому ей можно доверять. Как-то одновременно в глазах у обоих появились слезы...

— В какой-то момент я осталась совсем одна, — сказала женщина. — Хотела умереть. А вместо этого — нашла учителя и наставника. Но только у меня был очень хороший наставник. Мне повезло. Ты ни в чем не виноват. Просто тебе немножко не повезло, в том числе с наставником. Подумай сам — и ты поймешь. Не буду мешать.

Она вышла из машины, оставив его одного. Витек выглянул наружу. Если его и сторожили, то это делалось незаметно. Но ему не хотелось бежать в лес, хотя... оставаться здесь? Будущее, которое ждало его с этими людьми, его страшило. Больше всего ему хотелось опять уснуть и ни о чем не думать. Но уснуть Витек уже не мог, и его уделом на ближайшие часы стали нелегкие, тревожные думы о том, как же ему теперь быть...

***

Виталий и Ирина встретились возле штабной палатки.

— Фамилия наставника — Колесник. Свою бредовую теорию он называет биолектикой, — внешность Колесника Рубцова еще раньше показывала коллегам с помощью астома.

— Своя ли теория? — подумав, возразил Виталий. — Постулаты биолектики мы обсуждать не будем. А вот диалектика истории учит нас, что создатель теории и практик-реализатор — это, чаще всего, разные люди. Очень разные. Маркс и Ленин, например. Кропоткин и батька Махно. Пример поближе, из жизни ученых и нашей работы: Осокин и Шаттл. Один создавал средство, способное посылать сигналы в другие галактики, а другой превратил его в оружие. Похоже, надо бы съездить в Минск.

— Заодно убедим белорусское руководство, чтобы дали возможность действовать самостоятельно. Хватит ненужных жертв.

— Нет, — сказал Ларькин. —Я поеду один. Ты все-таки нужнее здесь. Именно потому, что хватит ненужных жертв.

В ту же ночь отряд был поднят по тревоге: на лагерь напали собаки. Они отвлекли внимание часовых, следивших за тем автомобилем, где содержался Витек, напали на них, и какое-то время до мальчика никому не было дела. По просьбе Рубцовой, пленного не запирали, чтобы продемонстрировать ему свои добрые намерения. Похоже, Витек все-таки не поверил, потому что в последний раз его видели бегущим вместе с группой собак к опушке леса. У самого края он перешел на шаг и несколько раз обернулся. Выражения лица его не было видно. В лес он вошел бок о бок со встречавшей его огромной трехголовой собакой.

Вернувшись в лагерь, они поняли, что, даже заперев мальчика на замок, они бы все равно его не удержали. В днище вагончика была прогрызена — явно не собаками — огромная овальная дыра с совершенно ровными краями.

— Крысы — сплюнув на землю, сказал Румачик. — Только сколько же они их сюда понагнали, чтобы за какие-то пять минут сделать такую дыру?

— А может, крысы были не совсем обычные, — ответил Ларькин.

— Н-да, успокоил, — Румачик задумчиво потрогал края овальной дыры пальцем, выругался, извинился перед Ириной и сплюнул еще раз.

Часть 2

БИОЛЕКТИКА

Глава 6

Гомельский поезд немного запаздывал. Виталий оглядывал из окошка купе окраины Минска, застроенные я вперемежку массивами многоэтажек и обширными промзонами, с цехами, ангарами, складами и прочей прозаической атрибутикой заводского производства. Город, разрушенный когда-то до основания и отстроенный заново в деловито-безликой советской манере, казалось, только сейчас, в постсоветском безвременье, начал приобретать некую благородную патину большого обжитого места. Пусть безалаберностью своей, неуклюжим размахом и архитектурной невнятицей он и напоминал помпезно-раздолбайскую Москву — не Москву Арбата, бульваров и Замоскворечья, а ту, что начинается сразу за пределами Садового кольца — но было в этом городе что-то неуловимо местечковое, родное и приятное, как у витебского еврея-портного, который сорок лет назад перебрался в столицу, устроился с помощью связей и интриг в престижный дом мод, знается с великими и работает по их заказам, но домой едет в досадном драповом пальтишке, и пьет дома чай из электрического самовара, и любит певицу Валентину Толкунову.

На вокзале Ларькина, как и договаривались, встречали местные коллеги, которые сразу, какими-то задними дворами провели его в примыкающий к вокзалу двор, застроенный со всех сторон кирпичными пакгаузами, и усадили в белую «Волгу». Ребята были незнакомые, но Ларькина они узнали в толпе сразу, безо всяких лишних отмашек и бортовых огней. Машина тронулась с места, лихо развернулась на минимальном пространстве и выехала на улицу.

В управление местной службы безопасности они, опять же по предварительной договоренности, ехать не стали. Белорусы по-прежнему отрабатывали версию Сивцова, и неведомый враг, натравивший на южные границы республики всякую тварь, не должен был лишний раз отслеживать маршруты военного советника из дружественной во всех отношениях державы.

Машина с полчаса кружила по городу, выписывая порой замысловатые фигуры, пока наконец не вырулила на радиальное шоссе, ведущее практически строго на восток. Еще минут через пятнадцать — водитель по дороге время от времени поглядывал в зеркальце заднего вида — они свернули направо, потом налево, потом началась залитая хорошим и ровным асфальтом бетонка, которая вывела их к сосновой рощице, внутри которой угадывался вполне приличный позднесоветский особнячок — как будто Ле Корбюзье заказали проект помпезного детского сада. Кто-то невидимый предупредительно открыл перед ними ворота, и «Волга» под бдительным оком камер наружного наблюдения прошуршала по усыпанной красной гранитной крошкой дорожке прямо к высокому крыльцу с перилами из светло-желтого металла-

С крыльца навстречу им уже спускался подтянутый молодой человек, на котором сшитый по фигуре двубортный пиджачок сидел как влитой. Даже слишком хорошо сидел. До тех пор, пока молодой человек не начинал двигаться. А как только он начинал двигаться, становилось ясно, что «штатская» одежда была ему привычной примерно так же, как, например, купальник бикини.

— Добро пожаловать, Виталий Юрьевич — вежливо улыбнулся молодой человек, и Ларькин едва подавил в себе желание козырнуть в ответ на американский манер — с вывернутой пятерней и выставленным, как флюгер, локтем. — Генерал ждет вас.

Провожатые замешкались у машины. Их генерал явно не ждал. Виталий поднялся по ступенькам крыльца, а предупредительный молодой человек, опередивший его ровно на два шага, открыл перед ним тяжелую, резную, никак не вяжущуюся с обликом здания дверь.

«С собой, что ли, ее генерал сюда привез?» — подумал Ларькин. — «Снял на прежнем месте работы с петель и привез. И стоит теперь бывшая приемная Белорусского РУ КГБ, сиротливо зияя проемом».

Внутри, естественно, были ковровые дорожки — красные с зеленовато-желтой полосой по краю, и дубовый паркет. Служивый бойко пошел впереди, указывая дорогу. Кабинет оказался совсем недалеко от входа — обширный, со стенами, обшитыми в треть высоты дубовой панелью. Тяжелые шторы на окнах, массивная дубовая мебель, черная кожа... Н-да, новизна внешних форм не гарантирует обновленного содержимого вашего корейского телевизора. Тот самый случай, когда старое вино вполне комфортно чувствует себя в новых мехах. Хотя — если разобраться — новыми эти меха были во времена товарища Андропова. Видать, не одну только дверь здешний хозяин прихватил с собой с прежнего места работы. А может, это хорошо подогнанный новодел. Может, просто вкусы у людей меняются реже, чем политические, культурные и прочие системы. По крайней мере, у некоторых людей.

Из-за мастодонтообразного стола на толстых резных ножках поднялся столь же мастодонтообразный человек без шеи, с красным лицом, тяжелыми брылями у квадратного подбородка и с седым бобриком на продолговатом черепе.

— Здравствуйте, капитан — сказал он и протянул через стол широкую мужицкую ладонь. — Генерал-майор Антосевич Павел Леонидович.

Виталий подошел к столу и пожал протянутую руку.

— Садитесь, — генерал указал на черное кожаное кресло, развернутое боком к столу так, чтобы сидящий в нем мог видеть и генерала, и еще двоих расположившихся у противоположной стены в точно таких же креслах людей.

— С Иваном Андреевичем Семашко вы уже знакомы. А это полковник Радзяховский Степан Васильевич, наш ответственный за крыс и мышей. А также за всякую прочую божью тварь, которую можно разглядеть вооруженным или невооруженным глазом.

— Вооруженным, оно завсегда лутше — пошутил Радзяховский, налегая на чисто белорусское «тш» и, в надежде на одобрение, глянул на генерала. Генерал полковничьего юмора явно не оценил и даже реагировать никак не стал — отчего Виталий не мог не почувствовать к нему определенной симпатии. Однако и одергивать полковника он также не собирался, блюдя заданный, неформальный тон беседы.

— Ну что ж, капитан, — генерал опустился обратно в кресло, достал сигарету и принялся разминать ее мясистыми красными пальцами. — Сразу к делу — или перекусите сперва с дороги?

— Лучше сразу к делу. Я не слишком голоден. К тому же, если разговор у нас затянется, наверное, можно будет чего-нибудь спроворить прямо между этим самым делом?

Он вопросительно посмотрел на генерала.

Антосевич одобрительно усмехнулся, нажал на селекторе кнопку и сказал, глядя в угол комнаты:

— Миша, будь добр, через пол часика обеспечь нас чайком. Чтобы, все как полагается. Добро.

Потом он откинулся на спинку кресла, прикурил от спички и помахал в воздухе рукой, привычным жестом разгоняя дым.

«А жена у генерала строгая, — подумал про себя Виталий. — И не любит, когда он курит дома».

— Так что у вас там такое произошло, в наших припятских лесах? — щурясь, спросил генерал.

Эк, акценты с порога расставил, оценил Виталий солдатскую непосредственность дипломатического маневра. Произошло у вас, но в лесах — в наших.

— Если вы имеете в виду действия белорусского спецназа и приданных ему...

— Нет, не имею. С действиями белорусского спецназа и приданных ему сейчас разбирается специально созданная комиссия. Меня интересует то, что было после. После того, как вы взялись обрабатывать этого — э- э... военнопленного. Я ведь правильно понял рапорт? Это был не просто колхозный пастушок, который уснул в лесу, да так крепко, что нести его в деревню пришлось на руках? И вы и ваши люди сочли, что он имеет самое непосредственное отношение к этим — э-э...

— Аномальным явлениям, — услужливо подсказал Радзяховский и потянулся за спичечным коробком. -Разрешите?

Генерал дал в его сторону благословляющую отмашку и продолжил, глядя на Виталия в упор.

— К этим аномальным явлениям. К этим взбесившимся собакам, крысам, муравьям и я не знаю, кто там еще на Припяти взбесился. Что вам удалось узнать, каким образом мальчику удалось сбежать из запертого и охраняемого помещения, и что вы обо всем этом думаете?

Генерал облокотился на стол и, по-прежнему слегка щурясь, уставился на Ларькина.

***

Изложение осторожно скорректированной Виталием грасовской версии происходящего южнее Припяти, вместе с последовавшей дискуссией, заняло порядка трех часов. Полковник Радзяховский, поначалу пытавшийся задавать «шибко умные» вопросы, постепенно смолк совсем и только что-то все время записывал. Семашко тоже в основном молчал и лишь время от времени уточнял конкретные детали: было видно, что он уже успел подробно ознакомиться со всеми материалами, присланными белорусской стороной, что они далеко не все показались ему адекватными сложившейся ситуации и что теперь он просто-напросто пользовался шансом выстроить для себя более полную и непротиворечивую картину происходящего. Основным участником обсуждения был, как и следовало ожидать, генерал Антосевич. Он горячился, кричал: «Чушь собачья!», но после ответов Виталия, выдержанных в том духе, что чушь, действительно собачья, а временами также волчья, пчелиная и комариная — однако против очевидности не попрёшь, а единственной версией, которая позволяет свести воедино все эти совершенно разноречивые факторы, остается предложенная им, Виталием. А поскольку она таковой остается, он и настаивает на предложенном варианте дальнейшего развития сценария совместных действий по изучению и вероятной ликвидации возникшей аномалии.

— Значит, взять вот так, и всех наших людей оттуда вывести? — кричал, багровея, Антосевич. — И милицию вывести, и службу дератизации? А может, еще и приступить к эвакуации местного населения?

— Местное население и без того уже весьма активно оттуда эвакуируется, — парировал Ларькин. — Вполне самостоятельно и безо всяких указаний свыше. Пока — из мелких деревень, подвергшихся прямой и массированной атаке. Хорошо спланированной, позволю себе заметить. Но если события и дальше будут развиваться тем же порядком, боюсь, что скоро дело дойдет и до более крупных населенных пунктов. В Лелечицах, к примеру, слухи циркулируют — согласно вашим же данным — совершенно панические. Мы там, конечно, всякого уже понавидались, но такого, как рассказывают в Лелечицах...

— Мало ли, что треплют на базаре, — пыхнул дымом генерал.

— Да бросьте вы, Павел Леонидович, — Ларькин тоже давно уже перестал церемониться с чинами и званиями. Неформальное обсуждение, так неформальное обсуждение. Эксперты, значит эксперты. — Мы с вами под одной крышей выросли, и не объясняйте мне, ради бога, что панические слухи на лелечинском базаре не доставляют вам ровным счетом никакого беспокойства. Тем более, что циркулируют эти слухи наверняка давно уже не только в Лелечицах. И что аномальная активность подобная Припятской — по моим данным — либо уже проявляется в крупных городах страны, либо в скором времени должна в них обнаружиться. Не в таких масштабных формах поначалу, но тоже мало не покажется. -I

Генерал перевел взгляд на Радзяховского и поднял бровь. Радзяховский поспешно кивнул.

— Так точно, товарищ генерал. Уже обнаружилась — если можно так выразиться. По крайней мере, есть основания так полагать. В Гомеле и в южной части Минска. Одна и та же ситуация. Повальное нашествие тараканов и городского комара. Этого, мелкого, подвального, который по десять раз кусает. Оно, конечно, и раньше случалось, но чтобы в таких масштабах. В отдельных домах люди буквально воем воют. Причем никакие отпугивающие средства не помогают — в смысле, от комаров. От тараканов-то они никогда и не помогали. Хоть рапторы, хоть три раза рапторы — а они лезут, и все. Мы вчера выезжали на дезинсекцию, все подвалы в доме обработали, да так, что сами чуть не сдохли — даже в противогазах. Квартиры обработали. Смесь — убойная. Но там даже до вечера ждать не нужно было, чтобы понять, чем дело кончится. Обычно как: пшикнешь разок за радиатор, и они оттуда как прыснут во все стороны, и половина тут же дохнет, а вторая половина — не добежав до ближайшей стенки. А тут... То есть они, конечно, выходят. Вроде посмотреть, чем мы тут занимаемся. А некоторые даже будто дохнут. Но полежат немного — и опять встают. А уж про комаров я и вовсе не говорю. До сих пор чешусь, как пес шелудивый.

— Н-да, — потерялся Антосевич.

Потом хмуро, исподлобья, посмотрел на Виталия.

— И вы хотите сказать, что в том случае, если мы отведем все наши силы, двое ваших коллег сделают то, что мы сделать не в силах. Придут лейтенант с прапорщиком и усмирят взбесившуюся матушку-природу. Причем лейтенант — еще и женщина.

— Мы можем, по крайней мере, попробовать, — ответил Ларькин. — Вы уже попробовали, своими силами и средствами. У вас ничего не вышло, и вы потеряли людей и средства. Причем средства, насколько я понимаю, немалые и не лишние. У нас— своя версия происходящего и свои методы решения проблем. А насчет лейтенанта Рубцовой — так вы ее просто никогда не видели в деле. Эта девочка умеет такое, что вполне в состоянии потягаться хоть с чертом, хоть со взбесившейся матушкой-природой. И с головой у нее тоже все в порядке. Давайте подождем?

— Давайте подождем принимать решения, — проворчал генерал. — Давайте сперва перекусим. Подумаем. А потом расставим все положенные точки во всех положенных местах.

— Я не против, — согласился Виталий.

***

Обедали в столовой, блюда были вкусные и сытные, немного выпили. После обеда Антосевич с Радзяховским, сославшись на то, что им нужно покурить в отдельном кабинете, удалились. Оно и понятно, генералу нужно созвониться с кем положено: принимать решение единолично он не хочет, да, по большому счету, и не имеет права.

Семашко тоже засобирался, у него в Минске были какие-то неотложные дела, а он и без того уже тут изрядно засиделся. Виталию он оставил свой минский телефон и просил звонить в любое время дня и ночи, если появится хоть какая-нибудь новая информация. А потом попросил проводить его до дверей.

Выйдя коридором в небольшой квадратный холл, из которого начинался другой, короткий коридор до парадного, Семашко остановился и обернулся к Виталию.

— Знаете, Виталий Юрьевич, я хотел сказать вам еще одну, немаловажную вещь. Видите ли, это имя, которое вы упомянули, — Колесник, Валентин Колесник, оно мне знакомо, причем знакомо давно. Он ведь по образованию биохимик, и мы с ним когда-то виделись пару раз на конференциях и семинарах. Не скажу, чтобы он произвел тогда на меня какое-то особенное впечатление как ученый, но вот как диссидент... Диссидент с этаким, знаете ли, эколого-утопическим уклоном. В те времена он достаточно плотно общался с одним из бывших лидеров нашей нынешней оппозиции. Бывших не потому, что батька Лукашенко его куда-то задвинул. Задвинули его сами оппозиционеры. Там девяносто две партии, в каждой по сорок шесть лидеров, и все тянут одеяло на себя. А он не вписался. Но не это главное. Главное — что уж больно завиральные у него идеи, с точки зрения и батьки, и оппозиционеров. Так что он сейчас не у дел. Вот, возьмите, адрес я заранее вам на карточке написал. Олесь Шершневич, Олесь Адамович Шершневич. Он историк. Правда свихнулся на этих своих идеях. Если будет такая возможность — вы бы побеседовали с ним о Колеснике. Они наверняка давно уже не виделись — Шершневич человек довольно сложный, а уж Колесник и вовсе вздорный тип. Всегда был таким. Взрывной психопат с маленькой такой манией величия. И вроде бы лет пять-шесть тому назад они крупно поссорились. Но до того момента это был такой, я вам скажу, тандем. Они только что под ручку не ходили. И делали загадочные намеки. Так что вы поговорите с Шершневичем, если выпадет такая возможность.

— А почему вы всего этого не сказали там, в кабинете, — спросил его Виталий.

— Ну что вы, в самом деле, — укоризненно посмотрел на него Семашко. — Я ученый, а не стукач. Проконсультировать — это я могу. А вот подводить под монастырь человека, пусть даже не слишком мне приятного — нет уж, увольте. У нашего КГБ лапки цепкие...

Он поднял глаза на Виталия и спохватился.

— Ой, извините, я как-то не принял во внимание, что вы тоже из точно такой же структуры. Как-то; знаете, автоматически вижу в вас коллегу-ученого...

— Ничего страшного, — успокоил его Виталий. — И ничего обидного в том, что вы во мне увидели коллегу- ученого, право слово, нет. Спасибо вам. За хорошую информацию — спасибо.

— Да не за что, — Семашко как-то вдруг засуетился и начал спешно двигаться к выходу. — Всегда рад помочь. Звоните; если что. Удачи вам. До свидания.

Договаривал он уже на ходу.

— До свидания, — вслед ему сказал Виталий, посмотрел на каллиграфически выведенный на карточке адрес, а потом со вздохом огляделся вокруг. Ну так и есть. В раму большого овального зеркала вделан простенький, зато весьма чувствительный жучок. Лажовщики они, наши младшие братья. Даже заштукатурить как следует не могли. Для не тренированного глаза — это просто маленькое утолщение. Но рассчитывать-то надо на тренированный глаз. Всегда рассчитывать, и на очень хорошо тренированный.

Итак, интеллигентские откровения Семашко были всего лишь проверкой со стороны господина генерала. На каких семинарах Семашко встречался с Колесником — дело темное. А вот откуда он может знать о тесных отношениях между историком и диссидентом Шершневичем и одержимым утопиями биохимиком Колесником ясно. От братьев по разуму из белорусского КГБ, откуда же еще. Шиты белыми нитками ваши, товарищ генерал, подставы. Я-то от вас ожидал чего-нибудь посолидней. Хотя, впрочем, нормальная проверка. Если русский капитан начнет стенать о том, что он не видел столицы дружественного государства и хочет в одиночестве погулять по Минску, тогда генералу Антосевичу нет никакого смысла доверять и той информации, которую в качестве рабочей гипотезы этот капитан задвинул ему часом раньше. Потому что он, в таком случае, работает не на общее дело, а только на себя. То есть вынюхивает и высматривает. И вреда от него, при таком раскладе, больше чем пользы. И людей с Припяти нужно не только не уводить: их нужно усилить кем-нибудь, кто будет бдительно присматривать за дружественными наблюдателями. А вот если он поделится полученной информацией с коллегами, тогда совсем другое дело. Тогда он работает не только на себя, хотя и на себя ему, конечно, работать никто не запрещает. Тогда ему кое в чем можно умеренно доверять и кое-когда и кое о чем с ним осторожно договариваться.

Виталий засвистел сквозь зубы «Тореадор, смелее в бой» и направился обратно в столовую.

Через несколько минут пришли и Антосевич с Радзяховским. Покалякав для порядку о том о сем, Виталий задал генералу вопрос:

— Павел Леонидович, разрешите поинтересоваться одним вашим бывшим подопечным?

Генерал поднял бровь.

— А это имеет какое-то отношение к основной теме нашей беседы?

— Возможно, что имеет. Причем самое непосредственное.

Генерал переглянулся с Радзяховским. Ага, подумал Виталий, актеры из вас, ребята, тоже так себе.

— Ну и кто же вас интересует?

— Интересует меня некий гражданин Шершневич Олесь Адамович, историк и диссидент.

Генерал с полковником переглянулись еще раз.

— А что с ним такое?

— Надеюсь, что пока ничего особенного. Потому что мне очень бы хотелось с ним побеседовать. Есть у меня информация о том, что он может быть в курсе если не последних событий, то, по крайней мере, тех причин, которые к ним привели.

— Источником этой информации вы, понятное дело, делиться с нами не слишком хотите.

— Пусть это останется моей маленькой тайной. Но о результатах этой беседы я непременно вам доложу. Во всех подробностях.

— Ну что ж, — генерал Антосевич потер затылок и откинул голову назад, хрустнув шейными позвонками (остеохондроз — автоматически поставил диагноз Виталий), — пожалуй, я склонен положительно ответить на оба ваши предложения. Во-первых, мы отзовем своих людей, причем немедленно. Пусть ваши коллеги работают спокойно и делают все, что сочтут нужным. А если им удастся выйти на этого самого Колесника и обезвредить его, то нам после этого останется только развести руками и в ноги вам поклониться.

— Если я правильно вас понял, вы даете добро на любые меры, вплоть до ликвидации.

— Вы абсолютно правильно меня поняли.

— А во-вторых?

— А во-вторых, адрес Шершневича у вас есть?

— Есть.

— Ну и замечательно. Машину мы вам предоставим. Неброскую. Как предпочитаете --с водителем или без?

— Если можно — я бы и сам справился. Если, конечно, это не идет вразрез с интересами безопасности государства.

— Не идет. Аппаратура какая-нибудь вам будет нужна?

— Да нет, пожалуй. Я не хотел бы, чтобы у этого человека были потом какие-то проблемы. А нет документа — нет проблемы. Результатами беседы я, как уже сказал, искренне с вами поделюсь. Но в строго конфиденциальном порядке. На благо общего дела. А так, чем меньше шансов вызвать хоть какие-то подозрения, тем лучше. Вдруг у меня в самый критический момент микрофончик зафонит?

— Ладно, ладно. Верю. Мне тоже чертовски интересно разобраться во всей этой пакостной ситуации. И в причинах ее возникновения. И в том, на что она изначально была нацелена — даже если сейчас она вышла из-под контроля. Просто чертовски интересно.

Вот это мне нравится, подумал Виталий. Се человек.

***

Олесь Адамович Шершневич оказался массивным лысым стариком с редким седым пушком за ушами и на затылке, и с длинными висячими усами — под Тараса Бульбу. Ларькина он впустил к себе в квартиру не сразу, несколько раз переспросив, кто он такой, и что ему нужно. Потом, в прихожей, потребовал предъявить служебное удостоверение — каковое, на имя, естественно, капитана Грибова, было тут же ему и представлено в наилучшем виде. Как относиться к визиту эмиссара из российского ФСБ Шершневич, похоже, не знал. С одной стороны, пишем ФСБ, читаем КГБ. С другой — его главными противниками были теперь белорусские службы безопасности и нынешние лидеры оппозиции, причем кто из этих противников главнее, было до конца не ясно. Российская же ФСБ была структурой посторонней, и сам ее интерес к скромной персоне отставного диссидента не мог последнего не заинтриговать.

— Честно говоря, никак не ожидал, — проговорил наконец Шершневич, решив-таки дилемму принимать- не принимать положительно и жестом пригласив Виталия в комнату. — Уж кого-кого, а капитана российской госбезопасности, да еще чтобы он таковым и представился...

Они прошли в захламленную, заваленную немыслимым количеством каких-то книг и бумаг комнату, которая в Прежние времена звалась бы, наверное, гостиной, но в советское время обрела монументальное имя зала. На стене висел портрет какого-то исторического белоруса в пиджаке и рубахе с вышитым воротом. Белорус глядел сурово.

— Прошу садиться, — подвинул Виталию стул Шершневич.

Виталий сел.

— Так — чем, собственно, обязан?

Виталий с самого начала решил быть предельно откровенным. Конечно, если Шершневич общался в свое время с товарищами из советского КГБ, он должен знать и этот нехитрый прием — задушевную беседу с последующими оргвыводами. Если бы здесь была Рубцова, она измыслила бы какую-нибудь астоматическую отмычку и тихо покопалась бы в голове у старого диссидента под неспешный разговор о былых временах и о погоде. Но Рубцовой тут не было. А потому приходилось импровизировать на ходу. И самое лучшее, что смог придумать Виталий, — это открыть карты. По-настоящему. Без дураков. Тоже, между прочим, не самая худшая наживка.

— Видите ли, Олесь Адамович, на нас вышли сотрудники вашей госбезопасности...

Старик сделал протестующий жест.

— Ну не вашей, конечно, лично. Скажем, на нас вышли белорусские спецслужбы, которым потребовалась экстренная если не помощь, то, по крайней мере, квалифицированная консультация. Относительно ряда аномальных явлений, которые в последнее время удивительно часто и системно происходят южнее Припяти, в районе Белорусско-Украинской границы. А я как раз представляю маленькую такую, но весьма специфическую группу, которая в российском ФСБ именно такими явлениями и занимается. Вы догадываетесь, о чем конкретно я говорю.

— Ну информацией я нынче владею уже не настолько подробной и полной, как в былые времена, однако кое-что все-таки слышал; Есть еще в этой богом забытой стране люди, которые помнят старика и держат его в курсе дел.

— А вы в курсе, что белорусские спецслужбы уже пытались — буквально только что — воздействовать на эту ситуацию силовыми, так сказать, методами?

— Нет, не в курсе, — оживился Шершневич. — Ну и какой у нас счет?

— Разгромный — кивнул головой Виталий, понимая, что именно такого результата его собеседник и ждал. — Совершенно разгромный. Более того, скажу вам честно, есть у меня подозрение, что если бы они заранее не предполагали возможности именно такого результата, они бы к нам обращаться не стали. А я бы, соответственно, не докопался бы до вас.

— А, кстати, как вы до меня докопались?

— Ваши гэбэшники допустили утечку информации. Целенаправленную утечку. Проверяли в первую очередь меня — откровенно ли я с ними работаю, или так, понюхать приехал. Но я решил воспользоваться случаем и все-таки с вами поговорить.

— Ас чего, собственно, вы — или, если в порядке очередности, — они взяли, что я имею ко всему этому какое-то отношение?

— Вы ведь знакомы с Валентином Колесником?

— А как они узнали, что за этим всем стоит Колесник?

— Забавная у нас с вами получается беседа, — сказал Виталий. — Вполне в традициях черты оседлости. Я задаю вам вопрос, а в ответ вопрос задаете вы, я вам отвечаю на него вопросом же, вместо ответа на который получаю очередной вопрос. Я, пожалуй, нарушу этот порочный круг и отвечу первым. Про Колесника узнали не они. Про Колесника первыми узнали мы, поймав одного из его подопытных и покопавшись у него в голове.

Шершневич удивленно поднял глаза.

— Нет-нет, не беспокойтесь, в гестапо мы играть не обучены. И таблетками правды детей не кормим. Просто есть у нас одна такая ведьма, которая в состоянии общаться с людьми — и не только с людьми — в системе, в чем-то очень похожей на телепатию, как ее обычно представляют в фантастических романах. Только все гораздо сложнее и интереснее, чем там обычно представляют. А особенно легко у нее это получается, если человек, скажем, спит или введен в наркотический транс. А мальчик, которого по случайности обнаружили в лесу, находился именно в трансе, или, по крайней мере, в состоянии, близко напоминающем транс. Если в то время, пока человек в трансе, на него оказывается какое-либо психическое влияние, то те техники, которыми владеет моя коллега, позволяют очень четко зоны такого влияния определить и вскрыть. И даже отчасти нейтрализовать — с тем, чтобы можно было с человеком пообщаться более или менее прямо, без посторонних вмешательств, и чтобы он, очнувшись, контролировал собственную психику непосредственно, а не через фильтры наведенных состояний.

— Интересно рассказываете, — заметил Шершневич. — А где сейчас этот мальчик?

— Колесник выкрал его обратно. При помощи своих четвероногих и членистоногих друзей. Охрана там, сами понимаете, была белорусская. Мы же все-таки гости и военные советники, а военнопленных берет основная действующая армия. Ну вот он над действующей армией еще разок и покуражился.

— Н-да. — Шершневич покусал длинный седой ус, а потом задал очередной вопрос:

— Ну и чем я, собственно, мог бы вам помочь? В том случае, если я вообще захочу вам помочь, конечно. Я хочу сказать, как вы представляете себе нашу с вами дальнейшую беседу?

— На вашу помощь я очень рассчитываю, — ответил ему Виталий. — Есть у нас основания полагать, что далеко не до всего, что Колесник устроил там, на Припяти, он додумался сам. И есть у меня основания полагать, что базовые идеи и техники изначально принадлежали вовсе не ему, он их у кого-то позаимствовал. И, позаимствовав, интерпретировал их, во-первых, в не совсем должном свете, а во-вторых, исключительно к собственной выгоде. Все это мы с коллегой — с той самой дамой, которая общалась с мальчиком, — поняли еще там, на Припяти. А когда генерал Антосевич подкинул мне в качестве проверки ваш адрес, я и подумал, что все сходится. Что изначально автором всего этого сюжета были вы. Вот я к вам как к автору и обращаюсь. Мы могли бы раскрутить цепочку и самостоятельно, однако на это ушло бы гораздо больше времени, и еще: при этом могут погибнуть люди. Вполне реальные, ни в чем не повинные люди —как те, кого зомбировал Колесник, так и те, на кого он свое воинство натравливает. Вот поэтому я и у вас. А дальше — решайте сами.

Шершневич вдруг погрустнел и на несколько минут погрузился в глубокую задумчивость. Потом встал, прошелся туда-сюда по комнате и снова сел на прежнее место.

— А знаете, — начал он, ухватив себя рукой за подбородок, — я вам, наверное, действительно все расскажу. Потому что вы, сдается мне, действительно способны самостоятельно до всего докопаться. Уж лучше я сам. Покаюсь, так сказать, и облегчу душу. А там — доложите вы об этом Антосевичу или нет...

— Доложу, но выборочно, — перебил его Виталий. — Мне совершенно незачем подставлять под здешнюю госбезопасность вас или кого-то еще, кого вся эта история может коснуться. Меня эта проблема интересует в первую очередь, потому, что она может затронуть и мою страну. Да и эту страну я, честно говоря, чужой не считаю. А насчет Антосевича — мне так или иначе придется поделиться с ним частью информации — хотя бы чисто технической ее частью. Впрочем, я уже добился того, чтобы он убрал своих людей с Припяти. Операцию по нейтрализации Колесника будем проводить мы. Что толку палить из пушек по воробьям? Мы эту несчастную землю ДДТ заливать не станем. Мы — хирурги.

— Да? А сколько вас там, если, конечно, не секрет?

— В данный момент двое. Когда вернусь я, станет трое.

— И вы втроем надеетесь справиться со всем тамошним управляемым биоценозом?

— Мы надеемся разрушить систему управления. А пока она будет рушиться — проконтролировать ее так, чтобы этот биоценоз не уничтожил сам себя и соседствующие с ним биоценозы.

— Одно из двух, — заинтересованно посмотрел на Ларькина Шершневич. — Или вы просто невероятно самонадеянный молодой человек, или ваша группа действительно умеет что-то такое, что позволяет вам рассчитывать на успех в этом, на мой взгляд, совершенно безнадежном деле.

— Давайте считать, что наша группа все-таки что-то такое умеет, — предложил Виталий. — Поскольку в противном случае всякий смысл предметного разговора автоматически сводится к нулю.

— Даже если вы что-то такое и умеете, то в самонадеянности вам все равно не откажешь, — улыбнулся Шершневич. Глаза у него явно потеплели. — Если угодно, считайте это комплиментом.

— Благодарю.

— Хорошо, тогда давайте к делу.

— Давайте.

— Дело в том, что много лет тому назад... Я не стану уточнять, ладно? Тем более, что это теперь не имеет никакого значения. Так вот, много лет назад в моей голове начала оформляться теория, которую я сам для себя окрестил биолектикой. Я не стану вдаваться в подробности, а опишу только общую картину, так, как я в свое время знакомил с ней некоторых своих знакомых — и в том числе юного Валю Колесника, когда он мало в чем еще был способен разобраться самостоятельно.

Так вот. Представьте себе на минуту, что вся земля -- это единый живой организм. Я знаю, идея не новая и давным-давно скомпрометированная. Но — посмотрите на вещи чуть шире. Представьте ее себе не организмом в том виде, в котором мы привыкли видеть собственный организм или те организмы, которые так или иначе с нами соприкасаются. Представьте себе — ну, скажем, невероятно сложно организованный организм колониально-симбиотического типа, способный вырабатывать программу собственного развития. При том, что каждый из мириадов составляющих эту колонию отдельных видов никакого понятия и представления об этой программе не имеет. И при том, что никакого единого руководящего центра, единого мозга попросту не существует. Как не существует его, скажем, в муравейнике. Ведь и муравейник по-своему разумен, чего не скажешь об отдельных составляющих его муравьях, включая и матку, которая, конечно, — центр и смысл его жизни, но она всего-навсего автомат по производству яичек. За которыми ухаживает, кстати, не она, а муравейник.

Представили? А теперь представьте, что это само-программирование происходит одновременно на уровне всего этого макроорганизма, причем происходит оно методом частных проб и ошибок которые осуществляются на уровне отдельных видов и биоценозов. В случае достижения более или менее приемлемых результатов биоценоз на некоторое время закрепляется, а информация записывается на структурном уровне — ну, скажем, на уровне ДНК всех составляющих данный биоценоз организмов. Или на уровне кристаллических решеток— если бы были возможны небелковые формы жизни,

(Знал бы он, как он прав — подумал про себя Виталий, но вслух ничего лишнего говорить не стал.)

В тех же случаях, когда эксперимент оказывается неудачным — а таких случаев, я думаю, должно быть много больше — «провинившийся» биоценоз просто- на просто уничтожается, а информация стирается как лишняя, или, скорее, разлагается на составные элементы, на строительный материал для дальнейшего развития. Происходит, скажем, какой-нибудь глобальный катаклизм — климатический, геологический, эпизоотический или какой-либо иной. Ну вот, к примеру, как вымерли динозавры. Оказались попросту далее не перспективны в качестве основной ветви эволюции. Последние миллионы лет их существования и тот дух безудержного генетического экспериментирования, который в ту эпоху царил, — лишнее тому подтверждение. Все возможные варианты, и сразу. Вплоть до откровенно нежизнеспособных монстров, которые вынуждены были отращивать себе промежуточный мозг для того чтобы нервы смогли доставлять более или менее адекватные сигналы от мозга к кончику хвоста, при расстоянии между ними в тридцать и более метров. Явственные признаки тупика. Паника. Агония. Судорожные метания перед смертью. Комплекс сформированных на основе пресмыкающихся биоценозов отчаянно пытался доказать общему организму, что он еще на что-то способен. Не помогло. Вымерли все в одночасье. Отчего и почему вымерли — то есть от какой конкретной причины — не столь важно. Изобрели за полмиллиона лет атомную бомбу и самоуничтожились.

Потом появился вариант с теплокровными, который нам, с нашей временной перспективы, не может не казаться куда более удачным. Кстати, динозаврам их собственный мир тоже, по идее, должен был казаться вполне гармонично устроенным. Новый вариант существенно отличался от прежнего — гораздо большей автономизацией каждого конкретного организма от условий окружающей среды. Пришлось, кстати, матушке-природе ради этого нарочно поиграть с климатом. Наслать пару ледниковых периодов, чтобы научились приспосабливаться.

И главное — вариант с иным подходом к передаче наследственной информации. К попытке соединить на уровне отдельного вида сразу несколько выигрышных технологий. Во-первых, рождается скорее не тело, которое в процессе роста отращивает мозг и овладевает навыками высшей нервной деятельности как производными от навыков низшей, телесной; а рождается мозг, который в процессе роста отращивает себе тело и овладевает навыками выживания и добывания пищи как производными от высшей нервной деятельности.

Однако — мозг формируется гораздо дольше, чем тело, и процесс это более тонкий. И грузить его информацией приходится много дольше и целенаправленней. Отсюда логический вывод — срок беременности у самок становится все дольше и дольше, и рожают они не по десятку отпрысков, а по одному, максимум по два. А потом не бросают их, едва выкормив за полгода, на произвол судьбы, а выращивают и учат — практически до взрослого состояния. И чем дальше, тем виды становятся все умнее и умнее.

Но — вот проблема. Если устрица выплевывает за один присест полмиллиона икринок, то факторы случайностные ее очень мало волнуют. Пускай погибнет 99,9% — оставшаяся одна десятая процента вполне обеспечит более чем достаточное воспроизводство. Но если вы шимпанзе и рожаете одного детеныша раз в шесть лет, то есть за всю свою жизнь никак не можете произвести на свет более четырех-пяти детенышей, то потеря даже 70% потомства от случайных факторов вас никак не может устраивать. Иначе вы просто вымрете, и всё. Что, кстати, и происходит сейчас со всеми высшими приматами, за исключением — хочется на это надеяться — человека.

Вот тут возникает во-вторых. Во-вторых, которое отчасти гасит фактор случайности и повышает уровень защищенности каждого отдельного существа. Это коллективный способ существования вида. То есть единицей вида является не отдельный экземпляр, а стая, которая выращивает потомство и вырабатывает собственные правила поведения — как во внутренней политике, так и во внешней. Этот вариант уже отрабатывался на насекомых — и небезуспешно, если судить по тому, что муравьи и пчелы до сих пор живут на земле, при том, что динозавров, которые появились много позже них, давно уже и след простыл.

— Ну ладно, — перебил его Виталий. Шершневич явно сел на своего любимого конька и мог на эту тему говорить хоть до утра. Однако Ларькину, который пока не услышал ничего сколь-нибудь полезного в данной конкретной ситуации или просто нового, это начинало понемногу надоедать. — Ближе к делу. А какое отношение все это имеет к тому, что сейчас творится на юге?

— Самое непосредственное. Представьте себе, что человеческий разум — это всего лишь очередной эволюционный ход очередного частного биоценоза в попытке доказать общему организму, что он способен к дальнейшему развитию. И ход весьма перспективный. В ретроспективе. А потом понемногу ситуация начинает складываться таким образом, что этот новый и перспективный вид, на который возлагалось столько надежд и который действительно пошел вперед семимильными шагами, вырастает в смертельную угрозу не только для самого себя, но и для всего макроорганизма. Что агрессивность и склонность к самоуничтожению — которые долгое время выступали в роли прекрасного средства саморегуляции численности вида — больше не регулируют численность вида. Что, с одной стороны, этот вид растет невероятными темпами, и уже грозит уничтожить все остальные биоценозы кроме своего собственного (а вы прекрасно понимаете, что это означало бы пересмотр всей базисной стратегии развития макроорганизма); а с другой — он овладел такими опасными игрушками и настолько неумело ими пользуется, что, того и гляди, самоуничтожится вместе со всей планетой, просто по глупости. А это уж и вовсе недопустимо. Мы превратились в нечто вроде болезнетворной палочки, которая заразила собой весь организм и против которой самое время применить антибиотики. Самое время.

Ну так и вот. Когда я обо всем этом задумался и прокрутил еще раз для себя историю человечества, мне показалось, что самым лучшим для нас вариантом дальнейшего развития сюжета будет попытка вернуться к разумному сосуществованию с породившим нас биоценозом, а не к навязыванию ему своих правил игры. Игры, в которой мы до сих пор поняли только два-три первоначальных хода, да и в тех путаемся. Я стал собирать вокруг себя людей и проповедовать отказ от технологического пути развития, возврат к природе — ну и прочую прекраснодушную чушь, какой довольно-таки много проповедуется по всему нашему шарику. Но все это были слова, хорошие слова, но не имеющие совершенно никакого отношения к реальности. Можно было, конечно, организовать очередное движение зеленых и отрабатывать, прикрываясь природоохранными лозунгами, заказы одних заинтересованных промышленных групп против других, не менее заинтересованных. Ну скажем, пропагандировать отказ от баллончиков с аэрозолью, которая попадает в атмосферу и расширяет озоновую дыру, — с тем, чтобы производители роликовых дезодорантов заклевали на рынке производителей дезодорантов в баллончиках.

Но потом произошло событие, которое перевернуло все мои тогдашние представления о том, что и как надо делать, чтобы спасти нашу расу — а с ней и весь связанный с нами биоценоз — от тотального самоуничтожения. А вернее, как раз и сформировало представления о том, что и как нужно делать.

Случилось это лет через шесть после аварии на Чернобыльской АЭС. Меня, сами понимаете, в первую очередь интересовали те процессы, которые будут происходить в тамошних биоценозах после столь мощного и жесткого воздействия на них со стороны человека. По моим представлениям, природа, подвергнутая такому насилию по вине одного-единственного, окончательно зарвавшегося вида, должна начать вырабатывать методы борьбы с внутренним врагом. Антибиотики. Я понимал, что поездка туда представляет собой определенную опасность лично для меня. И не столько потому, что зона отселения охраняется, и человек, лезущий туда ради собственного любопытства, вызывает вполне законные подозрения — хотя бы в том, не мародер ли он. Но это — на уровне постовых милиционеров. А если брать уровнем выше, то мне, с моим диссидентским прошлым, рисоваться лишний раз совсем не хотелось.

Главную опасность могла представлять сама по себе моя видовая принадлежность. Растревоженному биоценозу — если он вдруг решит, что нужно бороться с человеком, как с причиной катаклизма — не объяснишь, что я совсем другое дерево. Что я приехал не ломать и мучить, а изучать и искать способы исправить сложившуюся ситуацию. У природы методы простые и на удивление близкие методам любого прирожденного убийцы — от кавказского абрека или стрелка с американского Дикого Запада до нашего старого НКВД. Сперва замочим, а потом начнем разбираться.

И тем не менее я поехал. Патрульным службам я очень не хотел попасться — и не попался, что, собственно говоря, в тамошней местности не так уж и сложно. Туда за стройматериалом на тракторах ездят — в заброшенные деревни — умудряясь мимо всех постов проскочить безо всяких взяток и договоренностей. А уж один-то человек с рюкзачком — как не проскочить. Проскочил. И начал искать. Что искать? Я и сам тогда не очень это понимал. Что-то такое, чем здешняя природа должна кардинально отличаться от природы обычной — если не считать зашкаливающего радиационного фона, конечно.

Бродил я долго, не один день. Видел тоже всякое, но ничего такого, что свидетельствовало бы о каких-то существенных отклонениях от нормы — если, конечно, считать нормой наличие определенных генетических сдвигов в биоценозе, подвергнутом жесткому и долговременному радиоактивному воздействию. Потом однажды вечером, сильно утомившись, выбрел на чудесное такое местечко. Представляете, целая поляна сплошного мха — ярко-зеленого, толстыми такими подушками. Вот я там и заночевал. Мох был сыроват, но я на него постелил полиэтилен, а уже сверху — спальный; мешок.

Утром проснулся, как будто с похмелья. Не то, чтобы с сильного, но есть. Голова гудит, шум какой-то в ушах, вроде гула такого ритмичного. И вообще некоторая раскоординация движений. Встал, развел костерок, поел, опрокинул на всякий случай сто граммов — вроде, полегчало. В смысле, гул поутих. Но как-то меня резко с этих ста граммов взяло, как будто не сто выпил, а все триста. Марево такое радужное по сторонам, и настроение отличное — полная эйфория. Ну думаю, сейчас с полчасика полежу, голова на место встанет, и пойду себе с богом. Вот я и лег обратно на этот самый мох. Лежу, пою себе какие-то идиотские песенки и вдруг вижу — летит бабочка. И так она мне понравилась, эта бабочка, что никак я ее не хотел из поля зрения упускать. Летает, порхает, крылышками машет, с солнечными зайчиками играет. Следил я за ней, следил, и вдруг до меня доходит, что лежу я тут уже, наверное, битый час, а бабочка эта все так у меня над головой и кружится. Стал я внимательнее за ней наблюдать. А потом понял, что наблюдать-то нужно не за ней, а за собой. Потому что как только долетала эта бабочка до края моего поля виденья, до радужной этой самой зоны, тут я ее практически усилием воли разворачивал — невольно—и заставлял лететь обратно. Вот так и гонял ее, бедную, битый час.

Отпустил я ее с миром и пошел себе дальше. А потом меня мысль заела — а что бы мне еще на ком-нибудь не попробовать. А вдруг, родилось во мне какое- то необыкновенное умение, а? Ну высмотрел я вверху, в ветвях птичку маленькую — не знаю какую, я в них не разбираюсь. И говорю ей — иди сюда. Она смотрит на меня и знай себе по веткам скачет. Ах так, говорю. И ну ее глазами есть, и тянул ее на себя, тянул... Она еще посидела немного, а потом как вспорхнет — и прямо ко мне и зависла прямо у меня перед лицом, крыльями бьет, а сама пищит — напугал я ее страшно. Потом отпустил и ее.

И вот так развлекался я в тот день до вечера. То муху прицеплю, то комара, то гусеницу заставлю ползать взад-вперед по веточке, да еще и команды ей отдаю: напра-о! нале-о! Вот бы кто на меня тогда посмотрел, на старого дурака. Но радости было! Как будто вчера родился. И мир такой ласковый, и всякая тварь мне сама навстречу спешит, и я им всем рад. Вот, думаю, оно, настоящее счастье. Вот как, думаю, должен по совести жить человек. Вот чему должен я учить тех, кто согласится меня слушать. Вот он — выход из тупика.

Заночевал я где-то у ручейка, где пришлось. А утром просыпаюсь — и как рукой все мои новые умения сняло. Пыжусь, глаза пучу, а муравей как бежал себе по дереву, так и бежит. И на меня — ноль внимания. Тогда я стал восстанавливать все то, что было у меня в предшествующий день и — естественно — дошел в конце концов до этого волшебного мха на поляне. И следующую ночь я провел все там же, во мху. И наутро, как по мановению волшебной палочки, снова ко мне все вернулось.

Я запомнил место — и даже составил свою карту, чтобы не забыть. Наши все карты неточные, особенно те, которые хотя бы краем касаются Чернобыльской зоны. Потом выбрался из зоны и поехал обратно в Минск. А пока ехал, меня посетила еще одна мысль. А что, если это не я при помощи мха открыл в себе эти способности? А что если тамошний кризисный биоценоз распознал их во мне и первым пошел со мной на контакт? А что, если это рука, протянутая макроорганизмом микроорганизму? Рука, которая предлагает помощь и возможность вместе выжить, не убивая и не калеча друг друга?

Однако первым делом нужно было разобраться с биологической и с биохимической природой того, что со мной там в лесу произошло. То, что это было подобно воздействию какого-нибудь психотропного наркотика, я понял почти сразу. Так что оставалась вероятность того, что все мои игры в мага и волшебника были просто наркотическим бредом. Нужен был специалист, и нужен был контрольный эксперимент. Причем специалист нужен был в доску свой, чтобы никому не проболтался. И тут, как ни крути, все сходилось на Вале Колеснике. Он и биохимик, он и человечек свой, да и идеи мои ему, судя по всему, были достаточно близки.

Буквально через неделю отправились мы туда уже с ним вдвоем. Место нашли безо всяких проблем — мох тот же и полянка та же. И принялись экспериментировать. В первый день лег спать во мху, а Валя, для контроля, ушел километра на два в сторону. Утром встретились. Как, говорю, себя чувствуешь? Он говорит — нормально. А вы? И я нормально. Гул есть, радужная пленка есть. Давай пробовать? Давайте. Он достал видеокамеру — но я снимать ему запретил. Пленка — уже документ, а мы с ним оба в республике люди подозрительные. Засадят в психушку, да еще наркотики к делу пришьют.

Короче говоря — все сошлось. Не было это никаким бредом, а было вполне взаправду. На следующую ночь Колесник во мху заночевал, а я ушел на его вчерашнюю стоянку. И знаете, у него все получилось даже лучше, чем у меня. Значительно лучше. Мне даже завидно стало и немного обидно. Первооткрыватель-то все-таки я. Но Валя — он еще в юности какими-то странными техниками занимался, прежде чём удариться в этот мой диссидентствующий экологизм. Йогой, гипнозом — да, бог его знает, чем ещё. Наверное, одно на другое и наложилось.

На третий день мы оба с ним спать легли во мху. А утром просыпаюсь и вижу— стоит надо мной огромный такой лось. А на спине у него, как на лошади, сидит Валя Колесник. Доброе утро, говорит, Олесь Адамович. А я, говорит, тут приятеля нашел, прошу любить и жаловать.

В общем, наобщались мы там с природой вволю. Потом поехали обратно в Минск обдумывать все это и переваривать, Колесник взял массу каких-то проб: мха этого самого, почвы, всяких травок. Даже муравьев насобирал. До конца лета он еще несколько раз туда ездил. За образцами и материалами, так он мне говорил. Один ездил — я что-то разболелся после всего этого.

Он тоже едва на ногах стоял, но он — моторный. Если за что взялся, его не остановишь. Возил этот мох целыми охапками. Мухоморы тамошние — тоже помногу. И еще всякое разное.

Потом мы с ним сошлись и — загудели на всю зиму. Реформировали биолектику. А вернее, создавали ее заново. Я с исторической и антропологической точки зрения, он — с биохимической. А потом он пропал. Надолго пропал, практически на год с лишним. А когда снова появился, вид у него был совсем другой, и говорил он уже по-другому.

Во-первых, многое он сказал по делу. Сказал, что закончил биохимические анализы образцов и разобрался с биофизикой всего, что с человеком там происходит. Действительно, это нечто вроде наркотика. Он мне долго что-то такое объяснял, сыпал кучей всяких терминов, но для меня это — темный лес. Пустое сотрясение воздуха. Наркотик — значит наркотик. Кстати, именно поэтому я потом и болел так долго. Вроде как ломка была. И его так долго не было по той же самой причине. Валялся, говорит, чуть не помер. Что-то, говорит, было с ним страшное.

Но зато он за это время успел, оказывается, провести ряд экспериментов — отчасти на себе, отчасти на других. И благодаря им выяснил ряд особенностей испытанного нами воздействия. И создал несколько препаратов, варьирующих силу этого воздействия. Оказалось, что взрослые и дети — вплоть до окончания пубертатного периода — реагируют на него совершенно по-разному. Если подобный психосоматический опыт впервые приходит, скажем, к сорокалетнему человеку, то он вызывает ряд нежелательных побочных явлений, связанных с его физическим самочувствием. Ослабевает иммунная система, происходят разного рода функциональные расстройства органов внутренней секреции и так далее. Но зато нет эффекта привыкания, и ни к каким структурным перестройкам на уровне организма в целом это не приводит.

Другое дело —, с детьми. Они, с одной стороны, переносят все это гораздо легче, и их «прямое» общение с природой не осложняется практически никакими неприятными ощущениями. С другой стороны, для них воздействие сильных «зонных» препаратов, основанных на вытяжках из мхов и грибов, практически равнозначно воздействию сильного галлюциногенного препарата, обладающего выраженным эффектом привыкания и связанного с определенными личностными и физиологическими изменениями.

На психическом уровне они становятся гораздо более внушаемыми, ориентированными на групповые формы поведения, на создание своего рода «муравейника», объединенного какой-либо общей идеей, которой каждый член группы должен быть фанатически предан. На физиологическом — это весьма существенное повышение болевого порога, гораздо более высокая адаптивность к окружающей среде — неплохо, правда? Но при этом — необходимость впадать в своего рода спячку примерно раз в месяц дней на шесть, на восемь. А в перспективе — полное бесплодие, причем как мужское, так и женское. Кстати, именно в период спячки, которая, кстати, в холодное время года наступает чаще и на более продолжительные сроки, чем в теплое, внушаемость подвергнутых воздействию «зональных» препаратов детей и подростков резко возрастает. Этакое обучение во сне. Однако именно дети и подростки (или, возможно, те, кто начал подвергаться воздействию «зоны» в раннем возрасте,) обретают ряд совершенно уникальных способностей, по сравнению с которыми наш с Колесником опыт — так, семечки. Они, скажем, могут «рулить» не отдельной мухой или муравьем, но целыми полчищами насекомых, находящихся при этом на достаточно большом расстоянии друг от друга. И могут — как бы это поточнее выразиться — «видеть» глазами этих насекомых. Сразу всех. Да и не только насекомых. Речь идет практически о любых формах жизни — от растительной и до высших млекопитающих. Причем существует странная такая закономерность: чем более склонен тот или иной вид к коллективному образу жизни, а в идеале — к стайному, тем органичнее выстраивается такое вот воздействие. Практически, несовершеннолетний «маг» становится в таком случае своего рода душой стаи, ее руководящим и направляющим началом. Даже не вожаком. Выше. И еще — он, предположительно, может влиять на «прокреативную политику» своей стаи. То есть популяция его подопечных может резко увеличиваться в течение ничтожно малых сроков.

И вот тут-то наши с Колесником дороги разошлись. Я считал, что это явление нужно тщательно и осторожно исследовать с биолектических позиций и вписать его в логику развития жизни на Земле вообще и истории взаимоотношений между природой и человеком в частности. Нужно по сто девяносто два раза проверять и перепроверять каждый полученный нами результат, а когда картина будет более или менее ясна, сделать наши исследования достоянием гласности. И тут наши научные и всякие иные перспективы станут совершенно безграничными. Вплоть до Нобелевской премии и создания самостоятельных международных исследовательских структур, работающих по программам самого широкого профиля.

Я, помню, так воодушевился, рисуя все эти заоблачные, с моей тогдашней точки зрения, перспективы, что не сразу заметил, как скептически слушает меня Колесник. А потом стал говорить он, и вот тут-то мне показалось, что я никогда раньше не был знаком с этим человеком.

Начал он с того, что назвал все нарисованные мной прожекты полной чушью. Это все равно, сказал он, как если бы некий человек, живущий в Древней Греции и ставший вдруг обладателем танковой дивизии с бесконечным запасом топлива и боекомплектом, решил, что по этому поводу нужно созвать Дельфийскую амфектеонию и посоветоваться с общественностью, куда девать весь этот металл.

Мы — маги, сказал он. Природа, ужаснувшись преступлениями человека против нее и против себя самого, сделала ставку на нас. Мы — создатели будущего человечества. Мы — создатели расы господ, которой суждено управлять Человеческим биоценозом в согласии с идеями Великой Биолектики. Мы — наследники великих традиций, утраченных когда-то человечеством, погнавшимся за призраком материального благополучия и бытового комфорта. Кем, по-вашему — то есть по-моему — был Моисей, наславший на египтян, никак не желавших отпустить на свободу избранный народ, мух, и жаб, и болезнетворных микробов? Моисей, который позже в пустыне, когда его народ стал страдать от голода, вызвал тучи саранчи — вполне съедобного насекомого, спасшего тогда евреям жизнь? Он был точно таким же магом, овладевшим тайной взаимопонимания с природными биологическими комплексами. Кем были кельтские друиды, которые, заманив римский легион в лес, убедили этот лес своими силами расправиться с захватчиками? Кем были древнерусские волхвы, умевшие говорить по-волчьи? Кем был Вольга, умевший превращаться в волка и всю свою дружину превращать в волков?

Они хранили традицию. Они хранили послание, адресованное нам — на тот случай, если человечество забудет, кто оно такое и откуда взялось, и если придется призвать его к ответу. И вот это время настало. Время, когда судьба человечества решается здесь и сейчас. Нужно создать несколько базовых зон и подготовить там «стаи», состоящие из детей и подростков, инкорпорированных в те или иные животные или растительные сообщества в качестве «моторов». Нужно, чтобы все эти растительные и животные сообщества под руководством нового сословия друидов соединили усилия в борьбе с главным врагом — человеком. С тем человеком, который обременяет собой и загрязняет матушку-землю.

Друидов нужно будет на первом этапе не так уж и много, главное — создать прецедент. Главное, чтобы молодежь сама пошла в зону, туда, где будут стоять друидические школы, проповедующие новую, биолектическую веру. И новые, биолектические практики и ритуалы посвящения. Правительства падут, поскольку ни одна армия на свете будет не в состоянии сражаться со взбунтовавшейся природой. А если они осмелятся пару раз применить ядерное оружие — тем лучше. Тем больше возникнет — стихийно возникнет, безо всякой нашей сознательной работы — кризисных биоценозов, готовых к биолектической перестройке.

Друиды и друидессы, понятное дело, будут бесплодны: но такова их священническая доля, доля магов и носителей знания. Понятное дело, человечество должно размножаться — хотя бы для того чтобы ряды друидов не редели. Проблема эта решается достаточно просто. Рядовое население — вернее, то, что от него останется после противоборства с природой — нужно будет загнать в особые заказники и дать им там волю плодиться и размножаться. Под бдительным контролем со стороны правящей касты. Пусть человек снова станет диким природным видом наравне с остальными дикими природными видами. Пусть наконец осуществит свою вековую мечту и вернется в естественное состояние. И нужен строжайший контроль, чтобы никакая техническая мысль, ни дай бог, не пробилась наружу. Лучше бы, чтобы люди вообще разучились даже говорить. Естественность, значит естественность. А наиболее здоровых и перспективных детей нужно выбирать сразу после рождения и воспитывать в зонах — и делать из них друидов.

На этом я его прервал. Я не выдержал. Я стал кричать, я обозвал его фашистом и еще наговорил кучу всяких разных слов. Обидных слов. Но он выслушал меня совершенно спокойно — было такое впечатление, словно он заранее рассчитывал именно на такую реакцию с моей стороны. А потом он ушел. И сказал, уже в дверях, что, плохо это или хорошо, но уже не в моих силах что бы то ни было изменить. Потому что процесс уже запущен. Потому что первую базу он уже создал, где-то на болотах к югу от Припяти — не совсем в том месте, где я впервые нашел мох. И что первые друиды уже работают там, выращивая новый, массивный и агрессивный биоценоз. Он так и сказал — «массивный и агрессивный». Не все идет гладко. Одного из привезенных им туда юношей разорвали собаки, его же собственная стая. Но мальчик сам виноват, допустил ошибку, дал слабину. А в стае слабину давать нельзя. Стаей нужно быть, и жить по ее правилам. И тогда она станет твоим новым телом — послушным, могучим и боеспособным. А меня он не тронет. Во-первых, потому, что всегда будет относиться ко мне, как к своему учителю и как к отцу-основателю биолектики. Который состарился и скурвился — но дело свое сделал. А во-вторых, потому, что никакого вреда он от меня все равно не видит. Потому что, если я даже захочу причинить вред его делу — ну и что я тогда, скажите на милость, стану делать? Пойду в приемную к Антосевичу и скажу, что некто Колесник забрался в Чернобыльскую-зону и собирается при помощи дюжины подростков перевернуть историю человечества? Тут меня, старого диссидента, уж точно возьмут под белы руки, препроводят в соответствующее заведение и с чистой совестью сдадут мое личное дело в архив на вечное хранение. А когда начнется настоящая работа, и они дозреют до того, что выживший из ума старик Шершневич говорил правду, будет уже поздно.

Вот, я и дожил до того дня, — закончил свое повествование Шершневич, — когда ко мне, к старому маразматику, пришел человек из госбезопасности, который действительно понимает, что дело швах. Так что вы мне скажете, молодой человек, — Колесник был тогда прав? Теперь уже поздно что-нибудь изменить?

---Надеюсь, что нет, — ответил Виталий. — Очень надеюсь, что нет.

Глава 7

Ранним утром белорусский спецназ свернул лагерь. Команда об отходе поступила еще вчера, и Ирина узнала об этом от полковника Румачика ближе к вечеру — но поскольку до утра они с Ренатом все равно ничего предпринимать не собирались, она милостиво сообщила белорусам, что до семи ноль-ноль московского времени те им здесь ничуть не помешают. Ровно в семь ноль-ноль — Ирина как раз начинала выплывать из приятной утренней дремы — раздался слаженный рев моторов: машины выруливали на проселок и, выстроившись в колонну, уходили в сторону Волока и дальше — на север.

Рената в домике уже не было — наверное, провожал белорусов. Ирина быстро оделась и спустилась по металлической откидной лестнице вниз. Солнце сияло вовсю.

По проселку, пыля, уходили хвостовые машины. Ренат, повиснув на оборудованном спецназовцами за время стоянки турнике, крутил «солнце». Ирина постояла, полюбовалась его коренастой, но ладной фигурой и тем, как легко и мастерски он выполнял упражнения и пошла умываться. Надо бы тоже телу спуску не давать. А то за пару лет обрастешь жирком, ни мускулов, ни реакции. Станешь, так сказать, противна соратникам и друзьям. Астоматические методы борьбы с потенциальным противником — это, конечно, здорово. Но и о бренном теле забывать не стоит. Кормить его, холить, лелеять и тренировать, как любимую собаку — чтобы всегда было готово выполнить любую команду.

Кстати, о собаках. Ирина оторвалась от умывальника и внимательно окинула взглядом недалекий, очерченный лесными массивами горизонт. Наверняка ведь, сволочи, уже в курсе, что спецназ ушел и что нас тут всего двое.

А Ренатик даже без оружия, знай себе, радуется жизни на турнике, при том, что его астоматическое прикрытие дрыхнет себе без задних ног в штабном купе. Нехорошо, дорогой товарищ. Утрата бдительности чревата неприятными последствиями.

Впрочем, когда она вернулась ко входу в свой домик на колесах, умытая, свежая, утираясь на ходу полотенцем, Ренат уже шел от турника к ней, и на плече у него висел «Калашников». Значит, просто не заметила в траве у турника. Значит, прапорщик Ахмеров вовсе не утерял бдительность.

— Доброе утро, мадмуазель ротмистр, — тон у Рената был издевательски-заискивающий. — Как вы почивали? Мухи вас не беспокоили?

— Вашими молитвами, господин прапорщик, — в тон ему ответила Рубцова. — А насчет мух вы зря беспокоитесь. Я-то от мух отобьюсь. А вот ежели мне по чистой случайности, ну то есть совершенно нечаянно, придется во время нашей сегодняшней экспедиции ненароком отвлечься и забыть держать постоянный астом не только на себя, но и на идущего рядом флотского парня, то вот ему-то как раз, боюсь, и не поздоровится. От мух, комаров и прочих маленьких, не очень маленьких, а также совсем больших, но в равной мере нерасположенных к стервозным экс-мичманам краснознаменного тихоокеанского флота, а ныне прапорщикам ФСБ лесных зверушек.

В астоме Ирина с удовольствием наблюдала за тем, как мечется в поисках адекватного ответа малоподвижная мужская мысль, но вдруг заметила, что от бледно- розового астоматического Рената куда-то вверх тянутся на удивление знакомые астоматические же волокна. «Кто-то им управляет?» — пронеслось у нее в мозгу. — «Но кто? И откуда? Почему именно сверху? Или все-таки это он сам научился...»

Додумать до конца она так и не успела, потому что в этот самый момент на голову ей упала крупная капля. Она подняла голову. Посреди совершенно ясного неба парил одинокий коршун.

— Ай-яй, какая неприятность, — совершенно искренне засуетился Ренат. — Хотя, с другой стороны, есть, кажется, у вас, у русских, такая примета. Насчет того, что это к счастью. Или к удаче? Вы, товарищ лейтенант, часом не помните?

— Ах ты... — начала было Ирина, уже на бегу обратно к умывальнику. Но там уже, отмывая под тонкой струйкой теплой воды пахнущую рыбьими костями кашицу, не выдержала и рассмеялась. Вот ведь засранец. Надо будет к нему повнимательнее присмотреться. Вечно в тени «господ офицеров», вечный этакий мальчик на побегушках. Или, если точнее, на починюшках и поездушках.

В астоме зарябило, и на зеленой стене времянки проступили выведенные вязью буквы: «На потаскушках».

— В смысле там, подай, принеси, — раздался из-за вагончика голос Рената. — Поди туда, не знаю куда, достань то, не знаю что...

— Ах, ты... — опять задохнулась праведным гневом Ирина, выскакивая из-за вагончика и замахиваясь на пакостника полотенцем. — Ах ты, снайпер хренов! Ах ты, засекреченное татарское подполье!

Ренат вытянулся по стойке смирно и стоически принял шлепок наотмашь мокрым полотенцем по чему придется. Пришлось пониже спины.

— Телесные наказания в русской армии... — начал он.

— Телесные наказания будут тебе в лесу. Сам будешь астом держать, раз такой умелый. Нет, ну надо же...

— Астом держать — не нашего ума дело. Звездочки не в том порядке на погонах. Мы пока только на мелкие пакости. А насчет крупных — пусть начальство думает. Ну а если серьезно, — дурашливая интонация в голосе у Рената пропала совершенно, то при наших с тобой раскладах лишнее астоматическое поле никак не повредит. Мало ли, придется нам там заночевать. Ты ночью его тоже держишь, я проверял...

«Ну вот, выпустила джина из бутылки», — подумала Ирина. Ренат очень часто общается с Илюшей Большаковым. И если учесть его въедливость, то остается только удивляться, как это она раньше за ним ничего такого не заметила. Собственно, потому и не заметила, что просто-напросто не принимала его в расчет. И зря, как выясняется, не принимала. А он тем временем прикидывался, по обыкновению, веником и давал ей сканировать себя. А стоило ей отвлечься, сканировал точно так же ее саму. Давно бы следовало ей усвоить эту его манеру. Так что нечего возмущаться. Баш на баш. А в том, что лишний источник астома никак не повредит, он действительно совершенно прав. Держать постоянное поле, да еще сильное, с «отведением глаз» всем потенциальным человеческим и нечеловеческим наблюдателям, больше суток она никак не сможет. Вымотается до последней крайности и угаснет. А вот если работать в смену, тогда, конечно, другое дело. Пусть у него астом слабее, пусть из каждых пяти часов ей придется работать четыре, а Ренату — час. Ей этого часа как раз хватит, чтобы восстановиться.

— Можно даже больше, — вмешался все также невозмутимо стоявший рядом Ренат.

— Что — больше? — встрепенулась Ирина.

— Больше часа. Извини, я опять за тобой подглядывал. И в самом деле, не все же тебе одной в чужие башки лазить. Я пока могу держать астом подряд часа три-четыре. Получалось и больше, но три часа — с гарантией. Это если тебе нужно будет поспать, как следует. А если в смену, то удобнее, окажем, так — три часа ты, час я. Потом опять твои три часа. Идет?

— Договорились.

Они переглянулись — слова были уже не обязательны — и пошли собираться.

***

Через сорок минут, подготовив как следует все необходимое снаряжение, они вышли на проселок и двинулись на юг, к лесу, туда, где, предположительно, должна была находиться база Колесника. Или одна из баз. В восемь тридцать, как и договаривались, на связь из Минска вышел Виталий и вкратце рассказал о результатах своего визита сперва к генералу Антосевичу, потом к патриарху отечественной биолектики, Олесю Шершневичу. Виталий предложил дождаться его и идти уже всем втроем. Но по здравому размышлению, приняв во внимание открывшиеся способности Рената, которые, кстати, Ларькина привели в не меньшее удивление, чем Ирину, решено было оставить Виталия в качестве группы тылового прикрытия. На всякий случай. Пусть едет, не торопясь, и сидит в лагере. И держит связь одновременно и с ними, и, если понадобится, с Москвой, с Борисовым.

Едва успев выйти из лагеря, Ирина поставила астом — полный, на «отвод глаз». И, как выяснилось, своевременно, потому что весть об уходе спецназа, похоже, дошла до Колесника и его присных практически мгновенно, и он принял первые адекватные меры. Грасовцы успели пройти не более двухсот метров, когда Ренат тронул Ирину за плечо и указал ей назад. Над единственной оставшейся машиной кружил многоцветный вихрь бабочек.

— Вовремя вышли, — написал Ирине Ренат все той же прихотливой, на арабскую похожей вязью. — А то пришлось бы полдороги отплевываться.

— И не только отплевываться, — Ирина почему-то выбрала готический шрифт, очевидно из чувства противоречия. И уложила буквы кирпичиками поперек дороги. — Слева сильное поле. Кроме того, которое идет от рощицы и контролирует бабочек. Кто-то гонит сюда более крупных животных. Похоже, собак.

Буквально тут же в астоме появилась маленькая Ирина Рубцова, которая пристально всматривалась в лужицу чистой, отражающей ясное небо воды. «Как в воду глядела» — перевела ребус Ирина, заодно оценив тонкость, с которой Ренат между делом поиграл с исконными автоматическими, от йети унаследованными смыслами образов воды и неба. Ренат снова тронул ее за плечо и указал на ближайшую лесную опушку. Оттуда к грунтовке неслась уже знакомая собачья стая.

— Стой спокойно, — тихо шепнула Ренату Ирина. — Они нас заметить не должны.

И действительно, добежав до дороги, собаки начали бестолково тыкаться в нее носами, носясь взад-вперед и поднимая пыль. Некоторые из них рванули было по следам, но потом, словно услышав беззвучную команду, резко развернулись и прибились к основной стае. Стая сгруппировалась и потрусила по дороге прямо на грасовцев.

— Стой спокойно, — еще раз повторила Ирина, заметив, как рука Рената словно бы сама собой чуть подвинула из-под локтя вперед ствол Калашникова.

Ренат усилием воли расслабил мышцы и постарался не вглядываться в кипевшее вокруг астоматическое марево. Он принялся вглядываться в глаза идущим прямо на них с Ириной собакам и успокоился окончательно. Потому что собаки их не видели. Они не смотрели нарочно в сторону, как притворно смотрит в сторону обходящая противника собака, только и выжидающая удобного момента, чтобы кинуться и схватить его за глотку. Они смотрели сквозь них. А подойдя вплотную, как-то сами собой обтекли их по периметру, не подойдя ближе чем на полтора метра.

Едва они отошли метров на двадцать, Ирина сказала:

— Ходу.

И быстрым шагом двинулась за ними вслед. Ренат поудобнее перехватил автомат и постарался не отставать—так, чтобы никоим образом не выбиться за пределы этого, очерченного псами, полутораметрового радиуса.

— Они получили команду возвращаться в исходную точку, — вполголоса говорила на ходу Ирина. — Тот человек, который их сейчас ведет, не Витек. Скорее всего, его напарница. Она контролирует их тоже через ретранслятор, через какое-нибудь летающее насекомое или через птицу — но это не Витькин жук. Я бы почувствовала.

Какое-то время они шли молча, потом Ирина заговорила опять.

— Будем надеяться, что с лагеря они теперь наблюдение снимут. По крайней мере — пристальное и пристрастное. А то, когда приедет Виталик, ему может не поздоровиться. Впрочем — он будет один. Они могут не придать ему особого значения.

— А мы за ними — куда? — спросил Ренат.

— Если будем идти за ними, они сами выведут на на базу. Похоже, что тот, кто их ведет, сам туда направляется. Очень может статься, что они поверили, что уехали все. И не заметили нас.

— Или заметили, но не придали нашему исчезновению значения, — отозвался Ренат. — Два человека, пусть даже два хорошо вооруженных человека — для них не противник.

— Если это действительно так, — сказала Ирина, — то первую партию на этом турнире мы, считай; выиграли. Сделали ставку не на силу, а на отсутствие силы.

— Нужно быть маленьким и незаметным, — процитировал Ренат.

— Так точно. Маленьким и незаметным. И тогда лешие и колдуны сами приведут тебя в свое логово. Сказка про Машу и медведя.

— Вся разница в том, что медведь, насколько я помню ваши русские сказки, девочку нес все-таки не из деревни в логово, а как раз из логова в деревню.

— Ну ладно, не ворчи. Суть дела от направления движения все-таки не меняется.

— Очень женская точка зрения. Но я, с моим неразворотливым мужским умишком, могу привести мильон примеров, когда меняется, и даже очень.

— Разговорчики, товарищ прапорщик!

Разговоры действительно пришлось оставить, потому что собаки сошли с грунтовки и углубились в лес. Шли они достаточно споро, и если на утоптанной и наезженной дороге Ренату с Ириной не нужно было слишком трудить ноги, чтобы за ними поспевать, то на пересеченной местности преимущества четвероногого способа передвижения перед двуногим начали довольно быстро оказываться.

Изрядно мешала и необходимость постоянно держаться вместе.

— Вот уже, действительно, скованные одной цепью, — отдувался на бегу Ренат. — И зачем это наши предки научились ходить на двух ногах?

— Из чистого любопытства, — отозвалась Ирина. — Все пытались повнимательнее рассмотреть, что там происходит впереди по курсу. А в передних лапах волокли то, чем впереди идущего ударить.

— И насчет передних лап — это они тоже зря. — Ренат перед выходом по-джентльменски взвалил на себя все самое тяжелое из «общего» багажа, и в итоге его ноша весила теперь раза в два больше, чем рубцовская. — Сидел бы сейчас себе на ветке и трескал бананы, вместо того, чтобы гоняться по лесу с полной выкладкой за компанией свихнувшихся дворняг.

Минут через двадцать такого марафона они окончательно потеряли собак из вида.

— И что теперь? — спросил Ренат.

— А ничего теперь. Все то же самое. Мне не обязательно их видеть, чтобы «вести».

— Так какого же лешего...

— Но особо отрываться нам тоже не стоит. Я веду не столько их, сколько источник поля. Но если они уйдут слишком далеко, я не смогу достаточно четко идентифицировать направление, в котором он движутся, и то, из которого исходят команды.

Они прошли заросли колючего кустарника, в которых, как выяснилось, было достаточно проходов. «На кабанов, что ли, рассчитано? — удивился про себя Ренат. — Только кабанов нам тут не хватало».

Потом началась знакомая Ирине заболоченная территория. Собаки уводили их за собой все глубже и глубже, но двигаться стали теперь несколько менее проворно — так что минут через пятнадцать они с Ренатом смогли увидеть за деревьями спины и хвосты собачьего арьергарда. Стая вытянулась в цепочку и шла какой- то невидимой человеческому глазу тропой между подозрительно густой травой и не менее подозрительными мшаниками по бокам. Грасовцы старались не отставать и идти точно там, где только что ступали собачьи лапы.

— Как нам с проводниками-то подвезло, — шепнула, обернувшись, Ирина Ренату.

— Что-то больно уж гладко все у нас пока получается. Не нравится мне, когда с самого начала все получается слишком гладко.

— Да ты пессимист.

— Реалист я Иришка, реалист. Лезем к черту в зубы, и ведет нас туда собачья свора.

— Ладно, поживем — увидим.

— Ни против первого, ни против второго ничего не имею, — подытожил Ренат.

Еще километра через три сплошной заболоченной низины появились небольшие холмики, поросшие ельником и березняком. Затем снова начались болота, на этот раз уже настоящая топь, в которой словно нарочно оставлены были длинные хрящеватые «грядки» с чахлым осинником по хребту, и довольно просторные острова, этими грядками между собой соединенные. Здесь для того чтобы не ухнуть с головой, особого проводника не требовалось.

Но вот для того чтобы выдержать нужное направление...

Собаки не кружили, и если отклонялись от прямого курса, то потом неизменно на него возвращались. Ирина вспомнила, что еще в английских тренировочных лагерях инструктор, маленький пружинистый ирландец с длинным шрамом через весь лоб, говорил им, что в джунглях и горах прямая — отнюдь не самое кратчайшее расстояние между двумя точками.

А потом случилось нечто странное. Собаки вывели их на небольшой островок, стоявший, очевидно уже у самого края топи и весь по контуру обросший камышом, — и внезапно бросились врассыпную, мигом растворившись в камышовых зарослях.

Ирина успела зафиксировать последний импульс, последнее отданное стае приказание. Он исходил откуда-то спереди, из небольшой дубравы, к которой вела очередная хрящеватая грядка, чьи очертания четко угадывались сквозь камыш.

— Ренат, — обернулась она, — тот, кто их вел, сейчас метрах в ста пятидесяти от нас. Прямо по курсу. Он — или она — видеть нас не может и не должен. И, судя по всему, стоит или сидит на месте. Астом он делать не умеет и с подопечными своими связывается на несколько другом уровне — так что мне трудно на него воздействовать непосредственно, не видя его и не чувствуя. Вот если бы был прямой, направленный на нас импульс, тогда бы я, конечно...

Но импульса нет.

— А если мы подойдем ближе?

— Тогда другое дело. Витька же я усыпила. И с этим — или с этой — тоже справлюсь легко. Попробую перевести под свой контроль. А там — покопаюсь у него в голове, и будем решать, что делать дальше.

— Значит, вперед!

Они быстрым шагом перемахнули остров, уже не соблюдая особой осторожности. Где-то невдалеке в камышах возились отставшие псы, жужжали несметные комариные полчища, как и положено, не обращавшие на них никакого внимания.

Ирина вдруг обратила внимание на то, что они уже давно идут по сплошной грибной поляне, причем грибы все — как на подбор: одни и те же аккуратные, кругленькие, странного фиолетового оттенка грибочки, которые, когда на них наступишь, выпускают облачко густого фиолетово-черного невесомого порошка. И что ноги вплоть до самых коленей у них уже покрыты этим порошком. И что в голове у нее как-то странно шумит...

Она обернулась к Ренату и увидела, что тот, с видом совершенно обалдевшим, смотрит на собственные, вытянутые перед собой руки.

— Ренат, — позвала она.

— Иришка, — вяло откликнулся тот, — я ничего не вижу. Представляешь, рук своих не вижу. Я никогда бы не...

И тут глаза у него сами собой закрылись, и он упал на землю. Ирина сделала шаг назад, вытянула руки перед собой, пытаясь нащупать Рената в быстро сгущающихся сумерках— она еще никогда не видела, чтобы сумерки сгущались настолько быстро. Но Ренат куда-то пропал, а перед глазами все плыло, и тьма со всех сторон все наползала и наползала, быстро смыкаясь к центру. Ирина еще успела поставить постоянный астом — чтобы их, потерявших сознание, не заели болотные твари—и отключилась окончательно.

***

Еще не успев как следует очнуться, она уже почувствовала чье-то присутствие.

Это был человек, причем человек, наделенный определенными психическими навыками — не вполне астоматическими, поскольку создать связного сообщения в поле он явно был не в состоянии и даже не в состоянии был определить в нем свой собственный образ и присутствовал лишь в виде некоего смутно- сизого облака, запятнавшего собой один из углов наведенного Ириной постоянного астоматического поля. Но он был и обладал несомненной силой даже и в таком, неясном и неявном виде. Сила его заключалась в умении оказывать давление на других — давление сугубо эмоциональное, вплоть до, вероятнее всего, умения перевести человека — или животное — под свой контроль. Это явно был не один из детей — у тех контакт с животными строился в большей степени на обратной связи и на обоюдной зависимости — пусть тоже по большей части чисто эмоциональной. Здесь же никакой заинтересованности- в объекте давления не предполагалось изначально. Здесь было голое желание подчинить и попользоваться. «Вот так мы и встретились, господин Колесник», — подумала Ирина (на всякий случай не обычным человеческим способом), а вдруг он все-таки уловит эмоциональную составляющую мысли? — а написав эту фразу в окружающей ее темноте большими фосфоресцирующими буквами. Если мыслеобразами не владеет — не только не прочтет, но и не почувствует.

Она «прозвонила» собственное тело, убедилась в том, что руки-ноги на месте и нигде не болит, и только после этого приоткрыла глаза. Кругом было темно, пахло дымом, и только время от времени на неясных окружающих предметах вспыхивали тусклые отблески. Должно быть, у меня за головой костер, или очаг, подумала Ирина, а в костре угли, и по ним иногда пробегает язычок пламени.

В голове гудело, как с хорошего бодуна. Ощущение было давно забытое, но до того аутентичное, что вспомнилось моментально. Воздух был сырой и не слишком свежий. «Значит, — подумала Ирина, — это не ночь. То есть не обязательно ночь. Значит, я лежу в каком-то помещении, где не слишком хорошая вентиляция. И судя по тому, как затекли мышцы, лежу уже давно. Но, по крайней мере, ни руки, ни ноги у меня не связаны».

Сбоку в темноте кто-то завозился, а потом оттуда выплыла не слишком высокая мужская фигура, смутно подсвеченная очагом. Фигура повернулась к Ирине лицом и села на что-то вроде табурета у нее в изножьи.

— Ну что, очнулись? — спросил человек.

Голос у него был неожиданно высоким и пронзительным.

— А вы, значит, и есть Колесник? — вопросом на вопрос ответила Ирина.

— Знаете, как принято говорить в боевиках и детективах? Вопросы здесь задавать буду я.

Ирина наскоро попыталась прощупать его в астоме, но тут же увязла в болоте настолько густом и непролазном, что поспешила выбраться обратно. Н-да, сил у нее, похоже, здорово за это время поубавилось. Какие-то защиты у него стоят, но не настолько сложные, чтобы она в нормальном рабочем состоянии не смогла через них пробиться. Надо будет просто отдохнуть.

— Что, не по зубам? — хихикнул Колесник. — Я старался. Долгие, знаете ли, годы тренировок. Плюс хорошо рассчитанное медикаментозное воздействие. Плох тот боец, который умеет только нападать, а вот защите не обучен. Я, как видите, обучен еще и защите. А относительно уровня атаки, я думаю, вы сами имели возможность убедиться. На собственной шкуре. Ну если не на собственной, то на шкуре своих товарищей.

«Мели Емеля, твоя неделя, — подумала Ирина. — Дай мне только с силами собраться. Я все твои подкрепленные медикаментозным воздействием долгие годы тренировок в такой распыл пущу — маму не узнаешь.

— Кстати, о медикаментозном воздействии, — Колесник говорил не торопясь, смакуя каждое слово, и явно сам себе нравился. — Вы, надеюсь, оценили тот изящный способ, которым мы, не видя и не ощущая вас из-за этих ваших специфических техник, сумели все-таки вас заманить в нужное место и привести в нужное нам состояние.

— Оценила, — ответила Ирина. — Только жаль, сразу не сообразила надеть противогаз. А не то бы мы с вами сейчас чуть иначе беседовали.

— Отнюдь, — протянул Колесник. — Обижаете. Эти грибные споры действуют не только через верхние дыхательные пути. И даже не столько. Они действуют через кожу и обладают замечательным свойством въедаться в любую ткань. А если бы на вас были прорезиненные костюмы химзащиты, то мы бы и тогда нашли, как с вами справиться. Наслали бы на вас саранчу. Или пчел. Или просто завели бы вас в наш замечательный терновник. А уж потом — грибочками, грибочками...

— Ну положим, с саранчой и с пчелами мы бы справились, — внимательно следя за собственным состоянием и пытаясь выиграть время, начала Ирина, — это вам не дуболомов из спецназа травить.

— А вот как раз ради этого мы и не стали вас сразу убивать. Потому что, честно говоря то, что вы умеете, для меня было полной неожиданностью. С дуболомами — как вы изволили выразиться — из спецназа я бы справился одной левой. С минимальными потерями. Я даже и собак с волками не хотел подставлять — а потом решил: пусть потренируются. Армия, которая не воюет, многого ли стоит, а, как вы считаете?

Ирина не ответила.

— Молчите? Что ж, я так и думал, что вы станете молчать. Что общаться со мной в такой ситуации вам будет несколько некомфортно. Вам было бы куда комфортнее побеседовать со мной где-нибудь на Лубянке, не правда ли? Переломав мне для начала пару ребер — просто, чтобы облегчить взаимопонимание, ведь так? И вот тогда вы были бы вполне в своей тарелке.

Он встал и сделал пару шагов туда-сюда по землянке. Ирина уже поняла, что это была именно землянка.

— Только дудки, — Колесник явно начал заводиться. — На ваших условиях никогда и никакой игры больше не будет. Я и без ваших техник смог бы выполнить всю свою программу, и в достаточно сжатые сроки. На Белоруссию — два месяца. На Украину — еще полгода. Потом за пару лет мы бы вполне управились с Россией — масштабы великоваты, но и мы ведь не стоим на месте. Затем, конечно, пришлось бы повозиться с Америкой. Просто потому, что далековато. И на одно только внедрение и разработку территории ушло бы несколько лет. Но и там тоже никаких особенных сложностей я не предвидел. А уж теперь... Теперь, когда вы сами принесли мне в руки такие психотические техники, о которых я даже и не мечтал, работа существенно упрощается. Да, кстати, а откуда вы их, собственно, взяли? По моим данным — а у меня, заметьте, были неплохие возможности понаблюдать за белорусскими и российскими (а также и за некоторыми другими) спецслужбами в естественных, так сказать, условиях, — еще год назад ни у кого в мире ничего подобного не было. Я начал первый этап операции, рассчитывая на закономерный и быстрый успех — вы, кстати, в курсе, что инфильтрация пошла уже и в Гомеле, и в Минске?

Ирина пристально на него смотрела.

-- Вот только не надо. Не надо меня гипнотизировать. Я сам кого хочешь загипнотизирую. Мне кажется, что вы должны быть в курсе. Если с вами успел связаться ваш товарищ, который поехал в Минск. И благодаря которому, насколько я понимаю, отсюда отозвали это пушечное мясо. То есть не пушечное, конечно. Хотя, честно говоря, превращать в людоедов не только собак, но и волков мне не хочется. Но — они ведь, как вы знаете, сами напросились. В смысле, местный спецназ. Однако вернемся к сути дела. Откуда вы узнали эти техники? Где вы этому научились?

Ирина молча попыталась сконцентрироваться и саккумулировать более или менее внятный и мощный астоматический импульс.

— Ой-ой, уже боюсь, — всплеснул руками Колесник. — Сейчас она будет гасить меня телепатически. Не выйдет, стерва ты гэбэшная, дудки.

Он наклонился к ней вплотную и зашипел ей прямо в лицо.

— Я даже руки тебе связывать не стал, поняла? Потому что я тебя не боюсь. Со всеми твоими техниками. Потому что ты теперь — как раздавленный червяк. Можешь извиваться, сколько хочешь, потому что кусать тебе — нечем. Медикаментозные способы воздействия — ты поняла меня, сучка? Можем усиливать психотические способности, а можем и глушить. Как рыбу. Насмерть. Ты подергайся, подергайся. От физиологии никуда не уйдешь. И ты у меня подергаешься, а потом смирненькая будешь, как овечка. И все-все мне расскажешь.

Ирина попыталась сконцентрироваться еще раз, и с ужасом поняла, что Колесник прав. Если не на сто процентов, то, по крайней мере, на девяносто. Все ее астоматические метания заканчивались практически ничем – на пути у энергии, которая должна была концентрироваться и свободно перетекать из формы в форму, из импульса в импульс, стояли какие-то невнятные клочья сизого тумана — точно такого же, каким в астоме виделся сам Колесник. Кое-что ей удалось собрать, в дальних, резервных, так сказать, областях психики. Но этого кое-что было слишком мало. Хватит, чтобы подержать астом. Хватит, чтобы не заели комары, если им с Ренатом удастся-таки отсюда вырваться. Но вот на то, чтобы скрутить этого монстра и приложить его мордой об косяк уже не хватит. Не говоря уже о том, чтобы перевести его полностью под свой контроль. «Нечего сказать, влипла, – подумала она. — Да кстати, почему влипла? Влипли. Где-то здесь он держит еще и Рената. Если не прошло уже слишком много времени, и если он не успел взять еще и Виталика».

— А где мой напарник? — спросила она.

— Вот это дело, — вдруг обрадовался Колесник. — Вот это уже начинает напоминать здравый переговорный процесс. Здесь он, здесь. Никуда он не делся. Жив и здоров. Пока, позволю себе заметить.

— Что значит — пока?

— А то и значит, что срок его жизни и состояние его здоровья будут теперь напрямую зависеть от вас, голубушка.

Ирина, с трудом продираясь сквозь густые клубы сизого дыма, раскопала у него в голове смутный образ Рената, лежащего на чем-то вроде соломы. Ренат, в отличие от нее, был связан и без сознания. По крайней мере, Колесник представлял его себе таковым.

Она огляделась в астоме и поняла, что этой ее вылазки Колесник все-таки не заметил. И то хорошо.

— Что вы имеете в виду?

Время! Время! Ей нужно время, чтобы прийти в себя. Хотя бы настолько, чтобы подглядывать за тем, что творится в голове у этого маньяка.

— Что я имею в виду? Ну что ж, пойдемте, посмотрим на то, что я имею в виду. Вставайте, вставайте! Ходить вы можете, хотя бег трусцой по пересеченной местности, боюсь, у вас сегодня не получится. Да и завтра тоже навряд ли. А мы, в свою очередь, постараемся сделать так, чтобы вам не слишком хотелось расходовать свои и без того не бог весть какие физические и психические силы. Очень постараемся.

Ирина поднялась с лежанки. «Что-то вроде деревянного, грубо сколоченного из неоструганных досок топчана, — заметила она для себя. — Заборы они, что ли, в окрестных деревнях разбирали?» Тело было вялым и слабым, и идти никуда не хотело. А хотело оно лежать и приходить в себя. Но Ирина рывком подняла себя с топчана и пошла к выходу из землянки, на который жестом указал ей Колесник. И порадовалась еще раз: впереди он идти явно не хочет. «Не хочет, чтобы я оставалась у него за спиной. Значит, что бы он ни говорил, меня он все-таки опасается».

Они вышли на неширокую, залитую утренним солнышком полянку. «Интересно, — подумала Ирина, — это утро следующего дня, или я тут у них провалялась несколько дней? Впрочем, судя по тому, что Колесник пока ничего не знает о возвращении Виталика, это все-таки утро следующего дня. В противном случае он знал бы о возвращении Виталика».

Колесник вывел ее на берег небольшого озера с на удивление чистой водой — а ведь судя по карте, здесь на десятки километров болота. «Должно быть, родники», — подумала Ирина. Под кочковатым берегом начинался слой сухого лежалого камыша, следы весенних половодий. И вот там-то, на этом камыше — а вовсе не на соломе, как ей показалось на астоматической картинке — она увидела Рената. Тот действительно был без сознания и лежал в тени, под стволом корявой осины. Руки у него были туго привязаны к древесному стволу. Ноги расставлены, и каждая притянута веревкой к глубоко вбитому в глинистый берег колу. Кроме того, на многочисленные колышки были натянуты и обхватившие его тело вдоль и поперек веревки. Так что очнувшись, Ренат никак не смог бы пошевельнуться.

— Гулливер в стране лилипутов, — елейно улыбнулся Ирине Колесник, – Здесь, на ярком солнечном свете, он показался Ирине и вовсе омерзительным. Тощий мелкотравчатый субъект с преждевременно сморщившимся востроносым личиком и какими-то мелкими, суетливыми движениями. «Как-то, кажется, называется этот симптом, — припомнила Ирина. — Был бы Виталик, он бы наверняка подсказал. Н-да. Был бы Виталик».

— Осмелюсь заметить, пришит он к нашей белорусской матушке-земле накрепко. Москаль-захватчик. Хотя, кажется, он не совсем москаль — если судить по фенотипу. И, знаете, какая выходит неприятность. Мои девочки, которые занимаются высшими растениями — а мы, как вы уже, наверное, успели понять, занимаемся отнюдь не только животными и насекомыми — так вот, вбили себе в голову поставить эксперимент по скоростному росту. Сразу двух растений: рогоза, в просторе- чьи именуемого камышом, и этой вот, давно уже нами прирученной осины. Вернее, не всей осины, а только ее корневой системы. Причем решили они этим заняться почему-то именно на этой крошечной площадочке, на которой сейчас отдыхает ваш друг. Говоря, что эта осина — наш друг, я ничуть не преувеличиваю. Как не склонен преувеличивать и способностей моих маленьких помощниц. Вы знаете, еще год назад это дерево росло почти в двадцати метрах отсюда. И, заметьте, никто его не выкапывал и сюда не пересаживал. Да у нас, собственно, и нет тяжелой землеройной техники. Просто девочки, скажем так, убедили эту осину в том, что почва здесь несколько лучше, чем в месте ее предыдущего обитания, и в том, что она может самостоятельно перемещаться. И вот результат.

Ирина прикидывала, хватит ли у нее сейчас сил выключить этого придурка простым и действенным ударом сбоку в основание черепа. А потом отвязать Рената, поставить вдвоем хоть какой-нибудь порядочный астом и сделать отсюда ноги. А потом вернуться и разнести всю эту халабуду с ползающими по болотам осинами вдребезги.

И тут же, словно бы в ответ на ее мысли, на пригорке показались четыре волка. Четыре крупных матерых зверя о лобастыми тяжелыми головами и неприятно тлеющими из-под надбровных дуг непроницаемыми угольками глаз. В астоме ее захлестнуло густой волной неприязни и подозрительности, и еще какого-то, на омерзение и физическое отторжение похожего чувства, источником которого явно были не сами звери. Причем источник этот приближался. А потом обнаружился и сам и оказался невысокой худенькой черноволосой девочкой с пронзительно-серыми глазами.

— Это, так сказать, почетный эскорт, — обернулся к ней Колесник. — Для вашей и нашей безопасности. А то вдруг вам, несмотря на упадок сил, придет в голову меня убить. Вдруг вы помимо неведомых мне — пока! — психотических техник владеете еще и всякими разными мерзкими приемами убийства себе подобных голыми руками. Так вот, предупреждаю, эта четверка — проверенные бойцы. И если вы только дернетесь лишний раз не так, как вам положено дергаться, если вы, не дай бог, попытаетесь поднять на меня руку или, скажем, ногу — прошу прощения за не слишком удачный каламбур: слишком много, видите ли, общаюсь о четвероногими нашими братьями, — то вы рискуете остаться без руки. Или без ноги. А с медикаментами у нас тут беда. И заражение крови вам, вероятнее всего, гарантировано. Чтобы смерть в таком случае не казалась вам слишком легкой.

— Ладно, — сказала Ирина, — воля ваша. Я, собственно, ногами едва шевелю, куда мне кулаками махать.

Проговаривая фразы, она параллельно пыталась прощупать, чем забита голова у этой девочки. Колесниковского туману там было, хоть отбавляй. А то, что попадалось на относительно чистых участках, не оставляло практически никакой надежды зацепиться. Боль, задавленное и старательно вытесненное из памяти страдание, переросшее, очевидно со временем в озлобленность и в культ силы. И в качестве доминирующего мотива — стайные рефлексы. Да, именно так. Именно на этом, дочеловеческом уровне, рефлексы. Н-да, нечего сказать, умеет Колесник подбирать себе кадры, нужно отдать ему должное. И оч-чень здорово их потом обрабатывает. Дрессировщиком бы вам в цирке работать с такими-то талантами, а вы вон куда подались — в биолектические диктаторы.

— Ну так вот, — Колесник глядел на Ирину водянисто-серыми глазками и улыбался одними уголками тонких губ. — Я не знаю, что у вас на уме — не могу пробиться, черный ящик. Хорошая у вас защита. Но что бы там ни было, процесс уже запущен. Сейчас под спиной у вашего приятеля, а также и под другими частями его потенциально многострадального тела, прорастает три десятка побегов рогоза. Они только с виду кажутся ломкими и хрупкими. Зато пробивная сила у них такая, что бетон вскроют. Наша селекция. Рекомендую. А кроме них к поверхности примерно в тех местах, где у человека находятся основные болевые центры, пробивается полтора десятка корней нашей старой подружки осины. Расти они станут не слишком быстро. По сантиметру, по полтора сантиметра в сутки. Мы могли бы, конечно, сделать так, чтобы это было быстрее, но тогда он слишком быстро умрет. От потери крови. Мы постараемся свести потерю крови к минимуму. Так, чтобы отверстия не затрагивали основных, жизненно важных сосудов. А там, где это возможно, корни и вовсе станут проникать в тело вашего друга через естественные отверстия. Только расти они станут заметно быстрее. Пять сантиметров в сутки. Семь. А то и десять. Смею вас уверить, мучиться он будет страшно. А вы тем временем будете учить меня вашим супертехникам. Под бдительным присмотром нашего эскорта. На всякий случай. Если успеете вспомнить все, что знаете и вбить в мою не слишком понятливую старую голову, то у вас есть шанс снять вашего приятеля с этого экспериментального поля. Если нет — что ж. Тогда после того, как он перестанет сперва кричать, потом стонать, а потом и дышать — очередь ваша. Решайте. Я вас не тороплю. До следующего утра у вас есть время. Но только вспоминайте иногда, что мои девочки уже отдали росткам и корешкам соответствующие команды. И те уже принялись отрабатывать программу. Ночью он очнется. И почувствует, что кроме пары чувствительных укусов и ушибов — он, видите ли, в отличие от вас, и в бессознательном состоянии пытался сопротивляться, пришлось его слегка поучить, — у него есть еще около полусотни очагов болевых ощущений. А утром мы придем сюда снова.

Колесник повернулся к Ирине спиной и не спеша пошел вглубь острова. Девочка и волки остались.

***

До ночи Ирину никто не беспокоил. Ночью ее препроводили в ту же землянку и заперли дверь. Где-то ближе к полуночи караул у землянки, очевидно сменился. Сопровождающая сероглазую девочку волна отторжения и ненависти сменилась на что-то непонятное, но куда более приемлемое, и Ирина, успокоившись и перенастроив собственный эмоциональный фон, уже совсем было собралась приказать душе сбросить с себя все нужное и ненужное и просто отключиться, поспать перед завтрашним испытанием, покопить силы — и вдруг какая-то незначащая малость в тихо сочившемся извне поле сменившегося караульщика, ласково и привычно перетекающем в простенькие и незамысловатые поля его четвероногих помощников, подбросила Ирину на ее неуютном деревянном топчане. Витек! Валькирию с волками сменил Витек!

Ирина собралась с силами и послала наружу простой и внятный эмоциональный импульс, основанный на том теплом чувстве, которым она «оттаивала» мальчика в спецназовском лагере у Волока. И удивилась, когда пришел ответ: не менее простой и не менее внятный. Витек не умел говорить на астоме, но для того чтобы понять смысл его послания, это и не требовалось. Он знает, что она здесь. Он не хочет, чтобы ей причиняли боль. Он хочет ей помочь. И единственное, о чем он ее просит — это подождать, не торопиться.

Часа через два дверь отворили снаружи. Темно было — хоть глаз коли, что снаружи, что внутри, но Ирина поняла, что на пороге стоит Витек.

— Вы не спите? — шепотом спросил он.

— Нет, конечно. Что ты придумал?

— Я хочу вас отсюда вывести. И сам уйду.

— У меня еще напарник, на берегу.

— Да, знаю. В общем-то, я из-за него и решился. Из-за того, как Колесник с ним... Если он сейчас так, то что будет, если он и в самом деле — ну, выполнит все то, что обещает. Это же будет похуже фашизма.

— Ну слава богу, протрезвел.

— Да уж. Протрезвел. До сих пор голова болит.

— А почему нужно было ждать?

— Колесник затевает что-то. Большое. Не то на утро, не то чуть позже — не знаю. Но вечером пришли другие группы, с других баз. С украинской стороны, и еще откуда-то. Кажется, тоже с нашей стороны, только с запада.

Много. И людей немало, а животных просто уйма. Они пока все успокоились — время и прошло. Тем более, сейчас уходить лучше. Луна взойдет через час, не раньше.

— Хорошо. А как мы в темноте найдем дорогу через болота?

— Найдем. Я же не один ухожу.

Он обернулся и подтолкнул в землянку довольно большого пса.

— Это Князь. То есть это тоже я. Как бы мое собачье тело. Все, что будет видеть и чуять Князь, я тоже буду видеть и чуять. Так что с дороги мы не собьемся.

— Это замечательно. Спасибо тебе. Тогда план такой: отвязываем Рената — кстати, может так случиться, что его придется нести на себе — и пытаемся дойти до прежнего спецназовского лагеря. Там уже должен быть наш человек. Виталий, ты его помнишь. А уже там будем решать, что делать дальше. Виталий, я и ты. И Ренат, если он, конечно, будет в состоянии что-нибудь решать.

— Хорошо.

Они вышли в темноте на берег. У Витька с собой оказался нож, которым они и перерезали стягивающие Рената веревки. Спина у того была уже вся в крови, но, вопреки уверениям Колесника, он по-прежнему был без сознания. По крайней мере, до тех пор, пока они не начали поднимать его на ноги. Значит, подумала Ирина, он должен был очнуться уже под утро. Когда побеги уже как следует в него вопьются. Ну сволочь, доберусь я до тебя.

Ренат тихо постанывал и даже пытался стоять сам, но идти не мог.

— Ага -- сказал Витек. — Понятно. Надо делать волокушу.

— Что делать?

— Волокушу. Мы всегда так поступаем, если кто-нибудь заболел или ранен, и его нужно доставить на базу. Колес тут нет, да и не проедешь по лесу и по болотам на колесах. А волокуша — то, что нужно.

Он обернулся через плечо и по-собачьи отрывисто тявкнул. Из темноты тут же вышли еще две детские фигурки.

— Кто это? — спросила Ирина.

— Дина с Димой. Наши пасечники. Пчелами занимаются. Они тоже с нами.

Н-да, подумала Ирина. Привет товарищу Сивцову. Надо будет его с ними познакомить — при случае.

Подростки; все трое, принялись вязать срезанными с Рената веревками тут же появившиеся откуда-то жерди.

— А как мы все это потащим? — спросила Ирина.

— Собаки потащат.

— Какие собаки?

— Мои собаки.

— Те самые?

— А какие же еще? Но вы не бойтесь. Они на вас нападали только потому, что я им так велел. И Цербер.

— Это огромный такой трехголовый мутант?

— Он самый. Он у них вроде как за папу римского.

— А он тебя тоже слушается?

— Ну. Не то, чтобы слушается... Но мы с ним сегодня долго говорили, с Цербером. Он не против, чтобы мы ушли. И собак на то, чтобы дотащить волокушу, тоже даст. Плюс еще Князь. Да мы и сами, если что, поможем.

Волокуша была готова буквально за десять минут. Рената положили на нее, на спину — и тут же рядом с ними оказался десяток собак: крепких, коренастых дворняг, глядя на которых можно было и впрямь поверить, что они в состоянии уволочь с этого острова не только Рената, но и Ирину с детьми заодно.

Тронулись сразу, как только собак удалось запрячь в более или менее правильном порядке. Так, чтобы силы распределялись поровну, и чтобы никто никому не мешал. Вперед ушел Князь, за ним Дима с Диной и Ирина. За ними — волокуша. Замыкал колонну Витек с двумя резервными, как он сказал, псами. Вот только эти псы были совсем не похожи на тех, упряжных. Ирина оценила в темноте челюсти одного из них, когда он нечаянно, мимоходом, ткнулся ей в бедро. Такой дворняжке хребет перекусит за раз. Настоящий волкодав.

— Витек, — позвала Ирина.

— Что?

— А та девочка, которая с волками, — она ведь у тебя вроде напарницы?

— Да, она и есть мой напарник.

— А она — не с нами?

— Нет. Она не с нами. Она совсем не с нами. Она, можно сказать, с точностью до наоборот.

Ясно, подумала Ирина. Теперь мне ясно, зачем у нас в арьергарде два волкодава. На всякий случай. И мне на всякий случай тоже нужно быть поосторожней.

Астома она ставить не стала — все равно еще не было сил охватить сразу всю колонну. Но комары, против ожидания, не свирепствовали. Должно быть, Дима с Диной, бортники и пасечники, были специалистами не только по пчелам. Или, по крайней мере, не только пчелами умели управлять.

Минут через двадцать пути вышла луна. Идти стало легче, и группа как-то сразу сбилась теснее. Они долго шли по болотной тропе, потом вышли на знакомые гряды между топями. Потом наконец впереди замаячила большая земля. Добравшись до нее, устроили короткий привал — собакам нужно было передохнуть. Да и не только собакам.

Когда они совсем уже было собрались трогаться дальше, зарябило в астоме. Что-то было не так. Причем надвигалось это «не так» отнюдь не со стороны болота—а именно с той стороны, куда они шли.

Витек и Князь тоже одновременно подняли головы и переглянулись. Потом с высокого дуба над их головами раздалось басовитое гудение. В лунном свете Ирина успела заметить знакомого жука-рогача, который сделал над ними круг почета и улетел куда-то вперед, на север.

Через пару минут Витек повернулся к Ирине и сказал ей:

— Все, приехали. Колесник нас перехитрил. Там, впереди всё его войско. Валька с волками. Все наши. Все пришлые — волки, кабаны. И главное — собаки. Не мои. Моих почему-то нет. Но тех, которые пришли, их там не меньше двух-трех сотен.

— Колесник с ними?

— С ними. Он их как раз сейчас расставляет полукругом. Чтобы мы никуда не делись. Но мы и так никуда не денемся. Разорвут.

— А если назад?

— Бессмысленно, — поморщился Витек. — У них, в смысле, у пришлых, есть один такой Вадик Гадецкий. Фамилия соответствует. Он — по змеям и прочей такой же пакости. И там, где мы прошли, сейчас уже кишмя кишит. Обложили.

***

То, что было дальше, Ирина помнила, как во сне. Во-первых, сказывалось, конечно, отравление неведомыми психотропными ядами, которыми ее и Рената от души попотчевали колесниковские грибочки. Во-вторых, она пыталась драться, как могла: а лучше всего она могла драться в астоме — даже притом, что сил было очень мало.

Первую атаку колесниковского воинства она отбила практически в одиночку. Просто спутала им все карты и натравила друг на друга идущие с разных сторон стаи. Волчья стая, сцепившаяся посреди залитой лунным светом поляны с плотным кабаньим клином — такое разве что в кошмарном сне привидится.

Но сил у нее хватило только на этот, первый выплеск. На то, чтобы перепутать и захлестнуть между собой астоматические нити, идущие от невидимых в темноте «толкачей» к звериным стаям и сворам. Чтобы направить один клуб ядовито-сизого дыма на другой такой же.

Впрочем, Колесник и его подопечные довольно быстро на эти ее партизанские действия среагировали. Стаи отступили на исходные позиции. И там с ними начала происходить какая-то накачка — ритмическая пульсация сизой мари по всему охватывающему их с трех сторон полукругу. Колесник явно пытался привести все свое зверье в резонанс — чтобы шли и били как единое тело, кулаком, а не расставленными пальцами.

Потом послышался уже знакомый хрусткий шелест. Ночью? Неужто, они и до такого уже дошли — с ужасом подумала Ирина.

Витек обернулся к двоим сидящим в сторонке чернявым подросткам.

— Динка! Димка! Олежек саранчу гонит! Сможете своих поднять?

— О чем речь? — носатый Дима поднялся с земли и принялся водить из стороны в сторону головой. А потом пустился в какой-то странный танец, поворачиваясь вокруг своей оси, подскакивая на месте и подергивая время от времени руками и ногами. Что мне это напоминает? — подумала Ирина. И тут же вспомнила. Когда-то в далеком детстве она видела научно- популярный фильм о пчелах, о том, как прилетевшая со взятком пчела сообщает собравшимся в кучку товаркам, куда лететь и где искать то самое перспективное поле.

Саранча едва успела зависнуть над дубовой опушкой, где сбилась в кучу приготовившаяся дать последний бой маленькая человечье-собачья стая, как вдруг откуда-то со стороны пришел другой, не менее знакомый звук: слитное гудение огромного пчелиного роя. Две плотные массы насекомых сшиблись вверху, метрах в двадцати над землей, и тут же в ближнюю топь посыпался дождь искалеченных, дергающихся хитиновых телец. Хорошо, что не прямо над нами — пронеслось у Ирины в голове.

Воздушный бой длился недолго. Держать в воздухе, да еще и мотивировать на ночной бой две такие крупные стаи сугубо дневных насекомых было, очевидно не под силу ни той, ни другой стороне. Но дело было сделано. Убийственной атаки с воздуха у Колесника не получилось.

Впрочем, за время воздушного боя он тоже не сидел сложа руки. Ирина прислушалась в астоме к окружающей среде и ужаснулась. Такой монолитной и мощной волны ненависти она еще ни разу, наверное, не встречала. Атака будет короткой и страшной. И пережить ее не суждено никому из беглецов. Даже если Колеснику захочется теперь оставить ее в живых, чтобы выпытать из нее необходимые ему техники, он свою свору остановить уже не сможет. Слишком раскочегарил. Ну что ж. Может, оно и к лучшему. Виталий уже наверняка во всем разобрался. И сообщил по инстанции. Так или иначе, Колеснику крышка. Не сегодня, так через неделю, когда Борисов успеет развернуться на чуть более высоком уровне.

Потом у нее в памяти всплывали только отдельные разрозненные куски, одинаково окрашенные все в те же призрачные лунные тона. Движение слитной звериной массы, со всех сторон сразу. Визг, рев и вой, и хищение звериных тел, в самом центре которого она оказалась и тоже наносит удары невесть откуда взявшейся в руке дубинкой. И рядом с ней орудует точно такой же дубинкой окровавленный Ренат с совершенно безумными глазами и с оскаленным ртом.

Потом — удивление, что она еще жива и бой еще продолжается. Собаки дерутся с собаками, кабанами и волками: это понятно. Но непонятно, почему они дерутся так долго. Ту дюжину псов, которая пришла с ними и которую Витек выстроил перед боем в ощетинившийся ненавистью полукруг, давно уже должны были смять и раздавить. Потом до нее доходит, что псов, которые бьются к ней спиной и прикрывают ее со всех сторон; не десять и даже не двадцать, а много больше. А потом она замечает выплывающий откуда-то сбоку плотный — на сей раз собачий — клин, на острие которого клацает направо и налево страшными челюстями могучая трехголовая собака. Вот, значит, как — проносится у нее в голове. Ум хорошо, а три — хуже. Слишком самостоятельно думают. И принимают гибельные для себя решения. Потому что волна ненависти вокруг не ослабевает. Потому что даже при том, что Цербер привел им на помощь всю свою стаю, на каждую «нашу» собаку приходится по две, по три чужих. Не считая волков. Не считая кабанов, крыс — и кто там у него еще в запасе.

Потом она услышала где-то на севере взрывы гранат— один, другой, третий. Потом, с перерывом, еще три. И следом заработал автомат. И тут у нее навернулись слезы. Потому что автомат был один. Значит, полез-таки. Один полез. Отзвонился Борисову, сбросил все данные, экипировался по полной и пошел умирать за компанию. Идиот чертов...

Последнее, что она еще помнила — как выдавливает глаза впившемуся ей в ногу волку, и как падает на другого волка Ренат, вцепившись одной рукой ему в горло, а другой заталкивает — чуть не по локоть — в пасть перехваченный у корня волчий язык. И как звучат где- то, совсем неподалеку, одиночные пистолетные выстрелы. Еще звучат...

***

— Так как же тебе все-таки удалось нас вытащить?

— А мне и не удалось. Вернее, удалось, но не мне.

— А кому?

— Да, понимаешь, я, когда уже все передал и совсем собрался, решил попробовать поставить астом — вдруг, думаю, до тебя докричусь. Или хотя бы нащупаю, где вы есть.

— И как, удачно?

— Как выяснилось, даже слишком. Поставил это я астом и вдруг вижу там что-то знакомое. Чуть не за ближайшим кустом. А я уже в это время в лес бежал, кстати. С выкладкой настолько полной, что, наверное, на всех колесниковских друзей хватило бы, если экономно распределять.

— И что такое ты там увидел?

— Не что, а кого. Знаешь, большую такую белую обезьяну...

— Врешь!

— Зуб даю. Я сам чуть на месте не рухнул. Думаю, эх ни фига ж себе! Если Колесник и с этими договорился, то все, кранты. Тогда и Борисов ничего не сможет. И никто ничего не сможет. Потому что они, конечно, Колесника используют, чтобы нам хребет сломать. А потом раздавят и Колесника со всем его вшивым воинством. Но — сама понимаешь, думаю я все это не вслух. Буквами думаю, чтобы йеть не прочел.

— А он?

— А он, как выясняется, и не думал от меня прятаться. И тут же начинает со мной в этом моем астоме переговариваться. И выясняется, Иришка, что им эта ситуация тоже давно не нравится. Местным, в смысле, йетям. Потому что тут, как оказалось, живет довольно крупная община болотников. Так вот, она им не нравится настолько, что они уже связались по этому поводу со всей своей братвой. Фэйри в это дело впутывать почему-то не стали. Он мне пытался объяснить, но ты же знаешь, как у меня с астомом. Короче говоря, они решили так: то, что делает Колесник, это нечто вроде раковой опухоли. Когда нормальные с виду клетки начинают размножаться с невероятной скоростью и приобретают при этом несколько иные, отличные от обычных качества. И угрожают существованию всего организма в целом. Этакая биолектика наоборот. Колесник за что боролся, на то и напоролся. И кроме него оказались у природы ревнители. Которым захотелось защитить ее от излишне рьяных защитников. — Так вот, кроме того, что они давно уже планировали акцию против Колесника и его партизанской братии, они еще и снабжали всех заинтересованных участников процесса — своих, разумеется, — оперативной информацией. И когда Колесник взял в плен лейтенанта Ирину Рубцову и задумал над ней надругаться, слух об этом прошел по всей Руси великой. И узнал об этом всяк сущий в ней йетюк. А дальше — угадай с трех раз, в которой из колоний йети этой новостью заинтересовались сильнее всего?

— Угадала с первого.

— Я почему-то так и думал. Так вот, они попросили у братьев-фэйри разрешения воспользоваться их, фэйрячими, телепортерами. И прислали сюда целую зондеркоманду. Это если не считать той, которая была уже к этому времени сформирована в местном обезьяннике. А этот придорожный йети как раз и был послан, чтобы меня перехватить. Чтобы я не пер поперед батьки в пекло, не лез на рожон — ну и так далее.

— Но, судя по тому, что я слышала...

— Ну, да, конечно. Стану я слушать какую-то инопланетную мартышку. Голова-то умная. Два верхних образования, не считая всякой прочей мелочи. Ну я и рванул. А когда ввязался, поздно уже было лазаря петь. Да, к тому же, у меня поначалу не так уж и плохо получалось. Я ведь к ним в тыл вышел, где они меня совсем не ждали. И кабанятника их, мальчонка такой белобрысенький, вырубил так, что он, наверное, до сих пор в сознание не пришел, бедолага. Очень я, понимаешь, злой был.

— А потом?

— А потом мне, конечно, туго пришлось. Порвали слегка. Но тут как раз подоспели йети. Они сперва пытались рассеять всю эту пакость в астоме, но зверье уже настолько осатанело, что хоть астом, хоть три раза артом — им по барабану. Тогда они двинули в рукопашную. Ну я тебе скажу, посмотрел я на них в действии. Хорошо, что тогда, на Волге, они все-таки были на нашей стороне. И хорошо, что все обошлось более или менее тихо. Потому-что больше на такое даже я смотреть не хочу.

— А дети?

— Нет, детей они не трогали. Они же умные. Они все понимают. Усыпляли, и все. Потом сдали мне. Без расписки.

— А Колесник?

— Вот тут промашка вышла. Его они тоже усыпили. Как нарочно, прямо у меня на глазах. Я только последний патрон из «магнума» выпустил, только за тесак схватился — гляжу, бежит через поляну этакий очкарик. И хорошо бежит. Будто на золотой значок ГТО. А за ним выскакивает с другой стороны той же самой поляны знакомая такая обезьяна. Я ему кричу — в смысле, не очкарику: «Ом! Не убивай его! Нам надо с ним...» Ну вот, собственно, и все, что я успел прокричать. Потому что другу твоему косматому на то, чтобы перемахнуть через поляну понадобилось ровно два прыжка — на всех четырех. Он, наверное, свой ГТО давно уже выполнил и перевыполнил. А через секунду мозги господина Колесника, ныне покойного, уже стекали по березе. Ох, я тебе доложу, и звук, когда с этакой силищей раскалывается черепная коробка. И — очки блестят вверху, на веточке...

— А что с Витьком? А Ренат? А эти двое, Дина и Дима? А Князь? А Цербер?

— Не слишком ли ты много, голубушка, вопросов задаешь? Тебе сейчас лежать надо. И отдыхать. А напрягаться — как раз не нужно. Да не волнуйся ты, все в порядке. От Ренатика тебе привет. Он, собственно, здесь же, за стенкой. И еще куча всяких приветов. Человеческих и нечеловеческих. А теперь спи. Выздоравливай. Завтра Борисов зайдет. Ругаться будет. Так что силы тебе очень даже понадобятся.

Примечания

1

Все хорошо, что хорошо кончается.

Content

Велиханов Никита ГРАС. Компиляция. Книги 1-8

Никита Велиханов Тунгусский след

Глава первая ДЕБЮТ

Глава вторая ЗАЩИТА ПО-СИЦИЛИЙСКИ

СКАЗ О ЧЕЛОВЕКЕ–КАМНЕ, ПРИШЕДШЕМ С НЕБА

Глава третья ВЕЧНАЯ ПЕШКА

Глава четвертая ЭНДШПИЛЬ

Никита Велиханов Прямой контакт

Никита Велиханов Завещание Петра

Часть первая

Глава 1 Бритва Большакова

Глава 2 Много будешь знать — никогда не состаришься

Глава 3 What's in a surname?

Глава 4 Главное — вовремя уйти

Часть вторая

Глава 5 Квашеная капуста и виртуальная реальность

Глава 6 Четыре танкиста и собака

Глава 7 Завещание Петра I

Глава 8 Степени посвящение

Никита Велиханов РАНДЕВУ С ЙЕТИ

Часть первая ПОИСК

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая ВСТРЕЧА

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть третья Возвращение

Глава 14

Глава 15

Никита Велиханов Девастатор

Глава 1

Глава 2

Глава 3

СЛОВА КОТОРЫХ НЕ БЫЛО, ИЛИ РАЗГОВОР ЧЕРЕЗ СТЕНУ

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Никита Велиханов КАМЕННЫЕ ГОСТИ

Глава 1 КТО В ДОМЕ ХОЗЯИН?

Глава 2 ЗАЧИСТКА

Глава 3 КЛИНИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ

Глава 4 РАЗБОР ПОЛЕТОВ

Часть первая ЛАРЬКИН

Часть вторая БОРИСОВ

Эпилог

Никита Велиханов Цена бессмертия

Глава 1 YES/NO-ВИДЯЩИЙ

Глава 2 ИР-РАЦИОННАЛЬНОСТЬ

Глава 3 КТО Ж ТАКИ В ЛЕСУ ХОЗЯИН?

Глава 4 ТЕСТИРОВАНИЕ

Никита Велиханов День саранчи

Часть 1 ГОМЕЛЬСКИЙ КРЫСОЛОВ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 2 БИОЛЕКТИКА

Глава 6

Глава 7

Примечания