Рональд Фредерик Делдерфилд

Жены и любовницы Наполеона. Исторические портреты

Ronald Frederic Delderfield

Napoleon in Love

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2022

* * *

Глава 1

Муж и любовник

«Плющ опутывает своими усиками и побегами подвернувшееся дерево, в этом, собственно, и заключается вся история любви».

Наполеон записал эту довольно банальную мысль, когда ему было восемнадцать лет. В то время его опыт общения с женщинами ограничивался всего лишь одним свиданием с проституткой и короткой летней идиллией с симпатичной шестнадцатилетней девушкой.

В последующие годы, когда он поднялся до высот огромной личной власти, он пользовался любезностями бесчисленного количества женщин, многие из которых отличались красотой, грацией, очарованием и умом. Ведя интимные беседы о женщинах на острове Святой Елены, он признавал связь с семью сожительницами, но, похоже, не принимал в расчет своих мимолетных встреч, как не заслуживающих включения в памятный перечень.

Из своего обширного набора он выделит, фактически, только двух жен и примерно дюжину любовниц, исключив двадцать других, чьи имена молва связывала с ним за те четырнадцать лет, когда он находился в центре мировых событий. Таким образом, за двадцатипятилетний период, то есть с момента его первого брака и до смерти в ссылке, он побывал в интимных отношениях по меньшей мере с четырнадцатью женщинами — молодыми, привлекательными и исключительно расположенными ублажить его.

На первый взгляд его любовные победы впечатляют и лишены противовеса в виде любовного Ватерлоо. Можно утверждать, что его успехи на этой ниве равнозначны свершениям на полях сражений или в управлении государством. И все же это не совсем так, потому что выявилась любопытная стерильность его любовных увлечений, и только две такие привязанности в какой-то степени повлияли на развитие его характера. Несмотря на это, он относился к своим любовным увлечениям, к каждой из них, достаточно серьезно в свое время, а некоторый цинизм, проявившийся у него в зрелом возрасте в отношении любовных дел, в последующие годы не повторялся. Его отношение к женщинам оставалось в целом наивным, как у юноши, и часто столь же пылким и нежным. Его часто упоминаемая бесцеремонность в обращении с некоторыми женщинами была лишь чертой характера. В душе же он до смерти оставался романтиком. Слезы женщин, их мольбы пробуждали в нем приливы неистовой нежности и заботливости. Жестокосердые хищницы, охотившиеся за царственной благосклонностью, видели с его стороны проявления неслыханной щедрости, неизменной доброты, внимание и удивительное отсутствие встречных упреков.

О связях Наполеона с женщинами нельзя судить по моральным установкам нынешнего дня. Если же кто-то попытается рассудить таким образом, то неминуемо оценит его как сладострастного и похотливого деспота, лишенного всяких форм цивилизованного обращения с женами и подданными. Нельзя также стараться приуменьшить его чувственность на том основании, что это был незаурядный человек, не подпадавший под кодекс поведения менее значимых людей. Он сам изредка претендовал на такое для себя исключение, но лишь когда по-детски дурачился, пытаясь оправдаться перед своей супругой. Когда бы ни пытался он отмахнуться от своих недостатков человека, мужа, воина или государственного деятеля, он нес несусветную чушь — как поступает большинство из нас. Его положение в обществе вело к тому, что любое безответственное высказывание тут же бралось на заметку толпой окружавших соглядатаев. Большинство из нас находится в этом плане в более завидном положении. Наше самоуничижительное нытье обычно поднимают на смех и тут же забывают о нем.

Объективности ради следует рассматривать его характер через призму исключительного положения, которое Бонапарт занимал тогда. Он формировался в период небывалых социальных сдвигов в стране, где моральные нормы интимной жизни постоянно попирались ее лидерами. Ни бурбонские аристократы, ни безродные политиканы, сменившие их, не рассматривали замужество женщины как препятствие для поиска наслаждения. В этом взгляды Наполеона ничем не отличались от поведения ближайших предшественников. К тому же его возможности предаваться подобному искушению не знали границ. Если сравнить использование Наполеоном своих возможностей с поведением некоторых его современников, то можно даже признать запросы Бонапарта скромными. Баррас, Талейран, Меттерних, Массена и собственные братья Наполеона — Жозеф и Люсьен — были мужланами с позорной репутацией, распутниками с точки зрения современных этических норм. Некоторые из них содержали одновременно по полудюжине наложниц. Наполеон же обычно одну любовницу заменял другой, часто находясь под впечатлением, что он искренне влюбился.

Удивительная предрасположенность Наполеона к самообману придает особый шарм его любовным похождениям. Это был человек, всю свою зрелую жизнь проживший в зените славы, но, несмотря на это, цепь его нежных связей с женщинами ни в коей мере не свидетельствовала о неразборчивости. Наоборот, в ней была своя динамика, своя последовательность, и хотя отдельные ноты вносили некоторый диссонанс, но в своей сущности сама мелодия отношений не была хаотичной. Ее отличали гармоничность и удивительное постоянство.

Возможно, за всю мировую историю ни об одном человеке не писали столько, сколько о Наполеоне. Его личная жизнь стала предметом бесчисленного количества мемуаров, правдивых и сомнительных, серых и забавных, восторженных и желчно-критических. Почти каждый образованный человек, который приближался к Бонапарту в ту четверть столетия, когда больше всего в мире говорили именно о нем, записывал или давал указания фиксировать его обдуманные соображения, его любовные похождения, его предпочтения, настроения и, превыше всего, сотни его напускных замечаний, произносимых в ходе легкомысленной болтовни при дворе.

Усидчивый историк может потратить всю жизнь, изучая фонтаны его красноречия, но получит лишь скромный набросок характера, ставшего легендарным. Это объясняется не многословием рассказанных о нем историй, а тем, что никто на свете не прожил и десяти лет в таком темпе, которым характерна жизнь Наполеона в течение двух десятилетий.

Невероятно велик круг его интересов. Географически он простирался от Португалии до восточных окраин Московии, от северных европейских широт до Нила и Южной Атлантики. Практически этот круг охватывал почти все сферы человеческой деятельности, начиная от ухаживания до подрывной деятельности, от республиканского законотворчества до строительства империи.

Трудолюбивый и целеустремленный человек всю жизнь мог корпеть над тем, чего Наполеон часто добивался всего за несколько часов, имея тем большее основание гордиться достигнутым. Он делал выводы скорее интуитивно, нежели в процессе логических построений. За несколько месяцев Бонапарт поднялся от положения человека не у дел до поста диктатора над тридцатью миллионами граждан. Всего за год с небольшим он распространил свою власть на большую часть Европы. Он вошел в историю как солдат, но ремесло солдата было всего лишь производным элементом его фантастической нервной энергии, порождаемой мощными генераторами самоуверенности. В сфере человеческой активности не было и все еще нет подлинно равных ему. Выигравший битвы на шестидесяти полях сражений, он был исключительным администратором выдающегося класса, что обычно не присуще большинству хороших организаторов, умел пробуждать в сердцах миллионов непоколебимую преданность. У миллионов мужчин!

Его гениальность совершенно изменяла ему, когда он обращался к женщинам. Список его достижений в этой области удивительно плачевен. Он был страстным любовником для некоторых из них, покладистым мужем лишь для двоих и щедрым другом и покровителем для множества женщин. Они платили ему в лучшем случае послушанием и покорностью по примеру викторианских жен, в худшем — черным предательством и бесстыдной неблагодарностью.

Как же такое случилось? Как мог Наполеон вдохновить мужчин идти на смерть, благословляя его имя, а в сердцах женщин не смог пробудить ничего, кроме робкого, своекорыстного чувства любовного влечения?

Один из писавших на эту тему полагает, что все объясняется неспособностью женщины полюбить мужчину, который становится ее полновластным хозяином, что господство такого выдающегося мужчины, как Наполеон, может вызвать благоговейный ужас, страх, даже уважение, но никогда не породит подлинную привязанность.

Эта теория не выдерживает критики по двум причинам. Во-первых, миллионы женщин демонстрировали стойкую привязанность к мужчинам, которые обращались с ними грубо. Во-вторых, Наполеон не держался с женщиной как хозяин, в большинстве случаев он поднимал ее во всех отношениях до того уровня, какого она заслуживала либо как обольстительница, либо как человек. Его письма Жозефине — это послания, которые мог написать страстный юноша милой, неиспорченной девушке, а ведь ему хорошо было известно, что она заняла свое место в парижском обществе лишь благодаря распутству. Его настойчивое домогательство и стремительное завоевание польской графини Марии Валевски напоминало ухаживания Наполеона за Жозефиной. «Когда я прижимаю руку к сердцу, ты чувствуешь, что оно горит страстью к тебе», — писал он. Однако Валевска, несмотря на хрупкое очарование и первоначальное сопротивление соблазну, была женщиной практичной и отдалась ему отчасти из политических соображений патриотического характера, это верно, но все-таки главные мотивы были не политические.

Так же дело обстояло со всеми теми женщинами, которые играли важную роль в его жизни. До конца своих дней он сохранил в памяти каждую мелочь идиллических встреч с Каролиной Коломбье в юности, на заре своей карьеры. Она же вспомнила о нем лишь тогда, когда ей понадобилась услуга. Все то время, пока он был властителем Франции, Наполеон с благодарностью вспоминал объятия Паулины Фуре, блондинки, походной подружки во время египетской кампании. Что касается ее, она постоянно приставала к нему, бесконечно требуя материального вознаграждения за их временную связь.

В условиях небывалого нервного и душевного напряжения в 1814 году, во время военной кампании, когда рассыпались в прах и империя, и грезы, он нашел время, чтобы специально завещать условия материального обеспечения своего незаконнорожденного сына, родившегося в результате связи с некоей Элеонорой семью годами раньше. Он проявил такую теплоту и такую терпимость к своей второй жене Марии Луизе, которые показались бы удивительными даже самым закоренелым сельским мужьям. Даже когда она стала сожительствовать с одноглазым соблазнителем, Наполеон никогда не обращался к ней иначе, как со словами любви и уважения.

Пристально изучая его отношения с женщинами — с женщинами любого толка! — невольно приходишь к выводу, что в отношении противоположного пола он так и не возмужал, что мужчина, который простил жене грязное предательство, хотя ему было уже за пятьдесят, мало чем отличался от юноши, лакомившегося вишнями с симпатичной миниатюрной брюнеткой в провинциальном саду тридцать пять лет назад. Может быть, это и наивно, но в то же время приятно.

Отрадно узнать, что человек, который через всю Европу суровой зимой 1812 года, бросив остатки одной своей армии, спешил, чтобы первым оказаться на поле сражения во главе другой, до конца своей бурной жизни сохранил нежность к женской улыбке и волнение при виде женских слез. Ныне же тщетно искать среди мужского персонала городских учреждений таких людей.

Прошло уже почти два столетия с тех пор, как тело Наполеона Бонапарта опустили в его первую могилу в долине Гераней на тропическом острове, где он провел последние шесть лет своей жизни.

За истекшие годы легендарный образ Наполеона расцветал в каждом очередном поколении. Эта книга просто один из аспектов удивительного источника этой легенды. Как человек, он не осуждается в ней и не оправдывается. Здесь приводится обзор его многогранного характера, и аспект этот в какой-то степени довольно жалок.

Это рассказ об одиссее, о пути, проделанном одиноким человеком в поисках идеальной спутницы. Это долгое и насыщенное событиями путешествие, которое заканчивается разочарованием, но разочарованием без примеси горечи.

Глава 2

«Не сомневайтесь в моем желании…»

Утром 20 августа 1804 года курьер доставил утреннюю почту в ставку Наполеона недалеко от Булони. Должно быть, пухлый ранец и его содержимое, если бы почту возможно было восстановить в наши дни, поведали бы нам о многом, чего мы еще пока не знаем, в том числе о планах первого консула вторгнуться в Англию.

Силы и средства для вторжения были уже наготове. Вокруг Булони, ставшей базой, стянули сто девяносто тысяч солдат, подготовленных для высадки на берегах Кента, Сассекса и Хэмпшира.

Офицеры английского флота, патрулировавшие воды пролива, могли наблюдать огромное скопление палаток и слышать звуки команд, когда войска выстраивались для утренних смотров. В гавани, расположенной ниже, покачивалось множество транспортных судов, мало чем отличавшихся от тех, что собрал Гитлер в той же самой гавани сто тридцать шесть лет спустя.

Почту разбирала группа секретарей. Там находились письма от подрядчиков, писульки от чудаков, послания из Парижа от политиков-льстецов, от роялистов, республиканцев и агентов иностранных держав. Одно письмо было из Америки от настырного мистера Фултона с предложением оснастить флот Наполеона паровыми судами. Были там и письма от кадровых офицеров, их жен, от экспертов во всех областях, включая изобретателей надувных шаров, которые безуспешно пытались убедить завоевателя Италии приступить к освоению стратосферы в стратегических целях.

Каждое письмо прочитывалось, отмечалось и откладывалось в сторону. И только одна короткая записка, набросанная изящным женским почерком, задержала внимание Наполеона на несколько мгновений дольше обычного и целиком отключила его мысли от военных хлопот, занимавших его.

В записке содержалась просьба дамы, проживавшей вблизи Лиона, молодой женщины по имени Каролина Брессье. Она спрашивала, нельзя ли помочь ее брату, мсье дю Коломбье.

Фамилия Брессье ни о чем не говорила Первому консулу, но дю Коломбье значил для него очень многое. Это имя настроило его на задумчивый лад, заставило припомнить события двадцатилетней давности, прозрачное летнее утро в Валенсе и прогулку по вишневому саду в компании миловидной девушки, столь же юной, как и он в те дни.

Он пробежал записку глазами дважды. Потом подозвал ближайшего секретаря и продиктовал следующий ответ.

«Мадам!

Ваше письмо стало источником огромного удовольствия для меня. Память о вашей матери, так же как и о вас самих, никогда не теряла интереса для меня. Я воспользуюсь первой же возможностью, чтобы помочь вашему брату. Я вижу из вашего письма, что вы проживаете неподалеку от Лиона, и думаю, что с вашей стороны не совсем любезно было не давать о себе знать, когда я находился там, ибо я всегда почел бы огромным удовольствием видеть вас. Будьте уверены в моем искреннем желании служить вам.

Наполеон».

В ответ было отправлено письмо, написанное, скорее всего, сельским викарием, в котором содержалось запоздалое приглашение на чай. А через несколько недель все семейство Брессье уже оказалось на широкой дороге к счастью.

Муж Каролины стал президентом избирательной коллегии, чем в гораздо меньшей степени был обязан своим способностям, нежели счастливой удаче — женитьбе на спутнице будущего императора по совместной прогулке в вишневом саду. Брата Каролины сразу же произвели в лейтенанты, а ее самое включили в число фрейлин двора матери Наполеона.

И еще одна деталь, свидетельствовавшая об особой услуге. Имена всех отпрысков аристократического семейства Коломбье были немедленно вычеркнуты из проскрипционных списков преследуемых.

Странно, что эта дама не додумалась написать первому консулу раньше!

Имя Каролины Коломбье сохранилось в истории как самой первой из всех женщин, которых любил Наполеон, и нет абсолютно никаких сомнений в том, что ей действительно выпало счастье стать его первой любовью.

Он не мог не запомнить ее свежести и очарования, эмоций, которые когда-то пробудила в нем, независимо от того, написала бы она ему или нет после двадцатилетней разлуки. Находясь в чудовищной изоляции на острове Святой Елены, когда его триумфы и неудачи остались позади, а сам он ждал медленной смерти от рака, он все равно мог припомнить каждую деталь этого невинного романтического увлечения летнею порою в Валенсе, где Бонапарт начинал свою гарнизонную службу.

Мир чем-то обязан Каролине Коломбье. Музыка, которую она пробудила в сердце шестнадцатилетнего, изголодавшегося по вниманию юноши, никогда не могла умолкнуть насовсем. Несмотря на имперский лепет о гаремах, на склонность Наполеона доводить до слез женщин при его дворе грубыми замечаниями о том, что они толсты или у них красные локти, в целом его отношение к женскому полу смягчалось прелестью этой малоизвестной девушки, которая с нежностью и лаской отнеслась к худенькому, одинокому, неуклюжему юноше, оказавшемуся за сотни миль от дома и друзей. К юноше, который, несмотря на шесть лет пребывания в военном училище, все еще не изжил корсиканского акцента, заставлявшего кадетов из аристократической среды тайком переглядываться с ухмылками самодовольного превосходства.

Каролина принадлежала к семье, которой революция ничего хорошего не сулила.

В 1785 году семейство Коломбье относилось к мелкопоместному дворянству средней руки, выделявшемуся из среды прочих жителей их района. И хотя мамаша весьма внимательно следила за тем, с кем из молодых офицеров гарнизона может общаться Каролина, однако мадам Коломбье не была зашоренной женщиной. Когда ее приятель, аббат из Сен-Руффа, рекомендовал обратить внимание на этого неухоженного юношу, она приняла его в своем доме как равного и не запретила встречаться с ним своей симпатичной дочери.

Но, поступив таким образом, она оказала огромную услугу молодому корсиканцу. Он уже более шести лет прожил вдали от дома и от семьи, недавно закончил военное училище под Парижем и получил патент младшего лейтенанта артиллерии. Ему едва исполнилось шестнадцать лет. Он похудел и побледнел после стольких лет напряженной учебы и не мог похвастать хотя бы малейшим влиянием любого рода. Его единственный доход сводился к жалкому армейскому довольствию, и надо было обладать особой проницательностью, чтобы разглядеть в его перспективах нечто большее, чем тусклое и почти безнадежное прозябание.

Продвижение по службе в королевской армии проходило медленно и мало зависело от личных достоинств офицера. К двадцати пяти годам он мог стать лейтенантом. К тридцати, если бы ему повезло и он приобрел бы боевые шрамы и хороший послужной список, — капитаном. Он не был перспективным ухажером в глазах матери, которая присматривала для дочери выгодную партию. Несмотря на все это, вчерашнего кадета приняли приветливо и впоследствии он не забыл доброты, проявленной к нему; тем более не забыл он каштановых локонов Каролины, ее грациозную фигурку и чистый цвет лица юной пейзанки.

Эта любовная история неискушенных молодых людей продолжалась все лето 1786 года.

«Не было более невинных людей, чем мы, — писал Наполеон на Святой Елене. — Мы часто прибегали к тому, что договаривались о планах. В частности, я помню об одной нашей договоренности. Мы встретились ранним утром в середине лета. Можно не верить этому, но наша затея сводилась лишь к тому, чтобы вместе покушать вишен».

Несмотря на то что впоследствии он приобрел репутацию человека любвеобильного, утверждение о невинности отношений подтвердил двадцать лет спустя человек, который встречал их тогда вместе.

Вроде бы в то время уже поговаривали о свадьбе, но все планы разрушили первые революционные грозы, прокатившиеся над Лионом. Полк, в котором служил Наполеон, спешно перебросили в город для подавления забастовки лионских ткачей.

Троих рабочих повесили, а остальных силой загнали в цеха. Тогда Бонапарт впервые познал, что значит насилие толпы, и в состоянии возбуждения от происходящего он даже забыл застенчивую улыбку Каролины. Когда с беспорядками было покончено и полк двинулся в Дуэ, он впервые получил краткосрочное увольнение и отправился на родную Корсику, где не бывал почти семь лет.

Пройдет почти два десятилетия, прежде чем он снова увидит Каролину.

Их новая встреча стала прямым результатом письма, полученного в лагере под Булонью. Девушка вполне могла быть милой и невинной в шестнадцать лет, но в тридцатипятилетнем возрасте Каролина научилась понимать намеки. Упрек Наполеона относительно ее долгого молчания и, возможно, лестная поспешность ответа на ее письмо побудили женщину написать ему снова и «поинтересоваться его здоровьем». Он вновь ответил ей быстро, и в апреле 1806 года, вскоре после того, как Бонапарт провозгласил себя императором республики, она оказалась среди первых лиц, приветствовавших его, когда он проезжал через Лион к месту своей коронации в Милане.

Мадам Жюно, одна из наиболее забавных и неутомимых авторов дневников периода Первой империи, видела ее в то время и запечатлела на бумаге свои наблюдения. Похоже, что острый интерес императора к своей первой любви стал к тому времени широко известен, и мадам Жюно, от которой редко ускользали смачные проделки, не сводила с Каролины зоркого, умудренного жизнью взгляда.

Позже мадам Жюно записала: «…Она показалась мне умной, приятной, мягкой и любезной, не то чтобы красивой, но с элегантной, приятной фигурой. Я вполне допускаю, что сбор вишни вместе с нею должен был доставить удовольствие без неуместных мыслей!»

А затем, после этого несколько завуалированного замечания, следует обобщение прирожденного репортера: «Она следила за каждым его движением, не отрывая от него внимательного взгляда, который, казалось, исходил из глубины ее души».

Ну, такое вполне могло быть, ведь речь шла о наиболее важном человеке на всем свете, о котором говорила вся Европа, о завоевателе Европы, повелителе королей, который только что сам короновался после оглушительного триумфа под Аустерлицем над объединенными армиями Австрии и России. И за этого человека она могла выйти замуж! Просто ей или ее матери не хватило немного веры и дальновидности: послать бы несколько нежных писем после его поспешного отъезда из Валенсы, бросить взгляд понежнее, подарить поцелуй, а то и два под вишнями, когда в то летнее утро поднималось солнце! И тогда бы именно она, а не вдова Богарне набрала бы в долг одежды и драгоценностей в Париже на миллион двести тысяч франков!

Было интересно бы узнать, что сказала Каролина своему мужу, когда возвратилась в свой провинциальный дом в окрестностях Лиона в тот вечер. Еще более интригующе было бы узнать, поддался ли месье Брессье чувству ревности или же, как здравомыслящий человек, он с удовлетворением поздравил себя с перспективой бесконечных подачек, которые поплывут теперь к ним в благодарность за первую любовь его жены.

Отмечено, что Наполеона неприятно удивило воздействие времени на лицо и фигуру бедной мадам Брессье. Как и все мужчины в похожих обстоятельствах, он совершенно не допускал мысли об аналогичном воздействии времени на него самого, считая себя таким же молодым, живым и энергичным. И потому с некоторыми сомнениями отмечал странную трансформацию внешнего облика женщины, целующей ему руку.

Другие знаменитые мужчины тоже испытали похожие неприятные ощущения. Наполеону можно лишь поставить в заслугу, что разочарование не помешало ему сохранить интерес к семье Брессье. Через четыре года после знаменательной встречи муж Каролины получил титул барона империи, но ни мадам Брессье, ни сам император не делали попыток дать развитие своей новой встрече. Возможно, брак ее оказался счастливым, или, быть может, он предпочел оставить девушку в райских кущах своей юности.

Глава 3

«А что мы будем там делать?»

Наполеон «эмансипировался», как он сам мог бы сказать об этом, в ноябре 1787 года, и благодаря удаче мы располагаем отчетом об этом происшествии (или о встрече, которая привела к этому), написанном его собственной рукой.

Как многие молодые люди с воображением, особенно обладающие повышенной степенью честолюбия, он относился к числу горячих сторонников ведения дневника вплоть до тех пор, пока объем работы позволял ему это делать.

Его личные описания событий собственной юности отличаются живостью и ясностью. Большое одиночество и крайняя нищета в юные годы поощряли его не жалеть времени, чтобы изливать душу на бумаге. Именно в этот период он испытал свои силы в написании романа.

Стараясь найти «местный колорит» для задуманного повествования, он вступил в краткую связь с проституткой в районе Пале-Руайяль, в те времена парижского эквивалента лондонской Пикадилли.

Он продемонстрировал нормальное юношеское любопытство в отношении этого типа женщин, проявляя склонность к завуалированно-напыщенным отношениям.

К счастью, проститутки привыкли к такому подходу, особенно когда речь идет о неопытных юнцах, и часто подыгрывают им, в насмешливом духе рассказывая невеселые истории. Ничем не отличалась и та конкретная проститутка, посему описание молодым лейтенантом беседы исполнено непреднамеренного юмора.

Наполеон приехал в Париж в октябре и остановился в отеле «Шербур», на улице Сен-Оноре. Он уже год прожил в окрестностях Парижа, но за все это время у него почти не было возможности осмотреть город. К тому же он был практически еще ребенком.

Но в данном случае Бонапарт больше походил на мужчину, который приехал в небольшой город. Он съездил для переговоров в Версаль, а вечером 22 ноября, когда жутко холодный ветер свистел по улицам города, он заглянул в итальянскую оперу и был так захвачен исполнением, что не обратил внимания на суровость погоды. До тех пор, пока, по его собственному выражению, «мое воображение не охладилось».

Легко одетый и худой, он стал искать убежища среди колоннад Пале-Руайяля и нос к носу столкнулся с молодой уличной женщиной. Его сразу поразила ее молодость и поощрила «ее застенчивость».

Если бы она была наглой и стала бы весело приставать к нему, он предпочел бы обменять относительное укрытие в сводчатых галереях на продуваемую ветрами улицу и со всех ног броситься бежать домой.

Однако эта женщина была готова удовлетворить его не только в одном отношении. Но из всех возможных тем поговорили они только о погоде! Потом девушка заметила, что, несмотря на погоду, она должна закончить свою вечернюю обязанность и что «холод освежает ее».

После этого Наполеон пустился в нравоучения, указав на ее болезненный вид и порочность ее занятия. Ее готовность обсуждать свою профессию восхитила его, и они в такт зашагали вдоль колоннады.

Она рассказала ему, что приехала из Нанта, что в Бретани, и почти с невероятной банальностью поведала ему о своем падении. Бессердечный соблазнитель (разумеется, армейский офицер), его последующий уход, гнев матери и последовавшее за этим ее постыдное бегство из дома. Второй соблазнитель, а потом третий, с которым она прожила три года. Можно живо представить себе офицера-покровителя, подкручивающего свои усы, и девушку, которая ждет его в нетопленой мансарде, чтобы оформить бракосочетание, до чего дело так и не дошло. Закончив свою исповедь, девушка быстро перешла к делу и предложила Наполеону взять ее с собою в отель.

Тут Наполеон произнес слова, которые едва ли можно простить восемнадцатилетнему юноше, решившему заняться своей «эмансипацией». Он вкрадчиво спросил: «А что мы будем там делать?»

Девушка, должно быть, оказалась новичком в этом занятии. Вместо того чтобы прямо объяснить ему, она двусмысленно заметила, что «им надо согреться». Этим они и занялись, хотя как именно, можно лишь догадываться, так как в этом месте скромность Наполеона заставила его поставить в строке многоточие.

Однако он поступил честно и добавил в описание этого случая заключительный абзац, в котором мы находим небольшое проявление его чувства юмора. Он пишет: «Я повел ее с собой в отель, чтобы она не смогла уклониться, когда подготовленная мною аргументация начнет давить на нее, в то же время мне не свойственно притворяться, если уж я решил продемонстрировать ей твердость!»

Они отправились в гостиницу «Шербур», и нет сомнений в том, что там вся эта история завершилась так, как и была задумана. Можно также быть уверенным в том, что он впервые совершил половой акт. Однако это не привело к целой серии других встреч с женщинами из Пале-Руайяль, потому что почти сразу же Наполеон уехал из Парижа, чтобы провести свой продленный отпуск на родной Корсике. По возвращении его направили в Оксонн.

Вскоре после этого Париж забурлил, и из его трущоб хлынули толпы, захватившие Бастилию. Разгул толпы парализовал власти в столице, что постепенно привело к анархии 1792 года, к гибели королевской семьи и, в конечном итоге, к террору Дантона и Робеспьера.

В записях Наполеона этого периода больше нет воспоминаний о женщинах. Наполеона чересчур захлестнуло происходящее, его захлестнуло стремление подняться по лестнице успеха. Когда он вновь смог задуматься о женщинах, он сделал это с позиций последовательного и уважаемого молодого человека, которому нужна надежная и верная жена, способная обеспечить супругу счастливый дом и уютный семейный очаг. За идиллией в вишневом саду и происшествием в Пале-Руайяль последовало теперь необычайно страстное желание приобрести домашний очаг.

Глава 4

«А счастлив ли сей плут?»

Эта перемена настроения и пример недавно женившегося брата почти подтолкнули Наполеона к семейной жизни в возрасте двадцати четырех лет.

В июне 1793 года, когда революция находилась в разгаре, а гильотины в Париже и других местах уносили ежедневно до восьмидесяти жертв, обнищавшая семья Бонапарт высадилась в Марселе, не имея никакого имущества, кроме надетой на них одежды. Да и одежда оставляла желать много лучшего. Семья активно втянулась во внутреннюю борьбу на Корсике, поддержала проигрывающую сторону и едва спаслась. Отец Бонапартов уже умер, а бежавшие — всего семь человек — оказались в отчаянном положении. Вся их собственность на Корсике пропала, они остались без средств к существованию и почти без друзей в стране, на всех границах охваченной террором и войной.

Жаль, что поблизости не оказалось никого, кто смог бы предсказать измученной матери этого семейства их лучезарное будущее. Из семерых сыновей, выстроившихся тем летом в Марселе в очереди за муниципальным хлебом, шестерым суждено было в предстоящие пятнадцать лет занять королевские троны! А трех девочек — Элизу, Полину и Каролину — ждали блестящие браки.

Однако Летиция Бонапарт была женщиной слишком здравомыслящей, чтобы гадать на кофейной гуще. Она немедленно занялась налаживанием семейной жизни, в чем умело помогал ее второй сын, капитан Наполеон Бонапарт, единственный член этого семейства, достигший самостоятельности.

Наполеон взял к себе младшего брата — Луи, поселив его в своей квартире, а кроме того, принял на себя ответственность за образование этого ребенка. Это стоило ему примерно восьмидесяти четырех долларов в год, что весьма положительно характеризует Наполеона как сына и как брата.

Более года Бонапартов относили к числу бедняков, обнищавших из-за революции. Потом совершенно неожиданно их положение стало улучшаться. Старший сын Жозеф получил работу в военном продовольственном магазине, а Наполеон взмыл к вершинам известности, его ум и порыв начисто вымел из Тулона роялистов и англичан. За этим тут же последовало быстрое продвижение по службе, и он сразу смог помогать обнищавшей семье.

Брат Жозеф успел уже помочь себе сам. Он приударил за старшей дочерью торговца мылом из Марселя, которого звали Клари, и покорил сердце девушки. Вместе с супругой Жюли он получил приданое, равное почти семнадцати тысячам, в перечислении на доллары. По тогдашним временам — сумма огромная.

Для беженцев, которые всего год назад питались в муниципальных кухнях Марселя, такое приданое могло показаться ключом к рудникам царя Соломона, и, возможно, перспектива заполучения аналогичной суммы подтолкнула Наполеона к тому, чтобы подыскать и себе невесту в семье Клари.

Жена Жозефа отличалась добротой характера, но страдала от прыщей, и ее никак нельзя было сравнить с младшей сестрой — Дезире, которой в ту пору исполнилось шестнадцать лет.

О Дезире часто говорили как «о легкомысленной кокетке» и «совершенной пустышке». Ее портрет позволяет согласиться и с менее благосклонной оценкой, потому что, хотя она и обладала некоторым мрачным очарованием, в выражении ее лица отсутствует живость. Мадам Жюно, очень хорошо знавшая ее, говорила, что у нее бесцветный характер и, «хотя она и была безобидной, она в то же время не обладала ни малейшей привлекательностью». Но как показали события, для Наполеона знакомство с ней оказалось отнюдь не безобидным. В конечном итоге, выйдя замуж за самого заклятого из его врагов, она не простила ему того, что он не проявил большей настойчивости в ухаживании за ней.

Перспективы Наполеона в этот период все еще оставались неясными, несмотря на успех в Тулоне. Он отличился в битве и поднялся до ранга командира бригады, но волна террора спадала. Робеспьер был мертв, и личная дружба Бонапарта с братом тирана превратилась в препятствие для дальнейшего продвижения при сменившей Робеспьера ущербной банде прожженных интриганов вроде Барраса и нерешительных плутов типа Тальена.

Сам Бонапарт невысоко оценивал свои шансы и был склонен скорее заботиться о собственной безопасности. Он бросал завистливые взгляды на семейное счастье Жозефа. «Какой счастливчик этот плут Жозеф», — писал он. Мы узнаем, что в определенный период, предшествующий его следующему взлету, он писал Жозефу и уговаривал брата похлопотать за него перед Дезире.

В июне 1795 года он все еще докучал своему брату по поводу Дезире. Но то ли потому, что вторая дочь торговца мылом действительно оказалась кокеткой, то ли затянувшееся отсутствие Наполеона, но что-то помешало дальнейшему развитию романа.

Из Италии Бонапарт писал Жозефу, что Дезире попросила его прислать свой портрет, и он заказал для нее такой портрет. Наполеон добавляет: «Можешь отдать этот портрет ей, если она того пожелает, или оставь его у себя».

Вскоре после этого он горько сетует на то, что не получил от Дезире никаких известий, и позже все еще донимает своего брата просьбами объяснить причину ее молчания. Несчастный Жозеф не знал, как поступить с предполагаемым сватовством. Говорят, что семейство Клари выступало против этого и что отец Дезире, когда его прощупывали насчет подобной перспективы, фыркнул: «Нет, нет! В семье довольно и одного Бонапарта!»

Жозеф, которого, несомненно, задело такое замечание, отрицал, что оно вообще произносилось, отмечая, что его тесть за год до мнимого высказывания уже скончался. Но очевидно, что семейство Клари к ухаживаниям Наполеона относилось без особого энтузиазма. С какой стати они должны были поступать иначе? Жозеф оказался не особенно престижным приобретением. Уже вскоре он занялся одной из форм непристойного поведения, соответствовавшей его деревенской натуре, — стал волочиться за смазливыми бабенками. Это был грузный, тупой, неумелый парень, обреченный на то, чтобы все последующие двадцать лет им помыкал его ужасный братец. И только когда Наполеона надежно запрятали на острове Святой Елены, Жозеф набрался смелости называть вещи своими именами. Пачки наполеоновских писем о Дезире, должно быть, причинили ему такие же мучительные страдания, как и принудительное пребывание на тронах, которые он занимал при императоре.

Он поступил так, как свойственно многим людям в подобных обстоятельствах — не шевельнул и пальцем. Несмотря на это, Наполеон еще в одном письме к своему жалкому брату выражает негодование по поводу неспособности Жозефа помочь ему добиться решения. «Я получил письмо от Дезире, которое, кажется, написано столетия назад, — замечает он и раздраженно добавляет: — Ты ни словом не обмолвился о нем!»

Читая между строк этого письма и судя по дальнейшему поведению Дезире, можно с определенностью сказать, что Наполеон невиновен в том, что отказался от этой молодой дамы. На самом деле случилось так, что летом 1795 года она одновременно соглашалась и отвергала его и не очень старалась преодолеть сопротивление своей семьи этому альянсу.

Потом, когда Наполеон неожиданно приобрел большую известность, сумев спасти членов Директории, окруженных в Париже толпой, она (а также, вполне вероятно, ее мать) горько сожалела о своих сомнениях, но было уже слишком поздно. Наполеон не только отчаянно влюбился в утонченную женщину, но и достиг такого уровня в своей карьере, когда выбор жены приобрел для него особую важность.

Дезире была провинциалкой. Игривая и неопытная, она к тому же говорила с сильным марсельским акцентом. Из нее не вышла бы такая партнерша, которая могла бы оказать большую поддержку человеку, мужество и быстрота действий которого только что спасли правительство и который теперь определенно далеко продвинется в иерархии республиканской армии. Правда, он все еще оставался бессребреником, и приданое от семьи Клари, если бы ему удалось получить его, было бы как нельзя кстати. Однако в тот конкретный момент больше, чем деньги, ему нужен был кто-то с положением во влиятельных кругах, кто-то известный в высших сферах, человек, который повлиял бы на его парижское начальство и помог получить важный командный пост.

Жозефина Богарне, вдова жертвы гильотины, идеально подходила для такой роли. Прежде она была любовницей Барраса, в то время наиболее влиятельного человека во Франции.

А что случилось с той девушкой, Дезире, запоздалость которой в любви лишила ее столь великих предначертаний, но, как обернулось на практике, не затронуло ее способности породить наследственную цепочку принцев?

Наполеон не забыл о ней и относился с терпеливостью и щедростью, которые берег для каждой женщины, затронувшей его сердце.

В 1797 году, когда весь мир сотрясали его невероятные успехи в новом стиле военного искусства, когда он стал любимцем Франции и светлой надеждой республиканского движения повсюду, он вспомнил, что она все еще не замужем, и направил к ней красивого молодого воина, генерала Дюфо, с теплым рекомендательным письмом.

«Дюфо, — говорилось в письме, — выдающийся офицер, человек исключительного характера», а дальше он продемонстрировал образец своего умения сватать, чем любил заниматься: «Брак с ним был бы очень выгоден!»

На деле доказать это не удалось, потому что, хотя Дезире и поняла намек и поторопилась как-то компенсировать свой просчет, согласившись обручиться с послушным Дюфо, однако несчастного храбреца изрубили на куски во время народного восстания в Риме в том же 1797 году.

Потеря двух возможных столь блистательных мужей в течение почти двух лет причинила недалекой Дезире такое большое горе, что она со слезами отвергла целую вереницу предложений о сватовстве. И это сказалось на ней отнюдь не плохо, потому что в конечном итоге она остановила свой выбор на генерале Бернадоте, который в то время был наиболее чванливым соперником Наполеона.

Так было лучше для них обоих. Наполеон всегда сохранял теплые к ней чувства, и потому его слегка мучили угрызения совести, так как любовь к ней быстро остыла после его встречи с Жозефиной. Он покровительствовал Дезире и ее мужу вплоть до того момента, когда Бернадот принял предложение шведов стать наследником трона их бездетного короля.

Дезире очень умно использовала свое влияние на первого консула. Поторопилась встретиться с Наполеоном по его возвращении из Египта. Он стал крестным ее сына Оскара. Он и сам мог бы прийти в восторг от такого сына. Наполеон повысил Бернадота до звания маршала, а позже присвоил ему титул принца. Он предоставил им все, чего они желали, и ради жены Бернадота простил ему все интриги и провалы на полях сражений.

Несмотря на все это, ни сама Дезире, ни ее презренный муж никогда не простили императора. Она — потому что тот не женился на ней, а он — потому что оставался должником Наполеона весь период его императорского правления.

Теплые чувства Наполеона к ним подвергались большим испытаниям, и порой небольшие язычки пламени любви к ним, которые продолжали гореть в его сердце, совершенно угасали под действием холодного душа неблаговидных поступков Бернадота, его высокомерия, некомпетентности и, больше всего, отвратительной неблагодарности последнего.

В 1813 году, когда на империю начали ложиться тени, этот человек, всем обязанный Великой армии и ее кормчему, направил своих шведов в лагерь союзников, которые и так превосходили французские войска в соотношении три к одному. Приятно отметить, что его старые товарищи по оружию никогда не забыли этого его предательства и он не получил награды, о которой мечтал, — освободившегося трона Наполеона. Они вместе с женой неохотно покинули Париж, занятый русскими казаками и уланами, и отправились в свою северную столицу, где и скончались спокойно в своих удобных постелях.

Желающие могли бы покопаться в истории, чтобы отыскать нечто подобное такой низости.

Глава 5

Всепоглощающее дело жизни

В мае 1795 года, спустя восемь лет после своего пребывания в гостинице «Шербур» в бытность бравым лейтенантом, Наполеон Бонапарт вновь шагал по улицам Парижа, на сей раз как бравый генерал.

Он находил, что за эти годы город сильно изменился. В 1787 году Париж кишел умирающими с голоду идеалистами, а в 1795 году его заполнили умирающие с голоду оппортунисты. Риторика и возвышенные сантименты все еще эхом отдавались в клубах и кафе. Мужчины и женщины, которые выбили пыль из европейских династий, продолжали обращаться друг к другу со словами «гражданин» и «гражданка», а также думать об обществе с позиций свободы, равенства и братства. Вместе с тем их внешний вид претерпел большие и глубокие изменения с тех пор, как пала Бастилия. Огромное их большинство теперь волновали не столько доктрины прав человека, сколько будничная экономика нормального трехразового питания и шансы проглотить эту пищу по возможности комфортно.

Каждый, начиная от уцелевших после репрессий людей Конвента до последних копьеносцев из лачуг Сен-Антуана, до отвала насытился революцией. Всем до тошноты надоели патриотические речи, хлебные бунты и узаконенное убийство. Политиканы мечтали только о передышке, чтобы закрепиться на доходных постах. А народ жаждал только хлеба, возможности вернуться к работе и правительства, которое было бы достаточно стабильным, чтобы закрепить два несомненных завоевания революции — разрыв феодальных пут и открытие возможностей для талантливой и честолюбивой молодежи.

Париж проголосовал бы даже за возвращение Бурбонов, лишь бы эти исключительно глупые изгнанники имели достаточно здравого смысла, чтоб гарантировать выполнение таких простых требований.

Наполеон изменился тоже. Быстрое продвижение по службе после того, как он внес свою лепту во взятие Тулона, подогрело его аппетит к власти. Он захотел как-то реализовать свою карьеру и установить разумное руководство над глупцами, негодяями и перестраховщиками, засевшими на постах исполнительной власти в столице. Повсюду вокруг него стоял хаос, Наполеон же ненавидел хаос. Вот почему он наотрез отказался возглавить армию на западе страны и увязнуть в братоубийственной войне против крестьян Вандеи, сохранивших верность казненному королю.

Война на западе стала кладбищем воинских репутаций. Хотя верно и то, что генералов, проваливших дело в этих районах, больше не посылали автоматически на гильотину. После завершающего потрясения термидора в июле предыдущего года у парижан появилось глубокое отвращение к гильотине. Однако все равно в гражданской войне никто не добился славы, и Наполеон, которому скоро должно было исполниться двадцать шесть лет, предпочел окопаться в столице, пока не определит точное направление очередного прыжка.

Решение было не столь уж легким и не столь безобидным, как кажется. Прыжки в то время многие совершали во всех направлениях, и никто не знал, на что можно напороться.

Две наблюдательные женщины оставили нам письменные зарисовки Наполеона, каким он предстал перед прохожими в этот момент его жизни, и оба наброска получились удивительно схожими.

«Это было самое худощавое, исключительное в своем роде существо из всех, с кем я встречалась», — пишет одна из них и продолжает описывать, как свисали его тонкие волосы, касавшиеся плеч, «подобно отвислым ушам гончей». Эта картина отнюдь не создавала впечатления мрачного гения, что стало предметом сомнений, возникающих у дамы, столкнувшейся ночью на окраине леса с темной личностью! Его шинель была протерта, а выглядел он внешне измученным и неопрятным. Несмотря на это, на обеих дам сильное впечатление произвело «необыкновенное свечение в выражении его лица», «мягкие линии его рта» и его «необыкновенная покоряющая улыбка».

В течение всей его жизни люди всегда замечали эту улыбку. Приближалось время, когда Европа станет ждать ее появления с таким же нетерпением, с каким дети ждут весеннего солнца.

Было в нем и кое-что еще, что заметили эти дамы. Он совсем не надевал перчаток, хотя щеголи уже начали ходить с напыщенным видом и патриотические клочки материи, символизирующие поддержку революции, стали выходить из моды. Но все дело в том, что он не мог позволить себе приобрести перчаток, как и хороших ботинок, поэтому он делал вид, что презирает высококачественную одежду, которая недостойна солдата и мужчины.

Несмотря на лихорадочную веселость и почти истерическое увлечение парижан удовольствиями и вседозволенностью, Париж все равно произвел на Наполеона большое впечатление, особенно женщины, молодые, красивые, утонченные женщины, подобные мадам Тальен, повсеместно известной как «наша дама Термидора» из-за романтической роли, которую она сыграла в прекращении террора и освобождении заключенных.

«Только здесь, — писал Бонапарт, — среди всех других мест на свете женщина может помышлять о власти. В Париже женщине требуется всего полгода, чтобы узнать, что ей полагается и какой в действительности может быть ее империя! Здесь женщины прекраснее, чем где бы то ни было еще в мире. Они — всепоглощающее дело жизни в Париже!»

И это было действительно так. «Наша дама Термидора» держала себя по-королевски среди депутатов, спекулянтов и банкиров в своем псевдосельском доме на Курс-ла-Рен. Именно она после террора ввела новые модели из прозрачного миткаля, которые носили по-гречески, когда женщина обнажалась больше, чем при любых других фасонах после фигового листка. Она была в самом расцвете, в возрасте двадцати одного года, и обладала безмятежной красотой, заставлявшей стойких мужчин, подобных банкиру Уврару, ползать у ее ног. Это она командовала мужчинами на спектакле «Прекрасные», с их фантастическими шляпами, чудовищно поднятыми галстуками и полосатыми панталонами. Именно Тереза Кабаррус, теперь гражданка Тальен, царствовала в салоне Барраса, главного наследника Робеспьера, потому что ее игра в «Ангеле милосердия» покорила воображение всего Парижа. Ликующая толпа приветствовала ее повсюду, где бы она ни появлялась.

Бонапарта автоматически не приняли в это бесполезное, но закрытое для посторонних общество. Его свиток судьбы слегка развернулся в Тулоне, но недостаточно. Он все еще находился за рамками, потрясая своими «ушами гончей» и засовывая в карманы руки без перчаток, в то время как другие солдаты, герои вроде Гоша и Жубера, оказались в центре внимания. Он ждал своего часа. К тому времени он уже проникся уверенностью в том, что его час придет.

Его час пришел осенью, когда Париж, доведенный до неистовства в очередной раз голодом и обесцененными деньгами, поднялся на стороне роялистов и угрожал сбросить Директорию.

Коррумпированные политиканы завопили в дикой панике, призывая на выручку меч, и увидели терпеливо ожидающего поблизости Наполеона.

Своим знаменитым наскоком он тут же разметал новую революцию, и члены Директории, вздохнув с облегчением, приняли его в свой круг как равного.

Свиток развернулся еще на несколько дюймов, и Наполеон, помимо того что вышел на широкую дорогу судьбы, обрел себе также и жену!

К тому времени он много думал и говорил о бракосочетании. Он делал это так назойливо и так нетактично, что друзья его стали гадать, уж не ранили ли в голову этого невысокого и неопрятного человека на холмах под Тулоном.

Вскоре по приезде в Париж он бросился к мадам Пермон, вдове, даме примерно лет на двадцать старше его, оказавшейся его единственным другом вне стен казармы.

Гостеприимная, приятная семья Пермон дружила с матерью Наполеона, ведь мадам Пермон, веселая, хорошо сохранившаяся матрона со взрослыми детьми, была выходцем из их родной деревни на Корсике.

В стесненные годы его учебы в академии эта очаровательная женщина из кожи вон лезла, чтобы проявить доброту к этому одинокому юноше, и теперь он хотел во сто крат отплатить ей добром.

Вскоре после смерти мужа мадам Пермон Наполеон предложил ей «сходить в театр, чтобы подбодрить ее», и там, к огромному удивлению несчастной мадам Пермон, он предложил тройное бракосочетание Пермонов и Бонапартов!

По мысли Наполеона, сын мадам мог бы жениться на его сестре Полине, дочь мадам Лоретта (ставшая позже знаменитой мадам Жюно) — стать супругой одного из его младших братьев — любой вариант подошел бы, а он сам (тут Наполеон сделал глубокий вздох) женился бы на самой вдове, на мадам Пермон!

Почти минуту пораженная мадам Пермон молча глазела на него. Потом на помощь пришло ее чувство юмора, и она, привалившись к перегородке ложи, залилась неудержимым смехом.

Понятно, что Наполеон воспринял ее реакцию с досадой, и не скрывал этого. Как только мадам Пермон успокоилась, он заметил, что возраст его предполагаемой невесты не имеет для него абсолютно никакого значения, потому что, «хотя ее сыну уже двадцать пять лет, сама она определенно выглядит не старше как на тридцать!».

Это тронуло материнское сердце мадам Пермон, и, похоже, ей не составило труда отговорить его от такого прожекта, так как известно, что после он стал выяснять возможность женитьбы на еще более зрелой даме, разбитной мадемуазель, директрисе театра в Пале-дю-Руайяль.

Веских подтверждений такого предположения не существует, но оно, конечно, созвучно настроению маленького корсиканца в тот момент. Баррас в своих ненадежных мемуарах затрагивает эту тему и даже утверждает, что познакомил эту пару с целью сосватать их. Он добавляет также, что веселая старая актриса еще не достигла семидесяти и, несмотря на возраст, «„сохранила крепость“, что не свойственно старикам». Баррас мог достоверно судить об этом, потому что именно в тот период переспал с нею.

Примерно в то же время дорогу Наполеону перешла другая авантюристка — не кто иная, как знаменитая англичанка Грейс Далримпл, которая побывала в любовницах как у принца Уэльского, так и у герцога Филиппа Эгалите из Орлеана.

Филипп закончил свои дни на гильотине (именно он посоветовал Сансону, палачу, не заставлять его снимать башмаки, потому что «они легче сойдут с ног, когда он будет мертв»). И в самый разгар террора миловидная англичанка Грейс также оказалась в тюрьме, дожидаясь последнего вызова.

Тюрьмы в то лето до отказа были забиты красавицами, и Грейс уцелела благодаря той же отсрочке, что и мадам Тальен и Жозефина Богарне. Вскоре она присоединилась к этой парочке в отвлекающей игре заколдованного Парижа.

Редактор мемуаров Грейс Далримпл утверждает, что Наполеон включил ее в свой залп выпущенных наугад предложений о сватовстве, которые все оказались неудачными. Но с такими же утверждениями позже выступало большинство женщин, с которыми встречался Наполеон. Поэтому не следует особенно доверять таким заявлениям.

Однако нет сомнений в том, что когда он решительно отказался от миниатюрной нерешительной Дезире, то проникся такой же решимостью жениться, которую проявит вскоре при изгнании австрийцев из Италии. Благодаря простому случаю круг его знакомых расширился, и он был представлен вице-королеве салона мадам Тальен, тридцатидвухлетней вдове Жозефине Богарне.

При виде ее неопределенное, но страстное его желание обрести семейное блаженство, что проявлялось в его вкусах и воздыханиях повсюду, превратилось в ураганный порыв, который сбил с ног отнюдь не горевшую взаимным желанием даму и наконец-то подарил эмоциональную отдушину его закупоренным с детства чувствам. В объятиях красивой креолки его страсть перестала быть предметом фарса. Она вышла на орбиту классической любовной истории.

Глава 6

«Как странно ты влияешь на мое сердце…»

Кто же такая эта практичная величавая женщина, вдохновившая многих на самые нежные любовные письма в истории бракосочетаний? Почему ее имя навечно соединилось с Наполеоном, даже в современных телевизионных сюжетах и в шутках пивных баров?

Она была уже матерью четырнадцатилетнего мальчика и двенадцатилетней девочки, когда впервые привлекла к себе восхищенный взгляд генерала в потертой шинели. Она была скорее статной, нежели красивой, грациозной, нежели пленительной. Обладала хорошей фигурой, приятным голосом, правильными чертами лица и на редкость плохими зубами. Настолько плохими, что она научилась смеяться, не показывая их. Она знала все, что необходимо знать, чтобы в самом выгодном свете демонстрировать свои привлекательные стороны. Бог наделил ее изысканным вкусом, никогда не позволявшим ей надевать вещи, которые не шли ей. Житейски сообразительная, Жозефина не отличалась глубоким умом. Могла написать неплохое письмо, но это составляло вершину ее образовательной подготовки. Отличалась исключительно добрым сердцем, почти никогда не нервничала и абсолютно не уделяла внимания экономному ведению домашнего хозяйства. До последнего дня своей жизни она была абсолютно неспособна к экономии средств. Деньги сыпались сквозь ее пальцы, как пригоршни мелкого песка. Она сохраняла верность своим друзьям, но в моральном плане отличалась удивительной непоследовательностью. Для женщины со столь развитым умением одеваться стильно и в меру применять косметику, что и как говорить нужным людям и изящно отделываться от ненужных удивительно, что она становилась неразборчивой, когда дело касалось выбора любовника. Похоже, она заводила сожителей таким же манером, каким приобретала драгоценности, и, когда добивалась своего, вещь переставала интересовать ее.

Разойдясь со своим первым мужем, она стала жить так, как ей нравится. Стала любовницей генерала Гоша, пока находилась в тюрьме, но как только миновала угроза попасть на гильотину, она сразу же переметнулась к Баррасу. В первое время своего замужества за Наполеоном она, несомненно, заводила себе других любовников, однако сдается, что она никогда не рассматривала интимную близость как нечто сколько-нибудь важное в повседневной жизни женщины. Это тем более удивительно, когда узнаешь о ее исключительных качествах любовницы. После ее первого импульсивного и щедрого отклика на страстный порыв Наполеона ее новый возлюбленный писал: «Я пробуждаюсь, переполненный тобою. Твой образ и пьянящая прелесть будоражат мои чувства. Милая и несравненная Жозефина, как странно ты влияешь на мое сердце… посылаю тебе тысячу поцелуев, но не шли мне свои в ответ, потому что от них мою кровь охватывает пламя!»

Такой реакции вряд ли следовало бы ожидать от молодого и темпераментного итальянца, если бы он провел ночь с не ответившей ему взаимной страстью женщиной. Скорее это неопровержимое доказательство отличного знания Жозефиной тайн любви и ее стремления покорить мужчину всеми имеющимися в ее распоряжении средствами.

Жозефина Ташер де ла Пагери научилась как следует удовлетворять мужчин в самой трудной из школ — в браке с человеком, считавшим ее ниже себя в социальном отношении.

Ее дед, выходец из аристократического семейства округа Буа, был одним из тех неудачников, какие появляются в каждом поколении аристократов. Он и его старший сын, отец Жозефины, отличались леностью и никчемностью, хорошо умели только брать деньги взаймы, но без отдачи. Дед Ташер использовал свои аристократические связи в качестве резервного актива. Другого у него никогда не было, он ничего не приобретал. Как и большинство людей его типа, на поиски лучшей жизни он отправился за океан, поселившись на принадлежавшем Франции острове Мартиника. Но даже и здесь, в солнечном раю, населенном такими же, как он сам, авантюристами да рабами, оказался гнетуще пустым местом, а сын его, как две капли воды напоминавший своего батюшку, был типичным бездельником из родовитой семьи, который довольствовался тем, что для пропитания попрошайничал. И был в этом отношении настоящим экспертом.

Жозеф попытался найти себя на солдатском поприще, но не очень настойчиво. Он уехал с острова подростком, а через несколько лет возвратился, достигнув лишь звания лейтенанта. У него не оставалось иного выхода, как жениться на девушке, родители которой могут дать за ней много денег. К его счастью, на острове жили люди, для которых аристократическое происхождение в выборе зятя значило больше, чем предприимчивость.

Он женился на дочери другого аристократа и переехал жить на плантацию своего тестя, но в 1766 году, когда его дочь Жозефина была еще ребенком, ураган разметал их поместье, и семье, подобно ирландцам, пришлось поселиться в амбарах, где хранился сахар.

Лейтенант воспринял ураган как знак свыше. Он улыбнулся, зевнул и пожал плечами. Жозеф не стал восстанавливать плантацию или строить себе новый дом — он стал бродягой, перебивающимся случайными заработками, идеальным прообразом героев рассказов Сомерсета Моэма. Он, несомненно, наслаждался остатком своей жизни, потому что, оставаясь в солнечном крае, абсолютно ничего не делал — только ел, спал, играл, болтал или попрошайничал. Он постоянно ходил в долгах, чем снискал себе на острове скверную репутацию.

Несмотря на беспросветную нищету, детство Жозефины выдалось необычайно счастливым.

Ее не связывали никакие правила поведения, она росла как дикая газель, носясь по роскошному острову с почти нетронутой природой. Круг ее друзей составляли исключительно дети негритянских рабов, боготворившие ее, как маленькое белое чудо, как божество, которое могло снизойти до их уровня, не нарушая деления людей на касты.

Восторгаясь прелестью природы, страстно увлекаясь цветами и бабочками, не получающая образования и ни в чем не ограничиваемая своими родителями, она шумно веселилась в годы своего неповторимого девичества до того самого момента, когда достаточно подросла, чтобы быть отправленной в монастырскую школу в Форт-Руайяль.

Здесь в течение последующих четырех лет она научилась некоторым азам дамской науки — пению, танцам, чтению, письму и игре на гитаре, — но во всех этих областях не проявила заметных способностей. Бальные танцы не пришлись ей по вкусу, показались слишком формальными. Единственная музыка, которая была мила ее сердцу, заключалась в прищелкивании языком женщин на плантации и в безудержном смехе их детей.

Однако судьба отмачивала для нее целый пучок розог, одна из которых была заготовлена в родных местах. На том же острове воспитывала своих детей другая аристократическая семья, и один ребенок был предназначен сыграть ключевую роль в жизни Жозефины.

Александр Богарне, старший сын губернатора, был на три года старше Жозефины. Они встретились друг с другом еще детьми, но, когда растущей на природе Жозефине исполнилось семь лет, отец Александра, имевший другие понятия о воспитании детей, отправил своего отпрыска во Францию, чтобы дать ему хорошее образование.

К тому времени, когда Жозефина закончила монастырскую школу, Александр превратился в привлекательного семнадцатилетнего молодого человека. Значительную часть своего отрочества он прожил в доме герцога Рошфоколда и именно там впитал в себя либеральные идеи, которые помогли ему занять высокое положение в обществе, а впоследствии стоили ему жизни.

Вскоре после того, как ему исполнилось семнадцать лет, он поступил на службу в армию и в семье решили, что самое время подумать о его женитьбе.

На выбор невесты повлияла блистательная родственница де ла Пагери, член семьи Ташер, которой удалось примазаться к семье Богарне еще в то время, когда отец мальчика служил губернатором на Мартинике, за несколько лет до рождения Жозефины. Это была ловкая операция и отличное приобретение для семьи, которая все еще продолжала ютиться в сахарных амбарах и ждать, когда появится какой-нибудь добрый дядя и перестроит им поместье.

Первый выбор пал на младшую сестру Жозефины, которая умерла от лихорадки, прежде чем завидное предложение дошло до Вест-Индских островов. Поскольку самая младшая дочь наотрез отказалась уезжать от матери, Жозефина, издалека почувствовав возможность роскошной жизни, тут же вызвалась заполнить брешь и стать невестой и принялась паковать свои небогатые пожитки.

Отец (который, несомненно, сильно обрадовался увеселительной поездке с оплатой всех расходов) вместе с дочерью отплыли в октябре и высадились в Бресте в следующем месяце. Здесь их встретила сваха, проворачивавшая это бракосочетание, и молодой жених, которого разочаровала внешность невесты, но зато приятно удивил ее мягкий характер.

Пара обвенчалась в Париже в декабре и поселилась в доме маркиза Богарне. Жозефине, только что покинувшей плантацию, наверное, показалось, что она попала во дворцы Аладдина.

Однако разочарование не заставило себя ждать. Абсолютно неприспособленная к жизни в аристократической среде и не имеющая в своем распоряжении никаких средств, кроме молодости, свежести и природного умения одеваться, она быстро надоела своему супругу, и он, пренебрегая маленькой креолкой, вскоре потянулся к обществу более утонченных девушек.

Сцены со слезами (в будущем такие сцены Жозефина будет устраивать дюжинами в покоях Тюильри) не расстраивали ее мужа так, как впоследствии огорчали Наполеона, но ее бесконечные слезы сводили с ума молодого человека, и через полгода после женитьбы он с радостью поменял ее общество на службу в полку. Писал ей длинные нравоучительные письма, советовал — а он был оптимистом — учиться и набираться ума-разума.

Первого ребенка Жозефины назвали Эженом. Он родился в 1781 году. Двумя годами позже родилась дочь Гортензия, но дети не могли поправить уже пошатнувшийся брак. Вскоре Александр Богарне нашел амбициозную любовницу и стал прикидывать возможность развода.

Его семья открыто заняла сторону Жозефины, но, несмотря на их возражения, Александр добился расторжения брака и по возвращении из-за границы стал жить со своей любовницей.

Жозефина получила средства на содержание и временную опеку над обоими детьми.

Несчастная и подавленная всем, что произошло, она провела год в убежище, которое содержалось для женщин-аристократок, жизнь которых пошла кувырком.

Она поступила как нельзя лучше. В убежище, монастыре Пантемон, она всего за несколько месяцев выучилась всему тому, чего желал ей муж, когда она приехала к нему шестнадцатилетней невестой. Таким образом, она почти случайно освоила манеры и обычаи аристократического общества, а в поисках дополнительного образования Жозефина отправилась в Фонтенбло, где не отвернувшийся от нее тесть владел большим заведением.

Она не принадлежала к числу женщин, которые сидят и горюют об ушедшем. Когда прошло первое потрясение от расстроившегося брака, она вовсю стала наслаждаться свободой и значительными средствами, которые суд определил ей. По слухам, она пользовалась в Фонтенбло и другими утешениями, и ввиду легкости, с которой приняла чуждый условностей стиль жизни периода революции, это представляется вполне вероятным. Однако она оставалась преданной своим детям и настолько доброжелательной ко всем ее окружавшим, что скоро приобрела много хороших друзей.

За год до того, как грянула революция, она отправилась навестить свой любимый остров Мартиника, прихватив с собой дочь Гортензию. Примерно в то же время скончался ее отец, и ей пришлось прожить в родных краях два года. Когда Жозефина возвратилась в Париж в 1790 году, революция была в самом разгаре. Ее заблудший муж Александр успел публично изложить свои принципы и уже приобрел известность среди сторонников небольшой группы французских аристократов, поддержавших идею провозглашения конституции английского образца.

Хаотическое состояние дел в стране помогло мужу и жене в какой-то степени уладить личные разногласия и стать почти друзьями в своих взаимоотношениях. Они продолжали жить раздельно, но часто встречались, и виконт, ставший к тому времени депутатом Национальной ассамблеи и игравший какую-то роль в формировании нового общества, быстро заметил перемену, происшедшую в характере его жены за годы их разлуки.

Теперь она стала элегантной женщиной двадцати восьми лет, известной в обществе, в котором оба вращались, такими качествами, как грациозность, очарование и ласковость в обращении. Когда королевская семья предприняла свою знаменитую попытку бежать из страны, Александр на некоторое время превратился в фактического руководителя Ассамблеи. Когда же царствующие дворы Европы объявили Республике войну, он поменял председательский молоток парламента на саблю и поспешно отправился на фронт.

Жозефина поддерживала с ним тесные связи, но столь умеренный деятель, как Александр, вскоре утратил свое влияние на публику. Темпы революционного брожения нарастали с каждым часом, так что Жозефине постоянно приходилось использовать свое влияние для спасения друзей от заточения в тюрьму за страшное преступление — отсутствие духа гражданского патриотизма.

Чтобы скрыть свой возрастающий ужас перед лицом таких событий, как страшная кровавая бойня в сентябре 1792 года, она украсила витрину своего республиканского магазина разной принятой тогда пропагандистской мелочовкой, а своих детей, рожденных в аристократической среде, отдала в ученики плотнику и портнихе.

Но это не помогло. Порочная спираль экстремизма не знала удержу, и, когда жирондисты пали и «революция начала пожирать своих собственных детей», генерала Богарне арестовали и бросили в тюрьму Ле-Карм.

Реакция Жозефины оказалась типичной для женщин ее типа. Вместо того чтобы не высовываться и не навлечь на себя такую же участь, она перевернула все вверх дном и поставила всех на ноги, чтобы вызволить супруга. Неминуемым результатом стало то, что не прошло и месяца, как она тоже оказалась за решеткой, ожидая вызова в суд, который стал бы не чем иным, как прелюдией к смерти.

Все парижские тюрьмы были переполнены, и Ле-Карм не являлась исключением. В казематах содержались вместе бывшие аристократы, подобные Александру, скромные мелкие торговцы, навлекшие на себя злобу какого-нибудь влиятельного человека, бывшие слуги из королевского окружения и мелкие помещики, неудачливые солдаты Республики, повара, парикмахеры, журналисты, поэты и несколько настоящих преступников.

Преобладала атмосфера чрезвычайщины. Когда заключенные оказывались уже в стенах тюрьмы, им разрешалось поселяться смешанно (для одиночного содержания не было условий), принимать друзей, находившихся на свободе, и даже заниматься любовными шашнями в душных камерах и без уединения.

На время Жозефине удалось забыть об ужасах близкой смерти, вступив в любовную связь с генералом Гошем. Ее муж в свою очередь воспылал романтической страстью к другой женщине-заключенной. Но между собой муж и жена оставались в добрых отношениях. Перед перспективой гильотины, на которой каждый вечер погибали все новые группы знакомых узников, собственные семейные перебранки представлялись им мелочными.

Лезвие гильотины продолжало падать на шеи обреченных. К концу июня выкрикнули и имя Александра. Его вызвали в трибунал, скорый суд приговорил к смерти, и на следующий день приговор привели в исполнение. Собственное ужасное положение притупило горе Жозефины. Она постоянно рыдала, совершенно не выказывая выдержки, на которую оказалась способна большая часть заключенных.

Повсюду в Париже знаменитые и малоприметные люди ждали своей очереди «чихнуть в мешок», как выразился один якобинец-террорист, и каждый вечер группа конвоируемых обреченных брела к гильотине, возвышавшейся на просторной открытой площади, известной ныне как площадь Согласия.

Пали почти все жирондисты, так же как и Дантон со своими друзьями, обезглавленными за непростительное преступление — умеренность. Революция переросла в страшную игру с роковой рулеткой, когда абсолютно никто, даже сами палачи, не осмеливались предсказать, кто останется в живых после этой бойни.

Конец наступил неожиданно, 27 июля 1794 года (9 термидора по республиканскому календарю).

Страшась своей собственной неминуемой гибели, группа негодяев арестовала Робеспьера и его окружение и гильотинировала их всех менее чем за двадцать четыре часа. Эта группа абсолютно не собиралась прекращать террор. Ее члены пошли на такой шаг ради спасения своих собственных шкур. Однако теперь парижане с лихвой получили кровопускание. Его уже давно можно было бы остановить, если бы жертвы не выказывали на плахе такого мужества, а вопили бы и рыдали, как это делала Жозефина в Ле-Карме. А термидорианцы вдруг с недоумением обнаружили, что огромное большинство сограждан принимают их за спасителей и освободителей от тирании.

Они сделали то, чего в сложившихся обстоятельствах могли от них ждать. Они приняли полученную в кредит благодарность, приукрасили свой фасад, сформировали Директорию и арестовали прежних своих сообщников с сомнительной репутацией: таких скотов, как Карье, организатора массовых убийств в Нанте, и садистов вроде Ле Бона, кровавого палача Арраса.

Тюрьмы быстро опустели, и среди первых узников, освещенных лучами солнца, оказалась Жозефина. Она перенесла в тюрьме страшное испытание, научившее ее очень многому, и немедленно стала подыскивать себе покровителя.

Под конец Жозефина, должно быть, поняла гораздо больше, чем хотели научить ее монахини в далеком монастыре или что внушали ей неуравновешенные фрейлины монастыря Пантемон. Замахиваясь на многое, она заручилась интересом Барраса, видной личности во Франции. И вскоре она, не имевшая прежде запасной смены белья, разместилась в приятном доме на улице Шантерен, с каретой и парой рысаков из конюшен казненного короля в придачу!

В приобретении этого экипажа проявилась какая-то мистическая справедливость. Уезжая на фронт два года назад, ее муж Александр передал армии на Рейне свой собственный экипаж и пару лошадей.

Жозефина сполна воспользовалась выпавшим на ее долю счастьем. Перспектива смерти чудесным образом отпала, и теперь ей хотелось лишь расслабиться, вновь надевать красивые наряды, ходить на приемы, сплетничать и поскорее забыть отвратительное прошлое.

Генерал Гош, ее тюремный любовник, оказался весьма полезным приобретением. Его освободили одновременно с ней, и он услужливо взял в свой штат сотрудников четырнадцатилетнего сына Жозефины Эжена. Гортензию же сплавили к мадам Кампань, в знаменитую школу для девочек в Сен-Клу. И жизнь легко потекла дальше, пока на сцене не появился некий миниатюрный генерал с Корсики, чересчур заряженный эмоционально, с прической, похожей на уши гончей. Покровитель Жозефины Баррас призвал его для предотвращения вспышки еще одной революции.

Характер встречи этих двух не похожих друг на друга людей столь же странен и романтичен, сколь и все остальное, связанное с жизнью Жозефины.

Когда повстанцев разметали из стратегически точно размещенного Наполеоном орудия, генерал Бонапарт принял мудрое решение разоружить городские кварталы. Если бы кто-нибудь додумался сделать это раньше, то революция, возможно, влилась бы в спокойное русло уже в те дни, когда король был еще жив и сохранялась возможность для принятия вполне сносной конституции.

Среди сданного оружия оказалась сабля Александра Богарне, которую принесла законопослушная Жозефина, как любовница консула Барраса горевшая желанием показать народу пример. Однако ее сын, в жилах которого текла кровь воина, тут же обратился к Бонапарту с просьбой отдать оружие ему. Торжествующий маленький генерал был потрясен манерой поведения подростка и сразу же возвратил ему саблю отца. Жозефина, никогда не упускавшая возможности воспользоваться удобным случаем, вроде представившегося ей в тот момент, тут же посетила Наполеона, чтобы поблагодарить его за любезность.

Один взгляд, одно слово благодарной признательности этой женщины — и Наполеон без ума влюбился в нее. Через несколько дней он нанес Жозефине ответный визит. А через месяц она уже стала его любовницей и не могла приложить ума, как уклониться от предложения стать его женой!

Почему же эта праздная, милая, опытная куртизанка согласилась выйти за Наполеона?

Неужели его неистовые ухаживания пробудили в ней какой-то искренний отклик? Или она абсолютно не чувствовала себя в безопасности и потому готова была ухватиться за возможность выйти замуж за человека, горевшего желанием предложить ей и двоим ее детям свою защиту и дом в городе, свихнувшемся с ума?

Из писем того времени, которые приписывают ей, можно заключить, что оба предположения неверны: на деле ей ужасно не хотелось уступать его назойливым домогательствам, даже несмотря на циничный совет Барраса. Она начинала надоедать Баррасу, и ему хотелось навсегда отделаться от наскучившей пассии.

Страсть корсиканца нагоняла на нее тоску, ведь ей все очень быстро надоедало. Она признавалась приятельнице, что не знает, любит ли она корсиканца или он ей неприятен, этот мужчина, горячее влечение которого «почти напоминает безумие». Жозефина восхищается его храбростью и умом, его способностью улавливать мысли другого человека, прежде чем тот выскажет их вслух, но все-таки она «несколько опасается того контроля, который он, кажется, горячо стремится установить за всем, что происходит вокруг него». Уже миновала «весна ее жизни», продолжала она, и когда его любовь остынет, что, несомненно, случится после свадьбы, он станет «упрекать меня за то, что я помешала ему в конечном итоге найти себе более подходящую пару!».

На окончательное решение, вероятно, повлиял Баррас, который заверил ее, что если она выйдет замуж за Наполеона, то он назначит его командовать армией в Италии. В обещании содержалось, в конце концов, не так уж много надежды на безопасность. Жозефине всегда было трудно заглядывать дольше, чем на месяц-два вперед. Она могла лишь прикидывать, что, даже если Наполеон и не совершит ничего выдающегося, это назначение, по крайней мере, удалит его из столицы и позволит ей во время его отсутствия жить в свое удовольствие.

Ее согласие привело Наполеона в состояние радостного восторга. Они поженились почти сразу же, чисто гражданская церемония состоялась в отделе регистрации городского района 9 марта 1796 года.

До чего странной оказалась эта свадьба!

Она была назначена на восемь часов вечера, но по какой-то причине, которую так и не объяснили, жених опоздал на два часа!

Свидетелями были Баррас, Тальен, знакомый Жозефине адвокат по имени Камелет (которого пригласили для того, чтобы позаботиться о ее интересах) и адъютант Наполеона, молодой офицер по имени Ламаруа.

Представители невесты, в число которых входили Баррас и Тальен, оба члены Директории, обязанные сохранением жизни молниеносным действиям Наполеона, приехали вовремя. В течение двух часов они и сама невеста сидели, болтая ногами, в мэрии. Сам мэр ушел спать, и его разбудил лишь звон сабель, бряцающих по каменным ступеням лестницы, когда жених со своим адъютантом поспешно входили в помещение. Наполеон не извинился за опоздание. Он просто потрепал по плечу мэра и потребовал провести церемонию немедленно.

Делать было, собственно, почти нечего, так как брачный контракт составили накануне. Этот документ сохранился и, несомненно, является одной из наиболее интересных оставшихся от Наполеона реликвий.

Жених добавил полтора года к своему возрасту, а невеста решила не уступать ему и сбросила со своего возраста четыре года! Таким образом шестилетняя разница между ними значительно сократилась.

Отмечены и другие неточности. Наполеон, помимо изменения даты своего рождения, заявил, что он родился в Париже, и в доказательство представил соответствующее свидетельство! Возможно, это обстоятельство и задержало его приезд в мэрию, потому что он вполне мог заниматься в это время подделкой свидетельства о рождении. Адъютант не имел права считаться свидетелем, так как еще не достиг совершеннолетия, но, как указывает дотошный автор Ленотр, «кто из присутствовавших тогда мог бы подумать, что будущие историки станут критиковать подобные мелочи? Разве не суждено было этому документу валяться забытым в покрытом пылью отделе регистрации?».

Когда все было закончено, они пожали друг другу руки и разошлись по своим делам. Баррас возвратился в Люксембургский дворец, Тальен отправился к своей обожаемой Терезе в их бутафорский дом под сельскую старину, расположенный неподалеку от Елисейских полей (совсем скоро сей несчастный глупец лишится этой женщины. Она бросит его, предпочтя ему богатого банкира Уврара), а адъютант и юрист пройдутся пешком, чтобы выпить. Молодожены же сели в карету невесты и покатили на небольшую виллу Жозефины по улице Шантерен.

Но и на том история этой необычной свадьбы полностью не закончилась, так как Наполеон обнаружил, что ему придется разделить брачную постель с Фортунэ, избалованным и рычащим пуделем Жозефины. Он пытался — и кто станет бранить его за это — отделаться от собаки, но невеста и ее любимчик оказали дружный и успешный отпор проявлению тирании. С печалью описывая это происшествие, он указывал: «Мне было сказано, что я должен сам решить, спать ли мне где-то в другом месте или согласиться разделить ложе с Фортунэ. Это несколько вывело меня из себя, но надо было поступить либо так, либо иначе, а любимчик оказался менее уступчивым, чем я!»

Удивительное добродушие со стороны человека, который будет держать в узде Европу на протяжении почти двух десятилетий.

Пудель обладал значительно большей горячностью, нежели будущие соперники Наполеона. Говорят, что он «цапнул счастливого мужа за ногу», но даже этим не навлек на себя его гнев. В письме из Италии спустя несколько недель победитель указывает: «Миллион поцелуев и некоторые даже для Фортунэ, несмотря на его злобу».

Если все детали истории, связанной с Фортунэ, правдивы, а сомневаться в этом нет никакой причины, то нельзя утверждать, что Наполеон был лишен чувства юмора.

Всего лишь один день, 10 марта, парочка могла позволить себе провести в счет медового месяца, да и то они потратили большую часть его в Сен-Жермене, навестив в школе детей Жозефины.

Как Эжен, так и Гортензия уже встречались со своим отчимом. Эжен познакомился с ним, когда посетил генерала по поводу сабли своего отца.

Мальчик потянулся к нему так же охотно, как и Наполеон к своему пасынку. У них было что-то общее, и это «что-то» — страстное стремление к воинской славе. Их дружба сохранилась на протяжении всего периода наполеоновской карьеры. Она оказалась настолько крепкой, что пережила отставку его матери и замену ее дочерью австрийского императора. Большие надежды, которые Эжен пробудил в окружающих еще в молодости, полностью оправдались в последующие годы. Он выбрался из помойки предательства 1814-го и 1815 годов с незапятнанной репутацией. Наполеон до конца сохранил высокое мнение об этом молодом человеке.

Обеспечить привязанность девочки удалось не с такой легкостью. Вначале ее очень пугала манера обращения Наполеона. Она увидела его незадолго до свадьбы на обеде, который давал Баррас. В тот раз ее посадили между Баррасом и Наполеоном, который мог быть просто очаровательным в отношениях с молодежью. Но, похоже, в тот раз он сильно напугал Гортензию. Настолько сильно, что их отношения много лет были под угрозой опасности.

Впоследствии Гортензия всегда держала себя с ним робко, и, по словам одного из ее школьных друзей, вскоре после званого обеда девочка расплакалась перед своими однокашниками и сказала в объяснение, что «…генерал Бонапарт напугал ее и что она боится, что он будет очень сурово обращаться с нею и с Эженом!».

Однако посещение школы прошло без накладок. Несмотря на стычку с пуделем Фортунэ, Наполеон пребывал в отличном настроении. Он задал несколько вопросов школьникам, которые нервничали, а потом шутя ущипнул свою падчерицу за ухо — то был его жест теплой расположенности, которым впоследствии он удостоил многих солдат и офицеров императорской гвардии, заслуживших боевые награды.

Попечительница этой школы — знаменитая мадам Кампань, — несомненно, выиграла от этого посещения в связи с медовым месяцем, потому что Наполеон обещал ей, что поместит у нее в качестве ученицы свою младшую сестру Каролину. Он сдержал свое обещание, и школа мадам Кампань приобрела исключительную популярность, привлекая многих молодых женщин, которые по уму и красоте стали истинным украшением империи. Почти каждый придворный, который что-нибудь представлял собой, прошел через школу мадам Кампань.

На следующее утро, 11 марта, возле дома молодоженов на улице Шантерен остановилась карета. Жених появился из дома, нагруженный картами, письменными принадлежностями и личным военным снаряжением разного типа. Последовали прощальные объятия, просвистел удар хлыста, и карета затарахтела в южном направлении — по дороге первого этапа путешествия, которое приведет в движение миллионы людей и закончится на поле битвы при Ватерлоо.

На каждом привале двадцатишестилетний генерал садился в таверне за письмо к своей любимой. В этих придорожных постоялых дворах написаны наиболее страстные письма нескончаемой истории любви. В любом из них присутствовала единственная тема, принимавшая разные формы, как язычок сдуваемого ветром пламени. «Ты приедешь, — умолял он, — без задержки! Если начнешь колебаться, я заболею… обрети крылья… приезжай… лети!»

Но Жозефина и не помышляла о крыльях. Она складывала письма и зевала.

Глава 7

Нотр-Дам в честь побед

Наполеон прибыл к голодающей французской армии, воевавшей в Италии, в Ниццу в июле 1796 года. Она уже три года оставалась на одном месте, а болезни и дезертирство сократили численность ее личного состава до тридцати тысяч бунтующих солдат. Противостоящие силы превосходили французские войска по меньшей мере вдвое.

К 8 июля французы захватили Милан, вышибли австрийцев из Ломбардии, разгромили их сардинских союзников, окончательно выведя из войны, выиграли восемь сражений, любое из которых могло составить генералу лестную репутацию, обеспечив победоносному полководцу положение фактического диктатора Северной Италии.

Париж обезумел от радости. По крайней мере теперь, после десятилетия потрясений, череды правительств, состоявших из чудовищ, садистов, пустозвонов и ничтожеств, появился настоящий живой герой! Сам он находился за сотни миль, одерживая новые и новые победы и отправляя домой обозы, груженные трофеями и добычей, но его жена была рядом, в Париже. Ликующие парижане исполнились решимости в максимальной степени воспользоваться этим обстоятельством.

В течение всего месяца, когда вереницы курьеров галопом неслись с новостями о новых триумфах с юга на север, Жозефина купалась в лучах победоносной репутации ее маленького странного супруга.

Она не принадлежала к тщеславным женщинам, но отличалась исключительной общительностью и наслаждалась каждым мигом своих удач, особенно, возможно, в связи с тем, что они свалились на нее совершенно неожиданно.

Где бы она ни появлялась, там собирались ликующие толпы зевак, выкрикивавших: «Вот она! Его жена! Ну разве она не красавица?» Почти каждый, кто немного приближался к Жозефине, был готов принять грацию и очарование за красоту.

Вскоре все узнали, что Бонапарт безумно, безнадежно влюблен в нее, что в ходе планирования сложных маневров его потрепанных в боях легионов он откладывал все в сторону и садился писать не одно, а целую пачку любовных писем, что в сумке каждого курьера, наряду с требованиями подкреплений и выработки условий капитуляции противника, находились три или четыре письма, адресованные ей. Так же как читающая публика конца двадцатого столетия черпала информацию о последних событиях не из газет, а из любовных историй кинозвезд, так и парижане конца восемнадцатого, которых за шесть долгих лет приучили к крови и риторике, горели желанием обсуждать страсть своего героя к этой улыбающейся элегантной женщине, которая выезжала из своего скромного дома, направляясь в Люксембургский дворец, чтобы осмотреть связки разноцветных знамен, которые присылал в столицу ее муж как доказательство своих боевых достижений.

Жюно, молодой и веселый адъютант генерала, однажды утром примчался галопом с двадцатью одним знаменем и немедленно стал искать ее, чтобы сообщить, что не хватает лишь одного для увенчания его успехов в Италии — ее скорейшего присутствия. Скорейшего! Теперь же! Немедленного!

Жозефина надула губки и вернулась в дом, чтобы придумать отговорку. Она любила Париж и жила там в свое удовольствие. Она вздрогнула при мысли о том, что придется ехать через всю Францию в пыльном экипаже и похоронить себя в армейском лагере, где красивая одежда изомнется и потеряет вид за какие-нибудь несколько дней. Она собиралась отговориться тем, что слишком больна для такой поездки, но отказалась от такой мысли из-за ее смехотворности. Как может она ссылаться на болезнь, если каждый вечер бывает на встречах, приемах и званых обедах?

Потом в голову пришла отговорка, показавшаяся ей более правдоподобной, и она написала ему, что ждет ребенка. Наполеон пришел в восторг от этого сообщения.

«Смогу ли я когда-нибудь искупить свою вину за мрачные мысли о тебе? — строчил он. — Ты была больна, а я обвинял тебя в том, что ты тянешь время в Париже… ребенок, такой же милый, как мама, скоро окажется у тебя на руках!»

Однако пришел момент, когда даже эта отговорка не могла стать основанием для дальнейших проволочек. Она неохотно отправилась в Милан, а вслед за ней потянулась толпа приживалок и целый обоз багажа в сундуках и коробках.

Жители деревень, встречавшихся по дороге в Италию, должно быть, чесали в затылках, когда видели кавалькаду, громыхавшую мимо их домов. Хотя к тому времени они уже привыкли к войскам на марше, эскадронам гусар, артиллерийским повозкам и непрерывной веренице курьеров, им не приходилось видеть ничего похожего на эту новую процессию с дореволюционных времен, когда важные вельможи путешествовали в Версаль из своих провинциальных замков.

Жозефину сопровождали ее доверенная служанка Луиза Компуан, раздражительный пудель Фортунэ (который облизывался, несомненно, в ожидании момента, когда вновь сможет впиться зубами в своего соперника), брат Наполеона Жозеф, юный красавец Жюно, генерал Леклерк, который вскоре женится на сестре Наполеона Полине, и адъютант Леклерка, исключительно общительный лейтенант Ипполит Шарль.

Ипполит оказался, как говорится, «истинной находкой». Он выглядел исключительно красиво, его фигуру выгодно подчеркивала кавалерийская форма. Офицер отличался наглой самоуверенностью и уже приобрел широкую известность как находчивый и умный остряк. Он в равной степени чувствовал себя в своей тарелке, когда покачивался в седле и во время коллективных игр в гостиной, мог похвастаться и еще кое-чем, что женщины всегда ценят в военное время — целым набором «контактов» со скользкими армейскими поставщиками, через руки которых проходил дефицит.

Если бы Ипполит Шарль родился на полтора столетия позже, он точно бы знал, где можно достать нейлоновые чулки, ненормированный бензин, вместо лошади ездил бы на шумном спортивном автомобиле и отзывался бы о своих наградах как о «салате из фруктов». В любой армии в разных странах всегда находятся свои Ипполиты, и дамы всегда предпочитают иметь дело с ними, нежели со строгими мужьями, склонными чересчур серьезно относиться к войне.

Во время поездки в Италию адъютант Шарль стал душой общества, хотя молодой Жюно тоже играл свою роль, далеко продвинувшись в своем сближении со служанкой Жозефины, Луизой. Кстати говоря, эта победа не особенно порадовала жену генерала, любившую Луизу, но не приветствовавшую соблазны.

А тем временем сам Наполеон вел перестрелку в долине соблазнов.

Обосновавшись в Милане как покоритель и главнокомандующий армией, призванной претворить в жизнь свободу, равенство и братство, а также упрощенные законы развода, он оказался в окружении всех привлекательных женщин, которые питали надежды улучшить свое положение в жизни.

Мы видим человека, которому не исполнилось еще и двадцати семи лет, страстного от природы, добивающегося блестящих результатов в любом предприятии, за которое он только брался! Понятно, что был он женат, но его супруга находилась вдали от него и, по слухам, не очень-то спешила к нему. Ясно, что любая женщина должна сама похлопотать о том, чтобы воспользоваться представившимися ей возможностями, прежде чем молодой покоритель не окажется вновь вовлеченным в очередную военную кампанию или не умчится домой к своей великовозрастной жене!

Подобные мысли крепко засели в миловидной головке мадам Грассини, обладательницы самого выдающегося контральто своей эпохи, которая привлекала в то время толпы восторженных почитателей в оперный театр «Ла Скала».

Грассини, помимо того что обладала прекрасным голосом, отличалась и необыкновенной красотой. Если уж она не смогла бы привлечь внимание нашего героя, то кто же тогда?!

Ответ на этот вопрос мог быть, разумеется, только отрицательным. Грассини изо всех сил постаралась добиться своего, и Наполеон довольно скоро оценил ее замечательные качества певицы, однако во всех иных отношениях она обхаживала его без какого-либо успеха. Ее красота и безобидные милые хитрости (она прибегала к такому трюку — в детской манере сообщала шокирующие вещи, а после поспешно извинялась, ссылаясь на то, что плохо владеет французским!) ничего ровным счетом для него не значили. Он мрачно поздравлял ее после выступлений на сцене и тут же отходил в сторону, чтобы написать очередное письмо своей несравненной Жозефине. Это объясняется не просто тем, что он был в то время однолюбом. Его сдержанность происходила от четкой оценки своего положения. Он жил во время революции и видел, как в результате пустяковых скандалов рушатся с большим трудом приобретенные репутации. «Мой успех или неудача целиком зависят от собственного поведения, — писал он спустя годы на острове Святой Елены. — Я мог бы усыпить свою бдительность на какое-то короткое время, а сколько моих побед зависело от менее продолжительных периодов времени?»

Поэтому Грассини напрасно штурмовала корсиканскую скалу, пока наконец, задыхаясь и набив себе синяки и шишки, не отстала, не до конца убежденная в его неприступности. Такой шанс представился ей три года спустя, когда его страсть к Жозефине поугасла и он настолько высоко взлетел над уровнем рядового человека, что мог махнуть рукой на любой скандал.

Еще одна красивая женщина нацелилась на Наполеона во время той весны его успехов. Это была синьора Висконти, бывшая вдова итальянского графа, брак которой с видным дипломатом наделал много шума.

Висконти не была певицей, но считалась одной из наиболее красивых женщин своего времени и оставалась ею до самой смерти. Среди людей, ведших дневники, нет никого, кто не отмечал бы нежную кожу Висконти, классические черты лица или соблазнительную грацию ее фигуры. Это была итальянская Рекамье, но гораздо более доступная для обожателей. Увы, чары влекут! Ее попытки сблизиться с Бонапартом оказались даже менее успешными, чем у Грассини. Он даже не взглянул на нее во второй раз.

Висконти была более практичной женщиной, нежели оперная дива. Когда ей не удалось покорить главнокомандующего, она переключилась на его начальника штаба, пятидесятидвухлетнего Бертье, бывшего роялистского офицера, чья блестящая штабная работа сыграла важную роль в победах Франции.

Бедный Бертье отличался невысоким ростом, некрасивой головой и физически уступал бравым молодым мужчинам своего подразделения. Он просто утратил дар речи от восторга. Не в силах объяснить себе столь великую удачу, он размечтался об Италии, пребывая в состоянии экстаза. Поэтому неудивительно, что, оставаясь в таком возвышенном состоянии, он отправил весь резерв кавалерии не в том направлении. Все подшучивали над ним, но он не обращал на это внимания. Его главнокомандующий заставил мир восхищаться собою, офицеры более низкого ранга также во многом прославились, а он… с головой, заросшей густой шевелюрой, не имеющий ни малейшего намека на красоту, заполучил мадам Висконти, самую прекрасную женщину в мире!

Их связь продолжалась весь остаток его жизни. Когда Наполеон настаивал на том, чтобы его начальник штаба женился на баварской принцессе, Бертье сумел уговорить свою жену принять в их доме его любовницу, и они счастливо зажили втроем, когда маршал смог на некоторое время оторваться от своих карт и стратегических планов. В последующие славные дни это воспринималось гуляками Великой армии в качестве смачной шутки.

Кавалькада Жозефины прибыла в Милан в июле, но у мужа с женой вновь не оказалось времени для продолжения однодневного медового месяца.

Наполеон почти тут же снова снялся с места, чтобы отразить новую австрийскую угрозу, и история пребывания Жозефины на театре военных действий полна утомительных бросков и метаний по сельской местности, жизнь в которой дезорганизовывало постоянное прохождение воинских соединений.

Несколько раз за этот период судьба Наполеона висела на волоске, а один раз его даже чуть не убили в сражении. Всякий раз, когда ему удавалось выкроить полдня, он бросался к Жозефине, к которой итальянская аристократия и богатые предприниматели оккупированных земель относились как к королеве.

Иногда в ответ на постоянные просьбы она присоединялась к нему на поле брани, а один раз, когда противник подошел слишком близко, Жозефина попала под огонь австрийцев около Брешии.

Для Жозефины этого тревожного случая оказалось более чем достаточно. Во время революции она находилась под занесенным над ней мечом и не хотела повторения подобных вещей. Она сразу же уехала с передовых позиций и, заливаясь слезами, стремительно подалась в безопасное место. Характеру Жозефины не было свойственно презрение к физическим опасностям.

Наполеон примирился с этим и перестал приставать к ней с просьбами появиться рядом с ним, но продолжал с горечью жаловаться на то, что она ему редко пишет. «Не люблю тебя… ты никудышная, глупая, неумелая пигалица, — отчитывал он ее. — Ты совсем перестала писать мне… чем же ты занимаешься весь день?»

Он взорвался, когда узнал о двух ее занятиях, сведения о которых дошли до главнокомандующего. Во-первых, его возлюбленная Жозефина увлеклась адъютантом Шарлем, красивым остряком, а во-вторых, она без устали принимала дары и подношения от заинтересованных лиц. Такие подарки являлись не чем иным, как просто взятками.

Сомнительно, чтобы в то время между Жозефиной и Шарлем существовало что-нибудь более серьезное, чем веселившая их дружба. Его болтовня забавляла ее, а развлекающие беседы ей нравились. Ему удавалось оставаться рядом с нею, несмотря на свои воинские обязанности, но как только Наполеону доложили об их встречах, муж отреагировал с привычной для него оперативностью. Шарля арестовали, уволили из армии и вообще прогнали с глаз долой. Его темные аферы с коррумпированными поставщиками значительно упрощали принятие таких мер.

Однако слухи о взятках представляли собой более серьезный сигнал, потому что Наполеон в этих вопросах придерживался жесткой линии и не мог допустить, чтобы за границей шептались о блатных услугах его жены. Он выкроил время — одному Всевышнему известно, как ему удалось это сделать, — и провел расследование по поводу этих подношений. В результате произошла скандальная сцена. Жозефина заговорила его и получила разрешение оставить у себя драгоценности, картины и другие подарки, которые она уже получила, но он предупредил ее, чтобы впредь не смела ничего больше принимать. Она обошла этот запрет с помощью элементарной уловки. Продолжая брать все, что ей давали, она уверяла мужа, что каждая новая вещь-де была подарена ей раньше. Она всегда отличалась большой ловкостью в женских хитростях, и позже, когда ее ненормальное поведение приводило к более серьезным сценам, она не только прибегала к своим обычным уловкам, но и склонила Бурьена, важного секретаря Наполеона, подыгрывать ей в этом обмане.

Воздыхатель Шарль обратил свое изгнание из армии к большой для себя выгоде. Он немного поднаторел в отношении подрядов и сразу же открыл собственное дело, составив себе целое состояние. Он, наверное, ухмылялся, когда император пал, а сам стоял и смотрел на покрытых шрамами ветеранов, сидевших за столиками, но из-за бедности и пошатнувшегося положения не имевших возможности заказать себе ничего лучшего, чем литр простого вина…

Новые кампании увенчались новыми победами. И наконец вся Италия лежала у ног покорителя. Пришло время возвратиться в Париж и приступить к планированию новых походов. Поэтому осенью 1797 года Наполеон возвращается во Францию, где гражданское население встретило его так горячо, как редко когда встречали возвращающихся в родные места ветеранов.

Жозефина не сопровождала его. Из каприза она избрала именно этот момент для поездки в другие районы Италии, а ее муж не стал возражать либо по своей большой занятости, либо от нежелания спорить с ней по таким пустякам. Она завершила свою небольшую поездку и возвратилась спустя месяц после него. Он все еще был безумно влюблен, и она начинала оценивать несомненную выгоду такого факта, потому что обращалась к нему в письме как к «самому дражайшему мужу на всем свете, который ни в чем мне не отказывает».

И это было правдой. Они поселились в своем доме на улице Шантерен, который он купил, а она обставила на средства, поступившие в ходе итальянской кампании.

Наполеон постоянно заявлял, что из Италии он возвратился только с генеральским жалованьем, но это мало похоже на правду. Приобретение дома, его оборудование и меблировка должны были стоить гораздо больше, чем он мог бы выкроить из своего денежного содержания.

Она сопровождала мужа на все праздники и приемы в его честь. Без нее он никуда не хотел идти, а когда они куда-то шли, он не отходил от нее. Частично его первоначальная страсть ослабла, но взамен этого возросло понимание ее ценности как доверенного лица, друга и хозяйки.

Члены Директории ненавидели его, потому что он свел их до уровня пигмеев. Впереди предстояли бурные дни, и он знал, что ему понадобится все мастерство Жозефины в приобретении друзей и союзников. Когда над ним подтрунивали из-за его привязанности к ней, он совершенно просто заявлял: «Я люблю свою жену» — и говорил это совершенно искренне. Появлялись явные признаки того, что их семейная жизнь налаживалась. И если бы Жозефина смогла родить от него ребенка, мы никогда не услышали бы о таких названиях, как Аустерлиц, Йена, Ватерлоо. К несчастью всех заинтересованных людей, Жозефина больше не могла иметь детей, и никто не переживал это так болезненно, как ее супруг, который уже начинал подумывать о собственной династии.

Он подавил в себе чувство разочарования. Если не предвидится ребенок, то должны появиться новые триумфальные победы. Он прекратил свое участие в социальных мероприятиях и засел с Бертье за изучение карт Востока.

Глава 8

«Да здравствует Клеопатра!»

Ранней весной 1798 года наблюдался скачок активности вокруг контор и в самих конторах театральных агентов Парижа.

Во время революции театр бурно развивался. С тех пор как более пяти лет назад началась война, непрерывный поток солдат, всегда с восторгом относившихся к драме и комедии, двигался через столицу. Для энергичных же актеров и актрис длительные экспедиции, и не просто в провинцию или даже в Италию, а в страну фараонов, были еще более захватывающим приключением.

Уже стало привычным, что Наполеон некоторое время отсутствует в столице, и, помышляя в какой-то степени о благополучии армии, он начинает формировать свою собственную театральную команду. Всем сколько-нибудь значащим актерам направляются уведомления, а вот актрисам предлагается очень узкий круг квалификаций. Любой привлекательной девушке с ограниченным опытом сценической деятельности предлагался бесплатный проезд из Франции и полная занятость работой на протяжении всей кампании.

Вначале только одна артистка, вышедшая замуж за офицера, и итальянка добровольно вызвались рискнуть. Но людей этой профессии охватило чувство большого возбуждения, когда объявили о таком призыве, но, поразмыслив, театральные дамы остыли. И чем больше они размышляли о Египте, тем менее привлекательной становилась для них перспектива палаточного театра в пустыне. Когда же экспедиция отплыла из Тулона в мае 1798 года, только на одном из четырехсот кораблей армады оказалась всего одна женщина, но она не была ни полковой маркитанткой, ни женой офицера высокого ранга. Даже такие женщины не попадали в списки как простые пассажиры. Не сумев набрать персонал сценического уровня, Наполеон решил согласиться на контингент слуг и египтологов и отдал строгое распоряжение не допускать на борт всякого рода армейское охвостье, обычно сопровождавшее армию на протяжении всего восемнадцатого столетия.

Три месяца пребывания в Париже после триумфальных побед в Италии убедили Наполеона в том, что никакой генерал, независимо от его воинских успехов, не может создать себе твердую репутацию на двух кампаниях.

Ведущие политики ненавидели Бонапарта, а их выспренние поздравления отнюдь не скрывали явного желания как можно скорее и без особого шума отделаться от него. Но и он со своей стороны проявлял беспокойство: его мысленный взор блуждал по всем горизонтам в поисках новых полей боевой славы. Он даже подумывал о немедленном вторжении в Англию, но в конечном итоге отказался от этого намерения, указав пришедшим в восторг членам Директории, что потребуется по крайней мере шесть лет для того, чтобы французский флот достаточно окреп и смог бросить вызов адмиралу Нельсону и его отчаянным морским ястребам.

Однако весьма важно было нанести какой-нибудь удар по наиболее упорному врагу революции. И когда он напомнил о прежних планах военной вылазки на торговые пути Англии на Востоке, члены Директории всячески поддержали его. Они, возможно, понадеялись, что тем самым увидят его в последний раз, что на Востоке он канет в вечность: то ли погибнет в боях с турками, то ли умрет от какой-нибудь восточной болезни, то ли его захватят в плен и он будет томиться в старой посудине, превращенной в тюрьму в Портсмуте. Даже если он победит на поле брани, его честолюбие повлечет его дальше на Восток, в Индию. Поэтому что бы ни произошло, он перестанет появляться в Париже, лишая последних остатков ореола славы тех, кто пережил период террора.

Генерал с присущей ему оперативностью подготовил крупную экспедицию и вначале даже планировал взять Жозефину с собой. Но Жозефина, как и артистки, поспешно отказалась, ссылаясь на плохое здоровье. Ее трудно было заманить даже в Милан. А убедить отправиться в страну насекомых, скорпионов и банного дискомфорта долины Нила оказалось не под силу даже влюбленному Наполеону.

Он философски воспринял ее отказ. К тому времени он полностью уверовал в свою звезду и хотя все еще любил ее, она уже не господствовала над ним в такой степени, как перед поездкой в Италию менее чем двумя годами раньше.

Она и так взяла на себя труд доехать до Тулона и помахать ему с пристани ручкой на прощанье. Она стояла с тысячами других женщин и наблюдала, как огромная армада поднимает якоря и отплывает на юго-восток, после чего направилась принимать целебные воды на курорте. Пройдет полтора года, прежде чем она снова увидит его и приблизится к той черте, за которой утратит его навсегда.

В то майское утро причалы Тулона, должно быть, оросили потоки слез, но среди них не было ни одной слезинки Жозефины. Зачем ей было плакать? Она уже стала некоронованной королевой Франции и, оставаясь неисправимой оптимисткой, будущее свое не связывала ни с чем иным, как с успехом. Она могла разрыдаться, и довольно легко, когда дела шли скверно, как это было в тюрьме Ле-Карм или под разрывами ядер австрийских батарей в Италии, но при отъезде любимого ее глаза не увлажнились.

Еще одна жена солдата не проливала в то утро слез. Ее имя Маргерит Полин Фуре. Невысокого роста, голубоглазая, с льняными локонами, недавно обвенчавшаяся с произведенным в лейтенанты офицером 22-го строевого пехотного полка.

Веселое поведение Полин не было связано с недостаточной привязанностью к мужу. Она радовалась тому, что оказалась одной из немногих, кто не остался на пристани, чтобы помахать на прощанье платочком. Одетая в мундир солдата, она стояла рядом с мужем, лейтенантом Фуре, и наблюдала, как в знойной дымке отдаляется берег Франции. Ей предстояло встретиться со своей судьбой подобно главнокомандующему.

Маргерит Полин, по прозвищу Хохотушка, являлась незаконнорожденной дочерью джентльмена и кухарки. Она родилась в окруженном красивой стеной городе Каркассонне, в долине Од, и ее присутствие на борту военного транспорта в солдатской униформе было вторым из целой серии приключений, которые оживили ее продолжительный и причудливый жизненный путь. Многим другим пассажирам этого судна оставалось жить меньше года, но дни Полин растянутся надолго в непредсказуемом будущем. Она не доживет всего одного года, когда воспрянувшая Пруссия в 1870 году сметет с трона племянника Наполеона и его раздутую до размеров легенды империю.

В промежутке между этим событием и днем, когда она помахала на прощанье платком менее предприимчивым женам в Тулоне, она обретет много любовников и трех мужей. А наряду с любовными утехами напишет несколько романов и много живописных картин, проживет долгую и яркую жизнь и умрет в возрасте девяноста лет со вздохом удовлетворения!

Ранние годы Маргерит напоминают приключения романов средневикторианского периода. Исключительно привлекательная, с миниатюрной, но божественной фигуркой и ярким чувством юмора, она вскоре преодолела свой недостаток — смутные обстоятельства рождения. Она обладала волшебным очарованием, которое действовало на любого встречавшегося ей мужчину, а не только на молодых людей, которых сразу же покоряли ее пухлые красивые губки и густые светлые, обильно струящиеся волосы. «Их было достаточно, — отмечает современник, — чтобы закрыть все ее тело». Она также производила впечатление и на пожилых мужчин, пробуждая в них иногда отцовский интерес, таких мужчин, как месье де Саль, адвокат из Каркассонна, в доме которого она работала в качестве портнихи и белошвейки.

Месье де Саль был автором любительских песен и вскоре обнаружил, что у миниатюрной симпатичной портнихи его жены несильный, но чарующий голос. Он уговорил ее выступить на одном из своих торжественных обедов и спеть несколько арий, положенных на его стихи. Она выступила так мило, что сразу же приобрела репутацию эстрадной артистки и обратила на себя внимание некоего месье Фуре, сына процветающего местного торговца.

Фуре служил в армии, но недавно вышел в отставку. Он горячо влюбился в «куколку», как ее прозвали окружающие, и тут же предложил ей вступить с ним в брак.

Полин колебалась, находясь под влиянием предложения своего покровителя сопровождать его в Париж (возможно, в качестве белошвейки), где она могла бы поискать для себя более подходящую партию. Во время званых обедов в доме месье де Саля Полин получила некоторое представление о жизни в достатке и теперь сгорала от желания обрести свой собственный дом. Ей тоже захотелось стать хозяйкой и принимать восхищающихся ею друзей, а молодой Фуре располагал достаточными средствами, так что в конце концов она приняла его предложение и, возможно, поселилась бы в Каркассонне, чтобы обрести там семейное счастье, если бы ее бедный муженек не поддался соблазну и вновь не определился в армию, когда Наполеон призвал добровольцев из числа офицеров сопровождать его в поход на Египет.

Фуре приняли и восстановили в прежнем звании. Жена сопровождала его на место сбора в Тулоне. Там он почувствовал, что не в силах расстаться с ней после такого непродолжительного периода семейной жизни, и лейтенант переодел юную женщину в униформу и провел ее по трапу на судно.

Ее подлинное лицо трудно было скрыть в течение длительного срока на переполненном мужчинами корабле, но военачальники, похоже, закрыли глаза на уловку молодых людей и мужа не стали подвергать никакому дисциплинарному взысканию.

По прибытии в Египет эта парочка сошла с корабля и поселилась семьей в Каире, лейтенант исполнял свои воинские обязанности, а его жена, облаченная теперь в женскую одежду, наслаждалась ограниченными радостями жизни в гарнизоне на оккупированной территории.

Мы могли бы и не узнать об этом, если бы некое письмо из Франции не просочилось через британскую блокаду и не попало к адъютанту главнокомандующего.

Оказавшись в Египте на суше, Наполеон смел все, что стояло на его пути, точно так же, как он проделал это в предшествующих кампаниях. В битве при пирамидах полегла знаменитая кавалерия мамелюков, и в течение нескольких недель вся страна подпала под господство французов.

Однако Нельсон, проморгав своего врага по пути на Восток, отомстил ему в дельте Нила, почти полностью уничтожив французский флот и тем самым отрезав вторгнувшиеся войска от баз на родине. После сражения на Ниле Наполеон очутился все равно что на острове Ява или в заливе заключенных в Южном Уэльсе, потому что потерял всякий контакт с Парижем. Но он сохранил невозмутимость и уверенность в том, что возвратится на родину блестящим маршем в стиле Александра Македонского.

Его вера в собственную звезду и свои таланты сохранилась, но личная гордость и вера в счастливую семейную жизнь получили что-то вроде смертельного удара, когда адъютант Жюно как-то утром попросил у него частной аудиенции и вручил письмо, которое не сумели перехватить английские дредноуты.

В письме содержался подробный отчет о бесстыдной связи Жозефины с Ипполитом Шарлем.

Жюно, вероятно, делал это скрепя сердце. Этих мужчин связывали не только служебные отношения как главнокомандующего и его подчиненного. Они также были уже в течение пяти лет друзьями, после того как сержант Жюно наотрез отказался проникнуть в Тулон, переодевшись в гражданскую одежду, и выполнить там шпионское задание. «Вы отказываетесь подчиниться моему приказу?» — спросил его Наполеон. «Нет, — спокойно ответил сержант Жюно, — но если я вообще отправлюсь туда, то только в своем обмундировании!»

Его смелость и самоуверенность произвели впечатление на командующего, и во время итальянской кампании они уже сражались бок о бок. Следует напомнить, что Жюно был тем самым молодым и веселым гусаром, который сопровождал в Италию неохотно следовавшую туда Жозефину в 1796 году и вызвал ее серьезное недовольство тем, что устремил свои чары на ее служанку, а не на саму хозяйку. Ипполит Шарль, обходительный шутник, тоже находился там в то время, и Жюно невольно наблюдал, как он обхаживает Жозефину.

Теперь почта принесла достоверные сведения о том, что бывший адъютант продолжил свои домогательства, как только Наполеон уехал, а верность Жюно Наполеону (он всю жизнь обожал его) оказалась настолько непоколебимой, что не позволила ему сжечь письмо, умолчав о его содержании.

Судя по письмам, похоже на то, что вдохновительницу побед Наполеона убедили в правоте парижских политических деятелей в том, что ураган уже пронесся мимо и больше не затронет их жизнь. Она приобрела обширное поместье неподалеку от Парижа, и Шарль фактически поселился в нем вместе с ней. И в то время, когда муж воевал в стране пирамид, его жена предавалась любовным утехам под каштанами Мальмезона — так назывался приобретенный ею особняк, отремонтированный и оборудованный на кредиты, выданные под имя Бонапарта.

Ее бесстыдная неверность возмутила семью Наполеона, но они задохнулись в ярости вовсе не от этого вероломства. Из себя их вывела ее склонность к необузданному транжирству, которое становилось в Париже уже притчей во языцех.

Накануне отбытия в Египет Наполеон поручил брату Жозефу заботиться о своих интересах и ненавязчиво приглядывать за Жозефиной. Бедняга Жозеф воспринял новое поручение с еще большей неприязнью, нежели предыдущее, полученное им от своего ужасающего братца — ухаживать за Дезире с помощью подставного лица.

Семья Бонапарт никогда не любила Жозефину. Они чурались делить золотой клад с совершенно посторонним человеком. Они считали, что Наполеон — исключительно достояние их семьи и только они могли разделять его славу и проистекающие из этого материальные выгоды.

На протяжении всей жизни мать Наполеона, его братья и сестры возмущались безответственным отношением Жозефины к деньгам семьи. Одно дело, рассуждали они, залезть в кровать с красивым молодым человеком, как только муж повернется, чтобы уйти из дому, и совершенно другое — тратить деньги (их деньги!) с таким мотовством, что парижские торговцы сталкивались лбами в свалке желающих открыть кредитный счет для горожанки Бонапарт.

Семья жаждала возвращения Наполеона, чтобы он положил конец этому смехотворному браку раз и навсегда. Они следили за Жозефиной подобно стае потревоженных ворон и наконец отправили к ней Жозефа, чтобы попытаться вразумить ее вновь вернуться если не на праведный путь, то хотя бы к экономному ведению хозяйства.

Жозефу не удалась эта ответственная миссия. И вообще неудачи его преследовали во всем, что он предпринимал. Он не смог уговорить невестку порвать с прощелыгой Шарлем. Еще меньшего он добился в финансовой миссии.

Жозефина выслушала его и расхохоталась. Впервые в жизни она смогла целиком отдаться бесконечным хождениям по магазинам и приобретению все новых вещей в кредит! И никакие Бонапарты с Корсики не смогли бы удержать ее от покупки какой-либо шляпки или драгоценности, которые ей приглянулись.

Жозеф ворчал и гудел, а его мать, строгая Летиция, без конца советовалась с угрюмыми Бонапартами. Семья строила один за другим разные планы, как остановить столь ужасное мотовство, но все впустую. Ничто не помогло бы до возвращения Наполеона, и, если бы он не появился вскоре, потребовалось бы все золото Франции, чтобы спасти Жозефину от когтей ростовщиков.

Наполеон узнал обо всем с тяжелым сердцем и засел за длинное и безнадежное послание к Жозефу. «Убедительно прошу позаботиться о моих интересах, — умолял он. — Дома у меня большие неприятности. Завеса сдернута раз и навсегда — во всем мире у меня не осталось никого, кроме тебя… величие угнетает меня. В двадцать девять лет я понял, что слава — это всего лишь тщеславие… во всем я дошел до ручки!»

Он погружался в море жалости к себе, живо напоминая о сетованиях одинокого, едва ли не умирающего с голоду юноши-корсиканца минувшего десятилетия.

Можно не сомневаться в том, что он решил развестись с Жозефиной сразу по возвращении. А пока что счел ненужным продолжать разыгрывать роль обожающего мужа. В мрачном настроении он велел устроить парадный показ восточных красавиц, чтобы осмотреть их подобно паше, выбирающему себе наложницу на рынке работорговли. Вот до чего он докатился за два года с той ночи, когда оперная звезда Грассини и другая итальянка, писаная красавица Висконти, пускали в ход все свои чары, чтобы покорить его!..

Парад смуглых красавиц принес большое разочарование, во всяком случае ему. На его вкус красавицы Нила оказались слишком тучными, но Жюно и некоторые другие штабные офицеры не проявили такой же разборчивости. Красавец адъютант выбрал себе абиссинскую рабыню по имени Кракарне, которую он прозвал Жанетт, а жена адъютанта впоследствии сообщала, что рабыня родила от него сына, получившего при крещении имя Отелло. Во время похода Жюно еще не был женат, появившаяся же у него впоследствии жена отзывалась о рабыне как о семейной шутке, как бы иллюстрируя широту взглядов и терпимость французских женщин того периода.

Однако Наполеон не замедлил найти замену утраченным прелестям своей жены, несмотря на тучность тамошних девушек.

Возвращаясь однажды с фестиваля в окрестностях Каира, свита главнокомандующего обогнала караван, везший в столицу партию европейских женщин.

Это были жены офицеров, которым тем или иным способом удалось приехать к мужьям, находившимся в действующей армии. Чуткое ухо Наполеона уловило звуки удивительно приятного смеха. Он навел справки, и ему сообщили, что серебристый голосок принадлежит мадам Фуре, жене малозаметного лейтенанта от инфантерии. Когда все собрались в следующий раз в садах Тиволи, где присутствовали все находившиеся в Каире европейцы, Наполеон тайком взглянул на миниатюрную белошвейку и сразу же решил завоевать ее.

В этих делах, как и во всех других отношениях, Наполеон поступал с такой же методичностью, с какой сражался на поле брани.

Своему заместителю, командовавшему каирским гарнизоном генералу, он поручил устроить небольшой торжественный обед и пригласить на него мадам Фуре. Командующий гарнизоном знал, что надо делать. Он пригласил Хохотушку, но как бы случайно забыл пригласить ее мужа, что вызвало у того немалое удивление.

Мадам Фуре была тоже не лыком шита и приняла приглашение. Никто не удивился, когда на этот торжественный обед заехал главнокомандующий и не торопясь, основательно стал разглядывать сдержанную гостью. Его изучающий взгляд был столь пристальным и долгим, что вызвал с ее стороны небывалую реакцию: она гневно покраснела.

Наполеон не торопился с осуществлением своего замысла — тогда никто в его окружении не торопился, поскольку адмирал Нельсон уничтожил французский флот, — и он ушел, не завязав разговора. Во время очередного обеда подключили на все согласного Жюно. Адъютант как бы случайно опрокинул чашку с кофе на платье мадам Фуре, а любезный главнокомандующий подбежал к ней, чтобы проводить ее в другую комнату, где можно было привести платье в порядок.

На приведение платья в порядок парочка потратила ровно два часа. Все это время участники обеда пытались вести непринужденную беседу. Казалось, никто не коснулся того факта, что меткий стрелок из пистолета Жюно стал утрачивать твердость руки, и остаток вечера не посвященные в секрет испытывали некоторую неловкость.

В остальном все напоминало обычный французский фарс. Через день или два после званого обеда лейтенант Фуре получил самое поразительное известие за свою недолгую военную карьеру. Его вызвали в ставку начальника штаба Бертье и сообщили, что его усердие привлекло благосклонное внимание, настолько благосклонное, что главнокомандующий решил наградить его поездкой в Париж для отправки туда важных донесений! Бедняга Фуре был ужасно польщен и попросил разрешения отлучиться, чтобы попрощаться с женой.

На лице Бертье появилось печальное выражение. Он отрицательно покачал головой. «Боюсь, что это невозможно из-за недостатка времени, — сказал он, но добавил: — Вам повезло больше, чем кому бы то ни было из нас. Вам надо выехать в течение часа. До свидания, мой дорогой приятель, мне бы хотелось оказаться на твоем месте!»

Бертье лицемерил лишь наполовину. В каком-то смысле он действительно хотел бы оказаться на месте Фуре, поскольку проклинал каждую минуту своей затянувшейся разлуки с мадам Висконти. Он свято хранил о ней память, соорудив в своей палатке нечто вроде алтаря. Секретарь Наполеона Бурьен удивился, застав его однажды вечером коленопреклоненным перед ее портретом и усердно возносящим молитвы любви. Он был настолько поглощен столь странным занятием, что даже не заметил прихода Бурьена и нисколько не смутился, когда тот покашлял, чтобы дать о себе знать…

Фуре отправился в путь в ликующем настроении. Бедняга был убежден, что теперь он вышел на широкую дорогу быстрого продвижения по службе. Но сумел продвинуться по этой дороге совсем недалеко. Через день после отплытия из Александрии (где другой старый друг Наполеона, генерал Мармон, ждал его, чтобы ускорить отъезд) английский крейсер «Лев» перехватил катер «Шассер», на котором находился Фуре. Всех, кто был на катере, подняли на борт крейсера и обыскали, раздев до нижнего белья.

Объемистые пакеты лейтенанта вскоре были обнаружены и изучены. Фуре пришел в отчаяние. Сутки назад перспективы казались ему такими многообещающими и вот — на тебе! — депеши, которые он вез, попали в руки врага, и сам он обречен провести остаток войны в плену.

Однако он вновь поторопился с выводами. Английский капитан оказался удивительно покладистым парнем. Он сообщил, что вскоре уходит в дальний рейс на Тихий океан, а на борту крейсера нет условий для содержания пленных. Посему готов высадить лейтенанта на берег, когда и где ему будет угодно, а если тот пожелает высадиться в каком-то конкретном пункте, то ему достаточно лишь назвать это место.

Фуре, наверное, от удивления вытаращил глаза. Разве он мог знать о том, что семь шпионов и кипы перехваченных блокадой бумаг позволяли англичанам в деталях узнавать обо всем, что происходит во французском лагере, или что этот разыгрывающий его приветливый морской офицер лучше осведомлен о причинах поездки Фуре, чем сам французский курьер?

В свете того, что случилось дальше, даже самому Фуре стало ясно, что англичанин не просто обманщик и отнюдь не такой покладистый человек, а умный и дальнозоркий моряк с чувством юмора, что не часто встречалось среди людей Нельсона. Его поступок представлял собой еще один выпад, направленный на внесение замешательства в стан противника. Причем такой выпад, который не подпадает под статьи конвенции о правилах ведения войны.

Поэтому Фуре вновь появился в Александрии почти сразу же после того, как покинул ее, и появление его повергло старого друга Наполеона Мармона чуть ли не в паническое состояние. Генерал тщетно пытался уговорить лейтенанта оставаться в порту. Все еще находившийся в приподнятом настроении лейтенант настаивал на возвращении в Каир, чтобы доложить о случившемся начальнику штаба, который вроде бы такого хорошего мнения о младшем офицере.

Мармон неохотно санкционировал его поездку. Он не мог приказать ему оставаться на месте, не вызвав массы неприятных расспросов, и вскоре убедил себя в том, что отнюдь не он должен давать объяснения Фуре.

Фуре помчался в Каир, а потом прямиком к месту своего проживания, чтобы обнять женушку с васильковыми глазами. К его удивлению и тревоге, дома ее не оказалось, а все расспросы о ней заканчивались уклончивыми ответами и лукавыми, жалостливыми ухмылками.

Наконец правда стала просачиваться сквозь толстый череп Фуре. И как только это случилось, он помчался в гостиницу, расположенную недалеко от дворца турецкого бея, в котором Наполеон оборудовал свою ставку.

Некоторые доброжелатели пытались отговорить его от задуманного шага, но Фуре пропустил мимо ушей намеки и сумел пробиться к своей жене. Гостиничный номер вскоре наполнился возмущенными криками мужа и визгливыми, без всякого раскаяния отповедями Маргерит Полин.

Результатом этой оживленной перебранки стал немедленный развод, санкционированный генеральным интендантом в качестве гражданского юриста. Кипевшего от возмущения, но отнюдь не потерявшего дара речи Фуре вновь наладили из Каира, а его жена стала признанной наложницей главнокомандующего.

Убрав с дороги муженька, она решила всласть насладиться своей удачей. Наполеон, которого мучили мысли о будущем армии, осаждали бесчисленные проблемы управления и жизнеобеспечения в условиях постоянной угрозы быть убитым мусульманскими фанатиками, находил утешение в ее забавном обществе, и она приобрела огромную популярность в войсках, состоявших из французов, которые воспринимали всю эту историю как исключительно веселую шутку.

Когда Наполеон был занят делами, она выезжала на прогулки в карете, запряженной парой лошадей, в сопровождении двух бравых адъютантов, гарцевавших на своих конях по бокам кареты. Куда бы она ни направлялась, солдаты выкрикивали: «Да здравствует Клеопатра! Да здравствует маленькая генеральша!» С ее шеи на длинной цепи свисал медальон с изображением Наполеона, а тот факт, что один из наездников, сопровождавших ее в поездке, был сын жены ее любовника — Эжен Богарне, абсолютно не смущал ее.

Совсем иначе чувствовал себя семнадцатилетний Эжен, который до тех пор наслаждался, находясь вблизи своего выдающегося отчима. Он мужественно целую неделю или около того выполнял свои обязанности по эскортированию, но в конце концов кто-то посоветовал Наполеону возложить эту миссию на другого наездника, с менее заметной фамилией.

Наполеон, несомненно, получал огромное удовольствие от общения с этой аппетитной вертихвосткой, миниатюрной обозной дамой. Он мог бы даже жениться на ней, если бы она сумела понести от него ребенка. Однако проходили недели, а Хохотушка не показывала никаких признаков этого, он начал даже несколько раздражаться по этому поводу и сказал кому-то: «Эта дурочка не знает, как надо завести ребенка!» Такое непристойное замечание тут же подхватили и донесли до нее сплетники лагеря, и она возмутилась в такой же степени, как и ее муж. «Конечно, в этом виновата не я!» — заявила она, поскольку изо всех сил старалась делать все как надо.

В то время на Наполеона навалились дела посерьезнее, нежели бесплодие Маргерит Полин. После позорного провала его марша через Суэц и резкой остановки армии перед Аккрой, где англичанин сэр Сидни Смит отбил все атаки наступавших французских войск, он постепенно пришел к тому, что следует отказаться от Востока и возвратиться во Францию, невзирая на огромный риск попасть по дороге в плен.

С группой отборных офицеров он с соблюдением строжайшей тайны сел на фрегат и поплыл вдоль берегов Северной Африки, не удаляясь от них, до самого узкого места Средиземного моря. Там он совершил бросок на Корсику, потом на Фрежус и благополучно высадился на французском берегу после целой серии уверток от охотившихся за ним крейсеров Нельсона.

Миниатюрная блондинка не сопровождала его в этой рискованной поездке. Когда Наполеон решился на отъезд, он рассказал ей об этом, намекнув, что не может подвергать ее риску попасть в плен к англичанам. По сообщениям некоторых источников, он сказал: «Моя честь дорога тебе, а что они станут говорить, если найдут тебя рядом со мной?»

Если учесть, что в течение многих недель он открыто появлялся с ней на улицах города и что не только весь французский корпус в Африке, но и каждый матрос блокирующего флота знал об их связи, то это замечание поражает своей легкомысленностью больше всего, что успел наговорить Наполеон. Возможно, он пошутил, как и в том случае, когда предостерегающе говорил, что она может вызвать переполох среди экипажа британских матросов, большинство из которых не сходило на берег уже несколько лет.

Он распорядился отправить ее на родину с первым же доступным кораблем, но Клебер, заменивший его на посту командующего, не был склонен выполнять это распоряжение. Свирепого вида и огромного роста служака Клебер отличался чисто солдатскими манерами.

Он рассуждал так, что если уж он унаследовал все опасности и хлопоты главнокомандующего, то не должен отказывать себе и в удовольствиях, которые перепадали ему с новым назначением. Он считал, что вместе с должностью к нему переходила и Маргерит, и потому воспрепятствовал ее отъезду во Францию. Хохотушка, несомненно, оставалась бы в Египте до того самого дня, когда Клебера убили, если бы учтивый начальник медицинской службы Деженетт не сблизился с ней и не уговорил нового главнокомандующего выполнить в отношении нее распоряжение Наполеона.

Она, наконец, отплыла на нейтральном судне «Америка». Ее попутчиками были Жюно (которому, похоже, особенно везло на компанейских людей во время путешествий) и некоторые ученые, специалисты по истории Египта.

Этой группе повезло меньше, чем предшествующим. Несмотря на нейтральный американский флаг, британские корабли вскоре захватили судно. Но английские моряки, вопреки опасениям и предостережениям Наполеона, отнеслись к Хохотушке с большим вниманием и после непродолжительной задержки позволили возвратиться во Францию.

Попав во Францию, она тут же отправилась в Париж, пытаясь восстановить порванные нити своей связи с Наполеоном. Но ее ждало горькое разочарование. За время их короткой разлуки в Париже произошли огромные исторические события. А ее любовник не только помирился с Жозефиной, но стал первым консулом и фактическим диктатором Франции. Публика, которая готова была смотреть сквозь пальцы на внеслужебные шалости воина в боевых условиях, не стала бы проявлять такую же терпимость в отношении личной жизни первого гражданина страны. И лучше всех других знал это человек, который захватил верховную власть. Он знал, что отныне и впредь ему надо привыкать пользоваться черной лестницей, и, хотя его связи с женщинами всегда будут становиться достоянием гласности, эти связи нельзя теперь демонстрировать открыто, как он делал это на улицах Каира.

В течение нескольких недель неутешная Клеопатра сидела, пригорюнясь, в столице, где после десятилетия мятежа и революций начинала налаживаться жизнь. Она не смогла даже получить аудиенцию у Бонапарта, а люди, заискивавшие перед нею в Египте, теперь делали вид, что не узнают ее. Но тут она повстречалась с Дюроком, главным маршалом, а Дюрок прославился в Париже своим мягкосердечием. Он намекнул Наполеону на ее бедственное положение. Наполеон, похоже, совсем забыл о ней, но первый консул немедленно отреагировал на полученную информацию. Хотя он и отказался встретиться, но послал ей крупную сумму денег, удовлетворил все ее просьбы и выдал ее замуж (никому не удавалось лучше пристраивать своих бывших любовниц, чем Наполеону) за недавно поступившего на военную службу аристократа, служившего в то время в артиллерии.

Ее свадьба с Анри Раншу (так звали аристократа) состоялась примерно через год после возвращения во Францию. Как и все другие мужья наполеоновских наложниц, Анри получил отличный свадебный подарок от властей. На этот раз его назначили заместителем консула в испанском городе Сантандер, а когда обстановка в Испании осложнилась в связи с войной, эта парочка перебралась на аналогичное место в Швецию.

Впрочем, Хохотушка нигде, кроме Франции, не чувствовала себя счастливой. Как и Жозефина, она любила свой Париж и проводила там много времени на протяжении многих лет существования империи. Она вращалась в обществе вежливых людей, и ей как-то удалось сохранить в этом обществе свое место, когда Наполеон был низложен и Бурбоны вернулись, чтобы преследовать и отлавливать старых друзей и соратников императора.

Примерно в это же время она попробовала свои силы в писании романов и опубликовала двухтомник под названием «Лорд Вентворт». Это повествование вроде бы не произвело большого впечатления, но Маргерит Полин проявила настойчивость и через некоторое время предприняла новую попытку, опубликовав рыцарский роман «Хозяйка замка двенадцатого столетия». Роман был закончен, когда она, достигнув среднего возраста, снова поселилась в Париже.

Маргерит обладала незаурядным мастерством художницы, в частности портретистки. Ее автопортрет, передающий живость и очарование натуры, представляет собой прекрасный образец творчества и дает нам некоторое представление о смягчающем воздействии, которое должна была оказывать ее волшебная красота на отчаявшегося гения, командовавшего обреченной армией на завоеванной территории.

Несмотря на художественную цельность натуры, ее любовные связи носили беспорядочный характер. Через год после Ватерлоо, когда ей исполнилось тридцать шесть лет и она оставалась такой же миловидной, как пастушка Бушера, Маргерит развелась со своим мужем и отплыла в Южную Америку в качестве сожительницы бывшего офицера императорской гвардии Беллара.

В Париже ходили настойчивые слухи о том, что она собиралась высвободить орла из его темницы в скалах Святой Елены и что на это она-де бросила все свое состояние. Мадам Жюно поверила в это и была наказана за то, что написала об этом в своих мемуарах. Но в действительности эта дама о подобном и не помышляла. Ее поездка представляла собой деловую инициативу, которая оказалась весьма успешной, так как она возвратилась на родину с большим грузом розового и красного дерева, пользовавшегося тогда огромным спросом у краснодеревщиков Парижа. Любопытно отметить, что некоторые образцы утонченной французской мебели того периода, которые продаются теперь на аукционах «Кристи» и «Сотби», были изготовлены из великолепной древесины, привезенной Маргерит и купленной по дешевке на деньги Наполеона.

Гвардеец Беллар скоро исчез из ее жизни, но она продолжала оставаться в Париже вплоть до потрясений 1830-го и 1848 годов и всего периода Второй империи, когда императорский трон занимал племянник ее бывшего любовника.

Она дожила до счастливой старости, издавала романы, писала картины, дружила с выходцами из Богемии, содержала в доме канареек и обезьян. В последний год своей жизни она, наверное, улыбалась про себя, когда видела портрет скачущего императора с эскортом, облаченного в железные доспехи кирасиров, похожего на неубедительное воплощение мужчины, которого она обнимала в Египте ровно семьдесят лет назад.

Когда она умерла в 1869 году, то оставила большую коллекцию ценных полотен музею в Блуа. Установлено, что одним из последних ее поступков было сожжение писем Наполеона, адресованных ей, когда она ездила по улицам Каира под аккомпанемент веселых выкриков: «Да здравствует Клеопатра! Да здравствует маленькая генеральша!»

Жаль, что она сожгла свои письма, потому что они могли бы ярче осветить связь этих людей, но поступок больше говорит в ее пользу по сравнению с другими императорскими любовницами, женщинами, которые собирали письма и публиковали их ради выгоды сразу же, как только Наполеона отправили в ссылку.

Описания Маргерит Полин недостоверны, но они являются любопытным отрицанием утверждений моралистов. Она предала одного мужа, добровольно согласившись стать любовницей знаменитого мужчины, бросила второго мужа и совершенно не испытывала стыда из-за своих поступков. И все-таки она умерла состоятельной и уважаемой женщиной в возрасте девяноста лет! И все, кто знал ее, вспоминали о ней с теплотой.

Похоже, нет указаний, что у нее были дети. Поэтому, возможно, Наполеон, в конце концов, был прав, возможно, «маленькая дурочка» так и не сумела научиться, как их завести!

Глава 9

Отправной пункт и голос

Когда весть о неожиданном возвращении Наполеона из Египта докатилась до Парижа, один из французских депутатов издал возглас радости и тут же свалился замертво от разрыва сердца.

Этот эпизод правдиво отражает встречу генерала с населением, которое устало и которому надоели неразбериха и беспорядки. Люди хотели лишь одного, совершенно игнорируя революционные лозунги и философские принципы, а именно: прихода к власти сильного человека, кого-нибудь, кто сумеет навести порядок в истощенной и обезумевшей стране.

Его продвижение на север носило триумфальный характер. В каждом городе и в каждой деревне Бонапарта встречали криками восторга. Не важно, что египетская кампания обернулась провалом. Или что он бросил свою армию, которая почти полностью полегла в боях и от чумы, а ее остатки должны были сами договариваться с неприятелем. Он был здесь, во Франции, чтобы сразиться с не оправдавшим себя правительством, и французы от всего сердца приветствовали его.

Жозефина узнала эти новости за обедом с Гойе, одним из членов Директории. Весть, наверное, поразила обоих, так как они не ждали его возвращения, собственно говоря, и уж, во всяком случае, не триумфального возвращения.

Жозефина покинула охваченного паникой члена Директории, быстро и умело отдала нужные распоряжения, достойные ученицы Наполеона.

Она бросилась домой, собрала свои самые красивые туалеты, приказала заложить карету с резвыми застоявшимися лошадьми и понеслась галопом, чтобы перехватить его, прежде чем Бонапарта встретят родичи, чтобы прожужжать ему уши отравленными речами.

Жозефина забыла о своем красавце Шарле и о целой горе наделанных ею долгов, сосредоточившись только на том, чтобы как можно скорее добраться до супруга и снова пустить в ход свои чары, которые вдохновляли его на создание таких замечательных любовных писем из Италии.

Она была на пороге потери его, а то, что все-таки не потеряла, свидетельствует о глубинной прочности их отношений.

В поспешной гонке по осенним дорогам она разминулась с его кавалькадой, и, когда Наполеон прибыл в их дом на улице Шантерен, он застал там не жену, а поджидавшую его мать.

К Летиции вскоре присоединилась вся Бонапартова родня. Члены семейства слонялись по дому, выкладывая ему все подробности измены жены и преступной ее расточительности. Его просто подавил этот поток правды, полуправды и вымысла, и он коротко заявил, что сразу же начнет бракоразводный процесс. Его сестры радостно загудели, и весь клан рассыпался по Парижу, чтобы разнести повсюду хорошие новости.

Как только они покинули дом, он приказал собрать вещи Жозефины и сложить их в прихожей, где хозяйка может забрать их, не встречаясь с возмущенным мужем. После чего Наполеон лег спать, закрыв дверь на ключ, отгородившись таким образом не только от Жозефины, но также и от якобинцев с роялистами, которые уже точили ножи на человека, который не был ни экстремистом, ни законником, ни прикормленным политиком.

Едва Жозефина поняла, что разминулась с мужем, она приказала развернуть карету и гнать в Париж. Наверное, во время этой поездки ей приходили в голову гнетущие мысли, потому что пока она катила в южном направлении, то, во всяком случае, тешила себя надеждой, что обнимет его и поцелуями заставит забыть о своих глупостях. Ей удавалось это раньше, и она была убеждена, что, если ей представится такая возможность, она снова добьется своего. Теперь же она поняла, что ее задача в десятки раз усложнилась после того, что наплели восемь корсиканских языков. Разве можно услышать голос еще одной женщины в таком шумном гвалте?

Она выпрыгнула из кареты и кинулась в переднюю, прошуршала мимо собранных сундуков и стала подниматься по лестнице. Потом заколотила кулачками в дверь, но он не отозвался. Тогда она, отбросив всякую гордость, опустилась на колени, держась за ручку двери, и, рыдая, стала звать его своим мелодичным контральто, вновь и вновь умоляя выслушать себя.

Наполеон не отзывался очень долго. Он сидел сраженный ее воплями, убитый своей нерешительностью, не знающий, как лучше поступить. Уставший, задерганный человек, к которому вся Франция обращалась за помощью. А за дверью, заливаясь слезами, склонилась его жена. Женщина, которой он когда-то написал: «Моя жизнь стала невыносимой после того, как узнал, что ты несчастна!»

Похоже на сцену из волнующей трагедии.

Внутри комнаты сохранялась тишина, и в конце концов Жозефину охватил ужас не менее леденящий, чем тот, который она испытала прежде, когда распахивались железные решетки тюрьмы Ле-Карм и тюремщик громко выкликал имена обреченных на казнь.

Она уже почти потеряла надежду, но тут подоспела ее служанка, а также подкрепление в лице других членов семьи Богарне — загоревшего Эжена и его привлекательной пятнадцатилетней сестры Гортензии. К детям Жозефины великий воин привык относиться как к своим собственным.

Они стояли со своей матерью на лестничной площадке и тоже умоляли его. Такого тройного натиска он не выдержал. Дверь распахнулась, и появился Наполеон, по щекам его стекали слезы. Он широко раскрыл объятия, в которые бросилась Жозефина. Потом дверь снова захлопнулась, а дети отправились к себе.

Возможно, эта дверь никогда надежно и не закрывалась. Возможно, ее закрыли лишь за неделю до Ватерлоо, когда полный мужчина бесшумно обошел Мальмезон, вошел в ее комнату, а потом вышел со слезами на глазах…

Семью Бонапарт потрясло ужасное известие о том, что Наполеон смягчился. Им не оставалось ничего другого, как проглотить свое разочарование, вступить в перемирие. А тем временем подыскивать тщеславную красотку, чтобы подучить ее, как занять место цепкой креолки.

В любом случае надвигались другие события, довольно важные, в которых Жозефине предстояло сыграть определенную роль, а именно — добиваться от всех ведущих деятелей Парижа обещания сохранить верность ее мужу или хотя бы блюсти нейтралитет.

На две последующие недели дом на улице Шантерен превратился в биржу слухов, интриг, заговоров и маневрирования.

Приходили и уходили ветераны, чванливые и самодовольные, вроде кавалерийского начальника Мюрата, пехотинцы со шрамами, подобные Ланну, который все еще хромал от полученных в Египте ран, его старинный друг Мармон, эксперт в делах артиллерии, а за ними тянулись осторожные политики, интриганы и прожектеры, подобные аббату Сьейесу и Рожеру Дюко.

Среди других хромал и улыбался Талейран, переходя от одной группы к другой, прощупывая настроения и прикидывая шансы. Там же находились и братья Наполеона, Жозеф и Люсьен, стремившиеся сохранить перемирие с Жозефиной до тех пор, пока она будет использовать все свои чары, чтобы польстить всем и каждому, кто поможет семье Бонапарт приблизиться к ступенькам трона. Непоседа и интриган Бернадот, муж отвергнутой Наполеоном Дезире, тоже находился там, но ничто — никакие уговоры Жозефины, никакие грубоватые призывы шурина Жозефа, ни явная лесть самого ненавистного ему корсиканца не могли повлиять на этого прожженного приспособленца, чтобы он занял ту или иную позицию.

В конце концов все было подготовлено, во всяком случае, насколько это оказалось возможным подготовить, и Наполеон сделал свой ход.

Через два дня он стал первым консулом, а до наследственного трона оставалось сделать всего несколько движений.

Никто не может точно определить, многим ли он обязан Жозефине за успешный захват власти. Но ясно, что она пользовалась большим влиянием среди людей, которые помогли ему, и в равной степени понятно, что ее огромная популярность среди парижан помогла убедить их в том, что неожиданный разгон Наполеоном правительства, которое он поклялся защищать, представлял собой простой акт патриотизма.

С его стороны прощение было полным и безоговорочным. Никакие не ставились условия, не заключались никакие сделки. Он не только простил ей измену, но никогда — ни в то время, ни позже, — не сделал никакого шага, чтобы отомстить Ипполиту Шарлю или любому другому подозревавшемуся любовнику. Он оплатил ее долги, а их накопилось столь огромное количество, что человек не такого высокого положения от отчаяния полоснул бы себе кинжалом по горлу. Он оплатил расходы по Мальмезону, что вылилось в сумму, равную четверти миллиона франков. Еще миллион с четвертью ушло на обивку мебели, отделку и украшение помещений. Сорок тысяч он выложил за ее драгоценности. Общие расходы на нее составили более двух миллионов франков.

Однако перед тем, как заплатить такую огромную сумму денег, он тщательно проверил квитанции и накладные счета, как делал это, осматривая полевые траншеи и укрепления. Результаты такой проверки не понравились некоторым торговцам и мастерам, которые окопались вокруг Жозефины, когда ее муж находился в отъезде.

Он обнаружил, например, что некоторые предметы, обозначенные в накладных, не поступили, и с мрачной улыбкой он вычеркнул их. Бонапарт установил также, что в некоторых случаях стоимость была сильно завышена, и он вызвал поставщиков и вежливо срезал затраты вдвое. Но французские торгаши вскоре нашли противоядие против таких урезаний. Когда они впредь обслуживали Жозефину, то запрашивали с нее вдвое больше обычной цены и поэтому все равно оставались в хорошем барыше. Возвращение в страну Бурбонов в 1814 году, наверное, опечалило владельцев многих контор.

С этого момента в жизни Жозефины любовников больше не стало. Она, во всяком случае, извлекла для себя урок, и никакие ухищрения Бонапартов или последующие связи ее мужа с артистками, чтицами, графинями или просто авантюристками не смогли ослабить уз, окрепших на пороге двери в спальню в последние дни уходившего столетия. С тех пор он мог получать удовольствие с любой женщиной, которая ему приглянется. Возникали слезливые вспышки гнева и вопли протеста со стороны Жозефины, но сцен, подобных возникшей после его возвращения из Египта, больше не повторилось.

Наполеону приписывают слова о том, что он никогда не допускает своему гневу подняться выше подбородка. Если это верно, то Жозефина узнала от него и еще кое-что, потому что все последующие сцены, связанные с его любовными похождениями, выглядели так, будто они тщательно репетировались и разыгрывались для успокоения ее гордости, не более того. Их отношения, начиная с 1800 года и далее, напоминали отношения мужа и жены среднего возраста и среднего достатка. Когда он выбивался из сил и не мог заснуть, она садилась у его кровати и читала ему вслух. Когда он находился в походе, она всегда с теплотой думала о нем и писала ему, и, кажется, даже приходила в восторг от его объятий, когда у него возникало желание обнять ее. Она могла даже прихвастнуть перед служанкой своей нежностью к нему, несколько раз говорила ей: «Император эту ночь спал со мной», несомненно, сознавая, что такая информация разойдется, как круги в пруду, оповещая весь Париж о том, что он все еще находит ее желанной.

Это были самые счастливые дни для обоих. Он со своей стороны консолидировал власть и быстро продвигался к трону, а она вступила в такую фазу жизни, когда тревоги и энтузиазм юности превратились в предмет воспоминаний и смеха. И в то же время она наконец стала осознавать, что мужчина, который относился к ней с неизменной добротой и иногда просил ее почитать ему перед сном, был не только величайшим воином со времен Александра Македонского и величайшим администратором всех времен, но и терпеливым, добродушным мужем с настроениями и чувственностью очень привязавшегося к ней ребенка.

Она много внимания уделяет поместью в Мальмезоне и, увлекаясь цветами, рассаживает там сотни сортов растений, в том числе редких, многие из которых до сих пор растут в французских садах и цветниках.

Она, как и прежде, продолжает с легкостью расходовать деньги, но он не бранит ее за это и действительно вроде бы считает, что она и должна свободно их тратить, не поощряя чрезмерную бережливость матери, мадам Бонапарт.

Летиция все никак не могла забыть, что она со своей семьей когда-то стояла в очереди за муниципальным супом. Несмотря на протесты Наполеона, она продолжала прибирать к рукам огромные суммы, которые отваливал ей сынок. «В один прекрасный день все это закончится, — предупреждала его мать, когда он посмеивался над ее перестраховкой. — Придет день, мой мальчик, когда ты обратишься ко мне с просьбой дать тебе денег!»

Она оказалась хорошей предсказательницей. Когда он возвратился для последней битвы, то воспользовался ее огромными сбережениями, чтобы оснастить целую армию.

Иногда луг возле Мальмезона использовался под веселые пасторальные гуляния. Устраивались скачки, в которых принимал участие Наполеон, лихо скакавший для собственного удовольствия на радость зрителей. Ему нравились развлечения, он придумывал игры и состязания, но потом вспоминал вдруг о кипах бумаг, ждущих его. И кратко бросал в таких случаях: «Ну что же, мне опять надо засунуть голову в хомут! Он там дожидается меня».

Пробежали четыре года. Это были годы войны, мира, возобновленной войны, годы неудачных попыток роялистов взорвать его или застрелить, годы, когда он позволял себе развлечься, вступая в пустячные любовные связи с вереницей женщин и девушек из театральной труппы «Комеди Франсез», с фрейлинами. Но эти связи носили несерьезный характер, в какой-то степени подтверждая его лаконичное замечание о том, что нарушение супружеской верности — это всего лишь диванное происшествие. Но сам он в это никогда не верил, потому что ни к чему не мог относиться легко, даже к мимолетному увлечению женщиной и объятиям с ней.

Теперь легко отыскать в этих его случайных любовных связях доказательства его цинизма и утверждать, как это делали многие писатели девятнадцатого столетия, что он обладал плотскими желаниями животного на поле сражения и моральными взглядами турка.

Имеется исчерпывающее описание этого периода его жизни, но оно противоречит подобному предположению. Ясно, что он ждал чего-то большего от каждой из этих женщин, нежели просто удовлетворения физических запросов. Он хотел на несколько часов отвлечься от напряжения безжалостной государственной деятельности мирового масштаба. Ему нужны были средства, чтобы закрыть пропасть по обе стороны лезвия кинжала, по которому он шел час за часом. Ему требовалась небольшая передышка, чтобы сбросить с себя огромную, не уменьшающуюся тяжесть решений, чтобы сохранить равновесие на вершине мировых дел, а больше всего он хотел отодвинуть в сторону неприятные мысли об адском роке и кинжале убийцы, поджидавшем его при каждом появлении на публике. Короче говоря, с помощью надушенной магии он пытался перенестись назад в вишневый сад Валенса, а если женщины, которых он приглашал, не обладали именно такой магией, он отсылал их и редко когда предоставлял им новый шанс.

Одна женщина все же получила и смогла использовать свой второй шанс. Это была Грассини, симпатичная оперная звезда, которая безуспешно ухаживала за ним в дни его успеха в Италии.

Наполеон, который въехал в Милан во время кампании под Маренго, постарел всего на четыре года после своих первых побед в Италии, но за эти несколько лет он состарился внешне на добрых десять лет, а по опыту — на целое столетие.

Грассини пела для него, и он отнесся к ней милостиво, не придав значения тому факту, что она тоже несколько состарилась и, хотя ей было двадцать семь, стала полнеть и терять былую точеность черт своего лица.

Однако ее голос звучал самым чарующим образом, и Бурьен сообщает нам, что его хозяин мог слушать ее часами. Сам он не мог спеть правильно ни одной фразы, но глубоко ценил музыку, которая всегда трогала его. Когда изучаешь отношения Наполеона с этой знаменитой звездой, невозможно отделаться от предположения, что она покорила его как певица, а вовсе не как женщина.

Он договорился о не очень обязывающих отношениях с ней, и, когда Бурьен будил своего хозяина, по его распоряжению, чтобы сообщить ему плохие новости (хорошие новости, считал Наполеон, всегда могут подождать до утра), чтобы передать ему сообщение секретной службы о сдаче Массеной Генуи, он увидел, что в кровати первого консула находилась и певица.

Вскоре после битвы при Маренго Грассини велели приехать в Париж. Она с готовностью отправилась туда, уверенная, что находится на пороге политической карьеры, и убежденная, что заставила Наполеона забыть обо всех других женщинах. Ей даже удалось встревожить Жозефину своим сенсационным успехом во время серии первых концертов.

Несмотря на все это, ей так и не удалось приобрести ни малейшего политического влияния. Отношение Наполеона к ней оставалось уважительным, но эмоционально спокойным. Она чувствовала глубокое разочарование. Неожиданно Париж надоел ей, до такой степени наскучил, что она завела себе любовника в лице итальянского скрипача Роде. Когда ее манила любовь, Грассини всегда с готовностью отодвигала свою карьеру на второй план. Вдвоем они вместе растворялись в ночи.

Бедняга Роде, хотя и сильно польщенный страстью к нему Грассини, в то же время ужасался перспективой возможных последствий. Ему представлялось таким же безрассудством бросать Наполеону вызов на поприще любви, как и перчатку на поле брани! А ведь он даже не был солдатом, а просто бедным и безнадежно ослепленным любовью скрипачом!

Для его опасений не было оснований, потому что его великий соперник, хоть и итальянец по национальности, не таил против него злобы и относился к нему так же снисходительно, как и к любовнику Жозефины.

Эта любовная история сразу же произвела в Париже сенсацию и положила конец связи Наполеона с Грассини. Первый консул не только не возмутился поведением заезжей звезды или ее любовника, а даже предложил им возвратиться в столицу и предоставил в их распоряжение Театр де ла Репюблик для двух специальных концертов, один из которых оказался очень успешным и принес им массу денег.

Грассини, отличавшаяся повышенной сексуальностью, могла потягаться с Екатериной Великой по количеству любовников. И до и после покорения Наполеона она постоянно в кого-нибудь безумно и захватывающе влюблялась. В сердечных делах Грассини проявляла типичный для оперной звезды темперамент, и, пока сохранялся ее интерес к конкретному мужчине, она сгорала от небывалой страсти.

Она полностью не порывала со своим самым выдающимся любовником. Жозефина питала некоторые смутные подозрения в отношении ее даже спустя много времени после того, как эта любовная вспышка погасла.

Грассини изредка снова и снова приезжала в Париж в промежутках между своими успешными турне в Берлин, Милан, Лондон и другие центры. Наполеон присутствовал на ее концертах в 1807 году, когда находился в зените своей карьеры, и заплатил огромные суммы за выступления. Он позволил ей также организовывать доходные концерты и присвоил официальный титул «первой певицы его императорского и королевского величества».

Грассини обладала одной чертой, характерной для наполеоновских наложниц. Куда бы ни отправлялась, она попадала в странные приключения. Однажды она попала в банду дезертиров недалеко от города Рувре. Ее там не только ограбили, но и заставили пойти на сделку с помощью жестокого насилия. Грабители с большой дороги оказались недальновидными в своем выборе жертвы. Когда помятая звезда добралась до безопасного места, то поднялся такой шум, что бандиты были схвачены в течение сорока восьми часов после ограбления.

Наполеон проявил глубокий личный интерес к этому скандалу и наградил почетным крестом отважных национальных гвардейцев, которые двух бандитов убили, а остальных арестовали.

Среди украденных у нее предметов был портрет Наполеона, усыпанный бриллиантами. Говорят, что Грассини умоляла разбойников забрать драгоценные камни, но возвратить ей портрет. Такой театральный жест характерен для нее, но к этому не следует подходить серьезно. Грассини была одной из наложниц Наполеона, которая использовала имперские символы для обогащения и приобретения известности.

Никто не может назвать ее хладнокровной или бесчувственной, но нельзя отрицать, что она пеклась о своих профессиональных интересах, когда с такой искренностью добивалась благосклонности великого человека. Ее страсть к Наполеону как рукой сняло, так же как и у других женщин, вторжение в Париж союзных войск в 1814 году. Среди ее выдающихся поклонников после французского краха при Ватерлоо был сам Железный Герцог. Из достоверных источников известно, что он взял ее в качестве своей наложницы в лучшую пору английского присутствия в Париже. Таким образом, о ней можно сказать, что она получила уникальную возможность воспользоваться благосклонностью лучших мужчин обоих лагерей конфликта.

Всю оставшуюся часть своей жизни Грассини продолжала пользоваться значительной репутацией, но, как большинство других выдающихся артистов, всегда испытывала финансовые затруднения. Финансовая несостоятельность возникла в результате ее безумного пристрастия к азартным играм. Возможно, в Наполеоне ее также привлекла его склонность к азарту.

Наполеон не забыл ее чарующего голоса, но все остальное, связанное с ней, выветрилось из его памяти. Подводя окончательные итоги на острове Святой Елены, он относит их первую встречу на девять лет позже, заявляя, что она привлекла его внимание во время коронации!

Такая ошибка непростительна для мужчины, если это увлечение занимало столь важное место в его сердечных привязанностях. Он не относит к более позднему времени свою идиллическую прогулку по вишневому саду ранним утром с шестнадцатилетней Каролиной Коломбье в Валенсе.

Глава 10

Ужин для двоих

Нет более убедительного доказательства подлинного примирения между Наполеоном и Жозефиной, нежели его энергичная защита прав жены в течение нескольких недель, предшествовавших коронации 2 декабря 1804 года.

Как только Наполеон укрепил свое положение главы правительства, клан Бонапартов начал дружную атаку на его жену. За четыре года, прошедшие с момента избрания Наполеона первым консулом и до его решения провозгласить себя наследственным императором французской нации, борьба между женой и его родней нисколько не ослабела. Длительное время наносились прицельные удары и фронтальные обстрелы с их стороны, а она достойно, но упорно защищалась. Но открытые сражения начались летом 1804 года, когда стало известно, что в манифест о наследовании Наполеона должно быть вставлено слово «приемный».

Вопрос о наследовании стоил Наполеону долгих и мучительных раздумий. Это обстоятельство дорого обошлось и для Жозефины, лишая ее сна. Она много молча плакала, потому что поняла, что не сможет родить ребенка от своего мужа. Неспособность жены произвести на свет наследника ставила перед будущим императором несколько альтернативных подходов. Он мог сделать своим приемным сыном Наполеона-Шарля, сына своего брата Луи и дочери Жозефины Гортензии. Он мог провозгласить наследником своего пасынка Эжена. Он мог усыновить Ахилла, сына своей младшей и наиболее язвительной сестры Каролины и ее солдафона Мюрата. Или он мог надеяться получить своего кровного наследника от другой женщины.

Но ему еще предстояло убедиться в своей способности зачать собственного ребенка и стать отцом, а у него в этом отношении были серьезные сомнения. Он дерзко обвинял Маргерит Полин, Хохотушку, в том, что она не могла забеременеть, и, хотя за годы после его возвращения из Египта он сожительствовал с другими женщинами, все еще не появилось доказательства того, что причина бесплодия кроется не в Жозефине, а в нем самом.

В конце концов он остановился на своем племяннике, Наполеоне-Шарле, но натолкнулся на неожиданное и отчаянное сопротивление отца ребенка.

Его брат Луи оказался втянутым в узел противоречивых привязанностей. Вплоть до момента своей женитьбы на дочери Жозефины, а в этот брак и жених и невеста вступили без особого восторга, он занимал сторону матери, своих братьев и сестер в противовес семье Богарне. После свадьбы, и особенно после рождения мальчика, семья Бонапарт не упускала случая обвинить Луи в подрыве семейного единства.

Луи был упрямым человеком с мрачным настроением, более медлительным и значительно менее сговорчивым, чем угрюмый Жозеф. В результате дружного давления на него всех родичей он ополчился на свою молодую жену и заставил ее перейти в стан Бонапартов, врагов ее матери.

С первого дня своей замужней жизни Гортензия просто мучилась. Еще в девушках она безумно влюбилась в приветливого Дюрока, всеми уважаемого дворцового обер-церемониймейстера, но Дюрок не ответил ей взаимностью. А ее мать под воздействием навязчивой идеи вбить клин в единство семьи Бонапарт постоянно науськивала свою дочь потрафить отчиму и выйти замуж за Луи.

Сам Луи не хотел делать ничего такого, что укрепило бы положение Жозефины, но на одном из приемов обратил внимание на красивую осанку девушки и позволил Наполеону уговорить себя пойти на такой шаг. Наполеона же, в свою очередь, склонила к этому Жозефина.

На переднем плане резерва в вопросе о наследовании всегда находился Эжен, который представлял собой подходящий выбор со всех точек зрения, поэтому в выборе наследников Жозефина выигрывала вдвойне.

Бонапарты посинели от злости, и Луи рассвирепел не меньше других, потому что его обошли в пользу собственного сына. Он грозился даже отправить мальчика в изгнание.

Что же касается Каролины и ее щеголеватого мужа Мюрата (его отец был хозяином постоялого двора, но сам он уже решил стать королем), их совместная ярость ужасала, потому что их собственного юного Ахилла Наполеон отверг, заметив: «Ахилл? О, не сомневаюсь, что из него выйдет хороший солдат!»

Вот так обстояли дела за неделю до коронации, и, выказав предпочтение семье своей жены, Наполеон показал всей Франции, что он думать забыл о разводе с Жозефиной. Он продемонстрировал дополнительное доказательство тому, что она тоже будет короноваться в соборе Нотр-Дам и будет управлять вместе с ним до конца своей жизни.

Это сообщение вызвало у Жозефины порыв восторга и поощрило ее завязать последний узел в цепочке, которая связывала ее со знаменитым мужем.

Она униженно подошла к Капраре, папскому легату, и скромно призналась, что ее беспокоит совесть.

«Мы даже не обручены, — сказала она. — Не обручены церковным браком».

За этим признанием последовали вопросы и ответы. Неторопливо, демонстрируя нежелание говорить, Жозефина поведала, что произошло в тот мартовский вечер в мэрии более восьми лет назад. Папскому легату такой признанный всей Европой брак мог показаться не более обязывающим, чем словесные контракты на поставку армейских сапог.

Папа Римский и его посланник были глубоко шокированы. Наполеон настоял на том, чтобы его преосвященство ради интересов государства совершил зимой поездку в Париж для участия в церемонии. В свете того, что должно было произойти на алтаре, эта поездка вряд ли стоила потраченного его преосвященством времени. Однако визитом Папы воспользовалась Жозефина. Когда тот узнал о действительном положении дел, он заявил протест, предупредив, что не примет участия в церемонии, если положение не будет исправлено немедленно. Он не пойдет на компромисс. Пару необходимо должным образом обвенчать без малейшего промедления.

Самолюбие Наполеона было задето, однако он проявил сговорчивость. Бонапарт надеялся, что эта деталь не всплывет, но, когда все открылось, не стал возражать против повторного бракосочетания. При том, разумеется, условии, что церемония пройдет под строжайшим секретом. Ему не хотелось видеть лукавых ухмылок на бульварах, когда на следующее утро они поедут на коронацию.

Жозефина пришла в восторг, и нетрудно понять причину этого. Религиозные условности, которые не волновали ее все восемь лет семейной жизни, теперь соблюдены, а в дополнение она получила гарантию против неопределенного будущего. Если ей суждено стать императрицей, она хотела быть ей, обручившись должным образом. Благословение Церкви воздвигнет еще одну, и очень внушительную, преграду на пути непрекращающихся усилий семьи Бонапарт погубить ее.

Несколько просроченное благословение этого союза состоялось в Тюильри под вечер накануне коронации.

Церемонию отправлял дядя Наполеона, кардинал Феш, в присутствии всего двоих свидетелей. Этот простой обряд проходил спокойно, но все равно резко отличался от заурядной записи марта 1796 года и любопытным образом повлиял на мемуары Наполеона, заставив его вспомнить о том, что восемь лет назад он проявил неуважение к своей гордости.

Утром следующего дня, когда весь Париж пришел в ажиотаж, а парижане забегали по всем направлениям, готовясь к беспрецедентному торжеству и показухе, будущий император продемонстрировал небольшой сюрприз, вновь доказав своей жене, что он такой человек, которого трудно провести.

Частично как жест, а частично ради торжества он неожиданно представил старого знакомого Жозефины, человека, который когда-то предсказывал, что из их брака ничего, кроме несчастья, не выйдет. Появление его в такой момент походило на выступление иллюзиониста, достающего зайца из шляпы. Бонапарт проделал это лишь для того, чтобы заставить старого знакомого съесть большой кусок простого пирога.

Зайцем, которого на сей раз извлек Наполеон, был незаметный адвокат по имени Рагидо, человек, которому Жозефина когда-то сильно доверяла.

Незадолго до их первой свадьбы ранней весной 1796 года Жозефина попросила своего жениха проводить ее в контору Рагидо, сказав, что считает нужным сообщить своему старому другу о предстоящем событии.

Бонапарт согласился, но, когда они приехали к Рагидо, его оставили в прихожей. Понятно, что ни невеста, ни адвокат не имели представления, с каким человеком они имеют дело, поскольку проявили неосторожность, оставив дверь широко распахнутой. Наполеон слышал, как юрист искренне старался отговорить Жозефину от замужества.

«Неужели ты настолько ненормальная, что собираешься замуж за молодого человека, у которого нет ничего, кроме плаща и шпаги?» — спросил он ее.

Наполеон, кусавший ногти в передней, ничего не сказал ни тогда, ни после, поэтому Жозефине пришлось ждать долгих восемь лет, чтобы узнать, что он подслушал их разговор. Она узнала об этом утром в день коронации. Адвоката Наполеон принял в то время, когда его одевали. Рагидо, должно быть, гадал, почему именно его, а не кого-нибудь другого пригласили в Тюильри в столь раннее время и без какого-либо предуведомления.

Гадать пришлось недолго. «Ну, — очень учтиво спросил Наполеон, — а теперь у меня есть что-нибудь, кроме плаща и шпаги, Рагидо?»

Нет записи о том, что ответил, если он вообще в состоянии был отвечать, сконфуженный стряпчий.

Продукт революции, Наполеон значительно перещеголял своих роялистских предшественников в помпезности и наглядной пышности и блеске этого замечательного события. По цветовой гамме и инсценировке его коронация намного затмила церемонии Бурбонов.

Сама коронация продолжалась пять часов, а последовавшая за ней церемониальная процессия еще три с половиной часа. Погода выдалась на редкость холодной, и к концу дня несчастная Жозефина совсем выбилась из сил, как и все остальные участники церемонии, за исключением ее неутомимого мужа. Действительно она устала или нет, однако новая императрица легла в постель счастливой женщиной, ибо события этого дня умиротворенно подействовали на нее, обеспечив душевный покой на несколько последовавших лет.

К этой церемонии Нотр-Дам заново покрасили, для видных гостей соорудили великолепно оформленные галереи и церковные скамьи со спинками. В число таких гостей входили три сестры Наполеона, братья Жозеф и Луи. Люсьен и Жером оказались в немилости и на церемонию не явились.

Императорский трон поместили на высоком помосте в конце центрального прохода собора, обратив его к главному входу. Трон первосвященника расположили на месте церковного хора, рядом с высоким алтарем.

Свидетели церемонии заявляют, что вступление главных персонажей в собор представляло собой зрелище, которое невозможно забыть. Присутствовали все вновь назначенные маршалы и интенданты империи, на груди которых сверкали звезды и ордена. Среди них были и республиканцы, такие, как Ожеро и Ланн, решительно осуждавшие всю эту помпезность. Ожеро ворчал, что для довершения картины не хватает только миллиона французов, которые сложили головы, чтобы покончить с подобной буффонадой.

Париж не разделял его мнения. Все население, как один человек, что недавно выстраивалось шпалерами вдоль улицы Сен-Оноре, чтобы поглазеть на тюремные повозки, теперь упивалось этим ярким спектаклем.

Жозефина выглядела очаровательно. «Ей не больше двадцати пяти», — говорила одна из присутствовавших женщин, находившаяся среди других французов, пришедших в восторг, когда Богарне появилась из комнат, чтобы вместе с мужем начать шествие к собору Нотр-Дам.

Жозефина не имела себе равных в искусстве одеваться, по этому случаю она превзошла саму себя. Она все утро просидела в своей туалетной комнате, примеряя наряд и обдумывая, как расположить украшения.

Ее платье из белого сатина с серебряной и золотой окантовкой перехватывал в талии пояс из драгоценных камней. Белый бархатный шлейф имел такую же окантовку, а на шее, в низком квадратном вырезе, — полукруглый рюш, вставленный в длинные рукава и возвышавшийся над небольшой прекрасной формы головкой. Цепочки бриллиантов украшали узкий корсаж и рукава, но главное украшение из драгоценностей представляло собой ожерелье из шлифованных редких камней, усыпанных бриллиантами. На голове красовался венец из жемчуга, а белые бархатные туфельки и перчатки были оторочены золотом.

Процессия вначале направилась во дворец архиепископа, где Наполеон накинул на себя мантию для коронации, а Жозефина сменила свой жемчужный венец на головной убор из аметистов и также набросила на плечи красную бархатную мантию, украшенную знаками мужа — изображением пчелы и вензельной буквы «Н». Перед уходом Наполеон, находившийся в приподнятом настроении, примерил корону Жозефине, «чтобы убедиться, что она подойдет».

По прибытии в Нотр-Дам на высокий алтарь возложили скипетр, меч, державу и кольцо императора. Рядом с ними поместили корону, кольцо и мантию императрицы. Затем последовало помазание, а следом месса. После чего император поднялся по ступенькам алтаря, взял корону, которую только что благословил Папа Римский, и, ко всеобщему удивлению и затаенному дыханию, решительно возложил ее на собственную голову!

Святой отец (которого предупредили об этом новшестве в процедуре коронации) стал смотреть на свои ноги и не поднял взгляда, когда Наполеон возложил корону на голову коленопреклоненной Жозефины.

Таким образом, старый человек проделал долгий путь из Италии только ради помазания и присутствия в качестве свидетеля. Однако затем он поднял свой взгляд и изрек: «Да увенчает вас Господь венцом славы и справедливости…» После чего императорская чета спустилась на платформу в проходе собора для торжественного поцелуя.

Громогласные приветствия сопровождали их выход из собора по пути к карете на первом этапе долгой процессии.

«Ни на чьем лице я никогда не видела выражения такой радости, удовлетворения и счастья, как то, которое отразилось на лице императрицы, — пишет девушка, присутствовавшая при ее выходе из собора. — Ее лицо светилось!»

Когда церемония закончилась, император и императрица удалились, чтобы отобедать вдвоем. О чем они говорили во второй вечер своей повторной свадьбы? Своего повторного медового месяца? О чем бы ни шла речь, разговор тогда доставил им удовольствие, судя по единственному дошедшему до нас свидетельству. Наполеону так понравились грация и достоинство, проявленные ею во время процессии с короной на голове, что он настоял на том, чтобы она не снимала ее на протяжении всего вечера!

Девочка, которая бегала когда-то босиком с маленькими рабами на Мартинике, за сорок один год прошла большой путь почти так же быстро и ушла почти так же далеко, как и хмурый невысокий кадет-канонир, сидевший теперь за столом напротив нее.

Глава 11

«Любви довольно и одной минуты»

Наполеон не слыл ревностным покровителем искусств. Он обладал итальянской способностью ценить хороший голос, и первоклассная музыка всегда вызывала у него интерес. В остальном искусство мало его волновало. В более значительной степени он предпочитал заниматься изучением человеческой личности. Отличные картины и статуи не вызывали в нем энтузиазма, а когда он стал взрослым мужчиной, то редко брал в руки (или вообще не читал) художественную литературу. Он часто посещал театр, но спектакль редко волновал его. Драму он называл «искусством для дворняжек», а комедия и фарс не только нагоняли на него скуку, но и раздражали его. Однако он был способен оценить глубокую трагедию и однажды сказал Гете, что короли должны привыкнуть смотреть трагедийные постановки. Они всегда могут что-то из них почерпнуть. Вот почему он всегда выбирал трагедийную артистку, если искал общества женщины из театра.

В течение четырехлетнего периода режима консулата, то есть между временем установления им политического контроля во Франции и моментом провозглашения себя императором, внебрачные связи Наполеона с женщинами ограничивались почти исключительно артистками. 1800–1804 годы можно назвать «периодом актрис», потому что период консулата был временем расцвета театра «Комеди Франсез». Актеры вроде знаменитого Тальма завоевывали весь Париж, а пьесы Пьера Корнелля, особенно «Мелит» и «Цинна», мгновенно завоевывали популярность, так же как и актрисы, игравшие в них главные роли.

Три такие звезды, как мадемуазель Дюшенуа, Бургуа и Жорж, стали любовницами Первого консула, но из них лишь названная последней добилась некоторого рода постоянства в таких отношениях.

Мадемуазель Жорж заслуживает особого места в описании любовных связей Наполеона хотя бы только потому, что оказалась одной из очень немногих женщин в его жизни, которые сохранили крепкую привязанность к нему и после его падения и вспоминали о нем с благодарностью, когда его ссылка трансформировалась в легендарную вечность.

Если бы не мадемуазель Жорж, то наполеоновский «период актрис» превратился бы в заурядное перечисление случайных, циничных связей, более характерных для Барраса, Массены или Талейрана, чем для Бонапарта. Но как бы там ни было, схематичные и незавершенные мемуары, оставленные этой женщиной в виде набросков, когда она состарилась, осталась без гроша и страшно растолстела, дают верное представление о характере Наполеона, хотя наброски наивны, очаровательны и глубоко содержательны!

Настоящее имя мадемуазель Жорж — Маргерит Жозефин Веймер, но она не носила фамилию своего отца из немцев. Она стала именоваться Жорж после того, как добилась сценического успеха в столице.

Оба ее родителя, мать и отец, были профессиональными странствующими актерами. Они много лет колесили по провинции и были ведущими мастерами представлений в составе труппы бродячих артистов.

Они ставили комедии, трагедии и даже водевили. Их дочь родилась в театре близ Бейо, и если не в провинциальной корзинке со старыми чулками, то во время исполнения спектакля «Тартюф».

Все детство и отрочество Маргерит прошло среди бродячих артистов, и другой жизни, кроме театральной, она не знала. Почти с самого рождения ей были знакомы долгие, неудобные поездки в скверную погоду, апатичные зрители в маленьких, замшелых городках, унылые ночлеги на одну ночь и постоянная нехватка денег.

Когда она была еще ребенком, ее отец выбился в управляющие театра в Амьене, и именно там, когда его дочь стала показываться на сцене, появилась традиционная сказочная крестная мать для всех юных артисток в лице искательницы талантов мадемуазель Рокур.

Мадемуазель Рокур была знаменитой актрисой, и случилось так, что она проезжала через Амьен и ненадолго заглянула в театр ее отца. Актрису сразу поразили дикция и голос девочки с задатками будущей классической красоты в облике. Она там же согласилась взять ее в ученицы, и в возрасте шестнадцати лет Маргерит выступала в центральных эпизодах материнских ролей в «Комеди Франсез»!

Это многое говорит о способностях мадемуазель Жорж, ведь ее дебют состоялся в трудной, многого требовавшей от артистки классической роли Клитемнестры, и в таком раннем возрасте. Но она очень быстро созрела и как актриса, и как женщина. Еще до семнадцатилетия о ней отзываются как о самой красивой женщине в Париже!

Ее поразительный портрет кисти Жерара дошел до нас, и по нему можно судить, почему она обрела такую популярность среди людей, обладавших традиционной способностью оценивать женскую красоту. У нее была крепкая, но чувственно возбуждающая фигура, роскошные темные волосы и, прежде всего, черты лица исключительно классической формы. Действительно, настолько классические, что их обладательница могла бы служить моделью для изображения греческих богинь. И еще много лет спустя после того, как ее фигура превратилась в предмет для бульварных шуток, ее славный профиль сохранял черты, свойственные греческим портретам.

К тому же она обладала привлекательными руками, но, к сожалению, эта привлекательность не распространялась на ее ноги — большие и грубой формы. У нее не было и намека на вулканический темперамент, которым так часто наделены наиболее яркие представители театра. Почти все, кто знал ее, говорят о ее безмятежности, детском добродушии и полном отсутствии злого умысла.

Она отличалась большой работоспособностью, но ей не хватало честолюбия. Она никогда не ловчила, чтобы добыть денег или ради продвижения в своей профессии с помощью кого бы то ни было из обожателей. А их было много. Именно столь необычный характер в дополнение к ее детской простоте и добросердечности дали Наполеону основание поставить ее выше всех актрис Парижа и сохранить к ней, несмотря на совершенные ею впоследствии глупости, теплые чувства, порождавшие щедрые импульсы с его стороны еще долго после распада их связи.

История ее первой встречи с Наполеоном проливает дополнительный случайный свет на быстро освоенное первым консулом искусство любовника. Она также проливает свет на нравы, существовавшие в среде трагедийных артисток той эпохи.

При первой же вспышке своего успеха на сцене, когда все еще оставалось несколько недель до ее семнадцатилетия, она привлекла внимание двух важных мужчин, которые оба горели желанием предложить ей такую форму покровительства, которая известна под вежливым названием «защита».

Один из них был польский князь Сапега. Другой — Люсьен Бонапарт, наиболее талантливый и буйный брат Наполеона и, можно сказать, единственный среди братьев, питавший к Наполеону чувства соперничества.

Люсьен (он женился на вдове, которая родила ему ребенка за день до церемонии) познакомился с молодой артисткой в салоне своей сестры Элизы и быстро сообразил, какие открываются возможности. Помимо посылки ей дорогого подарка (ста золотых монет, помещенных на дне посеребренного чайника), он начал наблюдать за ее карьерой и приступил к подготовке взаимоприемлемой договоренности с ее воспитательницей, мадемуазель Рокур.

К несчастью для Люсьена, ему пришлось уехать из Парижа как раз тогда, когда, казалось бы, у него стало получаться. И первым в небольшой, но знаменательной очереди оказался польский князь Сапега. Он начал с визитов к Маргерит и подарил ей среди прочих вещей прекрасную кружевную вуаль.

Однако князь проявлял большую леность в своих ухаживаниях, и дело не очень продвинулось, когда произошло нечто такое, что заставило князя и других возможных претендентов раствориться в сумерках.

Возвращаясь однажды ночью из театра, мадемуазель Жорж, за которой многие ухлестывали, нос к носу столкнулась с главным камердинером Наполеона Константом, который поджидал ее с приглашением от консула.

С тех пор Констант начинает играть интересную роль в любовных похождениях Наполеона. Общительный, вежливый и исключительно осторожный (пока Наполеон находился поблизости), он был совершенно светским человеком — этакий всезнающий воспитанный джентльмен, без которого сценический роман оказался бы неполным. Есть нечто удивительно двойственное в Константе, будто он и не существовал нигде, кроме как на страницах книги, и, хотя он бесшумно прохаживается взад и вперед по коридорам императорской биографии год за годом, трудно по-настоящему поверить, что этот человек представлял собою нечто иное, кроме сценического образа.

Образно выражаясь, Констант перенял от генерала Жюно обязанности главного наперсника Судьбоносного Человека. Может быть, «наперсник» сказано слишком громко, но тем не менее обязанности его носили исключительно доверительный характер.

В течение многих лет его использовали для дел сугубо личного характера, и за это время он накопил достаточно сенсационного материала, чтобы стать признанным авторитетом в вопросах любовных связей Наполеона в момент, когда подобные подробности пользовались огромным спросом у издателей всего мира.

К сожалению, Констант не всегда может служить надежным источником, и нельзя отделаться от ощущения, что он не гнушался пожертвовать правдой ради сенсационной подачи материала. Он был отличным камердинером, но, живи он на столетие позже, он стал бы еще более блестящим редактором сенсационных статей в бульварной газете.

Он спокойно и любезно передал мадемуазель Жорж послание своего господина. Первый консул присутствовал на ее исполнении в тот вечер, и оно произвело на него столь сильное впечатление, что Констант умолял ее посетить Наполеона в Сен-Клу на следующий же день в восемь часов вечера, с тем чтобы знаменитый человек имел возможность поздравить ее. В этом и заключалось послание, которое Констант заучил наизусть.

Молодая Маргерит совершенно не заблуждалась относительно того, что подразумевалось за такими приглашениями. Она росла в нестандартной обстановке бродячей театральной труппы, и уже в десятилетнем возрасте имя Наполеона привычно звучало в их среде. Теперь притчей во языцех в парижских театральных кругах стала его репутация как человека, склонного к случайным ухаживаниям. И теперь посетители театра «Комеди Франсез» прикидывали, какая артистка удостоится приглашения от консула.

Несмотря на это, появление Константа у ее жилища породило в семнадцатилетней актрисе ужасное состояние нерешительности.

Описывая этот случай примерно сорок пять лет спустя, когда она познала множество любовников, в том числе Александра Дюма, она отмечает, что сказала Константу в тот вечер, что она девственница. И похоже, нет оснований сомневаться в этом ее утверждении. Ее отрывочные и не совсем связные мемуары несут на себе отпечаток правдивости, и она не пытается в них извиняться за свой образ жизни. В действительности она скорее гордилась тем, как влияла ее удивительная красота на людей. Дюма говорил, что иногда она принимала ванну в присутствии толпы зрителей. Однако на этом этапе ее карьеры существовали факторы, помимо стыдливости, которые надо было принять во внимание, и страдания Маргерит в течение всего следующего дня были настолько явными, что по крайней мере два актера, в том числе сам Тальма, заметили это и сделали вывод, что у нее возникли серьезные проблемы с руководством театра.

Мадемуазель Жорж, должно быть, представлялось, что любой ее поступок будет связан со значительным риском, на что бы она ни решилась.

Если она откажется от приглашения, то может не только упустить шанс, который, возможно, не повторится, но — что еще более важно — поставит под угрозу источник своего благополучия, получения хлеба с маслом. В то время ей еще не было известно, что мужчина, подпавший под ее чары, был еще менее злонамерен, чем она сама. Но зато Маргерит отлично сознавала, что он один представляет собой источник, из которого проистекают все блага, и что он был самым выдающимся покровителем театра, в котором она выступала. С другой стороны, если она примет приглашение и станет наложницей Наполеона, то навлечет на себя злобное соперничество многих своих товарок, трагедийных артисток. Стоит ли из-за всего этого заводить связь, которая могла продлиться меньше одной недели?

Помимо того, надо было подумать о запоздалых ухаживаниях князя Сапеги. Князь уже облагодетельствовал ее своим покровительством и материальными выгодами, а взамен попросил разрешения только поцеловать кончики ее пальцев. Несомненно, он рассчитывал на большее и был согласен ждать благоприятного случая. Однако он не мог состязаться с первым консулом, как не мог сделать этого и никто другой во всей Европе. И обстоятельство сие тоже следовало принять во внимание. Если она отправится в Сен-Клу, то ей придется отказаться от князя (как, впрочем, и от любого другого возможного покровителя), который открыто объявил о своих притязаниях с тех пор, как из Парижа уехал брат Люсьен Бонапарт.

Перед юной актрисой возникла сложная дилемма. Но служанка Маргерит — Клементина, девушка, с которой она сразу же решила посоветоваться, просто удивилась, что хозяйке понадобилось советоваться! Клементина прямо заявила, что любая актриса «Комеди Франсез» дико обрадовалась бы, если бы получила такое послание через Константа, и что было бы безумием со стороны мадемуазель Жорж игнорировать его или направить (как она предполагала сделать) ответное послание и, сославшись на болезнь, сообщить, что она не сможет прийти.

После беспокойной ночи Маргерит вынуждена была согласиться со своей служанкой, но, несмотря на это, отправилась вечером в театр в ужасно расстроенном состоянии. Она не была занята в спектакле, и одна из актрис, мадемуазель Вольнэ, заглянула в ее ложу поболтать. Увидя, что мадемуазель Жорж одета для торжественного выхода, она спросила, собирается ли та смотреть спектакль до конца. Маргерит ответила отрицательно, потому что у нее-де встреча.

Тогда мадемуазель Вольнэ сказала, что у нее тоже свидание и что она уйдет из театра в девять. После такой словесной разведки они стали восхищаться туалетами друг друга и пожирать друг друга взглядами, как пара гладиаторов, когда каждый ждет ошибочного шага другого. Этот обмен любезностями особенно запомнился мадемуазель Жорж потому, что она случайно узнала, куда именно отправлялась Вольнэ в тот вечер. Та же со своей стороны не имела такого преимущества. В действительности Вольнэ собиралась провести ночь с доблестным генералом Жюно, ставшим в то время губернатором Парижа, и мадемуазель Жорж язвительно заметила, что свидание этой парочки затянулось довольно надолго, а впоследствии у Жюно появилось несколько детей, которые фактически ему не принадлежали!

В восемь часов служанка Клементина заглянула в ложу и сообщила своей хозяйке, что Констант уже дожидается ее у двери на сцену.

Маргерит спустилась и села в экипаж, которым управлял кучер Наполеона, известный всему Парижу своим умением лихо сидеть на козлах независимо от количества выпитого спиртного во время долгих ожиданий своих пассажиров.

Поездка в Сен-Клу проходила оживленно. Пьяный как сапожник Кесар гнал лошадей бешеным галопом, и отчаянная тряска в экипаже отнюдь не успокоила нервы мадемуазель Жорж. Наконец она взмолилась перед молчавшим Константом, прося повернуть карету, отвезти ее домой и сообщить Наполеону, что она нездорова. Если он согласится, заметила девушка, то она обещает приехать в другой раз.

Констант просто причмокнул и заметил: «Вряд ли!»

Когда его спутница запротестовала, указывая, что от ужаса она просто оцепенела и не сможет произнести ни слова и первый консул поэтому прогонит ее как идиотку, его громкое причмокивание переросло в хохот, после чего он заметил, что, как только она лично встретится с Наполеоном, она тут же поймет, что ее страхи необоснованны.

«Он не только дожидается вас с живейшим нетерпением, — успокаивал ее камердинер, — но и на самом деле очень добрый малый».

Получив такие заверения, мадемуазель Жорж была вынуждена успокоиться, и, когда они прибыли во дворец, Констант провел ее через оранжерею к окну спальни, выходившему на террасу. Там их дожидался Рустан, мамелюк консула.

Рустан достался генералу после Египетской кампании. Как и другие мамелюки, которых привели в восторг натиск и блеск, он поступил на службу к завоевателю и верно служил ему на протяжении всех лет империи, не только достойно сражался в дюжине походов, но и в промежутках между ними выполнял обязанности личного охранника Наполеона. Он обычно составлял компанию Константу, когда дело касалось доставки молодых дам к его хозяину и возвращения их домой. Его восточное происхождение, должно быть, особенно подходило для такого рода занятий.

Рустан задернул штору и прикрыл окно, а Констант отправился к Наполеону, чтобы доложить о прибытии звезды.

Семнадцатилетнюю актрису вновь охватили приступы паники, когда она осталась одна в огромной, богато украшенной комнате. Меняя Мальмезон на Сен-Клу, Наполеон заметил, что «комнаты там выглядели не так официально и вполне подходили для содержанок». У Маргерит было время проверить это утверждение. Она увидела зеленые шелковые шторы, большой диван перед камином, яркий свет огромных люстр, одна из которых нависала над основным предметом мебели — просторной кроватью.

Пока она раздумывала над тем, что под таким созвездием огней можно разглядеть даже небольшую красную точку, в комнату вошел Наполеон, одетый в зеленый форменный мундир, белые до колен бриджи и шелковые чулки. Он подошел к ней с чарующей улыбкой и сразу поднял ее вуаль, подарок лишившегося надежды обладать ею князя Сапеги. Он бесцеремонно кинул ее на пол. Маргерит не только не приободрилась от такого надменного поступка, но вся задрожала.

«Вы боитесь меня? Я кажусь вам ужасным? — спросил он с удивлением и тут же перешел непосредственно к делу. — Вчера вы показались мне исключительно красивой, и мне захотелось высказать вам свои комплименты!»

Мягкая прямота мужчины, который мог очаровывать или стращать людей более зрелых, нежели игривая трагедийная актриса, придала мадемуазель Маргерит уверенности в себе. Она не была похожа на тех мужчин и женщин, которые в первый раз встречались с Наполеоном. Буквально через несколько секунд они уже чувствовали себя так, как он этого хотел — скованно, приниженно или свободно…

Солдат и актриса вступили в легкую беседу, и она сообщила ему, что ее настоящее имя Маргерит Жозефин. Он признался, что ему нравится имя Жозефина, но не уточнил, почему именно, сказал, что не будет обращаться к ней ни с первым, ни со вторым, а просто придумает третье. Что отныне он будет обращаться к ней как к Жоржине. И с того момента она стала для него Жоржиной.

Потом он спросил, почему она ничего не ответила ему, и тут она набралась достаточно храбрости и сказала, что ее беспокоит чересчур яркий свет. Он тут же позвонил Рустану и распорядился погасить свечи на большой люстре. Почувствовавшая облегчение Жоржина решила пойти дальше и попросила погасить половину оставшихся гореть свечей. Рустан выполнил и эту просьбу, и в создавшемся полумраке они сели и начали разговаривать — тридцатитрехлетний цезарь и семнадцатилетняя дочь двух артистов странствующего театра.

Девушка на все последующие сорок лет ее жизни запомнит каждое мгновение этого свидания с глазу на глаз.

Вначале он попросил ее рассказать о себе, и она выложила ему все, не забыв неспешного ухаживания польского князя. Когда она закончила рассказ, он похвалил ее за правдивость. Он знал, что она ничего не исказила и ничего не утаила, потому что не поленился заранее навести о ней подробные справки…

Мадемуазель Жорж рисует нам привлекательный портрет этого непредсказуемого мужчины, который, пригласив девушку в свою спальню с целью соблазнить ее, все же довольствовался тем, что сидел с ней и беседовал о пустяках до пяти часов утра!

«Он держал себя любезно и деликатно, — пишет она, — он не ранил мою благопристойность слишком горячей пылкостью и с радостью воспринял мое робкое сопротивление. Святые угодники! Я не говорю, что он влюбился в меня, но я ему явно понравилась. В этом не было ни малейшего сомнения. Неужели он примирился со всеми моими детскими причудами?»

Она действительно понравилась ему. Он встретился с ней после двенадцатичасовой работы за письменным столом с группой мужчин проницательного и острого ума. Удивительно ли, что он обрел желанное спокойствие в компании красивой молодой девушки, чья привлекательность и простота пленили его?

Вопреки столь многообещающему началу в тот вечер эта связь далеко не продвинулась. В пять утра она сказала, что устала, а он и не попытался удержать ее. Она пообещала приехать вечером следующего дня, и, когда они поднялись, он набросил ей на голову сдернутую вуаль и шаль. А потом нежно поцеловал ее в лоб.

Именно тогда неопытность Жоржины в подобных делах заставила ее допустить ужасную ошибку. Она громко рассмеялась, а когда он спросил ее почему, сдуру призналась в истинной причине: «Вы только что поцеловали вуаль Сапеги!»

В нем произошла ужасная перемена. Все, кто его хорошо знал, отмечали такие неожиданные и устрашающие перемены настроения, которые искажали его мягкие, нормальные черты лица. «Это было похоже, — отмечает один из свидетелей, — на неожиданное закрытие солнца ураганом».

Его лицо искривила ярость, когда он схватил вуаль и разорвал ее на дюжину клочков, бросая на пол и топча их ногами. Потом он схватил ее шаль и швырнул ее на пол и, как если бы эти буйные поступки совсем не смягчили его злобы, стянул с ее пальца прозрачное кольцо, маленькую мишурную безделушку, усыпанную дешевыми камнями-сердоликами. Кольцо тоже полетело на пол под подошвы его сапог. Лишившаяся речи девушка с ужасом смотрела на все это.

Его детская ярость остыла так же неожиданно, как и началась. И прежде чем несчастная девушка смогла объясниться, черты его лица вновь успокоились, злое выражение уступило место теплой, приветливой улыбке. Он сказал: «Дорогая Жоржина, теперь вы не должны иметь ничего такого, что получили не от меня!»

«После этого на него нельзя было сердиться, — замечает мадемуазель Жорж. — В его голосе звучало столько нежности и мягкости, что любой должен был бы признать, что он поступил правильно!»

Возвращение Жоржины домой в экипаже в сопровождении заснувшего Константа оказалось столь же беспокойным, как и поездка на свидание, потому что ее одолевали мысли о том, что отдаться такому мужчине равносильно согласию на позлащенное рабство.

Когда Констант предупредил, что опять заедет за ней в восемь вечера, она предложила компромисс, сказав, что лучше заехать в три часа дня и узнать, на что она решилась.

На это он ничего не ответил, возможно, потому, что толком не проснулся и ему было все равно. Днем Жоржина улучила минутку, чтобы поговорить о быстро развивавшейся ситуации с Тальмой, с артистом. Тальма сказал ей то же самое, что и ее служанка, а именно — с ее стороны было бы просто безумием не использовать в максимальной степени представившуюся ей завидную возможность.

В восемь часов вечера она опять катила в Сен-Клу. Бонапарт встретил ее с такой же теплотой, но в самом начале разговора заметил, что впредь она не должна ничего принимать от князя Сапеги. А в действительности он уже отдал распоряжение не допускать дальнейших визитов польского магната.

Мадемуазель Жорж признается, что на сей раз первый консул был столь же нежен, как и накануне вечером, но и «более настойчивым».

А она, в свою очередь, с тревогой обнаружила, что влюбляется в него не просто как в «покровителя», а как в мужчину! Он обхаживал ее очень деликатно, и, когда, несмотря на это, она все-таки не поддавалась, он сказал: «Послушай, Жоржина, позволь полюбить тебя всецело. Хочу, чтобы ты полностью доверилась мне. Верно, что очень мало знаешь меня. Но любви довольно одной минуты. В это время в каждом из нас одновременно пробегают электрические импульсы. Скажи, ты немного любишь меня?»

Жоржина ответила так, как должны были ответить в подобных ситуациях десять миллионов девушек. Она сказала: «Я боюсь полюбить вас слишком сильно».

Вечером следующего дня, выступая в спектакле «Цинна», она взглянула на ложу консула в тот момент, когда стала произносить монолог. Ложа пустовала, и было понятно, что это значило. Она чуть не запнулась от волнения. Однако в этот момент в зрительном зале послышался небольшой шум, за которым раздался взрыв аплодисментов. В театр прибыл первый консул. Как обычно в таких случаях, сцена была прервана и все началось сначала.

В этот вечер Жоржина превзошла саму себя. Ее исполнение прошло триумфально, а когда опустился занавес, раздался гром аплодисментов. Констант дожидался ее внизу, и Жоржина в третий раз покатила по дороге в Сен-Клу. В тот вечер она отдалась.

Ее описание своего согласия на интимную близость с ним теряет оттенок иронической скромности, которая характерна для более раннего периода ее мемуаров, и мадемуазель Жорж с необычайной откровенностью описывает последующие годы их связи. И, поступая так, она не щадит ни свою застенчивость, ни скромность читателей, заставляя их краснеть, но через весь рассказ нитью проходит сквозь чувственные и низкопробные интриги настроение радости и простоты. Эта характерная черта в большей степени показывает подлинного Наполеона Бонапарта, чем целые полки научных описаний.

Их отношения продолжались без перерыва в течение нескольких лет, хотя, когда он провозгласил себя императором и переехал в Тюильри, они утратили первоначальный блеск.

На протяжении первого года или около того их любовная связь в большей степени соответствовала отношениям двух равных друг другу людей, чем связь, которую можно предположить между деспотом и дворцовой шлюхой.

Они вместе возились и хохотали, и она, должно быть, доставила ему много часов душевного покоя. У Жоржины не было и намека на вредную умудренность. Она так и не научилась использовать его так, как это делала Каролина Коломбье, и она никогда не пускала деньги и врученные ей подарки в дело, как это делала Хохотушка. Она даже не пользовалась его покровительством для продвижения в театральной карьере. И если можно говорить о какой-то женщине, что она бескорыстно любила Наполеона просто как мужчину в определенный момент своей карьеры, то такой женщиной была именно Маргерит Жозефин Веймер.

Возможно, слово «любовь» здесь не совсем подходит. Хотя она отдалась ему по своей воле и всегда спешила к нему под бочок, когда бы он ни посылал за ней, она не представляла его как любовника, а неизменно рассматривала его как игривого полубога. В последующие годы, когда счастье изменило ему, она всегда почтительно отзывалась о нем. Его внимание скорее оказывало ей честь, нежели льстило, и, когда она описывает вечера, которые они проводили вместе, создается впечатление, что ее избрал неземной человек и что она никогда не сможет достойно отплатить ему за это.

Вот как она описывает свои первые впечатления:

«Он начал постепенно раздевать меня, снимая одну вещь за другой. Он напоминал горничную даму, проявляя такую радость, такие грацию и приличия, что ему уступишь, даже если не хочешь делать этого. Разве можно противостоять очарованию такого мужчины, не почувствовать влечение к нему? Чтобы доставить мне удовольствие, он стал по-мальчишески дурачиться. Это был уже не консул, а, возможно, влюбленный мужчина, но в любви его не было ни насилия, ни грубости. Он нежно обнимал и произносил ласковые и скромные слова. Находясь рядом с ним, нельзя было не заразиться его настроением и ощущениями».

Произошла небольшая сцена, когда в семь утра они расставались. Жоржина ужаснулась перспективе того, что увидят его слуги и что она сама скромно назвала «очаровательным беспорядком, оставшимся после ночи». Она предложила позволить ей прибраться в комнате. Он сделал вид, что тоже испытывает чувство неловкости, и вот перед нами картина того, как первый консул вместе со своей последней наложницей приводит в порядок постель, прежде чем открыть дверь для слуг! Этот поступок Наполеона произвел на девушку большее впечатление, чем любой другой аспект его поведения.

Маскарад с видимостью уборки кровати продолжался первые две недели их связи и постоянно восхищал ее, но он проявлял веселый характер и галантность и в других отношениях. «Он одевал меня, — рассказывает она, — натягивал мне чулки, и, поскольку у меня были подвязки с пряжками, которые выводили его из терпения, он достал для меня круглые резинки и надевал их снизу, через ступни ног».

В своих рукописных заметках к мадам Вальмор (женщина, которая рассортировала и отредактировала эти любопытные воспоминания) Жоржина выражает некоторое беспокойство в связи с тем, что их может увидеть сын ее друга, но, несмотря на это, она без колебаний изложила мельчайшие подробности любовных утех, и ее соавтор не воспротивилась опубликовать их для сведения потомства. Таким образом, «ничего не было бесстыдного в самые интимные моменты, не было и непристойных слов. Он делал славные замечания: „Ты любишь меня, Жоржина? Ты счастлива в моих объятиях? Я тоже засну“».

Однажды у него появилось желание посмотреть на нее «при солнечном свете», и он отправил за ней Константа в девять часов утра. Они гуляли в осеннем лесу, он открыто обнимал ее, убирая с тропинки засохшие ветки, чтобы ей было легче идти. Он уделял ей такое внимание, которое мог бы проявить молодой муж к своей супруге в первые недели женитьбы, заботливо спрашивая о ее здоровье, о температуре в комнатах. Ей очень понравились такие проявления заботы, каких она не встречала потом, находясь в объятиях менее значимых мужчин.

В его обществе она познакомилась со знаменитыми людьми вроде Талейрана, с некоторыми выдающимися маршалами и многими сановниками империи. «Какие это скучные люди, несмотря на всю свою важность! — замечает она. — Как они подхалимничают, а потом, не задумываясь, бросают».

Иногда, когда ближайшее окружение Наполеона раздражало его, он терял бдительность и критиковал их в ее присутствии. «Этот дьявол Талейран хочет, чтобы все хромали, как он сам, — выпалил Бонапарт однажды. — Он хочет нарушить все спокойное и простое существование — он вертопрах, дорогая моя Жоржина!»

В другой раз, высказываясь по поводу вереницы ее материнских ролей на сцене, он предложил ей самой стать матерью и, когда Жоржина призналась, что подобное «очень осчастливило бы ее, она была тут же отослана к женщине в Фобур-Сен-Антуан для получения пояснений в отношении того, как этого можно добиться». К ее большому сожалению, визит оказался бесполезным.

Он совершенно не старался скрыть от нее информацию, которая могла бы оказаться очень ценной для вражеских агентов. Говорил ей, куда собирается поехать, как долго будет отсутствовать. Тем самым он серьезно рисковал, потому что служил объектом для полудюжины убийц в Европе.

Однажды вечером, когда она успешно отговорила его от чтения вслух глупой книжки, они уселись на ковре, и он поведал ей, что собирается раскинуть военный лагерь возле Булони в четыре часа утра и будет отсутствовать несколько дней.

Когда она не обнаружила никакого беспокойства, он обвинил ее в том, что она бесчувственная. Жара от камина и отблески пламени на каминной решетке выручили, так как глаза ее увлажнились. Он моментально пришел в восторг, и она постаралась скрыть свою неловкость, когда он поцеловал то, что ему показалось слезами, пролитыми в связи с его отъездом.

«Я его любила, поэтому на самом деле не вводила его в заблуждение», — чуть ли не оправдывается Жоржина. Похоже, она не понимала, как много узнала о нем с того вечера, когда посмеялась над ним, оттого что он поцеловал вуаль князя Сапеги.

Но это конкретное пролитие слез дало немедленную и неожиданную выгоду. Он сразу же достал бумажник и засыпал ее колени кредитками. А утром, когда он уехал, она вдруг разразилась слезами, которые не имели ничего общего с отблесками от каминной решетки.

На их встречах слезы проливались редко. Гораздо чаще звучал смех, а также грубоватые шутки, что в ее присутствии приводило его в жеребячий восторг. Она представляла собой эмоциональную отдушину, которая использовалась, когда тяжесть ответственности грозила раздавить его. Однажды вечером он спрятался от нее, но в конце концов она нашла его под ворохом подушек. В другом случае она вызвала Константа среди взрывов хохота и потребовала ножницы.

«Что ты собираешься отрезать?» — поинтересовался Бонапарт с напускной тревогой, а когда она хотела отхватить прядь его волос, он убежал от нее, приговаривая, что у него и так их мало. Однажды у них произошла не очень серьезная ссора, когда он стал принуждать ее выйти замуж за одного из генералов. Тут он задел ее гордость, и она разозлилась на него. Но даже такая размолвка закончилась хохотом, и речь больше не заходила о том, чтобы найти ей мужа. Однако произошел в некотором смысле более зловещий случай, который чуть не втянул ее в политические интриги, и это, несомненно, произошло бы, если б она была поумнее или ей было бы легче угодить.

В период консулата многие английские путешественники воспользовались Амьенским мирным договором, чтобы посетить Францию, которая оказалась отрезанной для иностранных посетителей в результате десятилетия революционных потрясений и последовавшего за ними конфликта между Республикой и остальной Европой.

Среди посетителей Парижа, приехавших весной, находился некий капитан Хилл, офицер, который наверняка находился на службе разведывательного ведомства Питта.

Капитан Хилл установил контакт с Жоржиной и настойчиво пытался убедить ее эмигрировать. А когда она запротестовала, он сообщил ей, что она понравилась принцу Уэльскому, и тот готов подарить ей все, что угодно, если она переедет в Англию.

Вполне очевидно, что подобное приглашение было всего лишь приманкой. Английские шпионы считали, что возобновление войны — вопрос всего лишь каких-нибудь нескольких месяцев, поэтому для них чрезвычайно полезной оказалась бы продажная любовница консула. Особенно в свете того, что парижское подполье кишело роялистами и якобинцами, замышлявшими убийство Наполеона.

Когда Хилл в первый раз попытался установить с ней контакт, она отказалась встретиться с ним, но в конце концов его настойчивость возбудила в ней любопытство, и они встретились в условленное время в Булонском лесу.

Она нашла его предложения забавными и сразу же рассказала о них Наполеону. Первый консул тоже расценил их как шутку, во всяком случае внешне, но информацию об этом направил начальнику полиции Фуше, и о предприимчивом английском капитане больше ничего не было слышно.

В ноябре 1804 года Наполеон предупредил ее, что приближается событие, которое помешает ему встречаться с ней на протяжении довольно длительного времени. Она восприняла это как намек на то, что возвышение его до уровня императора положит конец их дружбе. Перспектива потерять его ввергла ее в такое подавленное настроение, что она не смогла заставить себя пойти на церемонию коронации в собор Нотр-Дам.

Она частично наблюдала процессию из здания напротив Нового моста, и свойственное ей дружелюбие отразилось в ее замечаниях о Жозефине, ставшей императрицей. Позже Жоржина писала: «Она была великолепна — ей всегда были присущи изысканный вкус к одежде и благожелательный взгляд, который привлекал к ней людей. На этот раз она выглядела просто и очаровательно… величие не изменило ее! Какое несчастье для Франции и для императора, что он впоследствии развелся с ней».

Спустя десять дней после коронации по указанию свыше давали спектакль «Цинна», на котором присутствовали император и императрица. Императорскую чету встретил гром аплодисментов переполненного зала, когда они появились в театре, но бедная Жоржина должна была исполнить свою роль, ни разу не взглянув на императорскую ложу. Если бы она это сделала, говорит она, и встретилась бы взглядом с императором, она бы вконец сломалась. Но при том, как это прошло, ей пришлось унять свои эмоции. Любезный Тальма, который знал, что она должна была испытывать, сделал все от него зависящее, чтобы ей помочь и подбодрить ее.

Когда занавес опустился, гримерную комнату Жоржины до отказа заполнили возбужденные знаменитости, среди них Талейран, который прихромал туда и дразнил ее, называя кокеткой!

Талейран прославился своим неприятным чувством юмора.

Пять недель спустя после коронации ее удивило неожиданное появление Константа с привычным приглашением.

Жоржина провела несколько часов за своим туалетом, прежде чем отправиться в Тюильри. Ее проводили в императорские апартаменты трудным кружным путем, и он изо всех сил постарался воскресить прежнюю веселую атмосферу их отношений.

Ему это не удалось. Даже его обаяние не смогло преодолеть возникшую теперь перед ними преграду, и Жоржина, неохотно взрослевшая, смирилась с переменой, навсегда произошедшей в их отношениях. «Император увез с собой первого консула», — с печалью заметила она.

Между ними встало не только его новое величие. Некоторые из простых запросов Наполеона легли на алтарь собора Нотр-Дам, и он предпочел искать теперь утешение в более утонченном обществе мадам Дюшатель, изящной и поразительно красивой блондинки, которая прислуживала Жозефине и которая во всех отношениях отличалась от невысокой пухленькой трагедийной актрисы.

Возможно, менялась и сама Жоржина, потому что она начала заглядываться на других мужчин: на Демидова, русского финансиста с огромными средствами с сибирских железорудных шахт, и на Меттерниха, австрийского дипломата, который в предстоящее бурное десятилетие сделает больше кого бы то ни было другого для свержения империи. Меттерних уже снискал себе громкую славу женского угодника и хвастался тем, что у него одновременно никогда не было меньше полудюжины наложниц.

Однако в годы, предшествовавшие новому шторму в Европе, Жоржина все-таки изредка посещала Тюильри по ночам. Из описаний кого-то другого мы узнали о том, как однажды в императорских покоях ее застала Жозефина.

Похоже, что нет настоящих подтверждений того, что именно Жоржина сыграла главную роль в этом недостойном инциденте, но так вполне могло случиться. Если это верно, то становится понятным, почему ее посещения Тюильри вскоре совсем прекратились и связь с Наполеоном прервалась.

Эта история показывает, что хотя Наполеону, возможно, не нравился фарс на сцене, но в его личной жизни в это время присутствовал большой элемент фарса. Не успел он поселиться в Тюильри, как началась постоянная слежка и подглядывания со стороны жены и неуклюжее уклончивое контрнаступление с его стороны. И его собственное поведение, и поведение его жены отнюдь не придавали достоинства императорской чете.

Для семейной жизни Наполеона проявления большой ревности со стороны Жозефины оказались в новинку.

До момента коронации Жозефина чувствовала себя слишком неуверенно и не могла открыто рисковать возможностью разрыва с ним из-за его интереса к артисткам и почитательницам. Похоже, что его египетская зазноба не очень-то ее задела, потому что она всего один раз упомянула имя мадам Фуре (да и то почти мимоходом), когда защищалась от упреков Наполеона.

Как император, Наполеон глубоко возмущался ее вмешательством в то, что он считал своей личной жизнью, и он снова и снова твердил ей, что ее не должны беспокоить его отношения с другими женщинами. Это, заявлял он, чисто физические проявления с его стороны, и они совершенно ничего не значат для брака, санкционированного теперь Церковью и государством.

Поскольку она была женщиной, которую больше интересовало поддержание внешних приличий, нежели эмоциональных уз между мужем и женой, Жозефина, возможно, могла бы и дальше закрывать глаза на поездки Константа в карете в восемь часов вечера. Угроза их возможному разрыву исходила не от его неверности, а от неослабевающей злобы братьев и сестер Наполеона, которые продолжали бороться против его брака с такой огромной энергией, которую они с большей пользой могли бы использовать для поддержания собственного достоинства.

Их поведение в этот период было возмутительно. Помимо того что они открыто стали выступать за его развод, они сами вели себя как жадные крестьяне, обнаружившие, что один из них владеет курочкой, несущей золотые яйца.

Они энергично шли на любые шаги, независимо от степени их низости, глупости и вульгарности. Старшая сестра Элиза вместе с братом Люсьеном выступила в любительском спектакле, появившись на сцене лишь в прозрачных розовых чулках. Посол в Испании, Люсьен ударился в спекуляции при финансовых сделках, забыв о том, что он уже и так накопил столько денег, сколько с трудом сможет нормально потратить. Жозеф и Люсьен неистово критиковали внешнюю и внутреннюю политику кормильца семьи и зашли так далеко, что открыто присоединились к его личным врагам, взяв на себя роль совместного выразителя мнений императора.

Луи со своей стороны в политику особенно не вмешивался. Он удовлетворился тем, что превратил жизнь своей жены Гортензии в настоящий ад на земле.

Наиболее привлекательная сестра Бонапартов Полина без конца вступала в любовные связи, и ее поведение стало напоминать публичный скандал.

Каролина и ее чванливый муж Мюрат продолжали скулить, увещевать и неистовствовать с целью выжать побольше денег и почестей и в то же время поощряли маршала Бернадота плести все новые заговоры против человека, которому все трое были обязаны своим положением и доходами.

Младший брат Наполеона Жером в это время находился за границей на флоте, но это не останавливало его от интриганства. Он дезертировал со своего судна, пустился в затяжную поездку по Америке, шикарно жил за счет своего брата и в конечном итоге влип в дурацкий брак с дочерью купца из Балтимора.

Многострадальный Наполеон простил всех, кроме Люсьена, который исчерпал, наконец, терпение своего брата, и его вышибли из страны. Знакомясь с поведением клана Бонапартов в тот период, нельзя не подумать о том, что Франция основательно выиграла бы, если бы император издал указ, выдворяющий из страны всю эту ораву недоброжелателей.

Неустанные интриги родственников против Жозефины не производили на Наполеона никакого впечатления. Один из бывших консулов предложил, вторя их призывам, удалить Жозефину и жениться на ком-то, кто даст стране наследника, Наполеон гневно отверг такой непрошеный совет. «Нет! — громогласно заявил он. — Разве моя мать тигрица?»

Надо было дожидаться времени, когда он сам придет к такому мнению, но время это еще не наступило.

Жозефина продолжала беспокоиться, и ее неуверенность проявилась в том, что она мобилизовала небольшую армию внутридворцовых соглядатаев. Эта толпа осведомителей должна была детально докладывать о ночных похождениях ее мужа в коридорах Тюильри.

Трудно представить себе, какую конечную пользу она надеялась извлечь осуществлением такого глупого и неэффективного плана. Можно предположить, что к этому времени до сознания Жозефины дошло, что подлинный интерес ее должен заключаться в демонстрации несравненного очарования, которое она производит на нужных людей. Ей следовало бы настойчиво смотреть в другую сторону, когда внимание ее мужа вдруг привлечет смазливая мордашка или фигурка. Однако сенсационное разоблачение его связи с Жоржиной произошло не в результате ее вынюхивания.

Это случилось по причине неожиданного заболевания императора в то время, когда он уединился с актрисой в своих дворцовых покоях.

Достаточно авторитетно утверждалось, что Наполеон страдал эпилепсией. Не осталось достаточно надежных свидетельств тому за тридцатипятилетний период его активной жизни в различных климатических условиях, но в двух случаях состояние его здоровья действительно помешало ему командовать на полях сражения.

В ночь, когда с ним случился приступ во дворце, Наполеон впал в кому, а в этот момент с ним находилась одна только Жоржина. Она перепугалась и чуть ли не ударилась в истерику. Ей показалось, что император либо уже скончался, либо находится при смерти, и она подняла такой шум-гам, что сбежались все слуги изо всех комнат.

Взывая о помощи, она впопыхах не обратила внимания на то, что сама находилась в одной нижней сорочке, а среди тех, кто поспешил на помощь, оказалась Жозефина. Любопытную сцену быстро прервало то обстоятельство, что Наполеон тут же пришел в себя. Когда он увидел, что его комната набита народом и что среди других людей находится Жозефина, а Жоржина в ночной сорочке суетится вокруг кровати, он ужасно взбеленился и всех выгнал вон. Потом обратился к несчастной Жоржине и отругал ее за то, что она потеряла голову. Он взвинтил себя до такой степени, что чуть вновь не потерял сознание.

Наполеон так и не простил Жоржине ее часть вины в создании такой комедии в спальне. После этого случая больше не говорили о ее посещениях Тюильри. Однако она продолжала выступать в ведущих ролях в театре и все еще оставалась популярной звездой, когда в мае 1808 года совершила вторую большую глупость за время своей карьеры. Она не появилась на спектакле и пересекла границу в обществе балетного танцора по имени Дюпон.

Тогда, как и теперь, уклонение от анонсированного спектакля являлось непростительным преступлением. Этим поступком возмутились и Наполеон, и публика. Сначала считалось, что она сбежала с Дюпоном, но потом стало известно, что она подалась в Россию, чтобы сойтись с аристократом по фамилии Бенкендорф, полагая, что он на ней женится.

Бенкендорф стал ее любовником во время своего пребывания в Париже, когда был прикомандирован к аппарату русского посла. Русский дипломат выманил ее из Франции не ради собственного удовольствия, а просто разыграл роль пешки в интриге Санкт-Петербурга.

Царя в то время покорила некая мадам Нарышкина, которую придворное окружение очень хотело заменить. Группа Бенкендорфа планировала использовать Жоржину в качестве приманки. Они думали, что с помощью этого средства царя-батюшку можно будет склонить постепенно возвратиться в объятия царицы. Типично русский прием, хитроумный, но вопиюще неуклюжий.

Конечно, Жоржина и не подозревала, что ее впутают в русскую политику, и уже считала, что она практически замужем. Она написала своей матери во Францию в том же месяце и подписалась «Жорж Бенкендорф»!

Что-то не сработало в этом ухищренном плане, и, хотя царь принял ее и подарил прекрасный набор ювелирных украшений, она, похоже, не произвела на него такого впечатления, на которое рассчитывал Бенкендорф. Несмотря на это, приезд Жоржины в Санкт-Петербург произвел переполох в обществе, так что она решила поселиться там. И она вполне могла поступить именно так, оставить в конечном счете сцену и удачно выйти замуж, если бы между двумя странами опять не разразилась война в начале лета 1812 года.

Война означала нечто большее, чем простое неудобство. Положение Жоржины как француженки и бывшей любовницы французского императора стало бы очень затруднительным и опасным во время французского вторжения, если бы царь Александр был менее любезным человеком. Конечно, Жоржина не старалась сделать все возможное, чтобы остаться незамеченной на фоне неистовых демонстраций патриотизма, которые встречали продвижение Наполеона к Москве.

Победа в битве при Бородине на подступах к старой столице досталась оккупантам дорогой ценой. А в Санкт-Петербурге это отметили как триумфальный успех России с праздниками и иллюминацией. Жоржина, как французская патриотка, не принимала в них участия. Окна ее жилища не освещались и были плотно закрыты. Их бы вдребезги расколотили, если бы царь не распорядился не трогать ее. Она все еще оставалась в Петербурге, когда уцелевшие солдаты голодающей и обмороженной Великой армии, спотыкаясь, переправлялись через Березину, а по Европе пронеслись слова о том, что звезда Наполеона закатилась.

Только один человек на святой Руси не поддался слухам, и этим человеком была Жоржина. Не в силах дольше оставаться среди врагов своей страны или становиться свидетельницей их ликования в связи со страшной бедой, свалившейся на французов, она каким-то образом выправила паспорт, упаковала свои сундуки и отправилась домой через Швецию.

В Стокгольме она натолкнулась на некоторых старых друзей. В промежутке между ее бегством из Парижа и возвращением из России интриги и лесть мужа Дезире, наконец, дали свои плоды. Бернадот стал теперь наследственным принцем Швеции и готовился выступить с армией своих новых сограждан против осажденной со всех сторон нации, чью армейскую форму он носил двадцать лет. Однако его вражда ко всему императорскому не распространялась на отвергнутую любовницу Наполеона. Они с женой приняли Жоржину по-дружески и помогли ей выехать в Дрезден, где французские армии производили перегруппировку, чтобы бросить последний вызов вооруженному континенту.

В пользу репутации Жоржины многое говорит отношение к ней войск, которые тепло приветствовали ее после четырехлетнего пребывания среди их самых злобных противников. Ее отправили в Париж, и бывший любовник сразу же восстановил ее в театре «Комеди Франсез». Перед отъездом она выступила в труппе «Комеди» в Дрездене, и все ее друзья, включая Тальму, с удовольствием приняли ее, даже не вспомнив о неожиданном бегстве в Россию или о почти непростительном поступке — отказе участвовать в оплаченном спектакле.

Императорским указом ее восстановили во всех правах как члена общества, и Наполеон даже распорядился, чтобы ей оплатили все годы ее отсутствия. Однако в данном случае он оказал ей дурную услугу, потому что, когда об этом стало известно, среди лояльных членов труппы возникла горькая обида.

Жоржина оставалась во Франции при вторжении союзников и во время пребывания Наполеона на Эльбе. Когда император возвратился, чтобы дать битву при Ватерлоо, она еще раз оказалась на виду, когда оказала полезную услугу делу императора. Так или иначе, но ей удалось заполучить документы, компрометировавшие начальника полиции Фуше, и эти документы она отослала Наполеону, даже не подумав о вознаграждении.

Наполеона тронуло это проявление верности. С типичным для него тщательным подходом к деталям он установил, что она очень сильно нуждается.

«Она не сказала вам, что села на мель? — спросил он посыльного, и, когда тот ответил отрицательно, он добавил: — Ну, мне стало известно, что это именно так! Передайте ей двадцать тысяч франков из моих личных средств!»

Битва при Ватерлоо была проиграна, и друзья Наполеона дорого заплатили за свою лояльность к нему. Бурбоны, укатившие во вторую эмиграцию за ночь до приближения Наполеона к Парижу, вновь возвратились, заручившись поддержкой союзников. Они тут же отпраздновали свое торжество, застрелив Нея и охотясь за другими видными бонапартистами, обрекая их на изгнание и нищету.

Фиалка была эмблемой императора Наполеона, и Жоржина, демонстрируя свое обычное безразличие к собственным интересам, возмутила управляющего театрами, открыто демонстрируя букет фиалок в разрезе своего платья. Этот мужественный, но глупый жест привел к немедленному изгнанию ее из Парижа.

В течение пяти следующих лет она выступала в провинциальных театрах, а потом, когда пламя ненависти стало гаснуть, проскользнула обратно в Париж и примирилась с Бурбонами. Она все еще сохраняла столь большую популярность, что не подлежала открытому преследованию. Ей дали возможность выступить для заработка в опере, где парижане устроили ей потрясающую встречу.

Надежно восстановив свои позиции, она превратилась в звезду романтической драмы, добившись целого ряда блистательных успехов, а позже разъезжала с гастролями по Италии, Австрии и России, играя в ряде великолепных спектаклей.

В конечном итоге ее придавила плоть, а не глупость.

Она цеплялась за остатки своей профессиональной репутации с таким упорством, вызывавшим едва ли не жалость, снова и снова пытаясь преодолеть свой ужасный недостаток и сохранить место под солнцем, но в мае 1849 года, когда ей было почти шестьдесят два года и она походила на слониху, полностью отказалась от борьбы и ушла со сцены.

За время долгой карьеры через ее пальцы протекли миллионы франков и огромные суммы за драгоценности, но в свои преклонные годы она осталась практически без гроша и, как полагают, жила на небольшую пенсию, которую получала из правительственного фонда.

После возникновения Второй империи она, возможно, смогла бы получить все необходимое от нового императора, племянника Наполеона, но она ненавидела попрошайничество и предпочла выжать все возможное из беглых набросков своих добродушных мемуаров, переработки их и издания ее подругой Вальмор.

Она умерла в 1867 году в возрасте восьмидесяти лет и похоронена на знаменитом кладбище Пер-Лашез, где покоятся теперь многие знаменитости.

Перед смертью, пока она еще могла передвигаться, она обычно медленно проходила вдоль Тюильри, глядя вверх на окна комнаты, где более шестидесяти лет назад ее развлекал мужчина, чье имя стало теперь легендарным.

Старая, шаркающая ногами, несмотря ни на что, она хранила воспоминания, которые не смогли потускнеть ни от возраста, ни от ее физической немощи. В то время, когда другие люди во Франции могли вспоминать императора как гордого покорителя стран на белом коне, окруженного блистательным штабом и рассыпающего со своего трона милости, она помнила его только как уставшего, задерганного молодого человека, который радовался ее обществу, ее легкомысленной болтовне и ощущению наслаждения, которое дарила она ему в ночи. Возможно, мемуары породили в ней чувство исполненного долга, чего она так и не смогла добиться за всю долгую карьеру на сцене.

Глава 12

Сцена и салон

Многочисленные обязанности министра почт при Наполеоне включали настороженное отношение к письмам, написанным женским почерком. Изредка такая бдительность приносила любопытные плоды.

Однажды утром чиновник с большим трудом вскрыл письмо, отобранное им в почтовом мешке и адресованное некоей мадемуазель Жильбо, служившей чтицей у Жозефины. Оно пришло от ирландки, матери этой молодой дамы, и министр почт, должно быть, нахмурил брови, когда прочитал в нем материнские наставления. Указания мадам Жильбо своей перспективной дочери можно перефразировать следующим образом: «Собирай факты, которые могут пригодиться, чтобы надежнее держаться за императора, и, либо улучшай свое положение в его окружении, либо позаботься о том, чтобы уход оттуда оказался бы к твоей выгоде!»

Министр почт, несомненно полагая, что может избавить и матушку, и дочку от больших ненужных хлопот, направил это письмо Наполеону. Примерно через час в личном аппарате Жозефины открылась вакансия.

Этот случай служит хорошей иллюстрацией того, какие настроения превалировали среди привлекательных молодых женщин, окружавших Наполеона в короткий период между его восшествием на трон в 1804 году и отъездом на новый театр военных действий в 1805 году.

До коронации он был слишком занят, чтобы стать объектом интриг для предприимчивых матушек и дочек. А потом он проводил большую часть времени на полях сражений, что продолжалось вплоть до повторного обручения в 1810 году.

Возникновение императорского двора и появление вместе с этим блистательных возможностей для пронырливых молодых женщин, окружавших Жозефину, искушали многих матерей (и немалое число в равной степени расторопных мужей) расставлять заманчивые ловушки для податливого монарха. Когда такая ловушка срабатывала, соответствующая молодая женщина оказывалась в завидном положении. Она либо приобретала влияние и деньги, либо, если ей не удавалось улучшить свое положение при императоре, она всегда могла с достоинством удалиться, выбрав себе кого-нибудь из группы перспективных мужей, которых всегда держал наготове царственный сват.

Некоторые из этих лелеявших надежды молодых дам мечтали о приобретении подлинной политической власти по примеру наложниц бурбонских королей, но они горько разочаровались. Император не походил на Бурбонов, и единственной женщиной в его жизни, которой вообще было позволено оказывать хоть малейшее влияние на дела в империи, являлась его вторая супруга Мария Луиза, которая и сама была дочерью императора.

Каждая из этих возможных мадам помпадур часто оказывалась нестерпимо нудной для него, потому что далеко не всех так быстро выводили на чистую воду, как это случилось с неудачницей мадемуазель Жильбо.

Начиная с декабря 1804 года дворец Тюильри кишел симпатичными женщинами, и каждая в отдельности охотилась за беглым взглядом Наполеона, а если таковым ее не удостаивали, то за богатым и выдающимся мужем с перспективами еще больше разбогатеть и стать еще более знаменитым при покровительстве императора.

Возобновление войны против европейской коалиции не только еще больше прославило Наполеона как военного гения высочайшего класса. Оно совершенно определенно спасло его репутацию. За полтора года, предшествовавших его великой победе под Аустерлицем, появилось много признаков того, что блестящий молодой офицер из итальянского экспедиционного корпуса французской армии стал превращаться в циничного сластолюбца.

Этот период был апогеем его бабничества, временем, когда любовные увлечения стали практически доминировать в его жизни, вытесняя все остальное и притупляя остроту его исключительно проницательного и созидательного ума. Ни малейшей такой опасности не существовало, пока он находился под чарами пустоголовой Жоржины, но Жоржина не единственная привлекательная трагедийная артистка в Париже, и не все красавицы столицы были профессиональными артистками.

Гораздо более утонченные, нежели невысокая пухленькая Жоржина, женщины лежали наготове, дожидаясь огромного приза, и их логовища представляли собой салоны новых герцогинь империи. Другие расчетливые кокетки толпились у карточных столиков сестры Элизы и сестры Каролины, еще больше их находилось в окружении беспечной Жозефины, которая готова была принять любую симпатичную девушку в качестве фрейлины, если с ней связывали правдоподобную историю о несчастно сложившейся судьбе.

Именно в этих салонах Наполеон едва не попал в беду. Помимо своей связи с Жоржиной, о чем нам уже известно, он пускался в мимолетные, несерьезные, часто случайные увлечения, подчас жестокие, как в случае с несчастной мадемуазель Дюшенуа.

Катрин-Жозефин Дюшенуа — самое печальное любовное обретение Наполеона.

Ей было двадцать пять лет, когда она появилась в Версале, и, хотя ее лицо отличалось задумчивой прелестью раненой косули с огромными ищущими глазами и приятными, мягкими губами, ей не хватало живости женщины, способной помочь обремененному делами мужчине забыть о должностных заботах высокого поста.

Невозможно на время забывать о своей ответственности в обществе женщин, похожих на Катрин Дюшенуа. Человек скорее сам проникнется сочувствием к их трагической покорности, с которой они несут тяжелое бремя. Бертон изобразил ее в роли Жанны д’Арк, и она похожа на Жанну д’Арк за час до того, как ее поведут на сожжение. Как мог человек с опытом Наполеона подумать, что она может создать в его покоях такую же атмосферу, которую привносила Жоржина, еще одна загадка этого принца непредсказуемого. Возможно, это было такой же ошибкой, как и его выбор неумелого, добросовестного Груши в качестве подходящего военачальника для преследования разбитых пруссаков после битвы при Линьи, что привело к потере армии и полному поражению.

Как бы там ни было, но по крайней мере один раз он пригласил Катрин с грустными глазами в свои покои, и Констант сопровождал ее в Тюильри по той же дороге, которой пользовались Жоржина и другие фаворитки.

Однако случилось так, что Катрин приехала в особенно занятый вечер, и, когда Констант сообщил императору, что дама прибыла, Наполеон попросил передать ей, что он скоро подойдет и пока что она может раздеться!

Что подумала гордая женщина о столь неделикатном указании, история умалчивает, но один знакомый Катрин однажды охарактеризовал ее как человека, «легко схватывающего смысл происходящего». Поэтому неудивительно, что она покорно послушалась и с грустью отметила, что время уже позднее, на дворе ранняя осень и комната не освещена.

Наполеон в тот вечер, наверное, был действительно очень занят. Прошло полчаса, но он не показывался. Это было особенно жестоко с его стороны, потому что он любил жарко горящий камин, а терпеливая Дюшенуа, стоявшая в одной ночной сорочке, вскоре продрогла до костей. Наконец она подумала, что он забыл о ней, и, закутавшись в какую-то брошенную одежду, позвала слугу и попросила напомнить хозяину о ее присутствии.

Это был глупый поступок. Прерывать Наполеона в момент напряженной работы было равносильно тому, что нарваться на взрыв гнева. Когда ему робко напомнили, что мадемуазель Дюшенуа все еще дожидается его, он круто повернулся к несчастному посыльному и рявкнул: «Вот как? Тогда скажите ей, пусть уходит!»

Жаль, что Катрин Дюшенуа не написала своих мемуаров. Если бы она сделала это, мы получили бы особенно яркое описание Наполеона и что она думала о нем во время невеселого возвращения домой в тот вечер.

Еще одна дама из театра, у которой были основания жаловаться в это же время на поведение Наполеона, — это Тереза Бургуа, тоже трагедийная артистка и жестокая соперница Жоржины и Катрин Дюшенуа.

В том, что касается Терезы, пострадала не ее гордость, а карман. До конца своей жизни она затаила неутолимую злобу на своего царственного любовника.

Тереза Бургуа довольно разительно отличалась от коллеги по несчастью Дюшенуа. Это была бойкая, симпатичная независимая женщина, давнишний мастер остроумных закулисных каламбуров. У нее были искрящиеся наглые глаза, улыбчивые губы и круглое, как у херувимчика, личико, которое в детях иногда свидетельствует об озорстве.

Столь невинный вид никого не мог обмануть, тем более парижских театралов. Ей было восемнадцать, когда состоялся ее дебют, и двадцать один год, когда в качестве члена общества она привлекла внимание Наполеона. Но еще задолго до этого она уже поняла, сколько надо бобов, чтобы получилось пять.

На грани столетия Тереза состояла в любовницах у богатого человека, и ее покровителем оказался Шаптал, пятидесятилетний министр внутренних дел при Наполеоне. Естественно, император хорошо знал об этом, как в общем-то и все остальное парижское общество, потому что Шаптал так гордился своей миловидной и выдающейся наложницей, что появлялся с нею повсюду, и было известно, что он ни в чем не может ей отказать.

Мадемуазель Бургуа, авантюристка каких поискать, максимально использовала такое попустительство, но, несмотря на это, горела желанием и была готова улучшить свое положение на социальной лестнице. Когда наконец ее пригласили приехать в Тюильри, она ничего не сказала об этом Шапталу, несомненно решившись выжать максимум из представившихся ей возможностей у орла, оставив старого канюка про запас.

Она непреднамеренно перестаралась и оказалась вовлеченной в неприятную политическую интригу, из которой вышла помятая, выжатая как лимон и озлобленная.

В то время Наполеон стремился заменить Шаптала своим братом Люсьеном и не был расположен пожертвовать шансом для достижения цели за счет Терезы. Поэтому однажды вечером он пригласил ее в свои покои, когда в самом деле совещался со своим министром внутренних дел, и подстроил все так, чтобы несчастный Шаптал услышал имя своей миловидной подруги в тот момент, когда объявили о ее приходе.

Министру, очевидно, было очень трудно скрыть свое удивление и бешенство. Однако он справился с собой и, торопливо извинившись, покинул Тюильри, кипя от возмущения. Едва вернувшись домой, он тут же написал прошение об отставке, чего и хотел добиться от него Наполеон.

Эта небольшая трагикомедия дорого стоила не только Терезе, которая сразу же лишилась богатого любовника, но и Наполеону, приобретшему таким образом сразу двух смертельных врагов.

До этого момента Шаптал входил в число восторженных бонапартистов. Он играл важную закулисную роль, готовя страну к взятию власти Наполеоном, а во времена консулата принимал двух наиболее важных гостей — короля и королеву этрусков — на впечатляющем торжестве, устроенном в его собственном саду.

Расставшись с красивой Терезой, он продолжал служить империи, но делал это скрепя сердце, наблюдая за своим соперником, как дикий старый ястреб. Когда на имперском фасаде стали появляться трещины, он не медлил и присоединил свой голос к хору других критиков. После возвращения императора из гибельной русской кампании именно Шаптал пустил в обиход изречение о том, что «половина клеток в мозгу Наполеона не являются больше здоровыми!».

Собственная месть Терезы была в равной степени характерной, но последовала гораздо быстрее. Ее остроумный саркастический язычок представлял собой идеальное орудие для нападения, и год за годом она молола им весело и безжалостно, чтобы принизить и злобно высмеять человека, который лишил ее покровительства потворствовавшего ей любовника.

Когда в 1807 году в Тильзите был подписан мир между Наполеоном и русским царем, она, предвосхитив поступок своей соотечественницы Жоржины, ускользнула в Санкт-Петербург. Здесь она потешала русское общество, пересказывая последние парижские анекдоты об императоре. Она добилась большого социального успеха, часто вызывала смешки у русских аристократов в адрес Наполеона.

Он со своей стороны внимательно следил за ней, так как хорошо знал, что она клевещет на него. В следующий раз, когда он встретился с царем в Эрфурте, он нанес ответный удар, рассказав в равной мере сочные истории о мадемуазель Бургуа, а после предупредил царя, что она опасная и ненадежная женщина.

Тереза, открыто радуясь падению Наполеона, продемонстрировала большую преданность Бурбонам и продолжала делать это, когда Наполеон бежал с Эльбы и вернулся на родину для своих последних ста дней.

Она не добилась очень многого своей показной демонстрацией, так как Бурбоны не отличались чувством признательности.

В годы, последовавшие за высылкой Наполеона, о ней как об актрисе говорили гораздо меньше, чем о нераскаявшейся бонапартистке мадемуазель Жорж.

Тереза ушла со сцены в возрасте сорока восьми лет и умерла спустя четыре года. Как и некоторые мужчины и женщины, обретшие славу в период империи, она похоронена на Пер-Лашез, недалеко от того места, куда потом положат ее бывших соперниц, мадемуазель Жорж и мадемуазель Катрин Дюшенуа. Других видных деятелей периода империи тоже уложили неподалеку. На этом же кладбище похоронено несколько знаменитых маршалов, включая Даву, Массену и Нея. Эти мужчины также непрерывно и желчно ссорились, как делали это веселые дамы из «Комеди Франсез».

В день Страшного Суда Пер-Лашез не окажется самым спокойным местом на земле.

История связей Наполеона с дамами из театра была бы неполной без рассказа о самой совершенной актрисе. Утверждения о ее интимной связи с императором основываются больше на молве и предположениях, нежели на достоверных фактах.

Эту очаровательную женщину и знаменитую актрису звали мадемуазель Марс. Она исполняла разнообразные роли в театре «Комеди Франсез» в начале столетия и дожила до тех дней, когда стала выступать в драмах Виктора Гюго много лет спустя после смерти Наполеона.

Приводятся различные описания внешности мадемуазель Марс. Один из ее современников заявляет, что она была «ужасно худая», но мыслившая здраво. Мадемуазель Жорж, общавшаяся с ней длительное время, описывает ее фигуру как «самую восхитительную из всех, которые можно увидеть». Однако относительно прелести ее лица разногласий не существует. Мадам Жюно, которая училась у нее театральному искусству, просто расточает дифирамбы относительно ее глаз, ее прекрасных зубов и того, что, должно быть, «походило на чародействующее выражение ее лица, которое передавало смысл до произнесения ею слов».

Она в равной степени отличалась привлекательным складом характера. Она обладала интеллектуальной живостью Терезы Бургуа, добродушием Маргерит Жорж, а выступая на сцене — мощной сосредоточенностью чувств мрачной Катрин Дюшенуа.

Сам Наполеон свидетельствует об ее артистическом совершенстве в письме, направленном управляющему театрами летом 1813 года, когда труппа «Комеди Франсез» приехала в Дрезден, чтобы подбодрить обреченную армию.

В письме содержатся указания о том, чтобы отблагодарить артистов, в том числе беглянку Жоржину, которая только что присоединилась к своим соотечественникам после затянувшихся приключений в России, она получила восемь тысяч франков. Тереза Бургуа, несмотря на ее непрекращающуюся кампанию клеветы в адрес Наполеона, получила шесть тысяч. По всей видимости, Катрин Дюшенуа опять прозевала раздачу, так как ее фамилия в письме не упомянута.

Интересно, как мадемуазель Марс сумела обратить на себя внимание Наполеона. Хотя он, должно быть, видел в ее исполнении многие сцены в спектаклях театра, она, похоже, не произвела на него впечатления, пока Бонапарт не заметил ее среди наблюдавших военный смотр во дворце Тюильри.

Бывали случаи, даже на парадах, когда Наполеон мог поступать с приятной неофициальностью. Он часто прерывал смотры, чтобы поговорить с бородатыми гренадерами, и, когда это случалось, император и рядовой солдат, бывало, вспоминали кое-что из минувших кампаний.

Такие встречи обычно заканчивались тем, что Наполеон щипал ветерана за ухо (его неизменный жест благосклонности) и награждал его знаком за достойную службу.

На данном конкретном смотре император не так хорошо знал солдат и пощипывание уха отложил до более подходящего момента. Увидев мадемуазель Марс, он пришпорил своего коня, проскакал через кордон гвардейцев и прямо обратился к привлекательной зрительнице: «Значит, вы отвечаете на наши посещения вашего театра „Комеди Франсез“, который доставляет нам огромное удовольствие?»

Такое проявление неофициальности настолько ошеломило мадемуазель Марс, что впервые в жизни она не нашла что ответить.

Возможно, именно эта встреча способствовала установлению более близкого знакомства, хотя странно, что никакие слухи того периода не были отражены в записях об этой связи и с изложением деталей, как было в случаях с Жорж, Дюшенуа и даже Бургуа.

Мы обязаны мадам Жюно за то немногое, что знаем об этом женщине. Она очень высоко оценивает ее и как актрису, и как личность.

История о том, как эти две женщины завязали дружбу, служит иллюстрацией к тому, что процветало в период Первой империи и получило название «Движение трубадуров».

«Движение трубадуров» представляло собой позднее возрождение рыцарства двенадцатого столетия, когда каждый рыцарь отправлялся на битву с перчаткой или бантом дамы на шлеме и с решимостью победить или умереть в ее честь.

Наполеон, будучи неисправимым романтиком, поощрял такой культ, и во всей литературе о наполеоновском периоде мы находим примеры того, как умирающие мужчины посылают романтически составленные последние послания своим родным и любимым или просят товарища отвезти локон волос или свой портрет.

Сам полковник Марбо, рыцарь и посланец девятнадцатого столетия, обещал выполнить такую просьбу на поле боя близ Пултуска. И такие поступки никоим образом не ограничивались офицерами Великой армии. Сержант Бургуан, бредя по бесконечной дороге от Москвы во время великого отступления, постоянно отлучался в сторону, чтобы собирать сувениры и последние весточки умирающих гвардейцев и рядовых солдат.

В то время, когда мужья находились на полях сражений, оставшиеся дома женщины посвящали себя различным занятиям, и одним из наиболее любимых времяпрепровождений стала организация любительских театральных представлений.

Зимой 1806/07 года, когда император со своими маршалами на ощупь пробирались через польские болота и снежные заносы, преследуя русскую армию, при дворе активно репетировалась специально написанная для предстоящего праздника пьеса.

Душой этого представления стали сестры Наполеона — Полина и Каролина, о которых наблюдатель говорит: «Даже если бы они были самыми красивыми женщинами на свете, это не помешало бы им оставаться самыми скверными актрисами, которые ступали на сцену театра!»

Мадам Жюно, которая тоже была задействована в ведущей роли, страстно хотела хорошо сыграть ее хотя бы для того, чтобы удержать аудиторию от визга и хохота при виде ужимок этих двух самонадеянных принцесс. Поэтому она попросила мадемуазель Марс помочь ей отрепетировать постановку и, похоже, не ошиблась в выборе репетитора, так как представление было воспринято всеми с удовлетворением. Да и почему это могло бы получиться иначе как с участием профессиональной артистки мадемуазель Марс, так и без ее участия?! Ведь императорский двор занимался подготовкой этого спектакля в продолжение всей зимы!

Как и в большинстве любительских спектаклей, в данном случае труппа ощущала острую нехватку мужчин. И пока женщины разыгрывали свои роли на сцене, драма совершенно другого характера развертывалась за несколько сотен лье к востоку, где Великая армия наткнулась на первую преграду в кровавой битве под Прейсиш-Эйлау.

Может ли что-нибудь лучше проиллюстрировать «Движение трубадуров» в период Первой империи — солдаты атакуют армию во время снежного бурана, в то время как их жены и возлюбленные спорят о распределении ролей в любительском спектакле?

Глава 13

«Вечносущий я»

Завязнув в скоротечных любовных связях, как это с ним случилось в период затишья перед Аустерлицем в его карьере завоевателя мира, Наполеон не казался таким смехотворным со всеми своими артистками, как он стал выглядеть среди более предприимчивых и бесконечно более беспардонных женщин из свиты Жозефины.

Именно в этом кругу он вплотную подошел к выставлению себя на посмешище всей Европы.

Первая и наименее серьезная из таких встреч произошла с мадам де Водэ, чтицей, которая впервые привлекла его внимание в 1804 году.

Мадам де Водэ, самая злобная и злопамятная из всех женщин, замышлявших поработить его, и ее ярость против него, когда в конечном счете он опомнился и изгнал мадам из своего окружения, превзошла все границы здравого смысла.

Мадам де Водэ вышла из аристократической семьи, уцелела в годы революции и снискала благосклонность нового режима. Ее отец Мишо д’Арсон при Бурбонах был выдающимся военным инженером, и в молодом возрасте она вышла замуж за другого аристократа — де Водэ, капитана королевской армии, позже при Наполеоне ставшего сенатором.

Это была высокая, привлекательная молодая женщина, хорошо вышколенная в правилах придворной жизни, но потом, когда времена наследственных привилегий прошли, она не смогла приспособиться к разумному образу жизни.

Своим экстравагантным поведением и страстью к пустячным развлечениям она соперничала с Жозефиной, но вдобавок к тому, что была опрометчивой транжиркой, она слыла еще закоснелым азартным игроком.

Она так пристрастилась к карточной игре, что повсюду носила с собой колоду карт и не смущалась предложить незанятому адъютанту или чиновникам двора сыграть несколько партий в разных уголках императорских покоев. Если под руку попадал столик для игры в карты, тем лучше. А если такового не оказывалось, она всегда с радостью предлагала воспользоваться своими коленями.

Наполеон прослышал о таких закулисных играх и сразу же положил им конец, но заинтересовался зачинщицей, и она стала его любовницей во время государственного визита в Э-ля-Шапель.

Несколько позже в это же лето императорский поезд отправился на Рейн, и мадам де Водэ в качестве фрейлины Жозефины сопровождала ее.

Неизвестно, что произошло между ними во время поездки, но установлено, что де Водэ возвратилась в Париж, убежденная в том, что Наполеон у нее под каблуком. Соответственно она поторопилась залезть в долги на сумму в сотни тысяч франков. В ответ на назойливые требования торговцев, портных и ювелиров она весело собрала все их счета и отправила своему любовнику, полагая, что быстрая оплата избавит ее от приставаний занудных кредиторов.

Никто не проявил бы большего снисхождения к глупой симпатичной женщине, нежели хозяин Франции. Он оплатил ее долги и, когда она обратилась к нему во второй раз, заплатил за нее еще раз. Он проявил похвальное терпение для человека, обремененного самой расточительной женой в Европе.

Однако и имперскому терпению приходит конец, и, когда нахальная картежница предстала перед ним с третьей пачкой счетов, он вспылил. «Почему я должен так дорого платить за то, что могу дешево получить в другом месте?» — грубовато, но логично вопросил Бонапарт.

Мадам де Водэ несколько встревожило такое неожиданное поведение, однако она не пала духом. Через некоторое время вновь написала жалостливое письмо, в котором объясняла, что для нее теперь речь идет о «долгах чести» и что, если она не изыщет денег в течение двадцати четырех часов, ей придется покончить с собой.

Странно узнать, что величайший в истории военный хитрец сразу же попался на этот крючок и тут же отправил генерала Раппа, своего чванливого немецкого адъютанта, в чудесный дом де Водэ в Отой. Рапп приехал туда, привезя деньги в сумке за седлом.

Адъютант думал, что застанет даму в истерике, с бутылкой настойки из опиума в руках и карманным пистолетом на столике у кровати. Понятно, что он пришел в недоумение, когда увидел перед собой одну из самых веселых компаний картежников, а заправляла этими азартными игроками сама мадам де Водэ. Его неожиданный приезд вызвал у хозяйки приступ страха, но она отличалась хладнокровием и видывала на своем веку вещи и похлеще.

Весело и благопристойно она опустила деньги в карман и начала объяснять, что за люди собрались у нее.

Однако Рапп был человеком искушенным, и его невозможно было провести на мякине. Он подробно доложил Наполеону об увиденном, и тот сразу же написал любовнице записку, предложив освободить занимаемое при дворе место. На этот раз возмутился он искренне. Несмотря на слезы и целые коробы выдумок, он твердо стоял на своем решении, с этого момента не желая иметь с ней ничего общего.

Когда ей стало ясно, что он ни за что не смягчится, она нанесла по нему последний удар из укрытия. Обмакнув перо в чернила, она стала строчить мемуары, переплюнув актрису Терезу Бургуа в клевете. Она не стала ждать, как делали другие, пока Наполеон превратится в развенчанного изгнанника, а сразу же приступила к делу, и вскоре Наполеону доложили о написанных ею мемуарах. Он не принял против нее никаких мер в отместку, отдав лишь указание не пускать ко двору.

С годами мадам де Водэ становилась все более истеричной в своей ярости на него. После его отречения в 1814 году она присоединилась к визгливому хору хулителей, ликуя по поводу его свержения и вылизывая элегантные башмаки всех непримиримых эмигрантов, на коленях приползших в Париж в обозах русских, прусских, австрийских, британских и шведских легионов.

Даже тогда волна ее ненависти к человеку, который отнесся к ней столь великодушно, не достигла самой высокой отметки. В марте следующего года, когда ей стало известно о бегстве Наполеона с Эльбы и о его триумфальном продвижении к Греноблю, она бросилась в пришедшую в замешательство толпу убегавших из страны Бурбонов и заявила, что готова отправиться на юг, чтобы убить Бармалея. По ее словам, не понадобится ни пистолет, ни кинжал, довольно будет почтовой кареты и, естественно, достаточного количества наличных средств.

Чиновник, к которому она обратилась, не воспринял всерьез ее предложение. Он, вероятно, не без оснований подозревал, куда могут провалиться любые фонды, выданные под этот безумный проект.

Мы узнаем, что позже она превратилась в полуслепую, наполовину парализованную попрошайку без гроша в кармане, которая использовала свои мемуары с ослиными ушами, чтобы прокормиться.

Вполне заслуженный эпилог для такой безжалостной хищницы.

История другого страстного увлечения Наполеона дамой из окружения своей жены не обрела литературной «формы», похожей на эпизод с де Водэ. Она даже не претендует на достижение кульминации, и по той или иной причине оказалась скрытой под завесой секретности, гораздо более плотной, нежели другие любовные похождения Наполеона.

Даже теперь, по прошествии почти двухсот лет, сохраняются сомнения относительно основных фактов этой короткой, страстной связи между Наполеоном и самой очаровательной фрейлиной его жены. Но несмотря на это, увлечение относят к одному из важнейших в его жизни.

Дворы в периоды консулата и империи насчитывали больше очаровательных женщин, чем гаремы султанов. По крайней мере половина женщин, прислуживавших Жозефине или появлявшихся в качестве невест для маршалов и сановников двора, участвовали в картежных играх и праздниках империи и выделялись исключительной красотой. На этот счет имеются свидетельские показания и мужчин и женщин, писавших дневники, и все они согласны с таким утверждением.

Две сестры Наполеона обладали удивительно привлекательной наружностью, и, когда молодые мужчины решались жениться, то почти каждый офицер императорской армии выбирал грациозность, очарование и красивое лицо, а вовсе не богатство или знатную родословную.

Женитьба по любви не ограничивалась сотнями лихих молодых офицеров, которые наводняли императорский двор в интервалах между кампаниями. Гражданские служащие к пятидесяти или шестидесяти годам женились на смазливых, но неимущих девушках подросткового возраста, не придавая никакого значения тому, принесет ли ему невеста приданое или нет. Да и вообще, с приданым было весьма туго, потому что революция пустила по миру большинство лучших семей.

Однако социальные потрясения пошли на пользу женщинам среднего класса Франции. Так же как две войны двадцатого столетия освободили женщин от глупых и нудных условностей викторианского периода, так и Французская революция открыла для девушек новые горизонты в области интеллекта и приспособления к новым условиям.

Оставаясь удивительно старомодным в этих вопросах, Наполеон делал все возможное, чтобы затормозить приход новых свобод, но ему не удалось сохранить традиционные преграды. Иногда он проповедовал на тему о Новой женщине, но всю свою жизнь с ужасом относился к «синим чулкам» и к женщинам, которые ввязывались в политику. Несмотря на всю свою психологическую прозорливость и авторитет, он не мог тягаться с сообразительными молодыми красотками салонов. На словах они соглашались с его мнениями, а за спиной смеялись над ним, и сдержанность их испарялась, как роса под лучами солнца, как только он обращал свое внимание к полям сражений. Они продолжали бесстыдно использовать свою физическую привлекательность для извлечения материальных выгод, и почти все оказывались гораздо более находчивыми, чем он в преодолении надвигавшегося политического шторма.

Его ждала одинокая смерть в ссылке. А они, за малым исключением, умирали в обстановке богатства и респектабельности.

Королевой этой труппы, самого изощренного кружка таких женщин, была молодая мадам Дюшатель, которая принесла Жозефине больше слез, чем все артистки парижской сцены, вместе взятые.

Дюшатель затмила всех соперниц при дворе, знаменитом на всю Европу своей экстравагантностью.

Блондинка со светло-голубыми глазами, с орлиным прекрасной формы носиком, приятными зубками и стройной фигурой, такой же гибкой и проворной, какая была у Жозефины в молодости. Вдобавок она обладала великолепной статью, покоряющими манерами (когда ей хотелось показать их) и хорошим певучим голосом. Она также в совершенстве играла на арфе.

Дюшатель владела такой же гаммой выражений лица, как и мужчина, которого она собиралась покорить. От природы надменная, исключительно самоуверенная, она в мгновение ока могла смягчить черты своего красивого лица завораживающей улыбкой, которая вроде бы сулила податливую нежность, к которой Наполеон стремился с первых дней юношеского одиночества. Несомненно, инстинкты мадам Дюшатель подсказали ей о его поисках именно такой жар-птицы. Как только ей удалось попасть на место фрейлины при Жозефине, она приступила к делу с такой бешеной целеустремленностью, которая редко встречается у женщины двадцати лет.

Ее муж был старше на тридцать лет, и они встречались редко. Она большую часть времени проводила при дворе, а он занимал ответственный пост в гражданской администрации империи. Ответственность обычно не мешает политическим деятелям империи наслаждаться большим количеством свободного времени, но Дюшатель отличался особенно большим трудолюбием и глубоким благородством. Он был также терпимым человеком и предоставил жене полную личную свободу, какую только можно пожелать, и она не преминула максимально воспользоваться его доверием. Среди ее поклонников были маршал Мюрат, зять Наполеона, а также его пасынок, молодой Эжен. Сомнительно, чтобы месье Дюшатель знал о неверности своей жены, и, возможно, в этом кроется одно из объяснений таинственности, все еще витающей над привязанностью, которая известна была всем женщинам из домашнего окружения Жозефины того времени.

Связь между ними не была столь же свободной и шумливой, как с Жоржиной, и мало походила на преднамеренные его измены в прошлом, как, например, скоротечное и бесстыдное увлечение Маргерит Фуре в Египте. На этот раз Наполеон влюбился крепко, как восторженный и глуповатый шестнадцатилетний школьник. Сама глубина чувств скрывала объект его восхищения, потому что он очень бережно относился к положению дамы при дворе и изо всех сил старался избежать риска скандала, который мог бы привести к удалению Дюшатель из государственных соображений.

На этот раз Жозефину надежно провели. Она нисколько не сомневалась в том, что ее муж втянулся в любовную интригу в верхних эшелонах власти, и понимала, что соперница может находиться среди молодых женщин ее свиты. Проблема заключалась в том, кто именно. Когда она взялась определить это, ей предстояло потягаться с изощренным итальянским коварством мужчины, который занимался тем, что ставил в тупик всех политических деятелей.

В течение нескольких недель Наполеон набирал очки в свою пользу. Он больше времени стал проводить в гостиной своей жены и взял себе за привычку разговаривать с каждой молодой женщиной за карточными столиками, где играли в вист. Он открыто, но легко флиртовал с большинством молодых жен и часто заставлял их краснеть, направляясь поболтать с другими. Он слегка бранил их за то, что по ночам они едят оливки. Он спрашивал, собираются ли они подарить мужьям наследника и когда это произойдет. Он отпускал замечания по поводу размеров их рук и ног, и иногда его лобовые шуточки вызывали неловкое замешательство, так как никто не знал, что он может «отмочить» еще.

Жозефина зорко следила за ним, не могла позволить себе целиком сосредоточиться на картах, которые держала в руках. Наполеон иногда присоединялся к ним на кон или два, но никогда серьезно не доигрывал до конца партии и ужасно жульничал. Потом, так же неожиданно, как появлялся, он уходил, а Жозефина была вынуждена поддерживать легкую беседу и пытаться вспомнить имена женщин, которые удалились примерно в одно с ним время.

Ее первая догадка оказалась вопиюще неточной. Она твердо вбила себе в голову, что новое увлечение императора — это Аглая Ней, очаровательная жена ставшего уже знаменитым маршала, протеже самой Жозефины.

Бедная мадам Ней, она только что вышла замуж, безумно влюблена в своего галантного, вспыльчивого мужа. Она страшно расстроилась, когда отношение к ней Жозефины начало охлаждаться. Невысокая Марешаль, еще одна из молодых воспитанниц мадам Кампан, заступилась за свою подругу, обратившись к знакомой ей по школе королеве Гортензии, утверждая, что та невиновна, и жалуясь на большую несправедливость со стороны императрицы. Гортензия поняла, что Аглая невиновна, успокоила ее и, в конечном итоге, убедила свою мать в том, что она ошиблась.

Молодая жена Жюно, которая впоследствии станет знаменитой герцогиней д’Абранте, тоже подпала под подозрение, и, возможно, не без оснований, потому что сама мадам Жюно рассказывает прелестную историю о привычке императора входить в ее спальню рано утром и высказываться по поводу своей почты, которую он вскрывал и просматривал за ее ночным столиком! Однако это были совершенно невинные посещения, и наибольшая фамильярность, которую Наполеон позволял себе в спальне мадам Жюно, ограничивалась тем, что он слегка щипал ее за пятку через покрывало.

Но в конце концов Жозефина, к несчастью своему, установила подлинную виновницу и с этого момента поставила перед собой неприятную задачу поймать мужа и его пассию при таких обстоятельствах, когда отрицать связь стало бы невозможно.

Глупое решение. Существуют такие мужья, которых нельзя заставить оправдываться, и Наполеон Бонапарт принадлежал к их числу. Вмешательство в то, что он эгоистично рассматривал как свою личную жизнь, приводило его в ярость. Он давно перестал считать себя обычным гражданином, который обязан соблюдать простые правила приличия.

В подобных вещах — а на деле почти во всем остальном — он почитал себя гораздо выше закона, и если бы Жозефина не хотела, чтобы ей напоминали о ее собственных неблаговидных поступках в прошлом, то надежнейшим для нее выходом было бы поступать так, как это делают многие другие жены в подобных обстоятельствах — закрыть на флирт глаза и ждать, пока любовная страсть угаснет сама собой. У нее было множество оснований полагать, что рано или поздно это произойдет. Каждое второе его любовное увлечение продолжалось сравнительно недолго. А в ее случае существовала особая необходимость проявлять осторожность, потому что его семья все еще усиленно искала возможность окончательно разорвать их брак. И действительно, существуют веские основания полагать, что его сестра Каролина сама подтолкнула мадам Дюшатель к любовной связи. До такой степени она ревновала к Жозефине, что не прекращала знакомить его с очаровательными женщинами в надежде, что у него возникнет постоянная привязанность к той или иной из них.

Однако в данном случае Жозефина твердо решила до конца сыграть роль ревнивой супруги, ищущей неоспоримых доказательств неверности супруга.

Она сильно перегнула палку, все провела настолько скверно, что потом помимо ее воли дело не только не принесло успеха Бонапартам, но и закончилось полным провалом для нее самой.

Тщательно отслеживая передвижения своего супруга, она заметила принадлежащую ему небольшую квартиру, расположенную над залами, примыкавшими к оранжерее в Сен-Клу, те самые комнаты, где он вначале развлекал Жоржину, когда камердинер Констант привез ее во дворец.

Однажды она заметила, что Наполеон и мадам Дюшатель покинули салон вместе. Она поспешно решила не только проследить за ними, но и доверчиво призналась в этом мадам Ремюса из своей свиты, совершив тем самым непростительную ошибку.

Мадам Ремюса, которая, возможно, знала куда больше самой Жозефины о последних страстных увлечениях императора, попыталась отговорить госпожу на том основании, что она ставит под угрозу императорское достоинство. Но Жозефина находилась в мрачном, желчном настроении и не захотела ее слушать. Заглянув в кабинет Наполеона на первом этаже и не найдя там никого, она поднялась в небольшую квартирку над оранжереей. И здесь наконец-то ее поиски увенчались успехом.

Дверь была заперта, а когда она прислушалась сквозь замочную скважину, она отчетливо услышала голоса своего мужа и его любовницы. Потеряв всякое чувство сдержанности, она закричала и загрохотала ручкой двери.

Просматривается что-то жалкое в сцене с женщиной, известной во всей Европе своим самообладанием, тактом и достоинством, когда она беспомощно стоит у двери спальни, дергает за ручку и протестующе кричит, как обманутая жена в плохом театральном спектакле.

Голоса в комнате смолкли, и после затянувшейся паузы из нее вышел Наполеон с нахмуренными, как у сатаны, бровями. Даже в этот момент Жозефина не отказалась от решительного намерения извлечь максимальную для себя выгоду из этой ситуации. «Знаю, что я должна была взять себя в руки, — призналась она позже в разговоре с мадам Ремюса, — но я просто не могла сделать этого. Я обрушила на него поток упреков!»

Прозрачные голубые глаза мадам Дюшатель наполнились слезами. Это не были слезы стыда, а слезы тревоги в связи с тем, что ее застали вместе с императором в неубранной комнате.

Однако Наполеон плакать не стал. Вместо этого он сам перешел в устрашающее нападение, продемонстрировав гораздо большее негодование, чем то, которое он выказал, когда бедняжка Жоржина потеряла голову в Тюильри, невольно раззвонив по всему дворцу об их связи. Он возмущенно отчитывал Жозефину, громогласно повторяя свои утверждения о личной независимости. Он заявил, что он не как все, категорически отказавшись подчиняться правилам поведения обычного человека!

«Ты должна примириться, — шумел он, — со всем, что мне взбредет в голову! Я имею право отклонять все твои жалобы в силу своего вечно-сущего „Я“!»

Конечно, такого права у него не было, и он хорошо знал об этом. Его истерическое возмущение в таких случаях напоминало поведение упрямого ребенка, претендующего на самооправдание, когда для этого нет оснований. Однако ему удалось убедить Жозефину в том, что она все-таки была не права, и когда эта гнусная сцена прекратилась, она поспешила обратно в свою гостиную, куда вошла уже поумневшей и более сдержанной женщиной.

Мадам Дюшатель вскоре присоединилась к ней, но как только из верхней квартиры стали доноситься отдаленные звуки голоса Наполеона и грохота перевернутой мебели, Дюшатель улизнула, оставив Ремюса и других женщин свиты утешать возмущенное достоинство провинившейся персоны.

Гнев его остыл, и с этого момента Жозефина стала придерживаться привычной защитной тактики, постоянно и молча проливать горестные слезы. Ей вообще не следовало менять эту тактику, а после эпизода в Сен-Клу она оставалась на такой позиции в течение всей интрижки. Наполеон, должно быть, нашел мадам Дюшатель весьма занимательной, так как недостойная сцена перед верхней квартирой никоим образом не остепенила его.

Вскоре весь двор, несмотря на скверную погоду, был переведен в Мальмезон, который не подготовили для такой передислокации, и все ужасно страдали от холода, за исключением нераскаявшегося Наполеона и хладнокровной мадам Дюшатель.

Император и его любовница и не пытались теперь скрывать свою связь и даже гуляли вместе вдоль оголившихся каштановых аллей. Жозефина следила за ними из окон, не переставая ждать, когда пламя их страсти угаснет под непрерывными потоками ее слез.

Конец наступил неожиданно. То ли Наполеон просто устал от миловидной блондинки Дюшатель, то ли, что представляется более вероятным, она допустила традиционную ошибку, зарвалась и стала встревать в дела государственные, узнать об этом нам не суждено. Однако в конце весны он неожиданно пришел к Жозефине, чистосердечно признался, что был сильно влюблен, но что теперь все прошло. «Не плачь из-за этого, — ласково сказал он, — все это ничего не значит!»

Как сообщает мадам Ремюса, наш основной рассказчик об этом инциденте, он добавил: «Причинил ли я тебе боль? Ну ладно, прости меня, и я расскажу тебе об этом все!»

Жозефина с готовностью простила его, но ее терпение оказалось на пределе, когда он попросил ее вызволить его из обрыдшей ему связи! Однако она не снискала бы уважение всей Европы, если бы не обладала безграничными запасами терпения. Жозефина приступила к делу, прочитав мадам Дюшатель длинную и вежливую лекцию на тему о том, как «неумно находиться в слишком фамильярных отношениях» с императором! «Другие люди, — сказала она, — склонны превратно истолковывать такую фамильярность!»

Даже выдержанная мадам Дюшатель, вероятно, открыла рот от изумления, когда услышала такое из уст женщины, которая едва не застала ее в кровати с собственным мужем.

Дюшатель обладала в большей степени здравым смыслом, чем большинство женщин ее возраста и положения. Она покладисто примирилась со своим поражением и фактически не потеряла своего места при дворе. Мадам не отличалась особой расточительностью, подобно де Водэ, или высокопарной артистичностью, как Тереза Бургуа. Она с радостью вполне довольствовалась половинкой каравая, причитающегося ей за ее положение при дворе, и вместе со своим мужем полной мерой пожала плоды своей сдержанности. Она не затаила злобы против Наполеона даже после истечения многих лет. И мы узнаем о ее присутствии на праздниках в период Ста дней, когда лояльность оказалась в дефиците.

Можно добавить еще одно звено в цепь ее достоинств. Когда легендарная слава Наполеона разрослась до уровня ходового товара, она не стремилась заработать на своем прошлом путем написания мемуаров.

Возможно, у нее была куча денег и она не испытывала необходимости прибегать к журналистике или, быть может, ей не хватало литературных способностей мадам Жюно и иже с нею. Могла существовать еще одна причина ее похвального молчания. Она, возможно, предпочла сохранить у своего мужа иллюзии.

Глава 14

«Отсутствует и неизвестен»

13 декабря 1806 года, когда император и Великая армия одним ударом разгромили пруссаков и, утопая в грязи, пробирались через Польшу, чтобы сразиться с царскими ордами, на улице Победы в доме номер 29, где Наполеон провел свой короткий медовый месяц, родился мальчик.

Младенца зарегистрировали как «сына Элеонор Денуэль, обеспеченной незамужней дамы, а его отец отсутствует и неизвестен».

Отмечаются некоторые неточности относительно этой простой записи. Мать не была незамужней дамой в обычно принятом смысле этого. Всего за восемь месяцев до знаменательного события она являлась женой драгунского капитана. Понятно, что отец отсутствовал, но нельзя сказать, что он был неизвестен. Это был самый выдающийся человек в мире.

Через восемнадцать суток, в последний день года, в императорскую ставку в Польше прискакал гонец и проинформировал Наполеона о благополучном разрешении от бремени. Наполеон не только признал ребенка своим, но тут же обеспечил его будущее весьма значительной суммой денег.

У него были основания ощущать себя счастливым. Хотя Леон Денуэль и был незаконнорожденным, однако являлся живым доказательством способности Наполеона иметь ребенка.

Наполеону исполнилось тридцать семь лет, когда родился Леон Денуэль. Исключительно самоуверенный во всех других отношениях, Бонапарт вместе с тем серьезно сомневался в своей способности произвести потомство. Это сильно его беспокоило, потому что могло показаться странным, что ни одна из его связей с молодыми, здоровыми женщинами не привела к зачатию ребенка. Он добродушно роптал на мадам Фуре за ее недостатки в этом отношении. Он также поощрял мадемуазель Жорж предпринять некоторые шаги, чтобы она родила ему ребенка, но и ей не удалось этого сделать. Нет веских доказательств его привязанности к Грассини, Дюшатель или другим актрисам, которые по ночам проскальзывали в Сен-Клу или Тюильри. Могла ли его неспособность произвести законного наследника целиком объясняться за счет стареющей Жозефины? Все-таки от первого мужа она родила двоих детей.

Все сомнения развеяла восемнадцатилетняя школьная подруга его сестры Каролины. С того самого момента, когда забрызганный грязью гонец доставил донесение из Парижа в Палтуск, декабрьским вечером Наполеон стал обдумывать планы развода и нового брака, но эти планы обречены были оставаться в подвешенном состоянии в продолжение последующих двух с половиной лет.

Наполеон почти все делал в страшной спешке, однако удаление Жозефины и выбор ее преемницы не терпели скоропалительности.

Удивительно, что женщиной, породившей такую цепь событий, оказалась Луиза Катрин Элеонор Денуэль из Ла-Плень, самое случайное из всех увлечений Наполеона своекорыстными женщинами.

В их близости не присутствовало ни малейшего эмоционального ингредиента. От начала и до конца (а продолжительность измерялась всего несколькими неделями) связь носила чисто физический характер. Не было элементов теплоты или даже дружбы в этой близости, как и в случае с миниатюрной Хохотушкой, не было полуночной шумной возни, как с мадемуазель Жорж, ни обмена страстными письмами — никаких протестов, слез, отговорок или драматических сцен, подобных тем, что сопутствовали его ухаживаниям за мадам Дюшатель. Эта связь началась спонтанно, месяц спустя после победы при Аустерлице и его триумфального возвращения. И прервалась она неожиданно, едва пришла весть о рождении Леона. Наполеон не стал больше встречаться с Элеонор, и сомнительно, чтобы он хоть раз взглянул на нее после ранней осени 1806 года, когда он умчался из Парижа, чтобы посрамить успехи Фридриха Великого на поле битвы под Йеной, и затерялся на туманном севере во главе своих победоносных легионов.

История с Элеонор Денуэль показывает парижское общество в том виде, в котором оно пребывало до брака Наполеона с эрцгерцогиней и последовавшей наступившей весной чистки двора.

Полное имя Элеонор звучит высокопарно, но родословная ее семьи не столь уж впечатляюща. Она — дочь биржевого спекулянта и исключительно красивой авантюристки. Отец и мать ее пользовались сомнительной репутацией, и, хотя и старались выдать себя за благородных, жили они за счет ухищрений своего ума, подобно паре фокусников, обманывавших доверчивых людей. Они содержали роскошное заведение, предназначенное, вне всяких сомнений, для того, чтобы вызвать доверие у клиентов, и Элеонор, которая в семнадцать лет стала потрясающе красивой, превратилась в их козырную карту. Они твердо решили использовать ее для укрепления своего неустойчивого материального положения.

Ради этого муж и жена пошли на серьезные жертвы. Во времена, когда было трудно раздобыть деньги, им удалось наскрести достаточно, чтобы определить дочь в знаменитую школу Кампань для дочерей честолюбивых богачей. Эта школа была в зените славы, когда Элеонор воспитывалась в ее стенах в Сен-Жермен-ан-Лай. Там же училась дочь Жозефины, а также ее племянницы и кузины. Младшая и самая живая из сестер первого консула, Каролина Бонапарт, была звездой пансиона. У волевой мадам Кампань учились также дочери некоторых воинов, чьи имена уже стали известны во всей Европе. Могла ли мечтать смазливая дочка захудалого биржевого спекулянта найти лучшее место для приобретения влиятельных подруг среди девушек, которых в зрелом возрасте ждали блестящие браки и положение при дворе?

Деньги, уплаченные в виде взносов за обучение, чуть ли не оказались выброшенными на помойку Парижа. Денуэли были нетерпеливой четой, и, когда Элеонор исполнилось семнадцать лет и ей все еще лишь предстояло заарканить богатого мужа, ее родители вдруг потеряли выдержку и клюнули на ловко расставленную приманку подлеца, который оказался похитрее, чем они сами.

Для мадам Денуэль из Ла-Плень лучшие гостиные были закрыты по причине ее темной репутации, и она сдуру решила показать дочку в театре. Немедленно последовал успех или кажущаяся удача. Объявился красивый капитан драгун по имени Ревель, который активно принялся ухаживать за Элеонор и льстить родителям.

Ревель был негодяем, способным внушить к себе доверие. Он не только убедил родителей и невесту, что богат, что у него блестящие перспективы в кавалерии, но успешно парировал попытки своего будущего тестя преждевременно занять у себя денег!

Парочка обвенчалась в январе 1805 года, за восемь месяцев до восемнадцатилетия Элеонор.

Два месяца спустя, в марте, вся семья Денуэль — отец, мать и дочь — получили награду за свою коллективную глупость. Ревеля, который весь медовый месяц прожил на кредиты, арестовали по обвинению в подлоге, и департамент Сены и Уазы приговорил его к двум годам тюремного заключения! Теперь мы опускаем его из этого повествования, но только на время. Для незадачливой Элеонор он до конца ее беспокойных дней превратился в своего рода бывалого моряка в вечном плавании.

Семья Денуэль изо всех сил постаралась исправить это несчастье. Элеонор тут же отправили за советом к мадам Кампань, и добрая дама передала ее на попечение самой знаменитой из своих учениц, школьной подруге Элеонор — Каролине Мюрат, ставшей женой самого выдающегося кавалерийского военачальника императора.

Сначала Каролина прохладно отнеслась к просьбе своей школьной подруги. Она поместила ее в приют для дам, оказавшихся в затруднительном положении, а положение этой девушки, конечно, подпадало под такую категорию. Однако она и ее родители искали не такой помощи. Они хотели чего-то более ощутимого и донимали просьбами, пока не добились своего — места для Элеонор в свите Каролины, сначала в качестве скромной провожатой, а позже — чтицы.

Попав в свиту столь могущественной покровительницы, Элеонор предприняла все возможное, чтобы с максимальной выгодой использовать открывшиеся перед ней горизонты.

Она была высокой, грациозной брюнеткой с исключительно темными глазами. Ее небольшой опыт с Ревелем дал основательную подготовку в искусстве обольщения мужчин, а ее хозяйка Каролина, которая и сама была экспертом в подобных делах, вскоре заметила и оценила возможности этой девушки. Каролина постоянно подыскивала какую-нибудь женщину, способную порвать упрямую привязанность ее брата к презренной Жозефине, поэтому она подстроила все так, что Наполеону стало известно о симпатичной чтице сразу же по его возвращении после своего величайшего триумфа под Аустерлицем.

В январе 1806 года Элеонор получила приглашение от императора и затем стала регулярно задерживаться в Тюильри на два-три часа. Эти посещения продолжались всю позднюю зиму и раннюю весну.

Заполучив приз, за которым охотились сотни парижанок, она приняла все возможные шаги, чтобы гарантировать свое будущее. 13 февраля, иначе говоря, две недели спустя после встречи с императором, она попросила и получила развод с Ревелем, указ окончательно утвердили в апреле. К тому времени она уже забеременела и поселилась на улице Победы, где в том же году и родила ребенка.

Нет сомнений в том, что Леон Денуэль — ребенок Наполеона. Он никогда не отказывался от мальчика. Дополнительное подтверждение можно найти в поразительном сходстве Леона с его знаменитым отцом.

Наполеон проявил свою привычную щедрость в материальном обеспечении матери и ребенка. За Леоном ухаживала та же няня, что и за Ахиллом Мюратом, сыном Каролины, а когда мальчику исполнилось семь лет, к нему были приставлены несколько выдающихся воспитателей, чтобы смотреть за ним и руководить его образованием. Одним из наставников стал бывший секретарь Наполеона, барон де Меневаль.

Через два года, когда Наполеон боролся за трон в пределах самой Франции, он позаботился, несмотря на страшную занятость делами, о том, чтобы увеличить выделяемую на содержание мальчика сумму на двенадцать тысяч франков. Через три дня после окончательного разгрома при Ватерлоо он вновь вспомнил о нем, передав ему десять акций одной компании общей стоимостью в сто тысяч франков. Он не забыл об этом мальчике и в своем завещании на острове Святой Елены, выделив ему крупную сумму денег для приобретения поместья.

А Элеонор? Он позаботился о ее материальном положении, но помимо этого не захотел иметь с ней ничего общего. Один раз, когда Леон был еще грудным ребенком, она без приглашения приехала в Фонтенбло, но ее выпроводили, предварительно отругав как следует за опрометчивость в нанесении визита без приглашения главе государства.

Его холодность к матери отнюдь не распространялась на ребенка. Он неизменно посылал за мальчиком, когда наведывался к своей сестре Каролине, а иногда нянчил его на коленях во время завтрака, дарил сладости и игрушки. Казалось, его всегда радует присутствие этого ребенка, как будто не мог сполна вознаградить за то, что дитя развеяло сомнения относительно его способности к деторождению.

Неудачи матери отразились на последующих браках. Как и в случае с мадам Фуре, Наполеон позаботился о том, чтобы подыскать для нее податливого мужа, и в феврале 1808 года она вышла замуж за месье Огье, служившего в то время в пехоте, а потом переведенного в кирасиры.

В день своего второго бракосочетания Элеонор получила годовой доход в двадцать тысяч франков, потом добавку примерно около трех тысяч. Огье взял ее с собой на войну в Испании, в ходе которой он остался в живых. Однако во время кампании в России попал в плен и погиб в результате лишений, выпавших на его долю при великом отступлении.

Менее чем через два года настойчивая Элеонор нашла третьего мужа, снова воина, на этот раз служившего в войсках короля Баварии. С падением Наполеона в 1814 году к ней возвратился первый муж Ревель, который давно ждал подходящего момента. Он представил себя обманутым мужем, жертвой «тирана» и занялся шантажом бывшей жены. Когда первоначальные наскоки не увенчались успехом, он подал на нее новые иски, но ничего не добился, то ли потому, что она оказалась для него орешком не по зубам из-за своей твердости, то ли собственная его репутация была слишком подмочена, по мнению судей. Он успокоился на том, что написал брошюру, в которой изложил все свои беды.

Гораздо более удачливым оказался молодой шантажист, который портил жизнь Элеонор в среднем ее возрасте. Ее сын Леон оказался еще более нахальным наглецом, чем Ревель, а также и более удачливым в занятии, которое избрал для извлечения средств к существованию.

В своем завещании, продиктованном незадолго до смерти на острове Святой Елены, Наполеон высказал некоторую надежду на то, что юный Леон станет судьей, «если проявит к этому склонность». Леон не стал судьей, но продемонстрировал явную склонность к тяжбам. Всю свою жизнь он подавал исковые заявления в суды и писал мемуары, чтобы, добыв денег, тут же промотать их в азартных играх.

Практически о нем больше нечего рассказать, помимо такой вот его странной привязанности к закону на протяжении всей его жизни. Год за годом, десятилетие за десятилетием он судился и судился из-за наличных денег, выдвигая против своей несчастной матери чудовищные обвинения и без конца назойливо вымогая у правительственных учреждений кредиты и подачки. Не было конца его притязаниям, некоторые из коих звучали настолько дико и неправдоподобно, что можно было заподозрить в ущербности его психику. Изредка усилия Леона приносили ограниченные успехи, но выклянченные им деньги сразу же улетали на ветер, после чего он вновь садился за письменный стол, чтобы выдвинуть кому-нибудь еще более экстравагантные требования.

Племянник отца Леона Наполеон III считал его отчаянным занудой. На одном этапе своей карьеры Леон отбросил в сторону закон и вызвал Человека декабря на дуэль. Несмотря на это, Наполеон III установил потрясающему паразиту пенсию в шестьсот франков и оплатил наследие Наполеона общим размером в четверть миллиона франков.

Из сумм, выделяемых на содержание членов королевской семьи, десятки раз оплачивались его долги, но он продолжал тратить, тратить и судиться, прикрываясь именем своего знаменитого отца, чтобы осуществлять невероятные планы, любой из которых был нацелен на то, чтобы увеличить славу и богатство Леона Денуэля.

Можно надеяться, что Элеонор привыкла к вымогательствам своего бывшего мужа и полоумного сына и что в более поздний период своей жизни она была вознаграждена за несчастья, преследовавшие ее в юности и в зрелом возрасте. Она так и не проявила себя на общественном поприще, но, должно быть, научилась распоряжаться деньгами, ибо, несмотря на бесконечные вымогательства Леона, сумела сохранить нетронутой основную часть состояния. Это стало возможным лишь благодаря эмиграции Леона в Соединенные Штаты, где он нашел скромную замену своей матери, женившись, как свидетельствуют записи, на кухарке.

Элеонор умерла в приличных условиях 30 января 1868 года, когда Второй империи оставалось существовать всего два года, прежде чем ее раздавят пруссаки Бисмарка. Элеонор тогда исполнилось восемьдесят, и она пережила отца своего ребенка почти на сорок семь лет. Вроде бы никто из ее современников ничего не написал о более позднем периоде ее жизни. Она не представляла общественного интереса подобно некоторым актрисам, благосклонность к которым она разделяла с императором так недолго. Ее единственное притязание на славу основывается на том, что она предоставила доказательство способности Наполеона зачать ребенка, и это, как показали события, оказалось немалым достижением, так как привело в движение скрипучий механизм государственного управления, следствием чего явился брак с австриячкой. А это, в свою очередь, оказало важное воздействие на распад и перегруппировку империй.

В этом смысле Элеонор из Ла-Плень заслужила свое место в истории, возможно, более видное место, чем некоторые более яркие куртизанки, раньше ее отозвавшиеся на приглашения Константа и последовавшие за ним через черный ход и извилистые переходы в личные покои императора.

Глава 15

«Насколько длинны зимние ночи…»

В декабре 1806 года Наполеон писал Жозефине письма, в которых изливал тоску по ней и свои теплые к ней чувства. В таком духе он не писал с тех пор, как в Италии сворачивал с дороги и посылал ей признания, занявшие свое место в ряду наиболее страстных любовных писем в истории.

Большую часть 1806 года мужа и жену разделяли огромные расстояния, и теперь он сильно тосковал по ней. Одержимый заботами по управлению огромной армией и решением сложных проблем государства, он работал в таком темпе, который не выдержали бы любые другие люди. Он начал жаждать утешения и такого общества, которое ему могла составить только Жозефина.

Его связи с другими женщинами давали сиюминутное облегчение от тягот, которые гений брал на себя во все возрастающих размерах, но новые отношения, установившиеся между Наполеоном и Жозефиной, не могли испортить женщины вроде Дюшатель или Элеонор Денуэль. Их партнерство значительно укрепилось. Оно началось с тех дней, когда оба не очень надеялись на удачу, и уходило своими корнями в далекие от дворов и королей времена и было наполнено повседневными трудовыми заботами, связанными с добычей средств существования от такого занятия, как служба в армии.

Их брак представлял собой надежный вклад, самый надежный из всего, что каждый из них мог предложить. Величайшей трагедией в жизни Наполеона было то, что оба они — Бонапарт и Жозефина — постоянно недооценивали этот вклад. В конечном итоге ему пришлось поменять эти высокие ценности на ничего не стоящую родословную.

Обеспокоенный падением Пруссии и массой новых проблем, возникших в результате ее поражения, присутствием неразбитой русской армии на своем фланге и неминуемым использованием англичанами их недавней триумфальной победы при Трафальгаре, он мысленно и в письмах все чаще и чаще обращался к Жозефине.

«Мне не хватает только удовольствия быть вместе с тобой… — писал он в ноябре. И снова две недели спустя: — Если бы поездка была не такой долгой, ты могла бы приехать сюда (в Берлин)…» И позже, когда его армии вступили в Польшу и продвигались к Варшаве: «…почти совсем не обращаешь внимания на красоты этих пустынных просторов Польши… они совсем не то, что ты предполагаешь… другая женщина для меня не существует… какие длинные эти зимние ночи…»

В этих нежных письмах он выражал искренние чувства. В них звучали вздохи одинокого мужчины, изолированного на им самим сотворенной вершине величия, мужчины, опасающегося быть убитым в случайной стычке. Они исходили от человека, жаждавшего проверенных, дорогих ему утешений женщины, которая знала его не как императора и творца королей, а как невероятно задерганного обстоятельствами жизни супруга.

Потом совершенно неожиданно его настроение изменяется. К Жозефине продолжают приходить письма. Она с нетерпением ждет вызова, чтобы выехать из Майнца, но нежная нота вдруг обрывается в них. На смену нежности приходят шутливые, полунасмешливые нотки, по-прежнему дружелюбные и все еще искренние, но теперь нацеленные на то, чтобы держать ее на расстоянии.

Такая неожиданная перемена объясняется двумя причинами. Во-первых, он получил известие о рождении Леона Денуэля. Во-вторых, случай помог ему встретиться с восемнадцатилетней польской графиней, женщиной, которой суждено было разделить с Жозефиной честь стать единственным человеком, с которым Наполеон находил возможным отбросить в сторону маску покровителя более чем на час.

Знаменательно, что оба эти события, сильно повлиявшие на его будущее, произошли в течение двадцати четырех часов.

В последний вечер уходящего года он узнал о рождении сына. А в первый день наступившего встретил Марию Валевич-Валевску, жену семидесятилетнего польского патриота, первый внук которого был на восемь лет старше Марии, когда она вышла замуж за этого патриота в возрасте шестнадцати лет. Бонапарт был очарован полячкой.

Обстоятельства, при которых они встретились, не понравились бы добросовестному автору журнального сериала. Он — герой-победитель, который спешно преодолевает снежные заносы, чтобы освободить ее страну, и она — голубоглазая славянка с волосами соломенного цвета, пробирающаяся через истерические толпы, чтобы оказаться первой среди встречающих освободителя.

Встреча, которая продолжалась меньше минуты и проходила в небольшом заштатном городишке Брониа — между его ставкой под Пултуском и Варшавой. Она оказалась чуть ли не первой среди обезумевших от радости поляков, которые тысячами сбегались, чтобы приветствовать полубога, обещавшего возвратить их расчлененному государству былое достоинство.

Утопая по ступицы в снегу, карета Наполеона остановилась у почтовой станции. Главный обер-церемониймейстер дворца Дюрок поспешно вошел в помещение, чтобы распорядиться насчет замены лошадей.

Его встретили две хорошо одетые женщины, окруженные крикливой толпой крестьян, и женщина помоложе сразу же обратилась к нему на ломаном французском языке, умоляя представить ее Наполеону.

Дюрок, пораженный странностью такого обращения, незамедлительно проводил обеих дам к императору. Последовал обмен приветствиями, и польки удалились в сопровождении эскорта, возможно выделенного им в помощь, чтобы пробраться сквозь толпы приветствующих.

Вот и все. Карета понеслась дальше, в Варшаву, где Наполеон немедленно обосновал свою ставку, заняв древний дворец польских королей.

На этом все могло бы и закончиться, не обладай Наполеон необычайно цепкой памятью на лица, которая всегда помогала ему ориентироваться на местности, но обычно подводила его врагов. Во всяком случае, лицо Марии Валевски забыть было невозможно, как нельзя было забыть ее особую утонченность и низкий хрипловатый голос. Потому он мгновенно узнал ее, когда по настоянию своего престарелого мужа она явилась на грандиозный бал во дворце вскоре после прибытия Бонапарта. Император тут же направил к ней Дюрока с приглашением на танец, но главный церемониймейстер возвратился с унылым видом. Дама, доложил он, не танцует, за что просит извинить ее.

Наполеон особо не расстроился из-за этого. Он, должно быть, сообразил, что дама, надевшая простое белое платье без драгоценностей, в то время как все другие женщины в зале облачились в изысканные наряды, наверное, отличается исключительной скромностью и застенчивостью. Ее отказ лишь подогрел его желание познакомиться с ней, и он прошелся по всем залам приема, обмениваясь несколькими словами с каждой женщиной просто для того, чтобы столкнуться лично с ней.

Когда подошла очередь Марии, она покраснела и стала заикаться. Он прошел дальше, не настаивая на своей просьбе, но это не осталось незамеченным собравшимися патриотами. Вот, рассуждали они, женщина, которая может принести Польше больше пользы, чем десять дивизий кавалерии. Им представился шанс сыграть на хорошо известной слабости освободителя к красивым женщинам.

Князь Понятовский, руководитель польского освободительного движения, сразу же был проинформирован об этом и вместе со своими приближенными стал прикидывать, как лучше использовать козырную карту, выпавшую им на балу.

Щепетильных людей среди польской шляхты не было. Факт замужества Марии за одним из сторонников освобождения ни на мгновение не остановил их. У каждого из магнатов была любовница, а один из них содержал в своем загородном имении даже не менее трех. Они считали Наполеона исключением, потому что он не привез в хвосте армейского обоза толпу императорских наложниц. Если он в этом отношении проявлял странность и предпочитал посвятить себя одной женщине, тогда они просто рады будут посодействовать ему, а заодно и делу независимости Польши на четырех ножках спальной кровати.

Тем временем Наполеон начал собственную кампанию, используя свою обычную тактику — смелую атаку на слабейшем участке, — в данном случае на женское тщеславие. Однако сначала следовало очистить плацдарм от соперничающих стрелков, потому что сногсшибательная красота юной графини уже привлекла их дюжинами.

Власть пользуется привилегиями. Всякий раз, когда французский штабной офицер с лучистыми глазами выступал вперед, чтобы пригласить ее на танец, его вызывали к Самому и тут же отсылали в глубь зимней ночи выполнять глупое задание! Молодой Бертран пострадал одним из первых и, похоже, не рассердился на такое несправедливое распоряжение властей, потому что спустя годы именно он сопровождал своего хозяина в ссылку. Луи де Перигор стал вторым, и вскоре даже самый отважный из них понял, что партнерш надо искать в другом месте, если они дорожат своим пребыванием в столице. Немедленно устранив таким образом соперников, Наполеон покинул бал и возвратился в свои апартаменты, чтобы написать записку.

При сложившихся обстоятельствах император написал молодой замужней женщине, которую видел всего два раза, примечательную записку. В таких делах Наполеон почти всегда отличался прямотой, но следующее послание, которое верный Дюрок отвез на дом Марии, носило классически прямолинейный характер. Там говорилось:

«Я видел только вас. Восхищался только вами. Желаю только вас. Отвечайте сразу и остудите горячий пыл! Н.».

Это почти что походило на указ, но ответа не последовало, если не считать нескольких устно произнесенных слов: «Ответа нет».

Озадаченный и раздраженный, но все еще не способный поверить в то, что его попытки сблизиться наотрез отвергаются, Наполеон посылает к ней новую записку.

На этот раз он привносит в свое послание нотку уязвленной невинности: «Я вас чем-то расстроил? Надеюсь, что вы испытали обратное. Или ваше первое впечатление улетучилось? Моя страсть нарастает. Вы похитили мой покой. Удостойте меня небольшой радости, частичкой счастья согрейте бедное сердце, которое готово боготворить вас! Разве так трудно ответить мне? — Затем с долей имперского каприза: — Теперь вы должны мне целых два!»

Дюрок, который сломал себе ключицу на этой неделе во время аварии с каретой и которому эта конкретная осада не нравилась, торопливо повез письмо, но вновь возвратился невеселый, с пустыми руками. Похоже, эту даму невозможно было заполучить обычным способом.

Пригласили князя Понятовского, не прямо от имени императора, а, вероятно, от имени несчастного дворцового церемониймейстера. Польский патриот проявил большую готовность помочь, но, несмотря на длительные уговоры, Мария выставила его из своей комнаты и заперлась на ключ. Он произвел на нее не более глубокое впечатление, чем французский церемониймейстер. Дверь Марии оставалась запертой. У нее не было ни малейшего желания награждать потенциального освободителя Польши частичкой счастья, даже хоть немножечко порадовать его.

Тогда Наполеон пустил в ход свою осадную артиллерию в форме солидного набора полуобещаний. Сочетая уговоры с прозрачными намеками политического характера, он закончил свое третье послание словами: «Все ваши желания будут исполнены… ваша страна станет мне еще дороже, если вы сжалитесь над моим сердцем!»

Тем временем и помимо Наполеона усиливалось давление за стенами ее спальни. Понятовский и его подручные бормотали что-то и упрашивали ее. Польские офицеры и женщины обхаживали ее, спорили с ней, пытаясь уломать. Даже сам старик Валевский (единственный патриот, которого не посвятили в секрет) делал все возможное, чтобы убедить Марию «проявить немного больше энтузиазма ради общего дела».

Наконец, чуть ли не сведенная с ума этим нестройным хором, она поддалась на их уговоры, и поздним вечером Дюрок проводил ее в императорские апартаменты. Она пробыла там три часа и вышла такой же чистой, как и вошла.

И это неудивительно. Все три часа она проплакала.

Стойкое сопротивление Марии Валевски домогательствам Наполеона не было кокетством в начальный период их связи. Она была женщиной на редкость скромной, абсолютно бесхитростной, искренне преданной своей католической вере и с глубоким почтением относилась к брачным клятвам. К несчастью для себя, она так же, как и все поляки, была беззаветно предана Польше и так же, как и сам Понятовский, горячо стремилась к тому, чтобы ее родина не оказалась в лапах русского медведя, а заняла присущее ей законное место в семье европейских наций.

Если бы она не была столь горячей патриоткой, то весьма сомнительно, чтобы она отозвалась бы увещеваниям и поддалась мощному давлению, оказанному на нее согражданами, а также самым волевым человеком на свете. Однако, сдавшись и проведя несколько часов наедине с мужчиной, которого позже узнает как никто другой на свете, включая Жозефину, она поддалась его очарованию и нежности и стала принадлежать ему так, как не принадлежала ему в прошлом ни одна иная любовница.

Для Марии Валевски всегда было что-то исполненное пафоса в человеке, избравшем путь одиночества, бурных потрясений для реализации такой исключительной судьбы. Возможно, его одиночество и его удивительная беспомощность громко взывали к ее материнским инстинктам. Может быть, ее брак без любви пробудил в ней физическое желание принадлежать ему, стать нужной, как становятся незаменимы иные молодые женщины для своих супругов. Или, вероятно, ее тоже коснулись рожденные на звездах лучи судьбы, и она решила с тех пор и впредь вместе с ним пройти этот путь одиночества до самой могилы.

Эти вопросы могут навсегда остаться без ответа, так как застряли в сердце миниатюрной польской блондинки, внезапно и надолго покорившей воображение Наполеона. И она войдет в историю как «единственная женщина, которую по-настоящему полюбил Наполеон», или «единственная женщина, которая действительно любила Наполеона».

Как и Дюшатель, Мария Валевска хранила свое достоинство. Она не кинулась к своему бювару и не начала строчить мемуары сразу же, как только колосс был сброшен со своего трона. То немногое, что мы знаем о ее подлинных чувствах к нему, почерпнуто из истории их редких встреч на протяжении некоторого отпущенного им судьбою времени. Есть достаточно указаний на то, что хотя бы временно Наполеон снова испытал идиллию вишневого сада в Валенсе его юности и нашел нечто такое, чего двадцать один год искал в пороховом дыму и что ему предстояло искать еще долгих восемь лет.

Семья Марии Валевски, урожденной Марии Лакзинской, считалась аристократической, но отец ее умер, когда она была еще ребенком, и матери пришлось тяжело бороться, чтобы содержать и воспитывать шестерых детей на средства от их небольшого поместья.

В возрасте пятнадцати с половиной лет Мария покинула школу, где получила относительно хорошее образование, и ей сразу предложили на выбор двух женихов, обладавших и влиянием, и богатством. Один из них, сын русского генерала, внешне представительный человек подходящего возраста. Второй — Анастас Колонна де Валевич-Валевский — был уже семидесятилетним стариком.

Она выбрала старика. Он, по крайней мере, был поляком.

Ее жизнь до знаменательной встречи не блистала счастьем. Граф Валевский был добрым, но нудным. Жизнь молодой горячей девушки, наделенной исключительным очарованием и красотою, протекавшая в мрачном сельском доме со стариком, не могла ей нравиться, но она обрела некоторое утешение в религиозных обрядах и вскоре прослыла женщиной исключительно набожной.

Через неделю после встречи с Бонапартом наедине Мария Валевска стала любовницей Наполеона и все оставшееся время пребывания его в Варшаве проводила с ним каждую ночь и присутствовала на всех приемах. Если она не появлялась, он отказывался выходить к приглашенным, и скоро все, включая самого старого графа, ее супруга, стали понимать, что происходит.

Наполеон проявлял такой же детский восторг в ее присутствии, какой он выказывал во время своей связи с мадам Дюшатель. Но все-таки несомненно, что в обществе молодой полячки он получал больше беспристрастного дружелюбия и искренней любви.

Казалось, она не ждет от него награды за принесенную жертву и даже забота о независимости Польши отошла для нее на второй план. Она не требовала ни драгоценностей, ни почестей, ни политического влияния взамен многих часов, проведенных с ним.

Он продолжал писать домой письма в таком же шутливом духе, будто бы посмеиваясь над собой, пока Жозефина, загоревшаяся желанием приехать к нему, не прибегла еще раз к тактике слезливых упреков. Тогда он вдруг сразу изменил тон: «…я настаиваю, будь бодрее! Мне сообщают, что ты постоянно ревешь… будь достойной меня… покажи больше выдержки!»

Бедная Жозефина! У нее не оставалось уже и намека на ту черту характера, которую он требовал усилить, так как к тому времени она все узнала о симпатичной миниатюрной графине. И дело не в том, что она имела что-то против пустячного грешка, какие он допускал иногда, как бы отвлекаясь от дикой необходимости убивать. Она примирилась с подобными вещами, как в действительности сделало и большинство жен маршалов и штабных офицеров. Ее обеспокоило тревожное сообщение о том, что Наполеон безумно влюбился и что эта польская связь не обещает ярко вспыхнуть и быстро сгореть, как в случаях с актрисами из «Комеди Франсез». Он вновь повел себя как романтически настроенный школьник, и она с горечью вспомнила о смехотворном эпизоде с Дюшатель, когда он препроводил всех в Мальмезон в разгар зимы просто ради того, чтобы обеспечить более удобную обстановку для своих великовозрастных любовных похождений.

Ей следовало побеспокоиться. Все, вместе взятые, государственные дела, даже присутствие большой русской армии, готовой сразиться за господство в Восточной Европе, не могли заставить его отказаться от второй походной любовницы. Бертье и его штабные офицеры ворчали, что он не уделяет должного внимания делам, которыми следовало бы заняться немедленно и неукоснительно.

Вскоре они получили от него то, чего хотели.

В начале февраля Великая армия через снега двинулась к кровопролитному полю сражения при Прейсиш-Эйлау, где помимо страшных потерь армия под водительством самого Наполеона впервые была остановлена.

При слепящем глаза снегопаде сосредоточенные эскадроны лихого Мюрата, мужа Каролины, частично исправили положение в тот день, но сражение нельзя было возобновлять, пока не замерзнет земля. И французы, остатки вдребезги разбитых дивизий, угрюмо отошли в места их расквартирования, а их главнокомандующий отбыл в замок Финкенштейн в Пруссии. Здесь возобновилась его прерванная идиллия, и Наполеон стал обедать наедине с Марией. Она сожгла все свои корабли. Ее престарелый супруг теперь отвернулся от нее.

Они блаженствовали в замке в течение нескольких недель, в то время как неказистый Бертье склонялся над картами, разрабатывая планы приближающейся кампании.

Казалось, Наполеону надоели и опротивели государственные дела и ведение войны. Он все еще трудился настолько напряженно, что это могло бы уморить двоих. По его меркам темпы замедлились очень сильно, участились долгие периоды, когда с ним виделась только Мария.

Финкенштейн, огромный укрепленный замок, был достаточно большим, чтобы разместить в нем целиком весь штаб. Приходили и удалялись послы, в том числе посланец персидского шаха. Император вынашивал идею создания неприятностей для англичан в Индии, потом перешел к составлению письма к турецкому султану, обещая ему золотые горы, если он начнет тревожить южные территории России во время отсутствия в стране царя.

Все это время Мария Валевска жила в комнате, расположенной рядом с его покоями, и всегда, если выдавалась свободная минутка, он торопился к ней и закрывал двери для шаха, султана, для ожидающей его Европы и от сигнальных горнов своих кавалерийских разъездов.

Здесь же, наедине с ней, он наслаждался красотой, покоем и душевным теплом. Здесь он мог обсуждать с другом потрясающие новости из Парижа. Известие о том, что сын его брата Наполеон Шарль, ребенок дочери Жозефины Гортензии, которого он мог бы сделать своим наследником, умер после двухдневной болезни. Мария Валевска никогда не видела этого мальчика, но знала, как утешить мужчину, переживающего настоящее горе. Когда-нибудь, но не теперь, у них тоже появится ребенок, мальчик, которому суждено вырасти и стать достойным его памяти и Франции, но когда они находились в Финкенштейне, это было делом будущего, вроде предстоящей битвы, которая установит равновесие на последующие пять лет.

К тому времени почва подмерзла. После десяти недель, проведенных Наполеоном в Финкенштейне, пришедшие в порядок дивизии двинулись дальше, потери под Эйлау были восполнены, а их непобедимый полководец опять твердо сосредоточился на неотложных делах.

14 июня, в годовщину другого великого триумфа на поле сражения, русские потерпели полный разгром под Фридландом, а царь и победитель встретились на плоту, чтобы договориться о сферах влияния.

27 июля Наполеон торжественно возвратился в Париж, а через полгода Мария тоже отправилась на Запад, чтобы в первый раз увидеть Париж.

Их воссоединение не повлекло за собою открытой связи. Пройдет много времени, прежде чем у них появится другой Финкенштейн, а когда это случится, на горизонте замаячат более важные дела, новые кампании, новые сражения, развод и второй брак, который принес ему то, о чем Мария не могла и мечтать, — законного наследника его обширных, все возраставших завоеваний.

Указание на то, что спокойное, твердое очарование Марии Валевски произвело неизгладимое впечатление на сердце Наполеона, можно найти в любопытном пробеле в описании личной жизни Наполеона после его триумфального возвращения в Париж вскоре после победы под Фридлендом.

Помимо шести лет, которые он провел на острове Святой Елены, период от позднего лета 1807-го до осени 1808 года в каком-то смысле является самым бедным по насыщенности событиями за всю его жизнь.

Он не поселил Марию в качестве признанной наложницы. Нет сомнений в том, что она поехала за ним в Париж через полгода после их расставания, или в том, что она находилась там большую часть оставшихся лет его правления, живя помимо всех других мест главным образом на улице Победы.

Похоже, ему особенно нравилась именно эта улица. Это было так, когда она называлась улицей Шантерен, где он впервые посетил Жозефину, и именно в ее доме на этой же улице поселилась супружеская пара после непритязательной свадьбы в 1796 году. Именно здесь, в доме номер 29, остановилась Элеонор Денуэль и родился Леон в декабре 1806 года. Здесь же, в доме номер 48, устроилась Мария Валевска, когда она остановилась в Париже после рождения своего ребенка — Александра Флориана.

На короткий срок после его громкой победы над русскими в Европе воцарился мир, но осенью того же года начался долгий испанский кошмар с оккупацией Португалии, давнишнего союзника Англии.

Наполеон еще целый год не показывался на полуострове. Он послал туда своего старого друга Жюно, веселого молодого гусара, который участвовал во многих его ранних приключениях, а к тому времени женился и страстно хотел получить маршальский жезл.

Жюно многое познал с тех пор, как в Тулоне обратил на себя внимание Наполеона. Недавно он с удовольствием флиртовал с младшей сестрой Наполеона Каролиной, будучи губернатором Парижа, а ветераны буянили в Польше. Наполеон, гораздо менее терпимый к проступкам других, чем к своим собственным, строго отругал его, узнав, что карету Жюно вместе с ливрейными слугами видели у дома Каролины в два часа ночи!

«Вы допустили большую ошибку, компрометируя таким образом сестру императора», — отчитывал он его, а Жюно, который, должно быть, удивлялся, как мог кто-нибудь на свете скомпрометировать Каролину, попросил прощения и был отправлен в Лиссабон с приказом захватить королевскую семью Португалии и добиться славной победы!

Он не сумел сделать ни того ни другого. Король вместе со своим двором бежал в Бразилию, а Жюно основательно разбил суровый длинноносый британский генерал, которого перед тем еще не встречали на полях сражений в Европе.

В промежутке между прибытием на родину и поспешным отъездом в Испанию для ведения новой войны в приливе прежней энергии Наполеон занялся делами управления. Он вообще был чрезвычайно занят, даже по его меркам, и у него оставалось очень мало времени на то, чтобы заниматься женщинами из общества.

Одна или две попались ему в то время по дороге, и он накоротке встречался с ними. Первой была мадам Газзани, прекрасная генуэзка, относительно которой ходили слухи, что у нее был роман с императором, когда тот поправлялся после должностных тягот во дворце Фонтенбло. Второй, с кем связывают его имя, была мадам де Берраль (о которой говорили, что она может руководить придворным кортежем с такой элегантностью и умением, как никто другой при дворе).

Именно о мадам де Берраль Констант рассказывает забавную историю, связанную с ним самим.

Камердинер, которому поручили доставить послание в спальню дамы, оступился на подоконнике ее открытого окна и с грохотом свалился, потревожив всех окружающих и разбив колено, локоть и голову.

Послание он не передал, и Констант возвратился к своему хозяину, надеясь услышать от него хотя бы слова сочувствия. Но он их почти не услышал. Выслушав рассказ камердинера и вдоволь насмеявшись, Наполеон предложил дать мадам де Берраль час или около того, чтобы оправиться от страха, а потом сделать новую попытку. Во время этого перерыва Констант занялся своими ушибами, а через час сопровождал своего хозяина к окну и помог ему проникнуть через это окно. Дама не могла быть так напугана, как предполагал Наполеон, потому что окно по-прежнему оставалось открытым и на этот раз никто не оступился. Наполеон оставался в спальне в течение всего остатка ночи.

Мадам Жюно вовсю старается защитить добродетель мадам де Берраль, а мы располагаем только словами камердинера, чтобы утверждать обратное. Несмотря на это, эпизод смахивает на правду, поскольку соответствовал плутовскому поведению Наполеона в тот период, и он, должно быть, получал большое удовольствие от таких полуночных похождений в обществе своего камердинера.

Как говорят, в то же время его внимание привлекла еще одна симпатичная женщина, мадам Савари, жена начальника полиции.

По мнению мадам Жюно, у мадам Савари была самая великолепная фигурка из всех, какие ей приходилось видеть. Говорят, Наполеон обсуждал добродетели этой дамы или их отсутствие с ее собственным мужем и посоветовал ему не обращать внимания на ее недостатки. Савари, оставаясь самим собой, последовал совету. По-видимому, он разделял фривольные взгляды своего властителя по поводу супружеской неверности. «Это мелочь, когда мы знаем об этом, и абсолютное ничто, когда мы об этом не знаем!» — заявил однажды император в разговоре с молодой женщиной, когда они обсуждали эту тему.

Дамы Газзани, де Берраль и Савари не больше как тени в его жизни. Если Наполеон и уделял им какое-то особое внимание, то делал это осторожно, даже не приближаясь к тому, чтобы заменить Жозефину, Марию Валевску или даже Жоржину в его привязанности к ним.

В 1808 году в Испании разразилась война и заполыхал весь Пиренейский полуостров. Он бросил все и помчался на юго-запад, раскидывая на своем пути испанские армии, и вышвырнул сэра Джона Мура и его наскоро собранный английский экспедиционный корпус вон из страны к январю 1809 года. Потом он покинул Испанию, а задачи по ее завоеванию, управлению и в конечном итоге потере передал случайно подобравшимся, препирающимся друг с другом маршалов. Его внимание вновь сосредоточилось на Центральной Европе, где Австрия вновь встала на ноги и бросила свой предпоследний вызов Франции.

Мария Валевска последовала за ним на Дунай. Ее разместили в большом доме, по соседству с дворцом Габсбургов Шенбрунн, который очистили от его королевских владельцев в третий раз за последние несколько лет.

Среди важных лиц, которые бежали при приближении ужасного человека, находилась шестнадцатилетняя дочь императора Франца, девушка, которую никогда не оставляли наедине с мужчиной, если это не был ее отец. Она представляла себе французского императора в виде великана-людоеда. Но в недалеком будущем ей предстояло изменить это мнение.

С Марией Валевской возобновились отношения, в некотором смысле похожие на то, что было в замке Финкенштейн, во время непродолжительной австрийской кампании. Одному Господу известно, сколько забот и отвлекающих хлопот выпало на его долю в это знойное лето. Его армии пришлось форсировать разлившийся Дунай, чтобы атаковать австрийские войска, а под Асперн-Эсслингом он получил еще более мощный, остановивший его удар, чем под Эйлау двумя годами раньше. В течение пяти напряженных недель он был зажат на острове Лобау, и потребовалась победа прежнего масштаба под Ваграмом в июле, чтобы подкрепить закачавшийся было императорский трон.

Кампания принесла и побочные результаты. Весной 1810 года, когда был подписан мир с Австрией, Мария Валевска начала скучать по своей любимой Польше. И именно там, в Валевичах, надо рожать сына, решила она. Это сын завоевателя, который, возможно, станет символом решимости Польши освободиться, когда соперничающие короли перестанут оспаривать верховенство отца этого ребенка.

Александр Флориан Жозеф Колонна Валевский родился 4 мая 1810 года, и позже, в том же году, Мария с сыном вновь отправилась в столицу Европы.

Никто не зафиксировал их прибытия и не высказывался по поводу отцовства ее ребенка. Парижане уже ждали другого ребенка, появившегося от того же отца. Во время отсутствия Марии в Париже состоялась пышная свадьба в соборе Нотр-Дам, когда шлейф невесты поддерживали четыре королевы! Говорили, что Наполеон начал учиться танцам, для того чтобы сделать приятное своей молодой австрийской жене, которая могла шевелить ушами, не затрагивая привлекательных черт своего бесстрастного лица.

Не осталось письменных указаний на то, что сказала или подумала Мария Валевска по поводу этих ярких событий. Австрия продолжала претендовать на часть Польши, которую Наполеон однажды пообещал освободить.

Глава 16

Лучший друг императора

Все еще говорят много глупостей о мнимой крепкой привязанности Наполеона к тому, что он называл своей «звездой» или «судьбой».

Нет сомнений в том, что Бонапарт в какой-то степени находился под влиянием полумистической концепции личного честолюбия, но в зрелые годы он не допускал, чтобы личное честолюбие затеняло основную цель его жизни. Его «звезда» — то есть концепция судьбы — перестала сводиться к достижению чисто личного возвеличивания, а получила гораздо более широкое и глубокое толкование того, что, как он искренне считал, является его целью на земле.

К середине лета 1809 года, когда он приближался к своему сорокалетию, он больше рассматривал себя как силу, нежели как человека. У него были определенные широкие представления (большинство которых в ретроспективе оказались чрезвычайно разумными) о том, как должно развиваться человеческое общество на Западе. С отвращением относясь к неразберихе и беспорядку, он направил всю силу своей воли на создание нового общества в Европе и питал надежду распространить влияние такого общества на остальной мир.

Прежде всего он не был завоевателем, а скорее превосходным организатором. Он не очень гордился победами на полях сражений, и некоторые из войн ему навязывали монархи и правительства, которые все еще мыслили понятиями средневековой государственности. Всегда, когда его оружие венчал успех, он тут же заключал мир, обычно на очень щедрых условиях. Конечно, он был эгоцентричен, но его эгоизм, в отличие от такого качества у его противников, преследовал цель, которая выходила за рамки личного возвеличивания. В то время как философским девизом английских землевладельцев, Бурбонов, Романовых и Гогенцоллернов было изречение: «Что мы имеем, мы храним!» — цели Наполеона можно суммарно изложить фразой: «Что я имею, я развиваю!»

Ради этой цели он был готов жертвовать временем, энергией, здоровьем, счастьем, несомненно, душевным покоем. В целом история подтвердила его мечту о федерализме. Ход развития мира в девятнадцатом и двадцатом столетиях показал, что человек на Западе не может выжить, а тем более развиваться, если он продолжит отрицание идеи федерализации. Именно федерализация, а не голая диктатура лежала в основе наполеоновских поисков и его разнообразных передвижений и поступков.

Его решимость принести в жертву спокойствие духа ради достижения великой цели ни в чем не проявилась так ярко, как в его неохотном разводе с Жозефиной зимой 1809 года.

Это решение было самым трудным из всех, какие ему приходилось принимать, и стоило бесконечных переживаний. Приняв такое решение, он совершенно изменился, потому что для этого ему понадобилось столь страшное напряжение силы воли, что он даже утратил способность принимать решения. В течение шести предстоящих лет нерешительность сыграет важную роль в его падении. В конце концов это приведет его к такому положению, когда за него все решения будут принимать его тюремщики.

Он уже несколько лет задумывался о разводе, и не потому, что его жена утратила для него былую привлекательность, а потому, что для него было существенно важно приобрести законного наследника. Он знал, что без наследника труды его жизни со временем утратят всякий смысл, во всяком случае в той степени, в какой он понимал это. И поскольку мы рассматриваем его личные дела, то именно с этой точки зрения и должны подойти к разводу.

Несколько обстоятельств задержали это решение оставить Жозефину и поискать новую жену, которая привнесла бы стабилизацию в его империю, придала бы ей ощущение постоянства, которое утратили все европейские правительства с тех пор, как парижские толпы штурмом взяли Бастилию.

Одним из таких обстоятельств были его сомнения относительно собственной способности иметь наследников, но они были рассеяны вначале, когда родила сына Элеонор, и в конце — известием о беременности Марии Валевски осенью 1809 года.

Второе обстоятельство — на ком он должен жениться? Эта проблема обрастала всякого рода трудностями.

И наконец (и это обстоятельство, несомненно, является серьезнейшей причиной его затянувшихся колебаний), сохранялась его глубокая привязанность к Жозефине и безутешное отчаяние, которое, как он знал, охватит его в случае окончательного разрыва с нею.

Его любовные похождения (с возможным исключением Марии Валевски) никак не затрагивали его глубоких чувств, которые он испытывал теперь к своей жене.

Страстное обожание итальянских дней давно улетучилось, но напряжение от фантастического путешествия по жизни, которое они совершили вместе, выковало для них такие узы, которые затмили сексуальную связь. Такое физическое удовлетворение, которое давали ему женщины типа актрисы Жорж или чародейки Дюшатель, стало значить настолько мало по сравнению с умственным облегчением, наступающим от часа, проведенного в обществе сорокашестилетней Жозефины. Все остальные дамы, за исключением Валевски, пробуждали в нем напор, неистовую и эгоистичную радость физического обладания женщиной, иногда же — игривость, когда нервное напряжение ослабевало.

Он уважал Жозефину, восхищался ею, испытывал внутреннюю ребяческую привязанность к ней. Устранение ее, хладнокровный обмен на какую-то незнакомку, лишенную богатства их совместных переживаний, было бы жертвой, на которую даже такому волевому человеку, как он, было почти невозможно пойти.

И все же он сделал это, нанеся самому себе незаживающую рану агонии отречения от нее и сомнений в собственной правоте. Такая жертва могла быть абсурдной, безжалостной и ненужной, но он никоим образом не принес ее с легкостью или цинизмом. Эта жертва принесла ему больше страданий, чем окончательное отречение от трона.

Событие, которое в завершение всего позволило ему решиться на этот шаг, носило драматический характер.

Молодой фанатик совершил на него покушение, когда Наполеон находился в Вене во время австрийской кампании. Это была неумелая и неуверенная попытка, которую легко предотвратил его адъютант Рапп, но она произвела на Бонапарта глубокое впечатление. Так же как и бесстрастная решимость и презрение к смерти, продемонстрированные несостоявшимся убийцей, молодым человеком по имени Стапс. Как раз перед этим покушением Наполеон был вторично ранен в бою, первое ранение он получил в бедро близ Тулона в самом начале своей карьеры.

Мушкетная пуля угодила в ногу, когда он наблюдал за штурмом города Регенсбурга, и, хотя ни одно из этих ранений не стало опасным для его жизни, они тем не менее подтвердили предчувствия его советников. Все стали размышлять о том, что случится с империей, если он погибнет до того, как назначит преемника, причем такого наследника, который будет пользоваться безусловной преданностью со стороны государства, армии и союзников.

Беременность Валевски развеяла последние остававшиеся сомнения относительно того, что ребенок Элеонор Денуэль мог быть не от него. В дополнение ко всему, и он сам, и имперская Франция находились теперь в зените своих удач, и потому пришло время подумать о будущем.

Медленно и угрюмо подошел он к такому решению, а когда принял его, приступил к реализации в унылом, неуверенном и совершенно несвойственном ему стиле.

Он начал с того, что сказал об этом Эжену, сыну Жозефины, и именно от этого молодого человека она впервые получила настоящий намек на то, что давно предвиденный удар невозможно будет оттянуть надолго.

Затем он пошел на удивительный шаг: дал указание архитектору дворца Фонтенбло перекрыть сообщение между своими покоями и комнатами Жозефины. В заключение он дал Жозефине знать, что возвращается из Вены и ждет, что она встретится с ним в Фонтенбло 26 октября, но не позднее 27-го.

Жозефина приняла эти прозрачные намеки с неловким молчанием.

С момента своего неосмотрительного поступка десять лет назад, когда она глупо повела себя с Ипполитом Шарлем в Мальмезоне, она знала, что развод возможен, но не неизбежен. Когда он возвратился из Египта, она выдержала первую ужасную бурю, растворив его гнев в непрекращавшемся потоке своих слез, поддержанных искренней мольбою сына и дочери. Она испытала много беспокойства в ходе подготовки к коронации, когда весь клан Бонапартов активно интриговал против нее, угрожая аннулировать их брак. Тревога охватывала ее снова и снова, когда до нее доходили сообщения о том, что Наполеон опять влюбился, сначала в Дюшатель, а позже в Марию Валевску. И наконец, почти за год до этого министр полиции Фуше опрометчиво подошел к ней и дал понять, что ей следовало бы пожертвовать собою ради Франции.

Однако всякий раз грозившего ей затмения не случалось, и прежние отношения между ними не только сохранились, но с годами еще больше расцвели.

Красивого полицейского с ледышкой вместо сердца очень сурово отчитали за то, что он посмел даже намекнуть ей о разводе. Наполеон, ко всеобщему удивлению, даже изобразил недоумение по поводу того, что такая мысль вообще могла прийти в голову государственному деятелю. Но эта демонстрация неведения не могла обмануть ее. Последовавшие события сильно ее подбодрили, потому что в то лето 1808 года Наполеон взял ее с собою в Байонн на встречу (и организацию похищения) королевской семьи Испании.

Месяцы, которые они провели вместе во время этой поездки, оказались самыми счастливыми за все годы их семейной жизни. К нему возвратилась вся его игривость по отношению к ней. Они разместились в замке Маррак у побережья и иногда устраивали на пляже пикники. Смеясь, он затаскивал ее в воду, похищал ее шелковые пляжные шлепанцы, бросал их в воду и потом заставлял ее входить в карету босиком, «чтобы он смог полюбоваться ее красивыми ножками». Она оказала ему огромную пользу в трудном деле уговоров разъяренных испанских Бурбонов, а их совместное возвращение в Париж выглядело настоящим триумфом.

Для них как мужа и жены это были последние счастливые моменты, а для нее — последние счастливые минуты на земле.

Даже когда он поспешно умчался, чтобы утрясти австрийские дела, небеса их отношений оставались безоблачными еще несколько месяцев.

Сравнительно недавно, летом 1809 года, он писал ей нежные письма с полей сражений, заканчивая их словами: «Прощай, дорогая, посылаю тебе поцелуй» или «Вечно твой». Несмотря на это, она должна была знать, что есть только один исход для этой агонии сомнения, потому что она, как никто другой, понимала, насколько важно для него осуществление его цели.

В своей основе она мало изменилась с тех дней, когда сидела в тюрьме Ле-Карм, дожидаясь, когда прогремит проезжающая черная телега. Она все еще оставалась бывшей наложницей искусства самообмана, и потому не могла заставить себя поверить в то, что, когда дело доходит до прикосновений, он окажется стойким и к слезам, и к протестам.

Когда курьер доставил ей холодное послание, предписывавшее ей встретиться с ним в Фонтенбло, она запаниковала и предприняла нерешительную попытку избежать встречи, но это лишь осложнило дело. Он приехал первым и нашел, что дворец не подготовлен для него. Бонапарт возмутился, но в прошлом он бушевал уже не раз, и ей как-то удавалось стойко переносить этот гнев и склонять его на свою сторону. На сей раз ей опять удалось это или показалось, что удалось и на этот раз. После ворчания и недолгого морализаторства он ничего не сказал о разводе и никак не объяснил причину разделения их покоев. Некоторое время они провели в спокойной, хотя и несколько взвинченной обстановке, перед тем как собрать вещи и отправиться в Париж.

Потом, в ночь на 30 ноября, меч опустился, обрушившись так неожиданно, что у нее не осталось возможности собраться с последними силами для заключительной контратаки на него.

В тот вечер они отобедали вместе наедине, и это было молчаливое и мрачное застолье. Она наблюдала за ним, гадая, о чем он думает, как вдруг Наполеон встал и пригласил ее в соседний салон. Тогда Жозефина поняла, что он решил сообщить ей об ужасном решении. Несмотря на многие месяцы подавляемых предчувствий, это явилось для нее страшным ударом.

Мягким, прерывающимся голосом он говорил ей о «неумолимой судьбе», об их общей обязанности «принести в жертву собственное счастье ради интересов Франции».

Не надеясь на успех, она пустила в ход последнее средство. Издала два пронзительных крика, завыла и изобразила обморок отчаяния.

Теперь настала его очередь паниковать. Совершенно обезумевший от охватившего его страха, он позвал Боссе, префекта дворца. Прибежавший на вызов Боссе увидел, что у ног Наполеона лежит потерявшая сознание Жозефина.

Император овладел собой.

«Хватит ли тебе сил, чтобы отнести императрицу в ее покои? — спросил он и, когда префект ответил утвердительно, распорядился: — Неси ее вниз по лестнице, а я посвечу!»

Боссе постарался сделать это, но лестница оказалась очень узкой, и на изгибе Наполеону пришлось позвать другого домочадца, чтобы тот держал свечу. А сам он подхватил ее ноги и, спотыкаясь, двинулся вперед, находясь уже на грани истерики. На последнем изгибе лестницы наихудшие опасения Боссе несколько ослабели. Жозефина открыла глаза и сказала шепотом, чтобы не слышал Наполеон: «Вы слишком сжимаете меня!»

Префект поступал мудро, выполняя обязанности дворцового слуги. Он помалкивал об этом до тех пор, пока не написал своих мемуаров. Из его описания можно предположить, что они подмигнули друг другу.

После этого разговора события стали развиваться если и не быстро, то в размеренном темпе похоронной процессии.

15 декабря семьи Бонапарт и Богарне сошлись на торжественное совещание в Тюильри. Хотя первая семья и ликовала в связи с наконец-то наступившим для них торжеством, члены ее не осмеливались обнаруживать свою радость. Выражение лица императора было чрезмерно мрачным и торжественным, а дочь Жозефины Гортензия проплакала всю встречу.

Сама Жозефина сохраняла спокойствие, потому что ее худшие страхи уже рассеялись. Озабоченная до самого последнего момента материальными соображениями о туалетах и доходах, она испытала огромное облегчение, когда узнала, что не лишится никаких внешних атрибутов своего положения. Ее такие же огромные, как и прежде, долги будут оплачены. Ее доход определили в один миллион франков в год. Она получила Мальмезон, резиденцию в городе и охотничий домик. За ней сохранялся ее титул и все, что с ним связано, — геральдические отличия, военный эскорт и кареты. Несмотря на это, совещание, очевидно, было для нее страшным испытанием.

На этом совещании отсутствовали король Жозеф и его жена Жюли. Им в Испании хватало своих собственных забот. Мадам Мать, матушка Наполеона, поглядывала на все с крестьянской бесстрастностью, но сестры Полина и Каролина смахнули несколько показных слез дорогими носовыми платочками, когда их брат собрался произнести заранее подготовленную речь, в которой подробно излагались причины проведения такого совещания.

Эжен, доблестный сын Жозефины, сохранял деревянное выражение лица. Его сестра Гортензия лишь вздыхала и плакала. У Наполеона то и дело срывался голос. А потом, собрав остатки сил и мужества, которых Жозефина даже и не думала обнаружить в себе, она поднялась и зачитала свое собственное выступление, сумев огласить большую его часть не срываясь: «…я обязана заявить, что, поскольку я больше не могу надеяться родить детей и тем самым удовлетворить его политические потребности и интересы Франции, я счастлива, что могу предоставить ему самое убедительное доказательство своей привязанности и преданности, которые когда-либо предоставлялись на этой земле… Я всем обязана его доброте: его рука короновала меня… Я останусь лучшим другом императора…»

И так далее, пока не были произнесены все речи и подписаны бракоразводные бумаги. Эжен, который несколько месяцев назад вел в наступление армию, на этот раз не выдержал и свалился. Совещание прервали, на этом все закончилось или думали, что почти закончилось.

В два часа ночи дверь в спальню Наполеона отворилась, и, взглянув поверх одеяла, он увидел Жозефину, стоявшую у изножья кровати. На этот раз она не смогла уже сохранить ни спокойствия, ни достоинства. Волосы распущены, лицо застывшее, взгляд отсутствующий, уставившийся в одну точку.

Наполеон вылез из кровати, когда она опустилась возле него на колени. Он опустил руки ей на плечи, и при этом прикосновении она разрыдалась.

«Крепись, — просил он ее, — ты знаешь, что я всегда останусь твоим другом!»

Они оставались наедине еще целый час, и в конечном итоге утешение понадобилось ему…

Оставался еще ее заключительный уход, и она украсила его чем-то большим, нежели ее обычное достоинство. Ее отъезд из Тюильри был исполнен трагического величия отправки Марии Антуанетты на гильотину.

Перед вечером она в последний раз спустилась по большой лестнице. Все дамы ее свиты и все дворцовые слуги собрались, чтобы посмотреть, как она удаляется, и проститься с нею. Свидетель говорит, что все были в слезах, но сама императрица, которая в прошлом так часто плакала, на сей раз не проронила ни слезинки. Оплакиваемая другими, она удалилась из Тюильри, чтобы никогда больше не переступить порога этого дворца. На улице лил не переставая дождь, словно бы Париж тоже оплакивал ее уход.

На улицах и в кафетериях на бульварах парижане обсуждали новость. Все любили Жозефину, но многие считали, что союз между Наполеоном и одним из его заклятых врагов обеспечит постоянный мир, которого Франция не имела с того дня, как Дантон громогласно прокричал: «Короли Европы, наступайте на нас! Мы бросим к вашим ногам, как вызов на битву, голову нашего короля!»

Парижане могли рассуждать таким образом: если Париж нуждается в святом причастии, то ради мира можно пожертвовать императрицей.

Солдаты думали иначе. Для ветеранов, которые теперь вступили в большинство столиц Европы, эта женщина превратилась в талисман, в гарантию их победы под руководством человека, которого она любила. Они помнили ее по прежним дням, когда она следовала за своим мужем, добивавшимся одного триумфа за другим в Италии, но они не знали, что потребовались кипы страстных писем, чтобы вытащить ее туда. Они связывали ее с пирамидами, Маренго, Аустерлицем, Йеной, Фридландом и Ваграмом, и они припомнят все это, когда над империей начнут собираться тучи. Когда они брели по грязи, окончательно возвращаясь во Францию четыре года спустя, они говорили умиравшим новобранцам: «Так было не всегда, удача совершенно покинула нас с тех пор, как мы лишились нашей прежней дамы!»

Глава 17

Принцесса, которая шевелила ушами

«Блестящие и возвышенные качества эрцгерцогини Марии Луизы, о которых мне специально доложили, позволили мне действовать в соответствии со своей политикой…» — писал Наполеон 26 февраля 1810 года о том, что теперь назвали бы официальными заготовками для государственных департаментов.

Даже с учетом обычных формулировок, принятых в такой переписке, подобное высказывание заставило бы поднять брови министра иностранных дел, который первым получил столь высокопарное заявление. Он, должно быть, и не подумал о подлинном характере девятнадцатилетней девушки, которая должна была заменить Жозефину в качестве императрицы Франции.

Конечно, она отличалась высоким положением в иерархии королевских домов Европы. Ее родословная уходила вглубь на семь столетий, и где-то на этом длинном отрезке ей перепадала капля крови от каждого царствующего дома западного мира. Однако определение «блестящие» вряд ли подходило для определения ее достоинств. Ее достоинства на тот период дополняли некоторые познания в музыке, немного нетвердых навыков в живописи, некоторое умение вышивать, рабочее знание ряда иностранных языков и, прежде всего, отвлекающая способность шевелить ушами, не нарушая выражения лица.

Даже для девушки, воспитанной в похожей на монастырскую атмосфере австрийского двора, Мария Луиза казалась тупой и послушной до степени глупости. Огражденная со всех сторон правилами идиотского протокола и умственно зажатая в рамках испанского этикета, даже в те дни считавшегося менее ярыми формалистами среди королевских семей чудовищным, она все еще не знала основной разницы между полами. Ее никогда, даже на мгновение, не оставляли наедине с каким-либо мужчиной, не считая ее отца. В двориках ее апартаментов во дворцах Шенбрунн и Хофбург содержали кур, но среди них не было ни одного петуха. Все ее домашние животные были женского пола, а из ее тщательно цензурирующихся книг ножницами вырезались малейшие упоминания о роли, играемой самцами животных в воспроизведении потомства.

Она никогда не была в театре. Ее драгоценности в беспокойном и нищенском дворе ее отца Франца-Иосифа ограничивались несколькими сережками, некоторым количеством посевного жемчуга и коралловым ожерельем. Денно и нощно ее стерегла череда гувернанток с соколиными глазами, а также толпа прислужниц. Даже ее мысли угадывались, тщательно изучались и вновь внушались ей ее тюремщиками. С тех дней, когда она выползла из люльки, ее мозги подвергали непрерывному промыванию.

Никогда еще не было невесты, столь же невинной перед брачной ночью, как Мария Луиза. Ее подготовка к такому событию, которое она сама, ее родители и самые последние из ее слуг признавали неизбежным, представляла собой покушение на человеческое достоинство. Только такая тупая девушка, как Мария Луиза, могла пройти через него, не травмировав на всю жизнь свою нервную систему и общее здоровье.

Развод с Жозефиной и выбор другой жены представляли для Наполеона и его советников одну из наиболее щекотливых политических проблем, с которыми им когда-либо приходилось сталкиваться.

Одно дело — зачитать пачку заявлений перед группой угрюмых родственников и совершенно другое — выбрать невесту из царствующего дома. Сделав это, Наполеон столкнулся с еще более трудной задачей. Он должен был устранить юридические и религиозные препятствия, которые возникли между расторжением одного освященного Церковью и государством брака и осуществлением другого в одном из захудалых королевских домов Европы.

Принятое Наполеоном в последний момент решение согласиться с просьбой Жозефины и обвенчаться в церкви как раз накануне коронации стоило ему огромной потери времени, хлопот и озлобления.

Было бы сравнительно легко принизить значение простой церемонии, проведенной полусонным чиновником Парижа в марте 1796 года. Бракосочетания во время революции никогда не принимались всерьез, и вся церемония в данном случае не носила отпечатка торжественного постоянства, который обычно сопутствует любому венчанию даже между не очень желающей этого авантюристкой и безденежным артиллеристом.

Однако были еще два препятствия к расторжению этого брака, одно из которых создал сам Наполеон. Именно он издал в 1806 году указ, согласно которому никто из членов императорской семьи не смеет позволить себе роскошь развода! Помимо этого в уголовном кодексе Франции существовала специальная статья, согласно которой нельзя было на законном основании оставить женщину сорока пяти лет или старше по требованию мужа.

Последняя зацепка мало что значила, потому что Жозефина невольно вывела себя из-под ее защиты, когда с такой радостью и легкостью убавила свой возраст при составлении первоначального брачного договора. По документам ей выходило всего сорок два года.

Однако необходимо было принять во внимание отношение к этому делу отца невесты. Франц был основным сторонником Римско-католической Церкви среди коронованных особ Европы, и было настоятельно необходимо получить от него добро, убедив в том, что брак между его дочерью и его же недавним врагом носит обязательный по церковным канонам характер. Нельзя было выбрать более неудачное время для такого брака. В момент, когда ему предстояло добиваться благословения Папы Римского, он конфисковал папские поместья, фактически лишил свободы его преосвященство и заработал папскую буллу отречения от Церкви!

Отказавшись в конце концов от перспективы заключения союза с Россией и отклонив бесконечные проволочки царя заявлением о том, что русская великая княжна Анна слишком молода в свои пятнадцать лет, чтобы стать матерью его наследника, Наполеон галопом понесся сквозь джунгли трудностей, демонстрируя решительность эскадрона императорской кавалерии, который сметает на своем пути отряд австрийской пехоты.

На следующий день после огорчительной семейной сцены в Тюильри и эффектного ухода Жозефины от него Бонапарт попросил французский сенат ратифицировать его развод. Сенаторы не стали терять времени и сделали именно то, о чем он их просил. Их, вероятно, подтолкнуло воспоминание о том, что случилось с августейшей Ассамблеей законодателей примерно десять лет назад, когда гренадеры Наполеона штыками выгнали их из зала заседаний Ассамблеи. Очистив политическую атмосферу, если так можно выразиться, император затем все свое внимание сосредоточил на религиозной стороне дела.

Его подход к венчанию по религиозным канонам в последний момент перед самой коронацией в 1804 году носит на себе отпечаток Гильберта и Салливена. Он не мог аннулировать это венчание, поэтому взял линию на его отрицание, будто бы такового вовсе и не было. Церковное венчание, заявил он, не имело законной силы, потому что он как жених находился в дурном настроении и не желал этого. В качестве дополнительного доказательства никчемности и необязательного характера венчания он привел тот факт, что на церемонии не присутствовали свидетели. И это была правда — он своевременно позаботился об этом, — поэтому так или иначе он дал возможность своим адвокатам убедить церковную консисторию Парижа в том, что все это дело было фарсом, не заслуживающим их внимания.

Однако даже и после этого все шло далеко не гладко. Надо было срочно отправить в Вену все документы, чтобы их проверили австрийские церковники. А когда подошло время для их придирчивого изучения, выяснилось, что подлинники бумаг оказались в Париже! Поднялась страшная суматоха. В обоих направлениях по грязным дорогам скакали курьеры, послы и секретари сновали между посольством и дворцом Хофбург, происходил обмен неистовыми посланиями и нотами, и фонтаном лился правовой жаргон в поддержку мнений сторон.

В конечном счете все удовлетворились, кроме Папы Римского, и договорились о проведении свадьбы в марте с помощью подставного лица.

Дядя невесты Шарль (который меньше года назад чуть не разбил войска жениха на берегах Дуная) согласился заменить Наполеона. Официальным представителем императора на церемонии стал его начальник штаба Бертье. Трудно было сделать лучший выбор. Бертье, последний титул которого был взят по названию места, где австрийцы потерпели поражение, сам являлся своего рода экспертом в запутанных супружеских делах. Наполеон заставил его жениться на принцессе, но он продолжал жить в доме с прежней женой и со своей обожаемой любовницей, чей портрет висел в его походной палатке даже в египетской пустыне.

Конечно, подобный фарс ни за что не стали бы разыгрывать, если бы семья невесты не горела бы таким острым желанием поскорее заключить союз с Наполеоном. За последние годы французские легионы четыре раза унижали Австрию, но все же Австрия как-то устояла и все еще оставалась наиболее опасным соперником Франции на Западе.

В соответствии с современной поговоркой Франц пришел к выводу, что коль скоро он не может одолеть своего ужасного противника, то он должен просто присоединиться к нему. Все в Вене, кто хоть что-то значил, полностью поддерживали этот брак и даже его святейшество признал, хотя и угрюмо, что для австрийского двора это жест хорошей политики. Единственным человеком, кто возражал и наотрез отказался изменить свое отношение, была мачеха невесты. Она так сильно ненавидела Наполеона, что ничто на свете не могло бы заставить ее скрывать свои опасения и ярость.

Мнение невесты в этом деле совершенно не принималось во внимание. Ей всю жизнь внушали, что воля ее отца есть закон, и, похоже, никто не вспомнил, что ее детство и юность были связаны с многократным бегством от этого человека, который теперь должен стать ее мужем. В равной степени никто не вспомнил и о том, что у Марии Луизы вошло в привычку креститься, когда произносилось его имя. Папа сказал, что ей надлежит выйти замуж за страшного людоеда, поэтому она выйдет за страшного людоеда. Таковы были ее характер и воспитание. Если бы отец велел, она бы пошла в объятия даже к сатане.

Однако она все-таки сделала попытку слабого протеста, который выразила в письме, написанном к своему отцу из Офена до подставной свадьбы. Однако, получив от него лаконичный ответ, дочь вполне согласилась с его аргументацией и без дальнейших препирательств стала готовить себя к жертвоприношению. Да кто она такая, чтобы перечить папе и его советникам? Жители Вены приветствовали новость радостными криками, а биржа проявила такую уверенность в наступлении продолжительного мира, что никто не захотел расстаться хоть с одной акцией. И деловая активность замерла.

Наполеон ничего не делал спустя рукава.

Когда он воевал, то не успокаивался, пока армии противника не были разбиты и рассеяны. Когда он решил, что французская система образования требует, чтобы ей уделили некоторое внимание, он реорганизовал ее с начального уровня до университетов. Когда ему не понравились некоторые общественные здания, он снес их, но перестроил все основные дороги, проходившие по соседству с этими сооружениями.

Таким образом, решив жениться на девушке из королевского дома, он продемонстрировал расточительность сказочного принца.

Как только были подписаны предварительные условия брачного союза, в дальний путь из Парижа в Вену отправился обоз. Он напоминал караван сказочного восточного властелина.

Поклажа включала двенадцать дюжин разных женских сорочек из тончайшего батиста, отороченных кружевами и вышивкой, двадцать четыре дюжины носовых платков, двадцать четыре ночных жакета, тридцать шесть нижних юбок, восемьдесят ночных колпаков и множество халатов, полотенец, платьев и постельного белья, — все самого высшего качества.

И это было только начало. Изо дня в день дополнительные посылки в счет самого изысканного и дорогого приданого в истории браков отправлялись на юго-восток непрекращающимся потоком. Никто в Вене никогда не видел ничего подобного, даже состоятельные парижане ужасались несметности щедрот императора. Одни кружева стоили свыше восьмидесяти тысяч франков, а один отороченный халат — пять тысяч. Там была шаль стоимостью в три тысячи двести франков, три платья общей стоимостью в семнадцать тысяч триста франков, кашемировые шали по пять тысяч шестьсот франков и двенадцать дюжин пар разных носков, цена которых колебалась от трех до десяти франков пара.

Там были туфли, тапочки, безделушки, украшения, пряжки, пояса и все мыслимые предметы одежды, которые могли понадобиться невесте. Потом, когда все ящики комодов во дворце Хофбург заполнились до отказа, вереница специальных посыльных легким галопом прикатила шкатулки с фирменными драгоценностями, стоимостью в один миллион сто двадцать тысяч франков.

Личные украшения, положенные к ногам Марии Луизы до того, как она увидела мужчину, за которого выходила замуж, могли бы заполнить витрины самого большого магазина Вены. Они включали, например, сказочное изображение ее императорского крестного отца, усыпанное бриллиантами, стоившее восемьдесят четыре тысячи франков, и две подвески общей стоимостью в полмиллиона франков, помимо тиар, туалетных наборов, колец и брошек — всего не перечтешь.

Представители захудалого двора в Вене вполне могли поздравить себя с плодами своей политики, потому что Наполеон не ограничился отправкой подарков невесте. Вся прислуга была щедро вознаграждена за содействие этому браку. В дополнение к этому Мария Луиза, которую чуть не засыпал этот поток подарков, сама одарила всех, кто помогал ей распаковывать посылки.

Опустошив содержимое парижских салонов и мастерские золотых дел мастеров, император переключил свою энергию на апартаменты, в которых намеревался поместить свою невесту.

Покои во всех основных королевских резиденциях были обновлены и полностью заново украшены, и все, что могло напомнить Марии Луизе о ее предшественнице, было убрано и заменено.

А потом, в своем отчаянном усилии противиться терзавшему его нетерпению, Наполеон обратился к своей собственной одежде и заказал новый костюм, который оказался таким жестким, что сидел на нем как стальные доспехи, и он вынужден был возвратить его портному.

Прибегли ко всем видам развлечений, чтобы поскорее убить время. Он отправлялся на охоту и даже выучился танцевать вальсы, но, как ни пытался выплеснуть свою энергию, оставался таким же непоседой, взвинченным, как ребенок, ожидающий представления для детей.

Всех посетителей Тюильри и Сен-Клу заставляли осматривать помещения, подготовленные для невесты. И случилась неловкость, когда невесть какая знаменитость застряла на узкой лестнице, соединяющей кабинет Наполеона с покоями будущей императрицы. По мере того как проходили недели, нетерпение жениха становилось предметом шуток в Париже, но Наполеону было наплевать на то, что его подданные смеются над ним. Уныние оставило его, и, хотя он проявлял горячее участие к Жозефине и даже посещал ее в Мальмезоне, он очень следил за тем, чтобы его не оставляли наедине с ней, и ограничивался вежливыми расспросами о ее пожеланиях.

В письмах к своему отцу, в которых она сообщала о парижских слухах, жена его брата Жерома — Катрин из Вестфалии — исписывала целые страницы, рассказывая о нетерпении Наполеона поскорее жениться. «Никто еще не видел его таким», — писала она, и в самом деле, никто этого не видел никогда, даже его камердинер или дворцовый обер-церемониймейстер Дюрок. Он находился в отличном здравии, был взволнован, шутливо настроен и полон энергии, как школьник. К нему вернулась молодость, и перед ним расстилалось будущее, вымощенное золотом и окаймленное цветами.

Наконец ему доложили, что маршал Бертье сопровождает невесту через границу.

Они встретятся в Компьене 28 марта. Во всех городах, через которые должна была проезжать свита невесты, построили триумфальные арки, а улицы украсили гирляндами. Стояли нервничающие мэры и стайки школьниц, сжимающие в руках тексты приветствий и маленькие букеты цветов.

Когда кавалькада невесты въехала во Францию и кареты загрохотали в западном направлении, к ним галопом понеслась цепочка курьеров с посланиями (часто написанными неразборчиво, если не считать последней буквы «Н») и наборами новых подарков. Но всегда наступают такие моменты, когда имперское нетерпение сметает плотину здравого смысла. Наполеон решил, что не может больше ждать. Ни одного часа. Ни единой секунды.

Она должна была прибыть в Суассон 27-го числа, и в этот день Наполеон примчался на коне в этот город в сопровождении своего зятя, лихого наездника Мюрата, неаполитанского короля и самого большого щеголя среди всех остальных маршалов.

Напуганные члены комитета по встрече молча стояли, пока Наполеон сбрасывал с себя новую одежду и облачался в простую униформу капитана артиллерии. Потом, не сказав никому ни слова и сопровождаемый только Мюратом, он пришпорил своего коня и под барабанящим дождем поскакал по дороге в Витри, где, как ему сообщили, 26-го числа провела ночь Мария Луиза.

В Курселе, между Суассоном и Витри, он укрылся от непогоды в крытой галерее церкви и наконец-то именно здесь впервые увидел тяжелую карету, катившую по улице в окружении промокшего до нитки эскорта всадников сопровождения и кавалерии.

Наступил долгожданный момент. Дернув за уздечку, он поскакал вперед, нагнулся у кареты, удивив сидевших в ней, но главный конюший Оденард был начеку. Натянув повод, он поднялся на стременах и прокричал: «Император!»

Карета остановилась, и Наполеон, с которого, как с гуся, стекала вода, выпрыгнул из седла, распахнул дверцу кареты, влез внутрь ее и чмокнул в щеку удивленную и уставшую с дороги девушку, скромно сидевшую рядом со своей новой золовкой.

Каролина, которая лучше знала своего непредсказуемого брата, тут же представила его утратившей дар речи Марии Луизе.

Поменяли лошадей, и они крупной рысью опять покатили карету, проносясь мимо городков, где группы по встрече стояли, согнувшись под непрекращающимся дождем, мимо промокших украшений и мэров с раскрытыми ртами, все еще сжимавших в руках промокшие листки с речами. Карета катила не останавливаясь до девяти часов вечера, когда добрались до Компьена, где королевская свита разошлась по приготовленным апартаментам.

Над городом прогремел салют — канонада пушечных выстрелов, и напуганные слуги нервно разбежались во все стороны. Наполеон большими шагами прошел во дворец, отрывисто распорядился об ужине и о том, чтобы не произносили речей.

Ужин оказался очень утомительным для уставшей и промокшей компании.

Никто их там не ждал, и с их неожиданным приездом дворец наполнился шумом и гамом. Среди других там находилась Каролина, которая держала себя примерно, потому что добилась большого личного торжества как женщина, замыслившая устранить ненавистную Богарне на большую часть оставшегося десятилетия.

Там же был и ее муж Мюрат, сменивший свою промокшую униформу на более удобную и сухую одежду. За столом сидел и кардинал Феш, «дядя» Феш, который возвышением своим, как и другие присутствующие, обязан был энергии своего неутомимого племянника. Это был тот самый дядя, который более пяти лет назад услужливо добавил благословение церкви к предыдущему браку императора и, образно говоря, то был знаменательный момент для дяди Феша. Повернувшись к нему незадолго до окончания ужина, Наполеон неожиданно задал смутивший того вопрос: «Разве неправда, что мы обручены законно?»

«Да, разумеется, — ответил вздрогнувший кардинал. — Согласно гражданскому праву, вы обручены, сир!»

Ответ удовлетворил Наполеона, хотя он оказался недостаточным для других, включая австрийского посланника. Наполеон отрывисто пожелал собравшимся доброй ночи и увел онемевшую невесту в ее покои. Он оставался там всю ночь, а утром завтракал возле ее кровати.

«Мой друг, — сказал он, по сообщениям, своему близкому человеку, когда возвратился на свою половину, — женись на немке! Они лучшие из всех женщин, приятные, ласковые, свежие и невинные, как розы!»

Глава 18

«Смеялась она или плакала?»

Вскоре после того, как Мария Луиза обосновалась в Тюильри, Наполеон разрешил ей дать частное интервью Меттерниху, тоже гражданину Австрии.

Этот поступок удивил двор, потому что Наполеон установил строжайшие правила общения своей жены с мужчинами. Надзор за ней установили такой строгий, что ни один мужчина не мог приблизиться к ней. Видная дама из ее окружения пригласила мастера, чтобы тот объяснил, как пользоваться сложным предметом мебели, и за это была отчитана, как непослушная школьница.

Однако ему очень хотелось, чтобы австрийский дипломат Меттерних хорошо отозвался о настроении императрицы в разговоре с ее отцом по возвращении в Вену, и, более того, он был уверен, что в его отсутствие она выскажется о нем только положительно.

«Ну, — спросил он австрийца, когда после интервью они остались одни, — много ли императрица наговорила обо мне плохого? Смеялась она или плакала?»

Ему, конечно, было известно, что она не делала ни того ни другого. Девушка, которая могла шевелить ушами, не проявляла при посторонних своих эмоций. Несмотря на это, более правдоподобной реакцией был бы смех, потому что не существует ни малейшего сомнения в том, что невеста из Габсбургов вскоре примирилась со своим положением и чувствовала себя гораздо более счастливой, чем когда-либо могла предполагать.

Ей не только ужасно понравилась расточительность супруга — она убедилась в этом за несколько недель до того, как села в карету в Курселе, — она поняла к тому времени, что в прошлом Наполеона сильно опорочили в ее глазах. Мария Луиза обнаружила, что приятно удивлена его спокойным дружелюбием, его веселой и немедленной реакцией на каждую ее просьбу и на его продуманные поступки, как, например, устройство любимой маленькой собачки императрицы в ее покоях еще до их приезда в Париж. Но превыше всего ее взбудоражила его чуткость как любовника.

Мария Луиза, несомненно, мало что знала об искусстве ухаживания, когда добралась до Компьена после изнурительной поездки под дождем. Но она уже стала не такой невеждой, когда через несколько дней покинула дворец и отправилась в столицу.

Ее отец и гувернантки ограждали ее от всяких сведений о сексе все время ее пребывания в Вене, но выдали замуж за мужчину, в совершенстве познавшего искусство любви, который мог быть столь же нежным и обходительным с юной девушкой, сколь суровым и требовательным с настырным дипломатом. Наполеон был человеком, который практически мгновенно мог затронуть любые эмоциональные струны женщины и добиться гармонии аккордов, которые он не в состоянии был вызвать на мрачных лицах государственных деятелей и закаленных в боях генералов.

Немногие мужчины могли похвастаться таким большим опытом общения с женщинами, и теперь, когда ему перевалило за сорок, он не допускал ошибок и не требовал пыла от своей партнерши. То, что он хотел получить от нее и в чем отчаянно нуждался, — это нежность, обходительность и прекращение сцен ревности и упреков.

В Марии Луизе он нашел как раз то, что искал.

В восемнадцать лет она была здоровой, вполне созревшей женщиной. Прося одного из своих знакомых по походам дать ее физическое описание незадолго до того, как ему предстояло встретиться с ней, Наполеон слегка подтолкнул воина локтем и спросил: «У нее достаточно этого и того?» Точно неизвестно, что его посланец, генерал Лежон, ответил на столь панибратский вопрос, но, вероятно, тот успокоил его на сей счет. У Марии Луизы действительно было «много того и этого», и говорят, что она обладала прекрасным бюстом и приятной, хотя и не замечательной фигурой. К тому же у нее были густые светлые волосы, свежий (некоторые заявляют «багровый») цвет лица, слегка подпорченного крохотной оспинкой, маленькие руки и ноги хорошей формы и отличное телосложение.

Одна из причин, заставивших Наполеона выбрать именно ее, заключалась в том, что он прослышал об удивительной плодовитости женщин из ее рода. Ее мать, бедняжка, произвела на свет пятнадцать детей, прежде чем отдать Богу душу и уступить место в доме для второй жены. Ее прабабушка побила все рекорды Габсбургов. Она родила двадцать шесть детей!

Но чего Наполеон не знал и что с удовольствием обнаружил, так это то, что Мария Луиза, несмотря на все строгости и запреты, применяемые к ней в годы ее юности, оказалась чрезвычайно чувственной молодой женщиной, обладающей повышенной похотливостью, часто свойственной полным глуповатым женщинам ее типа. Удивленная и, несомненно, несколько расстроенная бесцеремонной поспешностью, которую он проявил в организации подставного брака, она нашла большое утешение в пылкости своего мужа. В течение нескольких лет, которые им было суждено провести вместе, у нее никогда не пропадала нужда в нем, она всегда находила его желанным как любовника и мужа. Этот факт подтверждается в ее дневниках и в письмах, которые она отправляла в Вену своему беспокоящемуся отцу.

Всего через месяц после их первой встречи она писала: «Небо ответило на молитвы, которые ты прочитал в день моей свадьбы. Пусть и тебя посетит такое же счастье, какое получила я».

16 апреля, то есть меньше чем через три недели с тех пор, как нетерпеливый муж увел ее от обеденного стола в Компьене, граф Меттерних, австрийский свидетель, докладывал: «Он настолько явно влюблен, что не может скрыть свои чувства… малейшие ее желания неизменно предугадываются, и их интимные отношения вполне счастливые. Мне особенно приятно то, что она в полной мере чувствует это!»

В этом мнении содержалась довольно правильная оценка ситуации. И все же, был ли Бонапарт «так явно влюблен» в нее? Могло ли быть, что он, который наслаждался услугами многих наиболее опытных и прекрасных женщин в Европе, найти что-то большее, чем банальное удовлетворение в ответных рефлексах флегматичной и довольно глупой девушки восемнадцати лет?

На эти вопросы ответ дает то, что он изменился. За последний год или около того он очень сильно изменился и как любовник, и как солдат, и как правитель. Он стал изнашиваться гораздо быстрее, чем понимали окружающие. Он втиснул в свои сорок лет больше умственного и физического опыта, чем любые два человека его поколения. Он начал толстеть, несмотря на диету и массу физических упражнений. Но все еще оставался в неплохой форме и активным, но даже на этом этапе знал о болезни, которая скосит его менее чем через одиннадцать лет, — о раке, который уже унес его отца и прикончит его сестру и одного из братьев.

Ему хотелось покоя и возможности насладиться бабьим летом домашнего благополучия. Он перепоручил войну в Испании своим маршалам, но в его отсутствие они оказались жалкими неудачниками. Его всегда простые личные запросы теперь приобрели буржуазный характер. Сразу же после своего второго брака он вступил в такую фазу, связанную со шлепанцами и камином, и эта фаза продлится еще целый год. Даже тогда он не отвернулся от нее по собственной прихоти и всегда будет вспоминать этот период с удовольствием. Не раз он будет ссылаться на это время и на женщину, которая сделала это возможным, только с нежностью и благодарностью.

Конечно, ни с одной молодой женой так не носились и так не нежили ее, как Марию Луизу. Он учил ее верховой езде, играл с нею в салонные игры, в жмурки и в фанты! Он брал ее с собой на государственные мероприятия. Он обнимал ее всякий раз, когда входил к ней в комнату. Он, любивший тепло и яркое пламя в камине, сидел теперь и дрожал от холода в ее покоях, потому что она предпочитала много свежего воздуха и гасила камины. Он даже играл с ее перчаткой, которую она забыла на его письменном столе, и однажды видели, как он поднес перчатку к губам, как юноша семнадцати лет, размечтавшийся о своей обожаемой.

Получается странная картина. Этот человек, при виде которого тряслись короли и разбегалось вооруженное воинство, сидел за своим письменным столом и целовал перчатку во время краткого отсутствия восемнадцатилетней супруги. Неужели он отказался от своей двадцатишестилетней мечты о романтическом призвании? Или же, приближаясь к своей сорок первой годовщине, он согласился занять тоже хорошее, но второе место?

Впереди его ждало своего рода призвание, связанное с беспокойством и нервотрепкой.

Через несколько месяцев после свадьбы он узнал, что его молодая жена забеременела и что появления долгожданного наследника империи можно ждать в марте. Эту новость с радостью разнесли по всей Франции и по зависимым от нее государствам. В Москве и Испании ее встретили с унынием. В Англии изгнанные Бурбоны громко проклинали императора. А в Париже и Вене наблюдался общественный восторг.

В июне, спустя едва три месяца после бракосочетания, мачеха Марии Луизы писала своему мужу о расстройстве молодой женщины, вызванном отсутствием симптомов беременности, но в августе выяснилось, что опасения эти оказались преждевременными. К концу лета Мария Луиза писала домой: «Я чувствую себя хорошо, но забочусь о себе в той степени, в которой позволяет мне ужас, испытываемый в связи с медицинскими рекомендациями». И позже: «Я все еще чувствую себя довольно хорошо… и хочу вооружиться мужеством и решимостью перед родами…»

В то же самое лето в Париж прибыла другая Мария, сопровождаемая ребенком в возрасте нескольких месяцев.

Этот ребенок, поляк, получил уже титул графа, и мать привезла его в Мальмезон, где им очень восхищалась еще одна женщина, которая относилась к Наполеону по-матерински, когда он нуждался в этом.

Что могли говорить друг другу эти две женщины, одной из которых была оставленная жена, а другой — полузабытая любовница, при таких странных обстоятельствах? Обсуждали ли они ожидавшееся событие, которое уже стало актуальным предметом разговоров в канцеляриях каждого посольства в Европе и в каждом фешенебельном салоне между Москвой и Лиссабоном?

Вполне вероятно, что они обсуждали это, угадывая пол новорожденного, которого провозгласят королем Рима. Даже поэты с усердием засели за стихи на эту тему, и по крайней мере один из них написал об отце: «Он всегда добивается того, чего хочет».

Глава 19

«Зенит моего счастья»

В десять часов утра 20 марта 1811 года Париж прорвало.

Над городом взмыл воздушный шар, пилотируемый первооткрывателем Бланшаром. Другие участники полета разбрасывали листовки собравшимся внизу людям. Город наполнился галопом скачущих курьеров, которые устремились ко всем воротам, пришпоривая своих коней в направлениях на север, юг, восток и запад — первых отрезков пути, который приведет их в далекую Москву и на пылающий пожаром войны испанский полуостров. Возбужденные толпы хлынули к Тюильри, когда из артиллерийского парка раздался грохот орудийных залпов, с первым из которых затих гомон парижан, и они начали считать залпы — один, два, три и далее до двадцать первого.

За двадцать первым залпом неожиданно последовала тишина, продолжавшаяся не более двух-трех секунд. Потом, когда двадцать второй выстрел эхом отозвался во внешнем дворе дворца, город потрясли одобрительные крики, продолжительный мощный рев, который слышался в самых отдаленных пригородах столицы.

Сцена перед Тюильри напомнила некоторым то, что происходило здесь в один из знойных августовских дней девятнадцать лет назад, когда толпа парижан штурмовала дворец и перебила гарнизон. Теперь собравшиеся здесь люди испытывали совершенно другие общественные настроения. Они подбрасывали вверх свои шляпы, обнимались, восклицали, что это величайший день для Франции после 14 июля 1789 года. В возрасте сорока одного года и семи месяцев у императора Наполеона наконец появился наследник, мальчик.

В Тюильри царила волнующая атмосфера.

В шесть часов утра Наполеон принял ванну, размышляя над тем, что роды его жены продолжались уже третий день. В покоях Наполеона находились двадцать два свидетеля, все видные люди, и каждый мужчина и каждая женщина смертельно устали и изнемогли.

Возле кровати дежурили четыре самых выдающихся в этой стране доктора. Крестьянская девушка из Нормандии, нанятая в качестве повитухи, сидела рядом с огромной кроватью, положив руки на колени. Подобно герцогам и графам, маршалам и сенаторам, она ждала. Весь Париж находился в ожидании.

Многие часы напряжение во дворце казалось почти невыносимым. Оно не ослабло, когда один из докторов, Дюбуа, торопливо подошел к Наполеону и шепнул, что положение становится критическим и потребуется использовать медицинские инструменты.

Наполеон не показал охватившего его ужаса, стал говорить спокойно, будто отдавал своему последнему резерву приказ о наступлении в ходе решающей битвы.

«Как бы вы поступили при нормальных условиях в подобном случае?» — поинтересовался он.

Дюбуа честно ответил ему, что он бы применил медицинские инструменты.

«Тогда используйте их не мешкая, — коротко бросил ему Наполеон. — Отнеситесь к моей жене так, как будто это жена торговца с улицы Сен-Дени!»

Хорошие слова, которые ничего не значили. Как можно было так поступить, когда столь многое зависело от благополучия крохотного живого существа, которое боролось, чтобы выйти из чрева супруги этого великого человека на свет Божий?

Пятьдесят миллионов подданных во Франции и в зависящих от нее странах ждали этого события почти семь лет. За пределами же Франции это приобретало жизненно важное значение для уже существовавших и перспективных ее врагов. Пол и здоровье ребенка имели чрезвычайно большое значение для моряков в проливе Па-де-Кале и для тиранов Московии. Это было столь же важно для поляков, ждавших возрождения своей нации, как и для сражавшихся испанских горцев, которые планировали новые нападения на французские транспорты.

Время проходило медленно, бесконечно тянулись минуты мучительного ожидания.

Наполеон вошел в комнату и взял жену за руку, но он не мог переносить такие сцены, и его нервы не позволили ему задержаться там дольше, чем несколько мгновений. Он вновь возвратился в свои комнаты, где в восемь часов вечера ему сообщили, что пришло время выбрать — оставлять в живых мать или ребенка. Он бесстрастно распорядился о том, чтобы любой ценой спасти жизнь матери. Ребенок имел второстепенное значение.

Прошло еще два часа агонии перед тем, как ему принесли несколько более обнадеживающие вести. Мария Луиза немного оправилась, но похоже, что ребенок оказался мертворожденным. Наполеон вздохнул, но с облегчением, что заметили все присутствовавшие.

Прошло еще десять минут, пока к нему подошли опять, на этот раз на лице доктора отразилась радость. Ребенок оказался живым. Прореагировал на массаж, сделанный теплой салфеткой, легким шлепком и тем, что хирург закапал ему в ротик несколько капель коньяка. Новости оказались еще более потрясающими. Родился мальчик, король Рима!

С Бонапарта как рукой сняло апатию даже до того, как закончился доклад. Его глаза осветились радостью, к нему опять возвратилась живость. На мгновение он опять стал Наполеоном Арколы, Риволи и Аустерлица.

«Позвать моих пажей и отдать салют!» — рявкнул он и без лишних слов вышел на балкон, чтобы ответить на громозвучные приветствия своих подданных…

Три дня спустя эти новости докатились до Вены, и, поскольку союз с Францией все еще означал мир, их встретили с таким же восторгом. Но не абсолютно все, так как по крайней мере один недовольный австриец высказал такое предсказание: «Через несколько лет этот король Рима окажется здесь в качестве нищего студента».

Сомнительно, чтобы даже сам предсказатель серьезно верил в свое пророчество. Но заявление это оказалось удивительно верным. Спустя двадцать один год заточенный принц умрет в этом же городе, королем Рима он останется только на словах.

Постепенно жизнь в Тюильри вошла в свое привычное русло.

В тот же вечер состоялось частное крещение, когда Наполеон, держа младенца на руках, торжественно подошел к купели, Мария Луиза, совершенно обессилевшая, но довольная тем, что все так кончилось, получила сказочную награду — ожерелье из семи нитей великолепного жемчуга, всего восемьсот шестнадцать горошин, которое стоило полмиллиона франков.

Немного окрепнув, она написала радостное письмо отцу в Вену, и принц снобов Франц тут же заставил своих слуг искать исторические корни своего высокородного внука. Францу не хотелось думать о том, что его внук являлся также внуком безденежного корсиканского юриста.

Ученые глубоко копнули книги записей и архивы древних городов и пригреваемых солнцем деревень, но их ждал не очень большой успех. Франц смог проинформировать Бонапарта о том, что его специальная исследовательская группа наконец выявила следы первых Бонапартов в Тревизо. На Наполеона это не произвело впечатления. Размышляя над тем, что династия Габсбургов была основана около шести столетий назад таким же, как сам он, солдатом, который с помощью своего меча выковал целую империю, он заявил: «Я предпочитаю быть Рудольфом своей нации!» Гордый Габсбург никогда не простил ему этого язвительного замечания.

Наполеон сел за письменный стол, чтобы написать Жозефине, продолжавшей жить в Мальмезоне, симпатичном сельском доме, где она когда-то задумывалась, не поменять ли ей своего мужа на Ипполита Шарля, и где чуть не утонула еще в одном долговом озере. Ее бывший супруг хорошо знал обо всех ее счетах и после развода, но в свою торжественную минуту не стал беспокоиться по этому поводу. Ему хотелось, чтобы Жозефина услышала потрясающие новости из его собственных уст. «Я нахожусь на вершине счастья», — написал он.

Жозефина оказалась достаточно отзывчивой, чтобы как-то разделить с ним его радость. Она расценила письмо к ней как доказательство его продолжающейся благосклонности. Праздники и торжества продолжались несколько недель. Даже житель беднейшей лачуги украсил свое жилище и осветил окно мансарды. Лодочники Сены устроили яркий карнавал, каждый уважающий себя парижанин надел свою лучшую одежду и отправился в собор Нотр-Дам, чтобы поприсутствовать на общественном крещении 9 июня.

Отцу никогда не надоедала мысль о том, что у него здоровый и привлекательный сын. На смену заботливому государственному мужу в Наполеоне проснулся гордый и игривый родитель. Никогда еще в прошлом ни один человек и ни один триумф не приносили ему такого утешения и такой радости. Каждый час, который можно было урвать от работы за письменным столом и от пребывания в зале аудиенций, он уделял ребенку, а когда тот пошел, ему разрешили бегать по императорскому кабинету.

Иногда шаловливость и поддразнивание отца граничили с абсурдом. Он мог надеть на ребенка свою черную шляпу и нацепить ему детский меч для церемоний, в другой раз он мог держать его перед зеркалом и корчить страшные рожицы, настолько отвратительные, что король Рима визжал от восторга или ужаса — никто не способен был определить, от чего именно. За обедом он сажал ребенка рядом, обмакивал его пальцы в красное вино, позволяя обсасывать их, или обмазывал губы ребенка подливкой и громко хохотал, когда тот язычком пытался облизать их.

Государственные деятели и гувернантки с укоризной смотрели на эти устаревшие забавы, а некоторые даже пытались делать замечания по поводу недостатка у него чувства достоинства, о плохом влиянии, которое такое поведение может оказать на принца. Наполеон смеялся. Наполеон не советовался с ними о том, как надо воспитывать будущего владыку пятидесяти миллионов подданных. Вместо этого, как бы заглядывая в свое будущее, когда в утешение ему останется только портрет этого ребенка, он выжимал максимум удовольствия из своего величайшего торжества.

Иначе обстояло дело с матерью мальчика. Даже материнство не смогло оживить воображение в крестьянских мозгах Марии Луизы. Она исполняла свой долг — не больше и не меньше.

По утрам она просила, чтобы ребенка приносили к ней, и наблюдала, как ему все надоедает и он начинает ерзать. При этом она смотрела на него своими спокойными голубыми глазами поверх газеты. Позже в течение дня Мария Луиза иногда проводила десять или пятнадцать минут у колыбели. Она оказалась скупа на ласку и никогда не заходила в детскую комнату без рукоделия, чтобы занять свои руки, не теряя «напрасно» время. Она всегда чувствовала облегчение, когда одна из служанок приглашала ее на занятия музыкой или рисованием с Исаби. В глубине своего неповоротливого ума она задавалась вопросом: зачем все это беспокойство? Ребенок на месте, он здоров, а что еще надо?

Возможно, она была права, а Наполеон заблуждался. Его суждения стали уже не столь правильными, как прежде. Его все меньше интересовали подводные течения тех рек, которые он форсировал, а беспрерывные интриги льстецов стали надоедать ему. Что же касается нескончаемой войны в Испании, иногда он забывал о ней на несколько дней кряду.

Маршал Массена возвратился, хромая, из Португалии в сопровождении изнуренных, как скелеты, солдат, которые основательно расколошматили под Альбуэрой корпус англичанина Солта. Позже британцы будут приветствовать его на улицах Лондона.

Партия меньшинства в Австрии делала все возможное, чтобы отравить сознание царствующего тестя, настроить его против империи своей дочери. Британия продолжала править морями, а капитаны ее сторожевых кораблей показывали нос Наполеону на подходе к его собственным гаваням.

Примерно год он не обращал на это внимания или почти не обращал, любуясь, каким крепышом растет его ребенок и как он катается вокруг дворца в маленькой карете в форме раковины, запряженной козами.

Наконец на восточном горизонте сгустились тучи, игнорировать которые стало больше невозможно. Его пятилетняя дружба с царем Александром основывалась на императорском указе, обязывающем бойкотировать торговлю с Англией.

Император неохотно закрыл дверь в детскую комнату и бросил клич своим когортам.

Его огромная армия, самая большая со времен персидского царя Дария, оккупировала всю Европу и теперь нащупывала свой путь по бесконечным лесам и равнинам в направлении Москвы. Для династии было важно, чтобы он сам возглавил войска, но, беря на себя такую ответственность, он оказал жене такую любезность, которой не оказывал даже Жозефине. Он назначил ее фактически регентом Франции, единственным своим преемником на время своего отсутствия, дав ей полномочия подписывать важные документы и принимать политические решения, чего прежде не поручал никому из смертных, даже преданному Бертье и своей обожаемой матери.

Он выступил в поход в мае 1812 года, а Мария Луиза наблюдала, как он готовился к этому. При этом ее лицо оставалось столь же бесстрастным и добродушным, как и в тот день, когда ей сказали, что она должна покориться объятиям великана-людоеда.

Глава 20

Снежная сцена

Но получилось так, что расстались они не скоро.

С тех пор как они встретились, им пришлось разделить усталость и возбуждение пяти императорских поездок, и это их путешествие в Центральную Европу поздней весной 1812 года оказалось последней и наиболее яркой поездкой. Последним интервалом безмятежности. Потом все их встречи будут проходить на фоне хаоса в трещащей по швам и разваливающейся империи.

В течение всей весны войска двигались на восток, мужчины из разных стран были одеты в разнообразные мундиры и ливреи. Триста двадцать пять тысяч солдат перешли Неман и вступили в Россию. Лишь треть этой армии составляли французы. Остальные — неохотно вступившие в легионы поляки, баварцы, саксонцы, итальянцы, баденцы, вестфальцы, голландцы и австрийцы.

В центре этой кавалькады с участием мелких корольков, обласканных гражданскими властями, ехали император с императрицей. Он — все еще в зените своих успехов, она — наслаждаясь благоговейным расточительством своего нежного тучнеющего супруга, разительно контрастировавшего со всеми другими людьми, которые приходили выразить свое уважение на всех этапах путешествия.

В поездке до Дрездена дополнительных причин для счастья у Марии Луизы не было. Супруг обещал ей, что в конце этой поездки она встретится со своей семьей, и, как только он двинется в Россию, она будет вольна отдохнуть со своим отцом в Праге.

Франц теперь являлся союзником, и его дочь, оставаясь простецкой душой, не подозревала, что министр отца Меттерних, человек, который уговаривал ее выйти замуж за Наполеона, уже подстраховывал себя и своего хозяина на случай поражения Наполеона в бескрайних степях, раскинувшихся между Дрезденом и столицей Московии.

Годы спустя Наполеон назовет свою австрийскую свадьбу «пропастью, покрытой цветами». Пока что элегантные ножки Марии Луизы ходили только по цветам, усыпавшим твердую почву. Она не могла знать, что рядом может разверзнуться бездна, и, похоже, не знал этого и ее отец, отлично поладивший со своим зятем в Дрездене. И даже мачеха Марии Луизы, чья ненависть к Наполеону нисколько не ослабела, оказалась достаточно проницательной, чтобы прикинуться любезной. У нее не было причин поступать иначе. Во время визита она очистила гардероб своей падчерицы, облачаясь в наряды, приобретенные человеком, к которому она испытывала отвращение.

Если Наполеон и знал о ее набеге на гардероб императрицы, это не вызвало в нем раздражения. Наоборот, он поторопился увеличить ее добычу щедрой раздачей коробок с одеждой, шалями, золотыми часами, платьями, шляпами и тюрбанами стоимостью в сотни тысяч франков. В качестве вознаграждения за такую щедрость ему ответили через год предательством и активным подталкиванием его жены к прелюбодеянию через два года.

24 июня французская армия перешла границу и начала непрерывное вторжение в Россию. Она настолько затерялась там, что быстрым курьерам требовалось двадцать восемь дней, чтобы доставить депеши из Парижа в императорский шатер. Больших сражений было немного, так как армии царя постоянно ускользали от контактов с наступающим врагом, создавая прецедент, который так же трагически окончится и для жалкого имитатора Наполеона Адольфа Гитлера спустя сто тридцать два года.

Мария Луиза, посвежевшая после отдыха в Праге, возвратилась в Париж 8 июля и сразу же возобновила свои приятные занятия музыкой, живописью и ткачеством гобеленов. Никто не отнесся с должной серьезностью к ее государственным назначениям, а о странном заговоре с целью распространения фальшивых известий о том, что ее супруг якобы убит в сражении, и об объявлении их брака недействительным, а ее сына незаконнорожденным, она даже не узнала, пока этот заговор не раскрыли и пока страшно напуганная администрация не арестовала заговорщиков.

В то лето голова Марии Луизы была забита многими вещами. Она оказалась настолько занятой, что очень мало времени проводила со своим ребенком, и проявила немного материнского интереса только тогда, когда услышала, что гувернантка короля Рима, любимая им «мама Киу», нарисовала очень похожую на ребенка миниатюру и отослала ее отцу.

Эта картинка, изображавшая ребенка верхом на ягненке, привела отца в восхищение. Он развернул ее на привале перед горящим Смоленском. Наполеон уже высоко ценил «маму Киу» как гувернантку, и такое внимание с ее стороны сильно подняло его уважение к ней. «Рад воспользоваться этой возможностью, чтобы выразить мое глубокое удовлетворение всей вашей заботой о нем», — писал Наполеон, выразив признательность за такой приятный подарок.

Мария Луиза, узнавшая через некоторое время об отправке миниатюры, решила, что, может быть, и ей тоже пришло время проявить некоторую заботу о малыше. С того времени, когда она вышла замуж за самого знаменитого мужчину на земле, несколько расширился ее кругозор, и это стало очевидным, когда она заказала Жерару, одному из своих известных наставников по живописи, портрет мальчика в полный рост. Жерар, должно быть, выполнил заказ очень быстро, потому что второй портрет прибыл к Наполеону в его лагерь накануне битвы под Бородином, самого кровавого и самого дорогостоящего по числу жертв сражения Наполеона на ту пору.

Войска приблизились к Москве после долгого и изматывающего перехода, и главнокомандующий решил использовать портрет своего наследника в качестве стимула для повышения морально-психологического состояния солдат. Он распорядился поэтому, чтобы портрет выставили на стуле перед шатром его ставки, где он привлек значительный интерес людей, тысячи из которых сложат свои кости на этой земле уже на следующий день.

Судьба иронически распорядилась этими двумя портретами. Миниатюра, присланная гувернанткой, осталась у Наполеона на всю его оставшуюся жизнь, и взгляд императора был прикован к дорогим чертам, когда он умирал девятью годами позже на острове Святой Елены. Более крупный и более громоздкий портрет кисти Жерара при великом отступлении, возможно, в качестве добычи попал в руки какого-нибудь казачьего атамана. Однако Жерар предугадал, что такое может случиться, и сделал копию. Этот холст Наполеон завещал гувернантке, которою он так восхищался.

Великая армия без сопротивления вступила в покинутую Москву 15 сентября. В городе находилось небольшое количество отставших от своих полков солдат и сотни поджигателей.

К 18 сентября четыре пятых Москвы превратились в тлеющие головешки, а в середине октября французские батальоны уже поспешно отступали, торопясь на запад в тщетной попытке найти пристанище на зиму, прежде чем русские холода накроют их.

Пик триумфов французских войск начал уже спадать. Фактически падение это продолжалось уже несколько месяцев, хотя мало кто замечал эту тенденцию.

Рота за ротой, эскадрон за эскадроном, перед которыми шестнадцать лет трепетала Европа, распадались в ослепляющих снегопадах вдоль дороги на Смоленск, Вильно и Оршу. Банды вездесущих казаков гнали измученные колонны днем и ночью, но их наскоки походили лишь на раздражительные укусы в сравнении с опустошающим напором северного ветра и идущих по пятам морозов.

Пушки и обозы пришлось бросить, умирающие от голода люди заживо сгорали в отчаянных попытках согреться кострами. Отставшие солдаты сотнями валились в снег после того, как безуспешно прочесывали дома по обеим сторонам дороги в поисках нескольких замерзших картофелин или глотка спиртного.

На переправе через Березину пришлось бросить шестьдесят тысяч солдат и лишь один маршал Ней с несколькими сотнями закаленных бойцов символически сохранил Великую армию от позорного уничтожения.

В конце ноября к полузамерзшим штабным офицерам пришли депеши о заговоре Малета с целью захвата власти. Этот безумный и едва не удавшийся переворот убедил Наполеона в том, что его единственный шанс на спасение заключается в скорейшем возвращении в Париж.

Он передал «командование» скулившему Мюрату и из Сморгони на санях в сопровождении двух спутников отправился в поездку без воинского сопровождения через поля, кишевшие казаками, партизанами и разбойниками.

Удача не подвела его. К 10 декабря он добрался до Варшавы, где поляки все еще терпеливо дожидались восстановления своего королевства, а националисты с надеждой продолжали твердить об одержимом увлечении Наполеона польской графиней, которую тоже звали Марией.

Оставалось мало шансов на надежду, несмотря на продуманный оптимизм Наполеона. Он путешествовал инкогнито под именем мсье Рейниваля, и по прибытии в польскую столицу он ждал, притопывая, чтобы согреть окоченевшие от холода ноги, возле гостиницы «Англетер», в то время как его посыльный Коланкур отправился в посольство за помощью. «Чем больше я суечусь, тем становлюсь лучше», — заявил он удивленному аббату де Праду, с трудом поверившему своим глазам, когда его попросили подойти к этому осунувшемуся, скрытому капюшоном человеку, уверявшему, что он император Франции…

Помощь была оказана, и поездка продолжена, путь императора пролегал в нескольких милях от замка Валевских, что подтолкнуло Наполеона предложить сделать там остановку. Его отговорил от этого Коланкур, и беглецы понеслись дальше, из Варшавы в Дрезден и потом в карете, которую одолжил им обезумевший король Саксонии, в Эрфурт, Майнц и в конечном итоге — в Париж, куда он прибыл ночью 18 декабря. Прошло тринадцать дней с тех пор, как он оставил армию в Сморгони.

В спящем Париже его не ждала ни одна живая душа. Да и как иначе, когда они только что получили его знаменитый 29-й бюллетень, где он информировал их в максимально правдивой форме о целой цепи несчастий, что обрушились на армию.

Ему с трудом удалось пройти через охрану Тюильри, и, когда дама из свиты императрицы обнаружила двух измученных, закутанных в меха людей, готовых войти в покои ее хозяйки, она громко закричала, зовя на помощь, загородила собою дверь в спальню.

Последовали торопливые объяснения, когда напуганные слуги начали протирать спросонья глаза. Императрица поспешила обнять супруга, и он сразу разговорился и ужасно оживился. Случившееся можно объяснить климатом. Он соберет еще одну армию и разобьет своих врагов в Германии. Он отомстит за страдания при отступлении.

Он сделает и то, и это сейчас же, не откладывая! Уверенность вновь просочилась в столицу. Вокруг него быстро сплотились кавалеры и дамы, включая Марию Луизу, которые почти уже примирились с тем, что над империей опускается занавес, и легко забыли, что заговорщик-шарлатан Малет надул администрацию, заставив всех поверить в гибель императора.

Предусмотрели новый набор в армию, и семнадцатилетние новобранцы забегали по армейским казармам. Циничные ветераны обозвали их «питомцами Марии Луизы», таким способом выказывая сомнение в том, что безбородые рекруты найдут в себе достаточно выдержки и мужества, чтоб хоть неделю пробыть на активной военной службе. Марию Луизу наделили теперь полнотой власти и ответственностью регента. Она получила возможность казнить и миловать друзей и врагов своего супруга, право подписывать помилования и отдавать приказы на казнь. На нее возложили задачу по наблюдению за правительственными учреждениями и обязанность защиты ценой ее собственной жизни двухлетнего сына-наследника.

Сформировали новые гарнизоны, отлили новые орудия, на новых коней посадили новые полки кавалерии, и император выступил во главе новой армии. Она получилась почти такой же многочисленной, какой была та, растаявшая и утонувшая в снежных метелях по дороге из Москвы.

Сначала все выглядело так, будто ветераны ошиблись.

Призывники армий 1813 года выдерживали огонь так же хорошо, даже лучше, чем участники египетской кампании и Аустерлица. Были даже победы до тех пор, пока вооруженное кольцо вокруг французов не сомкнулось и шведский принц Бернадот, за женой которого — Дезире — Наполеон когда-то ухаживал, открыто выступил против своих соотечественников.

Потом австрийскую свадьбу сочли в конечном счете бесполезной, потому что Франц, отец юной регентши в Париже, объявил себя противником человека, который обручился с его дочерью, и сто тысяч австрийцев перешли на сторону русского царя.

Враги Наполеона теперь включали русских, националистов Пруссии, англичан, занятых тем, что перевозили через Испанию брата Жозефа, шведов, руководимых французским маршалом-ренегатом, испанцев, что весело варили в масле попавших в плен и распинали на монастырских стенах отставших французских солдат и, наконец, всех недовольных Бонапартом аристократов, которых наполеоновские амнистии не смогли заманить обратно в Париж.

Теперь это было всего лишь вопросом времени. Осторожные автократы были уверены в том, что теперь-то они держат демона за хвост.

В январе 1814 года он все еще метался со своей небольшой армией по городам и весям северо-восточной Франции. В апреле фактически все было кончено, когда сам Ней потребовал его отречения и мрачно заявил, что «армия подчинится своим начальникам прежде, чем императору!».

Что же стало с Марией Луизой?

За короткий период бесплодных летних побед она приехала к мужу в Майнц, и они нашли время, чтобы побыть вместе. В августе, когда ее отец присоединился к врагам Наполеона, она возвратилась в Париж, и накануне кампании по защите Франции он смог на короткое время приехать к ней.

Он повалил короля Рима на пол, шумно возился с ним в последний раз, прежде чем торопливо возвратиться к тому, что осталось от его армии, к пятидесяти тысячам изнуренных, обмороженных солдат, которые все еще были способны вышибать разрозненных союзников с занятых французских позиций.

В середине марта Наполеон непреднамеренно решил свою судьбу. В письме, написанном жене, он доверительно сообщил ей о плане нанесения удара по коммуникациям союзников. Эта жизненно важная информация попала в руки врагов, и русский царь Александр наконец решил, что Наполеон блефует.

Игнорируя извивающиеся колонны французской армии, он обошел их и атаковал Париж, в комитетах которого заседало предателей больше, нежели защитников на стенах города.

Бедная и глупая Мария Луиза совершенно обезумела. Она никогда не думала столкнуться с кризисом такого характера. Талейран упрашивал ее остаться в городе и защищать столицу, другие советовали бежать вместе с правительством в Рамбуйе. Именно так она и поступила, оставив Париж, который сдался без борьбы.

Вряд ли ее можно винить за это. Город сдал победителям маршал Мармон, старейший друг Наполеона, а среди его советников был брат Жозеф, который только что покинул осиротевший трон Испании. Даже сам император написал жене, призывая ее проявить осторожность и самой вместе с королем Рима не угодить в руки врагов.

В одиннадцать часов вечера 29 марта после бесконечных распоряжений, изменений этих распоряжений и задержек Мария Луиза и сопровождающие ее лица выехали в Рамбуйе.

Через два дня Париж был оккупирован, и Наполеон, который шел на защиту города, повернул назад в Фонтенбло.

Он никогда больше не увидит ни своего сына, ни женщину, которую избрал для основания своей династии.

Глава 21

Компаньон

Она не задержалась в Рамбуйе. Теперь безнадежная паника охватила родственников и последователей Наполеона. С отъездом императрицы и ее сына из Парижа вся надстройка начала разваливаться.

Под плачущими небесами бонапартисты стремительно разбежались по всем направлениям. Вряд ли хоть кто-то из них подумал о чем-нибудь ином, кроме своей личной судьбы. Никогда еще не наблюдалось предательства таких масштабов. Лояльность в Париже 1814 года не стоила и понюшки табаку.

Прилив страха понес вереницу экипажей императрицы через Рамбуйе, через Шартр (где запыхавшийся брат Жозеф догнал их) в сторону Блуа на Луаре. Здесь промокшие придворные остановились, чтобы перевести дух, и даже речь зашла о том, чтобы перебраться через Луару и поднять сельское население на защиту Наполеоновых орлов.

Но этого не случилось. Из Фонтенбло прибыли курьеры с еще более скверными новостями. Жозеф и его брат Жером попытались вызволить Марию Луизу из ее временного убежища с помощью основных сил, но другие советники предлагали прямо противоположные прожекты, и она отказалась уезжать дальше в провинцию. Секретарь Меневаль, опасаясь за сохранность знаменитого бриллианта регентши, который был закреплен на рукоятке меча, переломил меч и спрятал рукоять с бриллиантом в рабочей сумке императрицы.

После нескольких дней затишья вновь стали появляться рыскающие группы казаков. Бледная, уставшая и во всем сомневающаяся Мария Луиза вообразила, что эти косматые наездники захватят ее в плен. Поэтому она согласилась с планом возвращения в Рамбуйе, с тем чтобы отдаться на милость отца. Даже этот замысел был осуществлен лишь наполовину. Сановные беженцы, прихватив с собой все императорское столовое серебро, целое состояние в виде бриллиантов и двенадцать миллионов франков, направились в Орлеан, где и торчали в ожидании после водоворота слухов надежных новостей.

Уже находясь в Блуа, императрица получила более или менее официальную информацию об отречении ее мужа.

Ей сообщили также о его неуклюжей попытке самоубийства, когда он принял не смертельную дозу яда. Это потрясающее сообщение разведки встревожило ее, но ни в коей мере не подавило. В действительности подавить Марию Луизу было просто немыслимо. Говорят, что посланец сообщил ей эту новость, когда она лежала еще в постели, а ее «голые ноги торчали из-под одеяла». Вместо того чтобы оплакивать падение своего мужа и материальный крах империи, она, согласно летописцу, застенчиво перехватила направление взгляда посыльного и заметила: «Ага! Я вижу, что вы смотрите на мои хорошенькие ножки!»

Вот такую женщину выбрал себе в качестве наперсницы победитель под Аустерлицем. Даже Жозефина вряд ли смогла бы хранить такое спокойствие при столь чрезвычайных обстоятельствах.

Комиссар нового парижского правительства прибыл в Орлеан с несколько более зловещей целью, нежели просто для передачи последних новостей из столицы. Он заявил, что его направили, чтобы собрать все наполеоновские деньги и драгоценности, которые считаются теперь государственной собственностью!

Богачи хмуро сдали то, что у них имелось в наличии, и мошенник с полномочиями уехал со своей добычей. Не нашлось никого, кто оспорил бы юридические аспекты такого требования, а этот проходимец, похоже, знал свое дело, поскольку он не только опорожнил рабочую сумку императрицы и обнаружил там бриллиант, но и забрал все императорское столовое серебро, оставив императрице только чашку для питья!

Мария Луиза, которую сбивали с толку предвзятые и противоречивые указания адвокатов, начала ставить под сомнение свое детское доверие к папочке. «Как это мой отец допускает такое? — причитала она. — Когда я выходила замуж, он обещал добросовестно отстаивать мои права!»

Франц, даже если бы и был склонен к этому, не смог бы в тот момент защитить чьи бы то ни было права. Он слишком поздно присоединился к союзникам, и русский царь, который гнал Наполеона от самой Москвы, рассматривал его как самого младшего партнера в этой игре.

Если бы это зависело только от него, то неизлечимый романтик русский царь, вероятно, утвердил бы Марию Луизу в качестве регента на период несовершеннолетия ее сына. «Я не знаю этих Бурбонов», — заметил он, когда законники настаивали на притязаниях по восстановлению ее прав. Но Бурбоны не замешкались и поспешили представиться победителю. Слабая надежда на сохранение наследства короля Рима была потеряна.

Потом царю пришла в голову сумасбродная идея вместо Наполеона сделать королем Бернадота, французского маршала-предателя, наследственного принца Швеции и архиприспособленца Европы. Если бы Александр поступил так, маленькая Дезире в конце концов получила бы корону, которую она случайно прозевала в 1796 году, когда, как говорят, ее отец, производитель мыла, заметил: «Нашей семье довольно и одного Бонапарта!»

Однако такая идея была абсолютно неприемлема для французских солдат. Некоторые из них могли бы скандировать как ни в чем не бывало «Да здравствует король!» вместо «Да здравствует император!», а многие гражданские лица уже щеголяли белой кокардой Бурбонов, но как солдаты, так и гражданские лица не допускали и мысли о том, чтобы посадить на трон человека, который повел шведскую армию против своих соотечественников и прискакал в Париж в обществе русских казаков и прусских гусаров.

К середине апреля обстановка прояснилась.

Наполеон писал своей жене в более оптимистическом тоне, объясняя, что его высылают на остров Эльба и что он должен немедленно покинуть Фонтенбло и отправиться на Средиземное море. Он писал ей в нежных выражениях. «Целую маленького короля», — была последняя его фраза.

Мария Луиза сочла эти новости исчерпывающими и тут же уехала из Орлеана в Рамбуйе, где ее информировали, что она становится герцогиней Пармской и что ее сын унаследует герцогство после ее смерти.

В Фонтенбло Наполеон сам отказался от встречи с женой и сыном до тех пор, пока не устроится в своем островном королевстве, и 30 апреля отправился в продолжительную поездку.

Она оказалась самой ужасной за всю его жизнь.

По мере того как он удалялся на юг, возгласы «Да здравствует император!» становились все менее громкими, а когда он въехал в Прованс, здесь его уже встречали презрительными насмешками и неистовыми криками.

Он всегда ненавидел толпу, и эти сцены вывели его из себя, тем более что он переоделся в форму австрийского офицера и ехал впереди экипажа. Он даже услышал любопытный отзыв о себе некоей служанки с постоялого двора, которая называла его чудовищем и тираном.

Его поездка длилась целую неделю, в течение которой он получил полную возможность определить подлинную цену шумных приветствий публики.

В одном городе он увидел, как стреляют в его изображение и сжигают его чучело. В Валенсе, где развивался его первый роман, Бонапарта встретил и стал поносить его старый соратник по оружию — маршал Ожеро. Маршал последовал примеру практически всех прочих господ и дам, которые были обязаны своими титулами и состоянием этому бледному, замкнутому проезжему.

Победители к тому времени договорились между собой, как следует поступить с императрицей и наследником.

Во-первых, они единогласно решили, что нельзя допустить их соединения с павшим императором. Затем им представлялось необходимым для мира в Европе, чтобы молодого Наполеона содержали отдельно от матери, полностью изолировав от любого француза, который сохранил неуместную, как им казалось, лояльность к его отцу.

В соответствии с этими решениями Марию Луизу убедили выехать в Вену, и вместе с сыном она отправилась туда через Дрезден, где их встретила мачеха Марии. Мачеха не могла нарадоваться тому, что ненавистного ей человека свергли с трона.

Эта встреча совсем не походила на ту, что произошла в Дрездене два года назад, когда Мария Луиза засыпала свою мачеху прекрасной одеждой «от Наполеона». Теперь на положении содержанки оказалась Мария Луиза, и вся группа продолжила поездку в австрийскую столицу, а между тем бывшую императрицу не покидали сомнения относительно того, что ее там ждет.

Ей, несомненно, не хватало живости и воображения, но у нее вместе с тем были опасения относительно того, как ее поведение отразится на изгнании. Пока что ее могли простить за промахи и путаницу. На протяжении четырех лет она взмыла от состояния умственной изоляции захудалых задворок до положения супруги наиболее влиятельного в мире человека. А оттуда чуть ли не в одночасье скатилась до положения человека, который занимает чашки и тарелки, чтобы накрыть на стол.

Она особенно не беспокоилась о судьбе своего сына. Его гувернантка, «мама Киу», все еще номинально несла ответственность за наследника. Победители сообщили Марии Луизе, что она могла бы, если того пожелает, последовать рекомендации своего врача и поехать на воды в Савой, конечно, при условии, что мальчик останется в Вене.

Она с радостью уехала туда, а бежавшие бонапартисты решили про себя, что она просто делает вид, что довольна таким исходом и что водный курорт находится не так далеко от нового гнезда орла на Эльбе.

Возможно, у нее действительно возникала неопределенная мысль о том, чтобы использовать медицинское лечение в качестве предлога для побега с материка на остров к мужу. А может быть, она все еще верила тем, кто говорил ей, что такой поступок поставит под угрозу ее собственную судьбу и будущее их сына.

Никто никогда не сможет узнать об этом, так как (хотя при определенных обстоятельствах проницательный ум может прочитать мысли другого человека) этого нельзя сделать применительно к пустой голове.

Она отправилась на воды в июне и недалеко от Женевы встретилась со всадником, которого отец определил ей в конюшие. Она вполне обоснованно заподозрила, что он платный шпион Австрии.

Вначале она не очень ласково отнеслась к этому джентльмену. У него была серьезная и полная достоинства, но отнюдь не впечатляющая внешность. Одетый в форму австрийского гусара с черной повязкой, закрывающей ему правый глаз, офицер выглядел несколько старше своих тридцати девяти лет, хотя ей сказали, что ему именно столько. С самого начала он относился к ней с подчеркнутой любезностью и уважением.

Позже, уже на курорте, она узнала его лучше и ее отношение к нему постепенно изменилось.

Похоже, он пользовался абсолютным доверием ее отца, а также австрийского главнокомандующего Шварценберга и Меттерниха. Он был хорошим музыкантом, человеком семейным и в некотором роде щеголем по внешнему виду и манерам поведения. А главное, он обладал, во всяком случае по ее оценке, кладезем глубокой мудрости и очень привлекательной формой передачи ей своих познаний.

Его звали граф Адам Нейпперг, и ему предстояло выполнить любопытную задачу.

Графа Нейпперга тщательно отобрали на роль конюшего бывшей императрицы, но его деловые качества были вовсе не такими, как излагают на бумаге (даже в секретной переписке профессиональных дипломатов).

Так и не удалось установить, кто именно отобрал его, начнем с этого, или кто снабдил его подробными инструкциями, но кто бы то ни был, человек этот отлично разбирался в характерах людей. В лице Нейпперга Габсбурги получили главный козырь.

Мария Луиза со всей серьезностью отнеслась к водным процедурам в Эксе. Она провела там практически все лето, и Наполеон, которому стало известно, где она находится, вполне одобрил ее поступок, хотя теперь ему отчаянно хотелось, чтобы жена и ребенок приехали к нему в ссылку.

Приезжали и уезжали шпионы, работавшие на разных хозяев. Один агент привез на Эльбу прядь волос Марии Луизы. В первый период своего пребывания на курорте бывшая императрица вроде бы почти решила, что она должна соглашаться с желаниями своего сосланного мужа.

Это стало сигналом для Нейпперга. Он стал лихорадочно объяснять своей подопечной, насколько опасно было бы ехать к Наполеону и что это обязательно обрушило бы на нее гнев ее отца и его могущественных друзей и союзников. Он последовательно не ослаблял давления, намекая, объясняя, аргументируя, умоляя, и каждую ночь отправлял депеши, докладывая встревоженным государственным деятелям, собравшимся в Вене, о развитии ситуации.

Его сообщения тщательно изучались. Как бы ни были заняты делом перекройки Европы, флагманы и короли в Вене все же выкраивали час-другой, чтобы прикинуть, что может случиться, если Наполеон сможет заручиться симпатиями всего мира в связи с насильственной разлукой его с женой и сыном. Поэтому было существенно важно представить дело так, что инициатива разрыва исходит от Марии Луизы, и показать всем, что именно она, жена и мать, преднамеренно присоединилась к врагам своего супруга. Если же заставить ее уехать из Савоя и перебраться в какое-то более отдаленное от Эльбы место, появится повод обвинить победителей в бесчеловечном отношении к поверженному врагу.

К середине лета появились обнадеживающие признаки. Давая указания Нейппергу поехать в Экс, император Франц писал: «Помогите моей дочери советом». Примерно через месяц в Вену пришло письмо от самой Марии Луизы, в котором она пылко отзывается о Нейпперге и его мастерском патронаже, а также признает: «Его манера поведения нравится мне!»

В мире скоро узнали, насколько сильно это ей понравилось. Незадолго до того, как Наполеон подготовился к своему последнему прыжку и бежал с Эльбы, чтобы вышвырнуть Бурбонов из Франции, Мария Луиза, которой никогда не позволяли держать при себе самца животного, теперь завела постоянно прислуживающего ей спутника и уже ждала второго ребенка. Отцом ребенка и был одноглазый конюший, отличавшийся особой манерой убеждения.

Европейские принцы, привыкшие представлять Наполеона чудовищем Апокалипсиса, смотрели на все это и аплодировали.

Глава 22

Жозефина развлекает гостей

Другая женщина, которая прежде была женой Наполеона, тем летом тоже принимала участие в развлечениях, но она проводила их более открыто, нежели ее преемница.

Когда до Мальмезона дошли сведения о том, что вокруг наполовину построенной Триумфальной арки гарцуют русские казаки, у Жозефины появилось ощущение, что колесо Фортуны завершило полный оборот и что в любой момент ее могут засадить в небольшую камеру наподобие застенка в Ле-Карме, где ей надо будет дожидаться страшных вызовов на допросы, возможно даже с пристрастием.

Она разделяла ужас своего бывшего супруга перед толпой и размышляла над тем, что надвигающиеся на Париж орды не являются даже французами, от которых можно было бы ждать, что они вспоминают ее с теплотой. Для русских и пруссаков она вовсе не была счастливым талисманом, а просто бывшей женой их самого заклятого врага. Она могла также вспомнить о судьбе Дюбарри, любовницы давно умершего короля, которую поволокли на гильотину из-за ее королевского любовника.

Дочь Жозефины Гортензия оказалась среди тех немногих людей, у кого в ту ужасную весну не сдали нервы, и она посоветовала своей матери укрыться в охотничьем домике в Наварре. Она бежала туда в карете, набитой нарядами и золотыми безделушками, соблазнительной добычей для дезертиров и мародеров, которые уже прошлись с грабежами по Европе, по пятам отступающих армий.

Поездка оказалась волнующей. Когда на горизонте показалось несколько всадников, нервы у Жозефины окончательно сдали. Вместо того чтобы подождать и выяснить, кто такие эти незнакомцы, она выпрыгнула из кареты и как сумасшедшая побежала по полю, а за ней припустился задыхающийся лакей.

Слуга не так обезумел, как его хозяйка, и вскоре ему удалось убедить ее, что всадники — французы. С опаской она возвратилась в свой экипаж и поехала дальше. В Наварре к ней присоединилась спокойная и со всем смирившаяся Гортензия, рассказавшая ей о новостях. Наполеона свергли, но можно совершенно не опасаться его врагов, особенно красивого и романтически настроенного русского царя.

Жозефина по привычке наскоро всплакнула и сразу, как и всегда, успокоилась. Она могла с сочувствием подумать об одиночестве и отчаянии мужчины, который когда-то написал ей: «Жозефина, будь бдительной! В один прекрасный вечер твои двери будут взломаны и перед тобой предстану я!»

Теперь не существовало ни малейшей возможности такого поворота событий. Между ними появился миллион вооруженных людей, а вскоре его отошлют гораздо дальше того места, откуда он написал ей это замечательное письмо, — дальше Милана.

Пришло время подумать о своем будущем и, оставаясь верной себе, Жозефина смогла распорядиться своими делами, не прибегая к клевете на человека, который когда-то боготворил ее. Через две недели после ее приезда в Наварру адъютант русского царя нанес ей визит, и она сочла, что ей повезло. Посетитель оказался ее старым другом, замолвившим за нее словечко перед своим хозяином.

Царь Александр отреагировал на эти хлопоты так, как и должен был поступить человек его темперамента. Он направил курьера с лестным и ободряющим посланием, в результате чего все вещи снова были собраны и Жозефина вернулась в Мальмезон.

Гортензия, весьма серьезно относившаяся к своим официальным обязанностям, уехала на время от своей матери, чтобы возвратиться в распоряжение обезумевшей императрицы, но как только Мария Луиза решила согласиться с пожеланиями своего отца, Гортензия возвратилась в Мальмезон и приняла участие в социальных мероприятиях, которые начали проходить под руководством ее матери Жозефины.

Дочь приехала в Мальмезон 16 апреля, как раз через десять дней после условного отречения Наполеона. В саду их дома она увидела массу казаков. На недоуменный вопрос ей ответили, что «ее мать прогуливается во дворе с русским царем».

Александр был из тех людей, которыми Жозефина могла управлять в силу своего природного дарования. Тщеславный, мистически настроенный и щедрый, царь рассматривал себя как современного рыцаря, совершающего благородные поступки. Стареющая Жозефина, которую отстранили ради более молодой и родовитой супруги, вызвала в нем рыцарское сочувствие, и он изо всех сил старался по отношению к ней быть добрым.

Он стал ей защитником, другом и наперсником в одном лице, гарантировал выплату французской пенсии, так же как и ее дочери Гортензии.

Жизнь в Париже налаживалась, и все сановники побывали в Мальмезоне. Визит к Жозефине стал обязательным для всех влиятельных и малозаметных принцев, способствовавших падению Наполеона. Атмосферой удивительного благополучия веяло от лужаек и террас дома, которые приобрели такую прелесть благодаря ее вкусу. Приехал король Пруссии, потом наследный принц Швеции, у жены которого худенькая, предприимчивая Жозефина когда-то увела венец императрицы. Сам царь часто появлялся там, играя с детьми Гортензии в жмурки, и даже шепотом поговаривали, что сын Жозефины, доблестный Эжен, может быть избран императором Франции.

Но этой самой заветной мечте Жозефины не суждено было сбыться. Это следовало согласовывать со слишком многими непокладистыми союзниками. В конечном итоге верх взяли их замысловатые аргументы и уклончивая политика Талейрана. Жирный, страдающий подагрой Бурбон вновь возвратился в Тюильри после его нескончаемых изгнаний, и озлобленная Гортензия узнала, что брат погибшего на эшафоте двадцать один год назад короля, Людовик XVIII, рассматривает 1814 год девятнадцатым годом своего правления!

Даже русский царь был не в силах переварить такую байку, когда ему сказали об этом.

Однако Жозефина, которая и сама немало жонглировала датами, постаралась обратить такой оборот дел в свою пользу. Она призвала Эжена и вскоре склонила его к тому, чтобы он постарался снискать к себе расположение нового короля.

Было время, когда Наполеон умолял ее смотреть правде в глаза, и теперь у него не было бы причин для недовольства ею. Она училась принимать факты такими, какие они есть, у человека, пренебрегавшего своими собственными правилами в подходе к реалистическому восприятию фактов. В конце концов он стал гоняться за таким большим количеством призраков, что получил для жительства помещение меньшего размера, чем то, в котором родился.

В мае 1814 года Жозефине исполнилось пятьдесят лет, и на этом она завершила свои сезоны хозяйки салона.

23 мая она принимала в Мальмезоне короля Пруссии. А Гортензия в тот же вечер в Париже принимала царя.

Позже, уже ночью, Гортензию вызвал ее брат и сообщил, что их мать серьезно больна. Царь немедленно отправил к больной своего собственного врача. Поспешили в Мальмезон и сын с дочерью.

25-го числа Жозефина планировала еще раз принять царя, но, когда он приехал, императрица оказалась слишком слаба, чтобы встретиться с ним. К середине дня 29 мая она скончалась.

Даже ее смерть послужила поводом Бурбону для очередной клеветы на Наполеона. В официальном заявлении говорилось: «…будучи очень несчастной во время правления своего мужа, она пыталась отвлечься от его грубостей и пренебрежения, занявшись изучением ботаники!»

Это обвинение было трижды лживо: Жозефина вполне наслаждалась на протяжении большей части своей жизни с Наполеоном, а ботанику она начала изучать еще на Мартинике, где когда-то росла босоногой королевой среди детей рабов. В течение их длительной связи как мужа и жены Наполеон показал себя пылким, лживым, циничным, прощающим, неразборчивым и часто раздраженным в отношении к Жозефине человеком. Но никогда он не опускался до грубостей и пренебрежения.

Сентиментальные люди в Париже — их можно было найти даже и в тот ошеломительный сезон, — которые заявляли, что бывшая императрица умерла от горя, сильно преувеличивали. Она умерла от дифтерита.

Глава 23

«Хозяин положения»

Залитый солнцем и омываемый морем остров Эльба размером всего в восемнадцать миль с востока на запад последние двадцать лет оставался тогда в стороне от самых сильных житейских штормов. На нем жили крестьяне и шахтеры, первые занимались выращиванием фруктов, вторые добывали руду доходных шахт, разрабатывавшихся еще со времен Древнего Рима. Было там и небольшое количество рыбаков, зарабатывавших себе на скудную жизнь выпариванием соли в корытах и продажей мелкого тунца.

Эльба — прекрасное место с вдающимися в сушу бухтами, густыми лесами и горной цепью в глубине острова. Однако такие красоты не занимали нового хозяина острова, если их нельзя было использовать для увеличения доходов.

Его яростная умственная активность, зажатая в небольшой лужице после того, как она располагала океанскими просторами, сразу стала искать себе выхода в разных направлениях — строительстве, реорганизации, использовании ресурсов, подсчетах. Нервная энергия, которая почти два десятилетия была устремлена на обширные континенты, теперь сконцентрировалась на одной обитаемой скале. Это благотворно повлияло на население.

Доходы классифицировали по статьям, морской флот, состоящий из старого, прогнившего двухмачтового судна и нескольких баркасов, был приведен в порядок, разработан флаг, включивший геральдических пчел Наполеона, и все игрушечные «дворцы» отдали в руки авральных бригад строителей и декораторов.

Даже сформировали армию, и, возможно, ни одна другая армия в мире не располагала таким перевесом закаленных в боях ветеранов, поскольку великие державы по своему недомыслию позволили Наполеону для защиты его крошечного королевства включить в нее шестьсот своих гвардейцев. Союзники поступили бы гораздо умнее, если бы запретили ему приглашать гвардейцев, а позволили бы взять к себе жену и сына.

Примерно с месяц Наполеон увлеченно занимался своей необременительной игрой в построение государства, но все-таки это была всего лишь игра, и вскоре он переключил свое главное внимание на прием и развлечение редких посетителей и на вытягивание из них новостей с Большой земли.

Первой приехала его сестра Полина, которую любили и братья и сестры, — красивая, чувственная женщина, чьи скандальные любовные похождения были известны во всей Европе.

Полина оказалась наиболее дружелюбной из всех прочих представителей клана Бонапартов, а также самой симпатичной и сообразительной. Однажды она позировала в голом виде знаменитому скульптору Канове. На вопрос о том, «не очень ли неудобной» была ее поза, она заметила: «Что вы, какое неудобство! В комнате пылал камин!»

Она пробыла на острове два дня, потом уехала, чтобы вернуться вновь в октябре и по-домашнему там устроиться. Череда ее головокружительных балов, праздников и театральных представлений ошеломила простых жителей Эльбы, которые начали гадать, уж не волшебная ли сила превратила их остров в сказочное место из «Тысячи и одной ночи».

А в августе приехала мать, которая тоже выражала желание остаться у сына надолго.

Суровая старая корсиканка с огрубевшими руками пришлась гораздо больше по душе жителям Эльбы, чем ее сын и дочь. Она сразу же отбросила всякую показуху и мишуру и занялась максимально возможным улучшением жизни островитян.

Она не стала разворачивать грандиозные и яркие дела или стараться превзойти блистательное поведение своей дочери, а спокойно осматривала остров и приносила людям добро в стиле знатной дамы, которая сознает свою ответственность по отношению к бедным и несчастным.

Нормальная, благоразумная мадам матушка! Ей не могли вскружить голову помпезность и благоприятные условия империи, и она не скрывала своих опасений. «Однажды все это схлынет», — предупреждала она близких, когда они смеялись над ее крестьянской бережливостью и бранили за отказ тратить деньги, которыми щедро осыпали ее. Теперь события показали, что она была права. И империя, и доходы канули в вечность, и только она смогла предложить своему упрямому сыну миллионы франков, годовое содержание которого, так охотно обещанное Бурбонами, когда он все еще не соглашался на безоговорочное отречение, теперь каждый месяц урезалось, ставя его в затруднительное финансовое положение.

По мере того как проходило лето и ослепительное солнце заливало лучами маленькое, занятое делами королевство, на острове стали появляться любопытные кругосветные английские путешественники, моряки и аристократы, кое-кто из которых воевал против этого человека свыше двадцати лет.

С ними он был разговорчив и доброжелателен. Они вежливо слушали его, когда он говорил, что вторжение в Англию прошло бы успешно и что мир стал бы гораздо безопаснее в результате заключения договора между британским военно-морским флотом и французской армией.

Потом стало слишком жарко оставаться на уровне моря, и ссыльный с небольшой группой своих приближенных перебрались в горы, расположившись в четырехкомнатном эрмитаже, в здании, построенном в прекрасном каштановом лесу и окруженном насыпью с великолепными полевыми цветами.

Именно здесь он принял 1 сентября самую выдающуюся посетительницу среди всех прочих, женщину, с которой он сиживал перед ярко пылающим камином в мрачном замке Финкенштейн во время зимнего затишья между отчаянной битвой под Эйлау и триумфальными победами при Фридланде и Тильзите.

Она немного пополнела по сравнению с днями и ночами, когда он находил утешение и испытывал экстаз в ее обществе, но все еще оставалась очень красивой. Красивым был и ее четырехлетний сын, плод их возобновленной связи во время австрийской кампании переменного успеха в 1809 году.

Визит Валевски проходил в условиях секретности, и к тому были веские основания. Весной и летом Наполеон преследовал одну первостепенную цель — заманить супругу и маленького короля Рима на Эльбу, чтобы продемонстрировать всему миру, что его породнение со старейшим королевским домом Европы все еще признается в правительственных учреждениях всего мира.

Просьба за просьбой, письмо за письмом выходили из-под его пера и открыто или тайно отправлялись на Большую землю. В них он убедительно просил Марию Луизу паковать свои вещи и приезжать к нему. Для нее он подготовил комнаты во всех жилых помещениях острова. В одном из таких писем он рассказывал об оформлении потолка в одной из приемных комнат. Там поместили изображения двух голубей, связанных бечевой. Подтекст заключался в том, что любящие друг друга лишь укрепляют связывающие их узы, пытаясь разлететься в разные стороны!

Неудивительно, что приезд Валевски замалчивался и даже выдавался за приезд императрицы и короля Рима. Нельзя было допустить ничего скандального в добавление к трудностям по организации их встречи. Никакое возобновление его связи с любовницей или слухи об этом не должны были помешать императрице либо поколебать ее решение привезти в его миниатюрное царство короля Рима.

Не было необходимости в столь изощренных мерах предосторожности, чтобы замаскировать приезд Валевски с сыном. Его уговоры Марии Луизы закончились гнетущим провалом. Его литературная обработка не произвела никакого впечатления на жену, которая уже изменила ему, и не только как супруга, но и в более важном и менее поддающемся оправданию смысле, потому что все его письма она послушно передавала советникам своего отца, а Наполеону послала уклончивый ответ только на новый, 1815 год.

Наполеон встретил Марию Валевску и ее сына на некотором расстоянии от эрмитажа, потому что ее экипаж не мог проехать туда по горной тропе. Пришлось посадить гостей верхом на лошадей, и они завершили свою поездку уже при свете луны.

Приезжих разместили в небольшом доме. Хозяин с двумя слугами довольствовался палаткой. Нам неизвестно, комфортно ли себя чувствовали посетители в том домике. Но известно то, что Наполеон всю ночь не сомкнул глаз.

Мария Валевска отправилась на Эльбу не из соображений праздного любопытства. Она не испытывала также и искушения влюбленной еще раз повидаться с ним. Она сильно изменилась с того дня, когда маршал Дюрок и князь Понятовский устроили осаду ее спальни и верные патриоты преодолели большие трудности, уламывая ее нарушить свои брачные клятвы. Ко времени посещения Эльбы и Дюрок, и Понятовский уже умерли, а Мария Валевска очень многое узнала о жизни за истекшие семь лет. Она стала значительно мудрее и печальнее в свои двадцать пять, чем была в восемнадцать, и приехала на Эльбу, чтобы поговорить о деньгах. Ее цель состояла в том, чтобы выяснить, может ли ее любовник уговорить своего зятя Мюрата оплатить наложнице императора причитающуюся ей задолженность по пенсии!

Нет ничего удивительного в том, что пенсию давно не платили. В то лето у кавалериста Мюрата были другие неотложные заботы. Он и его язвительная жена Каролина теперь отчаянно старались выцарапать из французского затмения хоть скромный доход и подстраховать себя на период весьма неопределенного будущего. Пенсия, которую император устроил для Марии из казначейства короля Неаполя, может подождать. Сын бывшего содержателя гостиницы и его хладнокровная жена нуждались в каждом дукате, который они могли заполучить.

Однако разговор о деньгах не омрачил счастливую встречу, и на следующее утро в просветах между каштанами состоялся веселый и радостный пикник.

Завтракали на открытом воздухе, ребенок сидел рядом с Наполеоном, хотя мать возражала против этого, говоря, что он будет мешать и надоест ему.

Юный Александр Флориан не подкачал, несмотря на опасения своей матери, и вел себя очень хорошо. Отец восторгался им, и, как только первоначальная застенчивость ребенка прошла, мальчик стал лепетать, обращаясь к этому любезному, игривому мужчине, которого вроде бы интересовал разговор с его матерью. Наполеон рассказывал ему о своем детстве на Корсике, где его с сестрой однажды отшлепали за то, что они смеялись над своей бабушкой.

«Я не смеюсь над своей мамой!» — заявил мальчик. Наполеон рассмеялся и похвалил его за «хорошие слова».

Они провели день, гуляя по лесу, где ребенок набрал целую охапку дикорастущих цветов. Когда наступила ночь, Наполеон проводил мать и сына к берегу, и Валевска отплыла, получив в подарок шестьдесят одну тысячу франков, и, хотелось бы надеяться, сохранила в душе еще одно приятное воспоминание.

Больше они не встречались…

15 февраля в Порто-Феррахо высадился еще один посетитель. На этот раз француз, о ком английский обозреватель Кемпбелл заметит в своем журнале: «Прибыл мужчина под видом моряка и представился как Пьетро Сейнт-Эрнесто».

Цель визита мнимого моряка на Эльбу заключалась не в оплате задолженности по пенсии. Она имела отношение к гораздо более важным делам, например повсеместному недовольству во Франции и к степени поддержки, на которую может рассчитывать бывший император, если он поставит все на организацию отчаянной высадки на континентальном берегу.

В том же месяце «прогнившее старое двухмачтовое судно», составлявшее основу нового военного флота Эльбы, тайком вышло без огней в море. Его палубы были забиты загоревшими усатыми мужчинами, которые когда-то сбрасывали королей и правительства, как кегельный шар — ряды точеных столбиков. Почти завершенные дворцы на Эльбе были забыты, поскольку пожелавший обновить их человек теперь устремил свой взор на другой дворец, где недавно поверх пчел, которые украшали ковры, пришили геральдическую лилию Бурбонов.

1 марта 1815 года небольшая флотилия пристала к берегу близ Фрежу. Через девятнадцать дней ее командир вступил в Париж, и жирный король, который утверждал, что он правил Францией девятнадцать лет, стрелой помчался к морскому берегу.

Мария Луиза с ужасом встретила эту новость. Она попросилась к своему дяде эрцгерцогу Джону на срочную консультацию. Но дядя мало что мог предложить ей в виде утешения. «Я надеюсь, что тебе и всем нам повезет и он сломает себе свою чертову шею!» — проворчал он.

Это обстоятельство, а также вереница лазутчиков, как-то сумевших пробраться к ней, дали наложнице генерала Нейпперга серьезные основания для беспокойства. Одно письмо от 28 марта, написанное всего через восемь дней после того, как орел опустился на Нотр-Дам, было выдержано в особенно резких тонах. «Встречай меня в Страсбурге, — говорилось в нем. — Я хозяин положения!»

Глава 24

«Друзья, вы душите меня!»

Наполеон прибыл в Тюильри вечером 20 марта, и помещения оказались настолько переполненными его приверженцами, дожидавшимися, чтобы поприветствовать его, что вскоре над ним нависла опасность задохнуться в этой атмосфере энтузиазма.

Он продвигался дюйм за дюймом вверх по лестнице, в то время как его сторонник отступал назад, чтобы очистить проход и ослабить давление придворных. Даже лояльная толпа выводила Наполеона из себя. Он громко крикнул: «Друзья, вы душите меня!»

Многие ли мужчины в этой истерической толчее были его настоящими друзьями и много ли женщин, которые, пользуясь его сердечностью, составили себе состояния на его поистине императорской щедрости? Не так много. Большинство из тех, кто приветствовал его возвращение, могли предъявить лишь шрамы, полученные за свою лояльность к нему.

Среди других находилась Мария Валевска, которая примчалась на почтовых из Италии, когда до нее дошли новости.

Мадам Дюшатель, объект его непродолжительной, но страстной любовной связи десять лет назад, тоже присутствовала. Она останется верной ему до самого конца.

Пухленькая невысокая актриса громко заявляла о своей лояльности и сумела каким-то образом передать ему ценную информацию.

Остальные любовницы Бонапарта либо активно выступали против него, громко осуждая его, либо не хотели ставить под угрозу свои состояния и социальное положение открытой поддержкой его дела.

Мадам де Водэ, которая не раз успешно обращалась к нему за деньгами, чтобы утрясти свои долги по азартным играм, незадолго до того направила заявление другого характера. Она просила бурбонские власти выделить ей почтовую карету, чтобы перехватить Наполеона на пути в Париж и раз и навсегда решить проблемы Европы путем его убийства.

Хохотушка, которую когда-то звали мадам Фуре и которая демонстративно раскатывала с ним по улицам Каира, — войска приветствовали ее как новую Клеопатру, — все еще наслаждалась социальной деятельностью, строчила повести, писала автопортреты и находилась на грани побега с очередным мужчиной. Она настолько отошла от слепого увлечения Наполеоном, что вскоре опубликует яростное опровержение слуха о том, будто она добровольно вызвалась сопровождать своего бывшего любовника на Святую Елену!

Оперная певица Грассини все еще пребывала в Париже или где-то рядом, но она не пела ему приветственных арий. Возможно, приберегала свой голос для мужчины, который поставит точку на судьбе Наполеона через несколько недель под Ватерлоо. Теперь ей было сорок два года, но ее талант все еще пользовался большим спросом. Так же как, похоже, и ее побочные чары.

Тереза Бургуа, актриса, которая так и не простила Наполеону потери своего богатого любовника, вела против него активную кампанию.

Бедная Элеонор, которая только что в третий раз вышла замуж и возвратилась в Париж, уже запуталась в паутине шантажа, которую соткал ее первый муж, пользующийся дурной репутацией. У нее в то время было слишком много на уме, так много, что принимать участие в торжествах по поводу возвращения Наполеона она была не в состоянии.

Мария Луиза оказалась в безопасности в Вене, где она и намеревалась оставаться, пока союзные армии снова не загонят в угол ее ужасного мужа.

Жозефина, наша Дама Побед, отошла к тому времени в мир иной.

В те дни в Париже проживала еще одна женщина из прошлой жизни Наполеона. Делать ей там было совершенно нечего, но она наотрез отказалась покинуть город. Причина такого упрямства с ее стороны крылась отнюдь не в ее уважении к Наполеону. Она проистекала из того простого факта, что Дезире Бернадот, бывшая Дезире Клари, считала, что она не может существовать вне пределов досягаемости парижских магазинов одежды и вдали от салонных сплетен Парижа.

В одно прекрасное время эта предприимчивая дама заигрывала с идеей выйти замуж за безденежного артиллериста. Но вместо этого она обручилась с генералом Бернадотом и в свое время стала наследной принцессой Швеции.

Продолжающееся пребывание Дезире во французской столице, в сущности, свидетельствовало о терпимости Наполеона и потрясающей нетактичности самой Дезире.

Меньше чем за два года до этого ее муж привел шведов в лагерь врагов родной страны. Даже меньше года назад видели, как он чванливо расхаживал по Парижу в обществе оккупантов. Такое поведение нисколько не смутило его жену. Она продолжала держать себя так, будто ее муж все еще проливал кровь за французов. Некоторые говорили, что она шпионила на союзников, но те, кто так говорил, очень плохо знали Дезире и ничего не знали о Наполеоне Бонапарте. Дезире не обладала достаточным умом, чтобы подметить нечто более важное, чем вырез или цвет бального платья соперницы. Наполеон же, хотя и отличался удивительной терпимостью к причудам старых друзей, не был настолько глупым, чтобы допустить высокопоставленного шпиона находиться у него под носом. Если бы наследная принцесса Швеции оставалась в Париже для того, чтобы сообщать о перемещениях войск, можно было абсолютно не сомневаться в том, что через час после получения информации об этом он бы распорядился задержать и изолировать ее.

Но ее не арестовали и, насколько известно, даже не установили за ней негласного наблюдения. 12 июня, за шесть дней до Ватерлоо, она все еще находилась в Париже, посещая магазины одежды и заказывая себе облачение из нанкина для верховой езды у Лероя, ведущей фирмы модной одежды.

И лишь когда союзники вновь подступили к столице, мы узнаем, что она приехала к мужу в Стокгольм, но даже и тогда сделала это весьма неохотно, жалуясь на судьбу, которая перенесла ее за сотни миль от магазинов и мест, которые одни только и наполняли ее восторгом.

Дезире тосковала по Парижу до самого конца. Она так и не смирилась со спартанскими условиями севера. Из женщин Наполеона Дезире Клари не выделялась своим очарованием, но зато действительно отличалась самыми крепкими нервами и толстокожестью.

Как только стало ясно, что союзные монархи твердо решили возобновить войну, Наполеон пошел на то, что оказалось последней вспышкой его энергии.

Женщины не играли никакой роли в его лихорадочной жизни в течение последних ста дней. Ритм жизни в Париже стал слишком быстрым для праздного времяпрепровождения.

Послали за Карно, организатором победы в далекие дни гильотины, когда Республика оказалась в опасности. Он спросил императора, одобрил ли кто из союзных держав его возвращение в Европу и, услышав отрицательный ответ Наполеона, покачал головой.

«Тогда вам предстоит сделать столько же, сколько вы уже сделали», — прокомментировал он.

Император постарался как мог, и при сложившихся обстоятельствах это было все, на что он оказался способным.

Вначале он попытался убедить своих оппонентов в том, что ему смертельно надоела война и что он возвратился во Францию только на волне неприязни к Бурбонам. Он утверждал, что ни для кого не создаст никаких проблем. Он подготовит либеральную конституцию, будет править спокойно и справедливо, не прибегая к войне.

Но этому не суждено было сбыться. Англия и Пруссия уже были на марше, за ними выступали легионы на этот раз надежно объединившихся его австрийского тестя и бывшего маршала Бернадота, за которыми вновь качались штыки батальонов русского царя.

Его престиж неимоверно повысился бы, если бы удалось уговорить приехать к нему Марию Луизу или если бы ей силой помешали сделать это, но она хотя бы предприняла попытку бежать из-под стражи отца.

Средства для осуществления такой попытки имелись. В Вене находилось много бонапартистов, и по крайней мере трое из них — гувернантка Монтескье, ее сын-авантюрист и бывший секретарь Наполеона Меневаль — продолжали оставаться фанатическими сторонниками императора.

Опасность их присутствия в такой близости от короля Рима не ускользнула от тюремщиков.

Как только Наполеон бежал с Эльбы, за одними из французских членов обслуги установили пристальное наблюдение, прочих уволили. Распорядитель личных средств императрицы приехал в апреле домой и провел с Наполеоном два часа в запертой на ключ комнате. Он рассказал новости об императрице и короле Рима, но не решился поведать Бонапарту об открытой связи его жены с Нейппергом.

Обеспокоенный муж отправил двух преданных агентов в австрийскую столицу с заданием любыми средствами найти возможность поговорить с Марией Луизой. Одному из них удалось преодолеть заграждения союзников, но его старания оказались тщетными. Мария Луиза надежно окопалась в Вене и даже слышать не хотела о Наполеоне.

Потом доверенное лицо в окружении императрицы — Меневаля — уволили, и он сумел добраться до Парижа. Меневаль был глубоко преданным своему бывшему хозяину человеком, но очень мягкосердечным. Он только решился намекнуть на то, что там происходило, когда Наполеона сослали на Эльбу.

К тому времени Наполеону и так стало ясно, что его жена бесстыдно и вероломно предала его, но политическая целесообразность требовала не распространяться на сей счет в Париже. Было гораздо лучше, чтобы народ продолжал верить, что императрицу и ее сына удерживают против их воли, потому что это создавало вокруг него ореол мученика, а в такую критическую минуту малейшее проявление сочувствия было ему дорого.

Меневаль все-таки представил ему неоспоримое свидетельство намерений императрицы. Она отказалась от опеки над своим сыном за два дня до того, как его отец возвратился в Париж и, поступая таким образом, написала: «Я никогда не соглашусь на развод, но тешу себя надеждой, что он согласится на то, чтобы мы расстались дружелюбно. Это теперь неизбежно, но нисколько не затронет моих чувств благодарности и уважения к нему».

Такое заявление, несомненно, продиктовали советники ее отца или, может быть, сам Нейпперг. Ум Марии Луизы не был способен на столь сложные мысли, не говоря уж о том, чтобы фиксировать их на бумаге.

Когда провалились все усилия убедить ее приехать к нему, Наполеон обратился к возможности похищения сына. Он обещал большую сумму денег любому, кому удастся выкрасть четырехлетнего наследника у австрийских охранников.

Сын «мамы Киу» обдумал пути и средства достижения этой цели, начались продолжительные беседы о похитителях в плащах и разбойниках с кинжалами, а также поездки в экипажах с переодеванием. Однако в конечном счете он сам бежал из Вены, один. Но его возвратили на границу, арестовали и содержали под охраной до тех пор, пока все не кончилось, а Наполеон обратился в бегство.

Для большей уверенности «маму Киу» тоже арестовали и содержали под стражей.

Между тем поднимался занавес перед последней сценой, и императорская армия двинулась к полю своей последней битвы на северо-востоке.

Перед ее уходом парижане в последний раз насладились картиной императорского величия, когда Наполеон проводил смотр своим войскам на Марсовом поле.

Сопровождаемый эскортом из герольдов, эскадронов сверкающей амуницией кавалерии и ветеранов гвардии, император ехал в своей карете, известной по его коронации. Вместо обычного боевого облачения, на нем были шелковые одежды, императорская мантия и шляпа, украшенная перьями страуса. Он сидел один, и те, кто видел его, вспоминали, что первая жена Бонапарта умерла, вторая жена перешла в стан врага, а его сын находится в заключении, окружен чужеземцами. Многие жалели его, но мало кто уже верил в его способность повернуть колесо Фортуны в свою пользу.

Они могли бы ошибиться, во всяком случае, на некоторое время.

Через две недели после своего последнего пышного парада он разгромил пруссаков под Линьи и повернул войска на англичан, стоявших у горного кряжа, прикрывавшего Брюссель. После этого дела пошли вкривь и вкось. К закату солнца 18 июня этого бледного располневшего авантюриста вновь теснили по дороге к Парижу в окружении остатков его разбитой гвардии.

21 июня он вернулся в столицу. Нервничающие политики этого города были бы рады отделаться от него. Он предпринял еще одну неуверенную попытку отречься в пользу своего плененного сына, но никто не отнесся к этому всерьез, и в конечном итоге он без всякой цели направился в Мальмезон.

Его эскорт включал нескольких мужчин, за головы которых было обещано вознаграждение, и двух женщин, которые были рядом с ним во время его триумфов, таких женщин, которых не могут сделать безразличными никакие превратности судьбы. Одна из них была его мать. Другая — его падчерица и невестка Гортензия, девушка, которая безутешно плакала, когда услышала, что он собирается жениться на ее овдовевшей матери.

Именно Гортензия сопровождала его несколько недель назад во время посещения им Мальмезона.

Вместе они прошлись по комнатам, где каждый предмет мебели, каждая штора, ковер и картина на стене свидетельствовали о несравненном вкусе Жозефины. Когда он задержался у комнаты, где она умерла, то сказал Гортензии, что предпочитает войти в нее один, а когда вышел оттуда, она увидела на его глазах слезы.

Теперь Жозефина покоилась в могиле недалеко, возле селения Рей, но они пока еще не смогли выбрать время, чтобы навестить кладбище. Победившие союзники вступали в пригороды Парижа, а его самого объявили вне закона. Пруссаки распорядились стрелять в него без предупреждения.

Но даже зная об этом, он не мог заставить себя уйти оттуда. Куда он может пойти, что станет делать? Он почти что решил бежать в Америку на фрегате, но к тому времени, когда добрался до побережья, английские крейсеры уже заблокировали все выходы в Атлантический океан.

Даже самые близкие его люди отступились от него. Его мать говорила, что хотела бы поехать с ним за море, но он заметил ей, что она слишком стара для такой прогулки. Ему ужасно недоставало наличных денег, и Гортензия отдала ему свое драгоценное ожерелье, зашив в шелковый пояс, как будто он был молодым авантюристом, собиравшимся в путешествие по незнакомому континенту.

Гортензия оставалась рядом с ним в течение всех этих беспокойных дней и покинула его лишь тогда, когда сама решила отправиться в изгнание, узнав о его решении сдаться представителям британского флота.

В последнюю неделю безумной растерянности ничего не было известно о Валевски или о других прекрасных женщинах, которые всегда вились вокруг него с надеждой обратить на себя его взгляд на балах, дневных приемах и играх в вист. Знаем только о его падчерице Гортензии и невозмутимой мадам матушке, которую так и не удалось убедить, что империя не более реальна, чем горсть корсиканского зернистого песка.

Другие мужчины и женщины рассыпались, сговариваясь с Блюхером и Веллингтоном или пришпоривая своих лошадей, вроде Солта и Нея, перед самым появлением заградительных отрядов Бурбонов.

Друзья не слишком тесно окружали его…

Глава 25

Тропическая Сибирь

Случайные посетители комнаты, которую занимал Наполеон в Лонгвуде, его официальной резиденции на острове Святой Елены, сразу же поражались отвратительной неказистости этой комнаты.

При виде складной походной кровати, непритязательной обстановки или неказистого маленького очага вряд ли можно было предположить, что вы попали в спальню человека, который когда-то управлял половиной мира. Единственным напоминанием о прежнем положении в жизни его обитателя были портреты.

На стене, прямо над каминной решеткой, висел портрет Марии Луизы кисти Исаби. С правой стороны, ближе к двери, находился портрет Жозефины. По всей комнате по бокам этих картин разместились шесть портретов короля Рима. Но там совсем не было портретов хоть кого-нибудь из множества женщин, за которыми он ухаживал. Похоже, он перерос неразборчивость.

Было и многое другое, что он перерос, когда ступил на катер корабля «Нортумберленд» и был перевезен на скалу за якорной стоянкой, которая станет печальными задворками эпилога.

За последние полтора года он сильно постарел и пополнел настолько, что почти оправдало экстравагантные преувеличения английских мультипликаторов.

Его работоспособность снизилась от уровня выработки двадцати человек до уровня двоих-троих и должна была сократиться еще больше, так как ссылка снижала его умственные способности.

У английских властей не было настоящей необходимости вводить столь изощренные предосторожности против повторного побега и третьего притязания на мировое господство. Болезненный страх перед покушением на убийство сильнее сдерживало его честолюбивые замыслы или то, что о них напоминало, нежели цепь английских часовых, отмечавшая границы острова.

Помимо полноты, его физическое состояние оставляло желать лучшего. Он мог раньше находиться дни и ночи в седле с интервалами по два-три часа для сна, теперь же часами лежал в постели и подчас даже не одевался до послеполудня! Такие посещавшие его мечты, как вербовка в армию, не относились к ближайшему будущему, но к середине нового столетия, когда его сын достигнет совершеннолетия, а имя его отца станет впечатляющей легендой.

Он говорил о своих прошлых походах, как будто сражения проходили во времена Александра Македонского. «Иногда, — говорила мадам де Монтолон, входившая в его свиту, — это было похоже на то, как будто бы я была в другом мире и слушала слова мертвого».

И все-таки была одна черта его характера, которая не изменилась, и заключалась она в его удивительной способности реагировать на непосредственность и веселость детворы.

Именно эта черта характера Наполеона проливает луч света на мрачную убогость жизни ссыльных. Она освещает подобно лампе в сумерках унылость мелких домашних склок, инфантильность ревности, заботы о том, что могло бы быть в ином случае, и угнетающее противодействие тирании британского губернатора и его узколобых хозяев в Лондоне.

Один лишь этот аспект жизни Наполеона демонстрирует всю серость Лонгвуда, необходимость проветрить спертую атмосферу этих разочарованных людей, главным занятием которых стало сидеть и рассуждать об относительной прелести толстых или тощих сожителей или спорить о том, кто виноват в некоторых полузабытых политических ошибках или неверной тактике былых сражений. Кроме того, возможно, что интерес Наполеона к молодым и энергичным как-то освещал жизнь двух женщин, призванных послужить пародией имперского великолепия в этих тропических сумерках. Эти женщины продолжали обращаться друг к другу, произнося высокопарные титулы, даже когда гадали, кого из них император позовет вечером к ужину.

Наполеон прибыл на скалистый остров 18 октября 1815 года, но до 10 декабря его официальная резиденция была еще не готова к проживанию.

На промежуточные недели его поместили в павильоне купца недалеко от единственной якорной стоянки на острове, а в этом купеческом домике обитала сирена в лице озорной, смешливой девицы-сорванца, четырнадцатилетней мисс Бетси Балкомб, младшей дочери в семье.

Именно этой английской мисс Бетси Наполеон припишет заслугу в том, что она предотвратила наступление полного маразма великого ума.

Поставщик Вест-Индской компании Уильям Балкомб поселился на острове Святой Елены в 1807 году, когда его второй дочери Бетси исполнилось шесть лет. Схожесть черт ее лица с чертами Жозефины сразу же поразила Наполеона, как только он познакомился с ней. Если сегодня сравнить портреты этих двух женщин, то действительно можно увидеть потрясающее сходство. У обеих такие же спутанные волосы, мягкий покорный рот и отличной формы нос, слегка выступающие скулы и покоряющее выражение кротости.

Но в младшей дочери миссис Балкомб не было и намека на мягкость или покорность. Она росла на свободе в одном из самых одиноких уголков обитаемого мира. Она была дерзкая, нахальная, с мальчишескими ухватками и совершенно неуправляемая. Наполеон, которому нравились в детях такие черты характера, был пленен при первом же разговоре с ней.

Они встретились на следующий день после его прибытия, и Наполеон пришел в восторг, когда узнал, что эта девочка бегло говорит по-французски.

Он тут же занялся проверкой уровня ее образования, забросав массой вопросов, и на все она ответила без всякой застенчивости.

Однако в одном из вопросов он попросил ее назвать столицу России, и, когда она ответила «Москва», он тут же спросил, а кто ее поджег?

Это смутило даже Бетси, но она все равно оказалась на высоте положения. Сначала она сказала, что не знает, но он резко заметил ей, что «она это очень хорошо знает». Тогда она ответила, что город подожгли русские, «чтобы отделаться от французов!».

Он от души рассмеялся, получив такой оригинальный ответ. Они сразу же стали друзьями, резвились в самом павильоне и вокруг него, взбирались вверх и спускались вниз по каменистому склону сада, что сильно напоминало возню первого консула и Жозефины в библиотеке Сен-Клу или игры императора с императрицей на Бискайском пляже в последние дни их брачной жизни.

Они всегда находились вместе, и взрывы их смеха резали уши небольшой группы придворных, которые наблюдали за этими необычными сценами. Им трудно было примириться с такой легкой фамильярностью ребенка с человеком, который выиграл шестьдесят сражений, назначал и смещал королей перед тем, как сесть за обеденный стол. Когда их веселые поддразнивания переходили границы здравого смысла, когда, например, Бетси выхватывала его драгоценную саблю из ножен и начинала размахивать ею над своей головой, делая резкие выпады в его сторону и оттесняя к стене, держа его там до тех пор, пока его не выручали ее мать или сестра, он награждал ее щипком за проколотое ухо и натягивал ей нос.

Иногда его поддразнивание доводило ее до слез. Так, например, она прямо обвинила его в мошенничестве при игре в вист, а он наказал ее тем, что убежал с ее бальным платьем и закрылся в своей комнате, громко хохоча в ответ на отчаянные просьбы вернуть одежду перед танцами.

Насколько более счастливыми оказались бы его годы на Святой Елене, если бы он продолжал жить возле Бриарса, рядом с добрыми Балкомбами, вместо того чтоб переехать в мрачную резиденцию, которая превратится в людской муравейник раздоров и интриг.

Его дружба с Балкомбами продолжалась и после переезда, потому что мистер Балкомб стал не только его аккредитованным поставщиком, но и союзником, настолько близким союзником, что сэр Хадсон Лоу, губернатор, в конце концов выслал эту семью с острова.

Они уехали в марте 1818 года, когда Балкомба стали подозревать в передаче подпольной переписки на материк и обратно.

Ничто так ярко не обнажает мелочность души сэра Хадсона Лоу, чем последующее ведение этого дела.

Лоу обвинили в превышении полномочий в отношении арестованного, и он обратился к Балкомбу с просьбой дать опровергающие это показания. Быстро получив желаемое, Лоу снял обвинения в соучастии против торговца. Но вплоть до этого момента подозрение материально сильно повредило карьере Балкомба.

После снятия обвинений добродушного поставщика назначили колониальным казначеем Нового Южного Уэльса, а это означало, что обвинение его в передаче незаконной почты не воспринималось серьезно английским правительством.

Бетси уехала с острова вместе с отцом и позже приехала к нему в Австралию. Впоследствии она вышла замуж за мистера Абеля и опубликовала в 1844 году свои воспоминания. Книжка приобрела большую популярность и выдержала четыре издания.

Ее знакомство с бывшим императором странным образом сказалось на ней в зрелом возрасте. О ней благосклонно вспомнил Наполеон III и подарил ей полоску земли в Алжире, который недавно стал колонией Франции.

Французские ссыльные называли остров Святой Елены тропической Сибирью, где место страшного холода занимала невыносимая жара, а вместо бескрайней и безлюдной пустоты наблюдалась сводящая с ума теснота и скованность движений. За время шестилетнего пребывания там французы не переставали выступать против суровых условий жизни.

Беря пример с Наполеона (который рассматривал эту контратаку в качестве последней кампании в пользу признания своей династии), ссыльные боролись против своих тюремщиков с отвагой и настойчивостью, достойными лучшего применения.

В действительности их положение, хотя и докучало им при негибком режиме узколобого губернатора, не отличалось особыми неудобствами или неоправданными ограничениями. Климат не нравился, и система надзора Лоу, несомненно, раздражала, но при определенных ограничениях были разрешены мелкие судебные разбирательства, и целый ряд жалоб основывался на реальных лишениях.

Именно из-за такой обстановки непрерывной борьбы невозможно с большой достоверностью определить, что произошло на острове Святой Елены. Ни один отдельный отчет, а их существуют десятки, не дает непредвзятой картины, но каждый напичкан слухами, обвинениями, контробвинениями, а иногда и явным вымыслом.

За те шесть лет, что Наполеон прожил на этом острове, никто не покинул его, не испортив свою репутацию.

Сплетни и скандалы вылетали с этого скалистого острова как клубы отравленного пара. Говорят, что более смертельная враждебность, чем возникает на поле сражения, подобно бактериям появлялась в затхлой атмосфере двора, в резиденции губернатора и в комнатах барака.

Трудно оценить связь Наполеона с несколькими женщинами на острове, и особенно с двумя француженками, которые сопровождали своих мужей в добровольной ссылке. Наблюдателей там было достаточно, но, к несчастью, ни одному из них доверять нельзя.

Последние любовные связи Наполеона, если их действительно можно назвать любовными связями, смутны из-за противоречий.

Группа придворных, которая последовала за своим господином на остров Святой Елены, не включала известных деятелей, чьи имена звучали во времена империи по всему Парижу. Среди них было пять офицеров — трое в звании генералов — и две придворные дамы. Были также три камердинера и другие слуги в дополнение к штатному врачу.

Наибольшей известностью из них пользовался генерал Бертран, который служил Наполеону всю сознательную жизнь и после Дюрока стал главным церемониймейстером двора.

Следующим за ним в порядке очередности был граф Монтолон. Оба эти преданных человека взяли с собой своих жен.

Жена Бертрана, высокая, стройная представительная женщина, была дочерью ирландского ссыльного. Она обладала очарованием ирландской женщины и обычно сопутствующей живостью темперамента. Она разделила высылку Наполеона на Эльбу, и двойная лояльность ее мужа представляла для нее наибольшую проблему в их семейной жизни, действительно столь большую, что, услышав об их общем переезде на остров Святой Елены, она попыталась (хотя и не очень серьезно) выброситься через иллюминатор в Плимутском проливе! «Спас» ее супруг, крепко ухватив за ногу. Савари, ставший свидетелем этого события, не отплывал на остров Святой Елены и мог позволить себе рассматривать все как большой розыгрыш, но опасения, подтолкнувшие графиню к прыжку, остались у нее во время длительного плавания на «Нортумберленде». Капитан судна Мейтленд хлебнул с ней немало хлопот.

Похоже, что по прибытии она акклиматизировалась гораздо легче, чем другие, и оставалась с Наполеоном до конца, показав пример верности и преданности, которому не было равного среди людей этой отчаявшейся общины.

Понятно, что ходили обычные в таких ситуациях слухи о ее репутации. И после того как ее соперница графиня Монторон уехала с острова, Наполеон, как полагают, проникся безумной страстью к мадам Бертран и гневно поссорился со своим врачом Антоммарчи, ибо не мог склонить его к тому, чтобы тот уломал мадам Бертран заменить мадам Монтолон в качестве его сожительницы.

Страсть Наполеона к мадам Бертран почти наверняка преувеличена. Она ему нравилась, а слепая преданность графа Бертрана своему кумиру устранила бы любые препятствия для открытой связи. Но к тому времени физическое состояние Наполеона сильно ухудшилось и произошла соответствующая перемена в его отношении к женщинам. Яростная стычка с врачом из-за мадам Бертран действительно случилась, но она, возможно, имела другую, более глубокую подоплеку.

Меньше сомнений относительно его связи с Альбиной Монтолон, потому что ее репутация дает повод для подобных предположений.

Альбине исполнилось тридцать пять лет, когда она высадилась на Святой Елене. Это была здоровая чувственная женщина с огромным жизненным опытом, дважды разведенная за прелюбодеяния. В третий раз она вышла замуж за графа Монтолона, столкнувшись с общественным порицанием.

Предполагают, что Альбина Монтолон стала регулярной любовницей Наполеона, а ее муж, безумно преданный граф, не видел в этой связи ничего зазорного или смущающего. Утверждается также, что графиня родила девочку, отцом которой, несомненно, был Наполеон, и что в результате возникшего скандала она уехала с острова в июле 1819 года.

Однако относительно этой связи существуют гораздо большие сомнения, чем в других случаях наполеоновских увлечений дамами из домашнего окружения. Некоторые из рассказчиков о ссылке, внушающих доверие, не говорят об этой связи и не упоминают дитя любви. Это позволяет думать о том, что связь получила бы гораздо большее документальное освещение, если бы она имела приписываемые ей пропорции. Если она вообще имела место, то носила случайный, вялый характер, как его увлечение Элеонор или некоторыми менее знаменитыми женщинами театра.

Конечно, это не была большая страсть, подобная той, что когда-то вспыхнула у него к Дюшатель или Валевски.

Самым сильным аргументом, который подтверждает такую связь и подлинную личность отца и ребенка женского пола (записанного в справочнике острова «Кто есть кто» как «ребенок Монтолона»), является то, что Наполеон завещал мужу этой дамы два миллиона франков «как доказательство моего удовлетворения исключительной заботой обо мне, проявленной за шесть лет… и как вознаграждение за потери, которые он понес в своей резиденции на острове Святая Елена».

Невольно приходится гадать об истинном характере «потерь» Монтолона. Они, должно быть, значительно превосходили ущерб верного Бертрана. Он получил всего пятьсот тысяч франков!

Природная доброжелательность Наполеона к случайным знакомым во время ссылки сослужила ему хорошую службу. До того времени, когда ограничили его передвижение и он стал уныло бродить возле Лонгвуда, он установил дружеские отношения с целым рядом островитян.

Но для этого им сначала надо было побороть ужас перед ним. В течение многих лет их пичкали страшными историями и нелепыми карикатурами, в которых он представлялся ужасным чудовищем. И они удивились, когда увидели пухленького, любезного и часто шутливого собеседника.

Одна сверстница Бетси Балкомб просто застыла от ужаса при виде знаменитого заключенного, и ее просто пришлось заставить познакомиться с ним. Бетси воспользовалась этой замечательной возможностью и подговорила Наполеона оправдать страхи своей подруги. Она посоветовала ему приветствовать свою подругу целой серией его знаменитых гримас.

Такая выходка вполне соответствовала его диковинному чувству юмора, и он с радостью согласился и, строя самые страшные рожи, чуть не до смерти напугал бедного ребенка. Бетси стояла рядом и умирала от хохота.

Никто из других взрослых так не угождал молодым людям, как «старина Бони».

На острове были две молодые женщины, которых он не собирался пугать. Вместо этого он придумал для них прозвища. Симпатичная мисс Робинсон стала Нимфой, и новости об их дружбе скоро разнеслись по всему острову, угрожая ее репутации. Наполеон с презрением воспринял слухи об этом. «Бог мой! — воскликнул он. — Я ни разу не сошел с лошади, когда разговаривал с ней».

Другую молодую женщину, которая ему понравилась, при крещении назвали Почка розы. Она была дочерью фермера. Они часто встречались и разговаривали во время его прогулок по полям. Она сохранила приятные воспоминания о бывшем императоре, когда вышла замуж и покинула остров примерно за год до его смерти.

Нимфа тоже вышла замуж и привезла своего мужа в Лонгвуд для встречи с Наполеоном, когда тоже собиралась уезжать с острова в 1817 году.

Совершенно неосновательны слухи о том, что эти молодые женщины совершили непозволительное даже в том смысле, как поступала миловидная Бетси, которая отбрасывала в сторону всякое достоинство, когда пленник поощрял ее сделать это.

Когда Балкомбы уехали с острова, Наполеон в качестве прощального подарка послал Бетси коробку конфет. Оставаясь верным себе, сэр Хадсон Лоу конфисковал ее. Он, вероятно, подозревал, что в каждой конфете содержится закодированное послание для отчаявшихся бонапартистов в Париже.

Время текло, и Европа постепенно приходила в себя после почти двадцатидвухлетней войны.

В основном семья Наполеона и его друзья сделали все возможное, чтобы плыть по течению. Если время от времени отзвуки его последней кампании на Святой Елене доходили до них, то они ничего не делали или едва шевелились, чтобы способствовать его успеху на континенте.

Сестра Каролина, веселая вдовушка с тех пор, как ее муж Мюрат был убит в бессмысленной попытке имитировать бегство Наполеона с Эльбы, вскоре снова вышла замуж и выбрала для церемонии бракосочетания не какое-нибудь другое место, а именно Вену. Мюрат был глупцом, щеголем и в последние дни империи презренным предателем, Наполеон чуть ли не задохнулся в ярости, услышав о бесчувственном поведении сестры.

Мария Луиза продолжала дарить своему любовнику незаконнорожденных детей, и каждый ребенок решением ее одобряющего отца становился принцем или принцессой.

Другая Мария, Мария Валевска, не процветала. Ее великовозрастный муж, старый граф, который был так польщен неожиданной популярностью своей жены в 1807 году, умер до Ватерлоо, а вскоре после того, как Наполеон отправился на остров Святой Елены, Мария вышла замуж за отдаленного кузена Наполеона, драгуна, отличившегося на службе в императорской гвардии. Обоих супругов выслали за их лояльность к Наполеону в период Ста дней.

В свое время они получат разрешение возвратиться в Париж, и в то время казалось, что стиль жизни Марии похож на судьбу почти всех любовниц Наполеона — «подходящий» брак, решительное осуждение бурного прошлого и респектабельная, обеспеченная старость.

Но судьба обделила ее. Она довольно быстро вмешалась в ее жизнь, и Мария умерла в возрасте двадцати восьми лет. Смерть наступила через полгода после того, как она слегла в подаренном ей Наполеоном доме на знаменитой теперь улице Победы в декабре 1817 года.

В течение нескольких последних лет смерть активно поработала среди старых друзей Наполеона. Его бывший адъютант Жюно, который был так пленен смуглой красой Нила и флиртовал с горничной Жозефины в карете, катившей в Италию, впал в буйное помешательство в результате ранения в голову и умер в своем поместье в 1813 году.

Начальник штаба Бертье, которого прозвали «женой императора» и который стоял на коленях перед портретом обожаемой мадам Висконти в пустыне, выбросился из окна, когда увидел, что на человека, которого он бросил, наступают русские войска.

Дикий, непредсказуемый Ней, благородное поведение которого во время русского отступления пронесло его через всю Европу, попал под пули заградительного отряда Бурбонов, так же как и его ненавистный соперник Мюрат.

Благожелательный Дюрок, церемониймейстер двора, который так настойчиво стучался в двери спальни Марии Валевски, был убит в бою. Маршала Брюна разорвала на части толпа сторонников Бурбонов, маршал Бессьер погиб в бою, а князь Понятовский, поляк, который уломал Валевску принести себя в жертву ради страны, утонул во время отступления от Лейпцига. Маршалы Ожеро и одноглазый Массена, два других ветерана великих дней в Италии, скончались в течение двух лет после Ватерлоо.

Однако оставался целый ряд старых друзей, которые продолжали жить и ловко приспособились к новым временам и меняющейся обстановке. В их число входил камердинер Констант. Он научился оставаться незаметным при исполнении своих обязанностей в Тюильри и теперь нашел хорошее применение этим своим навыкам. Он улизнул после первого отречения и рекомендовал преемника отправить императора на Эльбу и на Святую Елену. Констант стал занятным человеком. Ему предстояло написать всю подноготную историю императорской опочивальни.

Хохотушка, светловолосая Клеопатра египетской кампании, примерно в это время сбежала с авантюристом, но у нее на уме был не только роман. Она активно инвестировала свои деньги в южноамериканскую торговлю.

Третий оставшийся в живых человек — это Жоржина, страшно растолстевшая к тому времени, но глубже и глубже влезавшая в долги по мере того, как театральные счета увлекали ее на дно.

Несчастная красавица Элеонор, доказавшая Наполеону, что он может все-таки быть отцом, тоже запуталась в денежных хлопотах. Ее сын Леон еще недостаточно вырос, чтобы заняться вымогательством, но первый муж Элеонор, мошенник Ревель, все еще изо всех сил старался выжать побольше прибыли из женитьбы 1805 года.

Еще один императорский обломок находил жизнь нелегкой во время ссылки своего отца. Наполеон II, которого когда-то именовали королем Рима, все еще пребывал на положении заключенного в Вене. Его лишили последнего французского слуги, когда его няне выдали в 1816 году ее паспорт.

Красивый, чувствительный мальчик пяти лет оставался надеждой всех бонапартистов мира, и поэтому его сторожили так же тщательно, как охраняют отчаянного преступника.

Его австрийские опекуны напряженно трудились, чтобы заставить мальчика забыть свой родной язык и говорить только по-немецки, но мальчик оказался сильным духом, и было трудно стереть из его впечатлительной памяти сознание того, кто он такой.

Дедушка Франц и его приспешники не прекращали своих усилий и в конце концов пошатнули сопротивляемость мальчика. А для матери он будто вовсе и не существовал, так мало она уделяла ему внимания. Она наслаждалась жизнью с Нейппергом и вообще не встречалась со своим сыном до того времени, когда в возрасте двадцати одного года он не оказался на смертном одре.

После Ватерлоо внесли некоторые поправки в планы относительно будущего ребенка. Вместо того чтобы стать принцем Пармы и наследником владений матери, как было первоначально обещано, его сделали герцогом Рейхштадтским, владельцем незначительного немецкого герцогства. В документах, выписанных на имя сына, Наполеон совершенно не упоминался.

Гордая, старая мадам матушка жила в ссылке и приходилась сицилийской бабушкой этому мальчику. Она презрительно хохотнула, когда ей рассказали о венских проделках. «Мы отомстили Австрии, — сказала она, — потому что, когда они подсунули Марию Луизу моему сыну, это было сделано не в стиле предоставления ему жены, а скорее наложницы! У моего внука никогда не будет лучшего имени, чем то, которое носил его отец!»

Это было верно, но уже начинало утрачивать значение.

Находясь за тысячи лье, на изолированном скалистом острове в Атлантическом океане, человек, так прославивший свое имя, достиг такого этапа своего жизненного пути, когда он мог правильно оценить титулы, правила поведения и придворную мишуру.

Он умирал, и умирал в больших муках, потому что его некомпетентный хирург поставил неправильный диагноз, когда Наполеон стал жаловаться на боли, и прописал ему рвотный камень, а у него был рак желудка!

Завещание он написал давно. Теперь же сделал к нему лишь небольшую приписку. Силы начинали покидать его, и по острову разнеслась весть о том, что через несколько дней или даже часов все будет кончено, но это никак не отозвалось на его тюремщиках, потому что теперь появилась масса поводов для споров. Какое ему следовало назначить хирургическое лечение? Какую установить диету? Какое имя и звание должно быть записано на могиле?

Он страшно мучился, умолял дать ему хоть ложечку кофе, который ему строго-настрого запретили. Перед тем как он утратил дар речи и сознание окончательно покинуло его, присутствовавшие при кончине англичане и французы угадали ход его мыслей. Он снова и снова повторял слова «маленький король, маленький король…». Потом мысли о сыне оставили его, и ум целиком сосредоточился на главной заботе всей жизни. Он больше не шептал имя своего сына, не звал Жозефину или свою мать, австрийскую жену или какую-нибудь из женщин, которые обнимали его. В три часа утра 5 мая 1821 года он произнес последние слова. Вот они: «Во главе армии».

Именно это орудие привело его к власти, и оно осталось с ним до самого конца.

В пять часов сорок девять минут вечера того же дня он скончался. Эту весть срочно донесли до Дома плантации, чтобы оттуда переслать в каждый царствующий двор Европы.

Его похоронили в одном из любимых им мест и отдали ему все воинские почести. У могилы установили почетный караул, и гарнизон не снимал этого караула в течение всего времени, пока гроб с ним покоился в этой каменистой земле.

Его сердце удалили при вскрытии и в соответствии со строжайшим наказом, данным Антоммарчи, должны были отослать Марии Луизе. Врач не подчинился этому наказу, и правильно сделал, потому что, когда он приехал в Вену и пытался передать бывшей императрице последние записки Наполеона, она наотрез отказалась принять его. Она уже собралась обручиться с Нейппергом, чтобы нормализовать свою жизнь. Имя ее мужа преднамеренно опустили во время заупокойной мессы, которую она заказала. Поэтому на кой шут ей сдалось его сердце!

Две женщины могли искренне оплакивать его, но обе они — Жозефина и Мария Валевска — уже сами переселились в вечность. Осталась только одна женщина, которая выслушала подробный рассказ Антоммарчи о последних днях Бонапарта, последних словах и последних его пожеланиях.

В течение двух дней хирург рассказывал все это крестьянке с суровым лицом, которая родила этого беспокойного гения. Она не проронила ни одной слезы, заставляя Антоммарчи снова рассказывать о каждой детали последних минут на Святой Елене. Потом она скрестила руки на груди и стала жить в своих воспоминаниях. Она пережила его на пятнадцать лет, упрямо отказываясь от разрешения Бурбонов возвратиться в Париж.

Она вспоминала его лепет о звездах и судьбе, но когда она ослепла и стала угасать, ее наконец-то, должно быть, коснулся его звездный луч. Когда ей сообщили, что на Вандомской площади возводят статую Наполеона, она улыбнулась и пробормотала: «Вот как? Значит, император опять в Париже!»

Иллюстрации

Наполеон в 1790 году

Императрица Жозефина, статуя Виталь-Дюбре. Безупречный вкус Жозефины повлиял на новую французскую моду; императрица была очень красива, обладала великолепной фигурой, на которой прекрасно выглядели самые экстравагантные наряды

Жозефина в саду Мальмезон, портрет кисти Прудона; императрица очень любила это место, а цветы, которые она там посадила, сейчас растут по всей Франции

Мадемуазель Марс, портрет кисти Жерара. Ее красота однажды заставила императора прервать военный парад

Мадам Фуре; французские войска окрестили ее новой Клеопатрой. Исследователи считают, что этот автопортрет она написала после разрыва с Бонапартом в 1800 году

Мадемуазель Жорж (Маргерит Жозефин Веймер), актриса, которая поймала в свои сети Наполеона, когда ей было 17 лет, и хранила память о нем до конца жизни, почти полвека после того, как император умер

Польская графиня Мария Валевска. В отличие от Жозефины она предпочитала предельно простые наряды. Портрет кисти Лефевра (1807 год)

Мария Валевска вскоре после первой встречи с сиятельным любовником

Императрица Жозефина, портрет кисти Жерара времен ее коронации

Императрица Мария Луиза, портрет кисти Жерара. 18-летняя принцесса до первой брачной ночи с Бонапартом не знала мужчин

Императрица Мария Луиза и престолонаследник, Наполеон Франсуа Жозеф Шарль Бонапарт, король Римский и герцог Рейхштадтский (оба портрета кисти Жерара). Наполеон боготворил сына, который умер от чахотки в 21 год

Content

Рональд Фредерик Делдерфилд
Жены и любовницы Наполеона. Исторические портреты

Глава 1 Муж и любовник

Глава 2 «Не сомневайтесь в моем желании…»

Глава 3 «А что мы будем там делать?»

Глава 4 «А счастлив ли сей плут?»

Глава 5 Всепоглощающее дело жизни

Глава 6 «Как странно ты влияешь на мое сердце…»

Глава 7 Нотр-Дам в честь побед

Глава 8 «Да здравствует Клеопатра!»

Глава 9 Отправной пункт и голос

Глава 10 Ужин для двоих

Глава 11 «Любви довольно и одной минуты»

Глава 12 Сцена и салон

Глава 13 «Вечносущий я»

Глава 14 «Отсутствует и неизвестен»

Глава 15 «Насколько длинны зимние ночи…»

Глава 16 Лучший друг императора

Глава 17 Принцесса, которая шевелила ушами

Глава 18 «Смеялась она или плакала?»

Глава 19 «Зенит моего счастья»

Глава 20 Снежная сцена

Глава 21 Компаньон

Глава 22 Жозефина развлекает гостей

Глава 23 «Хозяин положения»

Глава 24 «Друзья, вы душите меня!»

Глава 25 Тропическая Сибирь

Иллюстрации