Пол Андерсон

Золотой раб

POUL ANDERSON

«The Golden Slave», 1960

Перевод с английского А. Грузберг

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Примечание автора

Такое могло происходить. Кимвров все еще помнят по старому названию местности Хаммерланд. [Хаммерланд – полуостров и историческая область в Дании. – Прим. пер.] Плутарх описывает битву при Верцелле, которая происходила в 101 году до н. э., и ее непосредственные последствия. Тексты других классических авторов, таких, как Тацит и Страбон, а также многочисленные бесценные археологические материалы позволяют нам представить самих кимвров. Очевидно, это было германское племя из Ютландии, с некоторыми элементами кельтской культуры; к тому времени как они дошли до Италии, они превратились в могучую конгломерацию.

Царь Митрадат Великий (обычно неверно именуемый Митридатом), конечно, тоже историческое лицо. Его поход в Галатию в 100 году до н. э. не упоминается в малочисленных уцелевших записях, но известно, что он сражался с этим необычным царством и захватил часть его территории, так что карательная экспедиция, последовавшая за набегами на границе и прошедшая дальше Анкиры, кажется вполне возможной.

В то время территория, сегодня известная как южная Россия, была заселена аланскими племенами, из которых наиболее известно племя рук-анса. Скорее всего это племя идентично с «роксоланами», которых полководец Митрадата Диофант разгромил в Крыму примерно в сотом году до н. э.

Традицию, описанную в эпилоге, можно найти в памятнике тринадцатого века «Хеймскрингла» [«Хеймскрингла», или «Круг Земли» – самая известная древнескандинавская сага о королях. – Прим. пер.] и – в другой форме – в хронике Саксона Грамматика.

Другие мои источники – обычные древние и современные. Я пытался точно придерживаться известных нам исторических фактов. Я прошу прощения за описанные в книге жестокость, распущенность и неразумные предубеждения; могу только добавить, что по современным стандартам это время было гораздо хуже, чем я смог его описать.

Названия городов и других политических образований, упоминаемые в этой книге, приводятся в классической, а не современной форме. По контексту должно быть очевидно, в какой части карты происходит действие. Однако читатель может найти полезным следующий перечень географических эквивалентов.

Азия: в обычном для римлян употреблении современная Малая Азия и Индия.

Аквитания: западная часть центральной Франции.

Анкира: Анкара, Турция.

Аравсион: Оранж, Франция.

Верцелла: Верселли, Италия, между Турином и Миланом.

Византий: Стамбул, Турция.

Галатия: центральная часть Турции.

Галис, река: река Кызыл, Турция.

Галлия: Франция.

Геллеспонт: Дарданеллы.

Гельвеция: Швейцария.

Дакия: Румыния.

Кимберленд: Химмерланд, юг Ютландии, Дания.

Киммерийский Боспор: греческое царство в Крыму.

Колхида: Мингрелия, Грузия.

Македония: Северная Греция.

Массилия: Марсель, Франция.

Нарбония: Прованс, южная Франция.

Норея: вблизи Вены, Австрия.

Парфянская империя: Иран и Ирак.

Персия: Иран.

Понт: восточная половина северного турецкого побережья и территории южнее.

Синоп: Синоп, Турция.

Тавр Херсонесский: Крым.

Трапезус: Трабзон, Турция (в средние века назывался Трапезунт).

Эллада: Греция.

I

В ночь перед битвой жгли только сторожевые костры. Идя в темноте из лагеря кимвров, Эодан видел лагерь римлян, окруженный тонким красным кольцом, в нескольких милях отсюда. Поиск кончился, подумал он, завтра мы получим землю или умрем.

Кровь его потекла быстрей. Я не жду смерти, подумал он.

Виден был лишь призрачный край луны, и звезды расплывались в горном небе. Воздух Италии казался ему слишком густым. И земля под ногами пыльная: здесь созревающие всходы топтали десятки тысяч людей, их лошади и скот. Растущий недалеко тополь в безветренной полумгле был совершенно неподвижным. Неожиданно остро, как брошенное боевое копье, Эодан вспомнил Ютландию, Киммерланд: поросшие вереском холмы, шумные под ветром дубы, ястреб, кружащий в небе, и далекий яркий блеск Лимфьорда.

Но это было пятнадцать лет назад. С тех пор его народ, рассердившись на своих богов, дошел до края света. И теперь кимврский бык в последний раз встретится с волчицей, которая, как говорят, охраняет Рим. И вспоминать оставленные земли – к неудаче.

К тому же, думал Эодан, здесь хорошая земля. Здесь может пастись много лошадей… да, он получит свою долю земли на этой богатой равнине под высокими Альпами.

Ночь жаркая. Положив копье на согнутую руку, Эодан сбросил плащ из волчьей шкуры. Под плащом грубые брюки, как у каждого кимврского воина, но рубашка из красного шелка. Ее сшила Викка из рулона ткани, взятого в качестве добычи. Вышитые переплетенные листья и прыгающие олени севера резко выделяются на этом фоне. На шее у Эодана золотое ожерелье, на руках золотые браслеты, а на поясе серебряные маски богов. Кинжал его в новых ножнах из слоновой кости, но лезвие прежнее, железное. Кимвры ограбили много народов, и их фургоны забиты богатством. Но искали они только землю.

За кругом сторожевых костров воздуха не больше, чем в лагере. И здесь не менее шумно: ревет скот, масса рогатой плоти. Эодан вспомнил о Викке и повернул назад.

Его окликнул часовой.

– Эй, сын Боерика, благоразумно ли уходить одному? Там могут быть разведчики, они перережут любое подвернувшееся горло.

Эодан улыбнулся и презрительно ответил:

– За сколько миль ты услышишь римлянина, пыхтящего и звякающего на цыпочках?

Воин рассмеялся. Незнатный кимвр, в фургонах тысячи таких. Рослый мужчина, с крепкими костями и сильными мышцами, кожа у него белая, даже солнце, и ветер, и горные морозы не заставили ее покраснеть, глаза голубые под кустистыми бровями. Волосы до плеч, они собраны в хвост на голове; борода заплетена, на руках и лице татуировки – знаки племени, клана, дома или просто по желанию. Он в железном нагруднике, шлем в форме грубо выкованной головы вепря; плетеный деревянный щит. Оружие – копье и длинный односторонний меч.

Эодан выше большинства рослых кимвров. Глаза у него зеленые, далеко расставленные над широкими скулами, прямой нос и сильный, выступающий вперед подбородок. Светлые волосы подстрижены, как у всех, но, как большинство молодых людей, он перенял южную моду и раз или два в неделю бреет бороду. Единственная татуировка у него на лбу – это священный трискеле [Трискеле – древний символ в виде трех лучей, выходящих их одной точки. – Прим. пер.], обозначающий, что он сын Боерика, того, кто повел племя на войну и жертвы. Остальные старые связи, братство по клану или по крови, ослабли за долгую дорогу; дикие молодые воины склонны скорее к сражениям, к золоту и женщинам, чем к обрядам своих предков.

– К тому же, Ингвар, у нас до утра перемирие, – продолжал Эодан. – Мне казалось, все это знают. Я и еще несколько воинов поехали с отцом в лагерь римлян и говорили с их вождем. И договорились, где и когда встретимся для битвы. Не думаю, чтобы римляне поторопились накормить своих ворон. Они не нападут на нас раньше времени.

На лице Ингвара в дрожащем свете костра стала видна тревога.

– Правда ли то, что я слышал: что в прошлом году эти самые римляне разгромили тевтонцев и амбронов?

– Правда, – ответил Эодан. – Когда мой отец и другие вожди в первый раз говорили с Марием, сказали ему, что нам нужна земля и мы станем союзниками Рима, мой отец также вступился за наших товарищей, за племена, которые вошли в Италию через западные проходы. Марий усмехнулся и сказал, что он уже дал тевтонцам и амбронам землю, которая теперь навсегда им принадлежит. Мой отец рассердился и поклялся, что отмстит за оскорбление, когда мы вступим в Италию. На что Марий сказал: «Они уже здесь», и приказал привести вождя тевтонцев в цепях.

Ингвар содрогнулся и сделал знак против троллей.

– Значит, мы одни, – сказал он. – Тем больше нам достанется, когда мы разграбим Рим и возьмем итальянскую землю, – весело ответил Эодан.

– Но…

– Ингвар, Ингвар, ты старше меня. Я видел всего шесть зим, когда мы оставили Кимберланд, а ты был уже женат. Нужно ли мне рассказывать тебе, что мы с тех пор сделали? Как мы шли через леса и реки, переходили горы, шли вдоль Дуная, год за годом, вплоть до самого Шар-Дага [Шар-Даг – горы в Турции. – Прим. пер.], и ни одно племя не могло остановить нас; и мы пожинали их зерно, жили в их домах и уходили весной, оставив в животах их женщин наших детей. Как мы двенадцать лет назад смели римлян у Нореи, и снова восемь и четыре года назад; и на нашем пути стояли галлы, и иберийцы, и один Бык знает, какие еще племена; как мы разгромили римскую армию, которая пыталась в Адидже [Альто-Адидже – провинция в Южном Тироле. – Прим. пер.] преградить нам путь в Италию; теперь эта армия, которой они надеются остановить нас, а мы превышаем их раза в три.

Перечисление побед текло с языка Эодана, как река весной. Он думал об одном римском трибуне за другим, которых привязывали, как быков к кимврским фургонам или оставляли застывшими на покрасневшем поле среди бесчисленных легионеров. Он вспоминал веселые песни и головокружительный галоп молодых кимвров, опьяневших от победы, и глаза их рослых девушек. И ему не приходило в голову – тогда, – что путь все равно длился пятнадцать лет, на север и на юг, на восток и на запад, от Ютландии до Балкан и потом назад, до равнин Бельгии, от садов Галлии до пустынных высокогорий Испании. И несмотря на все горящие города и захваченных женщин, несмотря на всех убитых мужчин и награбленное золото, кимвры не нашли себе дом. Слишком много людей, везде их слишком много, нельзя пахать землю, которая плюет тебе в лицо вооруженными воинами.

– Что ж, – сказал Ингвар. – Что ж, да. – Он кивнул косматой головой. – Сразу видно, чей ты сын. Самый младший, не считая, незаконных, но сын Боерика. А это кое-что значит. Я всего лишь простой ремесленник, вернее, буду им, когда получу землю, а ты будешь царем или как там еще тебя назовут. Так не забудь меня, старого Ингвара, на коленях которого ты сидел дома, и позволь мне приводить для осеменения моих кобыл к твоим жеребцам.

– Конечно.

Эодан хлопнул Ингвара по широкой спине и пошел в лагерь. Фургоны стояли кольцами, образуя один большой круг, соединенный низкими брустверами из земли и бревен. И среди колес множество людей. Даже со своим ростом Эодан не мог далеко заглянуть за эту массу скандалящих, дерущихся рослых мужчин и женщин со свободной походкой.

Группа мальчишек свистит и борется у костра, а старуха мешает варево в котле на огне; голые белобрысые малыши роются в пыли, лают собаки, топают лошади. Мужчины кольцом собрались, играют в кости, выкрикивают ставки, проигрывают все вплоть до оружия – ничего, завтра все отберут у Мария и у самого Рима. Престарелый бард, которому холодно даже летом, кутается в поношенную медвежью шкуру и тупо слушает воинскую песню безбородого парня, чьи руки уже окрашены кровью. Юноша и девушка крадутся меж фургонов в поисках темноты, ее мать с горечью качает головой: совсем не так было в ее молодости, все эти бесконечные странствия привели к отказу от старых обычаев, и ничего хорошего из этого не выйдет. Раб еще с родины, волосатый и оборванный, неуклюже пытается схватить робкую девушку, захваченную у галлов, и получает пинок и проклятие от воина, который владеет ими обоими. Мужчина точит топор для завтрашней битвы, рядом храпят три друга с пустыми чашами от вина в руках. Тут и там, тут и там все становится для Эодана огромным водоворотом; голоса, и шаги, и звон металла – все как прибой, который он не слышал уже пятнадцать лет.

Он протискивается, улыбаясь тем, кого знает, берет у одного протянутый рог с пивом, у другого – сосиску с кровью, но не остается. Там, одинокий в ночи, он вспомнил о Викке, и ему пришло в голову, что ночь все же недостаточно длинна.

Его фургон стоит рядом с фургоном отца, вблизи повозок бога. В двух живут старухи, которые ухаживают за священным огнем, предсказывают будущее и произносят заклятия на удачу, они похожи на пустые кожаные мешки, и говорят, по ночам они летают на метлах. В одном фургоне хранятся величайшие сокровища кимвров: древний рог, деревянное изображение земного бога и огромное золотое кольцо клятв. В прошлом году, когда они поженились, Эодан и Викка брались за это кольцо руками. В том же фургоне переезжает Бык, но сегодня Боерик приказал поставить его на открытую повозку, чтобы все могли его увидеть и приободриться. Тяжелая статуя из бронзы, с рогами, словно грозящими звездам.

Кимвры ушли далеко и потеряли многие старые привычки, верования и ощущение принадлежности. Они даже больше не были кимврами. Это лишь главное племя из многих других присоединившихся к ним в пути. Были и другие юты, изгнанные долгой последовательностью влажных годов, когда урожаи не созревали и в канун летнего солнцестояния выпадал ледяной град. На долгом пути присоединились другие германские племена; гельветы с Альп и баски из Пиренеев, соседи неба; склонные к приключениям галлы отправились с пришельцами, чтобы весело грабить другие народы. У них не было общих богов, да они и вообще не слишком заботились о богах; у них не было долгой линии предков, на могилах которых нужно приносить жертвы; не было даже единого языка.

Их держали вместе рыжий Боерик и Бык. Эодан, никого не почитавший, почтительно щурился, проходя мимо зеленой рогатой статуи.

Он увидел свой фургон и рядом лучших своих лошадей. Горел небольшой костер, и Флавий присел возле него и тыкал в огонь палкой.

– Тебе холодно? – спросил Эодан. – Или ты боишься?

Римлянин встал медленно и гибко, как кошка. На нем была только рваная туника, которую как-то бросил ему хозяин, но он носил ее, как тогу в сенате. Эодану советовали не доверять этому рабу – пронзить копьем или по крайней мере выбить из него высокомерие, иначе он когда-нибудь ударит тебя ножом в спину. Эодан не обращал на эти советы внимания. Иногда он открытой ладонью бил Флавия, когда тот начинал говорить слишком резко, но больше ничего не надобилось, а пользы от него больше, чем от десятка неуклюжих северян.

– Ни то, ни другое, – ответил раб. – Я хотел больше света, чтобы посмотреть на лагерь. Может быть, я вижу его в последний раз.

– Эй! – сказал Эодан. – Не произноси приносящих неудачу слов, или я выбью тебе зубы.

Но он не шевельнулся: война или охота – одно дело, а бить того, кто не может ответить, – совсем другое, это грязное занятие. Эодан бил своих рабов меньше, чем другие. Недавно он дал Флавию работу, и римлянин показал свое мастерство в ней.

– Но ведь, хозяин, я мог иметь в виду, что завтра мы будем спать в Верцелле, а через несколько дней – в Риме. – Флавий улыбнулся своеобразной, с сжатыми губами, улыбкой, с опущенными ресницами; мужчины-кимвры это воспринимали как оскорбление, но женщин эта улыбка непреодолимо притягивала. В его устах грубый жгучий северный язык становился чем-то другим, почти песней.

Он на десять лет старше Эодана, не такой рослый и широкоплечий, но более гибкий. Кожа у него белая, хотя волосы черные, лицо узкое, гладкое, с широкими красными губами, но подбородок выпячен, нос изогнутый, словно резной; на глазах цвета ржавчины ресницы, которым может позавидовать женщина. За четыре года раб кимвр кое-чему его научил, но не затемнил взгляд и не умерил язык.

Эодан сердито посмотрел на него.

– На твоем месте, если тебя не привяжут к колесу на ночь и поблизости никого не будет, я бы убежал отсюда. Сейчас у тебя больше вероятности сбежать, чем когда-либо.

– Не слишком хороший шанс, – сказал Флавий. – Завтра вы победите, и меня изобьют или убьют, если поймают. Или победят римляне, и меня освободят. Я могу подождать. Мой народ старше вашего – вы народ детей, но мы умеем ждать.

– Что причиняет мне меньше забот! – рассмеялся кимвр. – Когда я построю свой двор, ты сможешь стать моим надсмотрщиком. Я даже дам тебе жену римлянку.

– Я тебе говорил, что у меня есть жена. Какой бы она ни была.

Флавий тонко поморщился. Эодан рассердился. Флавий может спать с рабынями – любой мужчина делал бы это, если ничего лучше не было. Отвратительные, едва расслышанные сплетни насчет мальчиков можно пропустить мимо ушей. Но жена мужчины – это жена, ей даны клятвы в присутствии самых влиятельных людей. Даже если он с ней не ладит, он не мужчина, если дурно говорит о ней в присутствии других.

Что ж…

– Как зовут римского консула? – продолжал Флавий. – Не Катулл, которого ты побил при Адидже, но новый консул, которому, говорят, передали верховное командование.

– Марий.

– Вот как. Гай Марий, я уверен. Я встречался с ним. Плебей, демагог, самодовольный и всегда разгневанный человек, который хвастает, что не знает греческого… Его единственное достоинство – он не солдат, а демон.

Последние слова Флавий произнес на латыни. На кимврском, языке варваров, сказать такое невозможно. Эодан без труда его понял: Флавий обучил его латыни для повседневного использования, потому что Эодан с нетерпением ждал дня, когда у него будет много рабов-римлян.

Эодан сказал:

– В повозке с багажом найдешь мои доспехи. Отполируй шлем и нагрудник. Завтра я должен выглядеть как можно лучше. – Он остановился у фургона. – И не сиди здесь слишком близко.

Флавий усмехнулся.

– А… понимаю. Тебе можно позавидовать. Я все знаю об Аристотелевых критериях красоты, но ты спишь с ними.

Эодан пнул его, но не сердито. Римлянин рассмеялся, уклонился и растаял в темноте. Эодан посмотрел ему вслед и услышал, как он весело мелодично засвистел.

То же самое Гней Валерий Флавий пел у Аравсиона в Галлии, чтобы подбодрить других пленных. Это было после того, как кимвры разбили две консульских армии и Боерик приносил всех пленных и добро в жертву речному богу. От фургонов со старухами несло кровью! Эодану стало плохо, когда беспомощных людей одного за другим вешали, пронзали копьем, разрубали и разбрасывали мозги – тела запрудили реку. Вот тогда он слышал пение Флавия. Тогда он не знал латинского, но догадался по смеху (римляне смеялись, ожидая смерти!), что слова непристойные. Подчиняясь порыву, он выкупил Флавия у реки за корову и теленка. Позже он узнал, что владеет римлянином высшего класса, учившимся в Афинах, владельцем богатых поместий, с большим будущим; как обязан всякий благородный римлянин, он служил в армии.

Эодан поднялся на три ступеньки и откинул дверную занавеску. Это дом странствующего вождя, его везут четыре упряжки быков, он снабжен стенами и крышей от дождя.

– Кто это?

Низкий женский голос звучал напряженно. Эодан слышал, как она движется в темноте среди его разложенного оружия.

– Это я, – сказал он. – Только я.

– О…

Викка подошла к двери. Тусклый свет упал на ее лицо, широкое, с курносым носом, в небольших веснушках, с широким мягким ртом, с глазами, как летнее небо. Светлые волосы падают на сильные плечи, и он едва различает ее пригнувшееся тело.

– О, Эодан, я испугалась.

Она холодными руками схватила его руки.

– Нескольких римлян? – спросил он.

– Того, что может случиться с тобой завтра, – прошептала она. – И даже с Отриком… Я подумала, что ты не придешь домой на ночь.

Его руки скользнули под ее пшеничную гриву, коснулись ее обнаженной спины, и он поцеловал ее с нежностью, какой никогда не испытывал к другим женщинам. Не только потому, что она его жена и родила ему сына. И, конечно, не потому, что она из знатного кимврского рода. Когда он ее видел, в нем словно просыпалась весна, ютландская весна всех прошедших лет, когда Дева носит гирлянды из цветов боярышника; он знал, что быть мужчиной значит не просто быть готовым к бою.

– Я вышел наружу, чтобы посмотреть на местность, – сказал он ей, – и поговорил кое с кем из воинов и с Флавием.

– Вот как… Я уснула, ожидая тебя. И не слышала. Флавий пел мне песню, чтобы я уснула, когда не могла уснуть… но сначала он заставил меня рассмеяться. – Викка улыбнулась. – Он обещал принести мне несколько цветов, которые у них есть. Он называет их розами.

– Хватит о Флавии! – сказал Эодан. Пусть ветер унесет этого римлянина, подумал он. Как он очаровывает всех женщин. Я пришел домой и первое, что я услышал от своей жены, какой замечательный этот Флавий.

Викка наклонила голову.

– А знаешь, – прошептала она, – мне кажется, ты ревнуешь. Как будто у тебя есть для этого причины!

Она прошла внутрь. Он последовал за ней, неловко раздеваясь в темном тесном пространстве. Он слышал, как Викка подошла к Отрику, маленькому молочному существу, которое в свое время будет сидеть на его месте, и укрыла шкурой ребенка. Он ждал ее на их соломе. И вскоре ее руки нашли его.

II

Кимвры встретились с объединенной армией Мариуса и Катулла на Рудианской равнине вблизи города Верцелла. Был третий день новой луны месяца секстилий, который сейчас называется августом. Римлян было 52 300 человек; никто не мог сосчитать кимвров, но говорят, каждая сторона их армии занимала тридцать фарлонгов [Фарлонг, единица длины – восьмая часть мили, 201 метр. – Прим. пер.] и в ней было 15 000 лошадей.

Эодан вел одно крыло кавалерии. Он не на одной из волосатых коротконогих длинноголовых северных лошадей, прошедших по всей Европе; высокий черный жеребец, которого он нашел в Испании, фыркал и плясал под ним. Эодан мечтал о табунах таких лошадей, о своих собственных стадах в этой земле. Он будет выращивать лошадей, каких никто никогда не видел. А тем временем он под звон серебра на упряжи ехал побеждать консула Мария.

Его крупное тело напрягалось под нагрудником из кованого железа, шлем сделан в форме волчьей головы, плюмаж кивает над плащом, который, как пламя, льется с его плеч, на его сапогах позолоченные шпоры. Он кричал и обменивался солеными шутками, похотливыми шутками тех, кто выращивает скот, с товарищами, которые еще моложе его, потрясал копьем, в наконечнике которого отражалось солнце, поднес рог зубра к губам и дул до тех, пока застучало в висках, дул, радостно слыша звук рога. «Хой-а, римляне, хотите передать что-нибудь своим женам? Я увижу их раньше вас!» И молодые всадники скакали со всех сторон, и пыль покрывала их знамена.

Боерик, огромный и неразговорчивый, ястребиное лицо в шрамах и поседевшие рыжие волосы под рогатым шлемом, вооруженный копьем с двумя остриями, ехал спокойный в авангарде армии. Не у всех кимвров, идущих за кавалерией, на голове железо, у многих кожаные шапки, и их стрелы закалены на огне. Но даже некоторые босоногие двенадцатилетние мальчишки, вооруженные только пращами, могут носить награбленные золотые ожерелья.

Римляне спокойно ждали под своими орлами, их панцири и поножи, продолговатые щиты и круглые шлемы блестели на солнце. Среди них раскачиваются офицерские плюмажи и изредка синие плащи, но они гораздо менее многоцветны, чем варвары, и кажутся меньше – смуглая низкорослая раса с коротко подстриженными волосами и бритыми подбородками, они держат свои ряды неподвижно, как смерть. Даже их всадники стоят, как вкопанные.

Эодан напрягал зрение, пытаясь рассмотреть врага сквозь пыль, окружившую его, как туманом, и поднятую ногами и копытами. Он едва видел собственных воинов; время от времени он различал железный блеск цепей, которыми кимвры соединили свои передние линии – стоять вместе или умереть. Эодан на мгновение подумал, что это помогает римлянам: они не видят, какая масса им противостоит… Но тут прогремел боевой рог¸ Эодан в ответ задул в свой рог и вонзил шпоры в бока лошади.

Под ним загремели копыта. Он услышал дикое мычание ду-ду-ду священных рогов лур; теперь слышен был и медный рев римских туб, и пронзительный звук труб. Эодан слышал даже звон своего металла и скрип кожи. Но вот все заглушили крики кимвров.

– Хау-хау-хау-хау-хуу! – закричал Эодан в развевающуюся гриву своего коня. – Хау-хау-хии-ии-уу!

Так мы кричали у Нореи, когда римляне впервые узнали, кто мы такие; так мы кричали в Альпах, пробираясь обнаженными в снегу и съезжая с ледников на щитах; так мы кричали, когда рубили лес, чтобы запрудить Адиджу, сломать римский мост и свернуть шею римскому орлу.

– Хии-хуу!

Казалось, прошло мгновение и целая вечность, прежде чем он увидел перед собой вражескую кавалерию. Перед ним фигура в клубящейся серой пыли, тень, лицо. Эодан увидел, что на подбородке у человека шрам. Он протянул руку к поясу, снял один из дротиков и бросил его. Увидел, как нагрудник римлянина отразил дротик. Повернул лошадь и, потрясая копьем, поскакал вперед.

Вокруг него все гром и крики. Он лишь урывками видел атаку римлян, фрагменты в пыли, шлем или меч, однажды глаз лошади. Он низко пригнулся в седле и потянулся за вторым дротиком. Кимврские всадники двигались наискосок наступающего фронта римлян, и только их левый фланг встретил нападение. Эодан повернул в сторону схватки.

Неожиданно, как удар грома, перед ним появился всадник. Эодан метнул дротик. Он попал коню римлянина в ноздрю, хлынула кровь. Лошадь закричала и прыгнула в сторону. Эодан на мгновение почувствовал раскаяние: он не хотел калечить бедное животное! Но тут он напал на врага. Тот был слишком занят своей лошадью, чтобы поднять щит. Эодан двумя руками вонзил копье в его горло. Всадник упал, едва не вырвав древко копья из рук Эодана. Эодан одним резким движением высвободил копье, едва не упав при этом сам.

Другая фигура показалась в громыхающей пыли. Этого противника Эодан увидел яснее. Он мог посчитать железные ленты панциря или кожаные полосы, спускающиеся по бедрам выше килта. Он крепче взялся за копье и ждал. Римлянин приближался быстрым шагом. Он сделал выпад копьем. Эодан отразил, дерево глухо ударилось о дерево. Лошади фыркали и кружили, всадники прощупывали друг друга. Сталь римлянина ударилась о щит, висевший на руке кимвра, и повисла там на мгновение. Эодан ухватил копье противника левой рукой, а правой неловко ударил вперед своим копьем. Щит римлянина отразил его удар. Эодан опустил древко свого копья, как дубину, и оно ударилось о колено римлянина. Тот закричал и уронил свой щит. Острие копья Эодана пробило ему челюсть. Римлянин упал, потащив за собой свое копье, захлебываясь кровью. Его лошадь попятилась, случайно ударила копытом и расколола древко.

Тяжело дыша, Эодан извлек меч и осмотрелся. Он смутно видел в пыли и жаре сражающихся – да поможет нам Бык, но как же здесь жарко! – и то, что битва перемещается на правый фланг кимвров. Текли струйки пота, жгли глаза и промочили стеганую нижнюю одежду. Он должен был бы радоваться своей победе. Он точно убил двоих: не всегда очевидно, что это сделал твой удар. Но он задыхался в пыли.

Он поехал вслед за схваткой в поисках противника. Боерик предполагал отвлечь кавалерию римлян, чтобы пешие кимвры ударили в центр. Этот план как будто сработал. Эодан слышал крики и удары, это сражались пехотинцы; но схватку он не видел.

Конь скакал все быстрей. Эодан скакал галопом, когда увидел группу людей. Два римских кавалериста кружили вокруг четырех пеших кимвров, которые смотрели на них, стоя спиной друг к другу. Эодан чувствовал жар в груди.

– Хии-я-хаул! Хау, хау, хау!

Он поднял меч над головой и бросился в бой.

Ближайший римлянин увидел его, и ему хватило времени, чтобы встретить нападение. Эодан ударил, держа меч обеими руками и управляя конем коленями. Удар пришелся о щит римлянина, и Эодан почувствовал, как удар отразился в его костях. Он видел, как смялся щит. Римлянин побледнел, упал из седла и покатился, держа сломанную руку.

Второй бросился ему на помощь. Сильный удар копья пришелся в нагрудник Эодана. Копье скользнуло вниз и задело бедро. Он ударил мечом. Удар пришелся в шлем и наплечники, меч гремел, ударившись о дерево и металл. Копье сломалось. Римский всадник сидел твердо, управляя конем, подняв щит. Эодан ударил его по ноге. Римлянин отразил удар мечом, но сила удара пригнула вниз оба меча. Эодан ударил краем своего маленького щита, попал римлянину в плечо и выбил его из седла. Четверо пеших кимвров с ревом набросились на него.

Вокруг продолжались схватки. Эодан поехал к ним. Неожиданно он вышел из облака пыли. Под ногами рваная земля, и мертвый варвар смотрит в небо пустыми невидящими глазами. В нескольких милях блестят свежевымытые стены Верцеллы. Эодан почти видел на этих белых стенах черных горожан. Они смотрели на битву. Если Марий потерпит поражение, Верцелла сгорит. Высоко над всем, как сон, плыли одинокие и прекрасные заснеженные вершины Альп.

Эодан вдыхал воздух, как сухой огонь. Он увидел, что из ноги течет кровь… и когда его ранили еще в руку? Неважно. Но сейчас он отдал бы своего лучшего быка за чашу воды.

Он снова взглянул на битву. Слепо скакали всадники. Пехота кимвров наседала на легионы Катулла, и Катулл отступал. Где Марий?

И тут Эодан увидел в пыли штандарты римлян, увидел блеск, движущуюся стальную линию: из хаоса появилась армия Мария и напала на кимвров!

Эодан, нахмурившись, поскакал назад. Что-то неладно. Теперь он видел, что варвары были захвачены неожиданно и отбивались, но солнце светило им в глаза, и никогда эти люди не сражались в такой жаре… Что с Боериком?

Он снова погрузился в облако пыли. Язык превратился в кусок дерева. Вскоре Эодан увидел несколько молодых всадников, скачущих к центру битвы. Их плащи были изорваны, перья со шлемов сбиты; у одного разрублена щека, и в разрезе белеют зубы.

– Хау-хау-хау!

Эодан издал военный клич, потому что кто-то должен это сделать, и бросился к рядам римлян Вихрь, удар, земля встала дыбом и обрушилась на него. Конь Эодана ускакал, в его боку торчал дротик.

Эодан выругался, встал и побежал к пехотинцам кимврам. За первым рядом скованных воинов он видел людей, бивших копьями, рубивших топорами и мечами, бросавших камни и стрелявших из луков. Они прыгали, выли, трясли гривами и стремились в бой. Римляне стояли твердо, щит к щиту, отбивая нападение.

Эодан добрался до передовой линии кимвров. Он смутно видел врага: солнце в глаза слепило так же, как пыль и пот. Он услышал свист, как ветер перед дождем, и по его щиту трижды ударили. Римляне метали дротики.

Кимвры вырывали наточенное железо из тел. Эодан не был ранен, но его щит стал бесполезен. Что это за новая хитрость? В острие дротика шип, он изогнут и прочно держится, Эодан не может его вырвать. Он похолодел. Мариус придумал какую-то новую хитрость!

Отбросив щит, Эодан бросился в бой. Повсюду пришельцы бились лицом к врагу; вот и Эодан встретился с противником. Он ударил по щиту. Его меч затупился, он не рубит. Сверкнуло лезвие римлянина. Эодан увернулся, широко расставил ноги и рубил, держа меч обеими руками. Удар пришелся по шлему римлянина. Эодан слышал, как затрещали кости шеи. Римлянин упал. Сзади на его место в ряду встал другой. Легион шел вперед.

Тяжело дыша, Эодан отступил. Буря ударов – крики, возгласы, но нет военного клича из-за того, что трудно дышать; слышен только звон оружия. И еще все более громкий вой волынок… а где рога лур? Почему никто не трубит в священные рога лур? Эодан закричал и нанес удар.

Отступление шаг за шагом. Сапог Эодана раздавил что-то, кости лица. Он посмотрел вниз и увидел, что это Ингвар с римским дротиком под мышкой. Эодан оторвался от мертвых глаз, всхлипнул и ударил через красноту в лицо над щитом. У римлянина длинный тонкий нос, как клюв. И он улыбался. Он улыбался, глядя на Эодана.

Грохот, звон и гул железа. Больше никаких голосов, кроме стонов боли. Он сидел еще какое-то время. Поле почернело от мух. Эодан видел, как упал один из скованных кимвров, держась за живот: он пытался удержать выпадавшие внутренности. Он умер. Товарищи утащили его назад. Человек рядом с трупом ахнул – камень из пращи выбил ему зубы – и сел на землю. Римлянин схватил его за волосы и отрубил голову. Четверо римлян, держась вместе, вошли в промежуток в цепи.

Битва гремела под жарким белым небом. Земля Италии гневно вздымалась и затыкала ноздри кимврам, не давая дышать.

Эодан поскользнулся и упал в лужу крови. Он тупо посмотрел на свои руки, на пустые руки: куда делся его меч? Боль пронзила его голову. Он посмотрел вверх: на него надвигалась линия римлян. Он увидел волосатые колени, выхватил кинжал и ударил вверх. Край щита жестко ударил его по запястью. Он закричал и выронил кинжал. Щит ударил его по шлему, и все потемнело. Легионеры прошли над ним.

Он снова сел, глядя на их спины. Какое-то время он не мог двигаться. Мог только смотреть, как убивают его людей. Звучала туба. Это в его голове, или этот звук означает победу Мария? Запястье онемело. Кровь медленно текла из разреза на предплечье.

Но по крайней мере он жив, подумал Эодан. Вокруг него много тел. Он никогда не видел столько мертвецов. Раненые стонали, и от их боли его тошнило. Он посидел еще немного. Поле почернело от мух. Солнце стояло низко, большой щит цвета крови виден был сквозь пыль.

Римляне овладели полем, быстро собрались и двинулись за бегущими.

Эодан старался не терять сознание. Он все время погружался в ночь; он как будто выбирался из полной воды ямы. Он должен что-то вспомнить… Отца? Нет. Боерик, несомненно, мертв, он не переживет этот день. Если понадобится, сам убьет себя своим копьем с двумя остриями. Мать уже два года как мертва, пусть ее призрак поблагодарит за это силы земли. А Викка…

Вспомнил. С трудом встал.

– Викка, – прохрипел он. – Отрик.

Римляне захватят фургоны. Они возьмут лагерь. Кимвры станут рабами.

Эодан в кошмаре брел по Рудианской равнине. Раненые звали его. Вороны взлетали, когда он проходил, и снова садились. Мимо пробежала лошадь без всадника; он попытался схватить узду, но лошадь была уже во многих ярдах. Горизонт словно сузился и охватил его, как узы; он остался один и услышал лихорадочный вой мозга земли под ногами.

Пройдя несколько миль до лагеря, он вынужден был сесть, чтобы отдохнуть. Ноги больше не несли его. Он думал, что поблизости могут оказаться лошади, и они с Виккой и Отриком смогут ускакать. О, прохлада широких ютландских болот! Он вспомнил, как выпадает первый зимний снег.

Он увидел, как уцелевших кимвров гонят в лагерь. Он снова встал и пошел к ним. Римляне уже были за брустверами и вели себя, как загонщики скота.

Эодан какое-то время шел среди них. Он видел кимврских женщин в черной одежде у своих фургонов, они держали копья и мечи. Они били своих мужей, отцов, сыновей и братьев. «Трус! Щенок! Ты бежал, бежал!» и душили своих детей и бросали их под колеса или под ноги скота. Он видел, как знакомая ему женщина повесилась на оглобле фургона, а связанные дети висели у нее под ногами.

Мужчины, бросившие оружие и видевшие, как римляне забирают их семьи, разыскивали веревки. Деревьев не было, и они привязывали себя к рогам быков или к их ногам, чтобы умереть.

Римляне напряженно работали, сгоняя пленных в группы, оглушая их, связывая. Они захватили живьем около шестидесяти тысяч человек.

Эодан почти не обращал на это внимания. Все это происходит где-то в другом месте. Он превратился в пару ног и пару глаз, он искал Викку… больше ничего.

И наконец нашел ее. Она стояла у фургона, который был ее домом. Прижимала Отрика к груди и держала в руке нож. Эодан поскользнулся, упал, снова встал, снова упал и пополз к ней на четвереньках. Она его не видела. Глаза ее были слишком дикими. А у него не было голоса, чтобы окликнуть ее.

– Отрик, – сказала Викка. Ее голос дрожал. – Хороший Отрик. – Рукой с ножом она погладила его светло-золотистые волосы; ребенок спал на ее согнутой руке. – Не бойся, Отрик, – сказала она. – Все хорошо. Все будет хорошо.

Из-за фургона с богом показалась группа римлян.

– Какая красавица! – услышал Эодан возглас. – Взять ее!

Викка глубоко вздохнула. Приложила нож к горлу сына. Но нож выпал у нее из руки. Два римлянина побежали к ней. Она смотрела, как они приближаются. Взяла сына за ноги и разбила ему голову о стенку фургона.

– Отрик, – оцепенело сказала она и бросила тело на землю.

Римляне – оба молодые, почти мальчики, – остановились и уставились на нее. Один из них шагнул назад. Викка опустилась на колени и слепо стала искать нож.

– Я иду, я иду, – сказала она. – Подожди меня, Отрик. Ты слишком маленький, чтобы одному идти по дороге в ад. Я буду держать тебя за руку.

Взвод римлян гнал рабов Эодана к главной группе пленных. Офицер через плечо посмотрел на мальчишек, которых послал за Виккой.

– Хватайте ее, или она убьет себя! – рявкнул он. – Мы не можем торговать мертвым мясом!

Они снова побежали. Рука Викки нашла нож.

Раб Флавий выпрыгнул из-за фургона с багажом. Он наступил ногой на нож. Викка, как затравленное животное, смотрела на его лицо. Он улыбнулся.

– Нет, – сказал он.

Эодан прополз еще один ярд. Викка не видела его. Два легионера добежали до нее, подняли и потащили. Флавий пошел за ними. Вскоре появился другой взвод и нашел Эодана.

III

В начале следующего года, через несколько дней после праздника Марса, означающего весеннее равноденствие, раненого раба привели в дом хозяина. Это было в самнийском поместье, принадлежащем Гаю Валерию Флавию.

День был дождливый, низкие облака плыли над полями, свистел холодный ветер, время от времени проходили короткие ливни. Холмистая земля темная и влажная, деревья почти голые, если не считать сосен. На дороге с рытвинами блестели лужи с рябью от ветра, и несколько коров и овец, все еще в зимней шерсти, мычали за изгородями. Полевые рабы топали, дули на натруженные руки и продолжали работать; сейчас никакой лени, время пахоты и посева, чтобы Рим мог в следующую зиму одеваться в лен. Надсмотрщики ездили вдоль линий, искусно притрагиваясь к спинам холстом, но легко: сегодня погода избавляла их от необходимости хлестать рабов.

Фрина вышла из дома и почувствовала, какой резкий сегодня ветер. Ее юбка стола раздувалась, и она едва не потеряла голубую накидку паллу, прежде чем смогла ее надеть. Тем не менее она больше ни часа не могла провести в вилле. Хозяйка Корделия приказала натопить жарко, как в Эфиопии, и от дыма жаровен мог задохнуться мул.

Она прошла по вечернему газону, улыбнулась старому садовнику Мопсу, но прошла мимо (он милый и такой одинокий, с тех пор как хозяин приказал продать его единственного внука, к тому же он грек, но как он говорит) и тут увидела, что подходят два полевых раба. Обычные смуглые люди, какие-то варвары, она не знает, какие именно. Но вот тот, кого они поддерживают, совсем другое дело. Она давно не видела такого большого человека, а его спутанные желтые волосы и борода сверкают под бессолнечным небом.

Да это, должно быть, кимвр, один из тех, кто захватил хозяина Флавия в Галлии! Настоящий сюжет для Эврипида. Фрина спустилась с холма, чтобы взглянуть поближе. Один из смуглых рабов увидел и наклонил голову с грубой почтительностью: домашняя рабыня, личная служанка самой хозяйки, не первая встречная.

– В чем дело? – спросила Фрина. – Что случилось?

Кимвр поднял голову. У него сильное лицо, тяжелый подбородок, густые брови, но нос почти эллинский. Глаза расставлены широко, на лбу трискеле (откуда тявкающие варвары Туле могли узнать об этом древнем священном символе?), и глаза зеленые, как зимнее море. Кожа вокруг губ побелела. И он подволакивает одну ногу.

– Его ранил бык, – сказал первый смуглый раб. – Большой белый племенной бык сорвался с привязи и убежал в поле. Поднял на рога одного человека.

– Его не смели убивать, – подхватил второй. – Он слишком дорого стоит. А мы не могли привязать его. Тогда этот парень схватил его за рога, бросил на поле и удерживал, пока не пришла помощь.

Фрина почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо.

– Это замечательно! – воскликнула она. – Настоящий Тезей! И только ранена нога!

Кимвр рассмеялся – коротким смешком, не похожим на человеческий, – и сказал:

– Я вообще не был бы ранен – мы каждый год в весенних обрядах так бросали быков, – но когда эти обученные свиньи коровьих стад позволили ему встать, они его плохо связали.

Он говорил по латыни грубо, неправильно, но легко и быстро.

– Старший надсмотрщик велел отвести его в барак и вправить кость, – сказал один из тех, что привели раненого. – Нам лучше идти.

Фрина топнула. И сразу поняла, что попала маленькой туфелькой в грязь. Она видела, что кимвр посмотрел искоса, и легкая улыбка искривила его рот. Он посмотрел на нее и сухо кивнул. Он знал.

Она в смятении сказала:

– Нет, ни за что! Я знаю, что вы сделаете: дурак кузнец расколет кость, и этот бедняга будет хромать весь остаток жизни. Ведите его на виллу!

Они покорно послушались. Нет, не кимвр, он прыгал на одной ноге, но когда пришли на кухню и посадили его на стул, он расселся так, словно этот стул принадлежит ему. Он весь в грязи, и на нем только неряшливая серая туника, на запястьях и ногах рубцы от кандалов, но он сказал: «Дайте мне вина», и главный повар сам налил ему полную чашу. Кимвр осушил ее тремя большими глотками, вздохнул и протянул чашу.

Фрина пошла за домашним врачом. Он грек, как и она – все самые ценные рабы греки, все в прошлом свободные люди, он стар, хорошо знает травы и припарки и умеет угодить Корделии: хозяйка страдает громко и не отпускает его от себя. Он с готовностью пришел, осмотрел повреждение, приказал принести воды и стал губкой протирать рану.

– Чистый перелом, – сказал он. – Мышца почти не задета. Несколько недель походит с костылем и будет как новенький. Но вначале послушаем знаменитые кимврские вопли, потому что я должен вправить кость.

– Ты считаешь меня южанином? – фыркнул раненый. – Я сын Боерика!

– А в моей семье есть философы, – резко сказал врач. – Ну, хорошо.

Фрине не могла смотреть на ногу, но не могла и отвести взгляд от лица варвара. Хорошее лицо, подумала она, оно было бы красиво, если бы какой-нибудь бог избавил его от рабской изможденности. Она видела, как его кожа покрылась потом, когда заскрипели его кости, видела, что он так прикусил губу, что потекла кровь.

Врач вправил кость и перевязал ногу.

– Поищу костыль, – сказал он. – Неплохо также поговорить с управляющим или с хозяйкой. Я знаю главного полевого надзирателя: его поставят на работу, когда он еще не выздоровеет.

Фрина кивнула.

– Можете идти, – сказала она полевым рабам. Повар ушел по своим делам. Фрина оказалась наедине с варваром.

– Отдохни немного, – сказала она. Заметила, что его чаша снова опустела, и, рискуя вызвать гнев управляющего, налила в третий раз.

– Спасибо.

Он коротко кивнул.

– Это был героический поступок, – сказала она, говоря неловко, что совсем не в ее обычае.

Он произнес неприличное слово.

– По крайней мере с быком можно было сразиться.

– Понятно.

Она нашла стул и тоже села, поставив локти на колени, глядя на свои сложенные руки.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Фрина.

Хотя для него это не имеет смысла, она в глубине души была рада, что не услышит насмешливые ссылки на профессию ее исторической тезки; почему никто не вспомнит, что первая Фрина была натурщицей Праксителя, и не забудут обо всем остальном? [Фрина (IV век до н. э.) – знаменитая греческая гетера, любовница и натурщица Праксителя. – Прим. пер.]

– Я Эодан, сын Боерика. Ты римлянка?

Она вздрогнула, увидела его горящие глаза и слегка рассмеялась.

– Зевс, конечно, нет! Я гречанка. Рабыня, как ты раб.

– Рабыня, с которой хорошо обращаются, – улыбнулся он. Он опьянел – не очень, но достаточно, чтобы забыть об осторожности, которой научился в загоне работорговца.

Она рассердилась. Ее обидело, что он смеется, когда она предложила ему помощь. И она сказала:

– Ты так смел, что можешь сражаться со мной языком?

Он сдержался, сидел, почесывая косматый подбородок, и она почти видела, как в его голове поворачиваются мысли. Наконец он с усилием почти грубо сказал:

– Ты права. Я говорил нехорошо.

– Все в порядке, – сказала она, сразу смягчившись. – Думаю, я понимаю. Ты ведь был свободным человеком. Царем, говоришь?

– У нас… у нас нет царей, – сказал он. – Не в том смысле, в каком вы употребляете это слово… как я слышал. Но да, я был свободным человеком.

Дождь застучал по крытой плиткой крыше. Огонь затрещал, дым попал в глаза Фрине, она закашлялась и набросила плащ. Эодан смотрел на нее.

Она знала этот взгляд. Каждая женщина в римском мире его знает, хотя высокородные не обращают внимания. А вот девушка рабыня должна обращать. Взгляд мужчины, который месяцами и годами не знал женщины. Ему повезет, если сможет урвать торопливый момент на соломе в праздничный день. Наказание за нападение на ценную собственность женщину – смерть, если хозяину не все равно (Фрина сомневалась, чтобы Корделии было не все равно)… тем не менее кто-нибудь отчаянный может схватить ее ночью. Бывая на вилле, она старается не отходить от нее.

Она быстро сказала:

– Я слышала, хозяин Флавий рассказывал, что был пленным у вашего народа четыре года.

Эодан рассмеялся, глубоким смехом из полных легких, но мрачным.

– Флавий был моим рабом.

– О…

Она поднесла руку к губам.

А он продолжал смотреть на нее. Она невысокая, но гибкая, с хорошей фигурой. Простое белое платье падает на длинные стройные ноги, касается изгиба бедер и талии, обтягивает маленькие твердые груди. Волосы синевато-черные, собраны на стройной шее и перевязаны лентой. У лица нет классических линий; возможно, это, а также то, что в присутствии мужчин римлян она старается быть незаметной, объясняет, почему в двадцать лет она еще девственница. Но не один пораженный любовью раб пытался восхвалять ее темно-фиолетовые глаза с длинными ресницами под изогнутыми бровями, широкий чистый лоб, аккуратный нос и изящный подбородок, мягкий рот и бледные щеки.

Эодан поднял чашу.

– Не бойся, – сказал он. – Я не могу встать со стула без костыля.

Фрина с облегчением встретила его прямоту. Некоторые образованные домашние слуги так жеманятся, что ее тянет рвать. Говоря честно, у нее нет никакой иной причины, почему она не заводит любовника или даже мужа. Корделия не запретила бы ей, и воспоминание об одном мальчике вызывало холодное утешение.

– Я думаю, – прошептала она, наклонившись поближе к нему, чтобы никто не подслушал, – что, если ты хорошо обращался с Флавием – а он совсем не выглядел обиженным, когда вернулся, – он мог бы найти для тебя что-нибудь получше работы в поле. Эта работа уничтожает…

Она в страхе замолчала.

Эодан мрачно сказал:

– Уничтожает людей. Конечно. Думаешь, я не вижу, что несколько лет такой работы делают с человеком? Он мог бы поступить и хуже: отправить меня на игры, о которых я слышал, или гребцом на корабль. Но он никогда не позволил бы мне свободно ходить по дому, даже чужому дому, как ходишь ты.

– Почему? Ты даже не можешь мечтать о бегстве. Ты видел распятых вдоль дороги.

– Бывают вещи похуже распятия, – сказал Эодан.

Он сказал это почти небрежно, но Фрина содрогнулась.

– Да поможет мне Геркулес! Какие?

Эодан с побелевшим лицом ответил:

– Он забрал мою жену.

И осушил чашу.

Фрина какое-то время сидела неподвижно. Ветер траурно гудел, выл в портиках и тер ветки без листьев друг о друга. Еще один приступ дождя застучал по крыше.

– Что ж! – сказал наконец Эодан. – Хватит об этом, маленькая гречанка. Я ничего не должен был бы говорить, но это вино… и нога болит так, словно ее грызут волки. – Высокомерие оставило его, и она увидела в его глазах боль и беспомощность, которые просили оставить ему хотя бы обрывки гордости. – Ты никому не расскажешь, что я говорил?

– Клянусь, – ответила она.

Он очень долго смотрел на нее. Наконец кивнул.

– Думаю, тебе можно поверить, – сказал он.

На кирпичном полу прозвучали шаги. Фрина встала, сложив перед собой руки и покорно опустив глаза. Эодан остался в прежней позе, он вызывающе смотрел на вошедших. Это были мажордом и хозяйка поместья Корделия.

Мажордом, растолстевший и облысевший иллириец, который не мог представить себе ничего важнее счетов и отдачи приказов другим рабам, сказал:

– Вот кимвр, о котором мне сказали, госпожа. Я вызову носильщиков, чтобы его унесли в барак.

Корделия сказала:

– Подожди. Я тебе сказала, что хочу поговорить с этим бойцом с быками.

Фрина подняла глаза, неожиданно испугавшись за Эодана. Он так горд, слишком горд для своего блага. Рабы, которых работорговец не смог сломить внутренне, чтобы они позволили ему надеть цепи не только на руки, но и на душу, могут подняться высоко и даже обрести свободу, но гораздо вероятнее кончат на кресте или на арене. А Эодан пьян и – о, рожденная в море Киприда! [Киприда, «выходящая из моря» – в древнегреческой мифологии одно из названий богини любви и красоты Афродиты. – Прим. пер.] – он смотрит на хозяйку тем же взглядом, каким смотрел на нее.

– Ты смелый человек, – сказала Корделия.

Эодан кивнул.

Она рассмеялась.

– И не страдаешь излишней скромностью, – продолжала она. – Не говори мне, что у нас оказался один из царей варваров.

Эодан ответил:

– Если ты жена Флавия, перед тобой бывший владелец твоего мужа.

Сердце Фрины, казалось, остановилось. Она на мгновение почувствовала, как от сердца отхлынула кровь. Когда человек так высоко поднимает голову, боги отомстят ему.

Корделия сделала шаг назад. Лицо ее вспыхнуло.

Она рослая женщина из этрусского рода, возможно, происходящая от самого Тарквиния [Тарквиний Гордый – согласно римскому преданию, последний, седьмой, царь древнего Рима. – Прим. пер.] и какой-нибудь красавицы из его гарема. Ей тридцать лет, у нее полное тело, спустя еще десять лет оно заплывет жиром, но сейчас оно превосходно. Шелковое платье нарушает все законы Республики, направленные против роскоши, и дерзко подчеркивает ее бедра и груди. Волосы у нее густые, черные с медным оттенком, нос с горбинкой и полные губы, а глаза как южная ночь. У нее достаточно вкуса, чтобы носить только одно украшение – массивный серебряный браслет.

Мажордом покраснел и чуть не лопался от негодования. Корделия взглянула на него, потом снова на Эодана и неожиданно громко рассмеялась.

– Так вот как он выглядит! И мой муж, который полгода развлекает за ужином гостей рассказами о кимврах, не привел тебя показать им!

Она помолчала, внимательно посмотрела Эодану в лицо – их взгляды скрестились, как мечи, – и добавила:

– Теперь я понимаю почему.

Фрина прислонилась к стене: ей показалось, что ноги под ней подогнутся. Теперь они вышли на известную дорогу, и она знала, что будет дальше. Судьба Эодана неясна – она может быть благополучной или ужасной, но эта часть пути на помечена.

Молодой Персей вошел в логово Горгоны и вышел живым.

Почему же ей хочется плакать?

IV

– Он хорошо нам послужил, – сказала Корделия. – Пусть останется в доме, пока не выздоровеет. Дайте ему хорошую одежду и легкую работу. И прежде всего ванну!

После чего она не стала торопить развитие событий. Эодан ходил с костылем, ел, пил и спал – все в огромных количествах, чистил котлы и помогал Мопсу, садовнику. Он много времени проводил в конюшнях и вскоре подружился с главным конюхом, мрачным каппадокийцем, о котором говорили, что он не родился, а вылупился, потому что ни одна мать не могла бы его любить. Фрина не могла понять, как умный человек – а Эодан умен – может час за часом говорить о гривах, копытах и наколенных наростах; но ведь божественный Гомер тоже любил поговорить о лошадях.

Умытый, побритый, с подстриженными и расчесанными волосами, в белой тунике и сандалиях, Эодан мог бы быть одним из воинов героев Гомера: может быть, Диомедом или высокомерным Аяксом. Когда он отдохнул и немного отъелся, его манеры стали мягче, он реже бранил людей и кричал на них, а его улыбка могла быть даже мягкой, а не волчьим оскалом зубов. Но он ни перед кем не опускал зеленые глаза и домашних рабов, с которыми делил помещение, не подпускал к себе.

Мажордом его боялся.

– Я ни на дюйм не доверяю этому варвару, – говорил он Фрине. – Дорогая, видела бы ты его спину, когда он впервые мылся. Я не смог бы сосчитать все шрамы от хлыста – он получил их здесь, за те месяцы, что пробыл у нас, и последние, может быть, только еще вчера. Попомни мои слова, это признак непокорного сердца. Такие люди возглавляют восстания рабов. Если бы он был моим, я бы оскопил его и отправил бы в свинцовые шахты.

– Некоторые мужчины рождаются оскопленными, – холодно сказала Фрина и ушла. Она почти видела пересечение тонких белых линий на плечах Эодана. И какое-то время избегала его, сама не понимая почему.

А весна продолжалась. С каждым днем солнце светило все ярче; каждый день в саду звучали новые птичьи песни. Однажды утром поля и деревья покрылись тончайшей прозрачной зеленью, как будто ночью на них дохнула богиня. А потом сразу, не в состоянии больше ждать, раскрылись листья и сады расцвели бледным пламенем.

Корделия снова жаловалась на головную боль; она должна лежать в темной комнате, и все должны передвигаться вокруг ползком и неслышно. Фрина, считавшая хозяйку здоровой, как корова, получила предлог выйти из виллы. Она нарвет яблочного цвета, чтобы Корделия им насладилась.

После короткого дождя утро было еще влажное. Там, где солнце падало на траву, оно светилось белым цветом. На кусте сидел дрозд и пел о своих больших надеждах; на лугу мычала невероятно рыжая дойная корова. Когда Фрина шла мимо невысоких искривленных деревьев, они осыпали ее дождевыми каплями. Она взяла в руку нижнюю ветвь и зарылась лицом в цветах.

– Бедные цветы, – прошептала она. – Мои дорогие малышки. как жестоко отбирать у вас весну.

Ножом она срезала ветку, заполнила руки цветами яблони.

Из виллы вышел Эодан. Он шел с костылем ловко, как трехногая собака, и нес на конюшни упряжь, которую ему дали починить. Бесконечно сплетничающие рабы рассказывали Фрине, что у варвара умелые руки.

Увидев ее, он остановился. Он никогда не думал о красоте: земля, работа, живая плоть – они хороши или плохи, не больше. Но на мгновение вид этой девушки, с темной головой и стройной талией, с росой и белым сиянием между ними, пронзил его, как копьем.

Мгновение миновало. Повернув к ней, он думал только, что – клянусь Быком! – начинается новый год, а она красивая девчонка.

– Ave, – сказал он.

– Atqve vale [Ave atqve vale, латин. – «Здравствуй и прощай!» – Обычная форма приветствия, которой римляне заканчивали письма. – Прим. пер.], – ответила Фрина, улыбнувшись ему.

Ему снова нужно подстричь волосы, и они непричесаны, спутаны и освещены солнцем.

– Здравствуй и прощай? Нет, подожди. – Эодан перегородил ей дорогу. – Не торопись. Поговори со мной.

– Я кончила свое дело, – сказала она быстро и неуверенно.

– Они обязательно должны это знать? – холодно рассмеялся Эодан. – Я научился растягивать задание на час на целый день. Ты в рабстве дольше меня и должна уметь это лучше.

Ее щеки покраснели. Она ответила:

– Я по крайней мере научилась не оскорблять тех, кто не причиняет мне вреда.

– Прости, – сказал он, раскаиваясь. – Мой народ не знает манер. Поэтому ты сторонилась меня?

– Нет, – ответила она, отводя взгляд. – Просто… я была занята…

– Ну, сейчас ведь ты не занята, – сказал он. – Мы можем быть друзьями?

Сорванные цветы дрожали у ее груди. Она наконец подняла голову и сказала:

– Конечно. Но я правда не могу оставаться долго. У хозяйки один из плохих дней.

– Хм. На кухне говорят, что это от безделья и переедания. Говорят, муж отправил ее сюда, потому что ее поведение в Риме вызывало скандалы.

– Ну… она просто должна отдохнуть…

«Ха! – подумал Эодан. – Я бы хотел помочь госпоже Корделии успокоить расстроенные нервы. Говорят, Флавию в его политических интересах слишком нужна поддержка ее семьи, чтобы он с нею развелся. И если кто-то и заслуживает кукушкино яйцо, так это Флавий!»

Эодан постарался отогнать эту мысль. Во рту у него стало горько.

Он сказал:

– У тебя есть кимврская привычка, Фрина, которую я утратил. Ты не говоришь о людях плохо у них за спиной. Но скажи мне, долго ли ты здесь.

– Недолго. Мы приехали сюда примерно за неделю до твоего случая. – Фрина посмотрела за перелаз через изгородь и за луг на голубые самнийские холмы. Ленивый ветер гнал высокие белые облака. – Я бы хотела всегда здесь оставаться, но боюсь, через пару месяцев мы вернемся в город. Мы всегда так делаем.

– Как к тебе относится хозяйка? – спросил Эодан. Он чуть приблизился к ней. – Каково вообще твое положение?

– О… я уже несколько лет ее личная помощница. Не служанка… у нее много горничных.

Эодан кивнул. У него были похотливые мысли относительно молоденьких служанок Корделии, и девушки не отталкивали его. Но пока никакой возможности не было. Он слушал, что говорила Фрина.

– Я ее секретарь, веду записи и счета, пишу ее письма, читаю и пою ей, когда она хочет отвлечься. Она не жестокая. Некоторые хозяйки…

Девушка содрогнулась.

– Ты из Греции?

Она кивнула.

– Из Платеи. Мой дед потерял свободу в войне с… Ну, неважно, для тебя это все равно ничего не значит. – Она улыбнулась. – Какой крошечный все-таки наш хваленый мир греков и римлян!

– Значит, ты родилась рабыней? – продолжал он.

– В хорошем хозяйстве. Меня хорошо обучили, я должна была стать няней их детей. Но два года назад у них были трудные времена, и им пришлось продать меня. Торговец отвез меня в Рим, и госпожа Корделия купила меня.

Он почувствовал тупой гнев. и сказал:

– Ты легко переносишь свое рабство.

– А что, по-твоему, я должна была делать? – сердито и возмущенно спросила она. – Я должна благодарить Артемиду за то, что не оказалась в худшем положении; у меня по крайней мере есть книги и немного уважения, да и в целом безопасная жизнь. Знаешь, что бывает с изношенными рабами? Но моя голова не износится!

– Ну, ну! – сказал он озадаченно. – Ты дело другое. – И тут гнев его вырвался наружу, Эодан поднял руки к небу. – Но я кимвр! – заричал он.

– А я гречанка, – все еще холодно сказала она. – Твоему народу не нужно было приходить под римское ярмо. Оставались бы на севере.

– Нас выгнал голод. Нас было слишком много, когда пришли плохие года. Ты хотела бы, чтобы мы мирно умерли с голоду? Вначале мы даже не хотели воевать с Римом. Мы просили землю в его пределах. Мы бы сражались за римлян с любыми их врагами. Мы послали посольство в их сенат. А они смеялись над нами! – Эодан уронил узду, оперся на костыль и протянул руку с согнутыми, как когти, пальцами. – Я разнесу Рим камень за камнем, сорву живьем кожу со всех римлян и оставлю их кости воронам!

Она по-прежнему холодно спросила:

– А почему же ты дурно думаешь о них? Боги даровали им победу, и они так же поступили с вами.

Он почувствовал, что прилив ярости убывает. Но ярость еще в нем, и океан, из которого она поднимается, всегда будет в нем. Он хрипло сказал:

– О, я не ненавижу их за это. Я ненавижу их за то, что было потом. Не чистая смерть, но этот триумф; нас показывали, как зверей, и уличная мразь смеялась над нами и бросала в нас грязь! Нас загнали в загоны, заковали, день за днем хлестали кнутами и пинали и наконец вывели на блок, чтобы продать на аукционе. А потом мы разгребали грязь, разбивали комья земли и спали в свиных загонах, и на ночь нас приковывали к стенам! Вот за это я буду мстить!

Он видел, что она отшатнулась от него. И подумал, что может по-своему использовать ее. Заставил себя улыбнуться.

– Прости меня. Я знаю, что я неотесанный грубиян.

Ее голос по-прежнему звучал резко.

– Тебя выставляли на блоке? Тогда тебя купил Флавий?

– Нет, – признался он. – Флавий расспросил обо мне и купил без аукциона. Он увидел меня и с этой своей улыбкой сказал, что хочет быть уверенным в моей судьбе, чтобы отплатить за добро и зло. Тогда меня отправили сюда вместе с несколькими новыми работниками.

– А твоя… – Она замолчала. – Мне пора идти, Эодан.

– Моя жена? – Он слышал, как где-то в пустоте бьется его сердце. – Он мне сказал, что Викка у него… в Риме…

Он поднял руки. Схватил ее за обе руки так, что она закричала. Цветы яблони выпали, и он раздавил их.

– Хау! – взревел он. – Клянусь Быком, я только что об этом подумал! Ты прислуживаешь хозяйке? И она живет в городском доме хозяина? Значит, ты видела Флавия этой зимой в Риме? Ты видела ее!

– Отпусти меня! – закричала она.

Он затряс ее так, что у нее застучали зубы.

– Как она? Ты должна была видеть ее, это рослая светловолосая женщина, ее зовут Викка. Что с ней стало?

Фрина, несмотря на боль, упрямо вздернула подбородок.

– Если отпустишь меня, варвар, я скажу тебе.

Он опустил руки. Увидел грубые следы своих пальцев на ее белой коже. Она дрожащими пальцами коснулась синяков, по ее лицу текли слезы. Она прикусила губу, чтобы не стучали зубы.

– Прости, – сказал он. – Но она моя жена.

Фрина прислонилась к дереву. Потом подняла голову, все еще обхватив себя руками. Ее фиолетовые глаза затуманились. Она прошептала:

– Это я должна извиниться. Я не понимала, что это… я не знала.

– Откуда тебе было знать? Но расскажи мне!

Он, как нищий, протянул к ней руки.

– Викка… Я видела ее один раз. Все называли ее «кимврская девушка». Флавий как будто ее ценил. У нее своя комната и служанки. Он… часто у нее. Но ее никто не видит. Мы с ней никогда не разговаривали. Она всегда молчит. Ее слуги говорили мне, что она хорошо с ними обращается.

– Флавий…

Эодан закрыл глаза от безжалостного дня.

Фрина положила руку ему на плечо. Плечо дрожало под ее ладонью.

– Да поможет тебе Неведомый Бог [Бог, которым часто клялись древние греки. В Афинах был его храм. – Прим. пер.], – сказала она.

Он повернулся и посмотрел на нее, потом прижал к себе. И поцеловал так, что у нее онемели губы.

Она вырывалась, оцарапав его голень своей сандалией, и вцепилась ногтями в его руку. Он отпустил ее. Она побледнела; распущенные черные волосы падали на ее тело, как грозовая туча.

– Слюнявая свинья! – закричала она. – Вот чего тебе не хватало в твоей жене!

Повернулась и побежала.

– Подожди! – воскликнул он. – Подожди, позволь объяснить… я только…

Она исчезла. Он стоял над упавшими цветами и бранился. Викка поняла бы, в гневе и отчаянии думал он. Викка женщина, а не дура, утонувшая в книгах, она знает, что нужно мужчине.

Он посмотрел вниз, потом наверх, на небо, и наконец на север, в сторону Рима. Подобрал упряжь и пошел в конюшню. Он попросил, чтобы ему дали работу в кузнице, двор до темноты звенел от его ударов.

Проходили дни. Засеяли лен. Теперь меньше внимания уделяли древним праздникам; когда-то эти земли принадлежали свободным людям; теперь это все одна большая плантация со множеством рабов. Но кое-какие обычаи еще сохранились. На этой неделе отмечался праздник Флоралии [В Древнем Риме – праздник богини цветов, расцвета и весны Флоры. – Прим. пер.], не так несдержанно, как в Риме, но с определенной долей свободы и с обильными возлияниями.

За день до Флоралий врач осмотрел ногу Эодана.

– Кости срослись, – сказал он. – Верни мне костыль.

Эодан осторожно спросил:

– Меня вернут на поля?

– Это не моя область.

Врач ушел.

Эодан медленно вышел из виллы в обнесенный стеной сад за кухней. Нога почти казалась ему чужой. Неважно, через час он сможет бежать. Куда бежать? Его больше не сделают полевым работником! Это разрушает не только тело, но и душу, мозг, надежды, и остается двуногий рабочий бык.

Фрина разговаривала с одной из служанок Корделии. Увидев его, она сказала:

– Хватит. Иди со мной.

Проходя мимо, она взглянула на Эодана. Он выбранился: за все время с того утра в саду она ни разу не заговорила с ним, да унесут ее ветры! Он думал, как застать ее наедине.

– Вот ты где! Здоров наконец! Слишком долго бездельничаешь, ленивый пес, и ешь при этом, как лошадь! Иди сюда!

Эодан подошел к мажордому. Он потер кулак, посмотрел на нос мажордома и сказал:

– Я тебя не расслышал. Не будешь ли так любезен и не повторишь ли свое желание?

– Ну… нужно перетащить несколько тяжелых бочек, – запинаясь, сказал мажордом. – Если будешь любезен и пройдешь туда…

Эодан готов был переносить бочки с вином. Приятно было чувствовать, что сила вернулась. А вилла была охвачена суматохой: повсюду развешивали гирлянды, девушки хихикали, мужчины смеялись, хо-хо, сегодня вечером! Эодан зажал красивую служанку в коридоре, они немного пообнимались, и она, задыхаясь, сказала ему, что встретится с ним в оливковой роще после восхода луны или как только сможет уйти…

Строгие правила римского хозяйства ослабли. Мужчины пили, смеялись со своими надсмотрщиками, набирали воду в ведра и обливали свою потную кожу вычесывали блох из волос и надевали гирлянды. Эодан, кативший огромную голову сыра из кладовой, запел своему другу конюху кимврский марш:

Высоко возносятся наши шлемы,

Воины собираются,

Натягивают луки,

Выпускают бурю стрел…

Но никто не понимал слова.

После захода солнца зажгли лампы палками с концами, которые окунули в серу; Эодан по-прежнему считал, что это может вызвать гнев Огня. Вилла осветилась сотнями собственных маленьких солнц. Эодан стоял в саду с Мопсом.

– Я должен идти помогать товарищам, – сказал он.

– Да, да. Сегодня добрая еда. Моя внучка радовалась ночам Флоралии… или это была моя дочь, она тоже когда-то была ребенком… Но интересно, почему хозяйка сегодня не пригласила высокородных гостей. Не похоже на хозяйку. Она не упустит возможности повеселиться.

Эодан пожал плечами. Он часто видел, как Корделия сидит на диване или как ее проносят в носилках, но даже в доме ее мир далек; она редко заходит на кухню или на конюшни. Надо дождаться, когда ее маленькая служанка освободиться и придет к нему в оливковую рощу.

Он пошел назад на виллу. Сзади находились комнаты, в которых ели и спали слуги. Идя туда мимо кухни, он увидел Фрину.

Лампа, которую она несла, делала ее кожу золотой. Он подошел к ней с улыбкой, хотел только объясниться. Она подняла руку.

– Стой!

– Я тебя не трону! – вспыхнул он.

– Хорошо! – Рот ее искривился. Он никогда не слышал, чтобы она говорила так резко и возбужденно. – Меня послали за тобой. Идем.

Она повернулась и быстро пошла к атриуму [Атриум – центральная часть римского дома. – Прим. пер.]. Он пошел за ней.

– Но, Фрина, что это значит?

Она сжала кулак.

– Не знаешь?

Он остановился и хрипло сказал:

– Меня отправляют назад в бараки…

Она оглянулась через плечо. В глазах ее были слезы.

– О, нет, – сказала она. – Этого не бойся. Радуйся! Тебе окажут честь и доставят удовольствие.

– Что?

– Высочайшую честь и благороднейшее удовольствие, на какие ты способен.

Она топнула, перевела дыхание и пошла дальше. Он в недоумении шел за ней.

Они миновали отрытый перистиль [Перистиль – колонны, окружающие внутренний двор. – Прим. пер.], где первые звезды дрожали, отражаясь в мозаичном бассейне. Дальше была дверь с инкрустациями из слоновой кости. Венера обнимала руками прекрасного Адониса. Дверь охранял нубиец с обнаженным мечом. Эодан и раньше видел его – рослый мужчина с кошачьей походкой, но его выдают гладкие щеки и высокий голос.

Фрина постучала в дверь.

– Иди, – сказала она. – Заходи туда.

В темном коридоре кто-то хихикнул. Эодан прошел в дверь, и она закрылась за ним.

Он стоял в длинной комнате с мраморным полом, укрытым множеством ковров; дорогая мебель.

С потолка свисает много ламп, и воздух кажется насыщенным сиянием, словно от курений. За окном вьющиеся розы.

На столе вино и еда. Стол накрыт для двоих. Но за ним только одно широкое ложе.

На ложе лежала Корделия. Свет проникал сквозь ее платье. Оно из тончайшего шелка, и ее плоть словно сияет под ним. Она села, улыбнувшись, выпятив полные груди.

– Привет, кимвр, – сказала она.

Эодан смотрел на нее. Кровь ревела у него в висках.

Она встала, взяла большую серебряную чашу с двумя ручками и пошла к нему. У нее была вызывающая походка. Когда она встала рядом с ним, он заглянул в глубокий разрез ее платья.

– Выпьешь со мной? – спросила она.

– Да, – сказал он на своем языке, потому что по латыни так коротко не ответишь. Взял кубок в дрожащие руки. Он не ценитель вина, да сегодня вообще ему было бы все равно, но он смутно отметил, что вино крепкое и сладкое.

– Я смотрела на тебя, – сказала Корделия. – Хотела поблагодарить тебя за твою… службу, но казалось, лучше дать твоей ране залечиться. И сегодня я видела, как ты поднял бочку, которую должны нести двое мужчин. Я очень рада.

Он протянул ей чашу, по-прежнему молча.

– Все выпил? – Она рассмеялась. – Я хотела разделить ее с тобой. В знак дружбы. Теперь надо налить еще.

Поворачиваясь, она задела его бедром. Он глотнул.

– Идем, – сказала она, взяла на руку и повела к ложу.

Вино журчало, когда она наливала его в чашу.

– Мой муж был неправ, когда поставил царя работать на поле, – продолжала она. – Я не могу поверить, что бы был кем-то меньшим, чем царь, в своем народе. Возможно, мы с тобой достигнем лучшего взаимопонимания – на время… – Она искоса посмотрела на него. – В основном это зависит от тебя. – Она снова подняла кубок. – За наше завтра. Пусть оно будет лучше нашего вчера.

Они выпили по очереди. Потом она села и усадила его рядом с собой.

– Я все пыталась произнести твое варварское имя, – сказала она. – Но я дам тебе другое имя. Геркулес? Может быть.

Неожиданно ее рот была на его губах.

Она встала, тяжело дыша.

– Я думала вначале поесть. – Оно говорила быстро и неотчетливо. – Это было бы неторопливо, цивилизованно, с приятной игрой. Но с тобой это неверно. Теперь я это вижу. – Она протянула руки. – Сними тунику. И сними мое платье. Давай отпразднуем Флориалии.

Много позже, когда не стало вина и еды, лампы догорели и на восточном небе появились первые серые признаки рассвета, она взъерошила его волосы и сонно улыбнулась.

– Да, я буду звать тебя Геркулесом.

V

После праздника поместье вернулось к обычной жизни. На вилле дни проходили размеренно: работа по дому, работа в саду, безделье, пока не увидит надзиратель, злословие и сплетни, мелкие интриги из-за женщин и положения, иногда вечерами в темноте украдкой азиатские ритуалы магии или таинственности. Женский мир. Эодан не считал себя его частью.

Но во время поездок верхом по полям, где солнце и хлысты обжигают сотни голых спин, а мысли человека сужаются до дневной работы с мотыгой и ночного сна в кандалах в бараке, Эодан с внутренним ознобом удивлялся, как ему удалось остаться собой даже за те несколько месяцев, что он здесь работал. Помогла зима: дни были короче, и он сидел без дела с другими, дремал, давил вшей, раз или два выбил зубы тому, кто предлагал непристойные отвлечения… Тем не менее он проверял себя, как раньше никогда не делал ни один кимвр, и знал, что время работы все-таки изменило его. Теперь он шел по жизни осторожней, медленно учился не говорить, не подумав вначале. Он больше никогда не сможет испытывать мгновения всепоглощающей… радости, всегда будет думать о последствиях – когда произойдет следующее нападение или как нападет он сам.

Даже когда Корделия доставляла ему какое-нибудь новое насаждение – а она посвятила этому искусству всю жизнь, – он всегда думал, как долго это будет продолжаться. Но в остальном это был отличный месяц, как бы ни проводил время Эодан. Он теперь назывался телохранитель, хотя носить оружие разрешалось только нубийцу. Он сопровождал Корнделию в ее неожиданных поездках по местности, организовывал охоту в лесу, чтобы она могла смотреть, иногда боролся в спортивных матчах с самыми сильными и смелыми рабами из этого и соседних поместий. Несколько раз она даже отправляла его с поручениями на два-три дня, например, в город за какими-нибудь припасами. Он думал использовать эти возможности для бегства, но нет, он слишком плохо знает Италию, его точно поймают и убьют. Ждать, тщательно планировать или даже завоевать свободу для себя и Викки в этом римском мире. Это возможно, если набраться терпения…Тем временем одинокие поездки на чистокровных лошадях по подернутым дымкой полям или по лесам, где живут только дриады и углежоги, были для него даром, почти свободой.

Сейчас он возвращался с одной из таких поездок. Ехал быстрым, поглощающим мили шагом, успокаивали стук копыт и скрип седла, ветер в лицо приносил чистый летний запах его лошади. Он богато одет; его туника, плащ и сапоги простого покроя и приглушенных цветов, но ему нравилось чувственное ощущение ткани. Волосы его пригладил легкий ветер, и он сидел прямо, как копейщик; и, когда увидел виллу, темную на фоне розового и золотого закатного неба, едва не издал кимврский клич. Все-таки – Корделия! Он сдержал лошадь и улыбнулся, потом пустил ее галопом, и они со звоном и фырканьем въехали на задний двор.

– Хей-а!

Эодан спрыгнул на плиты двора, бросил узду конюху и быстро пошел к воротам в сад. Кратчайший путь в атриум через розы.

Проходя через их аромат, он остановился. Фрина была в саду одна, рвала ранние цветы. Над ее головой далеко вздымалось ослепительное бронзовое облако, небо за ним приняло цвет ее глаз.

– Приветствую, – сказал он.

Она распрямилась. Простая белая стола падала строгими складками, но не могла скрыть ее оленье изящество. У нее нет изобилия Корделии, и она почти не трогает его сердце, но он понял, что никогда не думал о ней просто как мужчина, как об еще одной привлекательной малышке.

Ее лицо – мягкие линии и несколько дерзких, почти лихих углов – застыло. Она повернулась, словно собралась уходить, но набралась решимости и продолжила работу, не обращая на него внимания.

Он не понимал, в чем дело – может, его короткая поездка дала ей время поразмыслить, но подошел к ней и сказал:

– Фрина, если я тебя обидел, как я могу искупить вину, если ты мне не скажешь, в чем дело?

Она стояла к нему спиной, наклонив голову. Он увидел, что под мягкими локонами черных волос ее шея почти детская. Почему это наполнило его нежностью. Она сказала, очень тихо, так что он с трудом расслышал:

– Ты меня не обидел.

– Тогда почему ты меня сторонишься? Когда я, проходя, здороваюсь с тобой, ты никогда не отвечаешь. Ты неделями не говоришь мне ни слова.

Голос ее стал чуть громче, но он дрожал.

– Ну, некоторым женщинам приятно, когда ты их лапаешь. Я не из их числа!

Эодан почувствовал, что краснеет, как небо на западе. Он неловко ответил:

– Почему ты не даешь мне возможности объясниться? Я поступил неправильно, когда поцеловал тебя. Прошу у тебя прощения. Но я был одержим, во мне была Сила, которой я не мог сопротивляться. И неужели я так сильно тебя обидел?

Тогда она посмотрела прямо на него и сказала голосом, в котором слышались слезы:

– Ты прежде всего обидел себя самого.

Эодан отвел взгляд. Посмотрел на тропу у себя под ногами. Бронзовое облако посветлело над недавно распустившимися розами. На западе, над самой покрытой виноградными лозами стеной, он совершенно отчетливо видел зеленую полосу. Где-то мычала корова, в остальном было очень тихо.

Наконец он сказал медленно, слово за словом, как будто молотом придавал форму чему-то внутри себя:

– Я понял. Но ты меня не поняла. Говорят, ты еще девственница. Что ж, ты прокляла меня за что, чего сама не понимаешь.

Пальцы Фрины стиснули стебель розы. Шипы укололи ее. Она посмотрела на яркие капли крови, вытерла их о платье и сказала, почти не разжимая губы:

– Может быть, ты прав. Я думала о тебе по-своему. И когда ты поступил не так, как я ожидала, ты меня обидел. Но, наверно, я действительно тебя не понимала.

– Я не привык говорить о таких делах, – с усилием сказал он. – У кимвров все не так – не так сложно. Жены не изменяют мужьям, не предают их. Мужья… ну, да, иногда у мужчины бывает женщина. Но у мужчины другие потребности. Мной овладела Сила земли; в тот день во мне был Бык, Фрина. Больше того… Тебе не понять, что я почувствовал, когда ты рассказала… рассказала о том, что стало с моей женой, матерью моего сына, которого она убила, чтобы он оставался свободным. Можешь ли ты понять, как я стремился к… как это называется… к утешению, которое ты могла мне дать… или кто-нибудь другой? Понимаешь? – спросил он, умоляюще протягивая к ней руки.

Фрина потерла глаза.

– Понимаю, – прошептала она.

Он сжал руку в кулак и ударил им по другой ладони, ударил снова и снова.

– Викке нисколько не помогло бы, если бы я позволил Быку во мне кричать так громко, что я бы больше ничего не слышал, – сказал он. – Это для меня новая мысль, ты дала мне ее: то, что между мужем и женой в счастье и в горе, может измениться, спит ли он один или нет, когда она отсутствует.

– Я в этом не уверена, – ответила она. – Мужчина не может отвечать за нее. – Когда она подняла голову, он увидел, что ее лицо в слезах. – Но я могу ошибаться. Я мало что об этом знаю.

Эодан с печальной улыбкой на краях рта сказал:

– С того времени, как я женился на Викке, и до того, как мы пришли на Рудианское поле, я не прикасался к другой женщине. Не в том дело, что не было возможности – были, но мне жаль было тратить время, которое я мог бы провести с ней. Ты мне веришь?

Она молча кивнула.

– Что ж. – Эодан протянул руку в манере, какой научился у римлян. – Будем друзьями?

Она крепко пожала ее. Закат перешел в сумерки. Теперь Эодан видел Фрину как бледную тень.

Она наконец сказала отчужденно, но горько:

– Не хочу, чтобы ты думал, Эодан, что я осуждаю тебя из-за того, что какой-то мертвый философ говорил о целомудрии. Просто я верю, что твой случай похож на мой. Мне тоже бывает одиноко. Но я вижу, что надежды ложны. нет совершенно одинаковых мужчин и женщин, нас всех преследуют наши собственные фурии. Помоги мне забыть об этом, Эодан!

Он спросил, чувствуя новую боль:

– А что было с тобой, Фрина?

– В нашем хозяйстве в Платее был мальчик, – сказала она очень тихо, так, словно он только тень под вечерней звездой. – Он тоже был раб, ненамного старше меня… Для меня он был как солнце. Мы как-нибудь могли получить друг друга… О, рабам разрешается заводить семьи, раб может даже создать свой дом. Но потом кредиторы хозяина надавили на него. Антиной ушел первым. Я видела, как его уводили. Говорят, его продали в Египет.

Это было три года назад, – устало закончила она. – Но я и сейчас иногда ночью просыпаюсь от сна, в котором он целовал меня.

Мысли Эодана смешались. Он думал, что не мог бы позволить ей посмотреть на другого мужчину. Но даже если бы она это сделала, согласилась ли бы она родить сына, которого могли бы продать в Египет?

Вслух он сказал:

– Слышала ли ты, Фрина, что кимвры никогда не лгут, дав клятву.

Она вздрогнула, словно просыпаясь.

– Что ты хочешь сказать.

– Кольцо клятв, которое я держал, когда женился, могло быть переплавлено на побрякушки для римских шлюх, – горько сказал он. – Однако я поклянусь, что не положу на тебя руку, как мужчина кладет на женщину, если ты сама об этом не попросишь. А я не думаю, чтобы ты захотела.

Я хочу, чтобы ты думала, что у тебя есть друг, которому можно доверять, – закончил он.

Он сам не понимал, почему дал такую клятву, может, снова услышал крик Викки.

– Я принимаю твою клятву, – прошептала она.

И неожиданно она убежала. Он слышал, как она плачет в темноте. В такое время большинство предпочитает оставаться в одиночестве. Он тяжело пошел в виллу.

Корделия сидела в атриуме, лампы освещали ее, и она была круглой тенью и ярким светом. Она играла с прялкой, потому что для римской матроны все еще модно представляться домохозяйкой. Снаружи, среди белых домов портика, мальчик-раб из Сицилии пел и играл на лире. Его высокий чистый голос так красив, что было решено: он должен навсегда его сохранить.

Корделия подняла голову. Блеснули ее влажные белые зубы.

– Здравствуй, мой Геркулес.

– Здравствуй, госпожа, – рявкнул Эодан, не в силах приглаживать свой тон. Он стоял, сложив руки, и смотрел на нее сверху вниз.

– Что это? У тебя лицо, как гнев Юпитера, мой друг. – Корделия откинулась, глядя на него суженными черными глазами. – Были неприятности в пути?

– Никаких неприятностей, госпожа. Вот деньги, которые я не истратил.

Он снял с пояса тяжелый кошелек и бросил его на стол. Денарии зазвенели так громко, что Корделия вздрогнула.

Одним гибким движением она встала, и тонкий шелк показал, как она напряжена. Губы ее раздвинулись. Ее крик привлечет нубийца, привратника и с дюжину сторожевых псов. Его свяжут и сделают с ним то, что она пожелает. Эодан почувствовал холодок на спине. Нужно быть осторожней.

Сознание, что он, сын Боерика, должен быть осторожен с женщиной, как рвота.

– Что с тобой? – сердито спросила она.

– Прошу прощения, госпожа. – Эодан опустился на одно колено и покорно склонил голову. – Я был расстроен.

Корделия рассмеялась, встала и подошла к нему. Провела рукой по его спутанным волосам на склоненной голове.

– И почему мир так тебя расстроил… Геркулес? – спросила она.

Он знал, каким должен быть ответ.

– Потому что я был вдали от тебя.

Он встал, потом неожиданно, просто потому что должен был как-то пережить свой стыд, схватил ее и прижал к себе. Его лицо погрузилось в мягкую темноту.

– О, – ахнула она. – О… не здесь… подожди…

Но руками она прижимала его голову. Он уложил ее на пол. Она беззвучно рассмеялась и попыталась выбраться из-под него. Он использовал свою силу, чтобы удержать ее. Тонкий шелк рвался под его пальцами.

– Зверь! – сказала она, раскрыла губы и закрыла глаза.

Снаружи мальчик на мгновение остановился, вспомнил приказ и снова запел. В песне говорилось о легионере в Азии, вспомнившем о своей матери.

Потом Корделия отвела Эодана в свою спальню. Служанка принесла им вино и печенье. Девушка украдкой посмотрела на него, рот ее дрогнул, и он вспомнил, что как-то она согласилась встретиться с ним после восхода луны.

– Геркулес, – сказала Корделия, не обращая никакого внимания на девушку. Они лежали в постели, она прижалась к нему и уткнулась носом ему в шею. – Ты большой безумный Геркулес.

Он не чувствовал удовлетворения жеребца, какое она давала ему раньше. Сегодня она оставила его пустым, причем он сам не понимал, каким образом. Он не чувствовал, что предает кого-то, – до этого раза. Держа чашу с вином в ослабевших пальцах, он спросил:

– Госпожа, почему ты не называешь меня моим настоящим именем?

– Потому что его может носить любой человек, – ответила она, – но есть только один сын Алкмены. [Алкмена – в греческой мифологии мать Геракла (Геркулеса). – Прим. пер.]

Если он не хочет умереть, он не должен говорить, что чувствует на самом деле. Но по крайней мере может отказаться от собачьей готовности доставлять удовольствие. Он может прямо сказать:

– Госпожа, когда-то моей привычкой было проявлять доброту. И мне больно принимать ее, ничего не даря взамен.

Ему хотелось крикнуть: «Я не домашнее животное, не твоя игрушка. Я свободный человек с именем, которое дал мне отец. Я благодарен за облегчения, за снятые цепи и за твое тело. Но между нами нет ничего глубокого. С твоей стороны – развлечение на несколько недель, с моей – старания раба получить, что можно, стремление отомстить хозяину и тревога, что будет с ним, когда он тебе надоест. Я больше не буду рабом. Я уйду к моей жене».

Но он слышал ее слова:

– Геркулес, ты дал мне больше, чем знаешь сам.

Удивленный, он повернулся к ней. Никогда раньше не видел, чтобы она краснела: краска, как прилив, поднималась по ее груди, горлу, щекам и лбу. Она ногтями впилась ему в запястье и не смотрела ему в глаза. Он слышал ее сливающиеся быстрые слова:

– Ты думал, почему я пью, и сплю с мужчинами, и позорю себя и своего мужа? Думал, это просто безделье и похоть? Что ж, отчасти так и есть, не стану отрицать. Муж запер меня, чтобы я была подлинной римской матроной и рожала ему детей. Думаешь, ты один в этой комнате раб, Геркулес? Я не беременела, и он почти перестал разговаривать со мной. За девять лет, до того как он ушел на войну и ты взял его в плен, он не сказал мне почти ни одного слова. Но ведь боги прокляли его, а не меня! Потому что слушай. В своей нужде я обратилась к молодому человеку, который время от времени навещал наш дом, кудрявому мальчику, который любил меня, любил меня. И от него я забеременела! Это мог быть сын Флавия. Он мог бы держать его на коленях, никто бы не знал… Он приказал убить моего ребенка! Я могла бы обратиться к закону… может, любовник помог бы мне… не знаю. Может, нет. У отца так много прав. Я не пыталась. Лучше было выйти из женского мира, начать давать собственные банкеты и иметь много мужчин – много, очень много. Я не смела больше иметь детей, особенно когда он был в плену. Я меня есть рабыня, ведьма, родом из Фракии, она знает, как ликвидировать такие случаи, прежде чем они станут заметны. Я думала, что все хорошо. Я не хотела нести свое отвращение в мир. Пусть умрет со мной.

Геркулес… – Она лежала на сгибе ее руки и содрогнулась от его прикосновения. – В тебе я нашла надежду.

Эодан подумал, что последние счастливые люди оставили свои кости на Рудианской равнине.

Слепо он привлек Корделию к себе. Ее руки, касающиеся его кожи, были холодны. Но все остальное казалось охваченным пламенем.

Немного погодя она покорно сказала:

– Спасибо.

Ночь проходила. Они не спали. Но удивительно, как сухо они говорили, когда не целовались: как два консула, намечающие план военной кампании.

– Это не может быть слишком открытым, – говорила она. – Флавий может вынести, когда шепчутся обо мне. Всадник [Всадники – одно из привилегированных сословий Древнего Рима. – Прим. пер.] не может возвыситься без сильной поддержки. И связи римских женщин с римлянами – обычное дело, но не с варварами. Это сделает его посмешищем! И за крах своих политических амбиций он будет мстить больше, чем за честь. – Немного погодя задумчиво добавила: – И даже если его репутация не пострадает, я не уверена, как он отнесется к тебе. Ведь он твой владелец.

– Я тоже, – удивленно сказал Эодан. Он считал, что после Аравиона Флавий благодарен ему, потом настроен по-дружески и полон зла после Верцеллы. Но теперь ему пришло в голову, что он видел только волны на поверхности глубокого тайного омута. Душа Флавия для него недоступна.

– Поэтому мы будем держать тебя здесь в звании телохранителя, – решила Корделия. – Он редко приезжает в это поместье. Если он приедет, ты сможешь уехать куда-нибудь. Понимаешь, это может занять несколько месяцев. Я должна повлиять на отца и остальных, прежде чем смогу развестись с ним. Я постараюсь попасть под покровительство какого-нибудь влиятельного мужчины. И, конечно, ты пойдешь со мной. – Медленная жестокая улыбка приподняла уголки ее губ. – Я сама буду управлять своим следующим хозяйством. Какой-нибудь сенатор, дряхлый и слабоумный от старости, но очень богатый. Тогда тебя можно будет привезти в Рим, Геркулес. Ты будешь богат… у тебя будет много твоих рабов. Тебя можно будет даже освободить, если ты решишь, что смена названия имеет какое-то значение. – Она растаяла рядом с ним. – Если же нет, то ты все равно свободен у меня.

Он снова обнял ее. Она дрожала в его объятиях, а он думал, насколько ее слова были реальны, а насколько вызваны животными страстями этой ночи.

Он снова подождал, пока она отдохнула, снова выпила и вернулась к нему в бронзовую кровать. Потом, когда лежал, запутавшись в ее волосах, спросил – для этого потребовалось не меньше храбрости, чем нападение на ряды римлян:

– Когда ты сможешь освободить мою жену?

Она отскочила от него, плюясь, как кошка.

– Как ты смеешь! – крикнула она.

Эодан сел и сказал, улыбаясь в соответствии со своим планом:

– Я никогда… не забываю… друзей… даже ее. Нельзя ли ее выкупить или как-то освободить?

Корделия помолчала. На ее лице появилось сосредоточенное выражение, которое он видел и раньше.

– Ты считаешь эту свою кобылу-производительницу только другом? – спросила она.

Эодан глотнул. Он не мог ответить, только кивнул.

– Тогда забудь о ней, как тебе придется забыть обо всем кимврском, – холодно сказала она. – Я не позволю, чтобы у Флавия появились подозрения из-за этой коровы, с которой он спит всю зиму. Пусть продаст ее в бордель, когда она ему наскучит. Он уже со многими так поступил.

Сквозь тьму в глазах и гудение в голове Эодан видел, как она стоит, пригнувшись, готовая уйти от его ярости и позвать на помощь. Оба не шевелились. Наконец она прошла мимо него, легла на кровать и подозвала его, как собаку.

И он пришел. Ему ничего иного не оставалось, кроме как умереть.

На рассвете Корделия сонно сказала:

– Я прощаю тебя, Геркулес. Мы забудем сказанное из-за сделанного после этого.

Он заставил себя коснуться ее губами.

– Доброй ночи, – рассмеялась она. – Или уже доброго утра?

Он подождал, пока она уснет – в бесцветном безжалостном предрассветном сумраке она выглядела неряшливой грудой, потом надел тунику и выбрался из комнаты. Он чувствовал необходимость принять ванну, и, да, он возьмет лошадь и будет много миль скакать по холмам. Он был пуст и страшно устал, но спать не хотел. Даже когда его связывали у фургонов, он не чувствовал себя таким одиноким.

– Эодан.

Он остановился под садовой стеной. Здания были черной массой на фоне бледнеющих звезд, изгороди и крыши блестели от росы. За конюшнями земля была еще полна ночи. К нему подошло Фрина.

– Ты так рано встаешь? – без удивления спросил он.

– Я не могла уснуть, – ответила она.

– Я тоже, – горько сказал он. – Хотя по другой причине. Никогда не думал, что могу так ненавидеть женщину, которую обнимаю.

– Должно быть, ей показалось это интересным, – сказала Фрина.

Он почувствовал презрение в ее словах. Неизвестно, насколько оно направлено на него, но он ощутил всю его тяжесть. И с трудом спросил:

– Почему я не попросил распять меня и кончить на этом? Я позволил ей называть мою Викку грязными именами, а потом поцеловал ее.

– Ты должен жить, – мягко сказала Фрина.

– Зачем?

– Ну, ради… – Она стояла рядом с ним, и почему-то он вспомнил ручей, освещенный солнцем под легким ветром, давным-давно в Химмерланде. – ради помощи твоей жене, – закончила она, глядя прямо перед собой, на самнийскую тьму.

– Которой нет, – простонал он.

Неожиданно в нем взорвалось. Как будто солнце ударило ему в глаза, он ахнул и негромко воскликнул:

– Но я могу!

– Что? – На ее лице, обращенном к нему, страх. – Как?

– Послушай меня, Фрина, – быстро шептал он, дрожа от осознания. – Я отправлюсь туда. Я знаю дорогу в Рим, в прошлом году я шел по ней сюда. Я найду там его дом и выкраду Викку и… о, Бык, рога которого луна, почему ты не дал мне это понять сразу?

– Ты не сможешь! – приглушенный возглас. – Ты не знаешь землю, город – любой увидевший тебя узнает по росту и цвету волос… Какая польза, если ты умрешь на кресте или тебя бросят диким зверям?

– Если у меня еще остались силы, я попробую, – сказал он. – А если нет… что ж, я однажды попытался. У Викки будет муж до самого конца.

Он протянул руки на восток и на языке Химмерланда призвал день и ночь, ветер и солнце и все Силы земли стать свидетелями его клятвы.

Фрина опустилась на колени.

– Эодан, Эодан, ты малое дитя среди волков! Ты не понимаешь, что говоришь!

– Я знаю, что сказал, – медленно ответил он. – Я дал клятву, которую нельзя нарушить.

Он почувствовал, как его охватывает холод и влажная предрассветная тьма. А что он на самом деле сделал, подумал Эодан. Нельзя давать такие громкие клятвы, не подумав сначала. Скорее всего он обрек себя на смерть.

Но если так, смерть – его судьба, от нее не уйдешь, потому что он пробудил саму реку времени.

Он благоговейно содрогнулся, его зубы застучали.

– Уйду через несколько дней, как только смогу, – сказал он. – Ты забудешь о том, что мы говорили, хорошо?

Фрина встала. она прислонилась к стене, прижалась к грубому кирпичу щеками и ладонями, закрыла глаза. Она словно сама собиралась с силами. И наконец каким-то далеким голосом ответила ему:

– Нет, я помогу тебе.

VI

Только спустя четыре дня Фрина остановила Эодана в портике и сказала:

– Я готова. Приходи к моей комнате – знаешь, где это? – после заката, и я попробую замаскировать тебя. Сможешь взять лошадей?

Его сердце заколотилось. На мгновение, стоя под желобчатыми колоннами и глядя на зеленые газоны и широкие поля, он подумал, что стоит среди громов и обнаженных мечей. Наконец он кивнул.

– Конюхи спят там же, но их просто будет запугать, если у меня будет оружие. И никто не узнает до утра.

– И тогда откроются двери Тартара! [Тартар – в древнегреческой мифологии бездна под царством мертвых, куда Зевс заточил титанов. – Прим. пер.] – У нее были огромные глаза и бледные щеки. – Посмотрим, – продолжала она. – У меня будет для тебя меч – я знаю, где держат оружие, – и пара кинжалов. Ты запугаешь конюхов, свяжешь их одного за другим и заткнешь им рот. При этом, словно по неосторожности, скажи что-нибудь такое, чтобы они подумали, что ты сбежишь в горы. Это самое ожидаемое направление, чтобы добраться до Гельвеции. А куда ты на самом деле собираешься отправиться после Рима, Эодан?

– Не знаю, – ответил он. – На север, где люди еще свободны. Не знаю, куда лучше.

– Лучшего направления нет, – сказала она. – На всех будет опасно. – И, наклонившись к нему, так что он почувствовал ее дыхание, она быстро и испуганно добавила: – Не думаю, что твоя лучшая надежда – север. Придется слишком долго идти по римской территории. А вот на востоке или на юге… Но поговорим об этом позже. Сейчас нас не должны увидеть вместе. Значит, после темноты – и не ошибись. Я устроила так, что две девушки, которые спят в одной комнате со мной, сегодня будут отсутствовать. И до другого такого случая моя подготовка будет обнаружена. Значит, сегодня вечером!

Она пошла от него, почти побежала, и ветер развевал ее легкое белое платье. Эодан не мог не смотреть ей вслед. Рабыня с душой дочери вождя, думал он; конечно, какая-то Сила послала ее на его дорогу. Он пообещал бы жертву, если бы знал, какая это Сила, но боги этой земли ему незнакомы, а Химмерланд слишком далеко, чтобы услышать о его бедах. Что ж – вечером!

Он пошел в виллу. До заката еще несколько; часов, как он проживет их, не кича всем у миру о своей тайне? Надо попросить у Корделии разрешения поскакать галопом. Да, хороший план, он сможет разведать дорогу для бегства…

Он нашел ее в перистиле. Ее служанки, маленькая пухленькая стайка, болтали и хихикали, полоски ткани тут и там открывали соблазнительные округлости. Они раскладывали полотенца и чистое платье: госпоже захотелось поплавать в бассейне. Корделия стояла среди них. Увидев, что среди колонн появился Эодан, она набросила на себя полуснятую столу. Темная этрусская голова поднялась, и Корделия с непривычной холодностью сказала:

– Как ты смеешь? Разве ты не знаешь, что слугам запрещено сюда приходить?

– Прошу прощения, – сказал Эодан. – Меня не было…

– Вон! Тебя слишком долго не было. Ты должен охранять это место. Где ты был?

Эодан стал думать. Каким-то утром он поклялся прекратить эту жизнь на содержании. На следующую ночь она еще была уставшей, и он спал в помещении для стражников. Потом она ничего не сказала, и он снова ночевал в казарме. На следующее утро он предложил надзирателю помочь привести несколько породистых животных с соседней плантации; вернулись они только после заката, он устал и сразу лег на свой матрац… Да, именем Огня, он не видел Корделию три дня!

– Я уверен, ты знаешь, где я был, госпожа, – ответил он. – И если ты не вызывала меня … помочь тебе… – Служанки не сдержались и захихикали. Корделия нахмурилась и поджала губы…. – И я не хотел беспокоить тебя, госпожа, – закончил он.

Она медленно спросила:

– Разве благодарность не в обычае у варваров?

– Но что я сделал неправильно?

Он прекрасно это знал и не мог удовлетворительно изображать недоумение. Лицо Корделии омрачилось.

– Все уходите, женщины! – приказала она. – Ни одна не должна оставаться.

Они убежали с возгласами отчаяния: госпожа рассердилась!

Корделия по блестящему мозаичному полу медленно пошла к Эодану. Она сжимала столу без пояса, и костяшки ее пальцев побелели.

– Если ты так мало думаешь обо мне, что приходишь только по приказу… если ты предпочитаешь до ночи гнать коров, не спросив, чего хочу я… – Она была рядом с ним и говорила сквозь стиснутые зубы. – Не думай, что я не видела, как ты по углам любезничаешь с Фриной! Если я кажусь тебе скучной, можешь отправляться назад на поля!

«Ты мне не скучна, ты мой враг, – хотел он сказать. – Между нами слишком много крови».

Но вслух сказал:

– Госпожа, я не понимаю. Я думал, ты меня вызовешь.

Она как-то сразу успокоилась. Засмеялась и положила руки ему на плечи. Платье упало к ее ногам. Перед ним словно стояла статуя… Венера в ее горячие бессонные ночи, только кровь пульсировала под кожей, и капельки пота казались на солнце жемчужинами.

– Геркулес, Геркулес – воскликнула она, – неужели ты не можешь вбить в свою тупую желтую голову, что я хочу, чтобы ты приказывал мне?

Он шагнул назад, споткнувшись, ощутил силу Венеры, но напомнил себе, что она враг Викки.

– Госпожа, я не могу… я…

– Сегодня ночью, – пылко сказала она. – В самом конце дня. Мы увидим, как заходит солнце, и не уснем, пока она не взойдет.

«О судьба моя, которую я разбудил, помоги мне сейчас!» – подумал он.

Он понял, что должен с делать. День теплый, она одета только в солнце и свои распущенные темные волосы, а он три ночи спал один и через несколько дней может стать изуродованным трупом… он шагнул вперед, и Бык был силен и возбужден в его душе.

– О! – сказала Корделия. – Геркулес! Нет! Вечером, я сказала тебе!

Он улыбнулся, привлек ее к себе и держал одной рукой; этой рукой он удерживал на земле быка; губы прижал к ее губам, а свободной рукой гладил обнаженное тело.

– Ну, хорошо, – вздохнула она, – только один раз…

Когда они отдыхали, он встал и сказал:

– Идем в бассейн!

Она отстранилась, он со смехом прыгнул в воду, окатив ее брызгами. Подплыл к краю и стащил ее в воду. Она вынырнула, отплевываясь. Он поцеловал ее. Она сдалась и стала плавать, а он фыркал и нырял, как дельфин, снова и снова, пока она наконец не попросила его вернуться на плитки пола.

Потом она пожаловалась, что от жесткого пола у нее болит тело, и они перебрались в ее спальню. Немного погодя она хлопнула в ладоши и приказала служанке принести что-нибудь подкрепиться. И так продолжалось до заката.

Когда на востоке появилась темнота и стала, как дым, подниматься из долин, Корделия привлекла голову Эодана себе на грудь и усталым голосом сказала:

– О, Геркулес! В мире нет мужчин, о которых я хотела бы больше заботиться.

Он лежал без сил, с закрытыми глазами, хотел уснуть, хотел, чтобы это была Викка.

– Дело не только в том что ты утоляешь мой голод, – говорила Корделия. Она говорила медленно, засыпая на ходу. – Дело в тебе самом. Под твоими поцелуями я больше не одинока… Будь со мной всегда, Геркулес. Прошу тебя, как нищая… я люблю тебя…

Эодан подождал, пока не убедился, что она крепко спит. Потом снял ее руки со своей шеи и сел. В комнате было темно и жарко. Он слышал снаружи, как трещат цикады. Трудно помнить, что нельзя быть удовлетворенным, когда лежишь с ней. Он проклял свою глупость, наложившую на него такой рок.

Но что сказано, не должно быть не сказано. Он вздохнул, встал и поискал свою тунику. Найдя, постоял немного, глядя на Корделию, но ночь мешала хорошо видеть. Наконец, не зная почему, он наклонился и поцеловал ее, но не в рот, а в лоб.

Босиком прошел по мраморному полу в маленький туалет за спальней. Бронзовое зеркало давало достаточно отраженного света, чтобы напомнить ему о призраках. Дальше дверь Фрины. Единственный запор снаружи, но он постучал и подождал, пока она откроет.

Она стояла с лампой в руке, одетая, как днем, только волосы падали на плечи. Дымное масляное пламя бросило свет на ее слишком яркие глаза и на губы, которым не хватало устойчивости.

– Значит, ты наконец пришел, – сказала она.

– Я обещал прийти, верно?

Эодан сел. У него ноги дрожали от усталости; он не способен был даже бояться. Тупо осмотрел помещение – маленькая комнатка с тремя матрацами на полу, стол с гребнями и другими предметами, полка со свитками-книгами. Должно быть, ее книги, подумал он. Открытое окно, выходящее в темноту.

– Надеюсь, ты постарался, – резко сказала она. – Нельзя оставлять хозяйку неудовлетворенной, уходя к дорогой жене.

– Помолчи, – сказал он. – У меня не было выбора. Она хотела, чтобы я провел у нее всю ночь.

Насмешливый шепот:

– Понравилась работа?

– Понравилась, – равнодушно и холодно ответил он. – И это не твое дело. Но если ты на меня сердита, я уйду без твоей помощи.

Он начал вставать. Она нажала на его плечо и остановила.

– Нет, Эодан. – Неожиданно лихорадочно: – Зевс, помоги нам, нет, это будет твоей смертью! Прости за то, что я сказала. Это действительно – действительно не мое дело.

Он удивленно посмотрел на нее. Она повернула голову и костяшками пальцев, как ребенок, вытирала глаза.

– Фрина, – спросил он, – в чем дело?

– Ни в чем. Идем, мы тратим время.

Она с дрожью вдохнула, расправила плечи и прошла к столу. Достала из-под него небольшой деревянный ящик. Глядя на нее в мерцающем свете, на фоне чудовищных движущихся теней, Эодан подумал о кимврской богине-жене, только что инициированной, застенчивой, прекрасной, но овладевшей Силой, которой она должна теперь управлять. А Фрина тем временем достала сверток грубой серой ткани, в которую были завернуты меч и два кинжала, несколько горшков и бутылок.

– Я украла достаточно денег, чтобы набить кошелек, – прошептала она. – А одежда подойдет мелкому землевладельцу. Шляпа заслонит твое лицо от любопытного взгляда. Мы выкрасим тебе волосы черной краской и закроем повязкой эту варварскую татуировку, как будто это рана. Давай, наклонись.

Его успокаивало, как она работала над его головой, мыла, втирала краску, расчесывала. Он чувствовал, что к нему возвращаются силы. Закончив, она вымыла свои почерневшие руки, наклонила голову и улыбнулась.

– Ну вот! Но нам надо взять с собой бритву и каждый день сбривать щетину.

– Нам? – Неожиданно он понял, о чем она говорит. И ахнул. – Но… ты пойдешь со мной?

– Конечно, – сказала она. – А как же иначе? Эодан, если ты попытаешься идти один, не зная дороги, совсем не зная Рима, с твоим ужасным латинским… – Она заговорила лихорадочно. – О, Эодан, Эодан, ты кимврский бык, ты даже не знаешь, где купить еду. Все равно что упасть на свой меч и избавить всех от хлопот.

– Фрина, – сказал он, приходя в себя, словно от кошмарного сна, – у тебя здесь хорошее место. Что я могу для тебя сделать? И как?

Она прикусила губу и отвернулась.

– Будет очень легко узнать, кто тебе помог. Я не смею оставаться.

Он наклонился и взял ее за руки.

– Но кто я для тебя? Почему ты помогаешь мне?

Она сердито высвободилась.

– Я гречанка! Мой дед был свободным человеком. И тебя это не касается!

Эодан удивленно покачал головой. И в темной северной глубине своей души подумал: «Я вызвал Силы, и она – часть моей судьбы».

Больше он не решился спрашивать. В ней многое вызывало в нем благоговение и страх. Неужели действительно сосуд Силы коснулся его, и он остался жив?

– Свобода, свобода, – сказала Фрина. – В варварской земле, в земляных лачугах и вонючих кожаных одеждах, где на тысячи миль нет ни арфы, ни книги… там я поистине буду свободна!

Заскрипела ее кожаная одежда. Эодан торопливо сделал знак против троллей.

– Быстрей, – сказала она. – Я не могу выдать себя за крестьянскую девушку, значит, я должна быть мальчиком. Вот ножницы.

Она пригнулась перед ним и ждала. Он взял в руки длинные, цвета вороньего крыла ножницы, чувствуя, что оскорбляет какого-то духа красоты. Но… Он принялся стричь и стриг, пока не остались только короткие локоны, падающие на лоб, и стали видны уши. Она посмотрела в зеркало и вздохнула.

– Собери их, – сказала она. – Когда разведем огонь, я принесу их в жертву Гекате.

Она показала на одежду.

– Теперь одевайся! Не стой, разинув рот!

Вызывающим движением она развязала свой пояс, бросила на пол и выступила из своего платья. Она поистине прекрасна, подумал Эодан. Ее женственность не бросалась в глаза, не выпячивалась из одежды, как у Корделии; она ждала в тени того, кто ее откроет. Он неловко извинился, когда она посмотрела на него, и стал возиться с приготовленной для него одеждой: серой заплатанной шерстяной туникой, потертыми сандалиями, фетровой шляпой и длинным шерстяным плащом. Поднял тяжелый кошелек, подвесил меч и засунул кинжал за веревочный пояс.

Взяв свой посох, он увидел, что Фрина одета так же. Мешковатая одежда скроет формы ее тела. Она должна надеяться, что длинный плащ спрячет ее стройные ноги. Она отвернулась от полки с книгами. Провела пальцами по свиткам, только раз, и на глазах ее были слезы.

– Идем, – сказала она – У нас время только до утра, потом начнется охота на нас.

VII

Для Эодана было два Рима. Вначале город кимврских снов, золотые крыши над белыми колоннадами, мерцающие на фоне вечно голубого неба. Затем улицы триумфа, на которых он нагибал усталую голову, чтобы грязь, которую бросали в него, не залепляла ему глаза, потом загон для рабов и наконец звон цепей на римской дороге. И все это было не от мира сего.

Сейчас он сам вошел в Рим, но мало видел город, который трудился, и играл, и пел, и торговался, и смеялся, строил козни, пировал, приносил жертвы, воровал, мошенничал и стоял за своих друзей – город мужчин, женщин и детей, как любой другой, построенный руками людей и охраняемый человеческими телами. Он считал, что Рим обнесен стенами, но, часами идя мимо зданий, понял, что город, как змея, перерос свою шкуру и сбросил ее, так что теперь старые ворота открытыми стоят среди шумного уличного движения. Он считал, что римляне – это одетые в железо легионеры, злобные торговцы людьми и одна женщина, содрогавшаяся в его объятиях; но сейчас он увидел толпу детей, игравших в пыли в мяч, кожевника в маленькой мастерской, хромого торговца, который расхваливал жареные каштаны в корзинах, свисающих с коромысла. Он видел римлян, раскладывающий товары в жалких лавках, и видел возвышающиеся над ними храмы. Видел римскую матрону в одежде не лучше, чем у него, бранившую маленького мальчика за то, что тот не был осторожен среди проезжающих повозок. Он видел, как плачет девочка по неизвестной ему причине, и видел двух веселых пьяных молодых людей, трепавших уши бродячей собаки.

Город рычал вокруг него, тяжелые звуки колес груженых повозок гулко отдавались от кирпичных стен. Дымка висела в воздухе, дым и пыль, запахи чеснока, вареного и жареного мяса, свежего хлеба, косметики, лошадиного помета, сточных вод, мусора, человеческого пота. Всюду толпились люди, кричали, размахивали руками, торговались, прокладывали дорогу в толпе. Однажды этот водоворот унес Фрину. Эодан стоял в ужасе, понимая, что без нее не выберется. Она каким-то образом сумела найти к нему дорогу, но с тех пор он не выпускал ее руку.

Они пробирались к Эсквилинским воротам.

– Нужно найти гостиницу, – сказала Фрина, ей приходилось кричать в шуме. – Дом на Виминальном холме, но в такой одежде туда идти нельзя, во всяком случае не до темноты. [Эсквилин и Виминаль – названия двух из семи холмов Рима. – Прим. пер.]

Эодан тупо кивнул. Он позволил ей провести себя через ворота. За ними был грязный район высоких деревянных домов; на улицах, забросанных мусором и отходами, сидели безземельные, безработные отбросы войн и долгов, кутаясь в тряпье и ожидая подачки. Эодан слишком устал, чтобы рассердиться, слыша крики из этих беззубых ртов: «Эй, крестьянин! Сын земли, у тебя солома в волосах! Не дашь ли ненадолго взаймы этого красивого мальчика? Нет, не даст, у этих фермеров крепкие кулаки. Конечно, это цезальпийские галлы, вот как он похож на быка. Но где его галльские штаны? Ха, ха, да они потеряли штаны – или проиграли в карты?»

Фрина, бледная от гнева, вела Эодана по извилистым уличкам, пока они не нашли гостиницу. Владелец сидел снаружи, зевая и ковыряясь в зубах ногтем.

– Нам нужна комната, – сказала Фрина.

– Полсестерции, – ответил владелец.

– Полсестерции за эту яму с блохами! Один медный ас! – воскликнула Фрина.

Они торговались, а Эодан переминался с ноги на ногу и осматривался.

Оставшись с ней наедине в коробке без окон вместо комнаты, он сказал:

– Да унесут тебя ночные ветры, девушка! Какая нам разница – на медяк больше или меньше? Везде, где мы останавливаемся, я чувствую себя дураком, слушая, как ты торгуешься.

– Интересно, что подумали бы о двух людях, которые не торгуются, – ответила Фрина. – Что эти люди подозрительно торопятся уйти с улиц?

Было слишком темно, чтобы он мог разглядеть ее лицо, но тон он хорошо знал. Он почти видел ее искривленный рот и насмешку в глазах.

– Ну, ладно, ты снова меня спасла, – сказал он. – Я неумелый придурок. Что будем делать дальше, капитан?

– У тебя ум, как дубинка, – ответила она. – Помолчи и дай мне подумать.

Она легла на груду заплесневевшей соломы и посмотрела на потолок, скрытый темнотой и грязью.

Эодан тоже сел на вонючую солому и постарался подавить гнев. В последние дни она слишком часто его спасала. И имела право его поддразнивать.

Первые мили от поместья по грязной дороге, идущей на юг, он мог проскакать галопом без ее указаний. Доскакав до ручья, они спешились и провели лошадей по дну ручья несколько миль на север, скользя и спотыкаясь в темноте; но он тоже так поступил бы, чтобы скрыть следы. Наконец они нашли другую дорогу и безжалостно погнали по ней лошадей; к восходу лошади готовы были упасть от усталости. Эодан отпустил бы их и пошел дальше пешком; Фрина заставила его отвести животных в заросшее кустами ущелье и убить. Эта мысль не пришла бы Эодану в голову, но это тоже был способ запутать след и возможность принести жертву на удачу. Она предложила ему принести жертву Гермесу, которого Эодан не знал, но он решил, что любой бог будет доволен.

Да, думал Эоден, до этого места он мог бы добраться без нее. Он мог даже пройти еще много миль, спал бы днем и шел ночью. Но когда он наткнулся на овчарню, и его окружили собаки, а пастухи с дубинками прибежали, чтобы наказать вора, он не смог бы придумать такой убедительный рассказ, как Фрина. Он не сошел бы за безвредного человека, когда они покупали по дороге хлеб и вино; ему пришлось бы рисковать и красть еду. Он считал себя смелым человеком, но его бросало в озноб, когда она весело болтала с возчиком, случайно встреченным в гостинице; но кончилось это тем, что они два дня проехали на грузе ячменя и дали зажить волдырям на ногах. (Он вспомнил, как при первом рассвете увидел ее окровавленные от речных камней ноги, но она ничего не сказала.) Она спасла его от необходимости вообще отвечать на вопросы, спокойно сказав, что ее бедный брат немой. Последние два дня, когда домов и деревень вокруг стало столько, что они не смели больше спать в траве, как бродяги, она находила для них ночлег. (Раньше они лежали рядом, закутавшись в плащи, смотрели на небо, усеянное звездами, и она рассказывала ему невероятные истории о том что думают о небе греческие мудрецы, и он просил пожалеть его голову, в которой все смешалось. Тогда она негромко рассмеялась и сказала, что он знает звезды лучше ее.) А теперь в Риме… Конечно, она – его судьба, потому что теперь он понимал, какой безумной была его затея одному добраться до Рима.

Тем не менее в те немногие минуты, когда они не устали и не было опасности и была возможность говорить свободно, она была с ним резка. Он гадал, чем мог ее обидеть. Однажды он спросил, и она ответила, что он должен перестать надоедать ей глупыми вопросами.

Она шевельнулась на соломе.

– Пойду куплю нм одежду получше, – сказала она. – После заката я отведу тебя к дому Флавия. Я знаю, как в него войти. Но потом тебе нужно будет вести: у меня для нас больше нет планов.

– У меня тоже, – сказал он. – Доверюсь тем богам, которые готовы нам помочь.

– Если они не поведут нас к нашей гибели, – сказала она.

– Это возможно. Но даже если так, мы ничего не можем сделать. – Эодан пожал плечами. – Я думал, мы сможем выкрасть Викку из дома, купить для нее тоже одежду мальчика, Фрина, а потом сядем на корабль и уплывем куда-нибудь…

Девушка вздохнула и вышла. Эодан растянулся на соломе и уснул.

Она вернулась с плащами и туниками из лучшей ткани, чем те, что на них, с кувшином горячей воды и тазом, который одолжила у хозяина. Он снова подчинился ее бритве. Закончив, она показала кусок хлеба и сыр.

– Ешь, – сказала она. – Тебе может понадобиться твоя сила.

Он какое-то время пожирал пищу, когда заметил, что она не шевелится.

– Не хочешь поесть? – спросил он.

Она ответила отчужденно, как будто ей было все равно, что с ними случится.

– У меня нет аппетита.

– Но тебе тоже…

– Оставь меня в покое! – выпалила она.

Вскоре они снова были на улицах. Солнце садилось, людей стало меньше, поэтому они спокойно шли по грязным булыжникам.

– Лучше до темноты уйти в более богатую часть города, – сказала Фрина. – Тут могут быть грабители.

Эодан поднял свой посох.

– Я многое бы отдал за хорошую потасовку, – сказал он.

Фрина посмотрела на него.

– Понимаю, – сказала она. Легко погладила пальцами его по руке. – Уже недолго, Эодан.

С каждым шагом напряжение в его груди росло. В сумерках он поднимался по хорошо мощенной дороге на Виминальный холм, через множество крыш, и крыш, и крыш кое-где виднелся мрамор храмов, который на востоке быстро поглощал мрак, а множество освещенных окон создавали жуткое впечатление звездного неба на земле, которое тянется дальше, чем способен видеть человек. Доносился слабый запах дыма, звук колес или усталых ног, отдаленные оклики, дрожащие в неподвижном воздухе. Однажды проехал всадник, без любопытства посмотревший на двух плебеев.

Викка, думал Эодан, Викка, я тысячу лет не видел тебя. Сегодня я тебя увижу.

Даже если весь мир будет стоять у меня на пути, сегодня я прижму тебя к себе.

Темнота сгустилась настолько, что он слышал звуки своих шагов, но не видел камни, на которые ступал. Дома по обеим сторонам улицы казались темными массами. Сердце его билось так громко, что он почти не расслышал слова Фрины:

– Мы пришли.

Но с неожиданной остротой почувствовал, как она сжала его руку.

Они стояли перед отвесной десятифутовой стеной.

– Дом в саду, – прошептала Фрина. – Никто не сторожит его с тыла… гости приходят с противоположной стороны… здесь есть ворота, но сейчас они закрыты… Если поднимешь меня на вершину, я привяжу свой пояс к кусту, и ты сможешь подняться.

Эодан сложил руки, Фрина ступила на них, одним гибким движением оперлась на его голову, чтобы обрести равновесие, и сказала:

– Давай.

Он осторожно поднял ее, почувствовав, как ее нога скользнула по его щеке. Потом она поднялась на верх стены, и он, пощупав стену, нашел спущенный пояс. И, перебирая руками, поднялся по нему.

– Где твой посох? – шепотом спросила Фрина.

– Оставил внизу, – ответил Эодан.

– Боги так затуманили твой разум, что ты решил оставить след? Возвращайся и возьми его! – резко сказала она.

Когда они наконец были в саду, Эодан стал всматриваться через согнутые ветви дерева. С этой стороны не видно никаких огней. Вспоминая виллу, Эодан предположил, что с этой стороны расположены кухня и помещения рабов, но сбоку должен быть отдельный коридор, которым пользуются хозяева. Фрина провела его к двери такого коридора. Дверь скрипнула от его прикосновения. Фрина застыла. Они ждали, и казалось, время тянется бесконечно.

– Никто не услышал, – выдохнула она. – Идем.

Две висячие лампы давали достаточно света, чтобы они увидели внутренности коридора.

– В атриум, – прошептала Фрина. – Кажется, здесь никого нет. Но кимврская девушка должны быть здесь… – Она остановилась перед дверью и дрожащей рукой коснулась ее. – Здесь, Эодан. – Он видел, что ее рот искривлен, будто от боли. – О, Эодан, пусть Неизвестный Бог позволит, чтобы она была здесь!

И неожиданно – и очень хладнокровно – он почувствовал себя собственным хозяином. Пальцы, которыми он взялся за пружину дверного запора, не дрожали. Дверь открылась в темноту – нет, в конце окно, шире большинства итальянских окон; он увидел ночь за окном, цветущие лозы и дрожащую звезду.

Он вошел. Кинжал выскользнул из ножен. Если Флавий здесь, утра он не увидит. Но, напомнил он себе, нужно помешать Викке крикнуть от радости. Зажать ей рот, если понадобится, или по крайней мере поцеловать; тишина – их единственная защита.

Он прошел по полу, Фрина за ним закрыла дверь. Они стояли в тени.

– Викка? – прошептал он.

У окна что-то зашуршало. Теперь он увидел ее очертания: она сидела у окна и смотрела наружу. Светлые волосы и белое платье улавливали немного света.

– Это ты? – неуверенно спросила она. Она использовала интимную форму местоимения, и это чем-то покоробило его.

Он протянул к ней руку.

– Не говори громко, – тихо сказал он по-кимврски.

Он слышал, что она вобрала воздух так сильно, словно хотела разорвать легкие. Он опустил нож, сделал еще один шаг и обнял ее. Она дрожала.

– Нет, Эодан, ты мертв! – воскликнула она, как заблудившийся ребенок.

– Я жив. Я Эодан, твой мужчина. Я пришел, чтобы отвести тебя домой, Викка.

– Отпусти меня!

В ее голосе ужас.

Он схватил ее за руку. Она дрожала, как в лихорадке.

– Можешь дать нам немного света, Фрина? – попросил Эодан. – Она должна увидеть, что я не призрак.

Викка молчала. Встав, она словно онемела. Она коснулась его рукой, и он почувствовал перемену: ладонь стала мягкой, уже год Викка не дробила зерно и не загоняла на ночь быков. Бедная пленница! Эодан сжал ее плечи, обнял за талию. Поднял ее подбородок и поцеловал. Ее губы были мертвыми. Охваченный горем из-за ее страданий, он привлек ее к себе и положил ее голову себе на грудь.

Фрина нашла кремень, огниво и лампу. Маленький огонек разогнал по углам большие бесформенные тени. Эодан посмотрел на Викку.

На его взгляд, она не очень изменилась. Кожа ее стала белой, ее теперь редко касалось солнце и никогда – дождь и ветер, но на носу все те же дорогие мелкие веснушки. Она поправилась, груди и бедра стали полней. Волосы свободно падали на римское платье и пояс – тонкую вышитую золотом ленту; на ней ожерелье из опалов и янтаря. Ему не понравился запах ее косметики, но –

– Викка, Викка!

Ее черные глаза, казалось, кто-то силой поднимает к нему. Глаза сухие и лихорадочно яркие. Она перестала дрожать, но он чувствовал, что внутри она напряжена.

– Я думала, тебя убили, – бесцветным голосом сказала она.

– Нет. Меня послали на ферму к югу отсюда. Я сбежал. Теперь мы отправимся домой.

– Эодан…

Холодными мягкими руками Викка отвела его руки. Вернулась к стулу, на котором сидела, когда он вошел. Снова села, опираясь на одну ручку, и посмотрела на пол. Изгиб ее бедра и талии, опущенная голова вызывали у него резкую боль.

– Эодан, – наконец удивленно сказала она. Посмотрела на него. – Я убила Отрика. Я сама его убила.

– Я видел это, – ответил он. – Я тоже так поступил бы.

– Флавий привез меня сюда, – прошептала она.

– Ты не хотела этого, – сказал он с трудом: что-то в горле мешало тему говорить.

– Только одно давало мне силы жить – сказала она. – Я думала, что ты мертв.

Эодан хотел обхватить ее одной рукой и вывести отсюда, держа в другой руке горящий факел; он поджег бы весь мир и плясал в свете его огня. Но вместо этого подошел к ней и сел на пол, так что она могла смотреть на него.

– Викка, – сказал он, – это я виноват. Я привел тебя в эту землю печали; когда мы поженились, я мог повернуть свой фургон на север. Я позволил римлянам одолеть себя. Я даже оставил тебе свой долг – освободить нашего сына. Гнев богов на моей голове, а не на твоей.

– Думаешь, мне не все равно, что делают любые боги? – спросила она.

Неожиданно она заплакала, но не как женщина, а как мужчина, большими кашляющими всхлипываниями, которые расширяют ребра и заставляют выдвинуться челюсти. Так воют кимврские волки, когда оплакивают своих убитых. Фрина шагнула к двери и выхватила свой кинжал, но никто не вошел. Наверно, подумал Эодан, здесь привыкли слышать плач новой наложницы Флавия.

Викка неуверенно протянула к нему руку и провела по его рту.

– Ты поцеловал меня! – воскликнула она. – Посмотри, что ты поцеловал. – Он увидел размазанную краску. – Хозяину нравится, когда я крашусь. Я хотела доставить ему удовольствие.

Эодан сидел молча.

Викка заставила себя успокоиться. И наконец сказала, задыхаясь и запинаясь:

– Он привез меня сюда. Он оставил меня одну… на много дней… пока я не выплакала все слезы. Наконец он пришел. Он говорил со мной ласково. Предложил мне свою защиту, если… если… я должна была попросить его пронзить мне сердце копьем. Я не сделала этого, Эодан. Я ответила на его доброту.

Он представлял себе много вариантов ее ужасной судьбы. Но такого не ждал.

– Уходи, – сказала она. – Уходи, пока еще темно. У меня есть деньги, я отдам тебе все, что у меня есть. Оставь это место человеческой смерти, уходи на север и поставь мне камень памяти, если захочешь… Эодан, я мертва, оставь мертвых в покое.

Она отвернулась, глядя в ночь. Он медленно встал и подошел к Фрине.

– Ну? – спросила гречанка. – В чем дело?

Голос ее был жестким, почти презрительным; Эодана он обжег, как хлыстом.

Он сдержал свой гнев на нее: этот гнев немного смягчил боль, причиненную Виккой.

– Она отдалась Флавию.

– А чего ты ожидал? – спросила Фрина, холодная, как зима. – Одно дело пасть на собственный меч в жару битвы – совсем другое быть одинокой пленницей и получить первые ласковые слова за много недель. Римляне давно приучились обуздывать душу.

– Ну… – Эодан ошеломленно покачал головой. – Дело не в этом. Я ничего другого не ждал. Слишком много видел захваченных женщин… Но сейчас она не хочет уходить со мной, Фрина!

Гречанка посмотрела на Викку, сидевшую с лицом, закрытым волосами. Осмотрела одежду, драгоценности и все остальное, к которому слеп мужчина. И кивнула.

– Твоя жена сказала, что она не просто подчинилась, – сказала она Эодану. – Она старалась понравиться Флавию. Она хотела этого.

Он вздрогнул.

– Ты ведьма?

– Всего лишь женщина, – ответила Фрина. – Эодан, подумай, если ты на это способен. Она верила, что ты умер, верно? Я слышала зимой сплетни в хозяйстве. А Флавий мужчина, и в этой женщине была жизнь, эта жизнь привлекла тебя сюда к ней в самую пасть волка! А что бы ты хотел, чтобы она делала?

Фрина так топнула, что пол задрожал. Из-под коротких мальчишеских волос она смотрела на Эодана. И ее презрительный взгляд обжигал его, как хлыстом.

– Она чувствует, что предала тебя, потому что добровольно целовала Флавия. Она отправляет тебя отсюда, а сама останется в клетке и будет дожидаться, пока она ему надоест и отправит ее в бордель; там она умрет, и ее труп выбросят в Тибр. И она обрекает себя на это по единственной причине: чтобы остаться живой женщиной! А ты, похотливый, орущий, самодовольный мужчина, думаешь, что можешь просто уйти от нее, как она просит?

Фрина схватила вазу и бросила ее на пол, ваза разбилась.

– Уходи, – сказала она. – Уходи, и пусть Эриннии заберут тебя, потому что я с тобой покончила!

Эодан долго переводил взгляд с одной на другую. Потом сказал:

– Забудь все, что я говорил о том, как благодарен тебе.

Он подошел к Викке, встал за ней, откинул ее голову и погладил.

– Прости меня, – сказал он. – Я многого не понимаю. Но ты пойдешь со мной, потому что я всегда любил тебя.

– Нет, – прошептала она. – Не пойду. Во мне нет удачи. Я не пойду с тобой.

Он печально думал о том, какой глубокой должна была быть рана Фрины. Но если он переживет эту ночь, если судьба приведет его назад в Ютландию¸ у него будет вся их жизни, чтобы понять и излечить.

Но сначала нужно уйти.

Сын Боерика спокойно сказал:

– Ты пойдешь с нами, Викка. И я больше ничего не желаю слышать об этом.

VIII

Но они оставались на месте. Эодану пришла в голову новая мысль. Когда он спросил Фрину, та одобрила – менее безнадежно, чем все остальное, что они могут попытаться сделать.

Они сидели в комнате и ждали. Почти не говорили. Эодан велел Викке отдыхать, и она легла на ложе. Смотрела в потолок, двигались только ее легкие. Эодан сидел рядом с ней и гладил ее волосы. Фрина сидела спиной к ним.

Ночь серела. Викка сказала, что Флавий ушел на какой-то пир. Эодан подумал, что ее служанки могут прийти к ней до возвращения Флавия. Будет рискованно пытаться захватить их.

Кимвр не думал, что будет рад увидеть снова Флавия не только как объект мщения, но когда наконец в коридоре послышалось «Вале!» и прозвучал смех, а потом начал открываться дверной запор, он прошел к двери, чувствуя себя более счастливым, чем когда-либо этой ночью.

Вошел Флавий. Он был в запятнанной вином тоге, венок сидел косо у него на голове. Он увидел Викку, сидящую на ложе, и поднял свободную руку.

– Ты не спишь, дорогая? Я не думал, что так задержусь. Как было скучно без тебя…

Эодан прикоснулся мечом к его спине и положил руку ему на плечо. Он так сильно сжал пальцы, что Флавий ахнул от боли.

– Если закричишь, ты мертвец, – сказал Эодан.

Фрина закрыла дверь. Флавий очень осторожно повернулся. Свет лампы блеснул на стали. На какое-то мгновение лицо римлянина исказилось: он пытался справиться с удивлением и опьянением. Потом лицо застыло. Свет отразился на мокром лбу, но в остальном Флавий взял себя в руки.

– Эодан, – сказал он. – Я не сразу тебя узнал, у тебя черные волосы.

– Не так громко, – сказала Фрина.

Она заперла дверь и подошла с другой стороны, держа кинжал так, чтобы нанести удар снизу вверх, как он ее научил.

– Где ты нашел этого красивого мальчика? – спросил Флавий, как будто насмешка может его защитить.

– Неважно, – ответил кимвр.

Он посмотрел в цвета ржавчины глаза Флавия. На них упал клок волос. Эодан представил себе, как Викка убирает их, и на мгновение его охватило пламя.

Год назад он вырвал бы Флавию сердце. Немного позже он нашел бы какое-нибудь укромное тихое место и растянул месть на несколько дней. Но в эту ночь он заставил себя успокоиться. Лезвие его меча почти касалось горла Флавия; римлянин попятился, прижался к стене и тяжело дышал, пытаясь сбросить тогу.

Эодан оскалил зубы и сказал:

– Ты у меня в большом кровном долгу. И никогда всей своей землей не мог бы заплатить его. Но я забуду об этом. Больше чести, если мы втроем вернем себе свою жизнь.

– Я могу освободить тебя, – произнес Флавий побелевшими губами.

Эодан невесело рассмеялся.

– И долго ли мы после этого проживем? Нет, ты обеспечишь нашу безопасность. Когда будем за пределами власти Рима, мы сможем отпустить тебя. А тем временем ты всегда будешь с нами. Этот меч будет у меня под плащом. Не пытайся обмануть нас и позвать на помощь, потому что, даже если мы не сможем освободиться, тебя я убью.

Флавий кивнул.

– Дай мне пройти, – сказал он.

Эодан на несколько дюймов отвел лезвие. Флавий пошел к столу, на ходу сбрасывая тогу. Эодан следовал за каждым его шагом. Флавий взял кувшин с вином, налил в чашу и осторожно выпил.

Потом повернулся и прямо посмотрел на Эодана.

– Мне интересно знать, как ты сбежал. Когда это кончится, я должен закрыть такую возможность.

Кимвр с удовольствием ответил:

– Часть пути проходит через постель твоей жены.

– Вот как.

Флавий снова кивнул. Сообразительность вернулась к нему; впрочем, он ее никогда надолго не терял. Лицо его превратилось в маску, только иногда на нем играла легкая улыбка. Он двигался с грацией дикой кошки, которую Эодан хорошо помнил, двигался спокойно и неторопливо.

– Неважно! – резко сказала Фрина. – Я поняла, что нам нужно делать. – Флавий оценивающе посмотрел на нее. – В это время года корабли ежедневно уходят во все порты. Ты обеспечишь небольшое плавание – такое, чтобы не вызвало толков, допустим, в Массилию в Галлии. Поплывем мы все четверо.

Оттуда несколько дней пути верхом до границы. Дальше Аквитания, она свободна. Я слышала, что галлы по-прежнему не успокоились после похода кимвров. Мы проедем через них. А ты сможешь оттуда вернуться домой.

Флавий погладил подбородок.

– Фрина, верно? – задумчиво сказал он. – Греческая рабыня, ставшая очаровательным мальчиком. Собираешься учить варваров греческому?

– Хватит, – проворчал Эодан.

– Думаю, ты надышалась тумана лихорадки, – сказал Флавий. – Неужели ты серьезно веришь, что вы сможете пройти всю римскую территорию и галлов – и остаться живыми?

– Но ведь до сих пор мы прошли, – сказала Фрина.

Стало светлей, и Эодан увидел вокруг ее глаз темные кольца усталости. Сам он чувствовал себя напряженным, как натянутая тетива; сон будет его врагом.

– И что нам терять? – добавил Эодан к словам девушки.

Флавий посмотрел на Викку. Она сидела на краю ложа, с белыми губами и покрасневшими глазами, и смотрела на них, как побитое животное.

– Многое, мой друг, – сказал Флавий. – Как сбежавшие рабы, вы будете убиты или по крайней мере подвергнуты бичеванию и заклеймены, но я мог бы спасти вас. Сказал бы, что вы выполняли мое тайное поручение. Но если станет известно, что вы захватили в заложники гражданина Рима, я спасти вас не смогу.

– Неужели ты бы нас спас? – усмехнулся Эодан. – И чем бы ты мне поклялся?

– Ничем, – ответил Флавий. – Тебе придется поверить мне на слово. Но будь уверен, что против Викки у меня ничего нет – пока нет. Но если она пойдет с вами, подстрекая ваше бегство и мой захват, она тоже умрет, и не сразу, часть за частью. – Он покачал головой. – Эодан, Эодан, ты хочешь спасти ее, а на самом деле обрекаешь на смерть.

– Это лучше, чем ты.

– Ты не понимаешь, – мягко сказал Флавий. – Ей не просто перережут горло. Самое меньшее, что она может ожидать, – арена с дикими зверями на глазах у всего Рима. Но у народа теперь более утонченные вкусы в этом отношении, и очень велик страх перед мятежом рабов. Всего несколько месяцев закончилась война с рабами в Сицилии. Не думаю, что ей милосердно позволят встретиться с львами.

Что-то словно сжало сердце Эодана. Запястье его ослабло, меч наклонился.

– Викка, – сказал он, – чем мы прогневали Силы?

Флавий сдержанно улыбнулся и протянул руку.

– Не отдашь ли мне этот меч?

Фрина повернулся к Викке.

– Дура! – закричала она. – Он умрет из-за тебя!

Кимврская женщина встряхнулась. Она встала и, как во сне, прошла по полу.

– Нет, Эодан, – сказала она на своем языке. – Держись.

В ее голосе почти не было жизни, но он вызвал откуда-то неожиданный прилив сил. Эодан снова поднял голову, так что возвышался над всеми, и рассмеялся. Он поднес меч к горлу Флавия, заставив римлянина отшатнуться.

– Отплываем сегодня, – сказал он на латыни. – Или я проткну тебя этим. А потом я буду достаточно быстр, чтобы убить девушек и упасть на собственный меч.

Флавий словно собрался заговорить, посмотрел в зеленые глаза Эодана, развел руки и пожал плечами.

– Нам нужно правдоподобное объяснение твоего неожиданного отъезда, – сказала Фрина. – Мы с Эоданом нарбонские галлы [Нарбон – древний город на юге Франции. – Прим. пер.], которые принесли тебе срочное сообщение от твоего родственника Септима, живущего в Массилии.

– Ты держала уши широко открытыми, когда ела мою соль, Фрина, – сказал Флавий, искоса посмотрев на Викку.

Гречанка гневно взмахнула рукой и продолжала:

– Тебе, может, придется еще немного объяснить. Говори о возможности вложить деньги, и никто не удивится твоей скрытности. Эодана никто не знает, поэтому он сможет сопровождать тебя по всему дому; но ты должен оставаться внутри, по всем необходимым поручениям посылай рабов. Если днем придут гости, твой привратник должен отправить их назад под предлогом, что ты слишком много выпил и сейчас болен. Я останусь здесь, чтобы меня не узнали. Пусть к дверям приносят еду для Викки и меня, но никто не должен входить.

Повернувшись к кимвру, она продолжала:

– Эодан, ты знаешь о письме – о знаках, которые делают стилем или пером? Хорошо. Он не должен писать ничего, пока я не проверю, что он пишет. И следи, чтобы он со всеми говорил по латыни. Если он скажет два слова, которые ты не поймешь, убей его.

Флавий поджал губы. Он долго смотрел на Фрину, прежде чем он очень негромко сказал:

– А я почти не подозревал о твоем существовании, малышка.

– Действуй! – топнула она. – Нужно время на то, чтобы узнать о кораблях. Немедленно пошли человека, чтобы он все узнал.

Эодан набросил плащ на меч, который держал в левой руке, и пошел за Флавием.

Утро тянулось бесконечно. В атриуме была клепсидра. Однажды, когда Эодан спросил, Флавий объяснил ему, как она измеряет время. Теперь кимвр слушал, как капает вода, и дрожал под наружным спокойствием: это царство троллей, и каждая капля уносит человеческие жизни.

Ожидание – самое трудное из всего, что он делал. Флавий сам предложил объяснить привратнику, почему тот не видел, как входили в дом галлы: он услышал их разговор за стеной сада, из любопытства приставил лестницу и помог им перебраться! Он спокойно отдавал приказы слугам и посыльным. Когда ему и Эодану принесли еду, он лежал на кушетке и разговаривал о галльских делах. Казалось, он наслаждается смущением старых слуг: те были скандализованы, как римлянин так фамильярно разговаривает с провинциалом. Да это неслыханно: они даже в туалет ходят вместе! Но делать было нечего, оставалось только ждать. Эодан всегда был на расстоянии быстрого удара от Флавия и не сводил с него глаз. Флавий слегка пожал плечами, приказал принести книги, и лежал, читая, или дремал. Эодану никогда раньше не казалось, что молчаливые часы могут быть такой мукой.

В полдень пришло сообщение: на следующее утро маленькая галера выйдет из Остии в Массилию. Она везет только дешевые товары, изготовленные для варварских рынков на рабских фабриках… может, еще один или два пассажира заплатят несколько сестерций за место на палубе, взяв с собой еду. Такой важный господин, как Флавий, конечно, не поплывет в такой лохани. Да еще с тремя спутниками! Через несколько дней отойдет большая трирема с необходимыми удобствами… Ну, если хозяин Флавий настаивает… Если он щедро заплатит, офицеры уступят его группе свою каюту, а сами будут спать под парусами на палубе, но хозяин Флавий не должен ждать особых удобств от этой каюты; ему можно посоветовать прихватить свои матрацы…

Потом снова нужно ждать.

Однажды Эодан поймал себя на том, что задремал. Он закрыл глаза, но тут же понял это и снова открыл. Флавий поднял голову от свитка и рассмеялся.

– Ты спал один удар сердца – сказал он. – И как долго ты еще сможешь не спать?

– Достаточно долго! – рявкнул кимвр.

Слуги суетились болтали, восклицали, получая необычные приказы и распоряжения. Об этом будет гудеть весь муравейник, думал Эодан; мозг его с трудом работал от усталости. Кто-нибудь из важных римлян услышит об этом и заинтересуется. Но это неважно. К этому времени он уже будет в море, и никакое послание его не догонит. А когда он выедет из города Массилия, когда под ним будет седло, а за ним несколько запасных лошадей, он в дороге до Аквитании обгонит всю римскую армию.

В середине дня на четырех колесницах выехали в Остию. Флавий правил одной – лихо и искусно. Эодан стоял за ним, держась за подпрыгивающую гремящую колесницу, не уверенный, что сможет выхватить меч и не потерять его. Викка и Фрина следовали за ними во второй колеснице. Кимврская девушка держала хлыст и узду; она никогда раньше не правила таком фургоном, но не отставала от Флавия; оглядываясь, Эодан с замирающим сердцем видел, что она улыбается. На следующих колесницах были по одному вознице и необходимый багаж, а также кошельки, набитые золотом, чтобы проехать по землям, где золото обладает большей властью, чем железо.

Даже в эти дни умирающей республики, когда богатство открыто себя демонстрировало, на дороге в Остию не бывало таких поездок. Возчики, всадники, пешеходы, носильщики, погонщики ослов, люди в дверях таверн, в окнах домов и у высокомерных ворот, матрона в носилках и все ее носильщики, ребенок, рабочий, старик нищий – все глазели на четыре колесницы, первой из которых правит римлянин, а второй – светловолосая иностранка. Ну, пусть они тоже поговорят об этом, думал Эодан. Он хотел бы, чтобы у Рима осталась память о его проезде.

Хотя дорога широкая и хорошо вымощенная, предстояло проехать немало миль. Один раз остановились, чтобы сменить лошадей. На улицы Остии выехали уже после наступления темноты. Зажгли факелы, лошади спотыкались на булыжниках. Флавий, разгоряченный, посмотрел на Флавия и улыбнулся.

– Спасибо за отличную поездку! Пойдем в гостиницу?

– Нет. – Трудно было думать ясно, когда голова забита песком. Но каждая остановка, каждый новый человек, с которым они разговаривают, – это дополнительная опасность. – Немедленно поднимемся на борт.

Флавий щелкнул языком, но повернул колесницу к гавани. Здесь едва хватало света от фонарей в гавани и от маяков, чтобы Эодан увидел мир кораблей. Их снасти запутывали небо. Многие были освещены факелами или огнем в котлах, чтобы рабы могли продолжать погрузку. То же самое было на галере, которую они искали.

Галера поистине маленькая и некрасивая. Побитая, нуждающаяся в свежей покраске, пахнущая смолой и рабством. Маленькая бронзовая фигура на носу так проржавела, что было непонятно, кого она изображает. В борту десять отверстий-портов, из которых должны торчать весла; сквозь них доносится звон цепей и звериный храп. Фрина подавилась от вони. Вверх и вниз по трапу двигались ряды почти обнаженных портовых грузчиков, неся корзины, которые будут размещены в трюме; надсмотрщик с хлыстом и вооруженные стражники наблюдали за их работой. Невысокий смуглый бородатый мужчина подошел раскачивающейся походкой, по-медвежьи поклонился и сказал, что он Деметрий, капитан корабля. Он не ожидал так рано своих достойных пассажиров.

– Отведи нас в нашу каюту, – сказал Флавий. – Мы отдохнем несколько часов до отплытия.

– Шум, господин, – сказал капитан. – Боюсь, уснуть вам не удастся.

Эодан ошеломленно осмотрелся. Такого он не ожидал… если этот Деметрий что-то заподозрит… что делать, что делать?

Флавий подмигнул и показал на Викку и Фрину.

– Я не сказал, что мы будем спать, капитан.

– О, – завистливо отозвался Деметрий. – Конечно.

Они поднялись на палубу. На высокой корме рулевое весло; форштевень поднят вверх, как бьющийся хвост. Немного ниже бак, и на нем грубая палатка для офицеров. Свободные от вахты матросы будут, как всегда, спать, конечно, на открытой палубе. Посредине корабля единственная мачта, а под ней непрочная каюта, куда слуги уже уложили багаж Флавия. Каюта без окон, хотя в щели проходит холодный воздух, и совершенно пустая, только на полке маленький бог моря.

Деметрий поклонился в двери.

– Спокойной ночи, благородный господин, – сказал он. – Надеюсь, плавание будет приятным.

Флавий снисходительно улыбнулся.

– Я в этом уверен.

IX

– Что ж, – сказал римлянин, когда они сели за закрытой дверью. Он улегся на один из матрацев, лег, как мальчишка, на живот, и потянулся за кожаной бутылкой доброго вина. С улыбкой посмотрел на остальных. – Пока, друзья мои, все прошло хорошо. Отметим этот взаимный успех?

Эодан развернул плащ и положил меч на колени. Его левая рука затекла и болела: он очень долго прижимал ею меч к своим ребрам, много часов. Покрасневшими глазами мрачно посмотрел на своего врага и сказал:

– Я отмечу твоей кровью только твой призрак, ничего больше.

Фрина обхватила колени, ее маленькое лицо казалось измученным.

– Флавию лучше все плавание не выходить из каюты, – сказала она. – Он может пожаловаться на морскую болезнь. Двое из нас всегда должны быть с ним и не спать.

– О, хватит одного, – сказал Эодан. Ему казалось, что у него заржавели челюсти. – Остальные могут спать здесь же, но проснутся, если их позвать.

– Свяжите его, – робко сказала Викка.

Флавий приподнял брови.

– Если какой-нибудь матрос заглянет и увидит меня связанным… – сказал он.

– Верно. – Голова Эодана опустилась. Он рывком снова поднял ее. – Верь нашим обещаниям, римлянин, как верил раньше, и ты снова увидишь Рим.

Флавий налил себе вина.

– Ты правда в это веришь? – легко спросил он. – Я в этом сомневаюсь.

– Я обещал.

– Много ли будут стоить твои обещания, когда мы доберемся до земель, где я не буду вам нужен как щит?

Через край своей чаши Флавий откровенно взглянул на Викку. Краска медленно поднялась по ее горлу и щекам. Она забилась в угол, подальше от всех, но смотрела на Флавия.

– Я не думал, что ты сможешь пройти так далеко, – продолжал Флавий. – До сих пор тебе везло…

– Со мной была Сила, – сказал Эодан и коснулся лба, где под грязной повязкой у него священный трискеле.

– Ты можешь так думать. Но какой просвещенный человек способен серьезно воспринимать этих детей-переростков на Олимпе? – Римлянин кивнул Викке. – Мы с тобой время от времени об этом говорили. Помнишь? Когда ты рвала цветы жасмина…

– Молчи об этом, или я забуду свое слово! – взревел Эодан по-кимврски.

Викка еще больше прижалась в углу и подняла руку, словно отражая удар.

– Как хочешь, – невозмутимо сказал Флавий. – Продолжим… – Его прервали треск снаружи, проклятие и щелчок хлыста. – Сам я не верю ни в какие Силы, кроме случая. Существуют слепые фрагменты материи, повинующиеся слепым законам; только идиот поверит, что случайность способна столетие за столетием сохранять циклы жизни неизменными. Можно случайно несколько раз выбросить последовательно одно и то же число в костях. Но вечно это делать невозможно, друг мой. Думаю, ты выбросил подряд столько хороших номеров, как ни один человек в мире. Вскоре удача должна тебе отказать. Ты увидишь это в каких-то обстоятельствах. Тогда ты попытаешься убить меня. Так или иначе мы все умрем. Ты, и Викка, и Фрина, и я – умрем все, во ртах у нас будет плесень, а глазницы пустые. – Флавий допил вино и налил себе еще. – Это неизбежно.

Испытывая холодные, ужасные предчувствия, Эодан рявкнул:

– Скажешь еще слова, приносящие неудачу, и я… нет, не убью тебя… но каждое слово будет стоить тебе зуба… Закрой рот!

Флавий элегантно пожал плечами. Фрина закрыла глаза. Под гул и голоса на палубе в каюте наступила тишина.

Наконец Эодан повернулся к жене. Она не смотрела ему в глаза. Когда он взял ее за руку, ее рука безжизненно лежала на его ладони

– Викка, – сказал он. Кимврские слова звучали низко и неуверенно. – Не обращай на него внимания. Мы будем свободны.

– Да, – сказала она. Он едва ее слышал.

– Твое «да» не серьезное, – сказал он. Сердце комом лежало в груди.

Она рваным голосом ответила:

– Сейчас не больше свободы, чем было раньше.

– Маленький Отрик, – сказал Эодан. Он посмотрел на руку жены и вспомнил, как пальцы младенца-сына обвивали его большой палец. Он покачал головой и улыбнулся. – Нет… его мы всегда будем оплакивать… Но было бы хуже, если бы мы позволили ему вырасти избитым римлянами животным. Ты не могла поступить иначе. У нас будут новые дети, некоторые из них умрут от того или этого; так было всегда. Но некоторые останутся жить, Викка.

Она покачала головой, по-прежнему не глядя на наго.

– Я обесчещена.

– Совсем нет! – резко сказал он. – Если бы ты была… – Он посмотрел на Флавия, который поднял брови и улыбнулся. Потом Эодан приблизил губы к уху Викки: – Я не давал ему подлинной клятвы. В Галлии сможем принести его в жертву; это сотрет с тебя все пятно.

– Нет! – воскликнула она, отодвигаясь от него. Ее лицо было полно ужаса.

– Как хочешь, – громко сказал он. – Как хочешь. Но помни: я твой муж. Я должен решать, виновна ли ты. И я говорю: не виновна.

– Оставь меня одну, – взмолилась она. – Оставь меня одну.

Эодан сидел, слушая ее сухие рыдания. Он взвесил в руке меч, думая о том, как использует его. Он никогда не сражался таким оружием: кимврские мечи для того, чтобы рубить, а этот – чтобы колоть.

Фрина подобралась через узкое пространство и коснулась его руки.

– Подожди, – прошептала она. Он увидел беспомощное выражение в ее глазах, словно она смотрит на ребенка, горящего в лихорадке. – Дай ей время, Эодан. Я не знаю, каков ваш кимврский закон – наверно, ваши женщины чисты… то, что произошло, для нее значит больше, чем ты можешь понять.

– Я вообще не понимаю, – сказал он. – Тут какое-то колдовство. Я больше не понимаю ее.

– Жди, Эодан. Только жди.

Он сел в своем углу под низкой крышей и посмотрел на Флавия. Римлянин закрыл глаза и вытянулся. Неужели он действительно может спать?

Но по крайней мере шум кончился. Эодан видел, что Викка уснула, свернувшись, как ребенок. Можно поблагодарить за это Силы. Фрина и он казались слишком уставшими и напряженными, чтобы спать. Но в его голове не было никаких мыслей, она опустела, и время для него перестало двигаться. И когда снова стало шумно и корабль двинулся, для него это стадо сюрпризом. Уже!

Он открыл дверь и выглянул. Матросы отдали концы, в портах показались весла, заскрипели уключины, и Эодан почувствовал под ногами ритмичные удары

Матросы, дрожащие в туниках или только в набедренных повязках, бегали по палубе и делали что-то непонятное. Выглядели они как бандиты, собранные из множества портов Средиземного моря: волосатый памфилиец [Памфилия – в древности прибрежная часть Малой Азии. – Прим. пер.], коричневый ливиец, большеносый фракиец, крупный рыжеволосый галл, еще да или три человека, о которых Эодан мог только догадываться. Капитан Деметрий расхаживал среди них с мечом на поясе и легким хлыстом в руке. Он увидел Эодана и подошел к нему, улыбаясь зубастым ртом в бороде.

– Доброе утро, – сказал он. – Хорошая была ночь с вашей женщиной и вашим мальчиком?

Эодан хмыкнул.

– Сколько до Массилии?

– Дней пять, может, больше, может, меньше. Многое зависит от ветра. Боюсь, он будет против нас. – Деметрий наклонил голову. – А ты откуда? Мне казалось, я всех знаю, пока ты не появился.

Эодан сказал по-кимврски:

– Ты южная свинья!

– А где это? – спросил Деметрий. Но Эодан снова закрыл дверь. После палубы в каюте было душно и дымно. Он подумал, действительно ли он ощущает запах человеческой боли, исходящий из ямы гребцов.

Флавий открыл глаз.

– А ты предвидел, что можешь заболеть от волн? – дружелюбно спросил он.

– Я предвидел, что могу пнуть тебя в ребра, – проворчал Эодан.

Флавий кивком показал на Викку, которая тоже уже проснулась. Она села, уткнувшись подбородком в колени, и вздрогнула.

– Понимаешь, моя дорогая, не стоит ожидать, что меня отпустят, если мы доберемся до Аквитании, – сказал Флавий. – Это значило бы просить у твоего мужа больше, чем просят у бога.

Викка отчаянно взглянула на Эодана. Он лег на матриц рядом с ней.

– Ты ведь поклянешься, что он будет свободен? – со страхом спросида она.

Он горько ответил:

– Ты верна своему владельцу, Викка.

Она с легким всхлипыванием отшатнулась от него.

– Хватит! – резко сказала Фрина. – Мы точно не переживем это путешествие, если будем ссориться друг с другом. – Она внимательно посмотрела на Викку. – Ты выглядишь сильной, – сказала она, – и думаю, ты кое-что знаешь об оружии.

Кимврская девушка молча кивнула.

– В таком случае, – сказала Фрина, – мы с Эоданом больше не можем не спать. Ты поспала, теперь следи за Флавием. Это очень просто. Возьми меч. Держись так, чтобы он не мог до тебя дотянуться. Если он сделает подозрительное движение, зови нас. Если покажется, что он может сбежать, ударь его мечом!

Викка взяла тяжелый меч.

– Только это… да, – сказала она по-кимврски.

Эодан невесело рассмеялся. Он лег на бок лицом к ней. И последнее, что он видел, перед тем как уснуть: она с неуверенной улыбкой смотрела на него.

Проснулся он от ее крика.

И сразу вскочил, пригнувшись. На мгновение увидел высокую фигуру Флавия, пригнувшегося под низким потолком. Римлянин стоял на полу, и Викка бросилась к нему. Флавий пнул ее, перехватил руку, в которой она держала меч, и стал выворачивать ее. Викка закричала, упала и попыталась схватить его за ноги. Он возился с засовом и снова пнул ее.

Эодан взревел и вскочил, Но места было слишком мало. Он споткнулся о Викку. Фрина только что проснулась. Сразу пришла в себя и схватилась за нож. Эодан высвободился от Викки, а Флавий в это мгновение открыл дверь. Эодан бросился за ним.

Они вывалились на палубу. Эодан протянул руки к горлу Флавия. Ноги римлянина было подобраны под живот. Но он распрямился, уквернулся от кимвра, покатился по палубе и закричал:

– На помощь! Капитан! Мятеж рабов! На помощь!

Эодан попытался схватить его, снова промахнулся и увидел ноги бегущего к нему ливийского матроса. Ливиец размахивал дубиной. Эодан увернулся от удара и подпрыгнул. Ливиец закричал и высоко поднял дубину. Эодан выбросил вперед кулак и почувствовал, как под его ударом хрустят кости и рвется плоть. Ливиец подавился и сел.

Эодан дико посмотрел на нос. Он увидел голубое море, сверкавшее под полуденным солнцем. Корабль мягко покачивался, но ветер был противный; они по-прежнему шли только на веслах. Земля видна была справа тонкой полоской. Флавий стоял окруженный людьми на полубаке, показывал назад и кричал.

– Дай мне меч! – крикнул Эодан.

Он поднял меч и побежал на корму. Матросы неуверенно топились на носу. Деметрий призывал их. Сверху на них смотрел стоящий у своего весла рулевой. Корабль наклонился под порывом ветра. Эодан споткнулся, обрел равновесие и добежал до нужного ему люка.

Люк был открыт. Оттуда ударило зловонием могилы. Даже в этот момент Эодана едва не вырвало. Но:

– Вниз, сюда! – закричал он и спрыгнул первым, не обращая внимания на лестницу.

Он опустился на платформу, на которой стоял отбивающий ритм барабанщик. Тот смотрел на него, открыв рот, как рыба. Эодан ударил. Барабанщик закричал, схватился за живот и упал.

Эодан посмотрел в глубину ямы. Над головой главная палуба. Перед ним продолговатое пространство, по обе стороны по десять скамей, и к каждой прикован человек. Он видел людей смутно: то бесцветное лицо, то клок волос. Посредине над скамьями проходит мостик. Сквозь порты, в которые вставлены весла, пробивается свет. Корабль покачивается, и солнечный луч освещает то ребро, то пояс, то лицо и тут же уходит. Очень шумно: трещат балки, волны плещут о борт, скрипят уключины, гремят цепи.

По мостику пробежал надсмотрщик. Это рослый мужчина с изуродованным лицом. У него хлыст с укрепленными свинцом петлями и трезубец – колоть или убивать.

– Пираты! – кричал он. – Пираты!

Со скамей послышались звериные вопли. загремели весла в портах; люди вставали и кричали, орали, бранились. Эодан не мог понять, в страхе или в гневе. А ведь от того, что это, зависит его жизнь.

Когда надсмотрщик добежал до него, Эодан пригнулся. Надсмотрщик ударил. Эодан отклонился, словно от бычьего рога во время весенних кимврских игр. Он мог бы ударить в свою очередь, но привычка слишком сильна. И Эодан нанес удар мечом вниз. Трезубец вылетел из руки надсмотрщика и со звоном упал на платформу.

Надсмотрщик открыл рот. Возможно, он произнес проклятие, но из-за криков рабов Эодан не расслышал. Надсмотрщик попытался схватить кимвра. Эодан схватил его за пояс и горло, поднял над головой и крикнул:

– Берите! Он ваш!

И бросил надсмотрщика в темноту.

– Эодан! – воскликнула Викка, лихорадочно ухватившись за него руками. – Что ты будешь делать?

– Некогда искать ключи от замков! – ответил он. – Возьми трезубец. Попытайся расцепить кандалы этих людей.

Викка отскочила, глядя в ужасе. Рабы орали и гремели. Случайный луч солнца осветил в темноте оскаленные зубы. Слышно было, как рвут на куски надсмотрщика.

– Ты сможешь удержать экипаж? – крикнула Фрина.

– Придется! – сказал Эодан.

Он сбросил плащ и окутал им левую руку. Барабанщик попытался схватить его за ноги. Эодан ударил его и стал подниматься по лестнице.

Матросы приближались. Все вооружены, у них есть оружие против пиратов. У Деметрия щит и шлем. Рядом с ним Флавий.

– Вот он! – взревел капитан. По палубе застучали ноги. Эодан опустился и ждал.

За его спиной слышались крики и проклятия. Когда девушки освободят одного или двух гребцов, дальше пойдет быстрей… Но если бы я был гребцом, у которого все выбили из головы, подумал Эодан, и у меня неожиданно оказалась женщина… Но вот с кем можно сразиться!

Это ливиец, у него сломан нос, и он хочет отомстить. Он быстро спускался по лестнице лицом вперед, по обычаю моряков, и держал короткое копье. В изменчивой полутьме он был всего лишь еще одной тенью. Эодан приготовился. Острие было нацелено ему в живот. Он перехватил его плащом, отвел в сторону и шагнул вперед. Ливиец закричал, но в общем шуме его крик был едва слышен. Эодан пронзил его мечом. Матрос как будто не почувствовал этого. Он попятился к лестнице, высвободил копье и ударил. Эодан не смог полностью увернуться. Острие задело его плечо. Ливиец приблизился, и Эодан ударил по деревянной рукояти его оружия. Римское железо врезалось, Эодан схватил древко. Ливиец попытался вырвать его. Эодан дернул. Ливиец потерял равновесие, поскользнулся на луже собственной крови и упал яму.

Эодан посмотрел вверх. Солнце в люке ослепило его. Он мог только разглядеть, что кто-то смотрит на него. Словно издалека, услышал крик Деметрия.

– Вылейте котел кипятка. Этого он не выдержит!

– Он может отступить на мостик, – сказал Флавий, – и встретит следующего человека, которого мы пошлем. Нет, пусть матрос понесет котел вниз по лестнице. Варвар не сможет напасть на него, потому что сам обожжется. А два или три человека пойдут сразу за ним…

Тяжело дыша, Эодан повернулся к скамьям. Здесь стало немного тише. Он услышал звон в темноте. Заскрипела скоба, которую вырывали из дерева.

– За мной! – крикнул Эодан. – Разломайте весла на дубины! Там наверху не больше шести-семи человек! Вы можете быть свободны!

В темноте бренчали и шуршали. Эодан увидел двух-трех освободившихся. Они тупо и недоуменно держали в руках свои цепи. Ужасное зрелище, они покрыты язвами и шрамами.

Кто-то крикнул:

– Нас распнут!

– У них есть мечи, – сказал еще кто-то. – Они хозяева.

Эодан взмахнул окровавленным лезвием и гневно крикнул:

– Если ли среди вас хоть один мужчина?

Еще мгновение, и гулкий ответ из темноты:

– Сними с меня эти проклятые цепи, друг, и у тебя будут еще две руки!

X

Человек, поднявшийся на мостик и подошедший к Эодану, был огромен; не такой рослый, как кимвр, но такой широкий в плечах, что казался почти квадратным. Руки его, свисающие к коленям, перевиты мышцами. Волосы и борода в грязи, но сохранили цвет огня. Под густыми бровями маленькие голубые глаза; раздуваются ноздри носа с вмятиной, вбирая воздух в волосатое тело, одетое только в цепи.

Этот человек прогремел в темноте:

– Слушайте меня! У вас хватило храбрости убить одного ошеломленного человека, которого вам бросили. Теперь у вас только одна надежда спасти ваши покусанные блохами жизни – бежать. Трогали вы надсмотрщика или нет, думаете, римляне пощадят нас после этого? Они измелют вас в корм для свиней! Идите за нами, разбейте несколько голов – после всего того, что делали с вами, теперь ваша очередь, и корабль наш!

Повернувшись к Эодану, он сказал с волчьей радостью:

– Пошли наверх, остальные пойдут за нами!

– Здесь где-то есть копье, – сказал кимвр.

– Ха! У меня есть цепи!

Рослый мужчина загремел цепями, все еще присоединенными к его запястьям.

Эодан подумал о Викке, о своем сыне и об отце, о триумфе Мария. И начал подниматься по лестнице.

Экипаж собрался на палубе. Один из матросов увидел в люке голову Эодана и побежал к нему, держа пику. Эодан приготовился. Когда пика устремилась к нему, он перехватил ее и поднял. И дернул, преодолевая последние ступеньки. Моряк упал на одно колено. Эодан вышел на палубу, вырвал пику и бросил ее под ноги двух подходивших матросов. Они упали.

– Отличный бросок! – крикнул Рыжебородый.

Один матрос поднимался по лестнице на ют. Через головы оставшихся двух или трех матросов Эодан увидел, что тот несет лук.

– Наверху! – крикнул он и увернулся от удара меча галла. Рыжебородый крикнул, взмахнул цепью и выпустил ее. Матрос фракиец закричал, когда скоба, которой крепилась цепь, ударила его по лицу, и выронил топор. Рыжебородый подобрал его, прицелился и метнул. Блеск в воздухе и мясистый удар. Лучник с криком упал с лестницы, топор торчал у него из плеча.

– Спиной к спине! – выкрикнул Эодан. Экипаж окружал их, матросы искали возможности сблизиться. Он насчитал четверых: галла, грека, памфилийца и коренастого человека в кожаном фартуке, скорее всего корабельного плотника. Фракиец, катавшийся со стоном, и лучник, умиравший от потери крови, в бою не участвуют.

А из-за каюты, забыв о котле с кипятком, вышли Деметрий и Флавий!

Рыжебородый обернул цепь вокруг правой руки – звенья вокруг левой руки продолжали звенеть – и взмахнул ею.

– Эй, вы там, внизу в яме! – крикнул он. – Поднимайте заплесневевшие задницы и выходите сломать несколько костей!

Памфилиец и грек шли рядом, направляясь к Эодану. Первый из них прыгнул, взмахнув мечом: он пытался только удержать взгляд кимвра. А грек тем временем напал слева. Лезвие Эодана зазвенело, отражая его удар. Сразу сблизился и памфилиец. Эодан едва успел повернуть меч, отразить его удар и заставить отступить; грек воспользовался возможностью, но только поцарапал Эодана. Рыжебородый взмахнул над головой цепью, и грек отступил. Эодан набросился на пимфилийца, который тоже отступил. Рыжебородый правой рукой отбил пику плотника. Метнулась вперед его цепь с левой руки и обхватила горло памфилийца. Рыжебородый подтащил его к себе и пинком сбросил в люк.

– Эй вы, вонючий сброд! – крикнул он в яму, куда упал матрос. – Мне нужно посылать их к вам?

Теперь Деметрий и Флавий были среди своих людей: оставались только галл, грек и плотник! Эодан потряс мечом и крикнул:

– Хау-хау-хау-хау-хуу!

– Построиться! – рявкнул Флавий.

– Нам лучше отступить под ют, – выдохнул Рыжебородый.

Эодан с рычанием отступал по палубе. Осталось пять человек, не больше. Но они выстроились в ряд, и их робость исчезла. Два человека не могут надеться долго удерживать их.

Но начали выходить рабы.

Не всем хватило храбрости, может, десятку. Но они напали на экипаж со сломанными веслами, цепями и голыми руками. Эодан видел, как Флавий хладнокровно повернулся, взмахнул мечом и перерезал горло; высвободил меч и разрубил следующего человека. Матросы выстроились кольцом, орущие рабы отступили.

– Хау-хау-хи-ю! – закричал Эодан и напал.

Ему нужна была голова Флавия, но получил он голову грека. Матрос, с багровым лицом от удара цепью, споткнулся. Эодан опустился на одно колено и пробил острием подбитый плащ. Потом ударил вверх. Кровь текла с бедра грека, но тот стоял твердо. Эодан вскочил, обеими руками ухватился за запястье грека и надавил всей тяжестью тела. Он слышал, как вышла из сустава кость руки, и грек упал. Эодан увидел, что бой сместился с этого места; рабы били дубинами. Он пошел туда. Из люка появился гребец, увидел беспомощно лежащих грека и фракийца и добил их.

На другой стороне корабля Эодан увидел Рыжебородого, который голыми руками схватился с плотником. Оба были сильные люди. Плотник вырвался и побежал, преследуемый Рыжебородым. Под баком звенело оружие. Плотник схватил молот, но Рыжебородый ударил его цепью, и плотник выронил молот. Рыжебородый подхватил его в воздухе, взревел и ударил плотника.

Но бой уже кончился. Галл упал, изрубленный на куски. В живых оставались только Флавий и капитан. Они пробились на корму, оставив у себя на пути полдесятка раненых рабов и трех мертвых. Они стояли на верхней палубе и оборонялись мечами; мятежники отступили.

На какое-то время наступила тишина. Корабль легко покачивался, волны плескались о борта, ветер шумел в реях. Раненые стонали, мертвые и обломки перекатывались. Но под высоким небом это были негромкие звуки.

Рыжебородый прошел к юту и взмахнул молотом.

– Спуститесь, или мне подняться к вам? – крикнул он.

– Поднимайся, если хочешь, – ответил Флавий. – Будет большой услугой избавить землю от такого отвратительного порождения латинского мира.

Рыжебородый свирепо смотрел на него, но не поднимался. Один за другим гребцы присоединялись к нему. Флавий посмотрел на них, поднял брови и улыбнулся. Ветер растрепал его волосы, туника порвана, на одной икре пурпурный синяк, но он стоял, словно на римском Форуме. Рядом с ним Деметрий изрыгал проклятия и размахивал мечом.

Эодан прошел к люку. Он слышал, как шумят внизу рабы, и у него перехватило горло. Клянусь Быком, подумал он. Если эти твари только заговорили с Виккой и Фриной, их получит рыба – поджаренными!

– Эй! – крикнул он. – Выходите! Мы победили!

Что-то зашевелилось на лестнице. И затем солнце осветило яркие развевающиеся волосы Викки. Она вышла, неуверенно бросив трезубец. Сквозь разрез в платье видна была одна нога. На ее широком лице все еще выражение недоумения, голубые глаза затуманены, словно она только что проснулась.

– Викка, – прохрипел Эодан. – Ты ранена?

– Нет…

Он бросил меч на палубу и привлек ее к себе.

– Мы захватили корабль, – сказал он. – Мы свободны.

Только на мгновение ее пальцы сжали его руку. Потом она высвободилась и посмотрела на залитую кровью палубу.

– Что с Флавием? – шепотом спросила она.

– Он там наверху. – Эодан показал резким движением. – Скоро мы его стащим.

Викка шагнула в сторону. Она дрожала.

– Все это кажется нереальным, – сказала она высоким детским голосом.

Показалась мальчишеская фигура Фрины. Фрина держала кинжал, с которого капала кровь. она посмотрела на кинжал, отбросила его от себя и взглянула на свои сжатые кулаки.

Эодан положил руку ей на плечо. Он думал только о том, не пострадала ли Викка; но теперь почувствовал странную нежность и очень мягко спросил:

– Что случилось, Фрина?

Она слепо посмотрела на него фиолетовыми глазами.

– Я убила человека, – сказала она.

– О, всего лишь?

Он почувствовал огромную благодарность.

– Это совсем немало. – Она потерла лоб запястьем. – Мне теперь долго будут снится дурные сны.

– Но людей убивают ежедневно!

– Это был раб, – бесцветно сказала Фрина. – Мы Виккой ходили меж ними. Она вытаскивала скобки, а я охраняла ее. Этот человек закричал и схватил ее за платье. Он хотел утащить ее под скамью. Я ударила его. Я два раза ударила его по шее. Он упал, но умер не сразу. Его осветил солнечный луч. Я увидела, что он не понял. Он был мужчина, молодой мужчина – что он знал о нас? О нашей цели там внизу? Что он знал, кроме скамьи, и цепей, и хлыста, и кусочка неба? А теперь он среди теней и никогда не узнает.

Она отвернулась, прошла к поручню и стояла, глядя на горизонт.

Эодан ненадолго задумался. Он отдал бы свою кровь, чтобы утешить ее, хотя ему это казалось женским безумием. Наконец он сказал:

– Ты считаешь, что лучше было позволить ему обесчестить женщину, которая хотела его освободить?

Фрина помолчала, прежде чем ответить.

– Нет. Это правда. Но дай мне немного прийти в себя.

Эодан поднял свой меч и прошел к лестнице на ют. Там толпились рабы. Тела у них были цвета грибов, они мигали в ярком свете дня; они не голодали, потому что их сила стоила денег, но тела их были в язвах, а волосы и бороды покрыты коркой. Только рослый рыжий мужчина казался вполне человеком. Вероятно, недолго просидел на веслах.

Он повернулся, неловко кивнул им сказал:

– Кладу свою жизнь к твоим ногам. Ты вернул мне меня самого.

Эодан улыбнулся.

– У меня не было особой свободы выбора. Нужно было либо получить помощь, либо умереть.

– Тем не менее в тебе судьба, – сказал Рыжебородый. Он обеими руками поднял молот. – Принимаю тебя своим диза – вождем. Я твоя рука и лошадь, лук и колчан, сын и внук, пока не разобьется небо.

Эодан был тронут, увидев слезы на глазах гиганта. Он спросил:

– Кто ты?

– Меня зовут Тьёрр сарматец, диза. Мой народ рук-анса, это конфедерация аланских племен. Мы живем на западном берегу реки Дон, севернее Азовского моря. Во мне самом кровь дизы, я сын вождя клана Бели. Меня захватили в битве киммерийские греки несколько лет назад. Я переходил из рук в руки; у меня слишком горячий нрав, чтобы я стал хорошим рабом. Наконец меня продали в этот плавучий свинарник. А теперь ты освободил меня!

Тьёрр высморкался и вытер глаза.

– А я Эодан, сын Боерика, из народа кимвров. Но обменяемся своими историями позже. Как избавиться от этих двоих там наверху?

– Лучше всего с помощью лука, – сказал Тьёрр. Его лицо прояснилось. – Но можно бросать в них разные вещи.

Флавий подошел к краю палубы и посмотрел вниз.

– Эодан, – окликнул он. – Поговоришь со мной?

Кимвр ощетинился.

– А что ты можешь сказать, чтобы спасти свою жизнь?

– Только вот что. – Флавий по-прежнему говорил спокойно. – Ты на самом деле думаешь, что сможешь управлять кораблем с этими обезьянами? Они умеют только грести. Могут ли они проложить курс, держать руль, связывать тросы? А сам ты знаешь, куда направиться, как добраться до нужной страны? Капитан Деметрий владеет всеми этим искусствами, да и у меня есть небольшая яхта для удовольствия, и я тоже кое-что умею. Эодан, ты можешь убить нас, если хочешь, но через день потерпишь крушение!

Рабы загомонили. Корабль под порывом ветра резко накренился, и Эодан почувствовал, как брызги упали ему на лицо.

Фрина оставила поручень и подошла к нему.

– Я не очень много видела море, – сказала она. – Но боюсь, Флавий прав.

Эодан посмотрел на палубу, на Викку. Она смотрела на римлянина с выражением, которое он не понял. Только это не была ненависть. Он поднял меч, так что тот задрожал перед его глазами. Кровь на рукояти меча сделал ее скользкой. Я меня не было истинный вражды с теми людьми, кровь которых я пролил, подумал он.

Он посмотрел на море, на белую пену на беспокойной зеленой синеве, на небо, на далекую туманную линию, которая была Италией. Плюнул на доски палубы и сказал:

– Хорошо! Сложите оружие и будете офицерами на корабле. Вам не причинят среда.

– Какие у нас есть гарантии? – спросил Деметрий.

– Никаких, – сказал Флавий, – кроме того, что он хочет благополучно добраться вместе со своей женой до суши. – Пошли. – Он начал спускаться по лестнице. Гребцы непристойно бранились. Двое приблизились, подняв обломки весел. Тьёрр молотом отогнал их. Флавий отдал свой меч Эодану, который вонзил его в палубу.

– Советую утвердить твою власть неотлагательно. – Флавий сложил руки и прислонился к борту. Он улыбался. – У тебя неуправляемая банда.

К этому времени все гребцы вышли на палубу. Эодан сосчитал их. Всего шестнадцать живых, включая Тьёрра, хотя несколько ранены. Он наполовину поднялся по лестнице

– Слушайте меня! – крикнул он.

Они ходили по палубе, раздевали павших матросов, потрясали найденным оружием, разговаривали на дюжине языков. Несколько человек приближались к Викке.

– Слушайте меня! – взревел Эодан. Тьёрр взял шлем Деметрия и стал бить по нему молотом, пока уши не заболели от грохота. – Слушайте меня, или я выброшу вас за борт! – крикнул Эодан.

Когда все стояли или сидели под ним на палубе, он заговорил. Северные народы не владели ораторским искусством, но Эодан хладнокровно знал, что сегодня должен им овладеть, если хочет выжить.

– Меня, освободившего вас, зовут Эодан, – сказал он. – Я кимвр. В прошлом году, разбив много римских армий, мы вступили в Италию. Здесь удача отвернулась от нас, нас разбили, а меня захватили в рабство. Но потом мне снова повезло, потому что, как видите, я захватил этот корабль и разбил ваши оковы. И вернул вам вашу свободу!

Он еще какое-то время развивал мысль о том, что теперь не будет наручников и хлыстов, что они поплывут в землю, где смогут найти дома и жен или отправятся в свои родные страны. Когда все приветственно кричали – он поразился тому, как легко это было, – он стал строг.

– Корабль без капитана – корабль, предназначенный в пищу морю. Ради блага всех мне должны повиноваться. Ради блага всех те, кто не повинуется, должны умереть или испытать бич. Слушайте меня! Вполне вероятно, что вам снова придется грести, но вы будете грести как свободные люди. Тот, кто не захочет грести, не будет прикован; но он свободно пойдет за борт. Тот, чье обжорство заставит его съесть больше его доли, будет разрезан на куски, чтобы стать приманкой для рыб и искупить свою вину. Слушайте меня! Я показываю вам двух женщин. Они мои. Я знаю, что вы долго были без женщин, но тот, кто коснется их, кто просто сделает похотливое замечание, будет прибит к рее. Потому что я ваш капитан. Потому что я приведу вас к свободе и безопасности. Я капитан!

Мгновение тишины. Затем завопил Тьёрр. И все закричали, захлопали, плясали и высоко поднимали оружие.

– Капитан! Капитан!

Эодан стоял на лестнице, и крики били в его лицо. Сейчас, словно в опьянении, подумал он, я могу простить Марию его триумф!

Но корабль упирался, поворачивал по ветру. Пока Тьёрр ходил между людьми, перевязывал раны и узнавал, что каждый может делать, Эодан совещался. Рядом с ним были Викка, которая держала его за руку и серьезно смотрела на него, и Фрина¸ стоявшая широко расставив ноги на качающейся палубе и вызывающе упираясь кулаками в бока. Деметрий, багровый от подавленного гнева, стоял перед Эоданом; Флавий сидел на мотке веревок, его чеканное лиц было спокойно.

– Вначале мы должны решить, куда поплывем, – сказал Эодан. – Не думаю, чтобы мы могли без вопросов войти в гавань Массилии. Можем ли мы незаметно причалить где-нибудь в другом месте Галлии?

– Это трудный берег для неопытного экипажа, – сказал Деметрий.

– Нарбония вообще густо заселена, – добавила Фрина. – Даже если мы высадимся в какой-нибудь бухте, не думаю, чтобы мы могли далеко уйти пешком, прежде чем нас выследит какой-нибудь префект. – Она посмотрела на запад, в сторону солнца. – На самом деле почти все побережье Средиземного мира в Европе принадлежит римлянам.

– Есть еще Африка, – сказал Флавий.

Фрина задумчиво кивнула. Эодана поразило (как он не замечал этого раньше, с ее коротко остриженными волосами?), какая прекрасная форма у ее головы.

– Мавритания, – сказала она. – Нет, это далеко на запад от нас. Долгий путь по открытому морю с таким маленьким и неопытным экипажем. Нумидия почти точно на юге… но и Карфаген, где тоже живут римляне. И я слышала, что Триполи и Киренаика во многих местах пустынны вплоть до самого моря.

Эодан сказал:

– Клянусь Быком, мы можем обогнуть Галлию и плыть в Ютландию!

Флавий бесшумно рассмеялся. Деметрий загрохотал, как гора, прежде чем обрел дар речи.

– Лучше просто проделать дыру в корабле! Гораздо более легкий способ утонуть.

Фрина улыбнулась кимвру.

– Я должна была ждать от тебя такой план, – сказала она. – Но он прав. Это слишком долгий путь, и океан для нашего корабля суров.

– Что ж, – сказал он, – куда же мы пойдем?

– Я бы предложила Египет. – Эодан удивленно смотрел на нее: ему не часто приходилось видеть, чтобы Фрина краснела; но на упрямо продолжала: – О, мы не сможем зайти в Александрию, как другие моряки. Царь Египта относится к восстаниям рабов не лучше римского сената. Но есть меньшие гавани, или мы могли бы в темноте войти в дельту Нила, или… Это всемирный город, Александрия, даже больше чем Рим. Войдем в него пешком, небольшими группами, с небольшими средствами, и можно спрятаться лучше, чем в самой дикой пустыне. Те, кто захочет двигаться дальше, найдут место на кораблях или караванах, идущих на восток. Вы могли бы пройти до киммерийского Босфора, Эодан и Викка, а оттуда через земли варваров идти к себе домой!

Эодан взглянул на Деметрия. Капитан сказал:

– Думаю, в это время года такое возможно. Ты меня отпустишь невредимым? Боги накажут тебя, если ты нарушишь слово.

Флавий спокойно сказал:

– Случай благоприятствует твоему плану, Фрина. Этот ветер вполне подходит для того, чтобы обогнуть Сицилию.

Эодан поднял меч, бросил его так, что он со звоном впился в переборку, и рассмеялся.

– Плывем!

В следующие несколько часов он был очень занят. Нужно было организовать экипаж, каждому поручить определенные обязанности; ему нужно было побывать повсюду на корабле, подсчитать запасы и определить на каждый день рацион заплесневелых сухарей, червивого мяса, кислого вина и мутной воды. Экипаж решил спать внизу, в яме: большинство боялось морских чудовищ, которые могут схватить в темноте; такие рассказы часто распространяли среди рабов, чтобы держать их в послушании. Расчищенное пространство на баке отвели Тьёрру, Флавию и Деметрию, чтобы их всегда можно было вызвать. Офицеры-пленники будут нести вахту круглосуточно под присмотром капитана и его помощника. Не доверяя самому себе, Эодан попросил Тьёрра постоянно присматривать за Флавием.

Очистив палубу – мертвецов бросили за борт, пообещав принести Нептуну быка в жертву за осквернение его вод, когда будут на суше, – экипаж попытался привести себя в человеческий вид. Сцена была почти веселая. Тьёрр вытащил на палубу кузнечный горн, загремел его молот, и зубило разрубало кандалы гребцов. За Тьёрром стоял черный эфиоп, срезавший столько волос, сколько могли захватить ножницы; тут же ждали чан с морской водой и губка, и гребцы могли надеть туники и набедренные повязки павших матросов, конечно, грязные и рваные, но у рабов на скамьях и такого не было. На палубе у мачты на очаге кипела в котле вода, и дополнительные порции вина предлагались богам или просто выпивались. На головой напрягался единственный квадратный парус, заплесневевший и заплатанный, но уносящий их на юг от Рима.

В голову Эодану пришла мысль, и он с отчаянием сказал:

– Фрина, я не нашел помещения для тебя.

Она посмотрела на каюту, потом снова на него и на Викку. За ее стройной фигурой горел желтый закат.

– Я могу использовать брезент на палубе бака, – сказала она.

– Мне это кажется несправедливым, – ответил он. – Без тебя я бы уже сто раз погиб – или оставался рабом. Ты должна спать в каюте, а мы…

– Вы не с можете быть одни в палатке на палубе, – сказала она.

Эодан слышал, как перехватило дыхание у Викки, но она ничего не сказала.

Солнце садилось куда-то за Геркулесовыми Столбами. Со стороны Азии вставала почти полная луна. Люди ложились спать; Эодан слышал, как один молодой гребец сказал, что день был тяжелый. Вскоре на палубе была только вахта: впередсмотрящий на носу и еще один в вороньем гнезде, рулевой и Деметрий на юте; двое дежурных дремали у гакаборта.

Фрина сказала Эодану:

– Ты что, совсем не будешь спать?

– Пока меня не сменит Тьёрр, – ответил он. – Ты бы доверяла капитану?

– Я могу присматривать за ним и позвать на помощь, если…

Эодан сухо улыбнулся.

– Спасибо, Фрина. Но в этом нет необходимости. Может быть, позже. Думаю, сейчас мы немного посмотрим на луну.

– О! – Греческая девушка была белым пятном на фоне ночи; она казалась очень маленькой в свинцовом кольце моря. Голова ее поникла. – О, я понимаю. Спокойной ночи, Эодан.

– Спокойной ночи.

Он смотрел, как она идет к свой палатке.

Викка стояла у поручня на левом борту. Ее распущенные волосы слегка колебались на ветру. Эодану показалось, что он все еще видит их золотистый оттенок. Но в целом луна превратила ее в серебро и туман; она казалась не вполне реальной. Но тени накрыли изгибы ее тела, где трепетало ее разорванное платье. Эодан почувствовал сильные тяжелые удары в висках.

Он подошел к ней, и они стояли рядом, глядя на восток. Луна слепила глаза и образовала дрожащий мостик на темной блестящей воде. На фоне яркой луны наверху, в фиолетово-синей ночи, видно немного звезд. Море шептало, гудел низко ветер, свистел форштевень и громко говорили балки.

– Я не ожидал этого, – сказал наконец Эодан, потому что она не собиралась говорить, а он не мог найти лучших слов. – Получить собственный корабль!

– Мы очень рисковали, – ответила она, глядя прямо перед собой. Ее руки, которые он помнил – как прекрасная женская рука, когда лежит рядом с грубой волосатой лапой мужчины! – сжимали поручень. – Это моя вина. Если бы в полдень я не подвела тебя…

– Как римлянин добрался до двери? – спросил он. – Ты могла позвать меня или по крайней мере ударить его мечом, когда он был возле тебя…

– Я пыталась, – ответила она. – Но когда он двинулся, медленно, неторопливо, все время разговаривая со мной… он был так весел, он читал мне стихи… и я не хотела… – Она взялась руками за голову, блеснули ее зубы, она хрипло сказала: – Если бы я напала на него, разве не все мы были бы обречены? Если бы я это сделала, нас бы точно ждала смерть. Я слишком долго ждала, вот и все … я неверно рассчитала время и слишком долго ждала!

– Ты могла предупредить его, чтобы он больше не приближался.

– Он все время говорил… эти его стихи… у меня не было возможности…

– Ты не хотела прерывать его! – воскликнул Эодан. – Разве не так? Он пел тебе песню о твоих глазах или губах и улыбался тебе. И ты не хотела нарушать это очарование чем-нибудь таким грубым, как предупреждение. Так он использовал тебя?

Она опустила голову. Вцепилась в поручень и изо всех сил старалась не закричать.

Эодан какое-то время расхаживал взад и вперед. Из воды выпрыгнул дельфин, играя с лунным лучом. Когда плывешь по ветру, он почти на ощущается, как будто парус над головой вобрал его в себя. Повернувшись к Викке, Эодан ощутил только теплое легкое дуновение. Прекрасная ночь, подумал он, ночь, когда Силы становятся нежными.

В такую ночь хорошо нести любимую на руках в дом.

Наконец Эодан устало сказал – он не мог себе представить, что в костях человека может быть столько усталости:

– Да. Я слышал кое-что об этих южанах. Они более искусны и изящны, чем мы. Они могут говорить о мудрости, раскрывая при этом само небо, и мудрость их как солнце, которое светит на быстрый ручей, и их стихи способны вырвать сердце из груди, а их руки придают дереву и металлу такую форму, что они кажутся живыми; любовь – это тоже искусство, с тысячами своих радостей, о которых мы, тяжеловесные северяне, даже не мечтаем. Да, я все это видел сам, и было бы глупо считать, что ты этого не видишь. – Он подошел к ней и положил руки ей на талию. – Ты неравнодушна к Флавию?

– Не знаю, – прошептала она.

– Но ты для него – удовольствие на несколько месяцев! – воскликнул Эодан. Голос его дрожал.

– Он клялся, что это не так. – Она сжала руки, поворачивала голову так, словно пыталась сбежать. – Я не знаю, Эодан, наверно, на меня наложили заклятие – но он сказал, что вырвет меня из темноты колдунов и богов, перенесет в солнечный мир, где живут только люди – не знаю! – Она высвободилась, повернулась и посмотрела ему в лицо. – Разве ты не можешь понять, Эоден? Ты дорог мне, но и он тоже! И поэтому я обесчещена. Не в том дело, что я, пленница, лежала с ним. А вот в этом!

Эодан опустил руки.

– И ты по-прежнему не равнодушна к нему?

– Я сказала тебе, что не знаю. – Она слепо смотрела на море. – Ты все слышал. Думай, что хочешь.

– Можешь оставаться в каюте, – сказал он.

Он хотел произнести это мягко, но слова прозвучали равнодушно.

Она убежала, и он слышал, как за ней закрылась дверь каюты.

Много времени спустя он посмотрел на небо, нашел Полярную звезду и определил ее положение относительно освещенного луной следа корабля. Насколько он мог судить, они шли по верному курсу.

XI

Сильный ветер нес их к западному концу Сицилии, и особой работы на борту не было. Время от времени встречались другие корабли; в этом море большое движение. Эодан, чей рост и акцент не позволяли принять его за жителя Италии, последовал совету Фрины и объяснял, что он галл и направляется из Массилии в Аполлонию [Крупнейший греческий порт на территории современной Албании. – Прим. пер.], после чего они уходили за милосердный горизонт.

Первый день кое-как прошел. Эодан занимался делами с Тьёрром и пытался научиться кое-чему из морского дела у мрачного Деметрия. Он не разговаривал с Флавием; когда кимвр выходил на палубу, римлянин оставался на баке. Викка не выходила из каюты, жалуясь на болезнь от волнения на море. Эодану раньше никогда не приходило в голосу, что болезнь может быть благодеянием.

– Оставайся с ней на все время пути, – сказал он Фрине. – Я буду спать в палатке.

Она посмотрела на него. Он рявкнул, как на раба:

– Делай, что я говорю!

Глаза ее затуманились, но она кивнула.

Экипаж бездельничал на палубе, грелся на солнце, пока Тьёрр не стал раздавать приказы. Пару человек ему пришлось пинать, чтобы они послушались.

– Тебе лучше держать все оружие у себя, – сказал он Эодану.

Кимвр кивнул. И сухо попытался пошутить:

– Даже твое?

– Если хочешь, – удивленно ответил Тьёрр. У него на поясе висел меч. – Но оставь мне мой молот.

Этот молот, длиной в полтора фута и весом в пятнадцать фунтов, с железной головкой, висел у него на плече.

– Оставь меч себе, – сказал Эодан. – Но что ты будешь делать с этим молотом?

– Вчера я убедился, что это хорошее оружие, хотя для меня оно коротковато. Чтобы им владеть, нужно больше силы, чем для боевого топора, но я силен, этот молот не сломается и не согнется, когда он больше всего нужен. – Рукой в рыжих волосах Тйёрр погладил молот. – И мы, рук-анса, любим лошадей и мастерство кузнеца ценим выше всех других занятий. Держать в руке молот – для меня словно вернуться домой. И наконец последнее, но самое главное: этот молот разбил мои цепи, он займет высокое место в моем доме на Дону, и я буду приносить ему жертвы.

Эодану нравился этот сармат. Он стал его расспрашивать. Аланы – варвары в том смысле, что живут без городов и книг; они занимают обширные пространства, много их племен живет между Днепром и Волгой; они возделывают землю и занимаются скотоводством. У них знаменитые всадники, мудрые и любящие слово барды, искусные ремесленники; они торгуют с греками на Черном море и продают им не только мясо, рыбу и шкуры, но и ткани и металл, обработанный их руками.

– Сейчас в землях Азова наступили другие времена, – продолжал Тьёрр. – Нас стало слишком много для наших пастбищ, засушливый год означает голодную зиму. И греки теснят нас. Во время одного из рейдов на них меня захватили. Но среди анса я благородной крови, а теперь ты мой вождь. Тебя хорошо примут у нас. Надеюсь, ты останешься, но если нет, пойдешь, куда захочешь, с дарами и воинами.

– Давай сначала доберемся до твоей реки Дон, – сказал Эодан. Он отвернулся от алана, понимая, что таким кратким ответом обидел его. Но он не может говорить о надежде, когда Викка дальше от него, чем Рим от Химмерланда.

Может ли он мечом решить свой спор с Флавием? Но смерть не лекарство, подумал Эодан; и ему стало горько от этого знания, которого у него раньше не было.

Прошли день и ночь. Эодан заметил, что экипаж начал собираться небольшими группами на палубе и внизу. Прежний капитан пальцем ткнул в сторону таких групп. Ему это не понравилось.

Когда Эодан на следующее утро вышел из палатки, чтобы принять свою вахту с Деметрием, на юге показались низкие облака. Прежний капитан показал на них.

– Мы на верном курсе, – сказал он. – Это Сицилия. Сегодня минуем Лилибей. [Лилибей – древний пунийский город на западном окончании Сицилии. – Прим. пер.] Тогда придется лечь на курс на юго-восток. Не хочется идти по открытому морю, но мы не заблудимся. Думаю, мы дойдем до Африки в районе Киренаики [Киренаика – историческая область, располагавшаяся на территории современной Ливии. – Прим. пер.], потом пойдем вдоль берега до Египта.

– И оставим корабль где-нибудь на ненаселенном берегу, – добавил Эодан.

Неожиданно он заметил, что экипаж собирается под ютом. Кое-кто уже был на палубе, но в ответ на призывы появились и остальные. Только Флавий и рулевой не присоединились ко всем. Тьёрр отстегнул свой молот, подошел к краю юта и заглянул вниз. Ветер, как огонь, разметал его волосы и бороду.

– В чем дело? – спросил он. – Что вы, грязные жабы, задумали?

Очень молодой человек, смуглый, с орлиным носом – видно, что не всю энергию выбили из него хлыстом, – помахал остальным руками.

– Идите сюда, ребята, – сказал он. – Держитесь вместе. Вот так. Мы ведь решили, что нам нужно всем быть заодно.

Все нерешительно переминались под холодным взглядом зеленых глаз Эодана. Дюжий гребец в тылу начал толкать всех вперед. Все постепенно приближались к кимвру.

– Ну, что? – спросил Эодан.

Молодой человек склонил голову.

– Господин капитан, – сказал он. – Меня зовут Квинт. Я из Сагунты в Испании. Ребята в открытом свободном голосовании выбрали меня, чтобы я говорил от их имени.

– И что?

Эодан опустил руку на рукоять меча.

В черных глазах под ним тревога, но в них и собачья храбрость.

– Господин капитан, – сказал Квинт, – мы не возражаем против того, что нас освободили. Хотя нас при этом не спрашивали, и некоторые из нас при свободном демократическом голосовании были бы против. Конечно, господин, эта жизнь была не слишком веселой, но мы получали свой хлеб и между плаваниями отдыхали на берегу. А теперь мы можем ждать только медленной смерти, невинные вместе с виноватыми будут наказаны, если нас поймают.

– Я не собираюсь быть пойманным, – сказал Эоден.

– О, конечно, нет, господин! – Мальчишка сложил руки и покорно поклонился. Но не оставил место, на котором стоял. А в тылу молчаливых переминающихся людей его рослый товарищ держал в руках обломок весла и угрожал тем, кто хотел бы уйти.

– На борту есть деньги, – сказал Эодан. – Когда мы придем в Египет и оставим это корыто, разделим монеты и разойдемся по своим путям. Разве не лучше быть свободным работником в Александрии, чем всю жизнь быть прикованным к скамье?

– Господин, свободный человек часто свободен только умереть с голоду. Хозяин по крайней мере нас кормит. Некоторые из нас недовольны. Мы не знаем, как найти работу в чужой стране. Не знаем ни языка, ни обычаев – ничего. Старшие из нас слишком очевидно рабы, это видно по шрамам от наручников, по рубцам от хлыстов и, может, по клейму. И мы не можем доказать, что мы освобождены законно. А что если об этом спросят? Господин капитан, мы долго говорили об этом и свободно и демократично приняли решение. И сейчас просим вас его выслушать.

Эодан мрачно подумал: «Еще одного я не предвидел. Раба нужно уговаривать принять свободу».

Вслух он сказал, заставив себя улыбнуться:

– Что ж, если вы хотите снова быть прикованными, могу вам это устроить.

Несколько человек нервно рассмеялись. Квинт покачал головой.

– Ты шутишь, господин. Позволь теперь поговорить с тобой прямо, как мужчина с мужчиной. Мы все теперь вольные товарищи, благодаря тебе, господин капитан. Но мы также все преступники. Никто из нас, те, кто не из свободных варварских земель, не смеет вернуться домой. Нас сейчас не очень много, но с первым же успехом нас станет больше. И восточное море полно торговых кораблей, я сам знаю эти воды. И еще вокруг Греции много островов, где никто не живет; там можно скрыться. И есть много портов поменьше, где мы могли бы потратить то, что заработаем, и где никто не спросит нас, где мы это добыли…

– Переходи к делу, болтливый глупец, – сказал Тьёрр. – Хочешь стать морским бандитом?

Молодой испанец отскочил, потом снова шагнул вперед и быстро заговорил:

– Пираты, господин капитан, пираты. Вольные товарищи Средиземного моря. У нас нет другой надежды, никакой нет. Если нас поймают – а многих поймают, если мы поодиночке явимся в Египет, – нас все равно ждет смерть. А так, если боги будут к нам добры, мы не умрем. И даже если умрем, то хорошо перед этим проведем время.

– Пираты, – загомонил экипаж. – Пираты. Мы станем пиратами.

Тьёрр спрыгнул на главную палубу, так что она загремела под ним. Он прошел вперед, высоко подняв молот.

– Вы, слюнтяи с рыбьими глазами, – прорычал он. – Назад к своим обязанностям!

Коренастый гребец поднял обломок весла.

– Послушай, господин помощник капитана, – сказал он. – Спокойней. Мы проголосовали…

– Демократично, – подсказал Квинт.

– Значит, отныне корабль будет республикой? – спросил Флавий с юта. – Желаю тебе наслаждаться своим капитанством, Эодан!

Кимвр сжал рукоять меча. Он не испытывал того гнева, что охватил Тьёрра. Теперь, когда Викка отдалилась от него, это не казалось важным.

– Я не хочу этого, – спокойно сказал он.

Приободрившись, испанец подошел ближе к нему.

– О, господин капитан, никто и не думает о мятеже! – воскликнул он. – Мы все твои лучшие друзья! Это первое, что я сказал, когда мы собрались, чтобы поговорить, капитан – это наш капитан, сказал я, и….

– У меня есть дела поважнее, чем красться по этим водам.

– Но, капитан, господин, мы будем твоими людьми! – Парень улыбался, почувствовав уверенность, и продолжал: – Просто обращайся с нами, как с людьми, уважай наши права, и это все, чего мы просим.

– Я сначала обращусь с вами, как с наковальней! – фыркнул Тьёрр. Его молот взлетел вверх.

– Нет, подожди! – Квинт с воплем отскочил, а Эодан схватил помощника за руку. – Пусть будет, как они хотят.

– Диса! – в ужасе воскликнул Тьёрр. – Ты мог бы стать царем рух-анса, а станешь искусанным блохами пиратом?

– Нет. Мы все равно оставим корабль в Египте, как и планировали. Но если потом они захотят взять корабль и стать пиратами, это не наше дело. – Эодан наклонился поближе и прошептал: – Пока не доберемся до Египта, нам нужен послушный экипаж.

– Он у нас будет, позволь мне только выбить несколько зубов, – сказал Тьёрр. – Я знаю этот сброд. Трусливые псы! Они будут лизать тебе ноги или разорвут горло – и ничего посредине.

– Мало радости сражаться со своими людьми, – холодно сказал Эодан.

– Но… но… ладно, путь будет так, мой вождь.

Эодан повернулся к остальным.

– Согласен. Вы получите корабль, когда мы достигнем цели и я сойду на берег. А пока советую вам изучать морское дело.

– Но, господин капитан, – сказал Квинт, – мы знаем, что ты и почтенный помощник – наши лучшие бойцы. Мы хотим, чтобы ты вел нас.

Эодан отрицательно покачал головой.

– Ну, хорошо… но ты поведешь нас против корабля, который мы встретим до того, как ты уйдешь?

Эодан пожал плечами.

– Хорошо, если сочту это безопасным.

– Конечно, капитан, конечно! – Парень повернулся лицом к толпе. – Поблагодарите нашего капитана!

– Эй! – в отчаянии воскликнул Деметрий. – А как же я?

– Будешь поступать, как мы велим, – сказал Тьёрр.

Деметрий глотнул и умоляюще посмотрел на Флавия. Римлянин улыбнулся, подмигнул и спустился с лестницы юта.

– Твоя вахта, – сказал он.

Немного погодя Эодан начал жалеть, что не последовал совету Тьёрра. Экипаж становился все более распущенным. Бывшие гребцы ничего не делали, сидели и хвастались своим будущим, пока он не разгонял их пинками. Тогда они мрачно принимались за работу. Днем подошел Квинт и предложил раздать людям оружие, чтобы они могли тренироваться. Эодан сказал, что сначала они должны научиться быть моряками. Квинт начал спорить. Он не переставал спорить, пока Эодан пинком не выгнал его на палубу; тогда он замолчал и, что-то бормоча, отправился искать своего рослого друга.

К вечеру на палубе появилась Викка. Ее поддерживала Фрина, и у Викки было бледное лицо. У Эодана сердце переворачивалось. Он подошел к ней и спросил:

– Ты хорошо себя чувствуешь, дорогая?

– Мне лучше, – вяло ответила она. – Но я так устала.

Фрина, которая не понимала их разговор на кимврском языке, сердито сказала Эодану:

– Она дрожит от холода. У меня нет тепла, чтобы дать ей!

Эодан на языке северян спросил:

– Хочешь, чтобы я остался с тобой на ночь, Викка?

– Как желаешь, – ответила она. – Ты мой муж.

Эодан ушел от нее, подошел к очагу и кулаком ударил повара за плохой ужин.

Вскоре Викка вернулась в каюту. Фрина отыскала Эодана. Только ли от заката покраснели ее глаза? Рваным тоном она сказала:

– Не знаю, что между вами. Могу только догадываться. Но я больше не буду спать с ней.

– Можешь вернуться в палатку, – горько сказал Эодан. – Я завернусь в одеяло на палубе, так как мы, по-видимому, должны разделиться.

– Клянусь Аидом, я начинаю думать, что она права! – выкрикнула Фрина. Она топнула, повернулась и убежала в палатку.

Она по-прежнему в мальчишеской тунике, с обнаженными ногами, потому что на корабле не было женской одежды, кроме платьев Викки, а они Фрине велики. Квинт, сидевший у поручня со своим рослым другом, которого звали Нарсес, посмотрел вслед гречанке и облизнулся.

Эодан в гневе расхаживал по палубе, гадая, чем он все это заслужил. Да пусть их всех заберет ночь! Фрину, которая не хочет помогать его жене, когда той нужна помощь, и Викку, ставшую римской шлюхой… клянусь Быком, нет, он не станет так говорить о ней! Если бы это было правдой, ему оставалось бы только выбросить ее за борт, но он не станет это делать.

Он поднял руки к ранним звездам.

– Я бы сорвал небо, если бы мог, – сказал он сквозь зубы. – Я бы сложил бы костер из мира со всеми его богами, поджег бы его и выл по-волчьи, пока он горит. Я ногами наступил бы на небо и вызвал бы из могил мертвецов, чтобы они со мной охотились на звезды, пока не останется ничего, кроме ночного ветра!

Молния не ударила его. Корабль шел вперед, оставляя за кормой темную массу Сицилии, последние красные облака на западе превратились в пепел, наступила ночь; вышла луна, дерзко холодная и прекрасная. Эодан не хотел спать, но он видел, что Деметрий очень устал, поэтому послал человека поднять Флавия и Тьёрра.

– Мне сообщили, что мы можем всю ночь держать этот курс, – сказал он алану. – Ветер стихает, так что далеко не пройдем. Если что-то покажется опасным, зови меня.

– Да. – Взгляд Тьёрра перешел от Эодана на закрытую дверь каюты. Он покачал головой, и при лунном свете стало видно удивление на его потрепанном лице. – Как скажешь, капитан.

Флавий оставался в тени. Не пошел за Тьёрром и не принял вахту, пока Эодан не ушел.

Кимвр завернулся в одеяло у мачты, в тени паруса, чтобы луна не светила в глаза. Он попытался уснуть, но сон не шел к нему. Время от времени он слышал шлепанье босых ног по палубе: вахтенный или кто-то снизу вышел глотнуть воздуха. Ночь теплей, чем раньше; кожу покалывало. Он устало выбранился, приказал себе перестать вертеться и лежать неподвижно. Если он притворится спящим, может, действительно уснет.

Казалось, прошло много часов. Конечно, ночь кончается. Эодан открыл один глаз. Те же звезды, та же луна – только его мысли идут по тому же кругу. Что толку в царстве, даже в свободе, подумал он, когда…

Очень слабая возня где – то к носу. Эодан открыл оба глаза. Какой-то шум. Мышь? Нет, шум сильней. Он посмотрел на корму, увидел Флавия и рулевого. Виден был Тьёрр на фоне Млечного пути. Они ничего не видели; шум очень слабый. Наверху в вороньем гнезде стоял впередсмотрящий и смотрел в пустоту.

Неважно. Наблюдатель на носу крикнул бы, если бы увидел опасность.

Эодан сел. Но наблюдателя на носу не было. Эодан смутно припомнил, что Нарсес на закате попросил отдать ему этот пост. Но тень коренастого Нарсеса не видна над баком. Только палатка Фрины.

Подумав о длинношеих чудовищах, поднимающихся на палубу в поисках добычи, Эодан вскочил. Выбранившись, он направился на нос. Вверх по лестнице… борьба в палатке.

Эодан взвыл и поднял клапан. Луна осветила улыбающееся лицо Квинта. Он склонился над Фриной, одной рукой зажимая ей рот, другой схватив за грудь.

– Никто не узнает, моя красавица, – шептал он. Нарсес коленями раздвинул ее бедра и поднимал тунику.

Эодан ударил. Он почувствовал, как лезвие скользнуло вдоль ребра. Руки Нарсеса расслабились. Он распрямился на коленях и схватился за сталь в боку. Эодан высвободил меч, и Нарсес закашлял кровью. Эодан снова ударил между челюстями, так что они с треском раскололись. Острие меча вышло сзади из шеи. Квинт выскочил на палубу.

– На помощь! – закричал он.

Фрина выбралась из-под Нарсеса. Ее туника под луной в черных пятнах. Это кровь.

– Ты ранена? – в ужасе прохрипел Эодан.

– Нет, – ошеломленно ответила она. – Ты слишком быстро пришел… – Она посмотрела на свою окровавленную одежду, и по телу ее пробежала дрожь. Она развязала пояс и сбросила тунику. – Но я хотела бы, чтобы крови было меньше! – воскликнула она.

– В чем дело? – крикнул Тьёрр. – Всем стоять!

Экипаж выбирался из трюма. Эодан поставил ногу на лицо Нарсеса и высвободил меч; для этого потребовалась вся его сила. Он спрыгнул на главную палубу. – Где Квинт из Сагунты? – взревел он. – Свяжите эту падаль, прежде чем я убью всех остальных!

На палубе началось смятение, послышались крики, голубые тени смешались в безжалостном лунном свете. Тьёрр расхаживал в толпе, колотя ручкой молота. Эодан увидел перед ютом Квинта, тот сжимался, закрывая лицо руками.

– Вон он! – закричал Эодан. – Вон там.

– Помогите! – кричал парень. – Помогите мне! Он спятил, товарищи! Хватайте этого варвара!

Прошло время, прежде чем восстановилось некое подобие спокойствия. Эодан остановился перед Квинтом и сказал:

– Эта тварь пыталась изнасиловать женщину. Вы знаете, каково наказание. Прибейте его!

– Нет, нет, нет! – кричал Квинт. – Это неправда, товарищи. Она сама нас заманила, просила прийти к ней… Посмотрите на нее, она раздета… – Все посмотрели туда, где Фрина стояла у ведра с водой и губкой смывала с себя кровь Нарсеса. – Он ревнует. Это варвар худший тиран, чем был надсмотрщик. Вы потерпите это, товарищи?

Тьёрр подбросил в воздух молот.

– Начинайте, – сказал он, – или почувствуете поцелуй моей машины для ласки. Принесите веревку. Подвесим эту собаку!

К этому времени к затихшей испуганной толпе присоединились Флавий и Деметрий. Римлянин выступил вперед, поднял руку. Освещенный луной, он был белый и чистый, как мраморный бог. Он легко и спокойно заговорил:

– Конечно, меня взяли в плен, поэтому, может быть, у меня нет права говорить. Но я все равно считаю себя членом экипажа. Я тоже моряк – ради удовольствия, и мы все на одном киле. Так что если хотите услышать мои слова…

– Молчи! – сказал Эоден. – Тут не о чем говорить.

Из каюты вышла Викка.

– В чем дело? – спросила она. – Что случилось?

Она выглядела такой молодой и одинокой, что Сила подхватила Эодана. Любой ценой он должен успокоить ее. А тем временем Флавий небрежно отстранил Тьёрра и продолжал:

– Я понимаю, что вы стали пиратами, чтобы избежать римских крестов. Но многого ли вы добьетесь, если собственный капитан начнет распинать вас одного за другим? А ведь это человек, заявивший о вашей свободе. Вы хотите и завтра слышать, как он кричит от боли? Если так, то вы сами заслуживаете распятия. И вы его получите! Какая разница капитану? Он только направляется в Египет. Ему все равно, что он убил одного из вас и подвесит другого, чтобы вы не могли спать, пока он не умрет. Вас и так мало, и в первом же бою вас разобьют. А что с того, говорит капитан, если он сам будет в безопасности на берегу…

– Хватит этой болтовни! – проворчал Тьёрр. – Я разбросаю по палубе мозги того, кто еще заговорит!

– Привет вам, вольные морские странники, – произнес Флавий и отступил в сторону.

Фрина оставила ведро, тело ее блестело на бегу; он схватила Эодана за руки, и ее руки казались принадлежащими какой-то речной нимфе. Эодан снова вспомнил холодный лес на севере, когда он был маленьким, а мир казался удивительным.

– Эодан! – воскликнула Фрина. – Не делай этого!

– Но он хотел…

– У него не вышло. И даже если бы вышло, восстановило ли бы это то, что я потеряла бы? Эодан, пострадала я, и мне выносить приговор.

Неожиданно Эодан почувствовал страшную усталость. «О, великий темный Бык, пошли мне сон! «Он сказал Фрине:

– Мы, кимвры, устанавливаем за это цену кровью. Что ты хочешь, чтобы я сделал с этим животным?

Фрина посмотрела на Квинта, увидела, как в ужасе поднимается и опускается его грудь.

– Отпусти его, – сказала она. – Он больше не причинит мне вреда.

Квинт упал на колени.

– Я твой раб, великая богиня милосердия, – всхлипывал он.

Эодан резко сказал:

– Если бы ты молчал, я отпустил бы тебя без наказания. Но ты слишком много говоришь. Десять хлыстов!

Викка поджала губы.

– Ты слишком мягок, Эодан, – сказала она. – На твоем месте я бы прибила его к рее.

Он сдержал жесткий ответ и отошел от нее.

Занимаясь необходимой работой, он слышал, как Флавий говорит одному из членов экипажа:

– Это правда: восставшему рабу ее сохранят жизнь. Но этот случай необычен. У меня есть влияние, и, конечно, в случае мятежа… хм … допустим, выяснится, что несколько верных душ были еще раньше освобождены и под этот закон не подпадают. Очень многое будет зависеть от моих показаний как гражданина Рима.

Эодан подумал, что ему готовят новые испытания. Но такие разговоры он может прекратить, только если всем на корабле отрежет языки. Да чтоб они сгорели! Он будет делать то, что должен, а остальное зависит от судьбы, которую он навлек на себя.

XII

Утром они повернули на восток. Ветер слегка сменился, помогая им хотя пришлось достать запасные весла и посадить десять человек грести. Эодан думал отправить на какое-то время в яму Флавия. Посмотрел на Фрину, которая сидела и задумчиво смотрела в сторону Египта, и решил, что она сочтет это недостойным поступком.

Около полудня вышла Викка. Она надела свежее платье и голубую паллу [Палла – древнеримское женское одеяние в форме четырехугольного пледа. – Прим. пер.]; она шла к ее освещенным солнцем локонам. Викка посмотрела на море, которое блестело сотнями оттенков голубого и зеленого, пенилось, кричало и фыркало под небом из светлого хрусталя. Ветер свистел над краем мира и привлекал кровь к ее щекам. С тех пор как они пересекли снега Альп, Эодан не видел ее такой прекрасной.

Он подошел к ней и сказал, стараясь сохранить спокойствие:

– Надеюсь, ты снова чувствуешь себя собой.

– О, да. Я уже привыкла к переездам. – Викка улыбнулась ему, застенчиво, как ребенок, и он вспомнил, что ей в конце концов не больше восемнадцати зим. – Сегодня прекрасный день для путешествия. Мы словно летим на большой птице.

Он снова ощутил надежду. Потер подбородок – не нужно торопиться – и сказал:

– Да, думаю я мог бы стать корабельщиком а не укротителем лошадей. Когда вернемся на север, начнем строить настоящие корабли. Я с детства помню только лодки. Думаю, я мог бы научить их строителей кое-чему новому.

Ее радость слегка померкла.

– Ты действительно хочешь вернуться в Химмерланд? – спросила она.

– Если не в то же самое место, то где-нибудь поблизости, – сказал он. – Помню, отец говорил о племенах недалеко на востоке, о готах и свеях. Сильные здоровые люди и говорят на языке, который мы понимаем. Но я предпочел бы быть среди своего племени.

Она опустила голову и прошептала:

– У них здесь есть высказывание о том, что ничто человеческое им не чуждо.

– Ты бы охотней осталась в Риме? – спросил он, задетый.

– Давай не говорить об этом, – попросила она. Она подняла руку к его подбородку, щетинистому после двух дней без бритья. И когда коснулась его, он словно ощутил боль. – Ты выглядишь так забавно, – улыбнулась она. – Черные волосы и желтые бакенбарды.

– Спасибо, – сказал он, сдерживаясь. – Фрина сказала, что краска бледнеет, так что мне лучше побриться.

– Как Фрина оказалась с тобой? – спросила Викка чуть небрежней, чем следовало.

– Она прислуживала матроне на ферме, жене Флавия. Мы узнали друг друга.

– Насколько близко?

Брови Викки изогнулись.

– Она мой друг, – сердито ответил он. – Ничего больше.

– Корделия сука, – сказала Викка, покраснев, – но у ее служанок сравнительно легкая жизнь. Почему Фрина оставила ее?

Эодан ощетинился.

– Она хотела свободы. У нее душа мужчины.

– О, – сказала Викка. – Одна из этих.

Он в гневе сказал:

– Ты слишком набралась грязи в Риме. Поговорим снова, когда укоротишь свой язык.

Он оставил ее смотрящей ему вслед и прошел вперед

– Нагрей мне воды! – рявкнул он.

Кок, по очереди назначенный на это место, мрачно взглянул на него и подчинился. Эодан пригнулся у очага перед зеркалом и сбрил щетину с лица. Он несколько раз порезался.

Выйдя снова, он заметил, что Флавий спустился с юта и стоят на его месте, разговаривая с Виккой. Лицо ее не было видно Эодану, но в движениях ее рук он видел горе. Римлянин на этот раз не улыбался, он говорил серьезно.

Эодан схватился за рукоять меча. Клянусь всеми псами на дороге в ад! Нет. Это ниже его. Если она предпочитает ему этого грязного южанина, пусть так и будет – пусть волки сожрут их обоих.

Когда он снова посмотрел, Викка ушла внутрь. Флавий стоял, глядя на море. Орлиное лицо было непроницаемо, потом оно нахмурилось, и Флавий ударил кулаком по поручню. А потом быстро пошел на ют, где сидел дежурный Квинт с красной спиной. Эти двое заговорили.

День проходил. Встречалось много кораблей. Время от времени капитана спрашивали, нельзя ли захватить один из них. Эодан каждый раз презрительно отказывался: эта галера вооружена, эта на виду у двух остальных… Спрашивавший недовольно отходил. Тьёрр ничего не сказал, но взял инструменты плотника и стал готовить абордажную доску.

К закату Фрина, которая весь день шила себе платье из мужской одежды – нелегкая работа с оборудованием для починки парусов, – вышла поесть. Эодана она нашла одного. Тот жевал кусок хлеба и смотрел на трех членов экипажа, разговаривавших за мачтой.

– Мы сейчас, должно быть, далеко от земли, – заметила она.

Он кивнул.

– Очень далеко. Здесь безопасно напасть на какой-нибудь одинокий корабль.

– Ты действительно нападешь на людей, которые не причинили тебе никакого вреда, чтобы отобрать их товары?

В ее вопросе не было укора, но он подумал, что должен оправдаться перед ней; к тому же ему пришло в голову, что он первый из кимвров, которому грабеж не кажется просто обычным фактом жизни.

– В удовольствием буду сражаться, – сказал он. Потом, поняв, что сказал слишком много, холодным тоном добавил: – Деньги, которые мы можем получить, очень помогут нам в Египте. И если тебе эта мысль не нравится, подумай вот о чем: мы не станем убивать пленных и освободим рабов с этого корабля.

– Значит, это будет не хуже всех остальных войн, – сказала она. Но ушла от него.

Прошла ночь.

Утром Эодан увидел, что Флавий снова говорит с Виккой. Она казалась более оживленной, чем в прошлый раз – клянусь всеми жестокими богами, как она хороша! – и на мгновение на ее лице появилось радостное выражение. Эодан оставался на юте с Деметрием, пока не кончилась его вахта.

Много часов была видна только вода. Ветер стих, и пустой парус обвис; скрип весел действовал на нервы. К полудню стало очень жарко, экипаж разделся. Эодан остался в тунике. Из каюты вышла Викка и сидела одна в тени, но он не подошел к ней.

Солнце так ярко светило в море, что другая галера намного поднялась над горизонтом, прежде чем впередсмотрящий крикнул о ней. Эта галера тоже шла на восток. Эодан напрягся.

– Подготовиться к повороту! – сказал он.

– Эй вы там, внизу, лентяи! – взревел Тьёрр. – Гребите! Вы гребете к своему богатству.

Эодан сам взял рулевое весло. Безумно медленно преодолевались мили. Он подумал, что, если построит себе галеру на севере, она не будет такой тяжелой и круглой – да, открытые палубы, где можно грести под небом…

– Большая, – сказал Деметрий. – Слишком большая, чтобы тебе понравиться.

Пот блестел на его носу, в глазах тревога.

Эодан чувствовал, что старый капитан прав. Корабль, к которому они приближаются, в полтора раза длинней, и его надводный борт возвышается над их галерой. Но тарана у него нет, нет и военных машин, насколько он может видеть, хотя эти машины он знает только по описаниям. И в последние дни в нем накопилось слишком много гнева. Его нужно как-то выпустить.

– Мы приблизимся, – сказал он. – Но пока еще ничего не решили.

– Мы снова решим улизнуть, вот что мы сделаем, – пробормотал Квинт на главной палубе. – Не только тиран, но и трус, этот наш капитан.

Один или два человека украдкой кивнули.

Но корабли продолжали сближаться. Капитан второй галеры крикнул:

– Эй, там! Это «Бона Деа» из Потуолы [Бона Деа, Благая богиня – в римской мифологии богиня плодородия, здоровья и женщин. Потуола – древний город в Италии, в Кампании. – Прим. пер.], идем в Милет с грузом вина. А вы кто?

Эодан повторил старую ложь.

– Что ж, – ответил капитан, – в таком случае посторонитесь, дайте нам пройти.

– Я плыву, где хочу! – крикнул в ответ Эодан.

– Подойдешь ближе, и я решу, что ты пират.

– Думай что хочешь!

Корабли сближались. Эодан хладнокровно ждал, пока не услышал сигнал тревоги и топот бегущих ног. Тогда он передал весло рулевому, ухватился за снасти и поднялся в воронье гнездо. Он теперь был достаточно высоко и близко, чтобы увидеть другую палубу. Он считал матросов, выбегавших и разбиравших оружие у капитана. Пятнадцать. А у них вместе с ним самим шестнадцать!

Конечно, это означает, что придется вооружить гребцов, но… Он обхватил ногой мачту и скользнул вниз с криком:

– Хау-хау-хау! Разобрать оружие!

Люди на палубе взревели. Тьёрру пришлось сбросить в люк слишком нетерпеливого гребца, чтобы весла двигались. Эодан подозвал двух человек и показал на Флавия и Деметрия.

– Свяжите их! – приказал он.

Флавий протянул запястья.

– Боишься, что мы вдвоем нападем на твою банду с тыла? – спокойно спросил он.

– Я не доверю вам женщин, – ответил Эодан.

Он надел на голову мягкую прокладку, а потом шлем Деметрия. О, дикие боги войны, у него на голове снова шлем!

– Сюда! – крикнул Тьёрр. – Сюда, вы, побитые молью обезьяны!

Палуба скрипела под тяжестью изготовленной им абордажной доски.

Над поручнем другого корабля заблестели острия копий. Капитан стоял в шлеме с плюмажем, в начищенном нагруднике, и смеялся над горсткой людей Эодана.

– Значит, это мятеж рабов, – сказал он. – Ну, приходите, приходите! Мы дадим вам здесь работу на вашем пути к арене.

Эодан мрачно посмотрел на своих людей и подумал о десяти гребцах внизу. Это не бойцы. Вон хнычет тощий седобородый. Он никогда и не подумал бы о том, чтобы стать пиратом. Лучшим из них был Нарсес, но Нарсес сейчас на дне моря. Что ж, они с Тьёрром будут делать, что смогут, потому что сейчас отступать уже поздно. Даже если они струсят и повернут, вторая галера будет их преследовать, а у нее больше гребцов.

Он видел у каюты Викку и Фрину. Они молча держались за руки в том таинственном горе, на которое способны все женщины. Он пошел к ним, надевая шлем.

– Оставайтесь за дверью, – сказал он. – Если мы потерпим неудачу, делайте, что сможете.

Он посмотрел на Викку и улыбнулся – он не думал, что на это способен.

– Все будет хорошо, – сказал он на их языке. – Ты всегда была моей удачей.

Она подняла кулак и прикусила костяшки, и Фрина увела ее в каюту.

Эодан пошел вниз с грудой оружия. И крикнул в кашляющую, звенящую, потную темноту:

– Вот то, о чем вы меня просили. Если останетесь в живых, не переставайте подчиняться мне. Оставайтесь за веслами, пока не услышите мою трубу. Потом извлеките весла, чтобы они не сломали вам ребра, когда мы столкнемся! Выходите наружу и сражайтесь!

Нет смысла гадать, поняли ли его. Он побежал вверх по лестнице со щитом в одной руке и мечом в другой. «Бона Деа» возвышалась над ним, как утес. Он видел отражение солнца на щитах и лезвиях на ее палубе.

Тьёрр шипами закрепил абордажную доску за палубу. Ее за веревки держали два человека, свободные шипы готовы были впиться. Тьёрр высоко поднял молот, определяя дистанцию.

– Давай! – крикнул он и опустил молот.

Два человека выпустили доску, и Эодан затрубил в трубу Деметрия. Доска опустилась, и их борт ударился о весла второго корабля. Затрещало дерево; пират посмотрел на обломок длиной в фут, вонзившийся ему в бедро, и закричал. Крюки коснулись борта. Их закаленные острия глубоко впились. Оба корабля содрогнулись и остановились.

– Хау! – закричал Эодан и побежал по доске.

Два щита перед ним двинулись друг к другу и сомкнулись. Стоявшие за ними высунули пики, пытаясь попасть ему в живот. Эодан одно копье отвел своим щитом. Противник убрал копье, отступил, но потом ударил снова. Эодан отбил копье мечом. На мгновение он подумал, что ему не пройти.

– Берегись, диса!

Эодан услышал гневное гудение в воздухе и опустил голову. Пролетел вращающийся молот Тьёрра. Он ударил в лицо одного человека за щитом. Щит упал, человек вместе с ним.

Эодан прыгнул в щель между двумя щитами. Он встал на упавшего и ударил второго копейщика. Металл не защищал живот второго матроса, и он отступил. Эодан ударил его товарища. Второй носитель щита повернулся и попытался напасть справа. Тьёрр высунулся из-за Эодана и ударил его мечом в шею.

Затем Эодан и Тьёрр стояли на высокой палубе спиной к спине, удерживая экипаж галеры. Высокий светловолосый человек, из какого-то германского племени, бежал к Эодану, высоко подняв длинный меч.

– Я хочу этот меч! – сказал Эодан. Он опустился на колено, держа щит над головой. Германец мечом ударил по щиту. Эодан нанес удар по его ногам, и тот отступил. Эодан встал. Использовать короткий меч невозможно. Германец, хромая, отошел подальше и взмахнул своим большим лезвием. Эодан быстро поднял свой меч и метнул его. Германец сел, держа в себе смерть. Эодан прыгнул веред, схватил длинный меч и вернулся к Тьёрру.

Алан, без щита, подобрал свой молот. Он держал молот в правой руке и со звоном бил им, в его левой руке был короткий римский меч.

– Ха! – взревел он, обернувшись к абордажной доске. – Вы что, никогда не придете? Я должен всю работу делать один?

Его экипаж держался сзади, видя, как звенит сталь вокруг этих двоих и капает в море кровь. Эодан, перекрывая гул боя, крикнул:

– Если мы проиграем этот бой, вы все отправитесь в Рим!

Один из гребцов поднял топор, стиснул зубы и побежал по доске. Остальные устремились за ним. Один Квинт, вооруженный копьем, остался сзади. Когда два бывших раба повернули назад, он улыбнулся и ткнул в них копьем. И только когда все остальные перебрались на борт другого корабля, он пошел за ними.

Эодан, глядя на стену шлемов, увидел лицо молодого человека и подумал: «Клянусь Быком, он только что произвел себя во вторые помощники!»

Линия разделилась, экипаж галеры разбился на несколько групп. Пираты кричали, наступали и отступали, в одном месте прорывали оборону, в другом их теснили. Эодан выводящим из строя ударом свалил противника: хорошо держать в руках оружие, которое он хорошо понимает, – и осмотрел битву. Самое горячее место у мачты.

– Мы должны идти туда, Тьёрр, – сказал он.

– Да.

Алан двинулся за ним. Перед ними щиты и лезвия. Несколько почти обнаженных пиратов кричали и размахивали оружием, но старательно держались за пределами досягаемости.

– За мной, псы! – крикнул им Эодан. Его меч свистел и гремел. Италийский матрос ударил по нему из-за щита. Эодан повернул меч и разрубил его запястье. Острие слишком затупилось, чтобы глубоко вонзиться, но кость хрустнула. Италиец закричал от боли и вышел из линии. Эодан ударил по ногам человека за ним. Этот споткнулся, упал и покатился, спасаясь от преследующего меча. Тьёрр прошел в расширившуюся щель и ударил молотом. Пираты, приободрившись, двинулись за ним. Бой разбился на отдельные поединки.

Тяжело дыша, Эодан забрался на ванты. У плохо вооруженных пиратов больше раненых и убитых, чем у экипажа торгового корабля, но все равно бой идет упорный, потому что ни одна сторона не знает, как обстоят дела. Эодан поднес трубу к губам и затрубил. Он все трубил и трубил, пока битва почти не стихла. Стрела задела его руку, другая ударилась о щит, но он остался на месте и закричал:

– Слушайте меня! Сложите оружие, и вам сохранят жизнь. Вас отпустят без выкупа. Пусть Юпитер или другой бог поразит меня, если я лгу! Слушайте меня!

Спустя какое-то время послышался дрожащий голос:

– Откуда мы знаем, что ты это выполнишь, если мы сдадимся?

– Вы знаете, что иначе вы умрете! – сказал Эодан. – Сложите оружие и живите!

Вернувшись на палубу, он услышал, что битва возобновилась, но неуверенно. Теперь, когда возможно перемирие, ни одна сторона не наседала. Эодан видел, как пират пытается под защитой кнехта перерезать горло раненому. Тот в страхе от него отступал. Эодан сказал:

– Как можно громче брось нож в мой щит и кричи, что сдаешься капитану пиратов.

Тот повиновался, получив вдобавок пинок, чтобы ускорить речь. Мгновение спустя Эодан услышал с другого конца палубы:

– Стой, я сдаюсь!

Это распространилось, как чума. Через несколько минут обезоруженный экипаж мрачно жался под пиками нескольких пиратов.

Эодан снял шлем и вытер покрасневшие руки о плащ павшего. Туника прилипла к нему от пота. И он лишь тупо удивился, что покрывшая его кровь принадлежит не ему. Всего несколько царапин и ушибов. Что ж, Силы, которые отняли у него все, дали эту победу в войне, как плату скупца. Он посмотрел на солнце над реей. Битва продолжалась, вероятно, час. И теперь у него два корабля.

Он прошел по палубе, покрытой телами и ранеными. Раненых больше, их всегда больше, но многие из них умрут от потери крови и воспаления. Неподвижный воздух дрожал от их стонов. Он пересчитал. Кроме него и Тьёрра, здоровы шесть пиратов. Одиннадцать матросов с торгового корабля стоят на ногах, но их капитан храбро покинул этот мир.

– Думаю, это охладит наших парней, – сказал кимвр. – Они не захотят быть пиратами.

– Их число может быстро вырасти, диса, – напомнил ему Тьёрр. – Внизу под палубой не меньше сорока рабов.

– Верно. Что ж, пусть будет так. Если мы сможем попасть в Египет, мне все равно. – Эодан мрачно посмотрел за абордажную доску на меньший корабль. – Меня тошнит от крови. Можешь тут навести порядок?

– Да. Постараюсь не тревожить тебя.

Взгляд рыжего был таким мягким, что Эодан гадал, как много он понимает – конечно, не очень много; Эодан подумал, что душа каждого человека закрыта для других.

Он вернулся на меньшую галеру и перерезал путы Флавия и Деметрия.

– Можете идти посмотреть, – вяло сказал он.

Флавий встал. Он долго смотрел на лицо Эодана.

– Судьба очень плохо поступила, не сделав тебя римлянином, – сказал он наконец и ушел.

Деметрий пошел за ним.

Эодан вздохнул и пошел в каюту. Там стояли Викка и Фрина. Кимврская девушка раскраснелась, грудь ее вздымалась; она подошла к Эодану и взяла за руки.

– Я видела, как с тобой вернулось все наше племя! – воскликнула она.

Эодан через плечо посмотрел на Фрину, которая стояла в дверях.

– Я начинаю понимать, что ты имела в виду, – сказал он с кривой улыбкой. – Это не более несправедливо, чем любая другая война.

– Хочешь умыться? – спросила гречанка.

Он кивнул.

– Да, и еще поспать.

Викка прошла мимо, лицо у нее было обиженное и недоумевающее. Фрина принесла губку и ведро с соленой водой. Эодан вытерся и лег на один из матрацев. Сон обрушился на него, как удар…

Проснулся он неожиданно. Свет лампы ударил в глаза. Стало прохладней, и корабль покачивался. Эодан услышал пение и топот, но отдаленный. Он сел.

Рядом сидела Викка. Волосы ее были распущены, они падали ей на плечи, и он сначала не увидел, что она надела свое лучшее платье. Она сидела, обхватив колени руками, и с тревогой смотрела на него.

– Сейчас ночь? – спросил он по-кимврски.

– Да, – очень тихо ответила она. – Тьёрр велел не будить тебя. Он сказал, что навел порядок на втором корабле. Они освободили гребцов и связали членов экипажа и тех гребцов, которые не захотели к нам присоединиться. Тьёрр велел перенести раненых под палубу и все остальное… – Она протянула кожаную бутылку. – Он велел дать тебе это.

Эодан не взял бутылку. Он подошел к двери и выглянул. Абордажную доску убрали, и два корабля соединяли веревки и один привязанный трап. Корабли раскачивались и могли сломать любую неподвижную переправу. На этом корабле было темно и пусто. Но на другом горели факелы, раскачиваясь в каком-то диком танце, под небом, на котором свежий ветер гнал облака, слышались песни и хриплый хохот.

– Что это за глупость? – резко спросил Эодан.

Викка подошла к нему и почти испуганно посмотрела на это зрелище Тартара. На фоне огней плясал черный человек, с распущенными волосами и развевающейся бородой. Чуть видны были другие, окружившие корабельный очаг и хлопающие в полутьме.

– На борту было вино, – сказала Викка.

– О… да, теперь я вспомнил. И Тьёрр позволил им взять этот груз?

– Он мне сказал, что не мог их остановить. Казалось, лучше разрешить им напиться ночью. Завтра мы возьмем большую галеру…

– И позволим экипажу той взять нашу. Хм. Не такая уж дурная мысль.

– Ты их отпустишь? – удивленно спросила Викка.

– Я дал им слово, – ответил он. – И что хорошего дало бы, если бы мы их убили?

Он снова закрыл дверь, чтобы заглушить шум. Взял кожаную бутылку и стал жадно пить.

– Ах! А есть ли на том корабле еда?

– Не знаю. Я приготовила, что могла, из припасов здесь. – Викка показала на чашку с тушеным мясом. – Боюсь, все остыло, пока ты спал.

Эодан опустил бутылку. Потолок слишком низкий, ему пришлось нагнуть голову.

– Почему ты здесь? – спросил он.

– Ты не должен был спать без охраны.

Она коснулась кинжала у себя на поясе. Его длинный меч лежал у стены. Эодан понял, что он раздет.

– Меня могла охранять Фрина, – сказал он.

Викка покраснела.

– Разве она твоя жена?

– А ты?

Она ахнула и повернулась к нему спиной.

– Я уйду! – воскликнула она. – Если ты не хочешь, чтобы я была здесь, я уйду!

– Стой! – сказал он, когда она взялась за ручку двери. Она остановилась, словно ее ударили копьем, повернулась и посмотрела на него. Слезы текли по ее лицу, и дыхание с шумом вырывалось из горла.

Эодан чувствовал пустоту внутри, но подошел к ней и взял за плечи.

– С меня хватит этого, – сказал он. – Сегодня ты должна решить, кто твой мужчина.

– Я сказала тебе, что не знаю, – выкрикнула она.

Эодан провел по ее рукам, так что у него в руках оказались ее запястья.

– Ты должна решить, – повторил он. – И ты выберешь меня!

Она попыталась высвободиться, но он прижал ее к себе и отыскал губами ее рот. Она отворачивала лицо. Он одной рукой держал ее за талию, а свободной рукой вытащил ее кинжал и вонзил его в стену. Потом схватил ее за волосы и повернул так, что ее губы оказались там, где ему нужно.

Неожиданно она задрожала. Он отпустил ее, и она опустилась на колени, держась за него. Он сел рядом и обнял ее за талию. Она со слезами и смехом пришла к нему.

– Это ты, – сказала она. – Это ты, Эодан.

Много времени спустя, когда лампа догорела, она прошептала:

– Думаю, это всегда был ты.

XIII

Когда Фрина увидела, что Викка пошла к мужу и закрыла за собой дверь, она подумала, что сегодня ночью на этом корабле ни для кого другого нет места. Значит, она пойдет на другой корабль. Проверив, на месте ли кинжал на поясе, она перебралась на больший корабль.

На вновь завоеванной палубе было многолюдно и шумно. Стоял огромный Тьёрр и отдавал приказы. Начали освобождать рабов; один за другим гребцы выходили на солнце, мигая тусклыми глазами. Фрина подошла к сармату.

– Я могу помочь? – спросила она.

– Ха? А, это ты, малышка. Лучше держись подальше отсюда. Нам многое нужно сделать до заката.

– Я сказала, что хочу помочь тебе, большой осел! – выпалила она.

Тьёрр почесал рыжую бороду.

– Не знаю чем. Я не позволю тебе скрести палубу или готовить еду. Это подает дурной пример, знаешь ли. Мы теперь офицеры. А что еще…

– Аква, аква… [Вода, латин. – Прим. пер.]

На палубе послышался хрип, люди словно превратились в лягушек.

Фрина посмотрела на матроса, который тщетно пытался остановить кровотечение из наполовину отрубленной руки. Ей стало плохо, но она облизнула губы и сказала:

– Я кое-что знаю о лечении ран. Позволь мне позаботиться о раненых.

– Напрасная трата времени, – сказал Тьёрр. – Если не слишком ранены, повязка из тряпок и, может, несколько швов спасут их. Остальных было бы милосердней выбросить за борт.

Фрина медленно ответила:

– Какая-то женщина когда-то носила каждого из них под сердцем. Позволь мне сделать то, что я смогу.

– Как хочешь. Найди место внизу. Велю двоим принести туда раненых.

Потом Фрина была непрерывно занята. Дважды она останавливалась: один раз, чтобы не видеть ужасное зрелище, и один – чтобы сменить залитое кровью платье на тунику. Между палубами было жарко и душно; весь ее космос словно заполняли стоны и крики. Она начала срываться – когда держала за руку молодого человека и улыбалась ему – единственное, чем она могла помочь ему, пока он умирал, – услышала крик, словно мужчина рожает; повернувшись, она увидела, что у него только сломан палец, и она, угрожая кинжалом, выгнала его. Но в остальном нужно было мыть и перевязывать, резать и сшивать, вставлять на место кости и ставить шины, приносить воду, и помогал ей только корабельный плотник из Галилеи или еще какого-то пыльного места.

Наконец она вышла, не способная больше ничего сделать – теперь Асклепий и Гермес Психопомп [Асклепий – в древнегреческой и древнеримской мифологиях бог врачевания. Психопомп (проводник душ) – прозвище бога Гермеса, который проводил души умерших в царство мертвых Аид. – Прим. пер.] должны, как хотят, разделить души – и увидела, что солнце низко, а море становится неспокойным. Перистые облака двигались с запада, ветер гудел в снастях. Фрина вздрогнула от холодного воздуха на руках и ногах и пошла по палубе, казавшейся незнакомой в своей упорядоченности. Тьёрр смотрел в открытый грузовой люк.

Он повернулся и улыбнулся ей сквозь рыжие усы.

– Мы открыли трюм, и ты не поверишь, сколько вина несет это корыто и не тонет. Парни устроят мятеж, если у нас сегодня не будет пира, я не могу сказать, что виню их!

Фрина с опаской посмотрела на небо.

– А это разумно?

– О… ты о погоде? Немного ветрено, но ничего такого, из-за чего следовало бы беспокоиться. С морскими якорями мы далеко не уйдем, а Деметрий говорит, что здесь негде высадиться на землю. Ты выглядишь усталой. Позови Эодана, и мы все выпьем.

– Он со своей женой, – сказала она.

– Да? Хм. Понятно. Ну, тогда постучи им в дверь бутылкой, и они поступят, как захотят. – Тьёрр сверху донизу осмотрел стройную фигуру перед собой. Он улыбнулся. – Ты ведь не захочешь поступить, как они?

Она, не обижаясь, покачала головой.

– Ну, я только спросил. Сегодня ночью оставайся поблизости, чтобы я тебя услышал. Не все мужчины так благородны, как я.

– Пойду умоюсь и переоденусь, – сказала Фрина.

– Хорошо. Иди в каюту. Я велю кому-нибудь принести тебе чан с водой.

Фрина вошла в каюту капитана и увидела, что та обставлена гораздо лучше каюты на меньшем корабле. Снова мужская одежда, вздохнула она про себя. Но вот большой плащ; с помощью броши и пояса его можно надеть так, что он почти достигнет ее голеней. Получится что-то вроде платья.

– Приветствую тебя, – сказал голос от двери.

В приступе ужаса Фрина отступила. На нее смотрел хозяин Флавий. В обеих руках он нес ведра.

– Думаю, рыжего позабавило, что он заставил меня прислуживать тебе., – сказал он. Рот его искривился. – Он не слышал, что в Риме каждый год бывает праздник, когда римляне становятся слугами своих рабов.

– Но я больше не рабыня! – сказала Фрина скорее себе, чем ему. Она редко видела этого человека: ее купили в его отсутствие, и она прислуживала его жене, которую он избегал. Но он хозяин, и ни один приличный человек… Но я теперь за пределами приличия, подумала она, за рамками цивилизации. Я преступница – и не только в Риме, но и в матери Рима Элладе.

Сознание этого привело ее в отчаяние.

Флавий налил воду в чан, прикрепленный к полу. Корабль раскачивался, и вода плескалась. Флавий искоса взглянул на Фрину. И наконец сказал с приглушенным весельем на безупречном греческом языке:

– Дорогая, ты всегда будешь рабыней. Думаешь, если на твоей белой коже нет клейма, твоя душа избежала этого?

– Мои отцы были свободными людьми, когда твой город был вассалом этрусков! – воскликнула она, гневно топая.

Флавий пожал плечами.

– Поистине. Но мы не наши отцы. – Он спокойно смотрел на нее, и голос его стал ниже. – Но я говорю, что на тебе все равно есть рабское клеймо. Оно выжжено… красивые слова на тонком пергаменте, белые столбцы на летнем небе, корабль с бронзовым носом на голубой воде, смелые люди с чистыми телами и с Платоном на языке, марширующий легион, где тысячи ног ударяют, как одна, лира и песня, шутка и поцелуй среди цветущих роз. О, если бы боги, в которых я не верю, были бы так жестоки, что удовлетворили твое желание, ты бы отдала свое тело какому-нибудь северянину, изучила бы его собачий язык и вылавливала вшей в его волосах, каждый год приносила бы ему орущего ублюдка, пока твое беззубое сорокалетнее тело не бросили бы в яму в болоте, где всегда идет дождь. Но твоя душа будет навсегда прикована к Средиземному морю.

Она, дрожа, сказала:

– Если поверить твоим лживым словам, ты тоже раб.

– Конечно, – спокойно ответил он. – Не бывает свободных и несвободных; нас всех несет, как увядшие листья, от несчастного начала к нелепому концу. Не я говорю с тобой сейчас; звуки, исходящие из моего рта, созданы случаем и колеблются в границах причинности и природного закона. Поистине, мы все рабы. Единственная разница между благородными и подлыми.

Он сложил руки и прислонился к косяку.

– То, что ты сделала, доказывает, что ты из благородных, – сказал он. – Если бы мы вернулись в Рим, я бы освободил тебя, лжесвидетельствовал бы в сенате, если понадобится, чтобы спасти тебя от закона. Я бы дал тебе денег и твой собственный дом в Греции.

– Ты пытаешься подкупить меня? – гневно спросила она.

– Может быть. Но это позже. То, что я предложил, добровольный дар, независимо от того, останешься ли ты с кимвром или нет, конечно, если мы оба каким-то образом вернемся в Рим. Я сделаю это по собственному желанию, потому что мы с тобой люди одного сорта, ты и я, а такие, как мы, всегда одиноки.

Он улыбнулся.

– Конечно, если ты хочешь убедиться…

Она выхватила кинжал.

– Убирайся! – крикнула она.

Флавий поднял брови, но вышел. Фрина захлопнула за ним дверь. Она сжала руки. Потом яростно сорвал тунику и умылась.

Закутавшись в плащ, она снова вышла. Теперь она была спокойней – внешне; в глубине мрачно гудел какой-то незнакомый язык. Солнце садилось, мачта покачивалась в небе. Тьёрр сидел на бочонке под ютом, топал и поднимал украденную чашу. Повсюду толпились люди, кричали, пили вино, которое лилось из бочек, и палуба, недавно красная от крови, стала пурпурной от вина. Фрина содрогнулась и плотней завернулась в плащ. Предстоящей ночью будет править Кирка. [Кирка, или Цирцея, – в греческой мифологии могущественная колдунья. – Прим. пер.]

Она посмотрела на корму. Флавия окружила небольшая группа людей. Она узнала Деметрия, молодого Квинта, двух или трех других. На мгновение она испугалась. «Но… что могут сделать несколько невооруженных недовольных?» – презрительно подумала она.

Она прошла вперед. Из-под закрытого люка слышались какие-то странные звуки – что это? О, конечно, экипаж и несколько более робких рабов с этой галеры внизу прикованы к скамьям гребцов.

Тьёрр крикнул ей:

– Эй, девушка щита. Выпей со мной. Ты это заслужила!

Фрина пошла к нему. По пути один человек попытался схватить ее. Тьёрр небрежно метнул молот. Человек закричал и отскочил, сжимая пальцы босых ног.

– Следующий обидевший мою девушку получит в грудь, – без гнева сказал Тьёрр. – Принесите мне назад мой молот.

Фрина взяла чашу, в которую он зачерпнул из бочки вина. Она держала чашу обеими руками, балансируя на качающемся корабле. Неразбавленное вино пьют варвары, подумала она; но в море пресная вода ценней. Она посмотрела на сидящих вокруг нее косматых людей и спросила:

– А не будет драк? Они могут вывести из строя, когда нам понадобятся люди.

Тьёрр показал на ящик за бочкой.

– Все оружие, кроме нашего, здесь, – сказал он. – А я просижу здесь всю ночь. Я знаю об этом таракане Флавии, малышка. Будь я вождем, он давно был бы кормом рыб.

– Неужели жизнь тебе дороже чести? – сердито спросила она.

– Наверно, нет. Но у меня дома три маленьких сына. Самый младший едва начинал ходить на кривых ножках, когда я уехал. Есть моя женщина, конечно, если она еще снова не вышла замуж, и… И вообще было бы горько умереть, не выпив еще раз воды из Дона.

Тьёрр выпил вино и зачерпнул еще.

– А ты куда пойдешь? – спросил он.

Фрина посмотрела на восток, откуда на крыльях ветра подступала ночь.

– Не знаю, – сказала она.

– Хм? Но ведь ты говорила о Египте…

– Возможно. Может быть, в Александрии… Оставь меня в покое!

Фрина ушла от него и по лестнице поднялась на нос.

Здесь она сидела долго. Никто не пройдет мимо Тьёрра, она может быть одна. Внизу на главной палубе сцена с каждым часом становилась все более дикой и шумной; в свете факелов и очага девушка видела пирующих, как будто сам ужасный Пан явился на море. Оставался маленький уголок цивилизации на корме за ютом, где Флавий и его товарищи грели руки у жаровни и пили так медленно, что она вообще не была уверена, что они пьют.

Луна словно летела по небу, бледная среди быстро бегущих облаков. В ее свете чуть виднелись идущие с запада волны, еще невысокие, но с шапками пены на черных вершинах. И ветер гудел громче, чем раньше.

Фрина сидела под фальшбортом и понемногу пила из чаши, чтобы согреться. Не время думать о своих бедах. Надо выбрать дорогу.

И какая у нее может быть дорога?

Когда они обдумывали, куда идти на захваченном корабле, у нее на мгновение мелькнула мысль: может, Антиной еще в Александрии; может, она сумеет найти его. Слишком долго он целовал ее только во сне. Она вспомнила, когда в последний раз проснулась, зовя его по имени. И неожиданно поняла, что уже много месяцев не видела во сне его лицо… Она также поняла, что на самом деле и не видела его во сне. Сейчас она даже не может вспомнить его лицо, оно расплывается; у него был прямой нос и серые глаза, но это только слова.

Что ж, Время пожирает все, но могло бы сохранить хотя бы призрак Антония.

«Тем не менее, – подумала она, – она может остаться в Александрии. Нет, какая надежда может быть у женщины без друзей? Только бордели; лучше искать своей судьбы в море. Она может следовать за Эоданом к его варварской цели и скорее всего к его смерти на пути, но допустим, они доберутся до Химмерланда, что тогда? Эодан приютит ее, но она не хочет ни для кого быть бесполезной. И вот она будет существовать, пока какой-нибудь безмозглый молодой человек не уложит ее в свою постель.»

Она с ужасом подумала, серьезно ли делал свое предложение Флавий. И если он солгал – что ж, в таком случае она умрет, а тени не помнят о своей жизни на земле.

Когда Эодан освободит Флавия, она отправится с ним в Рим.

После многих часов блуждания по той же дороге, как слепой бык, молотящий зерно, принятое решение принесло ей мир. Было уже поздно. Пьянство закончилось. В свете луны, пробивающемся сквозь облака, она видела лежащих на палубе людей, их чаши и их тела покачивались вместе с кораблем. Несколько слабых голосов допевали последнюю песню, но почти все храпели, вторя ветру. У Фрины затекло тело. Она встала, чтобы пойти в свою палатку на меньшей галере.

Жаровня на корме еще горела. Перед ней промелькнула темная фигура, еще одна и еще. Группа Флавия тоже отправляется отдыхать. Они трезвее, и у них хватит здравого смысла пойти вниз. Один из них только вернулся на корму…

Нет, он что-то принес. Огонь факел осветил железо. Лом из запасов плотника? А еще молоты, скобель и даже пила. О, отец Зевс, оружие!

Флавий вел их по палубе. Несколько еще не уснувших пьяниц сидели кольцом вокруг бочки.

– Кто это? – услышала Фрина. – Иди сюда, друг, выпей…

Флавий хладнокровно ударил ломом. Два молота ударили одновременно – ток, ток, как при работе мясника, три человека оглушили сидевших. Квинт радостно засмеялся и принялся резать им горло.

– Не нужно! – приказал Флавий. – Сюда!

Фрина побежала по палубе. Что если они ее увидели? Сердце ее билось так сильно, что она побоялась, что оно разорвется. Словно издалека она слышала, как Флавий сломал замок люка и спустился вниз.

Фрина впилась зубами в губы, чтобы они не дрожали. Она видела, что один человек стоит на страже на палубе, остальные спустились вниз и разбивают цепи в яме гребцов. Если она двинется, он ее увидит… но если она будет лежать неподвижно, он все равно найдет ее на рассвете.

Фрина пробралась к лестнице. Теперь вниз. Лунный свет падал на Тьёрра, лежавшего на ящике с оружием. Его рот был раскрыт, из носа вырывался громкий храп. Фрина пригнулась к нему. Он слишком тяжел: она даже трясти его не может.

– Тьёрр, Тьёрр, это мятеж, – шептала она. – Тьёрр, проснись!

– Что это?

Полуиспуганный крик часового. Он оглядывался. Фрина видела его на фоне неба.

– Хм, – проворчал Тьёрр. Он отмахнулся от нее и повернулся.

Фрина извлекла кинжал. Часовой, заслоняя глаза, смотрел вперед.

– Кто-нибудь не спит? – крикнул он.

Фрила прошептала на уху алану:

– Проснись, проснись. Ты доспишься до Аида.

Из трюма показалась голова.

– Кто-то здесь шевелится, – сказал часовой.

– Сейчас посмотрим, – ответил человек. Он выбрался из люка, на его руках звякали цепи. Опять мятеж. Как, должно быть, смеются боги! За первым показался второй. Фрина узнала Квинта.

– Уммммм, – сказал Тьёрр и снова захрапел.

Фрина прижала острие кинжала к его ягодице и надавила.

– Драуш-ни-тчака-белог! – Сармат с воем вскочил на ноги. – Какой сукин сын… О!

Он наконец увидел бегущего к нему человека. Молот словно сам собой оказался в его руке.

– Вставайте! – заорал он. – Вставайте и сражайтесь!

Фрина пробежала мимо него. Эодан еще спит, в отчаянии подумала она; на него нападут и убьют в объятиях жены. За собой она слышала звук, словно раскололся спелый арбуз.

– Юк-хай-саа-саа! – кричал Тьёрр. – Ты следующий, Квинт!

Тот побежал назад, почти параллельно Фрине. Из люка один за другим поднимались люди. Квинт увидел ее и закричал:

– Возьмите эту! Она…

Он выбранился, повернул и молча побежал за ней.

Фрина встала на трап между двум кораблями. Трап дергался, и она слышала, как трутся веревки. Придется перебираться на четвереньках или рисковать падением в воду между кораблями. Она пригнулась.

Рука схватила ее за ногу. Она почувствовала, что ее тянут назад на палубу. Над ней, держа пилу, стоял Квинт.

– Лежи здесь, – сказал он. – Лежи, или я отпилю тебе голову!

Фрина опустилась на колени и ударила его по ногам. Он со смехом отскочил. Лезвие пилы коснулось ее руки. Разрез неглубокий, но она закричала и выронила кинжал. Он ногой отбросил его в сторону, схватил ее за плечи и уложил на спину. Наклонившись, прижал зубцы пилы к ее горлу.

– Лежи неподвижно, если хочешь жить, – сказал он. – Мне нужно зако7нчить с тобой одно дело.

Фрина посмотрела на его хитрое лицо. Подняла руки.

– О, – сказала она, – я покорена.

Квинт опустил подбородок. Двигаясь неторопливо, так, чтобы он мог видеть, что она делает, Фрина развязала пояс.

– Я никогда не знала такого мужчину, как ты, – выдохнула она. – Дай мне снять этот плащ.

Она подняла руки к броши на шее. Ткань смялась под ее рукой.

– Быстрей, – сказал Квинт. Он чуть отвел пилу – она дрожала – и стал возиться со своей набедренной повязкой.

Фрина держала свернутый плащ между своим горлом и зубами. Она ударила рукой с зажатой брошью. Квинт закричал, пила выпала у него из руки. Фрина вскочила и бросилась на трап.

Квинт взвыл у поручня. Фрину охватила ярость. Девушка встала в лунном свете на качающейся, прыгающей доске и развела руки.

– Ну что, – крикнула она, – ты мужчина, чтобы пойти за мной?

Он ступил на трап. Она пнула, и он упал между корпусами. Борта кораблей были защищены от столкновений веревочными бамперами, но один качающийся борт ударил его, когда он пролетал мимо. Он отскочил, ушел под воду и не поднялся из нее.

Фрина поползла по трапу. Великая Милосердная Мать, думала она, чем я это заслужила? Нужно поднять Эодана. На другом корабле Тьёрр бил молотом, крича и пытаясь разбудить спящих. Двадцать человека нападали на сармата, своей массой оттесняя его от ящика с оружием.

Фрина заколотила в дверь каюты.

– Эодан, Викка, выходите! – кричала она. – Выходите, пока вас не убили!

Дверь открылась. Кимвр, черный возвышался на фоне темноты, он было вооружен длинным мечом. За ним Викка все еще со сном в глазах. Даже в этот момент Фрина увидела: удовлетворенность сделала ее прекрасной.

Железо звенело в ветреном лунном свете. У Фрины перехватило дыхание. Теперь у них есть оружие! Флавий уже шел по трапу с мечом и щитом. За ним еще двое, остальные все еще расправлялись с одурманенными пиратами. Это был зверский бой, с мечами и топорами. Фрина видела, что кимвр обнажен.

Эодан прыгнул вперед, чтобы встретить Флавия до того как тот перейдет на корабль. Римлянин встал и пробежал последние несколько шагов. Он мог бы упасть, как Квинт, но боги моря позволили ему пройти. Он вступил на палубу, увернулся от удара Эодана и улыбнулся.

– Давай кончим эту «Илиаду», – сказал он.

Эодан рявкнул и пошел на него. У него длинней руки, и меч еще удлинил их. Но щит Флавия, казалось, был везде, куда наносил удары кимвр: над головой, перед грудью, даже внизу у ног. Эти двое продолжали с грохотом и звоном сражаться.

Перед Фриной и Виккой оказался один из спутников римлянина. Фрина попыталась отпрыгнуть, но копейщик сунул древко между ее ног. Она упала, и голова ее словно взорвалась.

– Сюда, – сказал ее противник. – Стой к стены каюты. Вот так.

Он держал острие копья у ее груди, готовый ударить.

Викка с длинным ножом в руке кружилась, сражаясь с человеком, вооруженным топором. Она плевалась, как дикая кошка. Попыталась ударить его, но его оружие опустилось сверху, и она спаслась, упав. Он попытался ударить снова, но она была для него слишком быстра.

А Эодан и Флавий наступали и отступали на палубе, римлянин бил, укрываясь щитом, а кимвр сдерживал его только силой своих ударов.

Окровавленный, оборванный гигант появился над бортом второй галеры. Тьёрр вонзил меч в последнего противника, и тот упал между бортами. Алан прыгнул на трап.

Человек, удерживавший Фрину, увидел его.

– Мне нужно разобраться с ним, – сказал он совсем не зло. – Прощай, девушка. Увидимся за Стиксом.

Он отвел копье. У Фрины не было сил сопротивляться. Она ждала.

Тьёрр ступил на середину трапа, уперся и метнул молот. Фрина не видела, как он летит; она видела только, как у копейщика выпятились глаза, а когда он упал, у него было расколота голова. Ноги отказали ей, она опустилась на палубу и опустошенно смотрела вокруг.

Тьёрр соскочил на палубу, напал сзади на человека с топором и вырвал оружие, Тот ударил подкованной ногой. Тьёрр взревел от гнева и боли, выронил топор и схватил противника. Они упали на палубу, как дерущиеся псы.

Викка бежала к Эодану. Она крикнула что-то – Фрина не знала это слово, но в голосе не может быть больше любви. И когда Эодан посмотрел на нее, Флавий краем щита ударил снизу его по подбородку. Кимвр отшатнулся, и меч выпал у него из руки. Он прислонился спиной к поручню и качал головой, как ошеломленный бык.

Флавий взмахнул мечом. Викка бросилась перед Эоданом – и удар обрушился на нее.

Флавий тупо смотрел, как она опускается на колени. Эодан подхватил ее и уложил на палубу. Казалось, он больше не замечает римлянина.

Тьёрр сломал противнику шею, подхватил упавший топор и бросился к Флавию. Римлянин отскочил на трап. Он добежал до другого корабля и оглянулся, но его скрывала тень.

Тьёрр остановился у начала трапа, увидел много ощетинившихся копий и остался на месте. Топор его опустился, и веревки, удерживавшие трап, были разрублены. Теперь трап свисал с более высокого борта второй галеры. Тьёрр побежал вдоль борта, разрубая веревки. Несколько стрел пролетело мимо него, когда он взялся за лебедку якоря. Ветер подхватил корабли и начал разводить их.

Тьёрр вернулся к Фрине.

– Если поставим парус, сможем уйти от них, пока они убивают последних пленных, – прохрипел он. – Другой возможности я не вижу. Как ты думаешь, мы с тобой вдвоем сможем развернуть парус?

XIV

Арпад из Трапезуса верно служил царю на боевом корабле и в награду получил приятное и важное поручение – отправиться послом в Египет и отвезти важные послания. Он взял стройную черную пентекантеру [Пентекантера – пятидесятивесельная галера. – Прим. пер.] и избранный экипаж – не только чтобы произвести впечатление мощью своего господина, но чтобы возвращаться с людьми, которые не ослабели окончательно после нескольких недель в публичных домах Александрии. Византий недавно стал подданным Понтийского царства. Пришлось ненадолго остановиться в Геллеспонте, чтобы предъявить дипломатические паспорта, потому что Вифиния [Вифиния – древнее царство на юго-западе Малой Азии, примыкающее к Мраморному морю, Босфору и Черному морю. – Прим. пер.] – союзник Рима. Но так как между Римом и Понтом, господствующем на Черном море, непрочный мир, Арпада пропустили с подобострастными почестями.

Далее он плыл между эгейскими островами, останавливаясь время от времени, чтобы осмотреть какой-нибудь храм на вершине холма, пока не показался Крит, гнездо пиратов. Дальше открытое море, но до устья Нила уже недалеко.

Египетский фараон, который был по национальности македонцем, принял капитана из Пунта, наполовину перса, наполовину анатолийца, милостиво. Как все цивилизованные люди, они разговаривали друг с другом на аттическом греческом языке. Во время своего пребывания Арпад получал множество приглашений от культурных людей: город кишел философами и географами, так же как богами и проститутками. Сам Понт был достаточно экзотичен, чтобы о нем можно было говорить несколько вечеров – греко-персидско-азиатское царство на берегу Черного моря, источник леса, минералов и фантастически красивого мозаичного стекла. И все слышали о его царе, великом Митрадате, который сел на трон в двенадцать лет, вынужден был бежать от узурпаторских планов своей матери и брата, годами жил как охотник в горах, пока не вернулся, чтобы отобрать свое наследие. Но Митрадат Евпатор [Прозвище царя, буквальное значение «рожденный славным отцом» – Прим. пер.] не удовлетворился полученным троном; казалось, он хочет завладеть всем Востоком. Он нападал на каппадокийцев, галатов, армян, и ни один из соседних царей не мог чувствовать себя спокойным. Он пробился на восточный берег Черного моря и захватил Колхиду Золотого Руна. Он отбросил на север диких скифов, и греки из Киммерийского Босфора признали его своим освободителем и повелителем. Теперь его царство доходило до самого темного края мира мимо Меотийского озера, или Азовского моря, или как его еще называют. Дальше на север только варвары, пока не достигнешь ночи и ледников Ультима Туле! [Ультима Туле – в представлении древних край земли. – Прим. пер.] Что может замечательный капитан Арпад рассказать нам о таврических провинциях царства? Сохранились ли в Колхиде какие-нибудь следы посещения Ясона? Считает ли он, что война с Римом, который сейчас владеет большей частью эгейского побережья Азии и жадно смотрит на восток, будет войной на смерть, или это будет цивилизованная война, на которой решаются пограничные проблемы и захватываются рабы для продажи?

Поэтому пребывание Арпада было очень приятным, и уплывал он с сожалением. Но сейчас начало лета, и скоро пассаты сделают плавание на восток и морскую торговлю почти невозможными.

По какой-то случайности – или по злой воле Аримана [Ариман – в иранской мифологии – верховное божество зла. – Прим. пер.], как шептали матросы, – они столкнулись с сильным западным ветром, который, не ослабевая, дул час за часом и день за днем: они шли на север только на шестах и веслах, пытаясь не сойти с курса и не приближаться к Сирии, небо затянули тучи, необычные для этого времени года, и порывами шел холодный дождь. Узнав над волнами туманные очертания острова Родос, Арпад решил переждать здесь непогоду.

Он видел другую галеру, пробивающуюся сквозь дождь и пену. На ней был безрассудно поднят парус, не было весел, и все порты закрыты. Арпад приказал подойти поближе. Этот дурак капитан разобьется о берег.

Необычный и неустойчивый курс незнакомой галеры говорил ему, что на ней не хватает экипажа. Выглядит галера италийской, небольшая, старая торговая баржа, но все равно – Арпад послал человека наверх, чтобы тот поговорил с впередсмотрящим в вороньем гнезде. На палубе другого корабля видны только три человека. Двое сражаются с реями, пытаются повернуть их так, чтобы корабль не несло на берег. Третий стоит у привязанного рулевого весла. Корабль идет неуклюже, низко сидит в воде, время от времени волны обрушиваются на его палубу. Галера медленно тонет.

Арпад рассматривал различные возможности: спасение матросов и стоимость корабля.

– Приготовиться на палубе! – приказал он.

Даже при сильном волнении опытный экипаж поставил корабль рядом с галерой и перебросил крючья. Вооруженная группа окружила троих и провела на палубу понтийской галеры. Арпад приказал отвести их в свою каюту. Они стояли, с них на ковер капала вода, а Арпад тем временем снимал собственный влажный плащ. Только потом он стал внимательно их разглядывать.

Они стояли с каким-то усталым вызовом среди четырех обнаженных мечей. Лампа, свисающая с цепи, показала, что они одеты в тряпки. Но это не обычные моряки. Один из них, рослый сильный рыжебородый мужчина, с широким лицом, говорящим о сарматских равнинах. Еще молодая женщина; у нее по греческим худосочным стандартам была бы хорошая фигура, если бы женщина не исхудала так сильно; волосы у нее подстрижены, как у мальчика, и руки окровавлены от работы с канатами и рычагами. Самый необычный из них – варвар с желтыми волосами, выкрашенными черной краской, и со знаком солнца на лбу. Он выглядит диким царем, но стоит отчужденно, как пустынный отшельник, не проявляя интереса к тому, кто его захватил, и к тому, что его ждет.

На спинах у обоих мужчин рубцы от хлыста; у рыжего на руках шрамы от наручников. Значит, это рабы. Женщина, несомненно, тоже. Их оружие лежит у ног Арпада: ржавый длинный меч, топор и кувалда с железной головкой.

– Говорите по-гречески? – спросил Арпад. Его знания латинского языка ограничены.

– Я говорю, – сказала девушка. Ее глаза – не часто встретишь глаза такого фиолетового цвета, да еще длинные ресницы; в сущности это ее лучшая черта – пусты от усталости и широко раскрыты от тревоги, но она смотрит на Арпада не дрогнув. – Что это за корабль, и кто вы такой?

– Как беглые рабы разговаривают с понтийским вельможей! – воскликнул Арпад, но не зло. – На колени и молите, чтобы вам сохранили жизнь; это было бы более правильно.

– Эти люди не рабы, – сказала она. – Они вожди, возвращающиеся домой.

– А ты? Послушай, не серди меня. Корабль, на котором только три раба. Об остальном я могу догадаться сам. Говорите, как вас зовут и как все это произошло.

Она сказала – гордо, но устало:

– Я всего лишь Фрина, но стою рядом с Эоданом из Химмерланда и Тьёрром из рук-анса.

– Этих я знаю, – сказал Арпад.

– Это долгая история. Они пенники войны, завоевавшие свободу, победив римский экипаж. Даже я слышала, что царь Понта не друг Рима, разве он не друг врагов Рима? Но в конце концов на корабле остались только мы втроем. Мы могли только поставить парус и идти по ветру, надеясь увидеть землю: Крит, или Кипр, или что пошлют боги, откуда мы могли бы добраться до Киммерии. Но мы обнаружили, что двое мужчин и женщина в такую погоду не успевают даже вычерпывать воду. – Она устало улыбнулась. – Мы спорили, нужно ли попытаться высадиться на этом острове, рискуя крушением и пленом у римлян, или проплыть мимо – если получится. Но ты изменил положение, господин капитан, и мы обращаемся к твоему гостеприимству.

– Разве раб может просить гостеприимства? – спросил Арпад. – А если он восстал и, вероятно, убивал… А ты бы считала волка своим гостем? – Он погладил подбородок. Корабль, подумал он, несомненно, будет считаться спасенным им; власти Родоса получат свою долю, но и он кое-что получит. Если он не станет предъявлять права на двух мужчин, губернатор порта заставит их работать, или убьет их, или передаст их римлянам – что говорит закон, а на девушку может не обратить внимания. Под этим лицом с вздернутым кончиком носа острый ум, а в этом маленьком худом теле горячая душа; она могла бы сделать остаток пути интересным для капитана Арпада, а дома, подкормив ее, чтобы она соответствовала восточным вкусам, он получит за нее хорошую цену.

Она слушала его, и ее щеки потемнели скорее от гнева, чем от страха. Она произнесла несколько резких латинских слов. Алан заворчал и огляделся. Охранник мечом кольнул его в волосатый бок; ему никогда не преодолеть два ярда до горла Арпада. Он что-то сказал рослому человеку с пустым лицом; тот пожал плечами. Митра! [Бог солнца, один из главных индо-иранских богов. – Прим. пер.] Неужели ему вообще все равно? Что ж, когда оковы сбрасывают, некоторые сходят с ума.

Арпад, заинтересовавшись, стал слушать внимательней. И услышал, как рыжебородый сказал:

– Но Эодан, диса, они нас освежуют!

– Значит, так хотят Силы, – мертвым голосом ответил высокий.

Девушка, Фрина, топнула и крикнула:

– Я думала, что иду за мужчиной! А теперь вижу ребенка! Ты сидишь, как деревянная жаба, и не хочешь рукой пошевелить, даже ради товарищей…

В холодных зеленых глазах мелькнул призрак гнева. Тот, кого зовут Эодан, сказал:

– Ты лжешь. Я отработал свою долю за эти несколько дней, старался держать корабль на плаву. А если мне все равно, потонем ли мы или нет, это мое дело.

Она прижала кулаки к бокам, посмотрела на него и сказала:

– Но ты делаешь это делом всего мира! Я понимаю, ты страдал, когда погибла Викка. Думаешь, я не могу представить себе, что человек, который мне дорог, умирает у меня на руках? Я ничего не сказала, когда ты изготовил для нее плот, хотя нам с первого дня нужна была твоя помощь; когда ты уложил ее с римским мечом и ее кинжалом, хотя они были нужны нам; когда ты вылил масло, которое могло кормить нас; когда ты рисковал жизнью, отталкивая плот и поджигая его, и когда ты выл, глядя на отстающий горящий плот. Человек должен повиноваться собственному внутреннему закону или не быть человеком. Но с тех пор? Говорю тебе, это перестало быть только твоим горем. А ты своим молчанием и своим равнодушием показываешь всему миру и всем богам, как ты страдаешь!

Переросший сопляк! Если хочешь принести своих товарищей в жертву ее духу, делай это как мужчина, своими руками!

Арпад сделал знак охранникам.

– Уведите их и дайте им еду и сухую одежду, – сказал он. – Мужчин свяжите, а девушку потом приведите ко мне.

Рука легла на плечо Эодана. Он нетерпеливо отбросил ее и шагнул к капитану. Его худое лицо было напряжено и яростно.

– Ты смеешь обращаться с кимвром, как с рабом? – сказал он.

– Хой!

Охранники приблизились. Эодан ударил кулаком. Один отскочил с разбитым ртом. Другой в неуверенности остановился. Тьёрр заворчал и потянулся за молотом на полу. Оставшиеся два охранника заставили его отступить, но помешать Эодану не могли.

Рука так сжала тунику Арпада, что тот подавился. Длинная голова склонилась к нему.

– Ты, мелкий плюющийся трус! – сказал Эодан. – Не знаю, самому ли задушить тебя или попросить сделать это ради меня твоего царя. Думаю предоставить ему это удовольствие.

Арпад содрогнулся и жестом приказал охранникам отойти. Ему приходилось видеть царей, и не было сомнений, что этот человек ведет себя по-царски. Прирожденный царь ведет себя так, словно люди должны разбивать головы о землю перед его ногами. Эодан стоял невооруженный, почти обнаженный и медленно тряс его в такт своим словам:

– Теперь слушай. Я сын вождя кимвров Боерика. Я поссорился с богами, которые плохо обошлись со мной, но это не меняет того, кто я есть. Я ищу царя, чтобы передать ему свое послание. Так как твой корабль случайно подобрал меня, я первым погорю с твоим правителем. Повинуйся мне, и, возможно, я прощу твои слова, сказанные по незнанию. Так!

И он бросил Арпада на пол. К нему бросились охранники, окружили щитами и подняли лезвия. Они выжидающе смотрели на капитана. Арпад встал.

Никогда нельзя сказать заранее. Если это человек безумен, возможно, он ходячий голос… кого-то… или так много чужеземных племен, и принц одного из них может быть захвачен и… великий Митрадат может заинтересоваться таким человеком, он ведь интересуется всеми царствами на земле. А может, царь прикажет обезглавить Эодана, но его раздражение не станет виной Арпада, потому что он привез этого человека, только чтобы позабавить царя. Риск не так уж велик. А если рослый варвар требует, чтобы с ним обращались, как с гостем, это нетрудно: каюта посла пуста…

– Мой возвышенный господин, который знает все государства, примет решение, – сказал Арпад. Его латинский всегда соответствовал произносимым титулам. – Мы попросим его августейшей аудиенции.

XV

Приятно смотреть на южный берег Черного моря, на красные утесы и зеленые долины с их множеством ручьев, впадающих в темные, как вино, воды; над головой плывут ослепительно белые облака, и гром гремит с Кавказа. Синоп расположен на небольшом полуострове примерно на полпути между Византием и Колхидой. Эта древняя греческая колония теперь стала столицей царей Понта.

Эодан стоял на носу с Тьёрром и Фриной, глядя, как растет город; они входили в гавань, и вскоре мраморные колонны и многоцветные сады уступили место ежедневной рабочей суматохе: в гавани стояли корабли с половины всего Востока. Он хорошо одет в белую льняную тунику, синюю хламиду, кожаный пояс и сандалии, на поясе отполированный и наточенный меч германца. Его даже побрили, чтобы он выглядел цивилизованно, и смыли краску с волос: теперь он больше похож на иностранца. Он подумал, насколько это повысит его цену, если решение Митрадата будет против него.

– Тьёрр, – сказал он. – Вы ведь воевали с этими людьми. Не опасен ли тебе его гнев? Может, тебе лучше остаться на борту, пока…

Алан, одетый, как его вождь, но упрямо сохранивший щетину на лице, ответил с мальчишеским пылом:

– Судя по тому, что я слышал, он не похож на этих мрачных римлян. Да если у него есть хоть капля чести, он должен отправить меня домой с дарами только потому, что наши набеги забавляли его солдат. – Его рука лежала на рукояти молота, висевшего на боку. – И не думаю, чтобы что-нибудь могло пойти плохо, пока у меня есть это. Разве мы не захватили корабль, разбили оковы, победили врагов, выбрались из пасти морского бога и нас отлично кормили во время плавания, потому что я держу этот сокрушительный молот? В этом железе удача.

Эодан подумал о Викке, и губы его напряглись.

– Возможно, – сказал он. – Но я не знаю, что означает слово «удача».

Она перестала преследовать его. В первые дни ее лицо на погребальном костре вставало между ним и миром, хотя это было не ее лицо, холодное и мертвое. Но куда потом она ушла? Он недолго спал и просыпался; несколько раз просыпался счастливым и искал ее, прежде чем вспоминал, что она мертва. Но с тех пор как Фрина своими несправедливыми словами вызвала его гнев, он почти стал собой. Перед ним снова была цель – возвращение в березовые леса севера, вершины деревьев ловят солнечный свет, и высоко над головой жаворонок, – да он хочет вернуться и поискать свое детство, но это возвращение домой не то, что было в его мыслях. Викки не будет с ним.

Что ж, иногда человек живет, когда лишается ноги, руки или надежды, он ковыляет, как может, и то, что он потерял, болит дождливыми ночами.

Эодан отогнал эти мысли и повернулся к Фрине.

– Ты уверена, что не хочешь говорить от нашего имени? – спросил он. – Наша история такая необычная, что добавится совсем небольшая необычность, если от нашего лица будет говорить женщина. А ты лучше нас знаешь это царство, и ум у тебя быстрей.

Девушка слегка улыбнулась и покачала головой. На ней было белое платье, которое дал ей Арпад, и палла с надвинутым капюшоном. Капюшон закрывал ее короткие волосы и бросал тень на лицо; здесь, на Востоке, женщина считается гораздо менее значительным существом, чем мужчина, и такая одежда подходит ей своей скромностью.

– Я уже рассказала тебе то немногое, что знаю, а ты был достаточно умен, чтобы извлечь многое другое из нашего капитана, – ответила она. – Да это и не очень важно. Нам нужно умение разговаривать с людьми, а в этом, Эодан, у тебя больше врожденного дара, чем у всех известных мне людей.

Он пожал плечами, слегка удивленный ее словами, и продолжил наблюдать за гаванью. Маленькие лодки сновали между весел галер, корытообразные кораклы [Коракл – рыбацкая лодка, плетенная из ивняка и обтянутая кожей. – Прим. пер.], гребцы которых расхваливали свои товары: фрукты вино, сосиски, сыр, – а также предлагали провести по борделям и другим развлечениям. В Синопе жили самые разные люди. Большинство смуглые, коренастые, с вьющимися волосами, большеносые, но не все. На берегу Эодан видел армянских горцев с пастушескими посохами и кривыми ножами, холеного купца из Византия, пестро одетого воина, явно галла, пару неотесанных македонских наемников, человека с копьем, в меховой шапке, белой блузе и мешковатых брюках, в котором Тьёрр с радостью узнал алана, седобородого еврея, стройного араба – этот Синоп, кончено. не Рим, но в нем тоже люди со всей земли!

Они причалили, и Арпад повел своих гостей – или пленников – на берег под эскортом солдат. Корабль официальный, поэтому не было необходимости подкупать работников таможни. Вперед был отправлен посыльный, и не успели они дойти до дворца, как он вернулся и сообщил, что царь примет их немедленно.

Эодан шел между щитами марширующих солдат, прошел в городские ворота и по мощенным булыжником улицам с домами с плоскими крышами, по шумным базарам, где эскорт дубинками пробивал дорогу, и наконец поднялся на холм к дворцу. По стенам, как движущийся арсенал, расхаживали тяжело вооруженные солдаты в шлемах и кирасах, с поножами и щитами; тут и там стояли лучники с короткими азиатскими луками. Внизу охрана из персидской кавалерии – рослые высокомерные люди с носом крючком, их шлемы и лошади украшены великолепными плюмажами, синие плащи наброшены на кольчуги, в брюках, заправленных в сапоги из серебристой кожи, в руке копье, топор, лук и маленький щит подвешены к седлу.

– Клянусь громовой змеей, – сказал Тьёрр, – я бы хотел пограбить их казармы!

Перед ними через бронзовые ворота прошел трубач. Они шли до тропе между кустами роз, и в тайных беседках видны были мраморные греческие нимфы; виднелся фонтан в виде Геркулеса и гидры, так искусно изображенных, что Эодан схватился за меч; затем перед ними открылась лестница, у ее основания сидели сфинксы, наверху – быки, а на каждой ступеньке два застывших отполированных солдата. Эскорту Арпада приказали ждать. Сам капитан и три его гостя должны были сдать оружие страже.

– Не это, – возразил Тьёрр, сжимая молот. – Это моя удача.

– Твой бог, говоришь? – спросил по латыни стражник, протянувший руку к молоту.

Он неуверенно посмотрел на офицера: богов так много, и некоторые из них обидчивы.

Офицер отрицательно покачал головой.

– Ни один младший бог не может появиться в присутствии Митры, который всегда рядом с царем. Оставь здесь, приятель, тебе его вернут.

– Но…

– Делай, что он говорит, – вмешался Эодан.

Тьёрр освободил петлю, на его лице было несчастное выражение.

– Говорю тебе, в этом молоте моя удача. Ну, может, твой трискеле нам поможет.

– Вы хотите, чтобы царь вас ждал? – пропыхтел Арпад.

В своей лучшей развевающейся одежде он пошел вверх по лестнице и под красными и синими колоннами портика. Рабы у дверей один раз простерлись перед ними: только перед царем простираются трижды. Их провели по коридорам, покрытым жизнеподобными росписями, и Эодан с дрожью видел, что на росписях бык постоянно приносится в жертву юношей или трясет большими рогами перед солнечным диском. Лампы на серебряных цепях бросали ровный недрогнувший свет. Но когда наконец перед ними открылась завешенная ковром дверь зала аудиенций, само солнце светило сквозь большое глазированное окно за троном.

Оно было такое яркое, что Эодан едва видел сидящего на троне человека; разглядел только, что он в тирском пурпуре и с золотым венцом на голове. Эодана и его спутников остановили у двери. Арпад один прошел вперед между рядами людей, длинноволосых, бородатых, в ярких одеждах. Среди них стояли несколько послов; то, что они иностранцы, выдавали тюрбаны на голове или бритые черепа с косичками. Вокруг всего зала между колоннами из порфира неподвижно стояли стражники с копьями.

Прошло много времени, пока царь читал переданные ему послания, расспрашивал Арпада и диктовал своему секретарю. Эодан не слышал, что там говорилось: придворные разговаривали и шумели. Все равно говорили, наверно, по-гречески или по-персидски.

Но наконец гофмейстер что-то произнес. Постепенно стало тихо, и Эодан увидел, что все смотрят на него. Он прошел вперед; Тьёрр и Фрина шли за ним; это было сделано по ее совету. На ритуальном удалении от трона Эодан остановился. Тьёрр и Фрина трижды прижали головы к ковру, но Эодан только раз склонил голову на сложенные руки.

Он слышал прошедший по залу вздох, словно ветер, предвещающий бурю.

Подняв голову, он встретился взглядом с Митрадатом Евпатором. Царь Пунта – гигант ростом с Эодана и шириной с Тьёрра, его руки обвиты жилами и мышцами, как у охотника. Под гривой вьющихся темных волос и волосами у челюсти голова почти греческая – широкий лоб, серые глаза, прямой нос, бритый подбородок; голова поднимается на столбе шеи. Ему всего лишь тридцать с небольшим, как сказала Фрина, но ему принадлежит половина восточного моря, и сам Рим опасается, что он может захватить всю Азию.

– Ты не кланяешься перед троном? – почти мягко спросил царь. По латыни он говорил так же легко, как сенаторы.

– Мой господин, – ответил Эодан, – прошу прощения, если я, чужестранец, обидел, сам того не желая. Я отдал тебе дань уважения, как у нас на севере, когда человек царской крови встречается с более великим царем.

Он придумал все это накануне, но никто об этом не знал. Он рисковал жестокой смертью – безопасней простереться в пыли перед царскими ногами, но, став одним из тысяч униженных просителей, он ни на что не может надеяться.

Митрадат наклонился вперед и потер подбородок. Любопытно, подумал Эодан какой-то частью сознания, у царя синие ногти…

– Мой капитан пересказал мне то немногое, что ему сказал ты, – произнес пунтиец. – Надеюсь, со мной ты будешь более откровенен.

– Великий царь, – сказал Эодан, – мне стыдно, что я почти ничего не могу преподнести тебе. Да живи ты вечно! Весь мир кладет в твои руки свои богатства. Я могу предложить только стоимость моего корабля, полученную на Родосе; Арпад считает что эти деньги принадлежат ему. Предоставляю рассудить тебе, мудрый, действительно ли эти деньги принадлежат ему или мне, который хочет преподнести их твоему величеству. Но один дар я все же принес – если ты примешь его: мою историю, что я делал после того, как покинул своей царство и что видел от Туле до Родоса и от Дакии до Испании. И так как я предполагал сделать этот рассказ моим даром тебе, я не хотел, чтобы Арпад получил его девственность.

Митрадат открыл рот и громко рассмеялся.

– Твой дар принят, – сказал он наконец, – и я получу достаточно, если рассказ богат. Из какой ты страны?

– Из Химмерланда, великий царь.

– Я кое-что слышал о кимврах. Один из моих соседей несколько лет назад посылал к ним посольство. Вечером это станет хорошим развлечением, хотя мне стыдно, что придется слышать рассказ на латыни. Гофмейстер! Пусть этим троим отведут помещение, дадут свежую одежду и все, что им понадобится. – Митридат произнес это на языке римлян, несомненно, ради Эодана, потому что ему пришлось повторить приказ по-гречески. – Иди. Я увижу тебя за ужином. А теперь, Апрад, относительно этих денег.

– Великий царь всего мира! – завопил Арпад, лежа на животе. – Да заселят твои дети всю землю! Я, твой самый недостойный подданный, думал преподнести их тебе…

Идя в помещения для гостей, Эодан спросил у сопровождавшего его раба – италийца, как он с радостью понял, – что означают слова царя, что ему стыдно слушать рассказ на латыни.

– Знай, господин, – сказал раб, – что наш могущественный повелитель не держит в своей свите переводчиков, потому что сам говорит на двадцати двух языках. Ты поистине должен был прийти издалека.

Как и следовало ожидать, помещение оказалось роскошным. Фрина с сомнением сказала

– Мы строим наши надежды на Везувии. Почва здесь удивительно богатая, но иногда гора изрыгает пламя. Я буду рада, если мы уйдем отсюда невредимыми.

– Почему? – удивленно спросил Эодан. – Я бы подумал, что здесь ты бы жила охотней, чем в любом другом месте мира. Кажется, это воспитанные люди.

– Мне, гречанке, они более чужие, чем римляне – или сарматы – или кимвры. – Она посмотрела в окно на сад, в котором тропинки так переплетались, что можно было заблудиться. – Если пробудем здесь достаточно долго, ты поймешь.

– Может быть. Однако я чувствую, здесь можно научиться тому, что пригодится на севере. – Эодан подошел к ней. – Но ты можешь научить меня большему.

Она повернулась к нему с рвением, которое его удивило.

– О чем ты говоришь?

Лицо ее раскраснелось, и она подняла руки, как маленькая девочка.

– Я говорю об искусстве письма. Конечно, на севере от него мало пользы… но кто знает?

– О. – Она отвела взгляд. – Письмо. Конечно. Я научу тебя, когда будет возможность. Это нетрудно.

На закате подобострастный евнух сообщил, что скоро ужин. Фрину оставили ужинать в одиночестве: женщины не едят в присутствии царя – и вслед за евнухом прошли в малый пиршественный зал.

С затемненного перистиля звучала музыка: флейта, лира, барабан, гонг, систр и другие инструменты, которых Эодан раньше не слышал, они выли, как кошки. Ужинающие, в шелках и тонком льне, в золоте, серебре и драгоценностях, возлежали вокруг длинного стола на ложах в греческой манере. Митрадат пришел последним под звуки труб, и все, кроме Эодана, простерлись перед ним.

Наступила тишина. Раб принес чашу и, встав на колени, поднес ее царю. Митрадат посмотрел на своих гостей.

– Сегодня я пью болиголов в память о Сократе, – сказал он.

И когда он выпил, громкий шепот пробежал по присутствующим.

– А теперь начнем пир! – сказал царь.

Голодный Эодан не обращал внимания на смену изысканных блюд. Корделия щедро кормила его ими; мужчине достаточно ржаного хлеб и мяса, да еще рога с элем, чтобы запить еду. Он взял себе баранины, чтобы наесться, а остальное едва пробовал. Ели около часа: это был не банкет, а простой царский ужин. Все молчали. Эодану разговоры не были нужны, а музыку он не слушал. Танцоры – другое дело. Он внимательно разглядывал молодых акробатов: тот или иной трюк может оказаться полезным в бою. Когда во время десерта появились стройные девушки и одна за другой стали сбрасывать легкую одежду, он почувствовал, как у него учащенно бьется сердце. Он поменял бы их всех на Викку – вообще из всех живущих женщин, но она умерла, а они здесь…

Наконец, когда несколько восстановились приличия, начался общий разговор. Митрадат нетерпеливо поговорил с несколькими важными личностями, потом с явным облегчением отослал их и громко сказал:

– Кимвр! Послушаем обещанный тобой рассказ.

В ответ на жест его руки Эодан лег рядом с царем. За ним следили завистливые глаза. Не все слушали, в зале шло множество разговоров, но он был рад этому. Он не хотел, чтобы судьба кимвров стала ночным развлечением, но этому сероглазому человеку, тоже воину, можно рассказать о том, что сделал Боерик.

Время от времени Митрадат задавал вопросы.

– Правда ли, что там на севере встречаются море и небо, как писал Пифей?.. [Пифей (ок. 380 г. до н. э. – ок.310 г. до н. э.) – древнегреческий купец, мореплаватель и географ, первым описавший полярный день, северное сияние и вечные льды. – Прим. пер.] Как высоко стоит солнце в середине лета?

А там знают какое-то яды? Для меня это особый интерес: слишком много царей умерло от ядовитого напитка. Я каждый день принимаю немного, чтобы яд не повредил мне, ни болиголов, ни мышьяк, ни паслен, ни… Но продолжай…

Лампы догорали; рабы заполняли их свежим маслом. У Эодана пересохло горло, он пил одну чашу за другой, пока в голове у него не загудело, как гудят пчелы на клеверном лугу в Ютландии… Митрадат не отставал от него, кубок за кубком, и хотя кубок царя был больше, Митрадат никак не проявлял опьянения.

Наконец Эодан сказал:

– Потом нас нашел твой корабль и привез сюда. Так что, может, боги прекратили враждовать со мной.

– С тобой враждовал Ариман, – поправил его Митрадат, – но он враг всех людей… Я вот все думаю, не есть ли Бык, со знаком которого ты прошел по всем этим странам, тот самый, что теряет кровь на алтаре Таинственного? Но достаточно. – Он положил руку на плечо Эодана и чокнулся с ним кубком. – Какое путешествие! – воскликнул он. – Какое путешествие!

– Благодарю, твое величество. Но оно еще не кончилось.

– Ты уверен? – спросил Митрадат. Он сразу стал серьезным. – Мне кажется, ты не такой человек, чтобы ветер унес тебя на север. Ты хотел бы сразиться с Римом?

Эодан хрипло ответил:

– На их руках моя кровь. Я буду считать поражением, если не столкнусь снова с Флавием. Я поставлю на севере лошадиную голову и прокляну его, но это не одно и то же.

– У тебя может появиться возможность, – сказал Митрадат. – Между Римом и Понтом будет война. Еще не сейчас, только через несколько лет, но она назревает и будет безжалостной. Мне понадобятся хорошие офицеры.

– Я не владею этим искусством, великий царь, – сказал Эодан.

– Думаю, ты сможешь научиться. В этом месяце я веду экспедицию на тектосагов. [Тектосаги – одно из галльских племен в Галатии. – Прим. пер.] Их тетрарх – заноза у меня в боку с тех пор, как я занял территорию Галатии. У нас происходят пограничные столкновения, и все галльские кантоны на стороне Рима и интригуют против меня. Они должны понять, кто их господин. Это не будет большой войной – полное завоевание слишком насторожит римлян на этой стадии, всего лишь карательная экспедиция. Но бои будут серьезными, а добыча большой. Я бы хотел видеть тебя и твоего друга алана среди моих приближенных. Думаю, ты хорошо послужишь мне и приобретешь знания и богатство.

– Ты оказываешь мне честь, великий царь, – сказал Эодан.

От таких предложений не отказываются, и оно может оказаться выгодным. Снова скакать на боевом коне!

– Да будет так! Поговорим об этом позже. Теперь – ты говоришь, что твоя гречанка девственница и хочет такой оставаться? Я не возражаю. Пока ты не решишь по-другому и пока она вместе с вами.

– Она спасла меня от рабства, повелитель. Это небольшое вознаграждение ей.

– Как хочешь. Если она действительно образованная, может учить детей дворцовых чиновников. – Митрадат улыбнулся. – А тем временем у тебя и алана есть определенные потребности. Я полагаю, вы оба предпочитаете женщин?

Он подозвал секретаря и отдал приказ.

Уже приближалось утро, когда Эодан и Тьёрр вернулись в свою комнату, оба шли не очень устойчиво. Сопровождавшая их служанка разбудила Фрину, которая вышла из своей комнаты, завернувшись в накидку. В свете ламп ее глаза были темными.

– Что случилось? – спросила она.

– Многое, – сказал Эодан. – И хорошее для нас. Теперь у тебя будет своя отдельная комната и служанка.

– Почему…

У Фрины лицо стало несчастным. Ее взгляд упал на диван и на двух сидевших на нем женщин. Длинные патья и скромные вуали не скрывали, кто они такие.

Фрина побледнела. Она топнула и крикнула:

– Мог бы дать остыть могиле жены перед этим!

Эодан, усталый, удивленный ее гневом, ответил:

– Что хорошего дало бы ее призраку, если бы я оставался меньше, чем мужчина, как ты меньше, чем женщина?

Фрина набросила на лицо накидку и выбежала.

Эодан смотрел ей вслед, ощущая на языке яд своих слов. Но сейчас уже слишком поздно. Рабыня подошла к нему, склонилась и положила руку ему на лоб. Сквозь тонкий шелк он видел, что она молодая и что у нее прекрасная фигура.

Он устало сказал:

– Царь очень добр.

– Да, – согласился Тьёрр. – Но не знаю, не знаю. Все это мы получили, когда со мной не было моего молота. И я все думаю, действительно ли это счастливый подарок.

XVI

Лето в азиатских нагорьях жаркое, но зима бывает очень холодной. После выезда из города Анкира Эодан день за днем чувствовал, как холодный ветер пробирает его сквозь одежду до самых костей. Над головой свинцовое небо, по которому плывут свинцовые тучи. На убранных полях дым. Полей немного; в основном дикие коричневые пастбища, разрезанные мелкими ручьями и голыми холмами. Он на краю Аксилона, обширного безлесного плато, уходящего до самой Ликаонии [Ликаония – историческая область в Малой Азии. – Прим. пер.], и нет почти никаких признаков человека, только немногие стада овец и коз.

Он плотнее завернулся в плащ и подумал о золотых и алых цветах осени в Ютландии. Почему три галльских племени почти двести лет назад покинули такую страну и перебрались сюда?

Но они это сделали, покорили каппадокийцев и фригийцев и создали новое государство на берегах реки Галис. Они, как всегда, оставили местные фермы и торговлю, только брали налоги и часть урожая. Захватчики разбились на три племени в разных частях страны, каждое племя разделилось на четыре кантона, каждый со своим вождем и судьей; считалось, что большой совет правит всеми племенами. Митрадат как-то заметил, что это большой подвиг: так старательно соединить худшие черты монархии и республики. Галлы сторонились городов, держались укрепленных деревень у замков своих вождей. Здесь они практиковали военное искусство, слушали своих бардов и друидов и в сущности оставались печальными фрагментами севера.

– Может, Силы были все-таки не так уж неласковы к нам, – сказал Эодан. – Кимврам было бы хуже, если бы они победили римлян.

Тьёрр удивленно покачал головой.

– Ты странный человек, диса, – сказал он. – Половину того, что ты говоришь в эти дни, я не понимаю.

Они ехали на юг по ветреному плоскогорью. В нескольких милях впереди расположилась понтийская армия; там Митрадат готовился к маршу домой. Копейщики, ехавшие вслед за Эоданом и Тьёрром, принадлежали к отряду, отправленному за заложниками, которые обеспечат хорошее поведение фригийцев в Анкире и их хозяев тектосагов. Эодан считал это поручение, хотя и не очень значительное, знаком царской милости. Он также был доволен тем, что греческий язык, который он изучал, когда позволяли обстоятельства, теперь вполне может ему служить. Невозможно жить в Азии, не зная ее второго универсального языка.

Тьёрр довольно посматривал на свою одежду. Как и кимвр, он был в мундире персидского кавалерийского офицера, но добавил к этому несколько золотых браслетов.

– Хорошая была война, – сказал он. – Мы видели новые земли и новые народы, немного повоевали – ха, помнишь, как мы напали на них у реки, загнали в воду и там сражались? А замки, которые мы захватывали, набиты добром!

– Я их видел, – коротко ответил Эоден.

Он не понимал, почему у него такое дурное настроение. Поистине кампания была отличная, и он узнал больше о войне и руководстве, чем за всю жизнь, в основном просто наблюдя за Митрадатом, благородным вождем, за которым можно следовать, и хорошим веселым товарищем, с которым хорошо разговаривать. Битвы проходили хорошо, можно было на несколько лязгающих часов забыть незабываемое, сражаться и преследовать, пока тектосаги не сдались, приняли все условия и выплатили контрибуцию. Он сам, Эодан, взял столько добычи, что сейчас без труда мог оплачивать дорогие потребности двора в Синопе; теперь его звезда может следовать за звездой Митрадата, пока они обе не осветят все небо Востока.

Тем не менее на душе его была зима, и он ехал к своему царю без радости.

Тьёрр энергично продолжал:

– Лучше всего то, что нам не придется провести здесь зиму. Назад в Синоп! Или в Трапезус? Вот это город! Помнишь, как мы там останавливались? Было разумно пройти вначале на восток, войти в Галатию через уже покоренных трокмов [Трокмы – кельтское племя, переселившееся в Галатию. – Прим. пер.], потому что Рим ревниво следит за тяжелым шагом независимой Пафлагонии, что расположена между Синопом и Анкирой.

Эодан криво улыбнулся.

– Я помню, как ты для одного себя нанял целый бордель.

– Да, и пригласил своих друзей, конечно. Жаль, что тем вечером царь пожелал говорить с тобой о географии, или астрономии, или еще о чем вы с ним говорили. Но мы еще тут и там находили неплохих девиц, не правда ли? – Тьёрр вздохнул, вспоминая. – Ах, Саталу! Такая сладкая и упругая, как стог свежескошенного клевера. Ничего плохого не могу сказать о своей наложнице в Синопе, хотя для разнообразия можно еще прикупить одну-две. – Он потер молот, висевший на боку. – Говорю тебе, в этом старом молоте моя удача. Может даже, в нем что-то от молнии.

Эодан думал о прошлом. Возможно, его дурные предчувствия – всего лишь воспоминания, теперь он не так занят и может подумать о том, как пленных жителей Галатии ведут на рынки рабов Понта.

Или все дело в одиночестве. Фрина не понимает – может, ни одна женщина не способна понять, – как безжалостная сила Быка заставляет мужчину переходить от одной женщины к другой, чтобы он смог потом уснуть, когда единственная, которая была ему по-настоящему нужна, превратилась в маленькую горящую звезду в ветреном море. Фрина холодно избегала его. В суете подготовки армии к походу он не нашел времени, чтобы найти ее и вернуть дружбу, которой ему не хватало; в восточном дворце мало возможностей для уединения; он удовлетворялся тем, что у нее хорошее положение и ей хорошо платят.

Если бы я умел писать, думал он, мои слова за эти месяцы достигли бы ее. Но я не владею этим великим волшебством и могу только приносить жертвы, надеясь, что боги пошлют ей сон обо мне.

Он обращался ко многим могучим богам: химмерландскому Быку, который одновременно каким-то образом был Луной и Солнцем, и к Герте, Матери Земли, которую здесь называют Кибелой; даже к Юпитеру и громовой змее с раздвоенным языком, к которой взывал Тьёрр. Он отдавал бы предпочтение Митре, потому что он верховный бог Пунта, но царь объяснил ему, что обращаться к Митре запрещено тем, кто не посвящен в его таинства. А потом Митрадат сказал:

– Но зимой, когда мы вернемся домой, тебя могут посвятить, и я сам выступлю твоим поручителем. Потому что у нас одинаковые сердца, Эодан.

Кимвр готов был идти под знаменами Митрадата, который был не только сильным, но и внимательным и утешающим. Благодаря милости Ахурамазды Благого царь родился у девственницы, и все его последователи будут после смерти жить на небе; это казалось лучшей участью, чем неслышные тени греков. Может быть, Митра даже приведет назад Викку из северного ветра, хотя Эодан не очень на это надеялся. День рождения бога посредине зимы – веселый праздник; все пируют и обмениваются дарами. Когда-нибудь, когда злой Ариман начнет свое последнее наступление, все воины Митры, которые были его гостями на небе, вместе с ним выедут на битву.

Иногда Эодан думал что Северу может пригодиться такой бог, более человечный, чем темные, почти бесформенные Силы земли и неба. Но он не был уверен, что когда-нибудь вернется на Север.

– Вот он! Въедем, как всадники?

Очнувшись от задумчивости, Эодан посмотрел вперед. Не очень далеко впереди виднелся лагерь.

– Действительно, – ответил он, гадая, куда ушло время. Он сделал знак трубачу, прозвучал сигнал, холодный и металлический в сером холодном свете, ветер делал его рваным. Всадники подняли копья и вонзили шпоры. Как один, поскакали они под летящими флагами, через палатки и горящую деревню к стенам замка.

Эодан спрыгнул на землю и бросил узду конюху. Перед воротами его приветствовал начальник стражи.

– Сообщи, – сказал Эодан, – что кимвр, как приказано, вернулся из Анкиры и встретится с царем, когда тому будет угодно. Да живет царь вечно!

Разместив заложников, он пошел к своей палатке. Ему многое не нравится в Азии, подумал он, и прежде всего это раболепие в словах и делах перед высшими. Митрадат заслуживает уважения, да, но человек не собака. И женщина не животное, которое держат только для размножения и удовольствия. Несколько месяцев общения с хихикающими восточными девками показали ему, что скука может привести мужчину к бедствиям. Он думал о Фрине, рожденной в рабстве, но в душе более свободной, чем сама царица Пунта. На Севере, где прошла его молодость, гораздо лучше. В болотах Ютландии живут свободные люди.

– Господин!

Эодан остановился перед своей палаткой. Тьёрр, который только что отошел, сразу вернулся. Перед Эоданом встал на колено раб.

– Господин, великий царь желает немедленно видеть кимвра.

– Что? – Эодан посмотрел на свои доспехи, на широкие брюки, сапоги со шпорами и развевающийся плащ – все покрыто пылью. Но Митрадат тоже солдат. – Иду.

– Что бы это могло быть? – спросил Тьёрр, торопливо идя рядом с ним назад, к земляным стенам замка. – Что-нибудь случилось?

– Конечно, – ответил Эодан, – иначе царь разрешил бы мне немного отдохнуть и поесть.

– Может, где-то началась новая война?

Эодан мрачно улыбнулся.

– Мы с тобой не настолько важны, чтобы нас призвали лично присутствовать при обсуждении царской стратегии. Думаю, это касается нас, точнее, одного меня.

Он задержался у ворот замка, отдавая меч. Тьёрр опасливо нахмурился.

– Я лучше подожду здесь, – сказал он. – Может, мой молот защитит нас от неудач.

Эодан, все еще не освободившийся от мрачности ветра и бесплодных нагорий, ответил:

– Думаю, наша неудача уже прошла в эти двери и ждет внутри.

Он миновал мощеный двор, где среди небольших зданий тренировались стражники. В крепости мрачные каменные залы, с галереями и низкой крытой землей крышей. Вслед за прихожей длинный пиршественный зал, в котором расположил свой двор Митрадат. Огонь, пылавший в ямах по краям усыпанного соломой пола давал немного тепла, хотя не весь дым уходил в специальные отверстия-дымоходы. Царь добавил угольные жаровни и приказал подвесить лампы; они свисали с трофейных мечей, вонзенных в резные деревянные столбы с изображением богов. Сам царь сидел в высоком кресле главы кантона; кресло изображало рогатого Кернунна. Крупная фигура Митрадата была укутана в мантию из сарматского соболя и африканского леопарда; золотой венец в неверном свете ламп казался ореолом. Вокруг всего зала стояли неподвижные гоплиты; несколько придворных и усатых галлов теснились в одном углу, где мальчик играл на лире; его никто не слушал.

Эодан взял шлем под руку, прошел к царю и встал на одно колено – эта привилегия была дарована ему, потому что он сын Боерика.

– Чего желает мой повелитель от своего слуги?

– Встань, кимвр, – сказал Митрадат. Но его лице было выражение тревоги. – Сегодня прибыло посольство. – Митрадат повернулся к посыльному, который ждал у ног секретаря. – Пусть их приведут.

Эодан ждал. Царь медленно заговорил:

– Ты был приветливо встречен при дворе и в лагере – не за твои знания и рассказы о дальних странах, хотя они много часов забавляли меня; не за твой меч, хотя он пел для меня храбрую песню, но за тебя самого. Что бы ни случилось, Эодан, помни, что было между нами. Сами боги не могут отнять прошлое.

Дверь в дальнем конце зала широко раскрылась. В нее вошли двое.

Один мужчина в тоге; в тусклом свете ламп Эодан не видел его лицо. Но даже в длинном одеянии с капюшоном он узнал фигуру и походку другого. Пульс его радостно забился; он забылся в присутствии царя и побежал с распростертыми руками.

– Фрина! – воскликнул он. Добежав до нее, он схватил ее за локти, посмотрел на бледное, в форме сердца, лицо и сказал на ломаном греческом: – Теперь я могу на твоем родном языке сказать, как я по тебе скучал.

– Эодан… – Она сильно дрожала, словно ее охватила пришедшая с самого севера зима.. – Эодан, мой единственный дар тебе – горе.

Он очень осторожно поднял глаза и увидел Гнея Валерия Флавия.

Эодан взвыл. Он отскочил, схватился за меч, но пустой пояс посмеялся над ним. Римлянин поднял руку.

– Аве, – сказал он. Улыбка с закрытым ртом вызвала появление морщин на его худых щеках; Эодан видел под кожей лица кости.

Он вспомнил о царе, неподвижно сидевшем на коленях завоеванного бога. Он перевел дыхание, одну за другой расслабил мышцы, сдавившие горло, повернулся, прошел назад и простерся перед высоким сидением.

– Великий царь, чья слава освещает мир, – хрипло сказал он на латыни; этим языком он владел лучше, – прости своего раба. Этот римлянин убил мою жену. Отдай его мне, повелитель всего мира, и я буду для твоего развлечения глотать огонь, если пожелаешь.

Митрадат откинулся. Он разглядывал Флавия, который приветствовал его с тем уважением, которое позволено высокородному римлянину в присутствии иностранного деспота. Потом он посмотрел на Фрину, целовавшую пол рядом с Эоданом.

– А это кто? – спросил он. Потом с неожиданным радостным смехом – смехом маленького мальчика, которому показали что-то совершенно новое: – Да это же греческая девушка, бежавшая с двумя мужчинами. О ней мне не говорили. Встаньте оба. Женщина, объясни свое присутствие здесь.

Эодан встал. Он так сильно стиснул зубы, что заболели челюсти. Он посмотрел на стоявшего в нескольких футах Флавия – нет, он не будет смотреть на него, – и снова посмотрел на Фрину. Она встала перед царем, наклонила голову, так что не стало видно лицо, и сказала по-гречески:

– Милосердный повелитель, я никто, я всего лишь рабыня по имени Фрина, которая сбежала из Рима вместе с кимвром и которую ты милостиво освободил. Пусть никогда не заходит над тобой солнце. Как слышал царь, этот римлянин явился в Синоп с вооруженной стражей, говоря, что ему поручено вернуть кимвра. Когда он узнал, что кимвр служит здесь твоему величеству, он взял лошадей и проехал в сопровождении понтийской охраны – ибо кто же оставит римлянина без присмотра? – через Пафлагонию и Галатию, чтобы отыскать тебя. Это дипломатическое поручение, но цель его враждебная – лишить царя службы кимвра. Все это мне рассказали при дворе. Твое величество проявил ко мне милость; когда мы приехали, твое величество богато одарил всех нас троих, хотя меня не вызвали, чтобы я могла поблагодарить тебя. У меня было то, что я получила, и еще дары от родителей, детей которых я учила. Благодаря всему этому я смогла нанять сильного евнуха, которой охранял меня. По моей просьбе начальник понтийской стражи позволил мне ехать с ними…

– У тебя есть еще деньги, кроме цены раба? – сухо спросил Митрадат.

– Я все отдала евнуху, когда мы достигли лагеря царя, – прошептала Фрина.

– И осталась одна без денег среди солдат? – Митрадат щелкнул языкам. – Кимвр, у тебя поистине верные друзья. Я бы не поверил, что женщина способна на такое.

Он наклонился вперед.

– Иди сюда, Фрина. Встань рядом со мной.

Он протянул руку и отбросил капюшон, потом за подбородок приподнял ее голову, чтобы разглядеть лицо. Эодан увидел, что ее черные волосы отросли за лето – они еще короткие, но мягко собраны над шеей, – да, она поистине женщина!

– Почему мне не говорили о тебе раньше? – спросил царь.

Флавий с усмешкой сказал:

– Твое величество, она не разговаривала со мной всю дорогу, но оказавшись, как выразился твое величество, без денег среди солдат, не имея возможности попасть к твоему величеству, обратилась ко мне. Мне это показалось забавным, и я надеялся, что это развлечет твое величество, поэтому я согласился ей помочь. Я выразил желание, чтобы ей позволили ждать снаружи вместе со мной. – Он поднял плечи и брови. – Конечно, мне было любопытно узнать, чего она надеется добиться. Впрочем, женщина никогда не бывает совершенно без средств: у нее всегда кое-что есть…

Митрадат продолжал держать голову Фрины, глядя, как кровь и бессильный гнев бросаются ей в лицо. Наконец он отпустил девушку.

– Флавий неправильно меня понял, – сказал он. – Мы позволим тебе говорить о своем деле, Фрина. – Он кивком показал на Эодана. – Но, чтобы кимвр мог знать о твоей миссии, сначала сформулируй ее.

Флавий поднял голову, словно его ударили копьем. Эодан никогда не слышал, чтобы он говорил так уверенно и резко.

– Твое величество, этот варвар и его спутники не просто сбежавшие рабы. Они убили свободных людей, даже граждан Рима. Мудрый римский закон утверждает: если раб убил своего хозяина, должны умереть все рабы этого хозяина. Как иначе могут свободные люди, их жены и дочери чувствовать себя в безопасности?

– Здесь власть принадлежит только мне, – спокойно сказал Митрадат.

– Твое величество, – настаивал Флавий. – Кимвр и его спутники совершили еще более страшное преступление. Они стали пиратами. А это преступление против законов всех государств.

– Я слышал их рассказ, – сказал Митрадат. – И считаю скорее актом войны, чем пиратства. – Зубы его сверкнули с той же детской радостью, что раньше. – Но если ты тот самый человек, которого победил кимвр, расскажи мне свою историю. Что произошло со вторым кораблем?

– Мы уничтожили мятежников и на веслах добрались до Ахеи [Ахея – историческая область на западе Греции. – Прим. пер.], откуда я вернулся по суше настолько быстро, насколько могли нести лошади. Когда факты этого преступления были изложены перед сенатом, было решено, что кимвр должен быть наказан, если его еще не наказал Нептун. Но потом те, кому было поручено искать сбежавших рабов, сообщили мне, что эти преступники вкрались в милость твоего величества. Я немедленно прибыл, чтобы освободить твое величество от таких гнусных тварей. И поэтому…

– Хватит. – Митрадат повернулся к Фрине. – Что ж, девушка, что ты так отчаянно хотела мне сказать?

Она могла бы упасть к его ногам, но она стояла перед ним, как приехавшая с визитом царица. И говорила она мягко.

– Великий царь, я хотела только попросить пощадить жизнь двух храбрых мужчин. Моя собственная жизнь не имеет значения.

– За это, – сказал Митрадат, – я никогда не отпущу тебя.

Флавий со всепоглощающей горечью сказал:

– Твое величество, сенат Рима не считает эту женщину заслуживающей внимания; то же самое относится к варвару алану. Мы не рекомендуем твоему величеству оставлять их в живых, но я думаю, что царь вскоре и сам поймет это. Но с кимвром, их главарем и злым гением всего дела, должно быть покончено. Мы предпочли бы, чтобы он умер в Риме, но он может умереть и здесь. Я уже представил твоему величеству письменный консульский декрет республики. Могу ли я добавить в самых дружеских чувствах, понимая, что великий царь прислушается к мудрому совету, – если я вернусь с неисполненным декретом, Сенат будет вынужден считать это поводом для начала войны.

XVII

– Вы просите отдать вам моего гостя, который доблестно сражался за меня, – серьезно сказал Митрадат. А потом с озорной улыбкой добавил: – К тому же я сомневаюсь в реальности твоей угрозы. Если все кимвры таковы, как этот, всю Европу сейчас трясло бы и она не думала бы о востоке. Через десять лет, возможно… но никто не рискнет такой богатой провинцией, как Пергам, чтобы захватить одного человека. Я прочел твои официальные документы, Флавий, и в них только просьба.

– Великий царь, в мои намерения никогда не входили угрозы, – быстро и гладко ответил римлянин. – Прости мои неловкие слова. Мы в республике привыкли говорить прямо. Но, конечно, царь понимает, что сенат и народ Рима будут приветствовать важный знак дружбы от такого могучего и великолепного монарха. Мне разрешено предложить небольшой материальный символ благодарности нашего государства, а именно…

– Я видел, какой будет взятка, – сказал Митрадат. – Обсудим это на досуге вечером. – Он посмотрел на Эодана и Флавия и усмехнулся. – Будет пир, и вы, два старых друга, сможете обменяться воспоминаниями. А тем временем я запрещаю вам проявлять насилие по отношению друг к другу. У меня есть работа. Вы можете идти.

Эодан попятился и у двери взял Фрину за руку.

– Иди в мою палатку, – сказал он. – Нельзя было так безрассудно отправляться сюда.

– Я бы отправилась сюда даже без этой малой помощи, – прошептала она. Схватила его за плащ, и ее голос стал резким: – Эодан, он отдаст тебя им?

– Вряд ли, – сказал кимвр. И с горечью добавил: – Но и не отдаст мне Флавия!

Они пошли по двору, и ветер трепал их плащи. Эодан оглянулся и увидел, что из крепости выходит Флавий.

– Подожди, – сказал он Фрине. – Мне нужно поговорить с ним, но так, чтобы никто не слышал.

– Ты разочаруешь царя, – резко ответила она. – Он с нетерпением ждет утонченного соревнования гладиаторов.

Эодан пошел от нее. Флавий от холода плотнее запахнулся в тогу. Он улыбнулся, подняв брови, и стоял в ожидании; его темные волосы были приглажены. Но молодость и веселье покинули его.

– Не будешь ли так добр, чтобы бросить мне вызов? – спросил он.

– Я не дурак, – ответил Эодан.

– Конечно, не в этом отношении… Поскольку твоя жизнь теперь зависит от капризов царя, ты будешь исполнять эти его малейшие капризы, как… как хорошо обученная собака. – Флавий говорил спокойно, старательно подбирая слова. – Похоже, это правда: рожденный рабом всегда остается рабом.

Эодан обеими руками сдерживал душу. Наконец он сказал:

– Я встречусь с тобой за пределами власти Рима и Понта.

Флавий в улыбке оскалил зубы.

– Твое уничтожение для меня важней сомнительного удовольствия одного поединка.

– Значит, ты боишься, – сказал Эодан. – Ты сражаешься только с женщинами.

Флавий сжал свободную руку. Его точеное лицо застыло. Ровным голосом он сказал:

– Не могу не улыбнуться женщинам, которые всегда становятся твоим щитом. Теперь это рабыня гречанка. А сколько еще ты оставил за собой до того, как обольстил мою жену?

– Я вошел в дверь, которая была открыта для всех, – сказал Эодан.

– Подобное к подобному. Тебя утешит, кимвр, знание, что она развелась со мной? У нее не мой ребенок, ублюдок, которого я бы, несомненно, утопил, если бы он родился в моем доме.

Эодан испытал тупое удовольствие. Это недостойный способ причинить боль врагу, но другого у него нет.

– Значит, твои надежды на пост консула развеялись? – сказал он. – Что ж, я хотя бы одну услугу оказал Риму.

– Вовсе нет, – ответил Флавий. – Потому что я разрешил провести развод по-дружески, не выдвигая обвинений в нарушении супружеской верности, хотя и мог бы. Поэтому ее отец благодарен мне. – Он кивнул. – Наступают тревожные годы. Плебс восстает, а патриции враждуют друг с другом. В этой сумятице я поднимусь достаточно высоко, чтобы объявить твоего ублюдка вне закона.

Эодану никогда в голову не приходило подумать о своих внебрачных детях. Он держал Отрика Викки на коленях и объявил его своим наследником, а в остальном… Но сейчас в глубине души он почувствовал нежность. Он не мог найти причин для этого; здесь какая-то Сила. Он рискнул бы гневом Митрадата и сломал бы Флавию шею, чтобы спасти еще не родившегося ребенка, маленького и одинокого в темноте, которого он скорее всего никогда не увидит. Но нет, стражники на стенах схватят его раньше, чем он выполнит свою задачу.

Он удивленно спросил:

– Поэтому ты преследуешь меня?

– Я выполняю поручение республики.

– Царь сказал верно: республика не настолько заинтересована в одном человеке. Этот декрет – жест, чтобы доставить тебе приятное, скорее при посредстве твоего тестя. Это ты тратишь жизнь на то, чтобы уничтожить меня.

– Ну, если хочешь, я мщу за Корделию, – сказал Флавий. В его глазах была тревога.

– Я спас тебя при Аравсионе. И что для тебя была Корделия?

– И поэтому сейчас ты взываешь к прошлому и просишь сохранить тебе жизнь?

– О, нет, – негромко сказал Эодан. – Я благодарю всех богов за то, что мы снова встретились. Потому что ты убил мою Викку.

– Я убил? – воскликнул Флавий. Он побледнел. – Если бы боги существовали, они бы уничтожили тебя.

– Твой меч поразил ее, – сказал Эодан

– После того как ты бросил ее на него! – закричал Флавий. – Ты ее убийца и только ты, никто больше! Хватит с меня твоей грязи!

Он повернулся и почти убежал. Фрина, маленькая и одинокая у ворот, отскочила от него. Он исчез.

Эодан какое-то время стоял, глядя вслед римлянину. Ему пришло, словно голос с неба. Так вот почему он должен меня ненавидеть. Он тоже по-своему любил Викку. Действительно душа человека подобна лесу в ночи.

Эодан холодно подумал: Это хорошо. Теперь я уверен, что Флавий никогда не уйдет с моего пути, пока один из нас не умрет.

Фрина подошла к нему, и они вместе пошли от замка. К ним подбежал Тьёрр.

– Пришли римляне, – крикнул он. – В лагере дюжина римских солдат… Клянусь, я видел Флавия среди… Фрина! Ты здесь!

– У тебя есть еще какая-то информация? – ласково спросила девушка.

Они шли к палатке Эодана, и она объясняла алану, что произошло. Тьёрр крепче сжал молот.

– Клянусь громом, – сказал он, – ты хорошо поступила! Но чем ты можешь нам помочь?

– Не знаю, – неуверенно ответила она, – не могу пока сказать. Может, слово… еще один умоляющий голос… с унижением, которое невозможно для Эодана… или какой-нибудь план. Я просто не могла оставаться.

Тьёрр взглянул на склоненную голову кимвра.

– Не сердись на него, если он слишком холодно благодарит тебя, – сказал он. – В последнее время в нем какая-то чернота, и это не могло ее ослабить.

– Он уже безмерно отблагодарил меня, – ответила она. – Тем, как встретил.

Они вошли в палатку. Эодан лег на груду шкур и погрузился в молчание. Поговорив шепотом с Фриной, Тьёрр решил показать ее личной охране Эодана, конюхам и другим слугам.

– Не смейте ее оскорблять, – сказал он. – Повинуйтесь ей, как мне. Всякому, кто поведет себя по-другому, я проломлю голову. Понятно?

Когда они вернулись, был уже близок закат. Эодан сидел перед грудой шелковых и льняных тканей и украшений.

– Раб принес это тебе, Фрина, – сказал он. – Царь приказал тебе присутствовать на пиру.

– Царь! – Она удивилась. – Что царю от меня нужно?

– Не бойся, – сказал Эодан. – Он жесток только с врагами.

У Тьёрра блеснули глаза.

– Но это замечательно! – воскликнул он. – Девушка, ты можешь обеспечить свое будущее! Я найду женщину, чтобы тебе помогли одеться…

Когда она ушла, он сказал:

– Она как будто не рада царской милости.

– Слишком боится за нас, – ответил Эоден. – Думаешь, у нее есть причины бояться?

– Не знаю… да и все равно. Лишь бы добраться до Флавия.

Когда стемнело, пришел эскорт солдат с факелами, чтобы проводить их в замок. Войдя в пиршественный зал, Эодан увидел, что все ярко освещено. Попытки сделать зал достойным царя видны были в том, что на пол набросали награбленную одежду; в тени за резными столбами с изображениями богов играли музыканты. Сегодня Митрадат не давал большой банкет – были приготовлены ложа для двух десятков офицеров, Эодан сидел справа от царя, за ним Тьёрр, а слева – Флавий. Кимвр и алан были в персидских костюмах, бросая вызов простой белой тунике римлянина. Остальные были одеты в греческом стиле, кроме царя, который набросил на широкие плечи пурпурное одеяние.

Эодан приветствовал Митрадата и вельмож как всегда и напряженно опустился на ложе. Царь взял фрукт из хрустальной чаши.

– Никогда раньше это место не знало такого собрания великих, – с сардонической серьезностью провозгласил он. – Однако наш главный гость еще не пришел.

– Кто это, повелитель мира? – спросил понтиец.

– Не в наших обычаях, чтобы женщины пировали с мужчинами, – сказал Митрадат. – Мы считаем это отступлением от древней и более мужественной жизни. – Это намеренная стрела во Флавия, подумал Эодан. – Но никто из вас не посчитает оскорблением присутствие царицы; и философы уверяют нас, что царственность – дело духа, а не рождения.

– Но великий царь показывает, что когда дух и рождение объединяются, возникает почти божественность, – с привычной готовностью сказал один из офицеров.

– Поэтому я с удовольствием представляю вам подлинную Аталанту [Аталанта – героиня древнегреческой мифологии, прославленная красотой и искусством стрельбы из лука. – Прим. пер.] – или принцессу амазонок – или даже саму Афину, такую же мудрую, как доблестную. Пусть войдет Фрина из Эллады.

Она вошла из внутренней двери в сопровождении гофмейстера. Одежда ее была ослепительна: длинное блестящее платье и развевающаяся шелковая накидка; волосы, горло и руки – в варварском сиянии украшений. Эодану было мучительно, что она может выглядеть такой несчастной. Она вошла с опущенными глазами и простерлась перед царем.

– Нет, встань, встань! – прогремел Митрадат. – Царь хочет, чтобы ты разделила с ним место.

Эодан услышал скрытный смешок в конце стола. Кровь ударила ему в голову; какое право имеет какой-то азиат смеяться над гречанкой? Он поискал взглядом этого человека, чтобы потом разобраться с ним. И когда снова посмотрел, Фрина заняла место рядом с царем.

– Знайте же, – сказал правитель по-гречески, – что она потратила все свои средства и рисковала жизнью, свободой и честью, чтобы приехать сюда из Синопа и вступиться за своих товарищей. А до этого она делила с ними опасности бегства из Рима и битвы на море – и она настолько образована, что может учить детей вельмож. Поэтому я говорю, что в этой прекрасной груди царское сердце, и мы должны оказать ей царские почести. Выпей, Фрина!

Он взял свою большую серебряную чашу и своими руками подал Фрине. Вдоль всего стола послышались негромкие завистливые возгласы.

Фрина приподняла свою благопристойную вуаль, чтобы поднести чашу к губам.

– Ха, ха! – закричал Митрадат. – Видите, она еще и прекрасна! Пусть начинается пир!

Это был совсем не банкет по сравнению с последним пиром в Синопе: всего лишь жареный бык и несколько сортов дичи, нафаршированной рисом и оливками. Не было акробатов или обученных танцовщиц, молодые галлы оказали опасный танец с мечами, и фригийский волшебник демонстрировал разные трюки, например, выпускал голубей из пустого ящика. Но Тьёрр радовался этому больше чем всему, что видел раньше; он так хохотал, что даже Флавий слегка улыбнулся. Эодан едва замечал, что происходит у него перед глазами и между зубами; все его внимания поглощал римлянин.

Когда наконец кончили есть, наступило выжидательное молчание. Митрадат наклонился к Флавию.

– Рассказ о твоих приключениях был сегодня невежливо короток, – сказал он с улыбкой. – Теперь мы ходим послушать его полней. Ты должен быть необычным человеком, если угрожаешь кимвру.

– Твое величество льстит мне, – ответил Флавий. – Я самый обычный римлянин.

– Тогда ты льстишь своему государству. Хотя сам его унизил, сказав, что один человек может быть для него такой опасностью.

– Нашему государству угрожала бы величайшая опасность, если бы мы были так несчастны, что потеряли твою добрую волю.

– Ха! Никто не скажет, что у вас плохие придворные! Твои комплименты почти столь же хороши, как та речь, в которой ты излагал свой блеф. – Митрадат осушил свою чашу, поставил ее, и раб тут же снова ее наполнил. Царь перевел взгляд от Флавия на Эодана и Тьёрра, потом снова вернулся к Фрине. – Несомненно, здесь есть какая-то цель. Не часто жизни так переплетаются. Я должен быть осторожен и принять решение, соответствующее воле Самого Великого.

Эодан сел.

– Мой повелитель, – нервно сказал он, – дай нам обоим оружие и увидишь, кому благоприятствует небо!

Мирадат задумчиво ответил:

– Я слышал, Эодан, как ты говорил, что боги тебя не любят.

– На этот раз он говорит правду, – твое величество, было бы нечестиво, если бы я… позволил ему жить.

– Хочешь встретиться с ним в поединке? – спросил Митрадат.

– Это неотесанный германский обычай, – сказал Флавий. – Он недостоин цивилизованного человека.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Что ж… я сражусь с ним, твое величество, если нет способа получше.

Эодан вскочил на ноги.

– Немедленно! – крикнул он.

– Дайте мне мой молот, и я позабочусь о его сопровождающих! – сказал Тьёрр.

Фрина села на ложе.

– Нет! – сказала она.

– Назад! – воскликнул Митрадат. Лицо его раскраснелось от вина; он тремя глотками осушил вторую чашу. – Назад, ложитесь. Я этого не потреплю! Вы оба мои гости!

В комнате стало тихо, слышались только треск огня и тяжелое дыхание людей за столом. Снаружи под стенами выл ветер.

– Этого не должно быть, – сказал наконец царь. – Я тоже цивилизованный человек. Пусть мир знает, что я не варвар. Мы решим этот спор в соответствии с разумом и принципами. Слушайте меня и повинуйтесь!

– Царь сказал, – пронесся шепот вдоль длинного стола.

– Эти люди просили у меня убежища, – сказал царь, – и оно было им пожаловано. Они под моей защитой.

– Гостеприимство его величества известно всему миру, – сказал Флавий. – Но гость не может оставаться вечно. Отпусти их из своего присутствия, великий повелитель, и я буду ждать их за твоей границей.

– Ты не дал мне причину для того, чтобы отослать их, – сказал ему Митрадат.

– Твое величество, – сказал серьезно Флавий, – я обвинил их в мятеже, убийстве, воровстве и пиратстве. Они враги самой цивилизации, и Римское государство уверено, что все цивилизованные люди признают это. Позволь рассказать тебе одну историю.

Оставаясь у галлов, кимвры по их просьбе послали посольство в Рим. Их условия, конечно, не были приняты – разве мы могли впустить диких людей в свои границы? – но им показали город. Слышал ли царь, что показалось им самым интересным? Кормушки ломовых лошадей! Я говорю правду. Они не могли отвести глаз и смеялись, как дети. Им также показали греческую статую, которая называется «Пастух»; царь, несомненно, слышал об этом одном из величайших наших сокровищ – изображение старика со всей трагедией и достоинствами возраста. Они удивились, кому понадобилось изображать старого, совершенно бесполезного раба!

Флавий наклонился вперед, жестикулируя; его ораторский тон заполнил зал богатством и теплом.

– Великий царь, за нашими государствами – варвары, воющие племена без законов и знаний. Мы с волнением следили за твоими подвигами, когда ты разбил скифов; тем самым ты послужил Риму, твое величество, как Рим послужил Понту на Рудианской равнине. У нас разные предки, великий царь: твоими были персидские шахи, моими – свободные латинские землевладельцы. Но нас вырастила одна мать – Эллада, и мы одинаково почитаем ее. – Он показал на Эодана. – Вот он сидит, враг, который разместил бы лошадей в Парфеноне и разжигал костер стихами Гомера. Я охочусь не на одного варвара, о, защитник греков. Это само варварство.

Снова наступила тишина. Митрадат осушил еще одну чашу. Эодан напрягся, не зная, чего ожидать. Царь посмотрел на него.

– Что скажешь на это? – спросил он.

Эодан подумал: я могу играть на его чести, как Флавий на его гордости. Думаю, он позволит мне оставаться в Пунте до конца жизни, если я покажу ему один-два шрама, полученные на службе у него. Но я кимвр.

Он тяжело сказал на своем ломаном греческом:

– Я прошу всего лишь прав человека, мой повелитель.

– Варвар не человек! – рявкнул Флавий.

Митрадат повернулся, опираясь на локоть, так что посмотрел на Фрину.

– Что ж, – сказал он, – у нас тут чистокровная эллинка. Что думает она?

– Греческая рабыня! – воскликнул Флавий. – Царь шутит. Он знает: раб еще меньше человек, чем варвар.

Фрирна села и бросила ему:

– Ты сам был рабом после Аравсиона. И тебе понадобилась вся римская армия, чтобы взять его. Нам нужны предки из Аида? Где были твои предки, когда мы воевали у Саламина? [Битва при Саламине – морское сражение между греческим и персидским флотами в 480 году до н. э. – Прим. пер.]

Митрадат нахмурился.

– Мои предки были в персидском флоте, – сказал он.

– Но сейчас тебя называют защитником Греции, – быстро произнесла Фрина. Он улыбнулся. – Великий царь, кто более достоин твоей милости: человек, который освободил хотя бы одного грека, или человек, чей народ опустошил Коринф? [В 146 году до н. э. римляне захватили город Коринф, перебили всех мужчин, женщин и детей продали в рабство, а город сожгли. – Прим. пер.]

– Мне казалось, ты воюешь со всеми богами, Эодан, – сказал Митрадат. – Но по крайней мере один из них на твоей стороне, раз послал такую прекрасную защитницу.

Он лег, как лев, и повернул голову с гривой в сторону Флавия.

– Эти люди мои гости, – сказал он. – Никто не смеет причинять им вред. Царь сказал.

Сердце Эодана подскочило, а Флавий согнул напряженную шею.

– Я слышу и повинуюсь, твое величество, – сказал он.

– Что ж, – серьезно сказал Митрадат, – оставайся ненадолго с нами. Возвращайся с нами в Синоп. Я о многом хочу тебя расспросить, и ты вернешься домой не с пустыми руками. Теперь все наполните чаши и выпейте со мной!

Фрина несколько мгновений смотрела на Эодана. Потом закрыла лицо руками.

– Но в чем дело? – спросил царь. – Ты выиграла свое дело, девушка.

– Прости меня, царь. Поэтому я и плачу.

– Выпей из моей чаши. Эти глаза слишком прекрасны, чтобы покраснеть.

Она дрожа приняла чашу. Тьёрр дернул Эодана за рукав.

– Кажется, мы избежали этой западни, – сказал он. – Теперь нужно придумать другую для Флавия.

Эодан посмотрел на римлянина. Тот дрожал от гнева, но в то же время умудрялся вежливо разговаривать с понтийским офицером.

– Хм… Надеюсь, царь разрешит мне последовать за ним, когда он уедет. Нет, это было бы открытым объявлением войны. Наверно, придется ждать настоящей войны с Римом. – Он стиснул кулак на подушке. – Хоть бы было не так!

– Осторожней с такими желаниями, – предупредил Тьёрр. – Они часто исполняются, причем так, как мы, смертные, не ожидаем.

Эодан пил, словно это единственное средство смирить ненависть и боль в себе. Он видел, что Флавий делает то же самое. Митрадат разговаривал с Фриной; никто не смел прерывать его. Эодан походил по залу, поиграл с одним человеком в пачиси [Пачиси – азартная игра, в которой вместо костей используют раковины-каури. – Прим. пер.] – он сегодня играл плохо – и поговорил о тактике кавалерии с другим. Шло время.

Наконец, когда все вокруг замолчали, он услышал голос Митрадата:

– Идем со мной.

Он встал. Фрина тоже встала. Она подняла руки, и под тонкой вуалью на ее лице был ужас.

– О чем говорит твое величество? – спросила она почти в отчаянии.

Митрадат откинул голову и громко расхохотался.

– Неужели ты настолько девственница? – кричал он. – Таких ради новизны выращивают только в Азии.

Она опустилась на колени, так что его корпус возвышался над ней, а она была лишь маленькой грудой ярких тканей у его ног.

– Великий царь, я недостойна, – запинаясь, выговорила она.

– Что это за черепа и кости? – спросил Тьёрр на ухо у Эодана. – Удача нашла ее, а она не хочет ее принять!

Кимвр окинул взглядом зал. Большинство придворных были слишком пьяны, чтобы наблюдать за этой сценой; и несколько смотрело с подхалимским интересом. Флавий, улыбаясь, стоял у столба.

Поистине, возникла в темноте в голове Эодана мысль, какой-то бог осчастливил Фрину. Царская наложница богата и почитаема; стать женой царя практически невозможно, а Митрадат, как говорили, способен удовлетворить весь свой гарем. Кимвр шагнул вперед, чувствуя холодок на коже. Он осознал, что ищет рукоять меча, но меча не было.

Фрина, прижимаясь к ногам царя, посмотрела в сторону. Она встретилась взглядом с Эоданом: в ее глазах было отчаяние. Он пошел к ней, почти не сознавая, что делает. Фрина покачала головой, и он резко остановился. О, кимврский Бык, какая Сила использует его сегодня?

– Ты показала, что достойна, – нетерпеливо ответил Митрадат. – Встань и иди со мной.

Вероятно, только Эодан видел, как напряглись ее губы. Она опустила голову к полу.

– Господин, прости свою рабыню. Луна запрещает мне.

– Вот как. – Митрадат сделал шаг назад, на его лице появилось выражение беспокойства. – Надо было сказать мне об этом раньше.

– Я была слишком ошеломлена, мой господин, – ответила она. Видно было, что к ней вернулись сообразительность и решимость. Эодан с холодком подумал, каково ей пришлось.

– Что ж… встань. – Митрадат протянул ей руку и поднял ее так легко, словно она ничего не весит. Она, дрожа, стояла перед ним. – Через неделю тебя в моей палатке будет ждать множество царских одеяний, – сказал он. – А до того у тебя будет своя палатки и слуги. Ты поедешь в носилках тетрарха.[Тетрарх – этот термин в древности употреблялся в разных значениях. В данном случае, по-видимому, – командир отряда всадников или глава провинции. – Прим. пер.]

– Великий царь, – прошептала она; если бы Эодан не был поблизости, он не услышал бы, – если твоя служанка в чем-то не угодит тебе… если в чем-то прогневает господина… он не сочтет это виной ее друзей? Они ничего обо мне не знают, кроме того, что я в Синопе ждала исполнить воли царя, как всегда исполняют они.

– Поистине, – резко сказал Митрадат. – Я не дурак? И разве я на поднял над ними свой щит? – Он хлопнул в ладоши. – Пусть гофмейстер позаботится о ее благополучии. И найдите мне на ночь пару галльских девушек.

Фрина прошла мимо Эодана. Она бросила на него только самый быстрый взгляд, но он никогда не встречал более одинокий взгляд. Но он услышал торопливый шепот:

– Не волнуйся обо мне. Я поступлю как можно лучше. Иди один по миру своим путем.

Он смотрел ей вслед. Сила ушла из него, он чувствовал себя усталым и пустым. Слышал, как Тьёрр ответил Митридату:

– Нет, господин, я уверен, она не из тех женщин, которые ненавидят прикосновение мужчин, даже если она необычно долго оставалась девственницей. Напротив, господин, мужчине, которого она полюбит, будет достаточно занятий!

– Я тоже так подумал, – сказал Митрадат. – Это хороший знак, что она сохранилась для меня одного.

Для Эодана это было как болезнь: они смеют так говорить о его сестре по клятве! Он бросил бы вызов самому царю, если бы… если бы… Изгнанник ест горький хлеб. Он только сменил одно рабство на другое.

XVIII

Утром, после нескольких темных часов бессонницы или кошмаров – он не был уверен, что это было, – Эодан начал исполнять свои обязанности офицера. Понтийцы двинутся домой на рассвете следующего дня; хотя армия способна свернуть лагерь за час, обоз из добычи, пленных и дани – совсем другое дело. Эодан с радостью погрузился в дела среди лошадей. Время от времени он видел римлян, полностью вооруженных перед местом своего отдыха – не больше декурии [Декурия – в древнем Риме отряд из десяти человек. – Прим. пер.], однако они преодолели половину Азии, чтобы потребовать у царя его гостя. Даже в гневе он подумал, что для него большая честь – иметь ребенка, который станет римлянином.

День снова был холодный и ветреный. Летела поднятая сапогами пыль, забивалась в глаза, нос и горло; в звоне железа и меди чувствовалась зима. Над Аксилоном громоздились огромные сине-черные тучи со снегом и дождем в брюхе, но земля оставалась сухой, как мумия. Ткань палаток трещала на ветру.

В середине утра он увидел царского посыльного, пробирающегося между мулами, за собором которых он присматривал. Он ничего об этом не подумал, пока молодой посыльный не дернул его за ногу. Он посмотрел вниз с седла и услышал:

– Господин капитан, царь приказывает тебе немедленно явиться к нему.

– Слышу и повинуюсь, – машинально ответил Эодан. Он приказал одному из всадников продолжать работу и поехал через сумятицу лагеря. Внутренне он напрягся. Что еще нужно от него правителю?

Отдав меч, он почувствовал себя совершенно одиноким. Сегодня на нем нет даже кольчуги, только грязная туника и брюки по персидской моде, шлем с плюмажем для обозначения звания. Стражники у ворот морщились от пыли и ветра, их лица казались нечеловеческими. Эодан пересек двор и вошел в здание крепости.

Зал был почти пуст; почти не заметны были солдаты у стен, секретарь с дощечкой и с пером и посыльные у его ног. Митридат расхаживал перед очагом, в котором высоко вздымалось пламя. Сам он был одет по-персидски; рубин на его лбу блестел как красный третий глаз. На бедре у него кинжал; время он времени он наполовину извлекал его и снова вставлял в ножны, как в сердце врага.

Эодан подошел к нему, поймал взгляд царя и приветствовал его, как обычно.

– Ниц, варвар! – взревел Митрадат.

Не время проявлять гордость. Эодан пал на пол.

– Чем я прогневил моего повелителя?

Приступ собственного гнева стал для него неожиданностью. Он считал этого человека другом.

– Где женщина Фрина? – прогремело у него над головой.

Эодан вскочил на ноги.

– Она ушла? – закричал он.

– Я не разрешал тебе вставать, – проворчал Митрадат.

– Она ушла? – снова крикнул кимвр: ему показалось, что его обожгло пламя.

Митрадат долго смотрел на него. Постепенно лицо его смягчилось.

– Ты не знал? – негромко спросил он.

– Клянусь духом своего отца, не знал, повелитель.

– В таком случае слушай. Сегодня утром ее служанки вошли в палатку, чтобы помочь ей встать. Ее не было. Евнух на страже сказал, что ничего не знает. Я ему верю, но он все равно выпьет яд за свою глупость и спасется, только если подействует мое новое противоядие. В задней стенке палатки было отверстие; должно быть, она разрезала своим ножом. Когда мне об этом стало известно, я стал задавать вопросы. Твой младший конюх, кимвр, рассказал, что она пришла к нему ночью, потребовала лошадей, одежду, оружие и еду и уехала. Он сказал, что ему было приказано давать ей все, что она потребует.

– Это правда, великий царь, но… я никогда не думал… я никогда… Зачем ей уезжать, когда ее судьба так расцвела?

– И в Аксилон! В последний раз ее видели на дороге, ведущей на юг, в Аксилон!

– Здесь какое-то колдовство, – сказал Эодан. – Она никогда не проявляла никаких признаков безумия, повелитель. Должно быть, ее захватил какой-то злой дух или заклятие…

Внутренне, холодно его разум метался, как заяц, уходящий от волков. Он не знал, кто может населять эти страшные равнины; может, ее действительно гонит какой-нибудь тролль. Он лишь слегка удивился, что не ежится от этой мысли, как сделал бы раньше; сейчас он хотел только найти эту тварь и вонзить в нее кинжал. Но, может, она сделала это по собственной воле, по какой-то неизвестной ему причине. Он понял, что ему трудно представить себе хладнокровную Фрину, знающую, из чего сделаны звезды, подчинившейся какой-то бесформенной фригийской тени. Или он просто не смел это себе представить?

Какова бы ни была правда, он хотел пойти за ней сам. Тявкающие азиаты не должны в цепях тащить ее в постель царя. Этого нельзя допустить!

Зеленый взгляд Эодана сосредоточился на Митрадате. Он видел на этом львином лице ужас тысячи поколений, ютившихся в темных хижинах и пытавшихся колдовством отгородиться от мира, который сами же населили демонами. Пусть он вскрыл сколько угодно преступников и изучил множество ученых гороскопов, Митридат все равно остается наполовину греком.

– Здесь занимаются черным искусством, – сказал царь. Он начертил пальцем знак против зла, Крест Света, который изображен на знаменах Митры. – Не пройдет и часа, как колдун будет на дыбе.

В голове Эодана возник план. Сердце его забилось сильней.

– Или это римляне? – сказал он.

– Что? Нет, их закон запрещает магию.

– Я много раз видел, как римляне нарушают законы Рима, великий царь. И потом это вообще может быть не колдовством. Какая-нибудь их хитрость.

Митрадат повернулся к посыльному.

– Приведите ко мне Флавия! – приказал он.

И принялся расхаживать взад и вперед, взад и вперед; в ямах трещал огонь, снаружи свистел ветер. Сегодня в зале было дымно, у Эодана слезились глаза. Он вспомнил вчерашний вечер… какой маленькой она была перед огромной башней, которой был царь… и почему она так боялось, что его недовольство ею отразится на ее друзьях? Когда царю надоедала наложница, даже если он провел с ней всего одну ночь, он не гневался на нее. У него всегда достаточно женщин. Он отдавал ее кому-нибудь из вельмож как знак особого расположения, и, конечно, вельможа всегда очень бережно обращался с таким подарком. Обычно он делал эту женщину своей главной женой.

Поэтому благодаря одному факту, что царь призвал ее в свою постель, на плече Фрины воцарилась золотая удача.

Он, напрягаясь, подумал: неужели она так не хотела попасть в гарем, что решилась бежать одна? Там земля волков, медведей, рысей и пастухов, еще более диких, чем эти звери; а южнее Ликония и Парфия, где женщина – тоже всего лишь животное. Если она не погибнет в пути, наступит момент, когда ей придется пустить кинжал против себя.

Вошел Флавий.

– Приветствую тебя, царь Востока, – сказал он. Увидел Эодана и остановился. Кимвр стоял неподвижно.

Флавий прикусил губу. Потом спросил:

– Чем я могу послужить твоему величеству?

– Что ты можешь сказать об исчезновении Фрины? – спросил Митрадат.

– Что?

Флавий шагнул назад. Он посмотрел на Эодана, потом на царя, и его губы искривились в легкой улыбке.

– Я ничего не знаю, повелитель, – ответил он. – Неужели она бежала ночью?

– Так говорят, – сказал Митрадат. – Это твоя работа?

– Конечно, нет. Великий царь, я предполагаю…

– Он говорит, что не он причина, – резко сказал Эодан. – Но мой господин знает, что он никогда не был моим другом или другом близких ко мне людей. Да и сам Рим не друг Понта. Каким может быть лучший удар по нам всем?

Флавий посмотрел на Митрадата, который зарычал, как зверь на арене. Потом взгляд ржаво-карих глаз римлянина отыскал глаза Эдана и больше их не отпускал.

– Таков твой план ударить по мне? – спросил он.

– Я ничего об этом не знаю! – закричал Эодан. – Знаю только…

Флавий с улыбкой покачал головой.

– Кимвр, кимвр, ты отказался от своего природного оружия и попытался использовать женщину. Это не принесет тебе победы. Когда унижаешься, это никогда не приносит удачу.

Эодан искал слова, но нашел только черный туман гнева и страха. И стыда – за то, что пытался использовать бегство Фрины как кинжал в спину римлянина. Да, потрясенно подумал он, я призвал на себя зло и теперь должен выдержать, что из этого выйдет.

Флавий снова повернулся к Митрадату. Он произнес речь, резкую, словно обращался к армии.

– Великий царь, ты должен быть оскорблен такой неловкой попыткой лишить меня твоего царского расположения. Разве не вероятней, что этот человек, который хорошо знает девушку – у нас только его и ее слово, что она девственница, – уговорил ее бежать? У нее было гораздо больше возможностей договориться ним и с его другом, чем у меня; хозяин каравана, с которым мы пришли сюда из Синопа, подтвердит, что она всю дорогу сторонилась меня, а вот вчера днем она была в палатке Эодана. И разве убежала бы она в пустыню без надежды на помощь? Разве не могла рассчитывать на помощь сообщника, офицера, который может уезжать из армии, когда и куда захочет, привезти ей еду, защитить и помочь вернуться к себе на родину?

Мощное тело Митрадата сгорбилось. Он так сжимал рукоять кинжала, что побелели костяшки; тремя красными глазами он посмотрел на Эодана и спросил:

– Что скажешь на это?

– Что я служу царю, а этот римлянин нет, – неистово ответил Эодан.

Он чувствовал, что фразы Флавия словно загоняют его.

– Защитник Востока, есть простое объяснение случившегося. Точнее два таких объяснения. Первое. Варвар и гречанка боялись того, что случится, если ты, их господин, узнаешь, что она солгала тебе, она всего лишь отбросы в виде беглой рабыни. Поэтому он отослал ее и попытается увести вслед за армией; Замаскированная, она сможет жить с ним в Синопе; или он может обмануть ее таким обещанием, убить и похоронить. Второе. Возможно, он говорит правду, и она сама приняла решение бежать. Подобное к подобному: Она, родившаяся в рабстве, предпочтет лежать с каким-нибудь фригийском пастухом коз, чем с царем.

Митрадат взревел, словно его пробили копьем. Он схватил лампу, сорвал ее с цепи и бросил в яму с костром. И когда Эодан увидел его дергающееся лицо, он понял, что видел такое выражение и раньше – у маленьких детей, кричащих в неконтролируемом гневе.

– Она пойдет в огонь вслед за этой лампой, – сказал понтиец. Это прозвучало почти как стон.

– Римлянин лжет! – Эодан шагнул к Флавию, подняв руки. Истощенное орлиное лицо ждало его с выражением превосходства. – Я вырву у него это из горла!

Придя в себя, он повернулся и воскликнул:

– Мы не знаем, не колдовство ли это, повелитель.

Митрадат с трудом глотнул. Он кулаком ударил по ладони и стал ходить под изображениями кельтских богов; дюйм за дюймом он укрощал свой гнев. Наконец он остановился. Мрачно посмотрел на Эодана и спросил:

– Поклянешься ли ты всем святым для тебя, что ты никогда не знал ее тела и что это не твоих рук дело?

– Клянусь, мой царь, – сказал Эодан.

– Слово варвара, – усмехнулся Флавий.

– Молчи! – гневно сказал Митрадат. – Я знаю этого человека.

Он еще какое-то время размышлял.

– Может ли один человек знать другого или даже самого себя? – спросил он у деревянных богов.

Лицо его застыло: он принял решение.

– Что ж, – тяжело сказал он, – похоже, она ушла по своей воле или была околдована. И в том и в другом случае она недостойный сосуд для царского семени. Пусть Аксилон заберет ее.

Мышцы Эодана начали расслабляться. Где-то в глубине сознания возникла мысль: Флавий повернул мою глупость против меня, но, может быть, Фрина оставила своего доброго гения, чтобы помочь мне. Потому что сейчас все стало так, как она хотела: ее не преследуют, а я и Тьёрр не впали в немилость.

– В конце концов она всего лишь еще одна женщина, – сказал Митрадат. – Я мог послать за ней людей, чтобы она умерла как урок другим, но это недостойно цивилизованного человека.

– Она, несомненно, убьет себя, когда покажутся твои всадники, твое величество, – сказал Флавий. – Конечно, если за ней не пошлют этого варвара…

– Ты хочешь удалить его от меня? – хрипло спросил Митрадат. Эодан неожиданно понял, какая внутренняя борьба происходит в этом человеке. – Уходите оба!

– Немедленно, твое величество, – сказал Флавий. – Повелитель Востока мудр: он понимает, что такие проявления мятежного духа нужно наказывать по достоинству. Пастух, увидевший ее издалека, будет знать, как незаметно красться за ней. – Он чуть наклонился в сторону Эодана. – Если царь позволит мне сказать еще одно слово, я хотел бы отказаться от своих слов о предательстве варвара. Совершенно очевидно, что он предупреждал девушку об опасностях Аксилона. Так что даже если он и сговаривался с ней о чем-то, сейчас он понимает свой истинный долг перед своим благодетелем.

Огонь в глазах царя загорелся ярче.

– Так. Ни кимвр, ни алан не должны покидать армию ни на минуту, пока мы не вернемся в Синоп. – Губы его дернулись. – Я не сомневаюсь в твоей клятве, Эодан… – «Но ты сомневаешься! – сдерживая гнев, подумал Эодан. – Флавий умеет сеять драконьи зубы… «– просто, чтобы не было разговоров.

Эодан увидел, как начал расплываться Флавий, улыбающиеся боги стали нереальными. Он откинуло голову, собираясь взвыть.

И вдруг все ушло. Он стоял без гнева, без ненависти, даже без горя. Есть только дорога, и в конце ее ночь, и сознание, что он должен идти или перестанет быть самим собой.

– Повелитель, – сказал он, – позволь твоему слуге удалиться.

Митрадат посмотрел на него.

– Что это значит?

– Мне была оказана честь служить великому царю, но больше я служить не могу. Позволь мне отправиться в Аксилон.

Флавий сдержал возглас. Митрадат дрожащей рукой извлек кинжал. Рабы в конце зала отступили в тень; еле заметна рябь прошла по ряду стражников. Все смотрели на Эодана.

– Я должен поблагодарить римлянина, – продолжал кимвр. – Я мог бы позволить ей умереть там или что-нибудь еще хуже смерти. Он показал мне, что это стыдно. Я не знаю, почему она ушла: может, на нее наложили заклятие, или она сделала это по какой-то своей причине. Я не понимаю этого. Но когда я спал среди врагов, она меня сторожила. Теперь, когда ей нужна помощь, я не могу предложить ей меньшего.

– Ты… приведешь ее назад… сюда? – спросил Митрадат. Ничего другого он не мог себе представить. – Что ж, возможно…

– Оставив алана заложником твое величество, – вмешался Флавий.

Эодан покачал головой.

– Тьёрр не имеет к этому никакого отношения, мой господин. Поэтому я прошу разрешение уйти с царской службы. Вероятно, Фрина не захочет возвращаться сюда.

– И для тебя ее желание выше моего? – удивленно спросил Митрадат.

– Я бы хотел, – сказал Эодан, – чтобы ты отдал мне ее в руки, а я мог бы привезти ее сюда или отпустить, если она захочет. Но я не владею искусством подхалима; я прошу только об отставке.

– Твою голову насадят на столб у ворот! – торжествующе воскликнул Флавий.

Митрадат стоял неподвижно; он шумно дышал. Он поворачивал голову из стороны в сторону, как бык, который ищет, кого бы вздеть на рога.

Неожиданно он прыгнул вперед, сверкнул его кинжал. Лезвие вонзилось в деревянный столб и сломалось.

– Стража! – взревел царь. – Схватить предателя!

Эодан стоял неподвижно. Его схватили руки, острия копий уперлись в ребра. Он посмотрел на Флавия. Римлянин громко рассмеялся. Митрадат продолжал кричать и рвать плащ, а Флавий наклонился и прошептал:

– Дурак, ты думал, что он тебя отпустит? Ты по существу опозорил его перед всем двором: Фрина сбежала, потому что не хотела, чтобы он ее взял. Ты оскорбил его не только как царя, но как мужчину!

– Я знаю, что я сказал, – ответил Эодан.

Митрадат в гневе отбросил стражников и Флавия в сторону и ударил Эодана по лицу.

У Эодана звенело в голове. Он стоял, облизывая кровь, текущую изо рта, и сказал по-гречески:

– Я не знал, что у цивилизованных людей есть обычай бить гостей.

Митрадат отступил, словно ему угрожали мечом.

Некоторое время он, рыча, расхаживал по залу. Флавий заговорил, но львиный рев заставил его замолчать.

– Вина! – сказал наконец царь.

Раб торопливо принес чашу. Царь выхватил ее, пнул стоявшего на коленях раба в живот, выпил вино и смял чашу пальцами.

– Еще! – приказал он.

Ему принесли новую чашу. Он выпил ее медленней. Сел в высокое кресло, какое-то время посидел, глядя на темноту над балками, и наконец захохотал. Это был лающий смех, в котором было мало веселья. Потом царь встал и спокойно заговорил.

– Отпустите его. – Стражники отступили. Эодан стоял в ожидании. – После этого, – по-прежнему спокойно говорил царь, – ты не захочешь оставаться. Сложный вопрос, гость ли ты мой, солдат или раб, но цивилизованный человек должен быть великодушен. Кимвр может взять лошадь, оружие и все деньги, которые заработал у меня. Он может ехать, куда пожелает, но пусть не возвращается в эту армию. – Ветер выл в зале, ревел огонь в ямах. – Прочь! – крикнул Митрадат.

Эодан поклонился и попятился, словно шел выполнять царское поручение. Пусть Силы позволят, чтобы было так, тупо подумал он, зная, что иногда требуются часы, чтобы ощутить боль раны.

Он слышал, как Флавий дрожащим голосом спросил:

– Позволит ли царь удалиться и этому гостю?

Словно издалека, донесся голос Митрадата:

– Здесь судьба. Я бы встал у нее на пути, если бы посмел, но я всего лишь человек, даже я… Завтра на рассвете, когда мы двинемся на север, ты можешь оставить лагерь. – Звериный крик: – Прочь с моих глаз! Все! Все люди здесь, оставьте царя в одиночестве!

Все пошли, почти побежали; на лицах под яркими шлемами почти ужас: царь сидел на коленях языческого бога и плакал.

Эодан видел, что Флавий пошел в свою палатку. Они не обменялись ни словом. Он пошел к себе, вызвал конюха и оделся в персидские доспехи. Ему привели оседланного серого жеребца. Эодан сел на него и быстро выехал из лагеря.

Он поехал на юг, надеясь увидеть след.

Через час, когда понтийская армия стала только дымом на горизонте, он увидел за собой облако пыли Оно приближалось, пока он не увидел черную лошадь, поднявшую пыль, и услышал громкий топот копыт. Ветер относил назад рыжую бороду Тьёрра.

– Вуф! – сказал алан, подъезжая к нему. – Мог бы и подождать меня.

Эодан крикнул:

– Не нужно было! Ты должен был оставаться там, где твоя удача.

– Нет, – ответил Тьёрр. – Никакая удача не придет к человеку, нарушившему клятву. И мне все равно надоел Понт. Мы обязательно выпьем воды из моего Дона.

XIX

– Так как слух дошел до тебя так быстро, ты должен был также слышать, что римляне на рассвете пойдут за нами. У них есть деньги, и местные галлы хорошо к ним относятся; они наймут следопытов, собак и запасных лошадей.

– Я не раз сам раньше охотился на равнинах, и на меня охотились, – ответил Тьёрр. – Стадо овец забьет запах, а как только съедем с дороги, никаких следов не будет… О, мы можем устроить гонку до самой Парфии, и у нас хорошие шансы на победу.

– Но именно этого мы не можем сделать, поэтому тебе лучше вернуться, прежде чем царь услышит о твоем неповиновении. Я уехал только из-за Фрины. Я должен отыскать ее, прежде чем предпринимать такое путешествие, а это может занять все время до прихода преследователей.

Тьёрр понимающе посмотрел на него. Эодан почувствовал, как краснеет его обветренное лицо. Он сердито сказал:

– Она моя сестра по клятве. Неужели она считает, что я могу забыть, что это значит?

– Да, – кивнул алан, – иначе она бы отдалась Митрадату без всякого шума. – Он посмотрел вдоль грязной покрытой рытвинами дороги, которая вилась между камнями и сухой травой, пока не терялась в грозовых черных тучах. – Наша задача – найти ее, а она постарается эту задачу затруднить. Нужно ехать по дороге, пока не встретим кого-нибудь видевшего похожего на мальчика всадника-лучника… она так должна выглядеть.

– Так сказал мне мой конюх, а он был слишком испуган, чтобы солгать. Поехали.

И они много часов ехали молча.

В конце дня они встретили пастуха в вонючей шерстяной тунике и вязаной фригийской шапке. Он мрачно посмотрел на них и сквозь грязные усы сказал что-то на своем языке, чего они не поняли. Эодан был настроен мрачно. Достаточно плохо, что они въезжают в дикие места, где мало кто способен их понять; но это земля, где ненавидят персидских воинов. Мрачно и холодно, как сгущающиеся сумерки, он думал, что Флавий скорее всего догонит его завтра, прежде чем он хоть что-то узнает о Фрине. Он обречен; боги боятся гордых людей.

Что ж, если такова его судьба, он ни одному богу не доставит удовольствия видеть, как он побоится его.

– Хо-а! – воскликнул Тьёрр.

Эодан оторвался от своих мыслей. Алан показал на запад, где одна единственная грязно-красная полоса под дымными цветами обозначала закат.

– Там лошадь, – сказал он.

Эодан увидел: лошадь устало брела по равнине с севера.

В нем закричал ужас. Эодан заглушил ответный крик, вонзил шпоры в бока лошади и съехал с дороги. Ветер рвал его плащ и пытался сбросить его с седла. Однажды его лошадь споткнулась о камень, не видный в темноте, но он усидел в седле, покачнувшись, чтобы помочь мышцам лошади, напрягавшимся под его коленями. Он продолжал двигаться к другой лошади.

Это был гнедой мерин с украшенной серебром упряжью; к седлу подвешен легкий топор – так вооружаются понтийские всадники. Лошадь дрожала на бессердечном ветру; хвост ее развевался, но пропотевшая грива прилипла к шее. Уставшая лошадь возвращалась к царю.

Эодан почувствовал себя так, словно у него вырывали сердце, оставив только кровоточащую пустоту.

– Ее, – сказал он.

– И ничья иная, – согласился Тьёрр. – Одинокая лошадь с оружием и упряжью, стоящими десять лет работы пастуха… праща … и лошадь ускакала. – Он взглянул на свои бесполезные руки. – Прости, сестра.

Эодан пустил лошадь. Он поехал по следу этой лошади, насколько мог его определить. Он не позволит, чтобы кости Фрины белели на этой равнине. Конечно, если к нему боги равнодушны, то к ней нет. Они приведут его к ней и дадут время, чтобы он устроил погребальный костер, а потом и насыпь.

Сумерки сгущались. Вскоре он услышал какое-то шуршание в траве. Он поехал на этот звук: обнаженный мужчина закричал и попытался убежать от него. Это был совершенно голый фригиец; у него не было даже посоха, но на бегу он что-то прижимал к груди. Эодан натянул узду и смотрел, как он исчезает вдали.

– Что с ним случилось? – спросил Тьёрр, сжимая молот: жуткая встреча в ночи на безлесной равнине.

– Не знаю, – ответил Эодан. – Грабители – те же, что убили Фрину? А может, какое-то злое колдовство, потому что мы в нехорошей стране. Говорить с этим человеком мы не можем, поэтому предоставим его его судьбе.

Они поехали дальше. Но стало уже слишком темно, чтобы что-то увидеть, и Эодан не хотел рисковать: он мог пропустить следы своей сестры по клятве. Утром коршуны издалека покажут ему, где она лежит. Потом придут римляне, и он останется у ее могилы и будет сражаться, пока его не убьют.

– Я бы хотел разжечь костер, – сказал Тьёрр. Он в темноте заботился о своей лошади. – Это отгонит ночных грабителей.

– Они все равно не придут к нам, – ответил Эодан. – Нам не суждено быть сожранными ночными хищниками.

Тьёрр тяжело сказал:

– Я верю в это. Ты сегодня больше чем человек.

– Я человек с целью, – сказал Эодан. – И больше ничего.

– Этого достаточно, – заметил Тьёрр. – Я так бы не смог. До рассвета я не посмею к тебе прикоснуться.

Эодан закутался в седельное одеяло, положил голову на сложенный плащ и лежал в холодной стремящейся тьме. Земля казалась больной, она жаждала дождя, но дождя не было. Эодан подумал, не заключены ли действительно молнии, которые призывает Тьёрр, в его молоте. Дождь может прийти, когда они умрут завтра утром; а может, думал Эодан, выпадет первый снег, потому что он дождь, а я зима.

Я ветер.

Он лежал, слушая, как сам веет по земле, в темноте, в темноте, и беспокойные погибшие кимвры летят за ним по небу. Он обыскивал все эти злые равнины, искал Фрину, всю ночь искал дух Фрины. В длинной мертвой траве разбросано много черепов, потому что это очень древняя земля. Но среди них нет ее черепа, и ни один из черепов не может ничего сказать о ней; они только отвечали на его свист своим пустым свистом. Он искал дальше, летел над кавказскими ледниками и вниз в море, которое отступало под ударами его бича, пока наконец он пролетел мимо огромного пса с окровавленной мордой, пролетел через гулкие пещеры до самых врат ада; копыта глухо стучали, когда он обыскивал ад, звал Фрину по имени, но ответа не было. И хотя он тряс копьем под черными стенами, никто не шевелился, никто не отвечал, даже эхо умерло. И он понял, что ад умер, что он давно покинут; и он отправился назад в верхний мир, ощущая в себе ужасающее одиночество. Он провел в поисках много столетий. И снова была весна. Он ехал мимо могильной насыпи воина по имени Эодан, которая стоит на самом краю мира, где дуют ветры, и на защищенной от ветра стороне насыпи он увидел маленький цветок мать-и-мачехи, первый цветок весны.

И он успокоился в радости. Земля поворачивалась под ним; он слышал, как она холодно трещит под звездами. Снова пришла зима, и снова лето, и опять зима, бесконечно. Но он видел цветок мать-и-мачехи…

– Теперь света достаточно.

Эодан открыл глаза. Он сразу увидел, что ветер стих. Воздух стал немного теплей, и ветер пах влагой. На юге мир был еще во тьме. Должно быть, там идет снег, сонно подумал он. И сюда ветер еще до вечера принесет снег. Странно, что первый снег в этом году придет с юга. Но, может, местность поднимается медленней, чем способен видеть глаз… да, должно быть, так, потому что он слышал, что в том направлении горы Тавр. [Тавр – южные прибрежные горы в Турции. – Прим. пер.]

– Горы Быка, – сказал он. – Возможно, это знак.

– О чем ты говоришь?

Тьёрр казался неясной тенью в темноте. Он сидел, держав руке ломоть хлеба.

– Чтобы дойти до Парфии, мы должны пересечь горы Быка.

– Если доживем.

Алан отломил кусок хлеба, прикоснулся им к молоту и бросил в темноту. Может, какой-нибудь бог, или дух, и кто еще здесь живет примет его жертву.

– Да, уверенности в этом нет, – согласился Эодан. Он вздрогнул и завернулся в одеяло. – Нам пора в путь. Враг выступит на рассвете.

Тьёрр внимательно посмотрел на него.

– Ты снова человек, – сказал он. – Смертный, я хочу сказать. К тебе вернулась надежда, а значит, и страх ее потерять. Что случилось?

– Фрина жива, – сказал Эодан.

Тьёрр взял кожаную бутылку и сделал большой глоток.

– Я поблагодарил бы бога, если бы ты сказал, кто послал тебе это видение, – сказал он.

– Не знаю, – ответил Эодан. – Возможно, это только я сам. Но я думал о Фрине. Она слишком умна и полна жизни, чтобы сдаться. Она понимала, что одинокий понтийский солдат на лошади с дорогой упряжью вызовет соревнование между грабителями и римлянами. Но кому нужен бродячий фригиец, какой-нибудь бедняк-пастух? – Эодан негромко рассмеялся. – Понимаешь? Она остановила человека, которого мы видели, под угрозой оружия заставила раздеться. Она могла объясниться с ним жестами. И, конечно, бросила ему монету: я помню, что он что-то прижимал к груди. Он убежал, а она поехала дальше и ехала, пока лошадь не стала бесполезна. Тогда она закопала одежду и оборудование солдата, взяла с собой, возможно, только лук и нож и пошла пешком.

Тьёрр выкрикнул:

– Ты так думаешь? Да, да, так и было! Давай оседлаем наших кляч и догоним ее!

Он побежал за своей стреноженной лошадью. И, приведя ее, какое-то время очень необычно смотрел на Эодана.

– Я не уверен, диса, что колдовская сила, которую почувствовал в тебе вечером, совсем ушла от тебя, – сказал он. – Или что она вообще когда-нибудь уйдет.

– Я не владею искусством мага, – выпалил Эодан. – Я только думаю.

– У меня такое чувство, будто мысль – это волшебство сильнее всех остальных. Ты вспомнишь старого Тьёрра, когда тебе начнут приносить жертвы?

– Ты болтаешь, как ребенок. На лошадей!

Они быстро двинулись в усиливающемся свете; Эодан на ходу по-волчьи пожирал сосиску. Сейчас Флавий уже должен был начать охоту. Сегодня кимвру понадобится сила.

Коричневая трава шепталась; тут и там на ветру трепетал куст без листьев. Милю за милей солнце, скрытое серой дымкой, освещало Аксилон, и наконец Эодан и Тьёрр со всех сторон увидели круг горизонта. В такой местности охотник видит далеко.

Они увидели овечье стадо, больше других, но не стали тратить время на пастухов. Фрина тоже могла увидеть его издалека; необходимо приблизиться к ней настолько, чтобы она могла увидеть. Недалеке Эодан заметил то, что должно быть домом хозяина или того, кто здесь работает. Дом тоже лучше других, не из земли, каменный, но все же очень маленький: без окон, с одной комнатой, конечно, из плоской земляной крыши идет дым. Несколько грубых пристроек, тоже из замшелых камней, и стога сена. Больше ничего не нарушало пустоту и не двигалось, если не считать полудикой собаки. Женщины и дети, должно быть, при виде вооруженных всадников спрятались за дверью. Эодан почувствовал неожиданную боль; это было так странно, что ему пришлось немного подумать, чтобы узнать это чувство. Жалость. Сколько человеческих жизней в бесконечном пространстве и времени прошли в таком убогом отчаянии?

Царь, подумал он, по справедливости должен быть не только силой. Он должен быть законом. Да, и приносить добро; это должен быть справедливый человек, укрощающий дикий народ не копьем, а законом; да, но он должен также учить воевать, если это необходимо, пока позволяют ревнивые боги. И царь должен стать свободой.

А потом, сухо подумал Эодан, когда царь умрет, народ его ставшим святым именем вернет все зловонное прошлое. Нет, не все. Конечно, люди на каждые три шага вперед делают два назад; но этот третий шаг сохраняется, и он и есть царь.

Фрина сейчас должна меня увидеть, подумал он.

И словно в ответ, увидел, как из-за куста появилась маленькая фигура. Совсем маленькая на расстоянии в сотни ярдов, она бежала в фригийской козьей шкуре и тряпках; но серая лошадь Эодана пронеслась эти сотни ярдов, и он соскочил с седла и прижал ее к себе.

Она держалась за него и плакала на холодном стальном нагруднике.

– Я не хотела, чтобы ты приходил. Я не хотела этого.

– Зато я этого хотел, – сказал он. Поднял ее подбородок так, что смог посмотреть в фиолетовые глаза. – Не желаю слышать никаких укоров. Достаточно того, что я нашел тебя.

– Больше никогда не буду от тебя убегать, – сказала она. – Где будет твой дом, там будет для меня Эллада.

За их спиной застучали копыта. Тьёрр кашлянул.

– Хм-мм! Враг в пути, с собаками и запасными лошадьми. А у нас их только две. Надо уходит, пока мы можем.

Эодан распрямился.

– Нет, – сказал он. – Я достаточно бежал.

XX

Они подъехали к дому пастуха. Когда собака бросилась на Фрину, та ударила ее посохом по носу. Собака убежала, а Фрина сняла лук и наложила стрелу на тетиву. Эодан остался верхом, он держал в руке германский меч. Тьёрр спешился, подошел к двери и постучал молотом.

– Откройте! – крикнул он. Ничего не шевельнулось. Он поднял молот, размахнулся и опустил его на засов. Засов раскололся. В темной хижине раздались испуганные голоса. Дрожащий седобородый дед преградил вход, держа ржавый старый топор. Тьёрр схватил его за тунику и бросил на землю, но не сильно.

– Выходите! – сказал он, сопровождая это жестом.

Они вышли. Была только одна женщина, бесформенная в платье, похожем на мешок, и еще дюжина детей. Дети так не похожи друг на друга, что Эодан решил: у них три разных отца, те самые пастухи, что оставили стадо и неуверенно держатся в полумиле.

– Неужели мы должны стать разбойниками? – встревожено спросила Фрина.

Эодан посмотрел на нее, одетую в ту же грязную одежду, что пастухи, но сияющую сквозь нее. И прямо сказал:

– Это все равно, что ударить их собаку.

Но из-за ее взгляда он вспомнил кое-какие свои мысли о царе и порылся в кошельке. Бросил на землю несколько монет. Дед выдохнул и пополз на дрожащих ногах; три пастуха подошли поближе.

– Кто-нибудь здесь говорит по-гречески? – спросил Эодан. Они молча смотрели на него. – Ну, поймете жесты; и пинок поможет, если будете долго соображать, потому что у нас мало времени. – Он повернулся к Фрине. – Сторожи Тьёрра и меня. Не позволяй им много говорить между собой. Стреляй в первого, кто покажется предателем. А теперь за работу.

Спешившись, он заглянул в дом. Через дверь и отверстие для дыма проходило достаточно света, чтобы он разглядел замусоренный земляной пол, груду овечьих шкур, несколько каменных инструментов и глиняных сосудов, горящий в очаге навоз. Но его интересовала крыша. На стены были наложены ветви, когда-то срубленные в далеком лесу, и на них набросана земля. Он кивнул.

– Так я и думал.

Тьёрр собрал семью и приказал смотреть, что он делает. Ребенок заплакал, когда Тьёрр забрался по стене на крышу и стал сбрасывать землю. Он бросил ребенку монету. Мальчик постарше улыбнулся, забрался наверх и стал помогать ему. Тьёрр рассмеялся, спустился и пошел к сараю. Используя посох Фрины как рычаг, он высвободил несколько камней из стены. Первый ребенок, глядя на него, попробовал снова заплакать. Тьёрр бросил ему вторую монету. Мать рассмеялась. Тьёрр подтолкнул ее к работе.

Какое-то время Эодан и Тьёрр заставляли семью пастуха разбирать крышу дома и пристройки. Фрина бдительно расхаживала по пыльной земле, держа лук наготове. С высокогорья дул ветер, и снежные тучи придвинулись.

В углах сарая были прочные деревянные столбы. Тьёрр выкопал их и подтащил к лишившемуся крыши дому. Два поставил вертикально на пол – один у входа и один на ярд от задней стены. На них сверху он положил третий столб. Потом поверх столбов снова положил балки-ветви и на них слой земли. Семья пастухов смотрела с раскрытыми ртами, мигала, делала знаки от злого глаза, который, конечно, есть у этих безумцев, но после нескольких ударов стала помогать. Он выстроил их и приказал по цепочке передавать ему камни из разрушенных пристроек. Эти камни слой за слоем он укладывал на землю на крыше в ярде от задней стены. Наконец ветви под ними начали прогибаться и даже столбы со стоном наклонялись. Тогда Тьёрр быстро набросал немного земли на камни, чтобы скрыть их.

Тем временем Эодан внутри в доме у задней стены копал землю. Он выкопал яму в восемь футов глубиной, а от нее туннель под землей. Прокопав несколько ярдов, он оставил деревянную лопату и выбрался. Дальше работу продолжала семья, и даже на крыше Тьёрр только присматривал. Силы им сегодня еще понадобятся.

Через несколько часов после того, как они начали, Фрина посмотрела законченную работу. И увидела только дом пастуха с несколько более толстой, чем обычно, крышей, и разрушенные пристройки.

– И от этого зависит наша жизнь? – удивленно спросила она. – Не лучше ли было уходить по равнине?

– Найдя наш след, – мрачно ответил Тьёрр, – они могут менять лошадей, а наши будут загнаны и упадут замертво. Нет, наши шансы не очень хороши, но думаю, план дисы лучше, чем если бы мы играли в мышь, бегущую от римского хорька.

– Еще одно дело, – сказал Эодан. Он зажег палку, потом поджег ею стога. Пастухи застонали. Эодан с некоторой жалостью улыбнулся и бросил деду свой полный кошелек.

– Здесь плата за ваше стадо, дом и на жизнь зимой. Уходите!

Он махнул мечом и показал на юг. Они пошли по равнине, оглядываясь, как испуганные животные.

– Зачем эти костры? – спросил Тьёрр. – Конечно, мне нравится тепло в такой холодный день, но…

– Сеном можно обложить дом и поджечь, – сказал Эодан. – Не хочу умереть в печи.

Тьёрр потянул за свою рыжую бороду.

– Я об этом не подумал. Тяжело всегда думать, диса?

Эодан его не слышал. Он взял руку Фрины.

– Есть ли у меня хоть какая-то надежда уговорить тебя уйти до конца боя? – спросил он.

Она покачала темной головой.

– Во всем остальном я повинуюсь тебе, – сказала она, – но у меня есть право остаться с моим мужчиной.

– Я однажды дал тебе обещание, – сказал он потрясенно.

– Да, и ты его держишь, – рассмеялась она. Смех был тихий и одинокий, и его унес ветер. – Ты обещал не целовать меня против моей воли. Но, Эодан, сейчас такова моя воля.

С неторопливой нежностью он коснулся губами ее губ; если они останутся жить, будет больше. Тьёрр сказал:

– Я вижу на севере облако пыли, диса. Я думаю, это всадники.

– Тогда пошли внутрь, – сказал Эодан.

В доме было темно; дыра для выхода дыма закрыта камнями, а обвисшую дверь они за собой закрыли. Сели на землю и стали ждать; Фрина лежала в кольце рук Эодана. Вскоре снаружи послышался стук копыт, зазвенело оружие. Они услышали собачий лай.

– Место кажется пустым, – сказали на латыни. – Может, людей прогнал огонь в этом сене.

– И они оставили двух стреноженных боевых коней? – рявкнул Флавий. Загляните в это логово и посмотрите, нет ли там кого.

Тьёрр прочнее встал у двери и поднял молот. Дверь со скрипом открылась. Холодный серый день снаружи осветил римский шлем и отразился от римского панциря. Тьёрр нанес удар, и шлем зазвенел. Послышался треск ломающихся костей. Человек упал и больше не шевелился.

– Мы здесь, Флавий! – крикнул алан.

Фрина пустила стрелу в дверь. Кто-то произнес проклятие. Эодан, разглядев мельком лошадей и людей, подошел к выходу и выглянул. Десять живых римлян и два галла в боевом наряде – двенадцать бойцов против двух мужчин и женщины.

– Я считаю, – сказал Тьёрр, – что мы с тобой должны каждый нанести по шесть ударов.

В поле зрения кимвра появился Флавий. Его опустошенное лицо застыло под шлемом с плюмажем. Он почти устало сказал:

– Я по-прежнему предлагаю прощение, даже свободу и вознаграждение твоим спутникам. Мне нужен только ты, и только потому, что ты убил Викку.

– Я бы с радостью встретился с тобой в поединке, – ответил Эодан.

– Это мы уже проходили, – сказал Флавий. – Позволь спросить тебя: ты действительно хочешь, чтобы сармат и гречанка погибли из-за тебя? Разве не достойней было бы освободить их от всех клятв, которые они давали тебе? Даже приказать им уходить?

– Он наш царь, – сказала в темноте Фрина. – Но есть приказы, которые не может дать даже царь.

Флавий вздохнул

– Как хотите. Декурион, взять их!

Дверь узкая, пройти может только один человек. Римский декурион появился с поднятым длинным пехотным щитом. Эодан ждал. Декурион напал, за ним показался солдат с копьем. Копье устремилось к лицу Эодана, но он наклонился и ударил римлянина по ногам. Справа ударил молотом Тьёрр, отбросил копье в сторону, и его древко сломалось о дверь. Декурион отразил удар меча Эодана и сам ударил мечом. Его лезвие ударилось о персидскую кольчугу. Эодан ударил по руке, державшей меч. Ему не хватило места для размаха, но лезвие врезалось. Декурион опустился на колено. Эодан ударил его по шее – свист и звук, как при работе мясника.

Другой человек появился за декурионом, он наступил на спину умирающего офицера и нанес сильный удар. Эодан отступил в сторону. Потеряв равновесие, римлянин споткнулся и упал в дом. Молот Тьёрра обрушился на его шлем. Один из галлов с криком прыгнул через неохраняемую дверь. Фрина выстрелила, и галл остановился: стрела попала ему в руку. Эодан напал на него сбоку, и германский меч пронзил его ногу. Галл с криком упал. Тьёрр прикончил его, а Эодан вернулся к двери.

– Осталось девять! – выдохнул он.

Римляне стояли в нескольких ярдах от Эодана, с его меча капала римская кровь. Какое-то время никто не шевелился, но Флавий спешился и принялся расхаживать. Показался второй галл. Эодан вспомнил, что слышал топот наверху.

– Крыша из камней, господин, – сказал галл Флавию. – Наверно, мы можем сбросить ее вниз, но это трудно. Будет стоить нам людей.

– Пробить стену тоже, – сказал Флавий. Он говорил безлично, как будто решал школьную задачу. Эодан подумал, сколько могло остаться в этом человеке радости, и надежды, даже гнева: демоны, овладевшие Флавием, опустошили этого человека.

– Стрелы, – сказал он наконец.

Эодан смотрел, как они готовятся. Четверо солдат стояли щит к щиту в нескольких ярдах. Если он попытается сделать вылазку, они нападут на него, и даже кимвр не сумеет противостоять на открытом месте четверым опытным бойцам. Еще трое натянули луки и стояли, готовые к стрельбе, улыбаясь в бесстрастное лицо Эодана. Флавий и галл притащили столб из разрушенного сарая.

Когда все было готово, Флавий выступил вперед.

– Видишь, что я собираюсь сделать? – сказал он. – Можешь оставаться на месте и быть целью стрелков или можешь закрыть эту дверь, которая висит только на кожаных петлях, и ждать нас внутри.

– Думаю, мы подождем, – сказал Эодан.

Он закрыл дверь, и его окружила тьма. Он слышал, как вонзаются в стены стрелы, и снова подумал, какая ярость заставляет Флавия приказывать стрелять. Наступил на руку мертвеца и подумал, какая женщина, какой ребенок, какая лошадь будут ждать ласки этой руки.

– Назад, – сказал он. – Фрина, в яму.

Она поцеловала его – украденное мгновение в темноте – и исчезла.

Снаружи загремели ноги. Дверь, которую он не запер, распахнулась. Два темных пятнах проходили в нее со столбом в руках.

Тьёрр встретил их. Его молот загремел о железо.

– Ха-а! – воскликнул он. – Юк-хай-саа-саа! Входите и умрите!

Он стоял посредине комнаты рядом с Эоданом. У каждого был римский щит и избранное оружие: молот и длинный меч. Они ждали.

Смутно видный человек приблизился к Эодану. Он ударил низко, целясь в ноги кимвра. Эодан отскочил. Его германский меч поднялся, задев низкий потолок. Потом опустился, и шлем смялся под его ударом. Эодан снова поднял оружие, ударил и почувствовал, как по руке течет кровь.

Еще одна смутная фигура, еще один удар. Он перехватил удар своим щитом, и металл скользнул в сторону. Римлянин щитом прижимал правую руку Эодана, не давая ему использовать меч. Ботинком с шипами он ударил кимвра по ноге, и тот почувствовал сильную боль. Эодан шишкой щита ударил римлянина по лицу и услышал звук разрывающейся плоти. Римлянин, ошеломленный, упал.

В гремящей, ревущей темноте оставались еще двое. Она подходили с двух сторон, чтобы зажать его. Он пнул того, что справа, и шпорой разрезал ему бедро. Тот от боли слегка опустил щит, и Эодан нанес удар. Он ударил о шлем, но сила удара пригнула голову римлянина. Тот опустился на четвереньки и отполз.

Эодан отбивался от второго, держа щит как преграду. Он немного отвел край щита, потом снова придвинул его, так что теперь его щит соединился со щитом врага и прочно удерживал его. Через верх он ударил мечом и вонзил его острие.

– Хо-йо-йо! – кричал Тьёрр, ударяя молотом, так что стоял гром. Эодан мог бы издать кимврский вопль, но у него больше не было такого желания.

– Назад! – прохрипел он алану. – Назад, прежде чем они окружили нас!

Теперь зрение привыкло к мятущейся темноте, к серому освещению через дверь. Эодан и Тьёрр стояли в конце комнаты, перед опорным столбом, который они воздвигли. Кровь текла по их рукам и кровавила грудь; кровь красила их оружие, и на этот раз не только кровь римлян. Но перед ними лежали мертвые; Эодан не считал, сколько их. Он посмотрел через три ярда утоптанной скользкой красной земли и увидел пять человек, все еще стоящих на ногах. Все они были ранены.

Но он дрожал от усталости. Его меч, затупевший, с вмятинами, не мог бить надежно; теперь в его руке металлический стержень, тяжелый, как горе. Он едва слышал тяжелое дыхание Тьёрра, собственное сердцебиение и как громко дышал через пересохшее горло.

Теперь, когда все охотники в доме, пора их уничтожить.

Флавий стоял у двери.

– Строиться в ряд! – выдохнул он. – От стены до стены! Отогнать их назад и зарубить!

Щиты четверых римлян заполнили всю узкую комнату, Флавий стоял за ними. Эодан поднял свое оружие и крикнул:

– Не хочешь хоть раз испытать это лезвие, убийца?

Флавий крикнул. На одно мгновение, над надвигающимися щитами и шлемами, в зимней темное Эодан увидел безумие. Он подумал, что не следовало издеваться над непереносимым горем. Боги слишком справедливы.

Флавий поднял меч и бросил его над солдатами.

Эодан почувствовал, что меч задел его голову. Он отшатнулся, ослепленный собственной кровью. Боль пронзила его голову, и он оказался в мире, полном огромным кружащимся пламенем. Падая, он подумал: «Это тоже должен знать царь: каково быть убитым».

Римляне торжествующе закричали и двинулись на Тьёрра. Алан отбросил свой щит, одной рукой подхватил Эодана, а другой метнул молот. Молот не успел долететь до столба, как Тьёрр уже прыгнул в яму, а оттуда в туннель.

Столб наклонился. Доска, которую он поддерживал, упала. Затрещали ветки, и крыша с тяжелыми камнями рухнула.

Эодан слышал это слабо, словно издалека. Небо разбилось, подумал он, и в обломках своей войны гибнут боги и демоны. Мимо меня пролетела звезда и с шипением утонула в море.

Он лежал в туннеле, как в матке, а тем временем камни убивали охотников на него. Последовала звонкая тишина. Он слышал, как в сплошной ночи перекликаются Тьёрр и Фрина. Ее руки нашли его. Он лежал на ее руках и позволил боли достичь высшей точки прилива.

Но боль отступила. Тьёрр раскопал несколько футов вверху. Выбравшись наружу, он вытащил Эодана и Фрину и присвистнул, увидев их.

– Пойду лучше приведу лошадей, – неловко сказал он. – Ты ведь позаботишься о нем?

Вместо ответа она поцеловала своего мужчину.

Эодан посмотрел на небо.

– Лежи спокойно, – прошептала Фрина. – Лежи спокойно. Все в порядке. Мы в безопасности.

Ветер тихий, почти теплый. На его лицо падал первый снег.

– Я тяжело ранен? – спросил он.

Она прямо ответила:

– Ты потерял левый глаз. Теперь я вдвое сильней буду любить правый.

– И все? – вздохнул он. – Я думал, мой долг больше. Силы добры ко мне.

XXI

К северу от города Танаис река Дон извивается, как сверкающая змея, как молния в божественном спокойствии, когда течет по холмистым равнинам, на которых пасутся лошади.

На западном берегу Дона, от Азовского моря на север, насколько хватает их мощи, живут рук-анса. Это гордый народ: воины, которые выращивают лошадей и изготовляют оружие; у их женщин длинные красивые волосы, увитые гирляндами; льняные платья развеваются вокруг их высоких тел; их вожди вознаграждают песни бардов золотыми кольцами.

Однако времена были нелегкие, и, когда Тьёрр Рыжий вернулся домой, народ приносил в жертву быков в надежде, что он привез с собой удачу. Со всех концов собрались вожди, и зал Бели звенел от их оружия, и рекой лился эль. Вожди гостили у Бели не только потому, что хотели услышать рассказы его сына; говорили, что Тьёрр привез с собой царя. А рок-анса нужен мудрый царь.

Странный отряд выехал на восточный берег Дона и был перевезен через реку вместе со многими дарами племен. Но не Тьёрр возглавлял этот отряд, хотя рыжебородый сверкал парфянской кольчугой и блестел греческим серебром. Он командовал воинами, несколькими десятками аланских всадников, охранявшими богатый багажный обоз; в его собственном фургоне много золота, оружия и три прекрасные наложницы. Когда он рассказывал, как все это пришло к нему благодаря удаче, принесенной молотом, многие ложились ниц: в этом молоте точно живут молнии.

Однако Тьёрр другого человека признавал своим дисой, очень высокого, с длинными волосами цвета соломы, с худым замкнутым лицом, с нарисованным на лбу солнцем и с одним зеленым глазом. Эодан не одевался, как царь; его кольчуга была надежной и удобной, но без украшений; он не говорил, что его оружие владеет волшебством или божественной силой. Больше того, у него была только одна жена, стройная женщина с темными волосами и фиолетовыми глазами; она ездила, как мужчина, держала в руках младенца, а другой сын, на год постарше, ехал в переносной колыбели за ее седлом. Эодан даже не принимал подарки на ночь в виде женщин; он улыбался своей отчужденной улыбкой, благодарил хозяина и возвращался к своей жене.

И поэтому рук-анса дивились Тьёрру … и гадали, не ведьма ли эта Фрина, так околдовавшая и Тьёрра, и своего мужа… и они разговаривали с Эоданом и начинали понимать, почему Тьёрр называет его царем.

Высоко горели огни в пиршественном зале Бели. Вожди кланов рук-анса сидели за столом, поднимали бычьи рога, тяжелые от серебра и пива, и пили в честь Тьёрра и господина Тьёрра.

Седой Бели подслеповатыми глазами посмотрел на сына.

– Ты расскажешь нам о своих путешествиях? – спросил он.

– Не за один день, – ответил Тьёрр. – Нам предстоит много зимних вечеров, в которые можно рассказывать. Скажу только, что меня продавали в Греции и Италии, пока я не оказался на римской галере. Но потом Эодан и Фрина освободили меня. Мы захватили корабль и поплыли на восток, пока не оказались при дворе царя Митрадата.

– Это тот самый, полководцы которого три года назад прогнали нас от Херсона? – спросил Бели.

Тьёрр кивнул.

– Да. Я бы хотел сражаться с вами, но боги пожелали, чтобы я в это время сражался на стороне Митрадата в Галатии. Для нас он был хорошим господином. Почему вы с ним воевали?

Бели пожал плечами.

– Год был голодный. В последнее время у нас много голодных годов; нас стало слишком много. Но поход был неудачный, и теперь Херсонес недоступен для наших лошадей.

– Я мог бы вам кое-что посоветовать, – сказал Эодан. Он уже овладел аланским языком; говорили, что он знает несколько языков и умеет читать и писать. Да, он человек глубокого ума и колдовской силы, но раскрывается не перед всеми, да.

– Куда вы пошли потом? – спросил Бели.

– Мы ушли от Митрадата, – сказал Тьёрр, – и какое-то время были просто двое мужчин и одна женщина, одинокие в холодной степи. Но мы убили нескольких римлян, у которых были толстые кошельки. Поэтому мы купили у фригийцев дома и овец, чтобы пережить зиму. Весной мы проехали по Ликаонии; но в наши дна она дружит с Римом, поэтому мы не стали там задерживаться, просто заплатили за свой проезд. В горах Быка живут племена воинов и охотников, они хорошо приняли нас. Мы помогали им и прожили у них целый год, потому что должен был родиться первый сын моего царя. На следующую весну мы прибыли в Парфию в сопровождении молодых воинов и предложили свои услуги тамошнему повелителю, потому что он враг Рима. Когда вельможи увидели, какой человек мой царь, нас все принимали очень хорошо. Мы жили в красивом городе и для забавы участвовали в нескольких пограничных стычках. Но мы хотели снова оказаться среди своих людей. Поэтому этой весной мы получили разрешение на отъезд и прошли через Армению и Кавказ, пока не встретились с аланами – и так вернулись в твой дом, мой отец.

– Ты многое видел, – сказал Бели. И под эти слова военные вожди кланов сдвинули свои рога с пивом.

– Своими двумя глазами я видел меньше, чем мой царь одним, – скромно сказал Тьёрр. – Он постиг искусство многих народов. Он сможет многому научить свой нард.

– А где твой народ? – спросил Бели у гостя.

– На севере, – сказал Эодан. – Когда-то мы назывались кимвры. Сейчас это все, кто живет там, где цветет вереск и растут березовые леса.

– Мы все пойдем на север, мой царь и я, чтобы править его землей, – сказал Тьёрр. – Там мало кто живет. Те из рук-анса, кто пойдет с нами, найдут там новый дом и станут великими.

– Кое-кто из молодежи может пойти, – согласился Бели.

– Могут? – воскликнул Тьёрр. – Да если я знаю свой клан, они будут драться друг с другом за право пойти с нами!

– Не все, – сказал Бели. – Даже не большинство. Потому что если ты будешь жить на севере, ты станешь не тем, кто ты сейчас.

– Это верно, – сказал Эоден. – Но стоит жить, чтобы стать кем-то другим.

– Прости меня, – сказал Бели, – но есть такие, кто не пойдет за одноглазым царем.

– В таком случае пусть остаются дома! – фыркнул Тьёрр. – Я буду пасти своих лошадей на краю света, если он поведет меня туда.

– Да, – кивнул Бели. – Такие цари есть. Но как ты потерял глаз, господин?

Эодан улыбнулся. Улыбка была сухая, мягкая, но совсем не молодая. Он слишком много видел, чтобы оставаться молодым. И сказал:

– Я отдал его за мудрость.

Эпилог

В старинных легендах говорится и в книге Снорри Стурласона записано, что народ аса или анса пришел на север из земли Танаис. Вскоре пришельцы стали господами; они правили из своих высоких залов в Упсале, и германские племена получали у них вождей и знания. Потому что они были хорошими господами и принесли своим новым народам не только богатство, но и знания. Они дали народам Севера искусство мира и войны, научили строить корабли и выращивать породистых лошадей, писать рунами и командовать армиями, торговать с другими странами и совершать далекие путешествия, дали мастерство врачевания и много мудрых законов. И поэтому народ окреп и вырос, из примитивных жителей лесов произошли сильные племена, которые в конечном счете во времена Переселения победили Рим и правили Европой. Они самое большое влияние оказали на страну, которую назвали Англией, и здесь сохранилось много их защищающих свободу законов, которые принесли с собой люди аса.

Все цари севера считали, что происходят от повелителей аса, а сами эти повелители после смерти почитались как боги. Первого царя аса звали Один, и он был главой богов.

Content

Пол Андерсон
Золотой раб

Примечание автора

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

Эпилог