Эдуард Николаевич Веркин

снарк снарк. Книга 2: Снег Энцелада

На совещании правительства Крыма из шкафа неожиданно вышел человек.

Глава 1. Соя России

Я проснулся и выпил стакан воды, через две минуты принял хлорофилл, утро — мерзость, которая всегда с тобой, неизбежная мерзость. Дотянулся до термоса, залил кипятком имбирь и вышел на балкон.

По кафелю хрустели жемчужные тараканы — с вечера я забыл на столике миску с клубникой, за ночь тараканы успели обглодать ягоды, уснуть, умереть, безнадежно высохнуть. Потрескивали. Мне нравилась эта их выдумка — при нажатии тараканы щелкали и рассыпались в летучую серебрянку, и ветер сразу уносил прочь их ненужные тараканьи души.

Голубая бухта проснулась, по тротуарам спешили к морю пузатые отдыхающие с надувными матрасами, от воды тянуло диким йодом, и уже в шесть просыпались и пропитывали жестью воздух старательные цикады. Каждое утро я выходил на балкон посмотреть горизонт, к этому часу на море выстраивались в разноцветную очередь к Новороссийску сухогрузы и танкеры; я разглядывал их в бинокль и иногда запоминал названия. По вторникам всегда приходила синяя светлая «Мария‑2», по четвергам к рейду выруливал угрюмый «Тубагач».

В этом году побережье переживало нашествие жемчужных тараканов со Ставрополья, они уничтожили посевы фундука и сейчас разбирались с посевами яблок. Пестициды бессильны; к сентябрю, когда можно будет призвать школьников, тараканы сожрут все, их перестали клевать даже воробьи, сдались, тараканов непростительно много, почти как дураков. Во вчерашнем выпуске новостей агрономы Краснодарского края призывали власть встать на защиту сельского производства единым сокрушительным фронтом.

Подо мной на втором этаже проснулись отдыхающие из Кемерова: некий мужик кисло курил на балконе и слушал радио, сообщалось, что молодой человек из Кореи приручил кобру, а она неблагодарно вцепилась ему в глаз.

Я хотел сделать соседу замечание насчет курения, несколько раз глянул вниз и увидел свою блондинку.

Вчерашний ветер пообрывал с балконов трусы и полотенца отдыхающих, и неплохая очкастая блондинка с ресепшена обирала их с розовых кустов и автомобильных капотов; блондинку, кстати, я наметил сразу по заселении. В прошлом году здесь работала рыхлая и одновременно постная баба в желтых стразовых шлепанцах, мне не нравилось на нее смотреть, а в этом сезоне качество персонала заметно выросло и радовало перспективами. Так что вчера вечером я сунул в кармашек шорт пять тысяч и выкинул их за перила.

Имбирь заварился, я добавил лимон, мед и стал пить.

Имбирь несвежий. Лежалый, избыточно волокнистый, с отчетливой горчинкой. Вкус приглушенный, присутствует водянистость. Впрочем, тут пенять только на себя: не догадался привезти свежего — пей дровянистый. А мед радовал больше, чем утро.

По тропинке к морю спускались собаки, две белые и одна черная, некрупные, размером со средний валенок. Собаки очумело пробирались между камней, а приблизившись к воде, стали лакать. Здешние собаки пьют соленую воду и едят медуз, от этого они выглядят как зомби, кривоногие, косопузые и полуслепые. Хотя собаки почти все новые, прошлой осенью из парка сбежал леопард, бестолковый и молодой. Вместо того чтобы вернуться в горы, спустился сюда, передавил старых здешних псов, а потом провалился в колодец, поломался и издох. Некоторые считали, что леопард был вовсе леопардихой и успел окотиться на пустыре за фээсбэшным полигоном, так что где-то тут в травах подрастает леопардовый выводок.

Допив имбирь, я спустился на первый этаж.

На батарее напротив ресепшена сушились развешенные ночные потери, и я отметил, что блондинка относилась к своим обязанностям тщательно, разместила трусы и полотенца не вперемешку, а по принадлежности — «м» и «ж». Я нашел на радиаторе свои шорты и проверил карман, деньги остались на месте. Блондинка в очках стала нравиться мне еще больше, тщательные и честные обычно самые буйные, вечером попробую познакомиться. Хотя на нее, похоже, нацелился Спартак, вчера два раза заказывал у нее хинкали и хачапури по-аджарски. Но со Спартаком я, если что, справлюсь, он вялый, хотя и рослый. Спартак, кажется, из Вологды. В Вологде молодой человек приручил рысь и вскоре очень об этом пожалел.

Я вышел во двор, занял шезлонг, размялся, прыгнул в бассейн, пронырнул его вдоль два раза и выбрался погреться.

Блондинку лучше пригласить в «Вердану», это на Набережной и прилично. Или, может, к себе на квартиру, хотя так не очень интересно. Возможно, в здешнюю «Лозу», там, похоже, научились готовить мясо. Сегодня за завтраком закажу блины с творогом и персиковым вареньем и скажу. Или лапшу в обед и скажу.

Девушка, а вы ведь занимались художественной гимнастикой, правда? Вы гениально двигаетесь, у вас чудесная фигура, вы должны великолепно танцевать. Да, сначала поломается — здесь к ней каждый первый со стаканом клеится, но я подарю ей странную орхидею. Арман два дня назад получил груз из Голландии, он сделает хорошую композицию, чуть пугающую, но прекрасную. Арман тот еще упырь, но мне должен, мои ивенты ему треть оборота приводят, так что постарается. Орхидея, «Вердана», прогулка на катере или лучше на яхте, все-таки парус гораздо романтичнее. Так и сделаем.

Я заглянул в Интернет и посмотрел два ролика. Первый — про молодого корейца, павшего жертвой самонадеянности в обращении со змеей. Его действительно укусили в глаз, правда, я сильно сомневался, что кобра. Но, может, и кобра. Несчастный переоценил свои укротительские возможности и поплатился, впрочем, выжил. Второй ролик — про любознательную девушку, потерпевшую гастрономическое фиаско с дурианом. Стучался тревел-блогер, но они, честно говоря, стали надоедать со своими предсказуемыми трипами, сами блогеры, кажется, предчувствовали падение, и от этого их творчество становилось все безобразнее.

Пискнул телефон. Писал Луценко, отчитывался. Заключительный рабочий день конференции заведующих детских дошкольных учреждений прошел, в принципе, гладко. Участники зачитывали доклады, обменивались презентациями, перенимали опыт, говорили о толерантности, здоровой и нездоровой, об организации музработы и популяризации дошкольного чтения, о проблемах с финансированием и коммуникациями. Скандал, слава богу, развития не получил, Луценко пусть с трудом, но уговорил поэта Ивана Уланова не читать новых стихов про похождения нутрии Дроси Ку, заведующих же попросил не устраивать Уланову бойкот — все-таки телевидение собирается приехать, все-таки толерантность и всякое прочее. Так что Уланов ограничился исполнением под гитару гимна работника дошкольного образования, сочиненного им же и ставшего популярным в корпоративных кругах. Многие подпевали. Зачинщица скандала — долгорукая заведующая, выступившая с осуждением современной детской поэзии и громко назвавшая Уланова говном, — вчера сидела смирно. По исполнении рабочего листа Луценко проводил заведующих до гостиницы и проследил, чтобы все помнили, что завтра, то есть сегодня, последний день мероприятия, его закрытие и банкет.

К июню конвенции, фестивали и симпозиумы начали сливаться в одно непрекращающееся мероприятие. Открытие-прения-выходной-мастер-классы-закрытие-банкет, мастершип хлебопеков, фестиваль мастеров короткого метра «Кочерыжка», съезд-перекличка потомков Лермонтова — сезон выдался трудовой и неспокойный. Иногда нам с Луценко удавалось параллельно вести два прогона, и случалось так, что с утра было открытие конвенции моих любимых миниатюристов, а вечером гремел буйный салют окончания бизнес-тренингов «Холодные звонки». В результате миниатюристы в моей голове постепенно смешивались с маникюристами, и над всем этим гордо реяла короткометражная кочерыжка, но я кое-как держался.

Сегодня закрытие и банкет. Мне не хотелось присутствовать, но выбора не оставалось, я организатор. Кроме того, несколько заведующих явно собирались обратиться ко мне по поводу проведения их региональных конференций, и предстояло обсудить тендеры, аренду, скидки и другие полезные вопросы. Затем выходной. Надо непременно устроить выходной. Поехать в горы, к источникам. Взять с собой блондинку. С блондинкой в горах хорошо, культурно. Отдохнуть, через неделю стартует конвенция «ЗОЖ‑18», а это серьезно — работы там по колено и работа серьезная. И деньги за нее получены серьезные и уже частично потрачены на аренду спортбазы, бассейна и стадиона…

Я поморщился.

Зожники заметно привередливее заведующих детсадов, с ними возни на порядок выше. Заведующие живут в двухместных номерах, зожникам подавай одноместные, заведующие питаются в столовой, зожникам подавай фитнес-бар, заведующим я заказал памятные футболки, зожники пожелали памятные сумки, причем не с принтами, а с вышивкой. С этим возникли некоторые сложности, болванки сумок разошлись еще в апреле во время слета кондитеров, пришлось заказывать новые. Их привезли из Шуи два дня назад, Луценко отправил заказ швеям… Но можем и не успеть. Предводитель зожников А. Треуглов — занудный и придирчивый тип, формат надписи на сумках согласовывали полтора часа, шрифт казался ему вялым и неэнергичным, а цвет недостаточно мотивирующим. Если бы не деньги, я с зожниками за километр не связался бы, я сам зожник.

В столовой отеля заиграла энергичная музыка, и я, обрядившись в халат, отправился завтракать.

Блондинка расставляла стулья, раскладывала салфетки, наполняла солонки и перечницы. Я устроился в углу возле термопота, чтобы любоваться блондинкой издали.

Она была хороша, ладно крутилась с тряпкой между столиками и на меня не поглядывала, что, безусловно, обнадеживающий знак. И возраст подходящий, ближе к тридцати — пора трезвого осознания экзистенциального факта, что сама ты, голубушка, не тянешь и без сочувствия понимающего человека и впредь будешь загорать на раздаче, а значит, не стоит особо ломаться.

— Доброе утро, — блондинка приблизилась и изящно достала из кармашка фартука блокнотик. — Что кушать будете?

— Блины с вареньем.

— С виноградным, кизиловым, с орехами?

— С кизиловым, — почему-то выбрал я.

— Минутку!

Блондинка поспешила на кухню, я в очередной раз отметил, что с кормы она тоже ничего, джинсы не на каждую красиво садятся.

Опять позвонил Луценко, сказал, что едет, но немного застрял и у него есть сомнения. Он стал рассказывать про сомнения, я не очень понимал, в чем они заключались, потому что Луценко не только рассказывал, но и ругался с соседями по пробке. Я же наблюдал за своей блондинкой. Она пританцовывала возле окна раздачи, это мне нравилось, я люблю, чтобы легкий характер, а у этой наверняка легкий. Интересно, как ее зовут? У блондинок имена всегда не такие, как у брюнеток, блондинка редко Анна и часто Елена. Но эта вряд ли Елена, Елены не такие. Скорее всего, Наташа, хотя мне имя Наташа не нравится, лично я за Ирину. Но не будем забегать вперед.

Блондинка вернулась с блинами и кизиловым вареньем. Я хотел сказать ей про фигуру, гимнастику и чудесные закаты в ресторане «Вердана», но тут со стороны жилых корпусов прибежал мальчишка с телефоном и пластиковой винтовкой. Мальчишка устроился за центральным столом, повесил винтовку на стул, нагло подозвал блондинку и стал заказывать завтрак. Яичницу, но чтобы без соли и желток оставался жидким, и чтобы никакого перца, и чтобы снизу не пригорело, а огурцы пусть порежут вдоль, и еще какао, но непременно несладкий, лучше вообще обезжиренный. Он уже справился с заказом, но тут пожаловала мама мальчишки и стала перезаказывать. Настроение у меня испортилось, я съел блины, они были отвратительны, после чего поднялся в номер.

В десять приехал хмурый, невыспавшийся Луценко, объяснять ничего не стал, и мы двинули в центр.

Со стороны Кабардинки безнадежно коптила утренняя пробка, Луценко нетерпеливо пробирался по обочине, соскакивал на объездные, ругал детсадовцев, сигналил таким же обочечникам и торопыгам, снова ругал заведующих, которые, как выясняется, преследовали его всю сознательную жизнь.

— …Мать на лето отправляла меня к тетке, а тетка была матерая заведующая, лютейшая просто! Она в круглосуточном саду работала…

Луценко лет тридцать, он москвич. Настоящий, коренной, к морю переехал для легкого дауншифтинга и здоровья, да и прижился. Он тоже, кстати, собирается в Черногорию.

— …И меня в этом саду же и держала! Представляешь каникулы?! А дети меня ненавидели, при каждой возможности лупили. Мать ничего и слушать не хотела, я из этих садов не вылезал…

А я люблю заведующих, они дисциплинированны и благодарны.

— Так я астму и заработал, — пожаловался Луценко. — От бумажной пыли. До сих пор от каждой газеты чихаю… Куда, сука, прешь!

Нас подрезал красненький джип, и некоторое время Луценко занимался толканием с этим джипом, в результате победа была решительно одержана, красный отступил и теперь волочился в хвосте.

— Во люди! — прицокнул Луценко языком. — Лезут и лезут, лезут и лезут, десять километров за мной лезет… Ты бы видел, как они вчера лезли в дольмен!

— Кто? — насторожился я.

— Да все. Вечером сначала на гору захотели, ну, поехали, в смету ведь входит. Половина сразу разбежалась по белым медведям…

Луценко стал рассказывать про то, как заведующие разгулялись в зоопарке, а он их там ловил. А я опять думал про очкастую блондинку. Надо признаться, я большой очкастых блондинок аматер. Девушка в очках обычно выглядит строго и недоступно, но стоит ей очки снять, как лицо становится беззащитным и милым, и резкость этой перемены меня всегда удивляла и радовала. Я представил, как поеду на источники с блондинкой, сниму с нее очки и поправлю распущенные волосы…

— …Я им говорю: дольмен — это совсем не то, что вы думаете, это не пирамида, в нее башку совать не надо, но они разве слушают?! — возмущенно рассказывал Луценко. — Это памятник исторический, оберегается государством, куда там…

И само собой, одна застряла. Луценко с досадой рассказывал про произошедший казус, а я не очень слушал, такое у дольмена происходило каждый год, кто-то обязательно застревал, ничего, в сущности, страшного, надо лишь взять масло на подъемнике. Может, пригласить блондинку с собой? В Черногории все девки как шпалы, пока найдешь подходящую…

— …Ушастенькая такая попалась…

Луценко притормозил на повороте, я неосторожно поглядел в окно и увидел, что на меня из-под деревьев смотрит пыльный осел, обычный такой, с неприкаянными ушами. А у блондинки уши, кажется, нормальные. Не особо видно за волосами, но я больше чем уверен, если бы у ней были крупные уши, я бы несомненно заметил их через волосы. У приличных девушек всегда умеренные уши. Могу поспорить, моя блондинка никогда не полезла бы в дольмен, не стала бы испытывать прочность истории ушами. Кстати, лично я полагаю, что дольмен — это ловушка вроде мышеловки. Раньше в горах водились какие-нибудь животные, типа лам или альпак, длинношеие, или, может, карликовые верблюды. Первобытные люди забрасывали внутрь дольмена приманку — сено или древний силос, эти ламы чуяли, засовывали башку в дырку и застревали. В день так можно было штук пять наловить. Сколько тысяч лет прошло, а работает. Умели раньше делать. В женщине уши — весьма важная часть, с этим глупо спорить, в Черногории, кстати, с ушами засада…

— …Вон, видишь, та, что справа!

Я очнулся. Голова гудела. Давление, что ли.

— Ты что, спишь? — усмехнулся Луценко. — Витя, очнись, тебе в отпуск пора сходить, а то скоро на ходу дрыхнуть станешь. Приехали! Последний рывок!

Действительно, оказалось, что мы приехали. Машина припарковалась возле зала для конференций, на ступенях топтались участницы, справа стояла довольно рослая девушка с отставленными ушами и сигаретой в пальцах.

— Еле вытащили, — Луценко указал на рослую.

— Бывает, — согласился я.

— Думаю, теперь она хочет отдать нам долг за спасение, — предположил Луценко. — И подружка у нее вроде есть. Не застревала, но тоже ничего. Ты как?

— Пока воздержусь, — ответил я.

Зачем мне застрявшая, у меня есть блондинка.

— Как хочешь…

Мы отправились искать Милицу Сергеевну и встретили ее возле гардероба. Луценко стал обсуждать что-то по технической части, а я проследовал в зал, но дошел только до Уланова. Поэт установил возле лестницы на галерею раскладной столик, устроился за ним на раскладном стульчике, продавал свои раскладные книги и ставил затейливые автографы желающим.

Мы поздоровались. Обычно Уланов мне приятен, как приятны все неудачники, но сегодня почему-то чувствовалось иначе. Сегодня он надел дурацкий оранжевый цилиндр и оранжевый с крупной искрой сюртук, это мне сразу не понравилось. Возможно, потому, что от Уланова густо несло застарелым табаком, человек же в оранжевом должен пахнуть по крайней мере мятой. Лучше апельсинами. В целом же Уланов был непривычно взволнован, с ходу подарил сборник стихов с дарственной подписью и сочувственно спросил:

— Поедешь в Керчь? Где-то через месяц?

— Зачем?

— Там фестиваль аниматоров. У меня есть знакомый…

Уланов трогательно мечтает, чтобы по его стихам сделали мультфильм.

— Нет, — сказал я.

Поеду в Черногорию. С блондинкой с ушами, буду там кусать ее за эти застенчивые уши.

— Понятно, — вздохнул Уланов. — Слушай, Витя, а у тебя на Европу выходов нет случайно? Ну, типа по старой памяти, а?

Рядом с ногами Уланова стояла собачья переноска, в которой отчаянно жужжало.

— Зачем тебе?

Переноска периодически вздрагивала, заведующие, не знакомые с Улановым, поглядывали на это испуганно.

— Ну так, мало ли… Понимаешь, у меня тут мысли…

Уланов наивно мечтает покорить Европу. И его вроде как издают в Финляндии, но Уланову этого мало, он хочет премию Андерсена.

— Понимаешь, Витя, они там все смотрят на меня как на…

Уланов замолчал, мимо презрительно прошествовала давешняя долгорукая блюстительница.

— Ладно, — сказал я. — Попробуем что-нибудь придумать. Но ты должен…

Я посмотрел долгорукой вслед.

— Да не, Вить, не переживай, — успокоил Уланов. — Я давно привык.

Он поморщился.

— Знаешь, хочется…

— Слушай, мне идти, — я махнул в сторону зала. — Давай вечером, хорошо?

Я поспешил в зал, сел в третьем ряду с краю, отсюда отличный обзор. Голова ощущалась подозрительно легкой.

Заведующие прибывали, входя в зал поодиночке и группами, рассаживались. Долгорукая уже заняла место и сидела гордо и вызывающе. Ненавижу таких, ладно бы за правду боролась, так ведь обычная дура.

Зазвучал гимн, сочиненный Улановым. Насколько я знал, гимн снискал популярность в профессиональной среде, а строки «пройдя по кручам жизненных дорог, всегда вернусь в свой детский сад родимый» были размещаемы на благодарственных грамотах и выкованы на памятных медалях. Я сидел, размышляя о том, что мне, пожалуй, будет этого не хватать. Зональных соревнований «Фидер России», ярмарок «Рабочая одежда и обувь», олимпиады имени Мичурина, симпозиумов «Урбанистика и урбанисты», региональных этапов конвенции «Ножи и топоры», гастро-фестов «Вепрево колено», «Лукоморье» и «Змеевик». Вряд ли в Черногории такое есть, ну разве что какой пресный праздник брынзы, день первой пырленки и вечеринка вяленых помидоров. Но зато там много других плюсов. И если после сезона хватит денег открыть зал, то…

Мои грезы прервал Луценко, он уселся рядом, неучтиво почесал подбородок и сообщил:

— И все равно ты, Витя, паршиво выглядишь. Все в порядке?

— Да, — ответил я. — Немного угорел, душно…

Это все Уланов. Я неосторожно вляпался во влажную табачную безнадегу, разлитую вокруг Уланова, и, похоже, теперь сам плотно вонял отсыревшими сигариллами.

— Я сам угорел, Витя. Но ничего, скоро все закончится, отдохнем по-человечески.

— Хорошо бы. А как…

Я кивнул на долгорукую.

— Милиция говорит, что она все уладила, — шепнул Луценко. — Эта чиканошка обещалась не дурить, тихонько посидит.

Милица Сергеевна Качерян — сотрудник Департамента образования, чудесная хлебосольная женщина с округлой прической, это мое третье с ней мероприятие. Хотя в том, что чиканошка дурить не будет, я сомневался, это воньливый разбор, без скандала таким не живется. Но Луценко прав, скоро все закончится, скоро выходной.

— Она тут пыхтела других подстроить, — сказал Луценко. — Типа как наш поэст выйдет на сцену, так они все восстанут и покинут зал с гордым видом.

— И что?

— Никто не повелся. Все же знают про Ваню, он жжет…

С этим не поспоришь, Уланов выступает хорошо, про него знают, в Интернете полно роликов. Никто не согласился, я не удивлен, Ваня хорош.

— Вот и славно.

Зал заполнился окончательно. Гимн стих. Милица Сергеевна поднялась на сцену.

— Воспитывать надо действительно сердцем! — провозгласила она и указала на транспарант.

«Воспитывай сердцем!» — над сценой покачивалась длинная растяжка.

Милица Сергеевна сказала, что конференция завершается на высокой ноте, сегодня будут самые важные доклады, в частности, ее доклад на тему «Практики и методы актуализации возрастных предпочтений». Название доклада мне понравилось, почти в рифму, я бы на месте Уланова сочинил в этом направлении стихи.

— …Проблемы улучшения коммуникации чрезвычайно актуальны и важны, — рассказывала Милица Сергеевна. — В возрастных группах четырех-семи лет коллективное чтение необычайно эффективно…

Кажется, я уснул. Наверное, я действительно угорел в тот день, муторно и тяжело, и воздух был быстро выдышан и пропитан практиками актуализаций и предпочтений; я чувствовал, как всем собравшимся в зале плевать на приучение к чтению, все ждут банкета, а вечером купаться…

— Витя! — громко шептал Луценко. — Витя, просыпайся! Скоро наш Видоплясов!

Я открыл глаза. На сцене продолжала находиться Милица Сергеевна. Она, кстати, вполне ничего.

— А теперь перед нами выступит известный поэт Иван Уланов, — объявила она. — Лауреат премии «Успех», дипломант конкурса «Южная лира»!

Неожиданно я понял, что не хочу слушать Уланова. Обычно я все эти зверства переношу привычно легко, но сегодня с утра…

Но Уланов успел осквернить подмостки своим присутствием.

— Надо нашего поэста зожникам присоветовать, — посоветовал Луценко. — Он их как трактор грелку сплющит.

Возможно, Луценко прав. Уланов и нас сейчас как трактор, богатая идея…

Уланов не спеша приближался к микрофону, непонятным образом умудряясь заполнить пространство всей сцены. Оранжевый цвет. В оранжевом всего слишком много, Уланова было слишком много, и я знал, что со стихами его станет еще больше.

До Уланова мы работали на праздниках с поэтом Шариковым. У детей с этой фамилией никаких негативных коннотаций не возникало, чем сам Шариков активно пользовался, выходя к публике со связкой разноцветных воздушных шаров и во время выступления запуская их гулять по залу. Дети визжали в восторге, и работой Шариков был загружен всегда; когда же его приглашали на взрослые мероприятия, он читал сальные лимерики от лица того самого Шарикова. Правда, года три назад Шариков посчитал, что на юге России его дарованию тесновато, и отправился покорять Москву, где быстро прозрел и поступил в народный театр. Пришлось прикормить Уланова.

Несмотря на фамилию, фантазией Уланов обделен не был, и его творческий метод соответствовал дню: Иван никогда не читал стихи от собственного лица, поручая декламации текущему лирическому герою — нутрии Дросе, тушканчику Хохо, котику Жо или утконосу Кириллу. Для оживления выступлений у Уланова имелось несколько перчаточных кукол, сшитых по спецзаказу старым саратовским кукольником и хранившихся до выступления в собачьей переноске. Перед представлением Уланов натягивал куклы на электрические игрушки вроде тех, что продавались вечером на Набережной, и выпускал эту механическую живность на волю. Пока он читал стихи с куклой на руке, другие с пиканьем и жужжанием куролесили вокруг.

Сегодня на сцену Уланов, как обычно, прихватил переноску. Он уверенной походкой выступил к микрофону, поздоровался с Милицей Сергеевной и поклонился в несколько фривольной манере залу, отчего я понял, что нового скандала, скорее всего, не избежать — долгорукая пуристка в первом ряду выпрямилась еще сильнее, до звона, сомнений в ее намерениях не оставалось.

Уланов поправил микрофон и объявил, что он всегда готов, а его маленькие друзья хотят прогуляться, встречайте, аплодисменты, аплодисменты. После чего открыл переноску и выпустил нутрию Дросю, котика Жо, утконоса Кирилла и тушканчика Хохо Тунчика. Перехватив тушканчика за уши, он вытряхнул из шкуры моргающий разноцветными огнями пластиковый робо-шар, а саму шкуру надел на руку.

— Здравствуйте, ребята! — мерзким голосом провизжал Хохо Тунчик.

В зале захлопали, я почувствовал значительное отвращение. Уланов местами энергичный поэт и надежный контрагент, но по части эстетики у него присутствовали недочеты. Хохо Тунчик — по замыслу вроде бы природный тушкан — сильно напоминал сатира, хоботок нутрии Дроси был чересчур длинный, так что ей приходилось завязывать его бантиком, котик Жо имел выраженный уркаганский вид и носил четкую кепку, утконос Кирилл напоминал пучеглазую и слабоумную сковородку.

— А вы что валяетесь?! — Хохо повернулся к своим товарищам. — Подъем!

Уланов три раза громко хлопнул в ладоши. Электрические куклы ожили и принялись хаотически двигаться вокруг поэта.

— Наш Карабас, — прокомментировал Луценко.

Я не стал спорить.

Уланов спрятал Хохо за спину, оглядел зал, заметил свою супротивницу и сказал несколько слов обычным человеческим голосом. Про высокое творчество и призвание, про привлечение читателей и воспитание добрых чувств и про чувство благодарности, которое испытывает ко всем ценителям художественного слова. А еще похвастался, что книгу про Дросю будут издавать в Финляндии и сейчас он ведет переговоры о производстве анимационного сериала.

— Я рад нашей встрече, — сказал Уланов. — Привет, Геленджик!

После чего Хохо Тунчик появился из-за спины мастера и пискляво провозгласил:

— Как я ходил в планетарий и другие истории!

Шар, извлеченный из куклы Тунчика, залился на сцене безобразным хохотом, Хохо, напяленный на руку Уланова начал:

— Однажды темной ночью, уж выбившись из сил, тушканчик Хохо Тунчик…

Все-таки Уланов определенный талант, не зря я его привадил. Он умудрялся читать стихи про похождения Хохо Тунчика настолько двусмысленно, что не оставалось никаких сомнений, кого именно разнузданный тушканчик имеет в виду под «цаплей — мерзаклей» и «курицей — придурицей». Декламация сопровождалась выразительными кривляньями самого Тунчика — насаженный на пятерню Хохо вздрагивал, неприлично дрыгал копытцами, икал, глюкал губами. Разумеется, все эти жесты он отправлял в сторону долгорукой заведующей. И с каждым жестом на нее смотрело все больше и больше коллег.

— Не выковав лопаты, не выстругав весла, наш Хохо рассмеялся и молвил…

Удивительно, но электрические игрушки совершали с выступлением Уланова видимую гармонию. Дрося выписывала нервные восьмерки, то и дело замирала, а затем начинала довольно гадко верещать, котик Жо паралитически размахивал передними лапами, словно пытался обнять нечто невидимое, слабоумный утконос Кирилл то полз, то переворачивался на спинку и дрыгал конечностями. Мигающий шар, извлеченный из самого Хохо, неожиданно и высоко подпрыгивал. Происходящее на сцене то ли намеренно, то ли случайно соответствовало мытарствам лирического героя.

— Тушканчика поймали и вот уже ведут, и ощущает Хохо за ухом острый зуд…

Кажется, что это все-таки было не стихотворение «Как я ходил в планетарий», а совсем другие истории, не такие жизнерадостные, но не менее поучительные. Во всяком случае, про планетарий и поход в него в стихах ничего не говорилось, а повествовалось, как тушканчик разочаровался в жизни, стал мелким асоциальным элементом и попал в нравственные сети коварной крысы Крысы. И вместе они стали азартно тырить зерно из хозяйских закромов. Но, как и полагалось, коварная Крыса подставила Хохо, скрылась с награбленным, а Тунчик оказался в крысоловке и теперь ожидал заслуженного шкуродера. Злоключения Хохо вызывали в зале сочувствие.

— Подруги отвернулись, оставили друзья, и перед ним предстала костлявая судья…

Уланов выпучил и скосил глаза в сторону долгорукой. Ценительница поэтов старой школы сдержалась.

Подобное случалось не так уж и редко, конфликты. К примеру, на конференции «Пищевая промышленность» повздорили приволжские сыроделы, на выставке «Фурнитура‑16» швея порвала платье другой швее, про драки кинематографистов на «Кочерыжке» можно и не говорить, так что я не особо удивлялся, надеясь лишь на то, что все ограничится относительно мелким дебошем.

На сцене между тем намечалась некоторая авария — котик Жо, описывая широкую дугу, запнулся за провод микрофонной стойки. Жо сбился с пути, зацепился за Дросю, они упали и стали барахтаться, возмущенно жжикая моторчиками. Дрося ерзала на спине, а свалившийся сверху котик лупил ее лапами по голове. Дрося ошалело верещала.

— Нормальненько, — сказал Луценко. — Я недавно в театр ходил на «Грозу», там вообще на заборе трахались.

Сидевшая рядом пожилая заведующая поглядела на нас с осуждением.

— Вам что, билетик сделать? — спросил Луценко.

Пожилая заведующая отвернулась. В жизни мне удивительно везет на хамов, я их словно притягиваю. Чтобы отвлечься от неприятной реальности, я стал делать вакуум и напрягать камбаловидные мышцы, но это не помогало; утконос Кирилл с трудом пытался перевернуться со спинки, но, похоже, заряд его батареи иссякал, так что утконос только греб воздух лапами. Пластмассовый шар отрешенно подпрыгивал и хохотал все заливистее. Весь этот казус развивался вне поля зрения Уланова, увлекшегося чтением своих стихов.

— Мать умывает руки и протирает стул, и в двери входит Хохо, раздавлен и сутул…

— Не нажрался ли наш Видоплясов? — поинтересовался Луценко.

Голова начала слегка побаливать, мне показалось, что я уже сидел в этом зале, на конференции библиотекарей модельных библиотек, хотя, конечно, это так и было, я много раз присутствовал на подобных мероприятиях и нередко бывал раздавлен и сутул.

Дрося, извиваясь, почти высвободилась из объятий котика Жо, все, наверное, обошлось бы, обошлось, но роковой удар нанес утконос Кирилл.

Долгорукая заведующая кипела, словно разыгрываемое представление каким-то образом относилось к ней лично, на ее лице всплывали выпуклые малиновые пятна, под кожей словно нерестились рубиновые черепашки.

— И понял тогда Хохо, запнувшись за порог, пришла пора седая сбираться в Таганрог…

— Все-таки нажрался…

Луценко снимал на телефон.

Утконос Кирилл, аккумулировав в себе последнее электричество, сумел перевернуться на пузо. Однако задние лапы у него окончательно перестали шевелиться, и теперь утконос, судорожно вздрагивая, полз на передних. В сторону Дроси и котика Жо. Глаза его, сигнализируя о низком уровне зарядки, моргали желтым цветом.

— Давай, терминатор! — крикнул кто-то из зала.

И Кирилл не подвел. Он приблизился к своим электрическим товарищам, замер на секунду, будто собираясь с силами, затем встопорщился сзади на котика Жо.

Зал восхищенно вздохнул.

— Это лучшее, что я видел в жизни, — сообщил Луценко. — Эссбукетов! Жги!

В этот раз Кирилл, Дрося и Жо составили композицию вполне себе недвусмысленную, хотя и противоестественную по сути.

В зале уже хохотали вовсю. Долгорукая сидела, окаменев. Луценко, давясь смехом, снимал на телефон. Куклы на сцене старались вовсю. Дрося верещала, котик Жо дрыгался, придавленный Кириллом, сам Кирилл совершал поступательные движения и сверкал глазами. Шар подпрыгивал и гоготал, возгоняя в зале новые волны зрительского смеха.

Я осторожно нашел в зале Милицу Сергеевну. Она старалась сдерживаться.

Все эти конвенции праноедов и съезды пчеловодов изначально несут в себе заметный сюрреалистический компонент, но иногда… Иногда реальность окончательно сдается под человеческим натиском, оседает, и давно будничный Кафка обретает не только дух, но голос и плоть. Я был здесь, был.

К сцене выскочила та самая девушка, рослая, застрявшая вчера в дольмене. В руках у нее была фотокамера, и застрявшая уже открыто снимала то поэта Уланова, то кукольную свадьбу, то долгорукую заведующую.

И та не выдержала.

— Прекратите! — она вскочила с места. — Прекратите же! Вы разве не видите?! Вы не видите, что он пропагандирует?!

Долгорукая взбежала на сцену и оттолкнула Уланова от микрофона. После чего напала на кукол и принялась их топтать. Уланов, кажется, впал в некоторое оцепенение, стоял и смотрел с печалью. Милица Сергеевна поспешила на сцену, но не успела — долгорукая с хрустом раздавила и Дросю, и котика Жо, и утконоса Кирилла; верткий прыгающий шар избежал расправы, но прыгать и смеяться перестал. Милица Сергеевна схватила долгорукую за плечи и вытолкала за кулисы, но было поздно — куклы лежали недвижимы.

Грустный финал.

— Экий Расемон, — задумчиво произнес Луценко.

Я вздрогнул.

— Что?

— Смешно, говорю, — сказал Луценко. — В этот раз что-то… слишком.

Луценко хмыкнул. Из-за кулис раздался завывающий крик. Я представил, как Милица Сергеевна бьет долгорукую головой об стену, и подумал, что это, безусловно, правильно.

— Кабуки-стайл, короче, — добавил Луценко.

Уланов снял оранжевый цилиндр.

— И в замолчавшем мире, где нет прямых дорог, идут рука́ об ру́ку утенок и бульдог.

Так закончил свои стихи Уланов.

— Я же говорю, — кивнул Луценко. — Все так и есть. Люблю тебя я, мама, и простираю стул. Ваня, жги!

Но Уланов удалился, а Милица Сергеевна вернулась, она была слегка взъерошена, словно на самом деле боролась с долгорукой и победила не без усилий.

— Откройте окна! — попросила Милица Сергеевна. — Душно…

Несколько человек кинулись открывать окна. Милица Сергеевна поглядела на раздавленные игрушки.

— Коллеги! — как можно жизнерадостнее сказала она. — Коллеги! Хочу объявить, что наша конференция подошла к концу! Программа выполнена… И даже перевыполнена…

Милица Сергеевна посмотрела в сторону кулис, выдохнула. Она явно наметила куда более объемную речь, но, похоже, административное усердие ее окончательно покинуло.

— А сейчас у нас традиционный банкет!

Заведующие захлопали и стали подниматься с мест, банкет — дело святое. Я сам люблю банкет, но сегодня на него не хотелось.

— Гусару придется доплатить, — Луценко указал на обломки игрушек. — Или на фиг его пошлем?

Утенок и бульдог.

— Давай пошлем, ему все равно деваться некуда. К тому же он сам виноват.

Луценко жадный, это слабость.

— Я подумаю, — пообещал я.

Заведующие быстро выходили.

— Ладно, я пойду, прослежу, — Луценко указал на выход. — Последний дюйм, он трудный самый.

Луценко поспешил за заведующими, скоро я остался один в пустом зале.

Воздух постепенно успокаивался, пыль оседала на кресла, сами кресла поскрипывали, и за кулисами что-то скрипело, словно Милица Сергеевна продолжала там страстно душить долгорукую скандалистку. В театре в это время на сцену выходят сосредоточенные работники сцены, но у конференций своя специфика — на подмостки выбежала кошка. Села под микрофонной стойкой, стала было чистить шерсть, но электронный шар неожиданно подпрыгнул. И кошка подпрыгнула и шарахнулась прочь. Ладно.

Полдень. Цикады запускались на пик, разогретые улицы опустели и дышали битумом, пахло выгоревшей хвоей, хотелось к морю, в сторону Джугбы прошел вертолет.

Я вышел из конференц-зала.

Во внутреннем дворике вовсю шумела музыка, пахло кебабом, зеленью и печеным хлебом.

Банкетные столы размещались буквой «П», Уланов и долгорукая были рассажены на разные концы стола вне прямой видимости. Долгорукая успокоилась, но на всякий случай Милица Сергеевна держалась рядом с ней, а вот по правую руку от долгорукой сидела застрявшая в дольмене. Думаю, это устроил Луценко. Возможно, ему хотелось пошалить, впрочем, это могло получиться и не нарочно, я знаю, есть такие дни, когда все валится из рук и происходит не так, как надо.

Банкет развивался быстро и как полагается: заведующие пили коньяк, вино и водку, закусывали шашлыком, хлебом, жаловались на недостаточное финансирование и одновременно поднимали тосты за администрацию своих муниципальных образований. Долгорукая сидела смирно, скрипела вилкой по фарфору. Шашлыком она пренебрегала, однако водку приветствовала, закусывая огурцом и петрушкой, горько морщась после каждой рюмки. Девушка же, застрявшая в дольмене, разобравшись с горячим, захотела еще и духовной пищи — после очередного тоста объявила, что не разделяет столь критического подхода к современной детской поэзии, да что там, она сама немного детский поэт и уверена, что сейчас в этой сфере происходит много интересного. И что Уланов вполне себе ничего, не худший, в сущности, вариант.

Долгорукая на это ответила, что она сама доктор наук, а из-за таких стихов, как у Уланова, наши дети вырастают убийцами и извращенцами. Уланов на дальнем конце стола подавился водкой, на лбу у него проступила секундная решимость, отчего я испугался, что сейчас-то он прочитает свои известные и крамольные «Раскопки в Муми-доле». Но то ли Уланов смирился, то ли Милица Сергеевна в просьбе не раздувать была убедительна, то ли его действительно сморило разгулявшееся к полудню солнце, не знаю, но Уланов промолчал и стал обреченно есть.

Я добыл на тарелку замысловатый двухэтажный бутерброд и налил в фужер минералки. Аппетит не радовал. В обед я обычно беру барабулю, сладкую паровую кукурузу, печеные помидоры и перец гриль, мидий в сливках, иногда лаваш с кебабом, компот с мятой и льдом; сегодня — бутерброд с поплывшим сервелатом, мягким сыром и маринованными огурцами, какой уж тут аппетит.

Сам Луценко сидел напротив меня и громко рассказывал упругой норильской воспитательнице про свою тетку, которая в позапрошлом году получила грант на закупку специализированной мебели.

Я достал телефон.

«Бездна Эридана».

Обновлялась не чаще раза в неделю, чрезвычайно успокаивала нервы, на этой неделе, впрочем, не проверял. Путешествие по войду в реальном времени, двадцать световых лет в час, изображение на экране не менялось с самого запуска программы, звезды сквозь багровую муть просвечивались слабо, при полете с такой скоростью продолжительности жизни не хватит, ты будешь лететь тысячу жизней, но звезды так и не сдвинутся.

Все выпили еще, и застрявшая в дольмене уже громче повторила, что стихи современных детских поэтов отнюдь не плохи, на что долгорукая заметила, что это не стихи, а полуграмотное озвучание фантазий Смердякова.

Уланов это, разумеется, услышал. Нехорошо, Уланов все-таки смирный поэт, всегда готов приехать, выступить, подписать книги и провести творческий вечер в сельском клубе, я его ценю. Все за разумный прайс и никогда не нажирается, в отличие от предыдущего Шарикова, слабого по этой части.

— У меня тридцать лет стажа! — внезапно объявила долгорукая и вызывающе поднялась со стула. Милица Сергеевна предупредительно схватила ее за локоть.

— Как надоела эта старая сука! — достаточно громко и отчетливо сказал Уланов.

Уланов не только поэт, но еще и некоторый галант. И в съездах всегда участвует со всеобщей пользой, но в этот раз получилось иначе.

— У меня тридцать лет стажа! — снова воскликнула долгорукая, рывком высвободила локоть и, продолжая движение плечом, ударила застрявшую в дольмене локтем в лицо.

Я вспомнил, что долгорукая приехала, кажется, из Копейска.

Застрявшая в дольмене опрокинулась со стула и теперь лежала на бетоне, закрывшись ладонями. Из-под них текла кровь, и, когда она отняла ладони от лица, обнаружилось, что нос смотрит заметно в сторону. Для застрявшей в дольмене выдалась не лучшая поездка.

— Месть психопатки! — громко сказал Уланов.

— Прекратить! — закричала Милица Сергеевна. — Прекратить немедленно!

Долгорукая убежала.

— Убью, — отчетливо пообещала застрявшая в дольмене.

Она села, ошарашенно трогая сломанный нос. Банкет, впрочем, не прервался. Милица Сергеевна протерла лицо застрявшей в дольмене платком.

— Эту суку надо в дурдом, — снова сказал Уланов.

— Друзья! — Луценко постучал вилкой по фужеру. — Давайте продолжать!

Все стали продолжать. Минут через десять подъехала полиция. Долгорукую вывели под руки, она рыдала. Застрявшая в дольмене с лицом, превратившимся в синяк, писала заявление на краешке стола. Милица Качерян налила себе водки. А я думал, что все это на самом деле не есть хорошо, из-за этой сухопарой дуры следующие конференции могут оказаться под вопросом, понятно, что мы ни при чем, но общее впечатление…

К тому же человек десять все это успели заснять, и хотя Милица Сергеевна настоятельно просила не афишировать, я не сомневался, что уже афишировали.

Так оно и оказалось, ухмыляющийся Луценко подтвердил, что вовсю лежит, называется «Замес воспиталок» — неплохо получилось. Я смотреть не стал. Настроение испортилось. Хорошо, что к четырем приехал «Епископ Монк», слегка развеселил меня своими гуслями, и гостям, кажется, понравилось. Две молоденькие воспитательницы из Фурманова исполнили весьма пикантно ирландские танцы, а одна постарше из отдела комплектации подпевала. Остальные хлопали и смеялись.

Да, настроение слегка улучшилось, к тому же оказалось, что я ошибался — после окончания банкета и концерта за контактами ко мне обратились гораздо больше заведующих, чем я рассчитывал. Луценко, хихикая, отметил, что всем пришелся по вкусу наш праздник, и потом, согласись, приятно, когда в обезьянник отправляют не тебя, а ближнего. В гостевой дом я вернулся к семи.

Подумал, не окунуться ли в бассейн, но вспомнил про планы с блондинкой, принял душ и поспешил к ужину в главный корпус.

Блондинки в очках не было, на раздаче старалась вычурная девица с бугристыми коленками и недостаточной фигурой. Я опечалился и заказал пюре и рыбу, она без вдохновения принесла; пюре положила мало, а рыба оказалась минтаем, горек минтай, если не под маринадом, горек и пересушен, хвост пожелтел и впитал жженое масло. Минуты три я из принципа пытался расковырять рыбу ножом и частично преуспел, однако аппетит после этой борьбы окончательно утратил. Пюре оказалось неряшливо размазано по тарелке, и попробовать его я не решился, поскольку заметил, что скудная девица, подавая пюре за соседний стол, слишком уж нависает над тарелкой своим отталкивающим корпусом.

Я вышел из-за стола и направился к себе, намереваясь выпить в номере какао без сахара, и в лаундж-зоне близ своего корпуса увидел страшное: блондинка в очках переоделась в розовую футболку, короткие шортики и, как я люблю, заплела волосы в косу, сидела в шезлонге на берегу бассейна и тянула из пластикового стакана мутное пиво, рядом с ней в пластмассовом зеленом кресле раздувал кальян черноглазый Спартак. Блондинка вытянула ногу в шлепанце, потыкала пальцами в колено Спартака и сфотографировала себя на телефон, после чего мгновенно мне опротивела. Мне стало стыдно за себя и свой инфантильный романтизм, я мгновенно прозрел и увидел, что очкастая недостойна ни поездки к ключам, ни Черногории, ни приглашения в «Вердану», гнусная невыразительная хабалка, как я мог так ошибаться.

Я посмотрел на нее с презрением, после чего поднялся на третий этаж. Сучка. И уши не такие уж и приличные.

В оскорбленных чувствах я лег на диван в номере, достал телефон. Пожалуй, пожалуй, пожалуй…

«Водопады Нибиру».

«Современный Прометей».

«Водопады Нибиру» или «Современный Прометей»?

Решил с «Водопадов».

Вчерашний день был, как обычно, насыщен, сообщалось о массовой гибели невинных морских животных на Камчатке, о том, что термобелье наблюдает за своими владельцами, а над Челябинском замечены квадратные облака, Солнечная же система имеет форму круассана. Про Солнечную систему я на всякий случай посмотрел подробнее, оказалось правда. Я не знал, как к этому относиться, решил, что это к добру, и перешел к Прометею.

Прометей работал по Эквадору. Фирменно гундя в нос, сообщил, что наконец-то ему доставили долгожданный лот из Южной Америки: Бразилия, Аргентина, Эквадор, Перу, Чили. И сегодня зрители канала смогут оценить северный Эквадор.

Фабрика образована в конце девятнадцатого века, принадлежала сначала американцам, затем перешла во владение национального капитала. Традиционное производство сохранено, продукция выпускается на станках девятнадцатого века, разумеется, в соответствии с современными требованиями безопасности. Коробка стандартная, пять-четыре-один, этикетка не распечатана, а наклеена, что ценится гораздо выше. Абразивная часть сплошная, тактильно однородная, без посторонних вкраплений. Коробок с выраженной фанерной упругостью, картонная вялость практически отсутствует. Наполненность достаточная, визуальный осмотр предполагает классические четыре десятка. Процент инверсии невелик, не более трех. Качество высокое. Древесина ровная, головки стандартного размера, нет сдвоенных экземпляров, нет мегацефалов, нет непропитки. Первое впечатление положительное, приступаем к палу.

Прометей достал из коробка спичку, взял ее в щепоть, коротко чиркнул по абразиву.

Пламя оранжевое, чуть с зеленым оттенком, характерным для латиноамериканской школы. Горение равномерное, продвижение от головы к комлю последовательное, без рывков. Время горения под наклоном в сорок пять градусов порядка десяти секунд, что опять же характерно для Западного полушария.

Первый пал. Второй. Третий. Четвертый. Дилетанту доступно два основных способа запала: детский и способ курильщика. Дети, как правило, чиркают по коробку, взрослые и курильщики ударяют спичкой в абразивную полоску. Прометей использовал до десяти способов, впрочем, в своих роликах он предпочитал классику.

Мастерство Прометея заключалось в том, что он мог исполнять пал совершенно ловко, отчего спички в его пальцах чудесным образом горели не десять, а все тридцать секунд, давая при этом красивое культурное пламя. В отличие от конкурентов, добивавшихся эффекта долгого горения жалкими приемами вроде верчения спички или плавного ее колебания, Прометей формировал язычок, практически не двигая пальцами, на работу мастера такого уровня можно было смотреть часами.

Огонь то горел безмятежно, шевелясь лишь по краям, то вовсе замирал, словно замерзая и превращаясь в золотую драконью чешуйку, то вдруг оживал, извивался и двоился, как язык ящерицы. Огонь.

Прометей зажигал спички.

Жарко. Я нашел пульт и выкрутил на всю мощность кондиционер, и едва успел ощутить на щеках сухую честную прохладу, как в дверь постучали.

Я открыл.

— Добрый вечер, — сказала очкастая.

Я кивнул. Совершенно не хотелось ее видеть, от нее пахло кальяном и мокрым Спартаком.

— Вам посылка.

— Что?! — удивился я.

— Посылка. Днем курьер привез, мы расписались.

— От кого?

Блондинка пожала плечами и протянула небольшую коробку, оклеенную почтовой лентой.

— А курьер от кого?

Блондинка зевнула.

— Не знаю, это Марина получала.

Я взял коробку. Грамм восемьсот. Встряхнул. Тихо. Ничего. Никаких звуков.

— Точно мне?

— Вам, — заверила блондинка. — На ваше имя, вот тут написано.

Блондинка указала ногтем в коробку, покрытую иероглифами. Я сощурился и всмотрелся в надписи. На коробке имелось мое имя, отпечатанное латиницей, остальную грамоту действительно составляли иероглифы — вроде китайские, хотя не наверняка. Недавно заказывал козырьки для велосипедного шлема, может, пришли.

— Спасибо, — сказал я.

Блондинка мыкнула и пошлепала к лестнице. Я закрыл дверь и сел на кровать.

Надо было соглашаться на застрявшую в дольмене. Она хоть и рослая, но в целом ничего. Теперь остался безо всего, впрочем, сам виноват. Если застряла в дольмене, значит, любознательная, а я люблю любознательных, они склонны к авантюрам.

Я вышел на балкон. Море воняло канализацией, а ветер погребом, цикады молчали, с юго-востока медленно восходила туча, молнии прорезали ее, как вены, и вода в туче подсвечивалась красным, и сама туча напоминала опухоль. В июле в городе привычно отключили воду, и я с удовольствием перебрался в Голубую бухту, на Васильковую.

Глава 2. Пырленка моей души

Я так и не уснул в ту неприятную ночь. За окном собиралась гроза, но сил взойти на берег не нашла, ругалась и кашляла, часам к четырем туча окончательно сдулась и рассеялась в серую низкую вату.

Я лежал на диване и смотрел, как по потолку бродят угловатые злые тени. Коробка лежала на полу у двери. Изредка со стороны моря долетал гром, тени начинали бегать быстрее, но быстро засыпали, я тоже не отказался бы заснуть, в голове разливалась тяжесть, и проснуться в Черногории, в месте, где горные дороги, домики с белыми стенами.

Хоть сейчас. Недвижимости у меня нет, ничего нет, шенген открыт: сначала в Чехию, потом в Испанию, счета давно там, утром рейс до Москвы, дальше в Прагу, машину в аренду, и на юг, на юг, все дальше и дальше к югу… Черт с фирмой, закрою потом, переведу на Луценко, никогда чтоб не видеть, не возвращаться. Никогда.

Коробка у порога.

Я перебрался с дивана на кровать и старался уснуть там.

Едва рассвело, я достал из шкафа маску, ласты, пояс и подводное ружье, сложил в рюкзак. Иногда я выхожу на охоту: не то чтобы я подвох-подвох, но, случается, люблю понырять, взять десяток карасей, так, для ухи — для жарехи. А по утрам самая рыба, а сегодня отличное утро для рыбалки, давление… наверное низкое. И так здорово запечь свежедобытую камбалу на решетке, сегодня лучшее утро для гриля и барбекю.

В корпусе спали все, в коридоре тихо, я подошел к двери, но открыть ее не смог. Я стоял перед дверью, смотрел на круглую ручку и никак не мог ее повернуть.

Я бросил рюкзак, вернулся на диван, включил ноутбук, так. Так, хорошо, хорошо, посмотрим, пусть…

«Астральный патруль».

«Пчак-хвон-до».

«Виджиляции Мишлена Квакина».

Пожалуй, с Квакина, точно, с Квакина, этот клован веселит меня по утрам.

«Мишлен Квакин vs «Тунгус», ролик 109. Порой Мишлен был склонен к туповатому юмору, но на этот раз он не шутил — ресторан на самом деле так назывался. Заранее забронировав столик, Квакин прибыл в заведение в первой половине дня — в плохих ресторанах кухня в это время старалась вполсилы, и Мишлен всегда наносил удар в слабое место.

Все виджиляции Квакина базировались на четко выверенной схеме: коварный критик прибывал в ресторан, намеченный к порке, заказывал самое дешевое блюдо, а потом самое дорогое. Разумеется, первое блюдо готовили и подавали тяп-ляп, а вот над вторым, дорогим, насторожившийся персонал старался. Отобедав, Квакин вызывал шефа и интересовался принципами сегрегации клиентов на платежеспособных и прочих. После этого первое блюдо исключали из счета, а в качестве извинения подавали еще одно, разумеется, дорогое. Выводы, представляемые в финальном ролике, зависели от глубины поварского раскаяния и стоимости продуктов, на это раскаяние потраченных.

Посещение «Тунгуса» разворачивалось по привычной линейке: Мишлен Квакин снисходительно дождался, пока официант уберет со стола стеклянные припасы, и стал, чуть кривя губой, изучать меню. Каждую позицию Квакин комментировал в свойственной ему саркастической манере, обращая внимание зрителя на провинциальную убогость кулинарного креатива, теоретическую несочетаемость компонентов, завышенную цену и явное заигрывание ресторана с пошлыми вкусами обывателей.

Ознакомившись с меню, Квакин попросил принести апельсиновый морс и салат «Цезарь с омулем и кедровыми орехами». Салат принесли быстро, и он, как случалось почти всегда, подкачал. Во-первых, копченый омуль был однозначно не байкальским, да и омулем он, собственно, не был, в лучшем случае сиг. Из этого самого жалкого сига в блюдо пошел не балык, а хвост и брюшки, жесткое вяленое мясо и желтый жир, воняющий не ольховой стружкой, но жидким дымом. Во-вторых, кедрового ореха в блюдо положили непростительно мало, а тот, что имелся, не соответствовал ресторанному уровню, и, скорее всего, это был кедр, приобретенный на развес за углом. В-третьих, листья салата подвяли и потемнели по краям, что свидетельствовало о нарушении правил хранения. В-четвертых, гренки были порезаны из батона и по вкусу соответствовали пенопласту. В-пятых, пластиковые помидоры. В-шестых, брынза вместо пармезана. В-седьмых, дешевое оливковое масло и дилетантский яблочный уксус. Одним словом, «Цезарь» не являлся «Цезарем», а представлял из себя возмутительное хрючево имени Гекльберри Финна, такое могли подавать в девяностые недострелянным челночникам в вокзальном гадюшнике.

Разгромив «Цезаря с омулем», Квакин подозвал официанта и поинтересовался, потомственный ли он тунгус.

Официант по виду был человеком ориентальным, но, скорее, азиат, чем сибирский житель, возможно, вьетнамец; он бесхитростно ответил, что тунгус, и тогда Квакин спросил, как его зовут. Официант растерялся, поскольку явно не знал тунгусских имен, Квакин же заявил, что поскольку ресторан называется «Тунгус», то повар и официанты должны быть соответствующей принадлежности, а если это не так — то имеется сущее свинство и обман потребителя. В этот момент на помощь официанту подоспела девушка-менеджер, которая тоже оказалась не тунгуской, а вовсе Айгуль, на что Квакин заметил, что его мама пекла одноименное печенье, и сказал, что в этом заведении царит и процветает бардак и он это так не оставит. Салат — худший «Цезарь» в мире, он не смог его съесть, поскольку это не ресторанное блюдо, а форменный скотомогильник. После чего Квакин вернулся к меню и после недолгого изучения потребовал «Оленью вырезку, томленную в брусничном соусе». Айгуль к этому моменту уже поняла, что Квакин не просто так, и пообещала, что лично проследит за приготовлением.

Оленина в брусничном соусе была подана вовремя, однако Квакин покритиковал и ее, отметив, что в блюде не чувствуется заявленный по раскладке можжевельник, а брусничный соус выпаривается натурально, а не сгущается посредством крахмала. В целом Квакин отказался платить за салат, с олениной был согласен на 3/5, общая оценка 3, за отсутствие в штате хотя бы одного природного тунгуса минус балл. Айгуль в качестве компенсации предложила фирменный десерт «Метеорит», Квакин не стал отказываться, мне нравилось в Квакине то, что в каждой своей виджиляции выступал беззастенчивым скотом и никогда этого не стеснялся.

«Пчак-хвон-до».

«Пчак-хвон-до, урок 24».

Камера была установлена в казематном подвальном помещении, заполненном самодельными атлетическими снарядами. По центру с потолка на цепях свисала покрышка от грузовика. В правом углу стоял черный бойлер, в левом углу располагался «юнион Джек» — прави́ло — особый прибор для развития нутряной сухожильности. Свет моргнул, послышался интригующий жестяной звук, и в кадр вступил Остап Висла, человек лет пятидесяти в трикотажных штанах. Висла придирчиво поправил камеру и объявил, что мы должны помнить, что в пчак-хвон-до первое дело — развитие сухожильности и любую тренировку надлежит начинать именно с этого, никак иначе, после чего Висла щедро осыпал себя магнезией и погрузился в прави́ло.

Как по мне, так больше всего «джек» напоминал любительскую дыбу. Ноги физкультурника зажимались в особых распорках, руками правимый хватался за веревки, и начинался процесс растяжки. Висла занял надлежащее положение, сдвинул чугунные противовесы, и его тут же раскорячило на тот самый британский флаг. Глаза мастера выпучились от напруги, по покрасневшему лицу побежал крупный лошадиный пот, щеки затряслись, а шея натянулась узловатыми венами. Совершать прави́ло следовало вкупе с дыхательными практиками, поэтому, едва растопырившись в снаряде, Висла начал дышать. То ли от того, что все воздушные пути его оказались растянуты и пережаты, то ли так полагалось по стилю, но дыхание Висла производил сиплое и кудахтающее.

Я, как всегда, не смог удержаться от смеха. Собственно, за это я любил пчак-хвон-до — это было смешно. Вид Остапа Вислы, распяленного в «юнион Джеке», хаотически дрыгающего руками, ногами и корпусом, отчаянно при этом кудахтающего, мог насмешить швейную машинку. Кроме того, я, каждый раз запуская канал Вислы, надеялся, что мастер завязнет-таки в прави́ле и станет просить вызволения от зрителей, и пару раз Висла был к этому близок, жаль, но в сегодняшний раз обошлось — подергавшись в станке несколько минут, Висла освободился и сказал, что разминка закончена и он приступает к демонстрации приемов. И сегодня он покажет своим ученикам технику работы в партере.

Я насторожил внимание — работа в партере предполагала наличие партнера, а обычно Висла свое искусство представлял в одиночку, указывая на то, что техника пчак-хвон-до чересчур сокрушительна для спарринга, а он гуманист.

Висла удалился из кадра, снова что-то грохнуло, и мастер втащил в кадр человека, обряженного в камуфляжную форму. Я немного испугался, что окончательно спятивший сенсей Висла прикончил бедолагу, решившего вживую ознакомиться со смертоносными приемами пчак-хвон-до. К счастью, мои опасенья оказались напрасными — Висла объявил, что это всего лишь борцовский манекен, его отныне верный помощник, зовут же его Струмент.

За это я люблю пчак-хвон-до еще больше, особенно с утра.

Висла повторил, что это его помощник Струмент, после чего применил к Струменту подножку, уронил его на пол, победно вскрикнул и нанес несколько торжествующих ударов локтем в голову противника. Струмент был однозначно повержен.

Остап поднялся и сказал, что против этой техники бессилен любой супостат и он, Остап, мог бы продемонстрировать навыки на всяком, кто осмелился бы принять его вызов, но, к сожалению, кодекс пчак-хвон-до это решительно возбраняет, поскольку приемы слишком смертоносны. Поэтому приемы он показывает исключительно на неживом противнике.

Остап привалил манекен к стене и объявил, что сейчас он явит технику работы с яварой. Висла взял явару, принялся напрыгивать на манекен и наносить короткие удары в корпус и голову. От тычков на корпусе Струмента оставались заметные впадины, Остап пырял манекен с нарастающей яростью, истязаемый Струмент вздрагивал у стены, стойко не падал, хотя доставалось ему немало.

Запиликал телефон, Остап остановился, ответил и немедленно выбежал, забыв выключить камеру. Струмент стоял, привалившись к кирпичу.

Я ждал возвращения Вислы, но он не торопился, камера продолжала снимать подвал. Странно, но напряжение в кадре необыкновенным образом увеличивалось, казалось, что сейчас произойдет… не знаю. Несмотря на статичность кадра, сцена выглядела необъяснимо динамично, я стал думать — случайно ли это, так ли прост Остап и не являются ли его сюжеты тонким троллингом зрителя.

Струмент упал.

Я вздрогнул.

Манекен…

Манекен лежал лицом вниз, неудобно вывернув руку. Урок 24 продолжался.

Может, это на самом деле урок? Может, таким образом Висла транслирует некий понятный не каждому месседж?

Со стороны моря послышался долгий гудок, я оторвался от подвала Вислы и выглянул на балкон.

Танкеры на горизонте, «Марии‑2» нет, «Тубагача» нет, где ты мой «Тубагач»…

Яхта. Примерно в километре от берега качала мачтами. На якоре. Небольшая, парусная, похожая на длинный ивовый лист, в Черногории у меня будет такая же, чтобы не ночевать на берегу. Я устал от берега, здесь всегда чувствуешь себя прикованным, свобода там, вдали.

Урок 24 продолжался, мне почудилось — манекен слегка приблизился, на полметра…

Висла надоел.

«РСП против».

«Берцы Империи».

«Выбираем дом сами».

Выбираем дом. Я не мог понять, нужен ли мне дом. Дом привяжет, дом — это поводок, никогда не живи на поводке, на хрена мне вообще дом? Я хотел с подвалом. Иметь свой подвал, что может быть лучше? Аквариум, хай-энд, диван с пледом, холодильник, телевизор. На фиг дом, яхта. Надо решиться. Достать и сжечь. Ничего сложного. До пепла, до праха, в сажу. Утенок и сколопендра. Пепелко и бульдог, каждый год примерно три человека попадают в окрестностях Геленджика под осыпь или под отдельные камни… Все же хорошо вроде было — и заведующие, и Милица Сергеевна, и поэст Уланов с Дросей Ку, и скоро конвенция-ЗОЖ. Луценко хочет впрыгнуть в мои остывшие берцы, вечером бы в «Вердану», сегодня бы уехал, а потом Черногория, и дальше, зачем открыл дверь?

«Секреты пастилы».

«Гандрочер Кох».

«Старые мастера».

«Жизнь на полтос».

Пожалуй, Кох.

«Гандрочер Кох» начинался с дисклеймера, извещающего, что все материалы канала носят иллюстративный характер и целью авторов не является разжигание национальной, религиозной или политической розни. После предуведомления появлялся сам Кох, мужчина неразличимой внешности в оливковой военной форме и солнцезащитных очках. Кох объявлял тему выпуска и рекомендовал убрать от экранов женщин, людей с неустойчивой психикой и либералов, сегодняшняя тема звучала как «ППС» против «ЗИЛа».

Я сразу подумал, что против «ЗИЛа» не потянет даже пистолет-пулемет Судаева, однако выяснилось, что «ЗИЛ» — это не грузовик, а всего лишь холодильник.

Съемки проходили на стрельбище и особым разнообразием не отличались — обычно Кох рассказывал о характеристиках выбранного оружия, а потом из этого оружия расстреливал провинившийся предмет. Мне больше всего нравился выпуск «Моя Икра», в котором Кох безыдейно скрошил из автомата «стэн» два центнера кабачков, и выпуск «Месть Тотошки», где Кох простреливал из разных видов оружия выставленные в затылок друг другу книги по личностному росту.

Но сегодня пробил час холодильника.

Кох отметил, что «ППС» сохранилось меньше, чем «ППШ», найти его в рабочем состоянии весьма непросто, но ему повезло. И с холодильником повезло — на даче у Коха имелся «ЗИЛ», который сам Кох сызмальства ненавидел. Этот «ЗИЛ» привезли на стрельбище и слегка вкопали в песок, затем Кох снарядил патронами три магазина и приступил к упражнениям. Первый же патрон заклинило. Кох сказал, что это периодически случается, машинка рабочая, поучаствовала и поэтому такие казусы простительны. Кох сменил магазин, но патрон застрял и во второй раз. Кох занервничал и снова сменил магазин. С третьим приключилось та же досада.

Кох расстроился и заявил, что «ППС» ломучее дерьмо. На этом ролик неожиданно оборвался, хотя, как правило, Кох любил заканчивать свои видео определенной моралью, но в этот раз обошлось без нее.

В «Старых мастерах» морали не предусматривалось вовсе. Канал вела Ирина Сабурова-Фатяж, ветеран здравоохранения. В свежем выпуске Ирина встречалась с пожилым балалаечником, всю жизнь прослужившим в областной филармонии. Балалаечник выглядел на свой возраст, близорукий, но в целом ничего. Ирина изложила маэстро условия, он после некоторых колебаний согласился и подписал отказ от претензий. Уладив формальности, Ирина со счастливчиком отправилась в сторону ближайшего мегамолла…

Не то.

Не то, сегодня и Кох, и Ирина явно фальшивили, ролики были чересчур постановочными, китчево, они слишком старались превзойти свои прежние классические выпуски, отчего теряли присущую им ранее искренность.

Яхта.

Какой дурак в такую погоду выйдет в море? Ночью гроза, ветер, прохладно, зачем тащиться в море, пережидать там ночь под грозой, зачем там эта яхта?

«Жизнь на полтос».

Я предсказуем.

Я вдруг ослепительно ясно это понял. Они на это и рассчитывали. Те, кто прислал коробку. Что я запаникую, перепугаюсь и попытаюсь от нее избавиться. Побегу к морю, набью коробку камнями и попробую ее утопить…

И там меня дождутся.

Зачем там эта яхта? Тут никогда не было яхт…

Кому это надо? Федор? Ничего про него не знаю, ничего не слышал. Хазин? Лет пятнадцать назад что-то слышал вроде: Хазин переехал в Израиль, разумно, с Эйлату выдачи нет, Хазин не дурак, Хазин свой маневр знает, хитрым угрем в песок.

Я не сомневался, что они ждут меня на берегу.

Светлов? Вряд ли…

Роман. Почему бы и нет? За ним я, помню, пытался проследить. Впрочем, без особого успеха. «Курень Большака» распался, отец его, кажется, умер, а про самого Романа ничего не известно. В соцсетях отсутствует, в новостях не отмечался, ИП не открывал, Романов Большаковых в Сети полно, но ни один из них не Шмуля.

Отправитель посылки должен обладать известным ресурсом, не думаю, что материалы того дела доступны, хотя в наши дни…

Механошин? Слишком глуп, слишком стар. Он и тогда был стар, а сегодня уж лет семьдесят с прицепом, не до скачек.

Крыков? Ерунда. Слабоват. Да и тоже исчез.

Елбасы-беобахтер.

Разрыто.

Токсичная мать.

Луценко? Теоретически не невозможно. Миша — мальчик смышленый и просчитанный. Наверняка имеет досье. Но… вряд ли про тот случай что-то можно нарыть. Да и случай, мягко говоря, для стороннего человека никакой, и если Мишенька по своему чутью за него зацепился, никаких вменяемых выводов по нему сделать нельзя. Да и зачем? Отжать мою жалкую фирму? Слишком сложно, для этого есть пути короче и надежней. Но на сто процентов исключать бы не стал, кто его, Мишу, знает.

И почему именно сейчас?

Конечно, в коробке улика. Только улика чего? И если улика, то почему именно мне? Я абсолютно частный человек, с мелкими частными интересами, у меня нет нужных связей, у меня в голове Милица Сергеевна, Будва и почти случилась безмозглая блондинка, мое место не здесь. Зачем мне эта коробка, куда я с ней пойду? Я не смогу пристроить это даже в Интернет, а если бы и смог, то все равно всем плевать, всем плевать на вчера, позавчера забыто, а то, что случилось семнадцать лет назад, того не было вовсе. Если теоретически…

«Режу мыло». Режу-режу мыло.

«Сокровища старого шкафа».

«Шлем-болтунья».

«Квадзилла и Револьверц».

Теоретически это мог быть… Я забыл его фамилию. Чучельник. Тот самый. Чучельника Рома тогда вроде бы подозревал… кого подозревать, как не чучельника? Зачем чучельнику отправлять мне посылку? Вряд ли он вообще жив. Он и тогда не очень выглядел, опасная работа… сделал чудесное чучело волка…

В январе был съезд любимых мною миниатюристов, я видел там похожее. Произведение искусства. Взяли нутрию средних размеров, сделали макет, чтоб рыло подольше, а глаза поярче, залили прозрачным эпоксидным аквамарином, получилась нутрия в океане. А напротив подводная лодка масштаба нутрии. Нутрия прет на лодку, а лодка выпускает в нутрию две торпеды. Называется «Гангут», какой-то мастер из Волгограда. Ничего, кстати, не получил, миниатюристы — поразительные ретрограды и такие сюжеты не ценят. Чучельник мог отправить посылку. Они травят шкуры своих нутрий едучей китайской химией, со временем от этой дряни мозг прокисает и превращается в поролон, старые чучельники как старые моряки — не дружат с крышей… вернуться бы в январь.

Море.

Яхту качало на мелкой утренней волне, парус они до сих пор не подняли, видимо, спали, а может, завтракали, пили кофе с тостами, думали, куда пойдут сегодня, Господи, как же я так хочу…

«Molot Beriyi».

«Мир Дырчиков».

«Зловещие Кукрыниксы».

«Эпоксидные зори».

Случалось, «Molot Beriyi» крыл «Пчак-хвон-до» как Хохо Тунчика. Канал вел студент первого курса филиала Академии имени Тимирязева Ильяс Бухтияров. Ильяс носил кожаный плащ и передвигался на черном мотоцикле К‑75 с коляской. Мотоцикл назывался «Сталинец», на нем Ильяс объезжал город и область, отыскивал коммунальные язвы и бичевал их посредством сатирических репортажей. В конце каждого ролика Ильяс весомо вопрошал зрителя — что нужно сделать с этими нерадивыми товарищами, сбившимися с торной дороги построения социалистического общества. После чего извлекал из кармана плаща трубку, раскуривал ее и уже вполне не риторически отвечал с характерным акцентом: «Расстрэлять!»

На сегодняшнем видео Ильяс проверял состояние пекарни в поселке Заречье. Деньги на реконструкцию были выделены из бюджета еще в прошлом году, и народный наблюдатель от лица своих подписчиков хотел проверить их освоение. Ильяс долго пробирался в Заречье на «Сталинце» по лесным и проселочным дорогам, но неожиданно приехал в какое-то постороннее Юбилейное. В Юбилейном не было пекарни, ФАПа, школы, там ничего не было, кроме восьми старух и сломанного колодца. Ильяс засучил пролетарские руки и от имени Третьего Интернационала почистил колодец, поправил сруб, подтянул цепи и барабан. Старушки дружно благодарили своего помощника, а Ильяс закурил и спросил у них, как надо поступить с теми, кто довел Юбилейное до такого плачевного состояния. Бабушки задорно крикнули: «Расстрелять!» Неплохо, а «Мир Дырчиков» сегодня не порадовал.

Ведущий МД рассказывал о восстановлении восточногерманского «Симпсона», купленного на барахолке. «Симпсонов» на ходу осталось много, и ничего оригинального в ролике не присутствовало, ведущий и его подмастерье чинили мопед без огонька; матерок, обычно органично вплетаемый в инженерный рисунок реставрации, сегодня был холоден и неуместен. В прошлый раз они починяли китайский клон «Суперкаба», и подмастерью вырвало ноготь на мизинце, это было и познавательней, и веселее. Я надеялся, что случится хотя бы мелкая драма, но восстановление мопеда прошло беспроблемно, в конце он завелся и поехал.

Вот и выходной. Конференция закончилась, сегодня я должен был отправиться в горы к целебным источникам, там свежий хлеб и майский мед, форель в пряных травах, раки с фенхелем, полезный для здоровья айран, минералка еще более полезная, сухой воздух, который потрескивает в легких, я давно собирался туда и сегодня после обеда обязательно бы поехал.

Коробка.

Хорошо бы проверить Хазина и всю эту компанию.

Коробка.

Понятно, что просто так от нее не избавиться. Тушканчика поймали и вот уже ведут…

Выглянул в окно. Возле бассейна лежали. Раскладывали подстилки и полотенца, укрепляли зонтики, я подумал — зачем им зонтики, если облачность, но вдруг понял, что никакой облачности нет, растрепалась, теперь солнце и ветерок, и мерзкие отвислые бабы, каким-то образом они умудрились заполнить весь двор.

«Бесполезные машины».

«Фан-клуб Марыли Родович».

«Русский Дарвин».

«Пью мате возле воды».

Холодно. Кондиционер выстудил номер до звона. Восемь часов. На всякий случай посмотрел на часы дважды. Действительно, восемь. Потер голову, бессонницы мне еще не хватало.

Булькнул телефон. Луценко прислал вчерашнее выступление Уланова. Ролик успели перемонтировать, добавить слоу-мо, Сен-Санса и Вагнера, игривые субтитры и звуковые эффекты. Особенно удалась финальная сцена — долгорукая пуристка из Копейска страстно топтала электрических зверей под «Танец Смерти». Автор ролика сумел выхватить лицо пуристки крупным планом, и на этом лице кипела настоящая незамутненная ярость, а звуком шло густое тигриное рычание. Видео успело набрать пятнадцать тысяч просмотров и, я должен был признать, получилось смешным. То есть очень. Вчера бы я посмеялся.

Луценко писал, что до него с утра дозвонились из Рязани, Краснодара и Алупки, просят провести конференции для них и обязательно с Улановым: похоже, что Уланов общественность содрогнул. Луценко предлагал заключить с ним агентский договор из пятнадцати процентов и катать по выставкам и весям. Я ответил, что надо подумать.

Через пять минут Луценко ответил, что нечего думать, до него только что дозвонился столичный издатель и предложил опубликовать книгу про похождения Дроси Ку и Хохо Тунчика. Луценко издателя послал, сказал, что Уланов и Хохо Тунчик давно заняты. И теперь у Миши гениальная идея — начать издавать Уланова, у него стихов два пододеяльника, хватит лет на пять, рифмоплету платить три копейки, а самим всем володети. Идея на сто миллионов.

Нет, на самом деле хорошая, как я раньше не додумался. Я ответил, что стоит, пожалуй, озаботиться и, пока Уланов не ступил на скользкий путь своего предшественника в деле покорения Москвы, реально заключить с ним контракт. Сунуть три тысячи в жабры и взять все его вопли на пять лет безо всяких роялти, пусть мужчина порадуется. Велел Луценко заняться Дросей, пока я буду на выходных в горах.

Через десять минут Луценко сообщил, что дал Уланову две, ему за глаза, а Дрося теперь наша, хорошо.

Надо что-то делать, не сидеть; делать, достал банку с медом, съел две ложки. От меда тянет в сон, я быстро съел еще две. И на самом деле захотелось спать, но не настолько, чтобы уснуть, я полежал немного, массируя веки.

Ладно, попробуем прояснить.

Федор.

Федор Сватов, город Чагинск.

Подполковник полиции. Начальник отдела внутренних дел Чагинского района. Правительственные награды. Участник ликвидации стихийных бедствий. Член-корреспондент областной общественной палаты. Фото.

Федор на лыжах. Федор на охоте. Федор в мундире. Федор с алабаем. Федор где-то в горах, наверное, на ликвидации. Федор — член жюри спартакиады работников сельского хозяйства. У Федора изменилась голова, раньше она была более-менее равномерной округлости, а сейчас верхняя часть стала несколько нависать над нижней, а рот сузился и усох. Федор стал похож на пришельца. Подполковник. И это понятно почему — в полковники не назначают с внешностью мистера Грэя, только в общественную палату.

Федор. Зачем ему отправлять мне посылку? Он мог иметь доступ к вещественным доказательствам, наверное, мог изъять или подменить. Возможность у него есть. Но вот мотивация?

Федор подполковник. А на пенсию, наверное, хочет выйти полковником. Раскрытие старого дела…

Ерунда. То, что случилось в Чагинске, неинтересно никому, звезду за это не прибавят. Двадцать лет это никому не было нужно, Федор не звонил, не писал и не пытался меня найти. Такие игры для него слишком. Хотя… Федор мог и измениться, теперь он в общественной палате, член-корреспондент и разбирается в сельском хозяйстве. Наверное, столярит. Вырезает чаши из капа, а может, строит модели экскаваторов из бересты и спичек — всякий скот становится сентиментальнее в предвкушении пенсии.

Телефон.

Опять Луценко. Приезжала Милица Сергеевна, завезла коньяк. Извинялась. Ей очень стыдно. Подарила кружку из Барселоны, коньяк возьмет Луценко, кружка моя, по-честному? По-честному. Просила звонить, кажется, она на тебя, Витенька, запала. К этому предположению Луценко прицепил паровозик из смайликов. Ну да, Милица Сергеевна действительно ничего, да, есть возраст, лет на пять меня старше, но сохранилась превосходно.

Хазин.

Хазиных оказалось шестнадцать штук полных тезок. Из них четверо жили в Израиле, а двое в Канаде. Ни израильские, ни канадские Хазины не подходили ни по возрасту, ни по виду. Пришлось просмотреть наших. Среди российских Хазиных нужного не нашлось. Один из Липецка во многом соответствовал — совпадал возрастом, держал фотостудию и магазин самогонных принадлежностей, и я решил, что это действительно Хазин. Но посмотрел видео дегустации первача двойной возгонки и понял, что не Хазин — голос абсолютно другой.

Хазина не было. Неожиданно. Все, кого я знал, оставляли следы. Они могли не общаться в соцсетях, могли не писать отзывы и не заниматься предпринимательством, но про каждого можно было узнать хоть что-то. Что он окончил курсы системных администраторов, участвовал в конкурсе рационализаторов, победил в гонках на квадроциклах — следы в Сети живут десятилетиями.

Если только…

Хазин мог умереть. Я сам пару раз мог умереть, так что вполне себе да. Я набрал имя Хазина и слово «похороны».

Хазины умирали достаточно часто, семь, девять, двенадцать лет назад, их хоронили с почестями или за государственный счет, я стал было разбираться, но понял, что бред-бред. Если тот самый Хазин умер десять лет назад, посылку отправить он решительно не мог.

А вообще забавно — Хазин растворился.

Телефон. Луценко. Идея на грани гениальности пронзила его буквально некоторое время назад. Котик Жо похищает Дросю, тушканчик Хохо идет по пятам похитителя, впоследствии Дрося и Хохо женятся. Я не удержался и спросил, как в эту схему вписывается утконос Кирилл? Луценко отключился.

Все-таки Светлов.

Про Светлова все ясно, но на всякий случай я посмотрел.

Успел вбить «Светлов Ал…», как поисковик автоматически перенаправил меня на искомый сайт. Экран на секунду погас, затем всплыли буквы.

«НЭКСТРАН. МЫ СТРОИМ БУДУЩЕЕ».

Я двинул мышкой, запустилась заставка.

Темнота отступает. По конвейеру огромного автоматизированного завода перемещается каркас, похожий на скелет акулы. Руки промышленных роботов добавляют к скелету сверкающие детали, искрит сварка, вспыхивают и гаснут плазменные резаки, постепенно каркас обрастает плотью, и видно, что это космический корабль фантастических очертаний.

Ворота цеха открываются, свет, и вот уже корабль на стартовом столе, и к нему идут космонавты в сине-серебристых скафандрах. Старт. Луна под ногами, Марс по правому борту, полет к Юпитеру, прекрасный, как сон.

Посадка. Пламя Земли и лед Внеземелья. Первый человек в Дальнем космосе.

Всверлив знамя Земли в голубой лед кометы Понса-Виннеке, космонавт поднимает голову и смотрит дальше, и мы видим, что это дальше простирается по Млечному Пути.

Воняет. Все-таки не показалось, воняет по-настоящему, и этот запах не спутать ни с чем.

«БУДУЩЕЕ ВСТРЕЧАЕТ НАС. NEXTRAN INC».

Корпорация НЭКСТРАН — одна из крупнейших промышленно-финансовых групп на Европейском континенте. Фундаментальные исследования, включая создание группировки орбитальных лабораторий. Связь. Промышленная энергетика. Управляемый термоядерный синтез. Разработка интеллектуальных видов вооружений в рамках оборонной инициативы «Зеркало». Медицина завтрашнего дня. Создание транспортных систем нового поколения.

Светлов Алексей Степанович — глава совета директоров, крупнейший держатель акций, изобретатель, доктор физики, филантроп и благотворитель.

Фотографий Светлова было много. Светлов прыгает с парашютом. Тренирует овчарку. Печет блины. Едет на мотоцикле. Открывает интернат для одаренных детей. Плавает с дельфинами. Лежит в гипсе после падения с лошади. Испытывает нелетальный электромагнитный комплекс «Припек». Ни одной фотографии в нерабочей обстановке.

Почти не изменился. Похудел разве что. Улыбчивый и ироничный.

Светлов, конечно, посылку мог отправить. Вот только в его случае мотивация еще менее вразумительная, чем у Федора или Хазина. Человеку, который может отправить беспилотником термобарический заряд, нет никакого смысла отправлять курьером этот жалкий намек. Я не представляю самой жалкой угрозы ни блистательной безупречности компании НЭКСТРАН, ни лично Светлову Алексею Степановичу, я давно осознал свои детские ошибки, я люблю сыр, простоквашу и солнечные ванны.

— Я не представляю угрозы, — сказал я вслух.

На всякий случай.

Я не представляю никакой угрозы.

Зачем-то я набрал «Паша Воркутин».

Паша ожидаемо процветал, хотя и претерпел некий творческий ребрендинг. Теперь его звали Павел Воркутинцев, он продолжал активную концертную деятельность, вел передачу на радио «Песни наших ребят» и программу на телевидении «Музыка пятницы и четверга».

Опять позвонил Луценко. Ладно, с Дросей и Хохо он погорячился, но надо этого алкоголика заставить работать. Пусть ведет свой канал. Название классическое: «Уланов. Или двадцать пять ударов палками». Уланов будет читать стихи, а Луценко бить его удочкой. После этого я стал подозревать, что вчерашний вечер у Луценко зря не прошел.

На всякий случай проверил Механошина. Восемь лет назад Механошин Александр Федорович умер в возрасте семидесяти трех лет. Надо сказать, на Механошина я особо и не думал, посмотрим…

Если я слишком долго не сплю, начинаю совершать необычные поступки. Вероятно, это годы. Посмотрим Крыкова.

Станислав Крыков. Я запустил поиск, через секунду с экрана мне ухмылялся Крыков. Он заметно постарел, но держался бодро, за его спиной желтел песок и плескалось море: Крыков жил в Хайфе и служил русскоязычным гидом. Однако. Тушканчик входит в двери, раздавлен и сутул. В Хайфе вместо Хазина. Как игрива порою жизнь.

На страничке имелся телефон и просьба заказывать экскурсии заранее и не забывать про шаббат; я набрал номер, мне неожиданно ответили, не шаббат ведь. Акцент появился, но голос я узнал. Крыков.

Опять же, забавно. Столько лет, а голос не изменился, пообмялся слегка, но вполне узнаваем, Станислав Крыков, человек, кинувший меня на… не помню точно, тысяч на десять долларов, проживал в Израиле и водил экскурсии по библейским местам.

— Здравствуй, Стас, — сказал я.

— Здравствуйте, — ответил Крыков.

Запах усилился.

— Узнал?

— Нет, — ответил Крыков, и я сразу понял, что он соврал.

Узнал, голос его дрогнул, правда, самую чуть.

— Это Виктор, — сказал я. — Мы работали вместе. Помнишь?

— А, Витенька, — Крыков изобразил радость. — Да, конечно, помню. Как дела?

Мелиоратор из Нерехты укушен гадюкой, но победил в конкурсе японских трехстиший.

— Нормально, — сказал я. — А у тебя?

Необычное ощущение. Столько лет — и вот зацепились.

— Да все вроде ничего, помаленьку. Знаешь, суета, суета, пашешь с утра до вечера… А так… кризис среднего возраста, похоже…

— Купил красный «БМВ»?

— Купил красные носки.

— У вас же там жарко.

— Но носки-то все равно нужны.

С этим было сложно спорить.

— А как у тебя? — спросил Крыков. — Книги пишешь? Ты же вроде писателем собирался становиться.

— Пишу, — тоже соврал я.

Зачем я ему вообще позвонил? О чем спрашивать? Куда ты тогда слишком быстро исчез, Стасик? И почему ты тогда слишком быстро исчез? Что тебя тогда так напугало, что ты забыл про деньги и добежал аж до Канадской границы? И не ты ли подложил мне в постель бычью голову, Стасик?

Но Крыков все понял и без вопроса.

— Я же давно уехал, — сказал он. — У меня родители перебрались, а я за ними. И не особо слежу, что там у вас происходит…

— Понятно.

— Тут непростая жизнь, — пожаловался Крыков. — Много проблем, много трудностей.

— Так возвращайся.

Крыков хмыкнул.

— У нас тут хорошо, — сказал я. — Прохладно.

— Нет, спасибо, — зевнул Крыков. — У нас у самих неплохо. Я здесь попривык, потом семья…

И про семью соврал, да, разучился Крыков убедительно врать, раньше делал это натуральнее, все скисает с годами.

— Ну, смотри, Стас, твое дело, — сказал я. — Кстати, не знаешь случайно, где Хазин?

— Нет, — слишком быстро ответил Крыков.

Знает. Но говорить не хочет.

— А зачем тебе Хазин?

— Решил молодость вспомнить, — ответил я. — Мы ведь с ним дружны были, потом разошлись. А теперь вот что-то загрустил. Кризис среднего возраста, наверное.

— Купи красные носки, — посоветовал Крыков. — Мне сильно помогло.

Я посмеялся. Крыков посмеялся.

— Да нет, не прокатит… — вздохнул я. — То есть купил давно… Пересматривал вчера старые фотографии, помнишь, Хазин с камерой не расставался?

— Тогда все снимали, модно было.

Акцент у Крыкова вдруг пропал. И оливковая округлость из голоса исчезла. Я почувствовал, что Крыков насторожился и перестал улыбаться.

— Да-да, модно. А сейчас смотрю на фотки, пацаны еще все, веселые, над каждой фигней смеялись…

— А сейчас?

— А сейчас, Стас, не смешно. Вот и взгрустнулось… Хотя ты постарше нас был, тебе, наверное, уже тогда не смеялось…

Крыков промолчал.

— Хорошее все-таки было время, — сказал я. — Надежды юношей, как говорится. Вот и накатило, решил по старым друзьям прозвониться. Гляжу, а ты в израиловке!

Крыков снова промолчал.

Мог бы отключиться, но не отключался. Ждал. Хотел узнать, зачем я позвонил ему на самом деле.

Тогда спросил я:

— Помнишь, в Чагинск ездили? Хазин там три гига наснимал, пересматриваю вот.

Молчание. Надо предложить Уланову тему для поэмы. «Молчание Дроси Ку».

— Стас? Ты где?

— Брось, Витенька, ты же не дурак, — сказал Крыков то ли насмешливо, то ли с угрозой. — Должен понимать. Есть правило — никогда не возвращайся в прежние места. Я же тебя этому с первых дней учил, забыл?

— Да не, Стас, я не в этом смысле. Просто захотелось поговорить. Помнишь, как мы там?

— Извини, Виктор, мне бежать надо.

Прохладен и сутул.

— Стас, ты чего?

— Нет, мне правда пора, сейчас группа подъезжает как раз. Давай потом как-нибудь созвонимся.

— Стас, ты…

— Пока, Виктор.

Крыков отключился. Безусловно, это не Крыков прислал мне коробку. Про Хазина он, похоже, знает, но…

Я набрал Крыкова снова. Ну да, абонент недоступен. Вряд ли получится дозвониться еще раз, внес в черный список. Интересно, где же все-таки Хазин? А что, если действительно умер? Как-нибудь нехорошо умер, Крыков об этом знает, поэтому и напрягся?

В дверь постучали. Я замер. Постучали еще.

— Вы дома?

Блондинка. Эта дурацкая блондинка приносит мне гадские новости.

Постучали снова.

— Вы спите? — продолжала блондинка. — Э-эй! Кто-нибудь дома? Тук-тук, я твой друг…

Уходить она, похоже, не собиралась. Постучала опять.

— С вами все в порядке?

— Да! — рявкнул я. — Сейчас открою!

Выкарабкался из дивана, натянул халат, открыл дверь.

— Здравствуйте! — блондинка с блокнотом грызла карандаш.

— Здравствуйте. Что-то случилось?

— У нас акция: за месяц предоплаты неделя бесплатно! Вы заплатили за месяц вперед, так что можете оформить бонусную неделю! Будете оформлять?

— Буду, — сказал я. — Но позже.

— Тогда вам до пятницы на ресепшен надо зайти.

— Я зайду.

— Отлично, тогда я поставлю напротив вас галочку!

Хорошо. Поставь напротив меня галочку.

— Вам надо анкету заполнить. Стандартный опрос.

— Анкету… — несколько разочарованно протянул я.

— Если хотите, я сама заполню, — предложила блондинка.

— Пожалуй…

— Вот и отлично, — улыбнулась блондинка.

Зубы красивые, белые. Жрет кукурузу и сыр.

— У вас все в порядке? — блондинка поморщилась. — Нехороший запах какой-то…

— Ворона, — сказал я. — Ночью грозой убило, на балконе протухла.

— Убрать? — участливо спросила.

— Я ее уже выкинул. Проветриваю сейчас.

— Ясно…

Блондинка пыталась заглянуть в номер через мое плечо.

— А я смотрю, вы на завтрак сегодня не спустились, — улыбнулась блондинка. — Решила зайти, посмотреть.

— На охоту с утра выходил, — объяснил я.

— На охоту? Вы охотник?

— Подвох, — сказал я. — Подводный охотник. Люблю иногда понырять. Тут можно камбалу хорошую взять, если повезет…

— Как интересно!

Блондинка не знала, что сказать дальше. И я не знал.

— Так вы завтракать будете? Я могу девчонок попросить, они яичницу пожарят.

С какого перепуга она вдруг пожаловала? Коза… Пусть со своим Спартаком яичницу жарит.

— Нет, спасибо. У меня что-то голова… побаливает.

— А у меня анальгин, — блондинка сунула руку в кармашек передника. — Я сейчас найду.

Блондинка явно осознала свою ничтожность и ступила на путь исправления. Посмотрим. Да, я подозревал в ней мозг, да, вчера она меня разочаровала, но каждый может совершить ошибку.

— Вот, пожалуйста, — блондинка вручила мне таблетку.

— Спасибо.

Я закинул таблетку на язык.

— Метеозависимость, — сказал я. — Наверное, дожди скоро.

— Да, дожди, — согласилась блондинка. — В этом году улиток много. И стрекоз. Это точно к дождям. И сыростью пахнет.

Блондинка понюхала воздух. Хороший острый носик, таких люблю.

— Может, все-таки горничную прислать? — блондинка поморщилась. — Она тут все почистит. Или влажную уборку?

— Лучше завтра, — отказался я. — Пусть проветрится пока.

— Хорошо. Если что, звоните на ресепшен.

— Обязательно.

Блондинка удалилась, я закрыл дверь и выплюнул таблетку за диван.

Воняло.

Вдруг… Вдруг я отчетливо услышал запах крови, исходящий от коробки.

Этого не могло быть. Семнадцать лет, все высохло-перевысохло, и пахнуть нечему, я же не собака, чтобы ощущать молекулу запаха на кубический метр…

Кровь.

Я не выдержал, схватил коробку, засунул ее в пластиковый пакет, сверху перемотал еще одним слоем скотча, и еще в один пакет, завязал узлом, закинул на шкаф.

Запах не исчез. Нервы. Нервы. Нервы. Надо было вчера после банкета рвать в горы, отключать связь, исчезать — я остался, идиот, тупею.

Звонок. Луценко никак не мог успокоиться, его обуревали идеи, и он давно выехал, поскольку идеи эти требовали неотлагательного вот прямо сейчас обсуждения. Я не успел ответить, Луценко сказал, что будет через пятнадцать или раньше минут, никуда не уходи. Луценко мне не друг, у меня нет друзей — с кем бы по-человеческим поговорить, так не с кем, не хочу его видеть.

Я открыл окна и включил кондиционер на продувку. От этого стало хуже, запах словно сгустился, я не выдержал и выбежал из номера.

Спустился к бассейну, сел на парапет, сунул ноги в воду. Вдохнул. Пахло хлоркой и горячим маслом, на кухне жарили котлеты, под навесом столовой блондинка разносила обеды. Заметила меня, помахала подносом. Переобулась на раз, с чего так быстро? Узнала? У Спартака шиномонтаж «R-Шин» в Вологде, у меня «Центр коммуникативных компетенций» в Геленджике, Спартак не может быть со мной на равных, таких, как Спартак, я раскатываю, как Бобик Стрелку, любая блондинка чувствует это, и в ней пробуждается мысль. Пусть и не сразу, пусть и небогатая, мерцательная, но мысль.

Вода холодная. Если залезть в холодную воду, то некоторое время сможешь ни о чем не думать, не залезть ли? Буду думать про Дросю, про Луценко, про Милицу Сергеевну, не буду про посылку, буду смотреть Гандрочера Коха, «Каждому по потребностям», «Оранжевые рыбы».

Не успел, появился Луценко, похожий на несвежего муми-тролля. Я раньше не замечал, что он похож, но сейчас увидел — мясистый мятый нос, к которому стягивалось все лицо, словно не нос из лица рос, а наоборот. Голова как топор.

— Что это с тобой, Вить?

Луценко плюхнулся в соседний шезлонг.

— Ты какой-то синий. Спал в рейтузах?

— Погода меняется, — ответил я.

— Да-да, чувствую. Но… болезненно выглядишь, Витя.

Блондинка снова помахала подносом. В сущности, надо быть снисходительнее к людям, терпимее, добрее, каждый может заблуждаться.

— Клеишь эту дуру? — кивнул Луценко.

Я не ответил.

— Бортанула тебя, что ли? — ухмыльнулся Луценко. — Почувствуй себя Козлодоевским?

Луценко рассмеялся.

— А я, между прочим, тебе предлагал вчера вариантик, — он закурил. — Эта… застрявшая в базальте… оказалась вполне себе ничего. Давай познакомлю? Она решила тут недельку отдохнуть и вообще… охочая.

— Спасибо, мне и так хорошо, — отказался я.

— Ну, твое дело. Кстати, о делах. У меня тут пара идей возникла, хочу обсудить.

— Про Дросю?

Луценко сделал недоуменное лицо.

— Дросю?

— Ты же мне сам писал. Дрося и все дела.

Дрося и все дела, в принципе, неплохо.

— Ах, это… Да я с утра что-то… Крутит.

Луценко постучал пальцем по виску. Я с тоской поглядел в сторону блондинки. Из моего корпуса показались два толстых угрюмых пацана, молча приблизились к бассейну и прыгнули в воду.

— Может, в номер поднимемся? — предложил Луценко. — Поговорим спокойно. Надо кое-что обсудить.

— У меня там ворона… Сдохла на балконе. Воняет, короче. Давай здесь.

— Здесь? — Луценко поморщился.

— Говорю же, дома воняет. Там ворона упала на балкон.

Луценко сально подмигнул.

— Понятно-понятно, — сказал он. — Ворона… Одну ягодку берем, на другую смотрим, третья мерещится…

Луценко причмокнул губами и послал щепотью блондинке воздушный поцелуй. Она отвернулась.

— Витя, для кабальеро твоих годов это достойная прыть, одобряю, — Луценко достал сигареты. — Только не забывай про цинк — это важно! Укрепляй сосуды!

И покровительственно похлопал меня по плечу.

Не, пора. Завтра же валить. Монтенегро. Там никто и не слышал про Дросю и ее утконосов. Зачем мне фитнес-зал? С ним куча возни, лучше прокат скутеров и электросамокатов. Или экскурсии на квадроциклах. Или купить две квартиры, сдавать туристам, а самому жить в домике у моря. Да мало ли, занятие можно всегда найти; по большому счету я могу ничего не делать, отдохнуть пару годиков. Лет пять могу отдохнуть легко, потом думать.

— Кстати, про цинк, — Луценко закурил. — Хочу тебе предложить кое-что. У меня есть один дурачок в Салехарде…

Дурачок в Салехарде. Луценко туда же. Идиократия на марше. В прошлый раз, месяцев пять назад, он предлагал купить этаж в новостройке и открыть мини-отель. Идея, в принципе, здравая, однако цену за этаж тогда заломили подозрительно нереальную, отчего я подумал, что дело отнюдь не в мини-отеле, а в том, что Луценко хочет меня немножечко обуть. А теперь вот подоспел дурачок из Салехарда.

— Короче, в этом году там до фига оленей, — сказал Луценко.

И для демонстрации приложил к вискам указательные пальцы.

— Девать оленей некуда, Вить!

Поспел нарвал, марал заколосился… впрочем, это отвлекает от посылки не хуже холодной воды, приехал Луценко, и мне стало легче.

— Не знаю, что там у чукчей стряслось, вспышка на Солнце или еще что, но оленей развелось реально много. А забойный пункт с холодильником всего один.

Забойный пункт, хорошее название. Луценко мог бы стать моим приятелем, если бы я постоянно не думал, что он планирует меня нагреть.

— Эти чукчи забили в пять раз больше оленей, чем рассчитывали весной, наполнили все закрома, но переработать уже не тянут.

— И что?

— Чувачок предлагает взять десять тонн.

— Десять?

— Десять тонн оленины, — подтвердил Луценко. — По цене приемки. Прикидываешь? Берем десять тонн, берем рефрижератор, гоним до Княж-Погоста. Там консервный цех, вертим тушенку, продаем в Финляндию…

Я слушал и не мог понять: это он серьезно? Десять тонн оленины и тушенка для Финляндии. И ноги замерзли. Я вытянул их из воды, посинели.

— Чухонцы оленью тушенку зверски уважают, — сообщил Луценко. — Короче, можно неплохо навариться. Абсолютно рабочий план, Витя! Впишемся?

План абсолютно дерьмовый. В девяносто шестом и то пятьдесят на пятьдесят, сейчас наглухо невзлетный. Впрочем, большинство планов Луценко такие. Три года назад он пытался затащить меня в арбузный бизнес. Возьмем в аренду поле, купим арбузной рассады, вспашем сохой, засеем, продадим сорок фур, на вложенный рубль поднимем семь полновесных. Я, само собой, не повелся, а Луценко заглотил, взял отпуск и на три месяца окунулся в арбузный бизнес. Вернулся загорелый, злой и с долгом в полтора миллиона.

— Я мимо, — сказал я.

Пальцы на ногах задубели, шевелились плохо.

— Вить, ты что? — Луценко сделал голосом катастрофу. — Тебе что, деньги не нужны?! Ты же вроде хотел борделло в Чехии открывать?

Пацаны накупались в бассейне, выбрались на парапет. Один включил колонку, радио тут же сообщило, что ученые доказали, что Вселенная имеет форму ведра. Лично я в этом не сомневался, и никакой борделло ни в какой Чехии я никогда открывать не хотел, всех интересует форма пространства, не только Светлова.

— Это дело недешевое, вложений требует, — продолжал натиск Луценко. — Конкуренция большая, с кадрами напряженка, опять же оборудование… Да даже если не бардак, если булочную, все равно деньги нужны.

Вселенная имела форму ведра и расширялась быстрее скорости света. Слушать про Вселенную пацанам быстро надоело, и они переключили колонку на музыку.

— У нас скоро зожники, — напомнил я. — Надо готовиться.

— Так я тебе и не предлагаю, в Салехард я сам сгоняю.

— Арбузы, — сказал я.

Луценко надулся, достал вторую сигарету.

— Я же говорю, могу сам поехать, — повторил Луценко обиженно. — Думаю, за месяц обернусь. Вить, ты чего такой колотливый стал?

Стал тупой и колотливый.

— Мне кажется, идея про Дросю Ку… определенно надежнее, — сказал я. — Издать книгу…

— Чушь! — Луценко стрельнул сигарету в бассейн. — Ну да, мы издадим этот бред, его купят, но это все равно копейки…

Луценко выскочил из шезлонга и принялся быстро ходить вдоль бортика.

— Вить, тебе же самому это надоело! — говорил он, пытаясь выудить из пачки очередную сигарету. — Все эти ежедневные подвиги, все эти нищебродские проекты… Это же вечный тухляк, Витя! Тупик! Ты что, всю жизнь хочешь проторчать в Голубой бухте?!

— Человек, переехавший с Земляного Вала в Геленджик, рассказывает мне про тухляк? — поинтересовался я.

Луценко осекся.

— Москва исчерпала себя, там давно нечего ловить, все поделено. Там скучно и загрызут… Слушай, да в Салехарде и по деньгам немного…

Мне показалось, что от Луценко тоже слегка пованивает. Или это от рук у меня, я же трогал эту коробку, мог подцепить. Теперь вонь захватит мир.

— Если ты мне не веришь, я могу на себя две трети по деньгам взять, большие риски на себя приму…

Нет, все же Луценко воняет самостоятельно.

— Вить! Ну ты чего?

— Я подумаю, — ответил я.

— Да не подумаешь ты, — Луценко снова бухнулся в шезлонг. — Не подумаешь. Ты давно не думаешь, ты все уже продумал…

— Потому что это бред, — мягко перебил я. — Идея купить вагон некондиционной обуви в Беларуси и открыть обувной магазин в Имеретинке — это не бизнес-план, это бред. Это не прокатит, Миша. Нужны другие идеи, энергичные. А твои идеи родились мертвыми.

— Ну как хочешь. А я рискну.

— Арбузы, Миша, арбузы.

— Да-да, арбузы. Арбузы по самые помидоры, это трудно выкинуть из головы.

Луценко откинулся в шезлонге и обиженно сложил руки на груди.

— Ладно, — сказал Луценко. — Не хочешь — как хочешь, пойду тогда…

Не хочу в номер. Лучше здесь, у бассейна, с Луценко. Наверняка у него еще пятнадцать имбецильных планов про то, как развести меня на деньги, хватит часа на три.

— Я пойду к морю, — сказал Луценко и добыл третью сигарету. — Слегка искупаюсь.

Но не уходил, искал зажигалку, рылся по карманам.

— Вода тут у вас чистая? А то у нас опять утечка…

Луценко понюхал бассейн.

— А у вас не воняет. Пойду в море.

И снова не пошел. Он не чувствует вони, потому что воняет сам. И я воняю. А сильнее всего воняет коробка.

— Слушай, Миш, хотел тут у тебя спросить кое-что.

— Мне некогда, — Луценко нашел зажигалку, чиркал, пытаясь закурить. — Я сейчас в море пойду… Я тут недавно купался, купаюсь-купаюсь, приходит баба с овчаркой, Муха зовут.

— Бабу?

Луценко закурил. Курит одну за одной, нервы.

— Нет, овчарку. Овчарка Муха забрела в море и стала дико дристать. А я купаюсь. И так всю жизнь. В сущности…

— Что ты знаешь про НЭКСТРАН? — перебил я.

Побоялся, что Луценко станет дальше рассказывать.

Луценко поперхнулся третьей сигаретой, уронил ее в широкий ворот рубашки, зашипел.

— НЭКСТРАН Индастриз Корпорейшен, — повторил я. — Энергетика, тяжелое машиностроение, оптические системы…

Луценко пытался достать сигарету из рубашки, ерзал, застряв в шезлонге.

— Корпорация НЭКСТРАН, — повторил я.

— Я знаю НЭКСТРАН, — Луценко достал сломанную сигарету, но выбрасывать не стал, закурил. — Я им четыре раза резюме посылал.

Выпустил дым и добавил:

— Отклонили все четыре. Я же Бауманку оканчивал, хотел потом в науку двигать, у меня тема была по графеновым реакторам. Перспективное направление, сейчас эти трубки везде…

Капризен сегодняшний день, Луценко удивлял. Человек, десять минут назад предлагавший мне купить десять тонн сомнительной оленины, сообщает, что занимался графеновыми реакторами.

— Почему отклонили?

— Не знаю. Без объяснений.

— А сам что думаешь?

Луценко пожал плечами.

— Ничего не думаю. Говорят, что Светлов лично все резюме просматривает и сам сотрудников выбирает вплоть до дворников и лифтеров.

— Сам?

— Ну да. Мне один мужик про это рассказывал, он к ним криотехником устраивался. И вроде как Светлов читает все резюме, а некоторых кандидатов и персонально собеседует.

Луценко затянулся, сигарета догорела до фильтра.

— С мужиком этим Светлов как раз персонально разговаривал, так ему показалось, что…

Луценко поморщился.

— Ему показалось, что с башкой у Светлова не шибко ровно. Сидел, расспрашивал мужика о всякой ерунде.

— Например?

— Например, о Чили.

— О перце? — уточнил я.

— Нет, о стране. Что этот криотехник думает о Чили, об арауканах, о промышленности, о климате. А этот дурак ничего про Чили и не знал. Кто такой Пиночет и то не знал, какие там арауканы. Вспомнил, что в студенчестве скумбрию в банках жрал, чилийского производства, ну, зацепился за это и сказал, что в Чили очень развита рыбная промышленность. И приняли. Но он действительно криотехник хороший, смог морскую свинку заморозить. А потом отморозить…

Луценко брезгливо расковыривал окурок ногтем, вытянул желтую вату.

— Зачем НЭКСТРАНу криотехники? — спросил я.

— Не знаю. Может, Светлов сам хочет заморозиться и воскреснуть через тысячу лет вместе со свинкой… Но, по-моему, он обычный мудак, — обиженно сказал Луценко.

Наверное, нервы. Я усмехнулся.

— Чего лыбишься? — Луценко недобро сощурился.

— Светлов далеко не мудак. Во всяком случае, раньше точно не был.

— Можно подумать, ты с ним знаком…

И на тукана. Еще Луценко похож на тукана. Тукана Семена.

— Ты знаком со Светловым?!

Луценко закашлялся, в этот раз шезлонг под ним разложился окончательно, Луценко грохнулся копчиком на кафель, пацаны рассмеялись.

— Мы встречались как-то, — ответил я. — Давно, правда.

— И что делали?

Что делали.

— Беседовали о литературе в основном, — ответил я.

— О литературе?

Луценко выбрался из шезлонга.

— Алексей Степанович тогда весьма интересовался литературой.

— Ну да, ты же тоже литературой вроде интересовался. — Луценко потирал задницу. — У тебя же книга, кажется, издалась, да?

— Вроде как. А еще о клопах часто разговаривали.

— Что?

— Тогда мы жили в гостинице… не помню название. В ней водились клопы. И эти клопы нас сильно жрали.

— Светлова кусали клопы?! — поразился Луценко.

— Несть для клопа ни эллина, ни иудея. Впрочем, это подметил еще Гоголь, он разбирался. Разумеется, кусали. Вот мы и придумывали, как с этим бороться, спать-то невозможно. Ну, поскольку Алексей Степанович изобретатель, он придумал клополовку.

— Светлов изобрел клополовку?!

— Угу. Ультразвуковую. Одной ей и спасались…

— Клополовку, значит… — Луценко стал задумчив. — А НЭКСТРАН… Они, кажется, на мысу что-то строят.

— Что?!

Я почувствовал, как стало мягко под коленями.

— Ну да. То ли маяк, то ли локатор, башню одним словом. Там пляжик рядом был, мы всегда купались, а теперь на километр не подпускают, посты, овчарки… тьфу.

НЭКСТРАН строит неподалеку маяк. Мне пришла посылка. Связь? НЭКСТРАН по всей стране строит, и не только по нашей, почти везде их объекты…

— Как думаешь, сам Светлов приедет? — спросил Луценко. — Они этот маяк достроили, скоро открывать, по идее, Светлов должен быть.

Светлов строит маяк, мне приходит посылка, посылку принесла блондинка, а что, если блондинка…

— Если приедет Светлов, ты же можешь к нему по старой дружбе подкатить? — спросил Луценко. — Вам наверняка есть что вспомнить! Поговорите о политике, о литературе, то-сё, ну и былые костры снова запылают…

— Я больше не занимаюсь литературой, — напомнил я.

— И не надо! Возьмем стишата Уланова, напечатаем книгу, а фамилию твою прицепим!

Я представил свою фамилию на книге про Дросю Ку.

— Вряд ли Уланов будет молчать, — возразил я. — Мне кажется, он чувствителен к таким вопросам.

С неожиданным отвращением я осознал, что никаких особых возражений против того, чтобы стать автором книги про Дросю, не почувствовал.

— Плевать на Уланова! — воскликнул Луценко. — Плевать на Дросю! Сочини что-нибудь сам! Про Силу!

— Про Силу?

— Да! Про тушканчика Силу!

— Но тушканчик уже есть, — напомнил я. — Хохо.

— А у тебя будет Сила! — Луценко схватил меня за плечо. — Не хочешь тушканчика, пусть он будет вомбатом! Вомбат Сила против хорька Курощупера! Напечатаем с картинками, ты подойдешь к Светлову, чтобы взять автограф… То есть наоборот, чтобы подарить ему свою новую книгу!

Луценко взволновался так сильно, что блондинка из столовой посмотрела в нашу сторону с тревогой. А я выразительно представил, как дарю Светлову книгу «Сила против Курощупера». С картинками.

— А что такого? — спросил Луценко. — По-моему, это отличный повод встретиться.

— Тебе-то это зачем? Зачем тебе Светлов нужен?

— Как зачем?! Глупый вопрос, Витя… Человек из первой десятки нужен всем. «Форбс», кстати, назвал его самым перспективным бизнесменом грядущего десятилетия.

— И что?

— Да ничего! Ничего!

Блондинка стояла и смотрела на нас из-под ладони.

— Витя, ты знаешь анекдот про двух воробьев? — спросил Луценко.

— Про двух воробьев и лошадь? — уточнил я.

— Про двух воробьев и лошадь.

— И что?

— А то, Витя. Тебе, Витя, не надоело чирикать?

Луценко презрительно улыбнулся.

Воробьи, значит. Ладно.

— Хорошо, Миша, я переформулирую. Ты зачем Светлову? Что ты можешь предложить человеку из первой десятки? Оленину? Арбузы?

Луценко выдохнул. Вдохновение медленно отступало с его лица, Луценко выцветал, и я тогда мстительно усугубил:

— Светлов, он… очень хорошо видит людей. И, боюсь, с тобой он не стал бы разговаривать.

— Почему?

— Он, Миша, лошадь.

У Луценко дернулась щека, он помолчал, затем спросил:

— Знаешь, что самое поразительное?

— Знаю, — ответил я.

— Что такое со мной дважды произошло, — сказал Луценко.

— Что?

— Когда я купался, а рядом собака обосралась.

Жаль его стало немного, мне всех неудачников жаль. Неудачников и бездарей. Это судьба, с этим невозможно бороться.

— Вроде снаряд в одну воронку два раза не попадает, а со мной случилось, — сказал печально Луценко. — Один раз овчарка Муха, а второй раз какая-то чихуа-хуа. Ладно, Вить, поеду я, пожалуй.

Луценко протянул руку. Я пожал.

— Ты прав, — сказал Луценко. — Ты прав, Витя, арбузы мне не по размеру.

Луценко удалился, а через минуту заявилась блондинка с сильным запахом лапши быстрого приготовления. Она собрала совком окурки и принялась собирать шезлонг. Я наблюдал. Шезлонг сопротивлялся, то недоскладывался, то перескладывался, ломался и лягался ножками. Блондинка изгибалась вместе с шезлонгом, так что пришлось ей помочь.

— Поссорились с другом? — спросила блондинка. — Я видела, он руками размахивал.

— Поспорили по бизнесу, — пояснил я. — Ищем финансирование проекта.

— А чем вы занимаетесь?

— Коммуникации, компетенции, ивент.

— Что? — не поняла блондинка.

— Агентство широкого профиля. Организуем мероприятия, в основном съезды и конференции.

— А вакансий у вас нет?

Блондинки полны неожиданностей.

— А что вы умеете?

Блондинка оттолкала шезлонг к бассейну.

— Могу минивэн водить, я рекламные модули развозила. Могу на телефоне сидеть. В программах немного, я зимой в офисе работала, потом закрылись… А тут мне не очень нравится.

— Это понятно, — кивнул я. — Не знаю, думаю, через пару недель что-нибудь образуется.

— Спасибо! — блондинка хлопнула в ладоши. — Хорошо бы как-нибудь… Как у вас голова? Больше не болит?

— Нет, спасибо. Вы, кстати, знаете анекдот про двух воробьев и лошадь? — спросил я.

— Нет.

— Вам повезло.

— Смешной?

— Смешной, — сказал я. — О времени и о себе.

— Расскажите! — улыбнулась блондинка. — Я люблю анекдоты.

— Потом. Кстати, а кто вчера привез мне посылку?

— Не знаю. Курьер, кажется. Знаете, если ценность не объявлена и роспись не нужна, курьеры на ресепшене всегда оставляют. А что, пропало что-то?

— Нет, просто интересно. Я хочу телефон заказать…

— Тогда пропишите, чтобы курьер лично вручил!

— Обязательно.

— У нас не воруют, но люди разные приезжают… — блондинка вздохнула и поинтересовалась: — На обед пойдете? Сегодня рыба…

— Нет, пойду домой, работы много.

Я отправился в корпус, но дойти до номера не успел, звонок застал на лестнице. Я хотел послать Луценко к сутулому, но это оказался не Луценко.

Плохо.

Звонил адвокат. С Черногорией возникли проблемы. Адвокат говорил неожиданно с акцентом, на мои вопросы отвечал невпопад или странное, предлагал переоформить документы, а потом вдруг переключился на автоответчик.

Наверное, минуту я еще послушал.

Монтенегро накрылась. Последние два года я шел в сторону Черногории и не думал, что на пути могут возникнуть такие препятствия. Я всем сердцем любил Черногорию, я чувствовал себя практически черногорцем, был готов инвестировать в черногорскую экономику капитал и создать рабочие места, я собирался изучать черногорский язык и культуру, какие проблемы…

Я вошел в номер и сел на стул.

Что-то происходило, сомнений не осталось. За событиями, которые окружали меня, еще не проглядывалась внятная цель, но вполне чувствовался вектор. И воля. Нет, провал с Черногорией, скандал на конференции, подкат Луценко и метания блондинки могли быть отдельными случайностями, я вполне это допускал. И то, что эти события уложились в два дня, я тоже мог допустить. Вот только посылка. Посылка по разряду случайностей проходить не могла, за посылкой стояла воля. И эта воля вполне могла пресечь мои черногорские планы…

Зачем?

За последние годы я съездил в Англию, Францию, Польшу. У меня счет в Германии, у меня партнеры в Германии, я три раза без затруднений получал шенген и больше десятка раз выезжал, какой резон меня тормозить? Если у моего недоброжелателя есть ресурс влиять на решение посольства Черногории, то этот ресурс достанет меня и в самой Черногории. Да хоть в Чили, хоть в Ботсване, везде. Значит, все-таки с ВНЖ случайность. Почему тогда…

Неожиданно меня посетила абсолютно дикая мысль. Я вдруг подумал, что ошибся. Ведь я открывал посылку в сумерках, при вспышках розовых молний, и, едва заглянув, отбросил коробку, схватил скотч и обмотал ее в два слоя.

А что, если там нет ничего? Если мне померещилось? Почудилось. Там же сено, сено могло сложиться причудливым образом, некоторые вяжут из сена скульптуры, если пропитать сено раствором гипса с графеновыми трубками, получится материал на скручивание прочнее стали…

Я поднял коробку с пола. Не пахнет ничем. И не могло, за это время ни один запах не сохранился бы, морок.

Я попробовал разорвать ночной скотч, не получилось, взял нож. Лезвие застряло в пленке, пальцы соскользнули, порезался. Глубоко и неприятно, кровью запахло по-настоящему, пришлось лезть в аптечку. Замотал палец пластырем, натянул напальчник. Лучше ножницами. Заматывая коробку, явно перестарался со скотчем, лента влипла в картон и теперь не отдиралась, так что решил прорезать коробку сбоку. Воткнул ножницы и выстриг в коробке окошко.

Внутри сено, обычное сено — в таком пересылают рождественские свечи, елочные игрушки, мыло ручной работы, ненужные подарки.

Сено было сбито в плотный колтун, разворошить его получилось с трудом.

Внутри, словно в гнезде, лежала выцветшая бейсболка с надписью «Куба».

Солнечная система имеет форму круассана.

Лаврентий Мартелл.

«Угар муниципий».

Глава 3. Пльзенский влчак

Утренние собаки напились, отступили от кромки и замерли, как деревянные между камней. Я вошел в море. Вода холодная, но у берега всегда так. И камни. Каждый понедельник я расчищал дорожку через сланцевый бурелом, чтобы не покалечить ноги, но камни каким-то образом появлялись снова, словно выползая из глубины, так что я бросил с ними бороться.

Блондинку зовут Катя, как ни странно, местная, двадцать пять лет, дура, конечно, но в меру, как я люблю.

Я опустился на живот и потихоньку пополз, распугивая бычков и крабов. Глубина наступила через двадцать метров, и я стал грести сильнее. Теплая вода. Прозрачная. Черное море люблю, вода в нем мягкая и плавучая. Я отгреб метров на двести, зацепился за пенопластовый поплавок. На дальних буйках отдыхали бакланы, они растопыривали крылья и сушили их на ветру, напоминая то ли птеродактилей, то ли монахов.

Солнце поднималось над горами. Если встретить рассвет в море, на секунду увидишь, как вода в толще вспыхивает золотыми проволоками.

Я обернулся на солнце и поймал зайца. В глазах заплясали лимонные корпускулы, на секунду я ослеп и потерялся, окунувшись в воду с головой.

На третий день я успокоился. Наверное, потому, что устал.

Вчера я думал о посылке до вечера. Вертел в руках бейсболку, перебирал логические цепочки, пытался понять. Выстраивались простые неубедительные схемы и схемы сложные, фантастические; и те, и другие не объясняли ничего, лишь умножая вопросы. Хотя по большому счету все вопросы сводились к одному. Почему я?

Почему кепку прислали именно мне? Я же ни при чем, не виновник, не свидетель, я лишь стоял рядом, да и то на изрядном отдалении, и все, что мог видеть, это лишь волны на поверхности. Мне тогда было плевать, да и сейчас мне плевать с глубочайшим равнодушием, судьба Дроси Ку меня волнует больше, с Хохо Тунчиком я чувствую солидарность. Тогда почему?

Ответа, разумеется, я не придумал, так и уснул. А проснувшись, с удовольствием отметил, что мне действительно все равно. На кепку, на того, кто мне эту кепку послал, на Чагинск и на все остальное, иногда я чувствую хорошее настроение с утра, на третий день было как раз такое.

Я поднялся с дивана и решил заварить пуэр: состояние было как раз для пуэра, умеренный оптимизм и твердая вера в себя. Выходные начались. Вчерашний день я потратил… непонятно на что и совершенно бездарно. Сегодня буду умнее.

Нагрел воду, забросил в банку чайную таблетку. Пуэр распустил крылья. Я зевнул, достал кепку из коробки и положил на подоконник. Я помнил эту кепку. Костя. На фотографии Костя в такой же. Возможно, что в этой самой. Эта кепка была на нем в день исчезновения. Ее нашел в лесу… чучельник… фамилию так и не мог вспомнить, в его машине было полно чучел птиц, мы тогда, помнится, неслабо обделались.

Чучельник. Стратегический персонаж провинциальных хорроров — сначала делает чучело из любимого хомячка, потом из любимой мамочки, потом не дала одноклассница и пришел ее черед, классика. Чучельник, одноглазая старуха, директор краеведческого музея, полуденный дед. Мажьте мажло, господа. Много мелких крапивных чиновников. Сатрапейро Передонов приближается сюда.

Смешно.

Телефон предлагал подборку нового.

«Дебилы в автосервисе».

«Принц Валиант: записки муравья-эмигранта».

«Трансгуманизм и трансгуманисты».

Посмотрел трансгуманистов. Ультрафиолетовые лампы — мощное средство борьбы с самоубийствами, чипирование — панацея от одиночества, НПВС — путь снижения мирового страдания. В этой идее что-то было, мне понравилось — диклофенак как меч Михаила, нимесулид как копье Георгия, ибупрофен пресечет торжествующую поступь хаоса. Я взял трансгуманистов на заметку. Чипироваться, поставить ортофен, жить безмятежно…

Безмятежно не получалось.

Кепка.

На внутренней стороне несколько бурых пятен. Кровь. Предположительно убийцы. Кажется, Федор говорил, что тогда выделили ДНК, во всяком случае собирались. И что это нам дает?

Ничего.

Лично мне это не дает ничего. Потому что лично мне насрать. Пуэр заварился. Хороший, торфяной, с выраженным дымком. Я не удержался, достал из шкафа бутылку «Лафройга», капнул в банку для усиления землистости.

Пуэр зашел как надо. Я лежал на диване, прислушиваясь к ощущениям. Дай, фройг, на счастье лапу мне; хорошо, я спустился во двор отеля и уделил пятнадцать минут интенсивному воркауту: подтягивался, делал выход силой и подъем переворотом, затем отправился поплавать.

Я плавал час, а когда выбрался на берег, собаки уже разбрелись, из этих собак получились бы паршивые, жалкие чучела… завтрак. Я наплавал изрядный аппетит, слегка замерз и энергичным бегом направился в отель.

В столовой сидели кое-какие отдыхающие, ели оладьи и рисовую кашу. Блондинка Катя продолжала настойчиво реабилитироваться в моих глазах — разместила за столиком возле розовых кустов, подала двойную порцию кизилового варенья и свежие сырники, а кофе принесла из машины, а не из кофеварки. Я оценил. После завтрака позвоню в агентство, занимающееся сафари, закажу тропу к источникам на двух человек плюс три ночи в эко-коттеджах «Плеяды», в них прозрачный потолок, спишь под звездами.

Я отхлебнул кофе и взялся за сырники.

С сырниками дело обстояло неплохо. Прожарка нужной глубины, не пересушенные, сочные, с заметными нотками ванили и ощутимой пряностью корицы. Творог правильный, крупяной, с требуемым балансом кислоты. Корочка слегка хрустящая, толстая и аппетитная.

Варенье этого года, концентрированное, но не вязкое, натуральный аромат ягод ощущается плотно. Сами ягоды не вываренные, консистенция упругая, косточки не удалили, что придает сиропу легкий ореховый оттенок. Все-таки сочетание идеальное — жареный творог и терпкий кизил. Но рецепт можно улучшить, достаточно взять зерновой творог в сливках и немного сулугуни, это структурирует массу и одновременно придаст ей нежности и остроты. А кизиловое варенье подавать не отдельно, а добавить прямо в сковородку перед готовностью. Едва сахар начнет карамелизоваться, пропитать сиропом корочку сырников, что позволит создать гармонию.

Сырники хороши, теперь Черногория. Решил, что не стоит пока занимать этим голову. Через пару дней позвоню, узнаю получше, это наверняка решаемо. А если не решаемо, плевать на Черногорию, есть Испания. Есть Португалия. Новая Зеландия…

В столовую пожаловал вредный мальчишка и принялся громко заказывать яичницу с сухарями и сыром, но чтобы сыр был не натертый, как в чебуречной через дорогу, а нарезан тонкими пластинками, а сухари должны быть настоящие, а не из пакетика; моя блондинка терпела. Терпеливость — достойное качество, терпеливый всегда получает свою порцию сырников. Кстати, о сырниках — я подумал — не заказать ли мне еще, но тут позвонил Луценко: Витя, тут такое дело…

Голос у Луценко был совсем вчерашний, с таким голосом пытаются впарить кредитную карту или обслуживание пластиковых окон, поэтому я поинтересовался:

— Поспел кокос в далеком Катманду? Предлагаешь фрахтовать каботажку?

— Нет, Витя, все гораздо интереснее.

Луценко сделал хорошо знакомую мне интригующую паузу и сообщил:

— Верхне-Вичугская фабрика рабочей одежды.

О да. Я так и знал. Вичугская фабрика рабочей одежды, Муромский завод раздвижных вышек, Мантуровские смолокурки, милая сердцу индустрия Родины.

— Предлагаешь купить?

— Нет, не в том смысле. Позвонили и просили организовать небольшую выставку.

В принципе, интересно. Рабочая одежда — перспективное направление, не то чтобы золотое дно, но свой лоскут имеют.

— Ребята планируют осваивать южный регион, — пояснил Луценко. — Видят пробную выставку-продажу в июле у нас — в Новороссийске и дальше по побережью. По-моему, неплохое предложение.

— В июле? Не рано?

— У них склады затоварены. Я озвучил условия, они вроде согласны.

— Ну и отлично. Займись этим, Миш. Все как обычно, договор, предоплата, сам же знаешь. Я хочу на пару дней отъехать…

— Погоди, Вить, — Луценко кисло вдохнул. — Тут еще не все.

Голос у Луценко поменялся, стал кислым и вредным, таким ни о чем хорошем не извещают.

— Ну?

— Короче, Витя, зожники, похоже, соскакивают, — сказал Луценко.

Так.

— Подробнее.

— А что подробнее? Позвонил этот… их… Артур Треуглов, ну, помнишь? Сказал, что отменяют конвенцию.

— То есть?

— То есть отменяют. Что-то у них там мимо срослось, не знаю.

Дерьмо. Вот это уже самое настоящее. Восьмиэтажное с надстройкой. Мягко говоря, не вовремя. А мне Треуглов показался вменяемым человеком. Нельзя доверять зожникам, много раз в этом убеждался. Зожник каждую секунду отрицает себя настоящего и устремляется к себе улучшенному, перманентная фрустрация, недоверчивость, обсессивно-компульсивный синдром, срыв обязательств.

— Просят вернуть деньги, — повторил Луценко.

И еще дерьмовее.

— Но ты им объяснил?

— Пять раз объяснил, — заверил Луценко. — Что мы внесли предоплату за спортбазу, за аренду, за бассейн и еще за хрен знает что! Я пытался объяснить, но этот баран оглох от анаболиков.

— И что?

— Сказал, что у нас месяц.

— Что?!

Кажется, я это выкрикнул. Во всяком случае, в мою сторону обернулись почти все в столовой, а гадкий мальчик уронил яичницу на шорты.

Пришлось отойти в сторону.

— Я ему все объясняю, а его словно переклинило, — продолжал Луценко. — Требует денег и хочет с тобой побеседовать. Я сказал ему, что ты в отъезде и просил не беспокоить.

— Правильно. Мне сейчас несколько не до этого…

На помощь к гадкому мальчику подоспела его мама. Я подумал, что она тоже зожница — слишком худая и с физкультурным остервенением в глазах; разумеется, она набросилась на блондинку Катю.

— Ты, Вить, лучше поосторожнее, — вдруг сказал Луценко.

— Что?

— Осторожнее, — посоветовал Луценко. — Мне этот Треуглов совсем не понравился. Резкий слишком, давно таких не помню.

— Ты же его проверял?

— Проверял два раза, — заволновался Луценко. — Все вроде нормально было… Не, Вить, я действительно проверял!

— Ладно, разберемся.

— Может, отдать ему? — предложил Луценко. — Мало ли… Он, по ходу, непростой…

— То есть?

— Сам посуди, стал бы он так борзеть на ровном месте? Без подвязок-то?

Не без логики.

— Поэтому я и предлагаю — поговорить, объяснить, может, рассрочка или на осень перенесем. Дело в том, что через час…

— Это их вина, мы ни при чем.

Сказал я и отключился. Треуглову ничего отдавать не собираюсь, это даже не обсуждается. Но конвенция сорвалась, значит, остальных денег не будет. Это…

Звонок. Луценко.

— Вить, может, все-таки подумаешь? Мы на Верхне-Вичугской выставке что-то поднимем, нам эти терки сейчас не нужны…

Я отключился. И телефон немедленно зазвонил снова.

— Миша, пошел в жопу.

— Я не Миша.

— А кто? — спросил я.

И только сейчас посмотрел на номер. Незнакомый. На другом конце сопели.

— Кто это?

— Роман.

— Какой Роман? — спросил я.

Но я уже понял какой.

— Мне не нужна карта, — сказал я.

Отключился, немедленно внес номер в черный список. Не желаю слушать…

Значит, все-таки Роман. Вряд ли такое совпадение, посылку отправил он, наверняка. Зачем… Плевать зачем. Не собираюсь думать зачем. Пошел и он в жопу вместе с Мишей.

Звонок.

— Вить, трубку не бросай, — попросил Луценко. — Тут эти сумки привезли.

— Кто? — не понял я. — Какие сумки?

— Швейники. Мы же этим идиотам сумки пошили, теперь их привезли.

— Куда?

— Да в офис же. Я им говорю, у нас некуда, а они машину подогнали…

— Я сегодня уезжаю в горы, — сказал я. — В горы. Ты забыл?

— Витя, они свалили все прямо на крыльцо перед офисом!

— Ты что, триста сумок занести не можешь?

— Витя, тут такое дело… — Луценко хихикнул. — Короче, тут косячело, Вить…

Я сам почему-то едва не хихикнул. Косячело, блин.

— Мой косяк, но… Тут их три тысячи.

— Что?!

— Три тысячи сумок, — сказал Луценко. — Тут все ими завалено…

— Ладно, сейчас приеду.

Я отключился и вызвал такси.

По дороге до офиса я размышлял, что делать с сумками. Три тысячи многовато. В среднем конференция — это сто — сто пятьдесят гостей, а значит, запаса хватит надолго, года на два при умеренном расходе. Сувенирка всегда разбирается на ура, но эта с ЗОЖ-логотипом…

Попытаться всучить Верхне-Вичугской компании рабочей одежды. За три костюма «Бригадир» одна сумка в подарок. Или сумка в качестве упаковки для трех костюмов «Тайга». Или поступить проще и отдать на благотворительность. Подарить детской спортивной школе. А потом уговорить их на методическую неделю, посвященную сложностям развития спортивной гимнастики.

Больше всего хотелось повесить это на Луценко, пусть продает до посинения, отбивая убытки. Посадить его на Набережной, пригласить Уланова, каждому купившему сумку — поэтический экспромт в подарок от Дроси Ку…

Напечатать книгу стихов Уланова, выдать гонорар сумками.

До офиса добрались быстро.

Никогда не видел столько сумок.

Крыльцо и газон вокруг были завалены красными спортивными сумками, яркими и новыми, самому такую захотелось. Качественными. Целая гора. Похожими на…

Не знаю. На алые сумки.

Я поднял одну, повертел. На боку серебристой нитью плотной вышивкой было положено: «Наш кроссфит всегда с нами!» Такое не всучить в нагрузку с Улановым, эскалация идиотизма не всегда на пользу продажам. То есть это никак не продать в таком виде, понятно, а выдирать эту надпись придется с мясом, это если ее вообще можно вывести, скорее всего, что нет.

Луценко сидел среди сумок и курил. Я сел рядом.

— У меня идея, — сказал Луценко.

Захотелось хорошенько врезать ему по бессовестному уху. Но я сдержался. Обгадившийся Луценко многократно ценнее Луценко превозвысившегося, за одного битого трех убитых дают.

— Можно скупать излишки сувенирки, а потом прогонять их через секонд-хенд. Сумки, футболки, бейсболки…

Я чуть не вздрогнул.

— Такого барахла наверняка много по стране скапливается. Посадить двух таджиков, пусть эту всю фигню отпарывают и заново упаковывают…

Хорошая, кстати, идея, без шуток.

— Попробуй, — согласился я.

— Попробую.

Луценко докурил.

— Ладно, начну пока таскать. Ты, Вить, тут сторожи, а я в офис…

Луценко открыл сумку и вытащил из нее пузырчатую пленку, придававшую сумке товарный вид. Словно выпотрошил бокастого японского карпа.

— Хорошие сумки, кстати, крепкие, из плотного брезента…

Луценко обвешался сумками и поволок их в здание, застрял на входе. Таскать не перетаскать. Много на свете сумок. Красных. Много на свете сумок. Разных. С сумками жить хорошо. Без сумок жить плохо. Так говорил весной великий тушканчик Хохо.

Луценко вернулся за новой партией.

Все это длилось и длилось. Луценко таскал сумки, я смотрел, становилось жарко. Люди проходили мимо, смотрели странно. Я же думал, что сумки — не самое худшее, у Треуглова была идея заказать памятные гири. Обсуждали на полном серьезе, вождь физкультурников полагал, что шестнадцатикилограммовая гиря с гравировкой — прекрасный, а главное, запоминающийся и полезный подарок для участников ЗОЖ-конвенции. Единственное, что остановило его — цена вопроса. И сами гири встали бы дороже, и их перевозка, погрузка и упаковка.

Я представил три тысячи пудовых гирь, в подарочной бумаге и пожалел, что не согласился на гири. Сейчас бы смотрел на Луценко с большим удовольствием. И гири продать проще, чем сумки. Наверное. Сумок полно, гирь не хватает.

— Ну, все, — остановился Луценко, когда на газоне осталось штук сто. — Перекур…

Луценко упал на ступеньку, достал сигарету, затянулся.

— Что думаешь? — спросил. — Насчет физкультурников?

— Не знаю пока. Помаринуем, потом посмотрим. Я в отпуск сегодня, не хочу про это…

— В горы?

— Да.

— Один?

Блондинку Катю я пока не пригласил, но вряд ли она станет капризничать.

— С официанткой, что ли? — усмехнулся Луценко. — Давай лучше работницу культуры тебе подгоню, а то как-то…

— Теряем время, — я указал на оставшиеся сумки.

— Да сейчас…

Луценко стрельнул в сторону окурок.

— Витя, в твоем возрасте с официантками уже нельзя, — сказал Луценко. — Это слишком… предсказуемо. Найди себе воспитательницу или девушку из проката скутеров. У меня, между прочим, была одна воспитательница — огонь! Ее в садике за день дети и родители так накрутят, что потом в койке просто война! А что твоя официантка? Официантка организует тебе унылые катаклизмы…

— Работай давай.

Я поднялся со ступеней и направился в офис, оценить разгром.

Протиснулся с трудом. Кабинет был плотно завален сумками. Вокруг моего стола оставалось незначительное свободное пространство, я сел в кресло, дотянулся до холодильника. Достал банку газированного апельсинового сока, открыл и оценил вид вокруг. Сюрреализм. Компульсия. Аут и Исраэль. Теперь в кабинете вполне можно снимать поэтические ролики Уланова. Красные сумки лежали, торчали и висели.

Я устроился за рабочим столом, достал телефон.

«Гандрочер Кох».

«С прожектором и бубном».

«Сивый угол».

Я надеялся, что обновился «Современный Прометей», однако новых роликов мастер не выложил.

В офис тяжело ввалился Луценко с сумками, хрипло выдохнул и сказал:

— Мне кажется, Витя, физкультурников с деньгами нельзя мариновать.

— Почему?

— Они мне не нравятся.

Луценко сгрузил сумки и упал в сумки.

— Я, конечно, не застал все эти ваши девяностые, но у меня чутье.

— А конкретно?

Луценко потянулся, хрустнул шеей, надел на голову сумку.

— Конкретно не скажу. Этот Треугольников… Мутный тип. У него прыщи на шее.

— Это от анаболиков, — предположил я.

— Это от гармошки, — поправил Луценко. — Мой папа учил не доверять дрищеватым и прыщеватым. От гармошки соединительная ткань разрастается, давит на мозг, такой человек всех ненавидит и жаждет вонзить тебе в спину нож. Треугольников…

Луценко попытался сделать из надетой сумки треуголку.

— Короче, этот Треугольников, по-моему… Может, лучше заплатить?

— На счетах пусто, — сказал я.

— Да, пусто. Но если…

— Своих у меня тоже нет.

— Ага…

Луценко снял сумку. Хотя в сумке ему было оригинально. Если Уланов станет читать свои стихи в сумке, получит многий и многий успех.

— Ладно, — сказал Луценко. — Если он позвонит, я его… Я ему Уланова телефон дам! Гусар ему мозг порвет!

Луценко вскочил, отобрал у меня банку с соком, стал пить, поперхнулся.

— Кстати, Вить, там к тебе пришли, — сказал Луценко через кашель.

— Что?

— Пришли. Додик какой-то, не видел его раньше. Тебя спрашивает. Похож на нашего Уланова… твой брат, что ли? Анатолий?

Луценко вытер локтем подбородок и прищурился.

— У меня нет братьев. Что за Анатолий?

— Я так и знал. Ну он, короче, ждет у крыльца.

Я вылез из кресла, попытался выглянуть в окно, но не получилось — Луценко забил сумками подоконник.

— Я подарил ему сумку, — сказал Луценко.

— Зачем?

— Думал, что он твой брат.

Я достал из холодильника еще банку. Люблю апельсин. Открыл. Сок успел слегка замерзнуть, внутри брякали острые льдины — хороший сок, корейский. Разумеется, обычно я предпочитаю японский, его вкус шире, богаче, но и корейский ничего, питкий и плотный, с легким сандаловым послевкусием, с еле заметными ореховыми верхами.

Я вскрыл банку. Отличный сок.

— Ты чего? — спросил Луценко.

— Устал немного. Перекупался. Жарко еще сегодня…

Я дотянулся до пульта, включил кондиционер.

— Говорят, на кондиционеры введут налог, — сообщил Луценко. — Типа транспортного.

— Это логично, — сказал я. — Они перегружают сеть. Из-за этого останавливаются насосы на очистных, поэтому летом нет воды.

— Воды нет по совершенно другой причине, — возразил Луценко. — Ее закачивают в подземные хранилища.

— Зачем?

— А ты видел, какие волноломы строят? И дно углубляют. Это для подводных лодок. Здесь внизу город, и ему нужны запасы воды.

Да. Если заплыть подальше и нырнуть, то иногда слышишь зуммер, звук, похожий на склоки афалин. Но на самом деле это жители подземного Геленджика переговариваются с жителями подземного Лоо.

— Его еще до войны начали строить. Теперь он разросся от Новороссийска до Анапы.

Сейчас расскажет про одного своего старого знакомого, который гулял по горам в поисках джонджоли, но провалился в расщелину, в глубине которой обнаружил туннель и железную дорогу. Он пошел по этому туннелю и скоро встретил поезд, а в нем слепых филиппинцев, имя знакомому было Вилор.

— Я бы хотел, чтоб меня взяли в такой город, — сказал Луценко. — Хочу жить в бункере. С детства.

— Почему?

— Не знаю. Наверное, потому, что мать хотела меня убить.

Это Луценко произнес совершенно серьезно. А я не знал, что ему на это ответить, поэтому сказал:

— Моя мать тоже хотела меня убить.

— Это распространено, — согласился Луценко. — Но моя не только хотела, но и пробовала.

— Как?

— По-всякому. Она меня с детства в разные странные секции отдавала. То в мотокросс, то в рафтинг. В стрельбу еще.

— И что?

— Едва начинало получаться, она меня сразу в другое место переводила. Я только-только переставал с кроссача падать, как она меня на надувную лодку сажала. Я едва плавать начинал, так она меня в юные пожарные…

Луценко поболтал банку, отпил.

— В парашютную секцию меня еще хотела сдать, — сказал Луценко. — По здоровью не прошел, слава богу, а то бы точно… Я туда прихожу, а мне говорят, слушай, мальчик…

Луценко попытался сплющить банку, не получилось, облился. Похоже, Миша устал на сумках.

— А потом в армейку зарядила, — Луценко плюнул в банку. — Я мог бы в морской пехоте служить, а она меня в инженерные войска. Ты представляешь — москвич в стройбате?

Швырнул банку на пол.

— Поэтому я всегда хотел в бункер. Лежишь у стены, а над тобой двадцать метров бетона, никто тебя не достанет, атомной бомбой и той не пробить…

У Луценко вдруг сделалось жалкое лицо, так что я поверил, что его мать была не прочь от него избавиться посредством мотокросса. Печально.

— Ладно, Миш, ты тут закрывай все, а я пойду.

— Давай, Витя, — Луценко дотянулся до холодильника и достал энергетик с изображением анаболической гориллы со штангой.

Я покинул офис.

На крыльце сидел Роман Большаков с красной сумкой на коленях, он обернулся и сказал:

— Привет, Витя.

Пройти мимо не получалось никак.

— Здравствуй, Витя, — повторил Роман и поднялся со ступенек.

— Здравствуй, Рома, — сказал я.

Роман вполовину поседел, но остался таким же тощим. А лицо оплыло по краям, наверное, если бы встретил его в посторонней обстановке, не узнал бы. Но здесь узнал.

— А я тебе звонил, но у тебя с телефоном что-то…

Не случайность. Теперь я в этом окончательно не сомневался.

— Мошенники, — объяснил я. — В последнее время не дают прохода, приходится быть настороже.

— Да, меня тоже достают.

Какая уж тут случайность.

— Я тебе из аэропорта звонил, — сказал Роман. — Как прилетел, так сразу к тебе.

— Отдохнуть решил? Могу посоветовать нормальный дом, от города недалеко и недорого. Вода чистая.

— Нет, я ненадолго. Мне поговорить с тобой надо.

На крыльцо вывалился Луценко с сигаретой и банкой пива, хитро уставился на нас. Роман обнял сумку.

— Мужики, а поехали к девкам? — предложил Луценко.

Роман улыбнулся.

— Завтра чтобы в семь здесь был, — велел я Луценко.

Луценко козырнул и щелкнул пятками.

— Яволь, штандартенфюрер! Понимаю, вам надо остаться наедине…

— Вон пошел.

Луценко, насвистывая, отправился к остановке.

Я пытался придумать, как сбежать. Повод, найдите мне повод. Как назло в голову ничего не приходило. Роман… Я растерялся. Вернее, не растерялся, в голове грохотала пустота. И сумки.

Интересно, сколько ему сейчас? Сорок, наверное… Забавно, Роману уже сорок… Вряд ли он такой же прыткий, как раньше. И триста грамм с шашки вряд ли навернет…

— Тут недалеко есть кафе, — сказал я. — Тихое место, хорошая кухня. Наверное, лучше туда… Ты не против?

Роман был не против, я вызвал такси. В машине мы молчали, доехали быстро. «Вердана» была еще закрыта, печь растапливалась, но меня как постоянного посетителя пустили. Мы расположились за столиком с видом на бухту, я заказал окрошку и салат из сельди.

— Как живешь? — спросил Роман.

Я протер стакан салфеткой, неопределенно подвигал подбородком.

— Не, я посмотрел в Интернете, коммуникативные компетенции. Это перспективно?

— Как у всех — то густо, то пусто. А ты? Чем занимаешься?

— А, — Роман махнул рукой. — Я там разным… Тренером, консультантом иногда… Фриланс, короче. Сейчас решил отдохнуть немного.

— Понятно. Ну, а в целом? Баба, дети, бультерьер?

— Не…

— Уже «не» или вообще «не»?

— Вообще, — сказал Роман с печалью.

— Зато не бабораб, — успокоил я. — Как и я. Одинок, свободен, не алень, доволен и никогда не пренебрегаю горячим… Здесь сносная баранина. После окрошки захочется чего поплотнее, я знаю.

Возник официант, я заказал две баранины.

— А как у тебя? — спросил я. — Как танцы? Ты же вроде орал песни и пляски?

— Да никак танцы. Все как-то заглохло… постепенно. Этим отец занимался, а мы с мамой на подхвате больше. Потом не плясалось… Короче, танцуй, пока молодой.

— Случается, — сказал я.

Жорик подал окрошку.

Квас белый, в меру кислый, с ощутимым изюмным тоном и хлебной глубиной. Зелень порублена средним размером и в равных пропорциях: укроп, петрушка, лук, салат, для остроты несколько листочков рукколы. Картошка не сварена в вульгарной пароварке, а доведена в насыщенном солевом растворе. Суздальские огурцы с мелкими семечками в пропорции один к трем, на три свежих один малосольный. Копченая говядина, рубленная мелкой соломкой. Яйца, разумеется, перепелиные, маринованные. Горчица злая. Рисовый уксус. Сметана. Композиция близка к идеалу, собрана за несколько минут до подачи. Глиняные миски поставлены на намороженные алюминиевые пластины. Фирменным акцентом в отдельной плошке рубленая килька в томате. Я добавил ложку, Роман воздержался. Приступили.

Иногда я отпускал окрошку и поддевал вилкой пряный кусок сельди, укладывал его на ржаной хлеб, закусывал, размышляя о достаточности. Обеды в «Вердане» хороши, в наши дни так сложно найти приличное место. В жизни нелегко определить предмет, от которого было бы тяжело отказаться. У меня нет своей квартиры, нет машины, нет дачи и участков земли, нет книг, мебели, которую легко сломать и не жаль выкинуть, нет видеозаписей и фотоальбомов, я люблю одноразовую посуду и бумажные полотенца; «Вердана» забавное исключение, мне здесь нравится. После окрошки подали пирожки со шпинатом и сыром, я их не заказывал, компле́мент. Шпинат из разморозки, даже «Вердана» не идеальна.

— Хороший ресторан, — согласился Роман. — Но название необычное. При чем здесь «Верден»?

Я поглядел на Романа с интересом.

— «Вердана», — поправил я. — Верден — это город, Вердана — это река. Она протекает здесь неподалеку. Горная речка, красивая.

— Здесь красиво, — Роман кивнул на бухту. — Тепло.

— Только с водой проблемы, особенно летом.

— Да, я что-то слышал по телевизору… Кстати, твой сотрудник подарил мне сумку, ничего?

— Нет-нет, бери. Мы дарим сумки инвалидам и приличным людям.

Роман улыбнулся.

Я подумал, а что, если взять и уйти? Скажу, что в туалет, встану и уйду, пусть Роман остается за столом в «Вердане» в состоянии коллапса. Гандрочер Кох, спеши на помощь, дай сил уйти, дай воли развернуться, сесть в машину, в горы с блондинкой Катей, увы, у меня есть прескверное качество — не могу уйти. Кох предупреждал, что надо уходить, зачем ему не верил? Теперь предстоят утомительные два часа общения со старым другом. Который пожаловал явно не просто так.

Я остался за столом.

— Значит, ты, в принципе, тем же самым и занимаешься, — сказал Роман. — Чем раньше. Пиар? Коммуникативные компетенции — это ведь и есть пиар?

— Не совсем. У нас скорее консалтинг… Короче, битва Ктулху с Тиамат на берегах Гипербореи, как всегда. Но есть и свои маленькие бонусы.

— Какие?

— Свободное время. Компания отлажена, можно управлять дистанционно, поэтому…

— Путешествуешь?

— Случается. В один прекрасный день я понял, что нормальной жизни не получится — семья, дети, это все мимо. Да и не хочется, если по-честному, видимо, не моя судьба.

— Жаль. Все-таки в этом есть нечто… правильное.

— Не спорю, есть. Но… имеем что имеем. И, думаю, поздно меняться. К тому же…

Роман поправил седины. В сорок лет седины.

— С возрастом дни начинают течь быстрее, — сказал я. — Это естественное следствие усложнения коры головного мозга — чем круче лабиринт, тем резвее должен быть Тесей. И дни ускоряются, начинают мелькать, мелькать… В сущности, осталось не так уж и много…

— Я как раз про это, — мягко перебил Роман. — Времени не так уж много, я стал это тоже замечать.

Зря я про Тесея, надо было про грыжи. Множество грыж, каждая размером с горошину, расположились вдоль позвоночника и отравляют жизнь, я остро нуждаюсь в санаторном лечении, мне не до ваших посылок…

— Времени мало, ты прав, — повторил Роман. — А мой отец всю жизнь собирал материалы по казачьей теме. Документы, фольклор, форму, шашки, короче, богатая коллекция…

После тщательного обследования лабиринта Тесей пришел к выводу, что Астерий был мифологическим персонажем.

— Полгода назад я продал эту коллекцию и… и решил написать книгу.

Я быстро посмотрел на Романа. Не шутит. Был танцором, решил написать книгу. Так ему и надо.

— Про казаков? — спросил я. — В принципе, тема неплохая. Насколько я знаю, про современных казаков ничего серьезного не пишут…

— Я не про казаков, я про…

Подошел официант, стал расставлять блюда с бараниной. Роман открыл на телефоне галерею и показал крупного серого кота в бельевой корзине.

— Это мой кот, — пояснил Роман. — Его зовут Кукумбер.

— Как интересно, — сказал я. — У одной моей знакомой жил точно такой же кот.

— Это мейн-кун, — пояснил Роман. — Очень хороших кровей.

Полковник Афанасий «Мейн-Кун» Кукумберов приходит в себя в теле подъесаула Искитимова, участвовавшего в Брусиловском прорыве и впавшего в кому после атаки боевых цеппелинов. У него есть одна неделя, чтобы предупредить командование о том, что Империя стоит на пороге чудовищных потрясений. Сюжет для космооперы «Берцы Империи». Я взялся за баранину.

— Я про нас хочу написать, — сказал Роман. — То есть не про нас, а про…

— Адмирала Чичагина?

Баранину в «Вердане» умеют готовить необыкновенно, лучшая в бухте, за три года ни разу не подали пересушенную или сырую, и в этот раз исключения не случилось. Маринованный лук был лишен горечи, но сохранил хрустящую структуру, сладость и кислинку. Ткемали самодельный, сварен классически, на медленном огне, из чуть недозрелых слив, в теле соуса ощущаются волокна.

— При чем здесь Чичагин? Нет, не про Чичагина. Про исчезновение.

— Исчезновение…

— Два пацана пропали.

— Да, я знаю… Мы их тогда искали в лесу, полгорода собралось.

— А Хазина укусила бешеная мышь, — напомнил Роман.

— Точно. Мышь укусила его, а в больницу меня уложили.

Посмеялись.

— И ты хочешь написать книгу про это исчезновение? — спросил я.

— Ага.

Роман отодвинул тарелку с мясом и достал вещь, которую я мгновенно узнал. Писательский блокнот. Ежедневник в бордовой коже, со скрученными нижними углами страниц, с обмятыми углами, на обложке золотым тиснением «2012» и скачущая лошадь. У меня был похожий, правда, вместо лошади вертолет.

Роман открыл блокнот. Страницы исписаны, почерк круглый, экономный, два роста в строку.

— И почему ты хочешь написать именно про это? — спросил я. — Странный, должен признать, выбор темы. Собственно, темы никакой нет, так, мельтешение.

— Тема есть, — возразил Роман. — Тема там есть, во всех этих событиях…

Роман полистал блокнот.

— Понимаешь, эти события… Ну, все, что произошло тогда, в Чагинске. Они как-то связаны.

— В Чагинске случились, вот и связаны.

— Нет, — покачал головой Роман. — Не только поэтому.

— А почему?

Сделаться, что ли, без чувств, пусть везут в больницу.

— Я пока не знаю, — Роман смотрел в блокнот. — Но связаны, это точно, я в этом уверен! Это все так странно. Я расскажу…

Роман облизнулся и несколько потерянно огляделся. Официант выступил из-за колонны и поставил перед ним кружку лагера.

— Спасибо! — Роман схватил кружку и с наслаждением отпил треть.

Поэтому всем заведениям на Набережной я предпочитаю «Вердану», персонал здесь читает посетителей, знает, кому и когда поднести пиво, кому компот. Мишлен Квакин не имел бы здесь ни копейки успеха.

— И давно? — спросил я. — Давно решил книгу писать?

Четыре года назад Роман работал в Доме культуры, небольшой город в Архангельской области, в основном химическая промышленность. Звукорежиссером, видеографом, аккомпаниатором, заведовал аппаратурой и светом. Жизнь не то чтобы, но и не шлак-шлак, постепенно привык. Роман пообтерся и раздумывал, не купить ли уж и мотоблок, не вступить ли в ипотеку, намеревался поставить новый забор и провести воду в дом, но тут произошло.

Пропала девчонка. Родители не затянули, обратились в полицию, обратились к волонтерам. Поисковый отряд приехал быстро, прочесали округу, через пять часов нашли, все в порядке, заблудилась в лесу, уснула.

После поисков в Доме культуры для жителей провели лекцию. Как действовать в таких условиях, куда обращаться и почему исчезают, на что обратить внимание и что должно насторожить. Роман записывал видео.

Лекция закончилась, народ разошелся, волонтеры собрались, но уехать у них не получилось — начался сильный дождь, и поисковики решили переждать до утра. Роман устроил их в библиотеке клуба, возвращаться домой не хотелось, и он остался с поисковиками. Пили чай, ели бутерброды и лапшу, девушка, та, что вела встречу с жителями, захотела покурить. В библиотеке было нельзя, и Роман повел ее на пожарный пост, к ящику с песком.

Они сидели на ящике и курили, сразу за жестяной крышей гремела гроза. Девушка нервничала от жестяного грохота, тогда Роман решил с ней поговорить и спросил, что самое сложное в поиске. Девушка ответила, что привыкла уже и ничего особо сложного нет. И замолчала. Докурила, и сигареты у нее закончились, Роман угостил своими.

Девушка долго курила, покашливая, потом спросила, хочет ли он узнать самое страшное?

Люди пропадают, сказала девушка. Ведется статистика, разбивка по годам, по временам года, известно, сколько пропадают зимой, сколько летом. Известны основные причины исчезновений, сколько теряются в лесу и тонут, известно количество попавших в рабство, известна доля маньяков и число тех, кто теряет память. Из этого складывается некоторая сумма, которая мало меняется от года к году. Но реальное количество пропавших больше. И эта разница слишком велика, чтобы списать ее на погрешность или ошибку в подсчетах. Куда исчезают те, кто не попадает в эти причины, — неизвестно. Люди выходят из дома на работу — и не возвращаются. Бесследно. Навсегда.

— Каждый год в России исчезают тысячи, — сказал я.

— В этом и дело. Люди пропадают. Словно растворяются…

— И что? — спросил я. — Этому наверняка есть объяснение.

— Дело в том, что как раз нет. Объяснений нет.

Роман взболтал остатки пива, но пить не стал, отодвинул. Правильный официант незаметно поменял пустую кружку на новую, Роман отхлебнул и продолжил:

— Есть нечто… Я не могу это точно сформулировать…

Роман потер лоб.

— Это когда тебе кажется все предсказуемым, а потом вдруг ты осознаешь, что это не та предсказуемость. Точнее, не для тебя, ты с облаками ничего поделать не можешь, это все на уровне предчувствий…

Я не очень понял, что он хотел сказать. Роман стал нервно мять пальцы. Раньше он с одного бокала пива не напивался. И раньше он ходил с шашкой.

— С какими облаками? — спросил я.

— Ну, это давно было… Я зверобой собирал для чая, гляжу — облака. Белые и словно на булавки приколоты, ненастоящие, кусочки ваты. Я про такое потом читал — это случается от перегрева или от удара по голове… В мозгу образуются кратковременные нейронные связи, и видишь мир несколько иначе… Но шапочка из фольги, говорят, помогает.

Мы снова посмеялись.

— Я тоже читал про такое, — заметил я. — Кажется, «эффект матрицы» называется. Навязчивое ощущение искусственности мироздания.

— Похоже, — согласился Роман. — Очень похоже. Так вот, облака висели как декорация. А потом вдруг быстро побежали, словно включился какой-то механизм, представляешь? Это было необычайно красиво, я смотрел, наверное…

Роман отхлебнул из кружки.

— Несколько минут смотрел, — продолжил он. — А потом облака вдруг остановились, замерли на секунду и побежали назад! Как?!

Я подобную восторженность не разделял и, если честно, не очень хорошо понимал, что Роман пытается рассказать. Или он заходил слишком издалека, или сам не очень понимал…

Наверное, я почувствовал, что в этой каше, рассказанной Романом поверх холодного бельгийского пива и жареной баранины, действительно есть некоторый смысл. То, что можно превратить в настоящую книгу.

И я позавидовал.

— У тебя есть красные носки? — тупо спросил я.

Роман достал платок, вытер лоб.

— Ты не понимаешь. — Роман сложил платок вчетверо, снова расправил. — Видимо, я слишком сумбурно рассказываю. Может, лучше ты посмотришь?

Роман подвинул мне блокнот.

— Тут более-менее все последовательно изложено.

— Нет, Роман, извини, — я отодвинул блокнот обратно. — У меня времени сейчас нет совершенно. Верхне-Вичугская сумочная компания, организую их выставку, работы по горло. Сам же видел — завал.

— Верхне-Вичугская сумчатая…

Роман поглядел на красную сумку под ногами.

— Но, если ты хочешь, я могу взять твои материалы, потом посмотрю. Обычно на Новый год у меня выпадает окно…

Роман тут же убрал блокнот со стола. Я отметил, что он, похоже, на самом деле крепко вступил на сомнительную дорожку сочинительства и теперь, как всякий неофит, опасался, что его интеллектуальный продукт будет отчужден морально неразборчивыми братьями по перу.

— Понимаешь, тот случай… ну с той девушкой… никак у меня из головы не выходил. Это ведь ненормальный случай, ты согласен, Витя? Жил человек вроде счастливо, работа, ребенок талантливый, все хорошо. А потом раз — и кончилось! Отрезали — и выбросили! Вот я и думал — почему? Почему оно так? В чем причина?

— Чего?

— Того, что случилось с той девушкой, — терпеливо повторил Роман. — Того, что случилось с ее сыном. С другим мальчишкой. С нами что случилось.

— С нами ничего не случилось, — сказал я. — И в этом нет никакой причины.

— Нет, — Роман покачал головой. — Есть, ты просто не понял. Я тогда тоже не понял, но потом… Это как с облаками! Облака шли в одну сторону, а потом раз — что-то изменилось, и облака развернулись обратно!

Роман потряс блокнотом.

— Все как обычно, потом раз — и переключилось! Словно где-то за стеной шестеренки перевернулись. Это как заглянуть под крышку старого лампового телевизора, помнишь, как у Снаткиной?

Снаткина.

Это есть наказание мне, это за гордыню мне, за сытое презрение к малым сим, как несправедлив был я к суггестивному поэту Уланову, как высокомерен с доброй Милицей Сергеевной, как побрезговал я той, что невольно застряла в дольмене, как смеялся я над Остапом Вислой, и вот, Билли Бонс, тебе бандероль.

— То есть если ты смотришь в телевизор с другой стороны, то видишь, как в колбах горят красноватые огни, трансформаторы трещат, гудит что-то, и все это абсолютно не похоже на то, что происходит на экране.

Замечательно заболела голова.

— Ну-да, ну-да, — зевнул я. — Мир не такой, как нам кажется. У бытия есть и неприглядная изнанка. «Водопады Нибиру» поют и трепещут в моем сердце. Ты про это думаешь написать? Если так, то спешу тебя огорчить — тема удручающе не нова, про это сорок раз написано.

— Нет, я не про это, — исправился Роман. — Ну, то есть в общем смысле. Некоторые события имеют не те причины, что кажется нам, это я хочу передать. Но это…

Роман поморщился.

— Иногда мне кажется, это настолько неуловимо, что в словах нелегко объяснить… Наверное, поэтому я решил написать книгу.

Я усмехнулся.

— Тебе трудно объяснить это в словах, и ты решил написать книгу?

— Да, — Роман вернулся к пиву. — Примерно так. В двух словах нельзя, в книге получится. Надеюсь. Ты же знаешь, книги показывают не словами.

На этом свежем замечании я подозвал официанта, заказал вертуту с малиновым конфитюром, Роману штрудель, обоим кофе по-гавански.

— То есть твоя книга будет про некоторые… общие ощущения? — уточнил я. — А не про конкретное исчезновение?

— Все книги про ощущения, — самоуверенно ответил Роман.

На это я не стал возражать.

— Книги — они должны общаться с читателем не с помощью слов, — сказал Роман. — В наши дни слова дискредитировали себя.

«История немецкой космонавтики». Отличный канал, я понял, что давно его не смотрел, он успокаивал не хуже «Берцев Империи». Или «Коньки Апокалипсиса 2020», достойно, достойно. Видимо, от мыслей про морскую фауну святых последних дней на моем лице образовался некий скептицизм, и Роман это заметил.

— Разумеется, ты прав, я весьма плотно работаю и с фактурой, — сообщил он. — Я собрал некоторый материал, изучил историю Чагинска, изучил биографии, но… не очень получается.

— Такое часто бывает, — успокоил я. — Главное не отступать. Работай каждый день — и количество перерастет в качество. Рано или поздно. Начни с рассказов, постепенно наращивая…

— Да-да, я так работаю, — занервничал Роман. — Рассказы, много читаю… Но…

— Не взлетает.

— Не взлетает, — подтвердил Роман.

— Взлетит, — заверил я. — Это далеко не с первой попытки удается. И не с первой книги. Понимаешь, я не зря тебя про тему расспрашивал, если у тебя в голове тема не сияет, если она не оформилась в деталях, то и текст не идет, ничего удивительного. Возможно, для дебюта стоит взять другую тему? Более линейную, открытую?

Роман открыл рот, чтобы возразить, но промолчал, задумался, поглаживая пальцем по коже блокнота.

Мы молчали. На Набережной заиграл джаз, хотя до вечера было далеко. В сторону музыки поспешила банда жирафов-вымогателей, за ней на тележке провезли странную композицию — составленную из пластиковых пальм и кедров модель Райского сада, за Эдемом на электрокаре проехал патруль.

«Угар муниципий», «ЖКХ-арт как чучело красоты». В последнее время канал начал повторяться, но я бы сейчас с удовольствием посмотрел и его.

— Нет, — помотал головой Роман. — Нет, я не могу другую, я уже отравился.

И тут же подали вертуту, штрудель и кофе в серебряном кофейнике.

ЖКХ-арт возник как чучело красоты, но его адепты искренностью души своей растрогали одряхлевшего Ильмаринена, и он придал ему подлинности и меры.

Вертуту здесь я еще не пробовал, она оказалась на высоте. Тесто в меру тянучее, пропеченное, с корицей и изюмом. Малиновый конфитюр порадовал отсутствием косточек, выраженным ароматом и салициловой кислинкой. Сливки густые, холодные, не очень сладкие создавали отличный ансамбль с вертутой и малиной. Определенно лучшая вертута в Геленджике, впредь буду брать ее исключительно здесь.

— Я больше не могу про другое, — повторил Роман.

— Это тебе так кажется. Возьми тайм-аут, съезди… в Якутию.

— Нет! — решительно возразил Роман. — Про другое не получится. У меня такое чувство, что я должен про это написать. Я думал — отпустило, а оно не отпустило, оно потянулось.

— Ну, бывает, — согласился я.

Роман взял вилку и уронил на стол.

— Холодная… — потрогал вилку пальцем.

— Это для штруделя, — пояснил я. — Теплый штрудель, холодная вилка, вместе хорошо.

— Да-да, холодная вилка… — Роман взял вилку. — Понимаешь, ты единственный настоящий писатель, с которым я знаком. К тому же ты сам все видел там, в Чагинске.

Роман неловко ковырялся в штруделе. Роман как чучело писателя. Хотя на чучело, скорее, похож я. Чучело — это всегда бывшее. Впрочем, наверное, можно быть и грядущим чучелом.

— Да я ничего особого не видел, — сказал я. — Да и забыл почти все — мы же там редко трезвыми бывали, Хазин жрал как не в себя, помнишь?

— Да, точно…

Роман принялся разбирать вилкой штрудель, осматривал каждый ингредиент, словно пытался найти в содержимом лишнее. Продолжалось это долго, я наблюдал за процессом.

— А ты про кого-нибудь знаешь? — Роман наколол на вилку изюмину. — Из тех? Ну, по Чагинску?

— Про Федьку что-то слышал, — ответил я. — Подполковник, кажется. Все там же, в Чагинске. Про остальных не знаю. Да и неинтересно, если честно.

— Неинтересно?

— Ни разу. Мне тогдашнего дурдома хватило, чтоб я еще сейчас это вспоминал?! Увольте, херр обер-лейтенант, семнадцать лет прошло!

— Ну да, понимаю. А я про многих узнал, кстати. Вот, например…

— Нет! — остановил я Романа. — Не хочу. Не желаю слушать!

Наверное, я сказал это чуть более энергично, Роман улыбнулся.

— А ведь ты, Витя, тоже, — сказал он, сощурившись.

— Что я тоже?

— Ты тоже почувствовал. Там, в Чагинске.

Я не ответил.

— Не понял, но почувствовал, — продолжал Роман. — И Хазин почувствовал, теперь я не сомневаюсь. В Чагинске было страшно.

— Конечно, страшно. Страшно, когда рядом кретины, в руках которых власть…

— Да нет, я про другое, — Роман неприятно скрипнул вилкой по фарфору. — Там по-другому страшно было, страшнее…

Борзый ПИсец.

Однажды Борзый ПИсец, уж выбившись из сил… Не то, ни при чем здесь он, посторонний. Предложили ему однажды зарезать свинью, он пришел, а свинья смотрит, смотрит, так и не смог, а вот отец его всех свиней в округе резал. А потом грибов набрал корзину, вроде маслята — не отличишь, сопливые, гладкие, домой принес, хотел пожарить, да свет кончился, подумал — не судьба. Утром проснулся, а это не маслята вовсе, а поганки особые, очень смертельные. Или про паразитов. Завелись однажды у БП такие комары, которые не кровь пьют, а электричество. Сначала-то он думал, что это сосед по батарее откачивает, но потом их подкараулил — как ночь, так электрические комары собираются на проводах и пьют. БП хотел их наловить, но не получилось — комары бились током или взрывались синими электрическими искрами. Рассказал приятелю, а у того похожее, но не комары, а цепни в «Фольксвагене», он однажды полез масло менять, а они там, в палец длиной, масло портят. А подруга у него работала сисадминшей, и к ней баптисты обратились — чтобы она им лазерное шоу запрограммировала. Ну, подруга сделала и как-то потихоньку сама в баптисты подалась, стала ключницей северного предела. А племянница его в семь лет видела красную дверь. Куда не пойдет — везде красная дверь. То в магазине, то в школе, то на секции, и эта дверь ее словно бы манила, хорошо бабушке одной рассказали, она отвадила, а так неизвестно чем закончилось бы.

— Ты чего, Вить?! — испуганно спросил Роман. — Тебе плохо? Побледнел весь…

— Жарко, — пояснил я.

— А у нас холодно всегда. Погода такая прохладная. А у вас хорошо. И штрудель хороший. А у нас все штрудели дрянь, набьют прошлогодними сухофруктами — и жри, как свинья…

Я стал разливать кофе — и себе, и Роману.

— А ты, Рома, где живешь?

— Да там… Короче, Вить, я боюсь, что у меня ничего не выйдет.

— Что? — не понял я.

— Я это не напишу, — сказал Роман. — Или испорчу, или дрянь получится.

Я не стал его разубеждать. Хотя сам он, наверное, хотел обратного. Но в этом году нашествие перламутровых тараканов со Ставрополья.

— Давай вместе, — сказал Роман.

Немного промазал кофейником, на скатерти развернулся причудливый коричневый архипелаг.

— Не понял.

— Вместе писать. Книгу. У меня собраны материалы. Ты умеешь писать. Вместе у нас получится, я и название придумал…

— Не-не, — перебил я. — Название нельзя говорить — плохая примета.

Роман пожевал губу.

— Да и вообще, это без меня. Я на этих скрипочках наигрался, Рома.

— Может, все-таки…

— Нет, — сказал я.

— Почему?

— Долго и интересно рассказывать, как-нибудь в другой раз. Если вкратце — я из тех, кому книги противопоказаны. У нас с ними… нет взаимности. Давно понял.

Роман пошевелил бровями.

— Книги — как крокодилы, — пояснил я. — Чуть зазевался — и оттяпали ногу. Я знавал парочку писателей, которым не повезло еще больше — им оттяпали голову.

Роман попробовал кофе. Кофе здесь действительно гаванский, я знаю поставщика. Сильная обжарка, сваренный в медной кастрюле, горький и бескомпромиссный, как «стечкин» Че. Вряд ли в нем присутствует ром и сигары, но я их слышу. Хороший восьмилетний ром, крепкая сладковатая «Вирджиния».

— Фантастический кофе, — сказал Роман.

— Неплохой.

— И ты решительно пас?

— Угу.

— Я так и думал, — сказал Роман.

Но, как мне показалось, без особых сожалений.

— Я, кстати, был уверен, что ты откажешься, — сообщил Роман. — Билет обратный взял, через два часа вылет. Я понимаю, тебе не до этого, много дел, все такое. Но надеялся…

Роман окончательно растерзал штрудель, разобрал его на яблоки, орехи, изюм и вишню, неаппетитно перемазал все это мороженым.

По Набережной приближалась музыка, но звучал не джаз, а некое кислое жестяное бряканье; джаз испортился, все музыканты словно захромали, музыка их захромала.

— Ты только за этим приезжал?

Роман отодвинул тарелку.

— Ну да, за этим. Думал тебе литературу предложить. А ты не хочешь литературу. Но это твой выбор.

— То есть?

— Ты сам выбрал.

Мне не нравится слово «выбор». В нем безнадежность ночного перекрестка. Угроза. Мороженое растаяло, штрудель поруган, кофе остыл.

— Я ничего не выбирал, — стараясь быть твердым и отчетливым, произнес я. — Просто у меня много дел, и я очень плохо помню то время.

— Так я про это и говорю — ты плохо помнишь. Но я должен был тебя предупредить…

— О чем?

— О том, что я сам про это буду писать, — сказал Роман. — Вдруг ты бы надумал, а место-то занято.

Место занято, Гандрочер Кох растерзал холодильник.

— Ну, чтобы мы с тобой одну работу не делали, когда двое про одно и то же пишут… Глупо, наверное.

— Пожалуй.

Поэст Уланов с этим бы поспорил.

— Вот и хорошо, — Роман окончательно спрятал литературный блокнот. — Буду стараться сам. Как могу, наверное.

— Правильно, — сказал я. — От меня все равно никакого толка, я сто лет не писал, а это дело требует тренировок.

— Ну да…

Мимо пошел оркестр. Пенсионеры. Каждый старался над своим инструментом, общей мелодии не складывалось, но звучало громко.

— Ты мой номер все-таки разблокируй, — попросил Роман. — Вдруг спросить чего придется.

— Да, само собой… Может, погуляем пока?

Роман был не против.

Я расплатился, мы покинули «Вердану» и отправились вдоль моря.

Набережная оживала, оркестр разбудил любителей променада и вечерних купальщиков, переживших полуденный жар в своих номерах; скамейки были заняты, мимо нас проносились велосипедисты и самокатчики, на пляже играли в волейбол и катались на досках. Солнце висело высоко, но светило иначе.

Роман купил разноцветного мороженого и с удовольствием ел. Потом купил яблоко в карамели. Потом мы встретили горячую кукурузу, и Роман умудрился съесть две штуки и запил свежим апельсиновым соком. Я немного ждал. Когда Роман скажет, зачем он приехал на самом деле, но Роман купил ведерко попкорна и говорил исключительно о ерунде.

Крыша в доме Романа прогнила разом, по всем углам, а и не прогнила, ее прогрызли коричневые древоточцы, еще немного — и потребуется капитальный ремонт.

А в прошлом месяце он неосмотрительно помог соседней бабе с печью, и она, по некоторым пугающим признакам, в долгу оставаться не собирается.

Прочие соседи исключительные скоты, потихоньку сдвигают границы участков, чтобы рано или поздно выдавить его вовсе.

Желудок болит все чаще. Пробует настаивать на спирту золотой корень, помогает. Я посоветовал хлорофилл, ВСАА и витамины. Роман вздохнул. Я предложил денег. Роман отказался. Я предложил обращаться, если что, вызвал такси, и мы отправились к аэропорту.

Пробки начинались.

Всю дорогу я ждал, когда Роман спросит про посылку. Про бейсболку. Но он не спрашивал.

Потом мы стояли в очереди на вход, толкались в зале регистрации, а он все не спрашивал. А после получения посадочных талонов стал извиняться. За свою глупую идею, это ведь была крайне глупая идея — прилететь вдруг с таким предложением и на что-то надеяться. Но я должен его простить, он сам не свой, я должен его простить. Я сказал, что ерунда, был рад его видеть.

Роман пожал мне руку и отправился в посадочную зону.

Все.

Что это было?

Я взял такси и отправился к дому.

Начинались сумерки.

«Угар муниципий».

Соколиный Глаз настороженным шагом пробирался сквозь былое индустриальное величие Среднего Поволжья. По правую руку его высились мосты и эстакады Западной объездной дороги, по левую серел величественной башней областной элеватор, далее простирался речной порт, ощетинившийся ржавыми кранами, река, пропитанная железом и цветущими зелеными водорослями. Соколиный Глаз шел сквозь унылую типовую застройку, в которой всегда жила осень.

Зачем он прилетал?

Нет, действительно, зачем Роман прилетал? Он прилетел из… Я вдруг понял, что так и не узнал откуда. Билеты из Москвы, но живет явно не в Москве и не в Подмосковье… Прилетел предложить мне нелепое соавторство. А потом от него отказался. Легко. И не спросил про кепку.

Он не спросил про кепку. Он ждал, что я расскажу ему про кепку? Или он не знал про кепку?

Зачем? Про соавторство несомненный бред.

Приезжал на меня посмотреть. Посмотрел. И что?

Хотел что-то узнать. Узнал? Если так легко уехал, значит узнал. Что мог узнать? Я жив. Мало, этого мало.

Я жив, но не интересуюсь прошлым.

Я не пишу про это книгу, мне на это плевать.

Я люблю вкусно пожрать. Я люблю только вкусно пожрать, Мишлен Квакин брат мой, Гандрочер Кох мой друг, я люблю Дросю Ку, «Старые Мастера» ласкают мой ум, скоро я унесусь в горы с блондинкой Катей.

Мне наплевать на то, что случилось семнадцать лет назад в городе Чагинск.

Мне на все наплевать. И это хорошо.

Роман мог знать про кепку. Он мог сам ее прислать. Чтобы посмотреть на мою реакцию. Расскажу ему или нет. Я не рассказал. И что дальше? Что это ему дало?

Заныли зубы.

Здесь. Вольф Видоплясов здесь.

Глава 4. Стремные эльфы

«Подручный Сом».

С вечера привязалась бессонница. Я пробовал успокаивающий настой и дыхательные упражнения, не помогло, пробовал мед и считать пузырьки, пробовал апельсиновые корки. За окном был ветер, по балкону шелестело — то ли листья, то ли перламутровые тараканы, я хотел проверить и открыл дверь. Нижние соседи ругались по поводу помятого пятилитрового термоса, я передумал выходить и остался в номере. Включил ноутбук.

«Современный Прометей» до сих пор не обновился, и я совершенно случайно наткнулся на «Подручный Сом».

Неплохой канал, мне понравилось. Вьетнамцы, а еще частенько индусы расковыривали в земле не особо широкие лунки и добывали из них рыбу. Сомов, угрей и каких-то незнакомых мне тварей, похожих на помесь карпа с колбасой. Способ ловли был прост и идиотичен — в проковырянную лунку надо было чего-нибудь налить или кинуть, после чего рыба с выпученными глазами сама начинала сигать из земли.

В лунку можно было бить яйца, и тогда из нее выскакивали шустрые и похожие на миног скользкие твари, рыбак едва успевал собирать их в таз.

Другой сыпал кукурузную муку, ворошил ее палочкой, и из воды выныривали плоскомордые усатые сомики. Они словно выстраивались под землей в длинную очередь, чтобы затем быть подхваченными за жабры и посаженными в пластиковое ведро.

Третий лил в лунку апельсиновый лимонад. Его требовалось хорошенько, до пены, взболтать, после чего разом выпустить в воду. После третьей бутылки наступал эффект — начинали выбираться сомы. Крупные, каждый длиной в руку. Рыбак, довольно хилый вьетнамец не справлялся с уловом, рыбы валяли его по траве, а одна впилась в плечо, так что я сразу вспомнил парня из Кореи, которого любимая кобра укусила в глаз.

Индийцы использовали несколько другие техники. Просверлив в травяном покрове дыру шириной в ведро, рыбак опускал в воду шланг, погружал его поглубже, примерно на метр, и начинал в шланг дуть. Дул минут пять. Когда от усердия глаза начинали наливаться кровью, рыбак запускал в отверстие ложку томатной пасты. Вода вскипала от рыб, похожих на зеленых угрей, индусу оставалось лишь собирать их в мешок.

Следующий мастер подманивал сомиков чупа-чупсами, это была, пожалуй, самая необычная техника. Он сидел возле узкой квадратной проруби с фиолетовым леденцом и булькал им по поверхности воды, с каждый бульком из мутной коричневой жижи поднималась усатая рыбья харя.

Но всех, безусловно, превзошел мальчишка, умудрившийся добыть целую бочку рыбы с помощью пробки. Мальчишка брал обычную пробку, натирал ее на терке, скатывал с глиной в шарики размером с грецкий орех, шарики кидал в лунку. Сомики, обитавшие под толстым слоем травы и грунта, приводились от такой прикормки в бешенство, вода буквально вскипала от рыб, желающих оказаться на сковородке.

В этом было что-то ненормально гипнотическое, я отметил, что такая странная техника ловли успокаивает нервы так же хорошо, как «Современный Прометей»; я смотрел на эти рыбные упражнения два часа, раздумывая, в чем заключается их секрет. В итоге я ощутил в голове явную тяжесть, а ближе к трем и вовсе уснул.

Просмотр «Подручного Сома» сыграл дурную шутку: я уснул, но отдохнуть не получилось — снились глазастые сомы, ядовитые и электрические угри, мурены, миноги, фантастические способы ловли. Я ловил странных рыб алюминиевой рогаткой, старинным кипятильником и красной сумкой, причем водились эти рыбы тоже в странных местах — под досками ламината, в ванной, в батареях, в диване. Выспаться не удалось, сюрреалистические сны не дают полноценного отдыха, сознание отторгает их и работает на повышенных оборотах, ты словно проживаешь еще один день, порой более мучительный.

Наверное, поэтому я проснулся не сразу. Сначала пришло необычайно ясное осознание того, что в комнате посторонние, однако я решил, что это продолжение рыбьего сна. Но скоро один из присутствующих сказал, что некая Марина есть необычайная сучандра, и я понял — не сон, даже во сне я не мог употребить подобное слово.

Двое. Я понял — двое.

Открыл глаза.

Утро. Часов шесть, судя по чистому небу. «Русский Дарвин». В кресле возле окна сидел человек, на диване другой. У другого на коленях лежал черный курковый обрез. Как у Вайатта Эрпа. Их присутствие в комнате ощутимо искажало нормальное течение пространства, я чувствовал глупость и активное зло. Тот, что с обрезом — помоложе, бабуин, сразу видно, а в кресле — лет пятидесяти и опытный. Старая добрая недобитая гвардия, не думал, что сохранились, особенно здесь, на юге.

— Проснулся вроде, — сказал молодой.

— Проснулся, москвич…

— Доброе утро, джентльмены, — сказал я.

И продолжил лежать в кровати.

— Без пены, москвич, договорились? — сказал старый вурдалак.

— Разумеется, — ответил я. — От кого пожаловали?

Вайатт Эрп выразительно взвел курки. Я едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Почему-то представился упрямый Гандрочер Кох, терзающий электрокоптильню болгарского производства, много смешного и странного.

Но не страшно.

Надо принять хлорофилл. Я не пропускал хлорофилл три года и чувствую себя отлично — хлорофилл, он для желудка, нормализует микрофлору.

— Телик включи, — сказал предводитель.

Эрп взял пульт и принялся давить на кнопки. Телевизор сопротивлялся. Оба уставились на меня. Гандрочер Кох и брат его Хеклер.

— Давно не смотрю, — пояснил я. — Психолог не рекомендует.

Эрп стал возиться с телевизором, искал шнур, искал розетку.

— Мне надо принять хлорофилл, — сказал я.

— Что тебе принять?! — бурым голосом спросил носитель оружия.

— Хлорофилл, — повторил я.

Носитель Эрп взглянул на старого, старый уныло кивнул. Я достал бутылку с хлорофиллом, тщательно взболтал.

— Чего за байда? — спросил старый.

— Это пидерское, — тут же вставил Эрп.

— Заткнись, — посоветовал старый. — Что за зеленка?

— Хлорофилл, — сказал я. — От желудка, от печени.

Я принял два колпачка и спросил:

— Так от кого прислали?

Не страшно.

Такие вещи пугали в двадцать, сейчас нет.

Не страшно.

Старый мне не ответил. Эрп тем временем разобрался с телевизором и включил музыкальный канал.

— С тобой просили поговорить, — сказал старший. — Нехорошо себя ведешь, москвич, не по-людски.

Нет, все-таки повеяло молодостью. События принимают легендарный оборот.

— Я не москвич, — сказал я.

— Нехорошо, москвич, нехорошо…

Старый взял бутылку с хлорофиллом, понюхал.

— Это из лягушек делают, — пояснил Эрп. — У меня батя таким чирьи лечил.

— Ты ж говорил, что пидерское? — сощурился старый.

— Да не, — покраснел Эрп. — Я так, по шуткарю…

— За языком следи, — сказал старый. — А то за язык и подвесить можно.

— Да не, я мимо… Шутка, короче…

Старый поставил хлорофилл на тумбочку.

— Ты чего молчишь, москвич?! — Эрп перевелся на меня. — Тебя же по-человечески спрашивают!

Эрп был глуп.

— Ты следак, что ли, с меня спрашивать? — сощурился я.

Глупый Эрп бешено выпучил глаза и замахнулся обрезом.

Старый пошевелил пальцем, Эрп опустил оружие, сел на диван.

Я прикидывал, что делать дальше. Вряд ли будут пытать, старый урод, похоже, на это давно не способен. И бить не будут, место не то. Поугрожают немного. Психологическое давление, странно, не думал, что такие методы еще в ходу. Сейчас все иначе. Так казалось. А вот, поди ж ты, комедь…

Что делать? Да особо нечего. Буду слушать, что скажут господа бандиты. Но на всякий случай поинтересовался:

— Что надо-то?

— Неправильно себя ведешь. Тебе деньги доверили, думали, ты серьезный человек, не балаболка, а ты людей на прогон отправил. Так получается?

— От Треуглова, что ли? — предположил я.

— Ты, баклан, слушай, что тебе люди говорят! — Эрп ткнул мне в колено обрезом.

Я натянул майку. Милый Эрп. Застрелил сорок семь человек, не считая китайцев, и разбогател на лесных поставках.

— Это Треуглова косяк, — сказал я. — Я не при делах, это он нам должен. Он отменил конвенцию, а мы деньги уже потратили.

Молодой сделал звук телевизора громче, певица Корка старательно исполняла песню.

— Не, убери это, — брезгливо поморщился старый. — Я не могу так…

Стрелок переключил на новости. Нефть дешевела. Доллар дорожал. Атомный ледокол «Иртыш» обещали спустить на воду в будущем году.

— Мы с Треугловым договаривались…

— Короче, так, — перебил старый. — У тебя месяц, москвич.

Здесь я не выдержал и хихикнул. Месяц. Раньше давали два дня. Все-таки гуманизм шагает по планете семимильными шагами.

— У тебя месяц, — повторил старый. — Через месяц вернешь все.

Старый оглядел комнату. Ничего интересного для себя не нашел.

— Я поговорю с Треугловым, — пообещал я. — Думаю, мы все выясним…

— Зря недооцениваешь, — сказал старый. — С серьезными дядями бодаться решил, чревато.

Я промолчал. Смешные бандиты какие-то…

Словно из телевизора.

А вдруг это пуристка из Копейска? Это ее муж и сын, мы оскорбили ее в человеческих чувствах, и она послала родню преподать москвичам суровый урок.

— Ну, москвич, подумай немного, — посоветовал старый. — Подумай, тебе есть о чем подумать. Счета в Германии, ячейка в Испании, похоже, давно на лыжи встать хочешь. Так категорически не советую, у нас у самих лыжники найдутся…

Старый указал на своего бойца.

— Биатлонисты даже, — уточнил носитель обреза.

Отпустил курки и спрятал обрез в кобуру под мышкой.

— Береги здоровье, москвич, — сказал старый. — Оно тебе в Черногории понадобится.

Скоты.

Старый лениво поднялся из кресла и, шаркая ногами, направился к выходу. Но внезапно остановился, уставившись в окно. Вернее, на подоконник.

Луценко. Сволочь, вломил по полной. И про счета, и про Черногорию.

Я поднялся с кровати.

Вряд ли обрез заряжен. Скорее всего, вообще муляж.

— Ого… — прошептал старый.

Он смотрел на кепку.

Эрп спохватился и подал кепку начальнику. Я почувствовал, как по загривку пробежали крепкие мурашки.

— А у меня такая же была, — сказал старый. — Точно такая же, братан привез…

Старый колыхнул кепкой, взволновал воздух.

— Я в такой пять лет ходил…

Старый надел кепку.

И сразу стал похож на пенсионера. Нормального такого пенса, их много по вечерам у побережья с удочками собирается. Я опять засомневался: а вдруг на самом деле пенсионер? А вдруг действительно Луценко? Подговорил соседа с внуком сыграть брателл конкретных, вечером в сериале, утром в реале, трогательные получились гангстеры.

— А ничего так кепан, — оценил носитель обреза Вайатт Эрп. — У тебя второй такой нету?

Поднял рюкзак, вытряхнул содержимое — ружье, маску, пояс — бумкнул свинцом об пол.

— Отдайте кепку, — попросил я.

— Что тебе отдать, москвичок?!

Эрп нарочно наступил на маску, стекло треснуло. Хорошая, немецкая, между прочим.

— Кепку. Зачем вам кепка?

— Ты что, баклан, краев не видишь?!

Эрп подскочил, прижал к стене, вдавил локоть в горло, больно.

— Погоди, — остановил его старый. — Отпусти его, я не понял…

Эрп отступил. Урод. Придавил кадык.

— Что сказал?

— Эта кепка, — я указал мизинцем. — Она непростая.

Старый сощурился.

— Там внутри кровь, можете посмотреть. В этой кепке одного мужика зарезали…

Старый снял кепку, заглянул внутрь. Бросил на пол, достал платок, стал вытирать пальцы. Молодой Эрп растерялся, смотрел на старого, не знал, что делать.

А старый ничего не сказал, захватил бутылку с хлорофиллом и удалился, оставив молодого в некотором замешательстве.

— Ты иди, — посоветовал я. — А то опоздаешь, папа накажет…

— Смотри, сука, — молодой плюнул на порог.

— Да-да, конечно, торопись.

Молодой Эрп удалился. Я закрыл дверь и вышел на балкон. Сегодня жемчужных тараканов на кафеле было не так много.

Сел в пластиковое кресло.

К Новороссийску восходил мой любимый «Тубагач». Над морем мотались чайки и птицы покрупнее. Посреди бухты все еще болталась яхта с треугольным парусом. Вчера я в горы не уехал.

После аэропорта вернулся домой с намерением везти блондинку Катю, однако самой блондинки на месте не нашлось. На ресепшене сообщили, что Катя после обеда отпросилась в неизвестном направлении. Опять. Загадочная девушка Катя. Я слегка расстроился, но один решил не ехать, до завтра подождать, а пока отоспаться. В голове крутился быстрый бредовый день, красные сумки, визит Романа. Я выпил мятных капель и съел мед, не помогло, и тогда включил ноутбук.

«Подручный Сом» помог.

А с утра Эрп и его старший товарищ, странно все это. И неправильно, ненормально, так не делается. Нет, зожники те еще граждане, но утренний поступок вовсе не человеческий. Деньги не космические, договорились бы, не на таких договаривались, зачем этот цирк с тюленями…

Давно мне не тыкали в лоб обрезом, немного неприятно. Впрочем, плевать, скоро в горы.

Кепка лежала на полу, ну ладно, пусть полежит.

Я почистил зубы и отправился в столовую.

У плиты сутуло топталась та самая нехорошая прошлогодняя баба, похожая на ожившее дерево, скорее всего, на осину. Я спросил, знает ли она, где Катя, осина сказала, что Катя вдруг взяла отпуск на три дня за свой счет. С трудом удержался от того, чтобы спросить, где Спартак, вряд ли она знала. Ладно, блондинку все-таки вычеркиваем красными чернилами, сырники и сметана.

Прошлогодняя баба жарила сырники, неожиданно для себя я почувствовал, что хочу есть. Это фантастическое нападение троглодитов не отбило у меня утреннего аппетита, я опять заказал сырники и кизиловое варенье.

В столовую подтянулся нижний сосед. Видимо, из-за проблем с пятилитровым термосом сегодня с утра он питался быстрорастворимой лапшой, заварил ее кипятком, и лапша сильно воняла, а сосед выглядел несчастливо и распространял вокруг безнадежные волны, тянул лапшу из пенопластового кювета без аппетита, заедал хлебом. Заметив меня, послал печальное приветствие. Я моргнул в ответ и велел принести завтрак не в столовую, а к бассейну.

В воде бассейна плавали рыжие налокотники и белая капитанская кепка. Я подтащил к парапету пластиковый стол. Показалась с подносом прошлогодняя женщина, составила на стол тарелку с сырниками и миску с кизиловым вареньем.

Завтрак от прошлогодней женщины оказался плох. Сырники холодные и жесткие, без сомнения, сделаны из вчерашних, внутри невкусные крупные комки подкисшего творога, консистенция неровная, вид бугристый, крошится при нажатии вилкой. Корочка отсутствует, вместо нее пропитанный прогорклым маслом желтоватый резиновый припек. Варенье, впрочем, оказалось еще хуже сырников, словно из другой бочки, хотя, может, так оно и было, прошлогодняя женщина, прошлогоднее варенье.

Звонок. Луценко. Посмотрим, что скажет.

Я ответил.

Тишина. Шипение на другом конце.

— Миша, ты?

Луценко отключился.

И сразу снова звонок.

Я сбросил.

Больше Луценко не звонил.

Прилетел молодой воробей, я назвал его Хохо и накормил сырником.

А ведь вполне мог быть Луценко, думал я, изучая одинокого воробья. Луценко и зожник Треуглов договорились. Надавить на меня, выжать деньги, потом поделить… Тогда зачем присылать кепку?

Звонок. Луценко.

— Витя, привет.

— Привет, — сказал я. — Что там у тебя?

— Ничего, все в порядке.

— Как выходные?

— Отлично. Отдыхаю.

— А что звонишь?

— Ладно, Витя, мне бежать пора, — сказал Луценко и отключился.

Что-то в тоне Луценко было не то, постороннее, раньше я такого не слышал, ну или внимания не обращал. И вообще, подозрителен был Луценко в последние дни… Сам напросился. Я быстро поднялся в номер, оделся, вызвал такси. Кепку поднял с пола, вернул на подоконник.

Подобрал пояс подвоха. Вынул груз, пропустил в отверстие ремешок, сделал петлю для запястья. Получился кистенек. Так, на всякий драматический случай. В городской квартире на такой случай имелся шокер и баллончик, но я посчитал, что обойдусь подручными средствами. Пришла пора поговорить с Луценко.

Луценко жил в новостройке у Толстого мыса, в двухкомнатной квартире на пятом этаже. В домофон звонить я не стал, дождался велосипедиста, вошел после него, поднялся пешком — люблю новые дома и лестницы в них, здесь пахнет краской и штукатуркой, чистотой.

Дверь Луценко справа, позвонил. Прятаться не стал, глядел в глазок. У Луценко электронный, удобная вещь, позвонил еще.

— Витя?

Не сомневался, никуда бежать ему было не надо.

— Открывай, дело есть.

— Какое? — не спешил Луценко.

— А ты не знаешь?

Луценко всхлипнул.

— Ты один?

Я оглянулся. Никого.

— Один. Открывай давай.

Дверь открылась, я вошел.

В холле квартиры Луценко пахло водкой и горелым пластиком. Луценко стоял у стены, держа у груди перемотанную руку, сквозь бинт проступала кровь. На лице синяки, глаза заплыли. Едва я вошел, Луценко кинулся к двери, захлопнул и посмотрел в глазок.

— Что случилось?

— Приходили…

Луценко отодвинулся от двери.

— Кто приходил?

Хотя я догадывался кто.

— Давай не здесь, — Луценко прошлепал в столовую.

Я заглянул в гостиную. Особого разгрома не заметил, то ли Луценко успел прибраться, то ли действовали аккуратно. Люстра разбита.

В столовой было густо накурено, на столе сохли обкусанные куски пиццы, валялся шприц и пачка ибупрофена. На полу пустая водочная бутылка. Луценко достал из холодильника полную, открыл, налил полстакана, выпил, упал на диван.

— Вечером были, — сказал Луценко. — Ничего не объясняли, сразу в морду… В подъезде дожидались, суки…

Луценко приложил к лицу холодную бутылку.

— Побуцкали маленько, — Луценко катал бутылку по щекам, словно пытаясь разогнать синеву под кожей. — Ерунда…

Синяки от холода только краснели.

— Что хотели?

— Так денег хотели.

— Физкультурники?

— Угу. Хотя не сказались… но они… Вроде никому не мешали… Точно, они. Двое. Амбал и такой, приблатненный…

Луценко отнял бутылку от скулы, скрутил крышку, отпил.

— Давно меня так… Нормально…

Поставил бутылку на стол.

— Месяц дали, — Луценко ухмыльнулся. — И машину забрали.

— Машину?

— Ага.

— Надо ментам звонить, — предложил я. — У меня, в принципе, есть контакты…

— Да хрен с ней, — Луценко отмахнулся бутылкой. — Все равно дерьмо, пусть подавятся…

Луценко отодрал прилипший кусок пиццы, пожевал.

— Пусть жрут, у меня еще одно корыто есть, еще дерьмовее… надо аккумулятор поменять — и как новенькая…

— У тебя две машины?

— Теперь одна, — ответил Луценко. — Но зато ее точно не заберут, она на фиг никому не нужна… Тебе не нужна?

— Нет.

— Жаль. Тачка что надо…

Луценко вытянул ноги.

Я сел рядом. Луценко болезненно отодвинулся.

— Что делать будем? — спросил я.

— Завтра свалю на хрен, — сказал Луценко. — Пока не утрясется, у бабки пересижу, ну его… Поедем со мной, Вить, аккумулятор поменяем — и к коням, в Саратов… А то они и к тебе придут…

— Они приходили, — сказал я.

— И к тебе?!

— Ага.

Луценко сочувственно протянул бутылку.

— Спасибо, — отказался. — А что с рукой?

— А… — Луценко поморщился. — Палец отрезали.

— Что?!

— Да не целиком, кончик, — отмахнулся Луценко. — Я тебе позвонить хотел, да вырубился. А потом звоню, ты живой вроде… Били?

— Не. Стволом в рожу потыкали, так, ерунда…

— Повезло. А мне палец… Свалю пока лучше к бабке, пошли они на хрен…

— Погоди.

— Да что годить?! Чтобы руку отпилили?!

Луценко потряс покалеченной рукой.

— Они же месяц дали, — сказал я.

— Я дожидаться не собираюсь!

Луценко вскочил с дивана.

— На фиг, на фиг, я валю. К любимой бабушке, в глуши…

— Да не дергайся ты!

Я схватил Луценко за руку, посадил на диван, Луценко шипел от боли.

— Слушай!

Я хлопнул в ладоши. Луценко вздрогнул.

— Слушай, Миша! Все будет хорошо! Я разберусь с физкультурниками!

— А…

— Я разберусь. Или найду деньги, все улажу.

Луценко молчал.

— Все улажу, — сказал я спокойнее.

— Как ты все уладишь?

— Найду деньги, договорюсь с Треугловым…

— Да он дебил, по ходу! — плаксиво выкрикнул Луценко. — Кто ж так себя ведет-то?! Кто ж сразу бандюков-то присылает?! Я первый раз с таким сталкиваюсь, думал, что в анекдотах только…

Луценко потянулся живой рукой к бутылке, я перехватил.

— Короче, Миша, слушай, — терпеливо сказал я. — С физкультурниками мы договоримся.

— Да я…

— Договоримся! А как иначе? Ты сколько от них бегать хочешь? Всю жизнь? Думаешь, у бабушки тебя не достанут?

Луценко вздохнул.

— Достанут, — заверил я. — И будет хуже.

Луценко жалобно подул на перевязанную руку. Я вылил водку в раковину. Луценко поглядел на это с печалью.

— Сам посуди, — сказал я. — Мы столько лет работали, строили бизнес, нарабатывали базу, и что, теперь все бросить?

Луценко промолчал.

— Вот и я так думаю. Делаем вот что. Я разберусь с физкультурниками, а ты работай. Что у нас там по плану?

— Я забыл…

— Вспомнишь. Завтра отдыхай, потом за дело. Верхне-Волжская сумочная компания…

— Верхне-Вичугская, — поправил Луценко.

— Вот именно. Еще водка дома есть?

Луценко покачал головой.

— Вот и хорошо. Закажи супа или гуляш, горячего и с мясом, короче.

— Мне отрезали палец, — сказал Луценко.

— Может, врача?

— Нет! — нервно воскликнул Луценко.

— Скажем, что ты сам по пьяни…

— Нет! — Луценко вскочил с дивана. — Они велели не обращаться! Менты с ними заодно!

— Успокойся, Миша…

Луценко вернулся на диван. Схватил подушку, обнял.

— Жаловаться бесполезно… Где сигареты…

Луценко сунул руку в диван, достал жестяную чайную банку, из нее сигареты.

— Хочешь?

Я помотал головой.

— Ах да, ты же тоже… ЗОЖ-активист… Физкультурникам нельзя доверять, Витя…

Луценко затянулся, задержал дым, икнул.

— Мне кажется, это Уланов нам накаркал, — хрипло выдохнул.

— В каком смысле?

Луценко затянулся еще, выпустил в люстру замысловатый кудрявый дым.

— Он стишки читал — про Дросю и Хохотунчика… Помнишь? Там Хохотунчика крысы поймали и стали его топить в сортире, хотели у него узнать шифр сейфа…

Не думал, что Луценко так близко принял творчество Уланова.

— Так оно все и происходит!

— Тебя в сортире топили? — уточнил я на всякий случай.

— Мне палец отрезали! А обещались еще!

— Миша, ты сейчас не в себе, — сказал я. — Успокойся. Постарайся хотя бы.

— А чего успокойся?! Он же там открытым текстом написал — «Тушканчика поймали и к проруби ведут…»

Луценко опять истерически хихикнул.

— Это он нарочно все… Уланов, сука. Он нас сильно ненавидит.

— За что?

— Мы подняли его из грязи, книгу ему хотели напечатать, а он неблагодарная свинья… Дрося Ку… Дрося — это он и есть! Уланов — это Дрося Ку!

Луценко разволновался, просыпал пепел на палас, затоптал.

— Могу поспорить — это Уланов! Он с этим Треугловым скооперировался! Теперь нас трамбуют! Теперь нас истязают!

Луценко вытянул сигарету до фильтра, попробовал встать, но не встал.

— Лучше тебе солянку заказать, — посоветовал я. — Хочешь, позвоню в «Вердану»?

— Не, я лучше лапши…

Луценко снова сунул руку в диван, долго шарил и вытянул белемнит и гвоздь.

— Я должен немного полечиться, — сказал Луценко.

Он принялся строгать белемнит гвоздем, собирая на блюдце пирамидку из порошка, приговаривая:

— Тушканчик растерялся, тушканчик одинок, ему в хлебало дулю, ему в дыхло пинок…

По-моему, таких слов в поэзиях Уланова не было.

— Ослеп от недокорма, ослаб, ек-макарек, а тут вдруг приключился в отчизне Рагнарёк…

Я поглядел на Луценко с удивлением: отрезание пальца и бутылка водки, похоже, пробудили в нем литературную доблесть.

На Рагнарёке Луценко замолчал, плюнул на тарелку и стал смешивать порошок из белемнита со слюной.

— А дальше? — спросил я.

— Ему нелегко пришлось, — заключил Луценко. — Он преодолел большие испытания и моральный рост… Слушай, Витя, а может, мне самому книгу издать? И самому выступать, а? Буду выходить на сцену, иметь успех…

На тарелке образовалась замазка цвета соплей.

— Я пойду, пожалуй, — сказал я.

— Давай-давай… — Луценко разминал замазку пальцем. — Иди…

— Поешь нормально, — напомнил я.

— Закажу хаш, — пообещал Луценко. — Тут через дорогу хашную открыли, вроде ничего.

Захлопнул дверь и спустился по лестнице. Вышел во двор.

Сегодня было прохладней и кружевные облака над морем.

Сел на ближайшую скамейку. Надо действительно разобраться с зожниками. В принципе, схема стандартная — наезд-откат, сначала пугаем контрагента, затем начинаем переговоры, возможно, вся схема с ЗОЖ-конвенцией — развод. Дико, и Луценко прав, так давным-давно не работают… Но вот приключилось.

Так или иначе, стадия запугивания миновала, пора начинать переговоры.

Я достал телефон и набрал номер ЗОЖ-предводителя Треуглова.

Телефон отключен. Ничего, мосье Треуглов, старайся дальше, посмотрим, что получится, хотя сволочь. Сволочь и как вовремя… Ладно, в крайнем случае разберу резервный счет, не первый раз. А можно и вовсе рвануть…

Рано. Пока рано рвать, если рвать, то лучше не оставлять хвосты.

Во двор вошла зебра. Видимо, с Набережной. Зебра уверенной вихлястой походкой прошагала мимо, наверное, одна из зебр-вымогательниц. От нее воняло жженым кукурузным маслом.

Неожиданно зебра направилась к подъезду Луценко, и я вдруг подумал, что она к нему и направляется. Что это зебра Треуглова, и она идет дальше пытать Луценко. Или для устрашения его шлепнут, а это зебра-киллер.

Глупейшая идея, но я вдруг поверил и решил пойти на всякий случай проверить. Поспешил за зеброй, успел заскочить, прежде чем дверь захлопнулась. Зебра с независимым видом стояла у лифта, и я тоже встал.

Интересно, почему детские поэты предпочитают сочинять стихи про некрупных животных? Тушканчики, нутрии, кузнечики, утконос. Про зебр, жирафов, китов тоже есть, но гораздо меньше. Наверное, дети лучше ассоциируются с мелкой живностью, какие проблемы у жирафа?

Я в детстве не любил детские стихи про животных, никогда не мог принять, что у них может иметься отдельная жизнь, что мыши могут ходить в школу, а бобры к стоматологу, и Андерсена не любил с его фальшивыми муками иголок, расчесок и табуреток.

Лифт прибыл. Зебра пригнула копытами уши и забилась в кабину, я поместился за ней. Поэст Уланов сочинил бы про это экзистенциальное стихотворение. «С зеброй в лифте». Куда ты едешь, зебра, в лифте, в какой предел тебя влечет…

Зебра ткнула копытом в пятый этаж.

Лифт дрогнул, но далеко не уехал, в районе третьего этажа кабина затряслась и застряла.

— Вы зачем нажали на кнопку?! — заволновалась зебра капризным женским голосом.

— Я не нажимал, — сказал я.

— Вы спиной нажали!

Тут поэста Уланова не хватило бы, тут нужен по крайней мере Пастернак.

— Вы спиной нажали, — повторила зебра.

Я не стал спорить, нажал на «единицу». Лифт не ожил. Я понажимал на другие кнопки, безрезультатно.

Тогда я попрыгал. Лифт затрясся.

— Прекратите! — крикнула зебра. — Шнур оборвется!

Я попрыгал сильнее.

— Вы что, псих?! — завизжала зебра.

Странный, странный день.

Лифт очнулся и поехал, остановился на пятом этаже. Я вышел, зебра осталась. Она поднялась на шестой, вышла и замерла, задержала дыхание и прислушалась, что делаю я.

Я спустился на площадку и спрятался за мусоропроводом.

Зебра тоже спустилась и, судя по шагам, приблизилась к двери Луценко.

Я выглянул из-за трубы. Она действительно звонила в дверь. Через минуту Луценко открыл и обрадовался. Кажется, зебру звали Алексия. Это явно была знакомая Луценко зебра. Алексия, зебра его судьбы.

Я спускался по лестнице и думал, может, мне самому завести канал? Назову… «Белемнит и гвоздь». Хорошее название. Буду рассказывать… Про что? Про конференции, съезды и ивент. Ха-ха. Зебра Алексия. Луценко никогда про нее не рассказывал. Интересно, где они познакомились? Я представил, что Луценко переодевается, не в зебру, а в какого-нибудь Тянитолкая, и они вместе с Алексией пристают к прохожим на Набережной… зачем я про это думаю? Голова засрана, пустые мысли свиваются в пучки пустых мыслей, лучше смотреть, чем думать, я давно не думаю, в моей голове воет свою волчью песнь тушканчик Хо.

Дикий день. Не первый дикий день. Я пошагал вниз по лестнице.

На втором этаже стоял мешок со строительным мусором, почему-то я остановился и сел на него.

В подъезде было тихо и прохладно, я устроился в нише между стеной и мусоропроводом, достал телефон. Здесь почему-то не ловился ни 4G, ни 3G, связь представлялась паршивая, сука эта Катя. Зачем она так? Куда она делась вчера? Если бы я встретил ее вчера, сейчас я был бы уже в горах. Горная форель хороша. Я давно мечтал о форели, ее можно запечь в глине, в тесте, на крайний случай в фольге. О зелени, о хлебе, ненайденной двери… там много по списку, но почему-то хотелось хлеба, кинзы, может, соленого сыра, обязательно печеных помидор. Может, Луценко прав, может, в хашную? Я еще не был в здешней хашной, хотя слышал, там неплохо. Пока неплохо, но скоро все испортится. Сама «Вердана» потихоньку сдает, надо признаться — в конце мая, безусловно, у нее лучшая кухня, но к октябрю я сильно сомневаюсь. Это закономерно, к исходу сезона скисают все, подают откровенные синенькие, а не аджапсандал, но сейчас сезона начало. В горы, мог быть там. Испортить форель не сможет ни одна криворукая сволочь, ее не испортить ни пшеном, ни картошкой, ни макаронами.

Отчасти позавидовал Луценко, вчера у него застрявшая в дольмене, пусть Альбина, сегодня зебра Алексия, а я наметил Катю, но она удрала в неизвестном направлении…

Звонок. Незнакомый номер. Я ответил.

— Послушай, Треуглов, а тебе не кажется, что это слишком? Мы же договорились, что ты как сука-то?!

В трубке молчали.

— Я думаю, надо обсудить сложившуюся ситуацию? Может, пора встретиться?

— Здравствуй, Виктор, это я.

Сказал Хазин.

События склонны объединяться в группы. Единичные события редки, каждое событие вечера вторника притягивает событие утра среды. Есть подозрение, что гравитация влияет не только на вещество. Если случается А, наверняка случится и В. При реализации А и В, С практически неизбежен. Вселенная имеет форму круассана, плотные скопления по краям и огромные пустоты внутри. Бездна Эридана.

— Хазин, ты?

— Я, Виктор, я.

Тесей взял в карьер. Понеслось.

— Рад тебя слышать, — сказал я.

Забавно, но это было отчасти правдой.

— Я тоже рад, — сказал Хазин.

А Хазин не рад.

— Ты можешь разговаривать? — спросил Хазин. — Свободен?

— Да вроде…

— Есть вопрос, который нужно обсудить, Виктор.

— Ну давай обсудим.

Хазин замолчал. Я ждал.

— Это серьезный вопрос, — сказал Хазин.

— Слушаю, — сказал я.

Хазин высморкался. И продолжал молчать.

— Хазин? — позвал я.

— Не надо в это лезть, — сказал Хазин.

— Что?

— Не лезь в это дело, — повторил Хазин.

— В какое дело, Хазин?

В трубку запыхтели. Интересно, Хазин сейчас кто?

— Слушай, Витенька, хочу тебе дать серьезный совет, — сказал Хазин. — По старой дружбе, Витенька, понимаешь меня?

Где-то я уже слышал этот голос. Сегодня я слышал этот голос. Этим же голосом говорил старый утренний урка.

— Совет на пятьсот тысяч, — сказал Хазин. — Рекомендую его выслушать.

— Хазин, а ты где?

— Виктор…

— Ты в Геленджике? — продолжал я. — Ты прилетел?

— Я не в Геленджике! — рявкнул Хазин. — Я с тобой поговорить хочу!

— Говори, — ответил я спокойно.

Я откинулся к стене.

— Это серьезно, Виктор, — Хазин говорил в нос. — Это весьма серьезно…

— Ты вырезал «Калевалу» на рисовом зерне? — спросил я.

Хазин замолчал. Мне показалось, он подавился. Я был бы рад, если бы он подавился.

— Виктор, я должен тебя предупредить — это не лучший выбор.

— Чего выбор?

Я начинал несколько злиться.

— Я твой старый друг…

— Мой друг — Гандрочер Кох, — сказал я. — Мой друг — Гандрочер Хекклер.

— Вижу, ты мало изменился, — с сожалением вздохнул Хазин. — Такой же тотальный мудозвон. Пожалуй, пора повзрослеть.

— Пошел на хрен, — сказал я.

— Чуть позже. Послушай все-таки мой совет — это не лучший выбор!

— Какой выбор-то?!

Хазин молчал. Нет, действительно интересно, кем он работает?

— Ты все еще фотографируешь? — спросил я.

— Что значит фотографируешь?

— Ты же фотограф. Раньше был во всяком случае. Чем занимаешься сейчас?

— Я не фотографирую. А почему ты спросил?

Хазин явно заволновался сильнее.

— Ну, ты же раньше фотографировал. Каждый шаг, каждый пук. Запечатлевал, так сказать.

— Виктор, послушай внимательно, — голос Хазина стал вкрадчивым. — Я ничего нигде не фотографировал, ты понял?

— Нет, не понял…

— Не суйся в это дело, Витя. Держись подальше от Чагинска!

— С чего ты взял, что я куда-то собираюсь? — спросил я.

— Витя, ты со мной в эти игры не играй, — сказал Хазин. — Ты не представляешь…

— Так объясни, — перебил я.

— Не лезь в это дело! — зашептал Хазин. — Не вмешивайся, Витя! Добром не кончится!

— Хазин, ты мне до сих пор не объяснил, во что именно я не должен вмешиваться?

Хазин закашлялся.

— Ты сам знаешь, Витя, во что не надо вмешиваться, — сказал он. — Ты же не дурак, понимаешь…

— Не понимаю. И я не собираюсь…

— Короче, Витя, — Хазин сделал вид, что утратил терпение. — Я тебя предупредил.

— И о чем ты меня предупредил?

— О том, что, если ты предпримешь определенные шаги, я не смогу гарантировать твою безопасность.

Хазин замолчал. Он не отключался, слушал, как я отреагирую на эту нелепую угрозу.

— Хазин?

— Я не смогу гарантировать твою безопасность, — повторил Хазин.

Он смог добавить в голос еще угрозы. Я представил, как Хазин стоит перед зеркалом и упражняется с голосом: вот умеренно, вот страшно, вот ледяное спокойствие, вот нервы, официоз. Поэст Уланов так же читает стихи про Дросю.

— Послушай, Хазин, — сказал я. — Я вот что хочу тебе сказать, Хазин. Пошел ты, Хазин, на хрен!

Я отключился.

Во рту до сих пор мерзкая кислятина от сырников, зуболомная кизиловая приторность, насколько же я был опрометчив, что заказал их на завтрак. Скверный завтрак предупреждает скверный день…

Это Крыков! Я позвонил Крыкову. Крыков насторожился. Крыков связался с Хазиным, старые друзья, красные носки, а вот Хазин не насторожился, Хазин перепугался. Перепугался, сделал стойку и несколько истерических движений, настолько перепугался, что позвонил мне и явил удивительную игру голосами… зачем я взял эти сырники, Катя, зачем ты кинула меня, мы могли бы быть счастливы на марциальных водах…

Звонок.

Захотелось выкинуть телефон в мусоропровод. Еще не полдень, а телефон не радовал.

Снова Хазин. Настойчивый, сука, апрельский юркий свиристель, неизбежный, как Смерть.

— Что тебе, Хазин? Еще раз тебя послать? Пошел на хер, Хазин.

— Погоди, Виктор!

На этот раз в голосе Хазина чувствовался страх. За жирными самоуверенными оборотами, за въевшейся наглостью, за привычкой, кажется, командовать, Хазин явно начальник, хранитель тайны квадратной печати, держатель секрета стола.

— Виктор, не отключайся, — требовательным голосом произнес Хазин. — У меня к тебе определенное предложение.

— Слушаю, мой друг.

Хранитель печали, мастер ствола.

— Я могу предложить тебе некоторые условия, — сказал Хазин.

В этот раз деловым серьезным голосом.

— Слушаю, мой друг.

— Если ты откажешься от своих планов, то мы сможем компенсировать тебе причиненное беспокойство.

Баснословный день. Спросонья ретро-косплей, затем семинар «Как отказаться от планов, про которые ты еще не знаешь».

— Кто это «мы»? — поинтересовался я.

— Это не важно, — предсказуемо ответил Хазин. — Мы можем предложить достойную компенсацию твоих усилий. Поверь, Виктор.

Моих усилий. Ладно, посмотрим.

— Хазин, ты же понимаешь, что все не так случайно, да? Возможно, мы несколько по-разному представляем… актуальность ситуации.

Актуальность ситуации — это гениально, похвалил самого себя. Сейчас Хазин пытается понять, что я имел в виду.

— Я имею представление, — сказал Хазин. — И могу тебя заверить — компенсация будет более чем достойной.

Вероятно, под планами Хазин понимал поездку в Чагинск.

Вероятно, к посылке кепки Хазин отношения не имеет.

Вероятно, Хазин знает, что ко мне приезжал Роман.

И почему-то Хазин очень этим обеспокоен.

— Наша компенсация позволит разрешить множество проблем, — сказал Хазин.

Настолько обеспокоен, что сначала угрожает, а потом предлагает деньги. Это было так необычно и странно, что я почти позабыл про косолапый визит вооруженных граждан. Имеет ли к этому визиту отношение Хазин?

— Виктор?

— Да, слушаю.

— Как тебе предложение?

— Предложение интересное, — сказал я. — Но я должен подумать.

— Почему? — вкрадчиво спросил Хазин.

— Как почему? Это не то предложение, на которое соглашаются сразу. И ты не ответил, чем занимаешься. Ты кто, Хазин?

— Это совершенно не важно. Но если тебе интересно, я занимаюсь консультациями. В области социальной динамики.

Консультант в области социальной динамики. Специалист широкого профиля. Решала. Врет, конечно, какой из Хазина решала.

— И как консультант по широкому кругу вопросов, ты не рекомендуешь мне ехать в Чагинск? — спросил я. — Почему же?

— Тебе нужны ответы или деньги? — спросил Хазин грубо.

— Я подумаю, — сказал я и отключился.

Третий раз Хазин перезванивать не стал. Но позвонит, я в этом не сомневался. Дрянные все-таки сырники с утра, отрыжка уже началась, изжога, похоже, неминуема. Возможно, стоит заказать что-нибудь съедобное. Кашу, возможно, сейчас пошла бы суздальская каша; к сожалению, доставка в термосе убивает суздальскую кашу, а ехать в «Усть-Ям» неохота. Горячее. Пусть банальная гречка с грибами, в «Усть-Яме» она хороша. Раклет. В округе ни одной приличной раклетной. Горячий багет с плавленым сыром на крайний случай.

Хазин не перезвонил.

Тогда я сам набрал. Луценко.

— Все нормально, — всхлипнул Луценко. — Чего звонишь? Ты дома? Они тебя ждали?

— Миш, ты говорил, что у тебя еще одна машина есть?

Брякнуло стекло. Наливает.

— Да какая машина, Вить, так, ведро ржавое… не на ходу давно.

— Мне машина нужна.

— Зачем тебе машина? — плаксиво спросил Луценко.

— Обстоятельства улыбнулись.

Луценко явно хлебнул из горлышка. Значит, третья бутылка имелась. Правильно, кто же хранит дома две?

— Витя, ты что, оторваться решил? Мне кажется, лучше не надо, ты правильно говорил, нечего бежать…

— Да не решил я валить, не решил, успокойся.

— А зачем тебе тогда машина?

— Деньги. Можно достать деньги. Быстро достать. Надо съездить кое-куда, а на поезде не могу…

— Сколько денег?

— Хватит.

Бутылка упала.

— Это правильно, — сказал Луценко. — Это так и надо. С этими живодерами… Лучше им отдать… Слушай, а может, и я впишусь, а? Если говоришь, что там по баблу все ровно…

— Нет, — оборвал я. — Я сам. Так дашь машину?

— Без вопросов, Витя, бери. Но лучше, наверное, поторопиться, а то вдруг вернутся…

Луценко говорил, что они непременно вернутся. И деньги лучше иметь. От денег грех отказываться, особенно в наши дни. Сегодня ты откажешься от денег, завтра они откажутся от тебя. Но я не думал про деньги, нет. Впервые за последние годы я чувствовал пугающий интерес.

Глава 5. Вдовы Блефуску

Фур в начале лета обычно немного, поток двигался в основном к морю, дорога на север была почти свободна.

От Краснодара до Кинешмы успел за двое суток. Реэкспортная финская «восьмерка» Луценко на трассе оказалась хороша, легко держала сто двадцать на ровных участках и сотню на обычных, рулилась точно, да и выглядела неплохо, хотя и в красном. Отсутствие кондиционера, впрочем, слегка раздражало, особенно в первый день, на второй в районе… проскочил через дождь, на второй день стало холоднее, или привык. Ныла спина, от сцепления сводило отвыкшую левую ногу — я не водил давно и, похоже, слегка разучился. Однако мне нравилось. Дорога. Пока сидел за рулем, ни о чем, кроме дороги, не думал.

Переночевал в кемпинге под Воронежем, выехал с утра и остановился уже за Кинешмой, проголодавшись. Кафе «Калинка», выпечка, шашлык, окрошка. «Калинка» оказалась ошибкой, в тот день я рассчитывал попасть в Чагинск до сумерек, но осетинский пирог готовили сорок минут. Я дожидался сахараджина за столом и смотрел на Волгу.

Над рекой прозрачными парусами переливался перегретый воздух, играли радужные фантомы, со стороны Костромы к мосту подтягивалась баржа с песком, со стороны Нижнего выгребал высокий круизный лайнер, в этом году много воды и мутная, в верховьях дожди.

Семнадцать лет назад мы с Хазиным сидели здесь же, правда, кафе называлось «Бурлаки» и подавали в нем другое: уху трех видов, в том числе из сушеного карася, жареного леща с гречневой кашей «Аксаков», тех самых пошлых порционных судачков, печенных в томате пескарей, щучьи котлеты «Емеля», пельмени «Сабанеев», я запомнил. Моста тогда не было, и мы с Хазиным переправлялись на пароме, ждали пять часов, купались, пили пиво. «Бурлаки» не выжили, «Калинка» предлагала стандартный придорожный набор, с лагом в пару лет, разумеется.

Осетинский пирог не оправдал времени приготовления, собственно, от сахараджина в нем не осталось ничего — ни тонкого эластичного теста, ни сочной ароматной начинки, ни правильной маслянистости, не пирог, а тоскливый чебурек с рубленой кинзой и укропом, и теста не пожалели. Доесть его я так и не смог, а забирать с собой не стал.

Хороший мост.

У Волги автомобильное движение исчезло, я пересек мост в одиночестве и на скорости, как всегда казалось, что сейчас по нему ударят крылатой ракетой, я не сомневался, что координаты наших мостов внесены в мозги их нынешних «минитменов».

За Волгой сменился лес: вместо лиственных массивов начались темные мрачные ельники, а за ними синие и прозрачные сосновые рощи, стало светлее, постепенно исчезли деревни, сошли на нет поля, окончательно наступил север.

Заправки стали редкими, на одной из них я купил две двадцатилитровые канистры и залил их бензином, не зря — следующая заправка оказалась нерабочей, а на послеследующей сливали топливо, и насосы оказались засорены.

Дороги тоже испортились, скорость упала до ста, впрочем, быстрее ехать не хотелось; чем дальше я удалялся от Волги, тем медленнее становилось время и тем скорее я его пересекал.

На вторую ночь пути я остановился в гостинице «У пасеки».

Навигатор «У пасеки» не показывал, но оставалось семьдесят километров до отворота и примерно сто пятьдесят до Чагинска, рисковать я не хотел, решил переночевать здесь и въехать в Чагинск с утра, на свежую голову.

Раньше на месте гостиницы был лес, я это неожиданно вспомнил — выразительное место на пригорке над ручьем. Здание гостиницы было выкрашено в озорной полосатый цвет, над входом, свесив лапки, сидели две веселые железные пчелы с кружками медовухи. К ручью спускался крутой заросший цветочный луг, из травы все так же выглядывали крыши зеленых ульев, а у воды крутила колесом аккуратная мельница. Вид буколический.

На стоянке «У пасеки» собралась дюжина чумазых фур, я пристроился с краю и отправился в номер. Одноместных здесь не держали, в наличии имелся трехместный. Соседей не подселили, я понадеялся, что они и не появятся, лег в койку и сразу уснул, а проснулся от того, что в комнате опять находились двое. Почему-то в этот раз было страшнее. Два человека в «У пасеки» страшнее двух человек в отеле Голубой бухты. Незаметно нащупал монтировку, припасенную с вечера, открыл глаза.

На койках, склонившись над тумбочкой с ночником, сидели два дальнобойных мужика, они сосредоточенно ели пирожки, колбасу и пили чай. В нос попало перо, я чихнул и сделал вид, что проснулся.

Водилы обернулись.

— Извини, братан, похавать не успели, а столовка закрыта, — сказал один.

Второй сунул руку в ночник и выкрутил одну лампочку, стало темнее.

— Сам не голодный? — поинтересовался второй.

— Да не, — отказался я. — Благодарю.

Соседи продолжили есть пирожки и пить чай. Я успокоился, повернулся на спину и стал обдумывать, зачем отправился в Чагинск.

Это было крайне нелогично, более того, глупо. Посылка с кепкой меня испугала, я намеревался тем же вечером бежать в Черногорию… И почему-то еду в Чагинск. Внятного ответа на этот вопрос по-прежнему не находилось. Вернее, он имелся, но звучал крайне нелепо — я отправился в Чагинск, потому что Хазин перепугался, что я туда поеду. И кто-то — теперь наверняка ясно, что не Хазин, — прислал кепку «Куба» и что ответ, зачем он это сделал, — в Чагинске.

И еще. Где-то на втором-третьем горизонте крутилась щучья мысль. Хазин предлагал деньги. Много, хватило бы на решение внезапных проблем и осталось бы на пяток неплохих блондинок. И я не сомневался, что Хазин, узнав о моем визите в Чагинск, предложит еще больше. Переговоры надо начинать исключительно с выигрышных стартовых позиций, это я уяснил давно.

Проснулся слишком рано, три двадцать, но светло вовсю. Одного соседа не было, второй брился, сидя в постели, станком, насухую, кивнул и спросил:

— Сам-то докуда?

— До Чагинска.

Мужик зевнул и посоветовал:

— Тогда лучше с севера заезжай. Там дорога более-менее, а от отворота сикараки сплошные. А тебе чего в Чагинске-то? Курьер?

— Тайный покупатель, — ответил я.

— Чего там покупать-то? — усмехнулся сосед. — Там дыра страшная…

— Вот и надо проверить, — сказал я. — Работа такая.

— Ну, смотри сам…

Мужик дунул на лезвие.

— Народ оттуда бежит, — сказал он. — Половина давно сбежала, другая на низком старте.

— Чего так?

— Радон потек, — ответил сосед. — Там атомную электростанцию хотели строить, стали фундамент готовить, ну и чего-то в земле пережало. Слишком глубокую яму вырыли, короче, вот и дорылись…

Мужик продул лезвие и стал громко скоблить им правую щеку.

— Радон? — уточнил я.

— Ага. Радиация во всех колодцах, а от нее рак. Врачи все сами разбежались, лечить некому. У меня братан троюродный там жил — уехал тоже. Он корову держал до последнего — так она у него от рака сдохла, в боку дыра с кулак проросла. Ну, он прикинул — и сдернул. Правильно, не для людей там место.

— И что, ничего нельзя сделать? — спросил я. — С радоном?

— Так они не признают, что у них радон. Типа все само по себе разваливается, все сами по себе загнивают. А эта ихняя мэрша крысит, как не в себя…

Сосед снова продул бритву, посмотрел на просвет.

— Администрации дали денег на водокачку, а водокачки-то и нет…

Вечное сияние угара муниципий.

— Если по чесноку, с городишком нелады, — сосед поковырялся в ухе мизинцем. — Тухловато там, ну, сам почувствуешь.

Мужик убрал бритву в футляр.

— Так по старой дороге никак, значит? — уточнил я.

— От отворота? Можно, в принципе, если машину не жалко. «Восьмерка» красная твоя?

— Ага.

— Финка? Англичанка?

— Финка.

— Ну, тогда проскочишь, если без дождя.

Мужик отправился в ванную и сразу выглянул.

— Вчера дожди обещали.

Я тоже решил побриться, достал машинку, стал возить по щекам, ножи дергали волоски, и это способствовало просыпанию.

Проверил телефон.

Новых вызовов не было. А вчера и позавчера вечером звонил Вайатт Эрп, напоминал и угрожал. И Луценко еще, вчера. Интересовался, где я и как. И незнакомый номер, я перезванивать не стал. Это мог быть Хазин или еще кто, но я надеялся, что это блондинка Катя, хотелось думать.

Из ванной опять показался сосед.

— Съезжаешь? — спросил он.

— Ну да.

Я убрал телефон.

— Если надумаешь «восьмеру» свою продавать, позвони, а?

— Куда?

Сосед выступил из ванной, достал из пиджака визитку, вручил мне.

— За хорошие деньги возьму.

— Подумаю.

— И это… лучше в Овражье заправься, — посоветовал сосед. — В Чагинске бензин помойный, лучше «финку» таким не гробить.

Я пообещал не гробить и покинул номер. Сдал ключ на ресепшене, в ответ девушка подарила пятидесятиграммовую баночку молодого меда и сказала, что мед можно заказать с доставкой по всей Центральной России.

Солнце вот-вот собиралось подняться над лесом, я грел двигатель и смотрел на дорогу. Глаза толком не разлиплись, в правом присутствовал песок, все-таки слишком рано, можно было поспать еще часок… решился ехать. Отосплюсь на месте.

От «У пасеки» до Овражья не встретил никого. Малочисленные фуры еще толком не ожили, стояли вдоль дороги с задернутыми шторками, по асфальту вовсю прыгали крупные лягушки, за ними охотились ежи и длинноногие птицы вроде карликовых цапель. Я не ожидал такого изобилия живности и ехал не очень быстро, чтобы не задавить ежа и не поймать в лобовое стекло клювастую мини-цаплю.

В само Овражье заезжать не пришлось — заправку перенесли ближе к трассе. Обычная заправка, здесь наливали бензин, подкачивали шины, продавали дворники и лимонад, разогревали булки, варили кофе, предоставляли доступ к лапшичному автомату и, к моему изумлению, предлагали желающим продукцию фирмы «Дукати». Клиентов по раннему времени не было, старый заправщик дремал на барном стуле, кассирши в павильоне спали, причем настолько крепко, что мне пришлось свистнуть.

Пока заправщик заполнял канистру и бак «восьмерки», я поинтересовался у кассирши — как идут дела с «Дукати», она ответила, что ничего, но покупают в основном брелоки и термосы, за месяц всего два ножа, а ножи самые дорогие. Я спросил, как мотоциклы, продавщица удивилась — при чем тут мотоциклы, купите мультитул. Я давно хотел мультитул, и купил мультитул «Дукати», и перешел к лапшичному автомату.

Имелся выбор китайской, корейской и японской, я решил попробовать корейскую говяжью, внутри автомата зашипело и загудело, он затрясся и выдал стаканчик, наполненный кипятком, и крышку.

Заправочные тетки изучали меня с непонятным интересом, видимо, я был первым человеком, купившим и мультитул, и лапшу. Завтракать при тетках не хотелось, я вернулся в машину и отъехал от колонок, встал в стороне.

Корейская лапша оказалась приемлемых вкусовых качеств. Сама лапша плотная и эластичная, хорошей пропитки, сытная. Бульон горячий, насыщенный, естественно, говяжий и перечный, но без глутаматного пригара. Овощи натуральные, крупной нарезки, с собственным вкусом, но заметно вяленые. Специи ароматные, сочетание удачное, соли умеренно. Масло качественное, растительное, с нотками кунжута. Неплохо для торгового автомата уровня недорогого кафе азиатской кухни. Пожалуй, даже вкусно.

Я ел лапшу и осматривался.

Овражье разрослось. Раньше тут было несколько домов и химбаза, теперь к прежним домам добавились новые, а к индустрии — станция техобслуживания грузовиков и три сотовые вышки; напротив заправки через дорогу сиял свеженький билборд. Полноразмерный, с подсветкой, в антивандальном всепогодном исполнении.

Не совсем молодой, но заметно энергичный дядька в синем рабочем комбинезоне и белой пластиковой каске на фоне типового здания новенькой школы. «Будущее — сегодня!» энергичным шрифтом сообщал билборд от лица строителя. Я отметил, что ничего выдающегося, двадцать лет назад мы работали лучше — и шрифт, и фон, и дядьки были гораздо убедительнее.

Я доел лапшу до дна и отметил, что идея лапшичных автоматов не лишена перспектив. В Геленджике попробовать поставить несколько на Набережной. Хотя вряд ли выйдет, там конкуренция, а вот в поселках по побережью можно, за вендингом будущее. Возможно, лучше открыть не спортивную студию, а бюро торговых автоматов. Кофе, семечки, лапша, икра, молоко и мороженое, батарейки, туалетная бумага и так далее, надо перенимать передовой японский опыт.

Выкинул стаканчик и включил радио, не помешает, после еды клонит в сон, возраст… Я чувствовал боль в плечах, слишком давно не сидел сутками за рулем, сказывалось. Радио принимало неровно, трансляция велась из Овражья, передавали музыку восьмидесятых и девяностых, от музыки девяностых меня тошнило еще в девяностых, но сейчас эти пьесы почему-то не вызвали отторжения. Я подумал, что здесь две причины: либо я стал стареть, и это первая, либо музыка соответствовала окружающей действительности, и это вторая и истинная… Мужик на билборде кого-то напоминал.

Я определенно видел его раньше…

Мимо заправки вразвалку прогрохотала фура: пора уезжать, а то скоро и остальные проснутся, ненавижу ездить с фурами. Оставался финишный бросок. Я пожевал кофейные зерна и отправился в путь.

До отворота на Чагинск проскочил за тридцать минут и, разогнавшись, едва не пропустил съезд. Я ожидал, что дорога изменится, сосед по «У пасеки» обещал некие сикараки, но дорога оставалась хорошая. Я засомневался, правильно ли повернул, но тут асфальт счастливо оборвался и начался грейдер, вполне сносный в некоторых местах и малопроходимый в других. Иногда грейдер вовсе растворялся в песке, дорога становилась окончательно проселочной, однако самих сел по сторонам не наблюдалось. Кусты по обочинам разрослись, лес сжал дорогу, сузил ее до полутора полос, в некоторых местах казалось, что местность одичала бесповоротно. Забавно. Я подумал, что стоило записать путешествие на камеру, а потом запустить ролик в рапиде. Получится весьма познавательно — карнавальное мельтешение красок Краснодарского края начинает остывать в Воронеже и с каждой сотней километров на север покорно затухает в пастель, и из цветов остается зеленый и коричневый, сто пятьдесят километров зеленого и коричневого.

Я держал скорость, за кормой «восьмерки» оседала холодная утренняя пыль, дорога незаметно шла в гору, иногда я тормозил перед колдобинами, и пыль догоняла. С прожектором и бубном пробирался я сквозь войд Волопаса. Сквозь лес вяло поднималось солнце, туман то и дело перехлестывал дорогу и светился розовым.

Скоро я почувствовал реку. Справа, не различимый за зеленью, шел Ингирь, и хотя воды видно не было, холодом и сыростью от нее тянуло.

На поворотах сквозь пыль и рыжую землю проступал ломаный серый асфальт или гладкие булыжники Макарьевского тракта, напоминая, что под тонким слоем нового мира спит мир потерянный и старый. Утром это особенно видно, я люблю утро, в нем есть зерно надежды, через хмурое утро, через туговыйный строй жизни идет с прожектором и бубном поэст Иван Эссбукетов.

Пискнул телефон, напоминая, что пора принять хлорофилл.

Туман выдавливался из кустов на дорогу, в тумане лучше не гонять, опасно, налетит какой-нибудь дурачок на дрововозке; стоит найти место повыше и перестоять, я снизил скорость, «восьмерка» осела, и гравий стал скрести по днищу. Казалось, что машину пытаются ухватить подземные когти, я вспомнил тунгусскую народную сказку про багатура Ечибельдыя и черные железные руки из ада, пугавшую меня в детстве.

К месту вспомнил, туман оставался малопроницаем, проклятые железные руки ловили «восьмерку», дорога резко пошла влево, колеса грохнули на шве, и я выехал на внезапный мост. Насколько я помнил, моста здесь быть не должно ввиду полного отсутствия реки, но мост стоял, причем синего цвета.

Я проскочил этот синий мост, затормозил, приткнулся к обочине и вернулся к мосту пешком.

Внизу никакой воды не текло, не виднелось даже русла, напротив, вполне разросся шиповник и ива. Возможно, это был весенний мост, функциональный в разлив, в апреле и мае. Или запасной мост, его построили на сэкономленные средства или средства меценатов — когда где-нибудь понадобится мост, его перенесут в нужное место. Или мост имени ВЦСПС, я вспомнил, когда учился в первом классе, мы жили у промышленного канала, через который как раз собирались строить такой. Поставили стелу с обещанием, что к концу пятилетки мост ВЦСПС непременно будет, но отчего-то не получилось, а я ждал, потому что приходилось в школу пилить лишние два километра каждый день…

Здесь есть мост, где-то его нет, постит Тушканчик пост, плачет Уланов поэст. Телефон снова пикнул о хлорофилле.

Хороший, в принципе, мост. В три полосы, крашенный яркой и толстой синей краской, я попробовал отковырнуть, но краска не поддалась, ноготь сломал.

Возможно, это экспериментальный мост. Конструкция и на самом деле необычная — слишком легкий с виду, словно связанный из железобетонных соломин. Этот мост — модельный мост для всех будущих мостов Нечерноземья. Мост грядщих дней. Вперед, сквозь «Угар муниципий», «Молот Берии», он бы оценил, я сам оценил, размышляя о сущности синего моста; я принял хлорофилл. Конечно, стоило принять его до корейской лапши, но так уж получилось, вероятно, завтра стоит поголодать.

Забавно. Я отметил, что практически не удивился этому нелепому мосту на ровном месте, более того, нашел ему сразу несколько достоверных оправданий. Хорошее и полезное качество, незаменимое. Не исключаю, что я был его носителем с детства, но к текущему возрасту оно достигло совершенства. Ты видишь поэста Уланова, слушаешь идиотские стишки, но тебя это не смущает, потому что на фоне других идиотов Уланов смотрится небезнадежно. И стихи у него местами попадаются смешные, и их действительно можно напечатать книжкой и продать, другие идиоты их купят и найдут оригинальными, а все, что можно продать, имеет право на жизнь.

Ты организуешь конференцию «Евразийский космизм», и на нее съезжаются всамделишные космисты. Арендуют зал на неделю и всю неделю интенсивно взаимодействуют с иерархами Хрустальной Цитадели, днем плотно общаются с небожителями, вечером устраивают на берегу журфиксы с молодым вином и фейерверками. А ты распечатываешь им квалификационные дипломы, и каждый, кто внес в фонд развития космизма пятьсот долларов, получает сертификат «Хранителя алмазного предела». И ты нанимаешь тенора из Краснодара, чтобы на торжественном вечере закрытия он исполнил гимн «Слезы Матери Миров», и он тоже не удивляется — чего за триста евро удивляться. Мы все не удивляемся, мы серьезны и терпеливы.

Когда идиоты приходят к тебе с утра с дробовиком, ты не удивляешься, понимаешь, что их прислал другой идиот и у него есть на это свои идиотские причины, они весомы в его глазах, и неким образом это оправдывает его дебильные причины и для тебя.

Ты смотришь, как Современный Прометей жжет мексиканские спички, и веришь, что это успокаивает, и досадуешь, что это придумал не ты.

Я вернулся к машине и отправился дальше. Солнце окончательно поднялось, но туман не рассеяло, так что приходилось ехать аккуратно. Впрочем, разогнаться и не получилось бы, дорога отсутствовала, приходилось кривулять между колдобинами на первой-второй передаче: на пятьдесят километров я потратил больше часа. За это расстояние мне встретилась лишь застывшая фура и пожилой рыболов на «Альфе», впрочем, может, и не рыболов.

Чагинск приближался. За Стариковом туман пропал и начались вырубки. И справа, и слева вдоль дороги лысели делянки, некоторые свежие, с вывернутыми пнями, похожими на осьминогов, другие весенние, успевшие затянуться буйным кипреем, третьи и вовсе прошлогодние, с поднявшимся диким молодым сосняком. Разработки велись не сплошь, между делянками оставались широкие прогоны, насколько я понял, оставленные для того, чтобы лесосека не выглядела сплошной. У придорожных канав собирались отходы лесной добычи — ободранная кора, высохшие ветки, собранные в копны, разбросанные комли и вырубленные кусты, пахло прелой древесиной и гарью.

Сама дорога испортилась еще больше, собственно, из проселочной дороги ее разъездили в широкие колеи, в некоторых местах «восьмерка» неприятно подсаживалась на брюхо, но каждый раз успешно выгребала. Пожалуй, в дождливую погоду без лебедки сюда лучше действительно не соваться, да и в сухую тоже.

Проехал Баскаково.

Первое упоминание Баскакова в летописях относится к четырнадцатому веку, название однозначно указывает на ордынский период. Однако подлинный расцвет Баскакова пришелся на вторую половину восемнадцатого века, на период бурного развития промышленности и торговли, когда вдоль быстрого и полноводного Ингиря один за другим росли купеческие и ремесленные села, когда создавалась единая транспортная сеть, связавшая Северо-Восточную Россию с центральными губерниями, с Москвой и Санкт-Петербургом; именно здесь, в глухих углах и логах Мерьского края, рождалась грядущая экономическая мощь России. Я с иронией отметил, что старые навыки утрачены не в полной мере, при желании я смог бы легко написать «Баскаково: вчера, сегодня, завтра».

Автобусная остановка в Баскакове была квадратная и синяя.

Потом началась паль, она поднималась от Баскакова в холм, а затем растекалась вниз по склону, расходилась вширь. По левой стороне эту паль начали прибирать и укладывать в штабеля, справа выгоревшие сосны продолжали стоять, возле них морда к морде трелевочники, затем я обогнал три дремотных лесовоза.

Дорогу по-прежнему крутило, в днище стучали камни. Сгоревший лес кончился, и опять несколько километров по сторонам дороги тянулись дикие вырубки и глухое березовое мелколесье, поднявшееся на месте прежних просек. Дорога забиралась все выше к водоразделу, стало виднее по сторонам, и Ингирь уже блестел справа между деревьями.

Слева должно было показаться Салтаново, заметное место. Когда-то здесь на горе обитал атаман Салтан, грабил купеческие барки на Ингире и обозы на Макарьевском тракте, но как-то раз, во времена Алексея Михайловича Тишайшего, по Ингирю шел стрелецкий отряд, и Салтан по ошибке налетел на него. Стрельцы без особого затруднения перебили ватагу, а самого Салтана стали пытать и вешать. Атаман взмолился о пощаде и пообещал на все награбленные средства вознести на горе церковь, самую высокую в округе. Церковь получилась что надо, ее было видно издалека, а сам Салтан раскаялся и стал в церкви настоятелем — как ни странно, но все это было на самом деле.

Салтановскую церковь я не увидел, да и мимо самого села едва не проскочил — вся Салтановская гора неимоверно заросла липами и яблонями, сквозь которые не было видно ни домов, ни коровников, ни овощехранилищ; о том, что здесь еще осталось село, напомнил соответствующий дорожный знак.

После Салтанова дорога слегка улучшилась: поверх старого асфальта был накидан относительно новый, успевший, впрочем, во многих местах расщеляться. А за десять километров от Чагинска асфальт и вовсе стал сносным, ямы были залатаны, а посреди дороги прорисована заметная и ровная разделительная линия.

Я приближался к Чагинску, впереди показались белые огни переезда.

Переезд не изменился. Возможно, крыша будки смотрителя была раньше синего цвета, сейчас зеленая. И еще слева по ходу была установлена сплющенная старая «Волга», а над ней транспарант «Будь осторожен!».

«Восьмерка» прогремела по железным плитам, я подумал о том, что стоит завести канал «Переезды России». Переездов в России десятки тысяч, можно выкладывать, как через них идут составы, грохочущие по переездам, успокаивают нервы ничуть не хуже эквадорских спичек… Нет, хуже, «Переезды» — это плохо.

На въезде в город появилось кое-что новенькое — композиция в виде большой буквы «Ч». Собственно, композиции особой не было, буква «Ч» и дата — 1593. Вероятно, теперь именно с этим годом связывают основание Чагинска. Я попытался вспомнить, что случилось в означенном году, но толком не смог — то ли Иван Грозный помер, играя в шахматы, то ли еще что-то в этом духе. Голова не очень шевелилась, я все сильнее чувствовал усталость, все-таки не выспался, все-таки хлорофилл лучше принимать на голодный желудок, железное правило, да и почти двести километров по кишкотрясу не добавили бодрости. Я намеревался проехать в центр и остановиться в гостинице, поспать часика три, принять душ, пообедать в кафе и начать думать, что делать дальше.

Мимо кладбища не хотелось, поэтому после буквы «Ч» я свернул на Промышленную. Я не очень хорошо ее помнил, кажется, раньше тут располагалась «Сельхозтехника», ремонтные мастерские и нефтебаза. Ворота «Сельхозтехники» с шестеренками и серпами сохранились, однако за ними я не увидел никаких комбайнов, бульдозеров и молотилок, вместо них высились аккуратные хлысты свежих бревен и белели горы опилок. На месте ремонтных мастерских картина не отличалась — бревна и опилки, опилок больше, опилочные дюны. Нефтебаза минувшие годы тоже не пережила: на ее территории располагался пункт приема и вместо опилок, бревен и прочего тёса громоздились бурые черметные кручи.

За нефтебазой обосновались магазины запчастей к отечественным машинам, судя по запущенному виду и выцветшим вывескам, давно не работающие.

Здание «Электросетей» сохранилось, но выглядело кисло: видимо, лет десять назад его пытались перекрасить в фисташковый, но он не продержался долго, облупился, и теперь здание напоминало облезлую винтажную шкатулку, сами же сети походили на проржавевший чертополох.

Напротив «Электросетей» щелчком проснулся приемник, трансляция велась из Овражья, хотел сделать погромче, но зазвонил телефон.

Эрп. С незнакомого номера, и он еще не сказал ни слова, но я понял, что Эрп.

— Привет, москвич, ты зачем свинтил? — прогундел Эрп.

Это еще одно из моих ненужных качеств — умение предугадывать скотов. Скот еще только набирает воздуха, а я уже знаю, что это он. Профессиональная деформация.

— Ты же сам велел — доставать денег, — ответил я. — Вот я и достаю.

— А ты где?

— В Чугунске.

— Да ты не в Чугунске, я же вижу… Ты смотри, москвич, терпения не испытывай, мы за тобой приглядываем, мы тебя достанем…

Эрп еще поугрожал, недолго и без особого вдохновения, потом отключился, и я свернул на Вокзальную.

Тополя разрослись, вытянулись в длинные трубы, так что я не узнавал улицу. Листва, несмотря на июнь, бронзового цвета. И пух. Вся Вокзальная была завалена грязными ошметками тополиного пуха. Семь часов, на улице ни людей, ни движения.

Все словно уменьшилось, утратило одну пятую часть прежнего масштаба, город усох и сделался мельче. В том месте, где в Вокзальную впадала Пионерская, до сих пор стоял дом богомолок. Дом богомолок, так бабушка говорила, дом сильно скосился набок, почернел, но еще держался, с укоризной взирая на прохожих пустыми окнами. На стороне железнодорожных путей — списанные пассажирские вагоны на подставках, судя по трубам, торчащим из окон, жилые. В маневровых тупиках — чумазый бесконечный нефтевоз. На стороне города — дома. Все те же самые, я их отлично помнил, двухэтажные черные бараки, в первом доме жил дядя Ваня, троюродный брат моей бабушки, во втором одна тетка развешивала сушиться рыбу и упала с веранды, сломала бедро, в доме напротив типографии жена охотоведа отравилась грибами. Ничего. Я ожидал реакции. Думал, что почувствую… Не знаю, что-нибудь. Пусть хоть страх. Ничего. Радио «Овражье» передавало Кузьмина. В горле перекатывался кислый железистый привкус хлорофилла. Когда хочется спать, мозг отказывается полноценно работать и бояться.

Советская была перекрыта рогатками; в сторону центра пробирался улицей, название которой забыл или не знал, здесь мало что поменялось, но чувство, что дома уменьшились, не покидало.

Чагинск.

Пожалуй, это из-за слишком быстрого погружения. Когда ныряешь с вышки, первые секунды ты оглушен ударом и ошпарен водой, ты на несколько секунд превращаешься в кожу, и только потом начинается глубина.

Я остановился возле гостиницы.

Здесь тоже случились изменения не в лучшую. Сгинул «Мотоплуг и дрель», мне хотелось верить, что «Мотоплуг и дрель» пребудет во времени, но получилось не так, теперь на его месте располагался заурядный салон связи. Вместо «Парикмахерской» — магазин «Все по 43».

Я вошел в здание. Гостиницы больше не было, на месте фанерной будки администрации блестел ларек телефонных аксессуаров. Я прогулялся по коридору. Некоторые номера были закрыты, в других размещались ИП с названиями вроде «Форте-Макс», «Веллингтон» или «Дисплаза-Люкс», впрочем, закрытые по раннему времени. Работающим оказался лишь «БТД-Сервис», я заглянул. Здесь торговали постельным бельем и полотенцами, и этими товарами был заполнен весь номер от пола до потолка, в узком промежутке сидела девушка, переклеивала этикетки и считала на калькуляторе.

— Здравствуйте, — сказал я.

Девушка вздрогнула и уронила калькулятор.

— Тут раньше гостиница была, — сказал я.

Девушка глядела с недоумением, видимо, на ее памяти гостиницы здесь никогда не было.

— Не знаю… — пожала плечами продавщица. — Нет тут гостиницы. Зачем у нас?

— Для специалистов, — сказал я.

— Специалисты в Галиче принимают, — ответила девушка и стала неловко поднимать калькулятор. — А если вам к зубному, то он по пятницам приезжает.

— По пятницам?

— Да, с восьми до шести, но лучше по записи.

— Спасибо, — сказал я. — Возможно, запишусь.

— Брать что-нибудь будете? — спросила девушка. — У нас завоз.

Она разобралась с калькулятором и посоветовала купить полотенца, списанные с РЖД, три по цене одного. Я купил и поинтересовался, где можно остановиться. Девушка посоветовала группу «Подсмотрено в Чагинске», там иногда предлагают квартиры.

Я вернулся в машину, включил телефон. 4G. Связь устойчивая и ровная. Запустил «Подсмотрено в Чагинске».

Квартиры никто не сдавал, в основном ругались по поводу позорных дорог и некачественных товаров из магазина «№ 49». Некто Елизавета Потолицина продавала крафтовые рамки для фотографий и розовую детскую коляску. Ванесса предлагала девушкам за сорок прийти в Дом культуры на кружок самодеятельной живописи. Истопник Егор сообщал про то, что у него сегодня задушили двух кур и если эта сволочь не образумится, он примет меры, с хорьками у него разговор короткий.

Я зарегистрировался и написал, что сниму квартиру со всеми удобствами на неделю, желательно в центре; через три минуты меня послали на хрен, и я решил доехать до Центральной площади.

Вокруг площади разрослась акация, она заглушила тротуары, и теперь передвигаться оставалось по проезжей части, улицы потеряли названия — таблички на домах давно обвалились или не просматривались за кустами. Похоже, что чагинцы перестали ухаживать за деревьями и кустарниками и центр города захватила зелень; я выехал на Центральную площадь внезапно, словно вывалившись из сирени.

Памятника больше не было. Постамент с оббитыми углами был пуст и без всякого изваяния сверху. Цепи, окружавшие пьедестал, исчезли, их, без сомнения, сперли вместе со столбами, исчезли и надписи, обозначающие героя. Не думаю, что памятник украли, скорее, он постепенно пришел в негодность, и его отправили на реставрацию, но назад не вернули, поскольку неисправности оказались несовместимы с дальнейшей эксплуатацией. Пересвет не прижился.

Я объехал вокруг, думал, что сбоку есть табличка с предупреждением о дате окончания работ, но таблички не оказалось.

На южной стороне площади стоял ангар непонятного назначения, в западном пределе белела кирпичами незаконченная новостройка, павильоны рынка были забиты деревянными щитами, но через дорогу круглосуточно работала аптека «Твоя аптека», я решил заглянуть в нее.

Аптека не отличалась от сотен подобных, в которых я бывал на протяжении жизни, ощущение чистоты и посторонности.

— Из Костромы? — спросила аптекарша.

Мне показалось, что я ее уже видел когда-то, девушка умеренно крупной размерности, лет тридцати от роду, с толстой переносицей, распространявшейся на лоб, с черными глазами, в принципе, ничего.

— Нет. А что?

Ее отец ацтек-полукровка, сын вольтижера бродячей труппы «Теночтитлан», в далеком девяносто третьем он, злоупотребив брусничной настойкой, выпал из циркового вагончика, замерз почти насмерть, но и был найден и выхожен работницей птицефермы. Оправившись от обморожения, циркач скрылся, а через положенный срок у одинокой птичницы родилась бойкая черноглазая девчонка. Ну так, примерно.

— Где-то я вас раньше встречала, — ответила дочь Монтесумы. — Вы гидролог?

— Так, немного. Мне мультивитамины.

— Понятно.

Аптекарша принялась отковыривать от пузырька с витаминами стикер с ценой, а мне стало интересно, зачем здесь гидрологи?

— А что, все плохо? — спросил я. — Ну, по водной части?

Хазин. Что-то говорил про Монтесуму, не помню что, вряд ли он разбирался в этом вопросе.

— В прошлом году ваши приезжали, — аптекарша показала за спину большим пальцем. — Сказали, что если ничего не изменится, то через пару лет РИКовский слезет.

— Слезет?

— Ну да, обвалится.

Аптекарша справилась со стикером и вручила мне витамины, почему-то я подумал, что она Ванесса и есть. Сильное имя.

— Это еще неизвестно, — сказал я. — РИКовский с запасом строили, почти сто лет простоял.

— И еще сто лет простоял бы, — сказала аптекарша. — Там все сваи из лиственницы. Но из-за этой ямы сам берег подмывает.

— Распространенная проблема, — согласился я. — Так часто случается. Водные горизонты, сами понимаете, нестабильны, все играют.

— Это из-за станции.

— Так ее и нет вроде…

— Ее нет, а землю расковыряли. Зинка обещала прошлым летом заделать, а как была дыра, так и осталась! По мосту машины полгода не ездят, теперь все через Новый. Нельша пересохла, Сендега в болото превратилась… Уголь брать будете?

— Уголь?

— Активированный. Вы же гидролог?

— Да, конечно, мне пять штук.

Аптекарша посчитала пять упаковок активированного угля.

— А йод?

— Йод?

— Ну да, — аптекарша выставила на прилавок пластиковую банку. — У нас все йод берут.

— Зачем?

— Радон же, — вздохнула аптекарша. — Радон в каждом подполе. Сами понимаете, это не шутки. А йод от него помогает.

— Помогает?

— Ага, — аптекарша потерла шею. — Чтобы не накапливался в щитовидке и простате. Пробить?

Помимо йода я купил пластырь и но-шпу, будущее простаты меня волновало.

— Удачи! — пожелала девушка.

Я вернулся в машину, проверил «Подсмотрено в Чагинске» и убедился, что меня послали второй раз, сдать же квартиру не предлагал никто. Я не очень расстроился, чувствовал, что жилье подвернется, как-нибудь… несомненно, подвернется. Пока же я решил осмотреть РИКовский мост и направился к Ингирю. По Набережной, потом налево, вниз…

РИКовский мост оказался закрыт, поперек дороги лежали два бетонных блока и краснел «кирпич», дальше пришлось пробираться пешим ходом.

РИКовский выглядел отлично. Недавно отремонтирован, пах свежим деревом и был снабжен новыми тросовыми растяжками, ледоломы обиты железом, а табличка «р. Ингирь» оборудована подсветкой от солнечной панели; я вышел на середину моста.

На другом берегу Ингиря, похоже, мало чего осталось. Ни доручастка, ни столовой, ни мастерских — на месте мастерских чернел выгоревший пустырь, на месте столовой свалка щербатых бетонных шпал.

Дорога на Нельшу заросла, котлован…

Вода окончательно проела перемычку земли между котлованом и рекой, и теперь котлован был озером или, точнее сказать, широким речным заливом. Ингирь тек через котлован, русло сместилось, и грунт на насыпи РИКовского моста просел, и хотя попытки остановить размывание с помощью щебня имелись, было ясно, что река старательно пробивает новый путь и ее успех лишь дело времени.

Сам Ингирь заметно обмелел и задыхался в песке, казалось, что песок этот выдавливается из лопнувших земных недр, разгоняя воду по краям, и теперь самые глубокие места темнели возле берегов, а по середине реки выпячивался песчаный горб. Сама вода оставалась прозрачной, но рыб я не увидел, как и рыбаков, река была безжизненна, странно, но ей это вроде бы шло, она словно устала от рыб и людей и теперь радовалась одиночеству.

На проводах, перекинутых от берега к берегу, висели кеды и блесны, но не новые, а явно давнишние — блесны успели почернеть, а кеды растрепаться. Течение гоняло по образовавшемуся заливу белую пластиковую бочку.

По Чагинской горке над рекой белела березовая роща, на месте маслозавода — ивы, Чагинск отступил от реки, убрался за холм.

Я перебрался через мост и обошел вокруг котлована.

Окрестности котлована поросли травой и низким приятным кустарником, породу которого я не знал, но решил, что это вереск. От самого котлована не сохранилось прямоугольных очертаний, вода скруглила его, было сложно представить, как раньше здесь старались бульдозеры и грузовики и лежала сломанная драга; наверное, зимой здесь устраивают неплохой каток. Тут должны водиться налимы, отличное место для налимов…

Берег за Ингирем оставался абсолютно диким: ни пластиковых бутылок, ни рыбачьих мест, ни свалок, ни гарей от костров и мангалов, словно люди тут больше не появлялись. Радон, вспомнил я. Именно здесь случилась его роковая утечка, именно отсюда он распространился по округе, отравил землю и воды…

Я зевнул и сел на старый топляк. Спать охота. И пить, от минералки не отказался бы, в горле пересохло, все-таки лапша была крепка…

Неожиданно я подумал, что дело не в лапше. Сонливость, першение в горле, рассредоточенность, тяжесть в голове, тремор…

Я вытянул перед собой руку и растопырил пальцы. Они заметно подрагивали. Я попытался вспомнить симптомы отравления радоном, но не смог, собственно, я их и не знал. Достал телефон. Здесь 4G не работал, проверить не получилось.

В принципе, это могло быть. Радон скапливается в карьерах, в низинах, в колодцах, местные знают и на этот берег не суются. Забавно. Приехать в Чагинск, отравиться в первый день радоном… Если что, я стану первым писателем, отравившимся радоном, это оригинально. Буду как Золя.

Я закашлялся и поспешил вернуться на мост, прислонился к перилам, открыл «Подсмотрено в Чагинске», на мосту Интернет работал.

Истопник Егор дублировал свои угрозы насчет хозяина хорька и обещал ему локальные неприятности. Выдра Лариса говорила, что знает, чей хорек, и рано или поздно молчать не станет, у нее у самой четырех мясных кроликов задавили, а это десять тысяч. Сергей Лобов отвечал Выдре, что ее драные кролики стоили от силы трюльник, а Егору рекомендовал смотреть канал «Коты-онанисты».

Сдать квартиру по-прежнему никто не торопился, бочка никак не могла выбраться из залива. Истопник Егор был рассержен и настроен решительно. Ладно. В голове постепенно собирался двойной кирпич, ненавижу такое состояние — когда в голове кирпич, то всего остального тела словно не существует, голова тянет за собой…

Я поторопился к «восьмерке», шагал тяжело, ноги словно одеревенели. Да, это не радон, я просто убодался за последние дни, усталость постучалась… Надо найти тихое местечко и отоспаться, пару часиков хватит.

Устроился за рулем, покрутил радио, оно опять передавало серый сухой треск, от которого спать хотелось сильнее, определенно стоит найти тихое местечко и отдохнуть, поехали.

Я поднялся на Набережную, пересек Чагинск с востока на запад, свернул возле Кирпичного к Новому мосту, через километр съехал в лес, подальше, чтобы не было видно с дороги. Заглушил мотор, вытянул ноги. Хороший лес. Не природный, само собой, высаженный, сосны невысокие, но зато прозрачный. В таких лесах на душе всегда хорошо.

Проверил телефон.

Обновился «Современный Прометей», вторая часть по Эквадору, но с раннего утра Прометея не хотелось. Равно как «Угара муниципий» и «Водопадов Нибиру». Но неожиданно повезло с «Пчак-хвон-до». Мне как старому и постоянному подписчику канала предлагалось прямо сейчас за небольшую сумму подключиться к конференции, в ходе которой Остап Висла продемонстрирует свое мастерство непосредственно в прямом эфире. Это будет не 25-й урок, а демонстрационное занятие вне серии, показательное. Хотелось спать, но пропустить Вислу я не мог, перечислил на кошелек Остапа требуемый взнос и немедленно получил ссылку. Я оказался восемьсот четвертым участником конференции.

Трансляция велась из привычного тренировочного подвала, Остап Висла в статистической фазе тренинга висел в прави́ле напротив включенного телевизора и рассказывал, почему он решился прибегнуть к прямому эфиру. Мастер объяснял это критикой недоброжелателей, которые утверждали, что ролики Остапа не только глубоко постановочные, но еще и подвергаются искусному монтажу. Что каждый ролик снимается множеством дублей, а с одного дубля мастер пчак-хвон-до может показать лишь технику фигурного ковыряния в носу. Теперь же, чтобы посрамить оголтелых хейтеров и обскурантов, он, Остап Висла, презентует свою тренировку вживую, разумеется, с помощью своего верного помощника Струмента.

Сообщив это, Остап освободился из «юнион Джека» и подчеркнул, что дата и время его упражнений совпадают с текущими, любой может убедиться на экране. По телевизору за его спиной показывали репортаж с комбикормового завода, время и дата действительно соответствовали.

Утвердив свою достоверность, Остап приступил к динамическому этапу тренировки. Он приладил к голове устройство, напоминавшее боксерское приспособление для развития реакции и скорости удара — обруч и теннисный мячик, правда, в варианте Вислы мячиков было два. Экипировавшись таким образом, Остап приступил к упражнению.

Почти сразу выяснилось, что метод Вислы отличается от традиционного боксерского — вместо того чтобы наносить удары по шарикам, Остап принялся крутить головой. Шарики на резинках описывали орбиты вокруг темени, через три минуты подобного верчения Остап замер и сказал, что это известное старинное упражнение, отлично развивающее вестибулярный аппарат, именно с помощью этого нехитрого прибора повышали свою легендарную точность мастера Окинавы. В доказательство этого Остап свирепо боднул Струмента в голову. Мне показалось, что удар был не особо точен, однако манекену этого хватило, и он с кожаным звуком растянулся на полу. Висла потрогал лоб и сообщил, что такое ударное превосходство ему помог развить именно этот несложный гаджет.

Висла принялся крутить мячи снова, постепенно наращивая скорость и амплитуду, закончилось это тем, что резинки лопнули, а мячи улетели. Висла, слегка косоглазя, заявил, что в этом и есть цель гимнастики — вращать головой как можно интенсивнее, чтобы мячи отрывались, отрыв есть свидетельство образования нужной резкости в верхнем отделе позвоночника, а резкость нужна для этого самого удара, против которого не может устоять ни один пусть и самый сильный противник.

В доказательство Висла поставил Струмента вертикально и снова боднул его в голову. Видимо, голова у самого Остапа уже кружилась, поскольку в этот раз Струмент устоял. Остап быстро сориентировался, сделал вид, что так и задумано, и ударил манекен в горло ребром ладони. Струмент закачался, но не упал, чтобы одержать окончательную победу, Висла вступил в ближний бой.

Он обхватил манекен, оторвал его от пола и замер, покачиваясь в шатком равновесии. Думаю, Остап хотел продемонстрировать некий неуклюжий вариант броска с прогибом, но силы явно оставили мастера, Остап просел под весом коварного Струмента, а затем и вовсе весьма некстати наступил на теннисный мяч.

Нога Остапа поехала, он громко рухнул на пол, а Струмент торжествующе обрушился на своего мучителя. Со стороны это походило на осмысленное действие, словно Струмент был не абсолютный манекен, а тоже мастер пчак-хвон-до.

Остап лежал на полу, Струмент громоздился на нем. Над ними работал телевизор, по телевизору показывали программу про нерест лосося. Остап не шевелился, глаза закрыты.

Похоже, Висла был абсолютно уверен в своих силах, поражение от манекена в его планы не входило, и он не подстраховал тренировочный сеанс секундантами, положившись исключительно на собственные силы. И это сыграло против него — на помощь никто не спешил.

Висла оставался без сознания, глаза закрыты, язык вывалился набок. На фоне бессознательности мастера возбужденные косяки лосося штурмовали перекаты Норвегии. Я бы назвал эту серию «Струмент наносит ответный удар».

На четвертой минуте мастер открыл глаза, вернулся в сознание и стал выкарабкиваться из-под противника. Я подумал, что Остап Висла не такой уж и мудак, каким старался казаться. Или каким он хотел выглядеть в глазах своих зрителей. Во всяком случае, он начал монетизировать свою популярность. Я, например, хотел узнать, как Остап обыграет сегодняшнее фиаско в новых роликах, я попал на крючок и готов был засылать в его кассу малую толику.

Освободившись Висла молча покинул подвал. Я отложил телефон, опустил сиденье, устроился поудобнее, уснул быстро.

Звонил телефон.

Людям никогда не снятся мобильные телефоны. Если ты слышишь звук телефона, ты в исходной реальности. Я открыл глаза. Опять незнакомый номер. Не ответил, переместил в блеклист, отключил звук.

Тихо.

Дождь — мягкий, неслышный, как шепот. Я опустил стекло. Пахло грибами и синим мхом, лес был наполнен прохладой и водным паром, сосны терялись в сером сумраке.

Шестнадцать ноль восемь. Проспал пять часов в автомобильном кресле, шею ломило, ноги затекли в коленях, на капоте лежала замысловатая коряга. Вряд ли сама упала, наверное, грибник увидел спящего в машине и решил пошутить, положил на капот корягу, похожую на Конька-горбунка.

Колени не распрямлялись, я решил их расходить вокруг машины.

Дождь висел над лесом, капли терялись в хвое, разбивались в пыль; я переобулся в сапоги и вышел. Интенсивно подышал хвойной влагой, сделал несколько приседаний и увидел боровик. Это был классический боярский боровик, толстый, наглый, с шершавой замшевой шляпкой, он ехидно поглядывал изо мха, сверкая дождевыми каплями и не оставляя выбора.

Я достал мультитул «Дукати», срезал гриб и убедился, что он не червивый, напротив, весьма плотный и крепкий. Тут же представилась чугунная сковородка с мерными, один к одному боровиками, тушенными в сметане, и миска вареной картошки с маслом и укропом, и рюмка водки. Противостоять этому было решительно невозможно, я достал из багажника пакет, сделал несколько шагов и нашел еще два. Боровиков оказалось много, и все они были одинаковыми, чуть больше грецкого ореха, жирными и хрусткими. Я собирал их и собирал, не мог остановиться — нет, грибник тут явно не проходил.

От машины старался не удаляться, держал в зоне видимости, не забывая, что заблудиться под вечер в лесу ничего не стоит, особенно в дождь.

Пакет наполнился больше чем наполовину, я набрал килограмма два и прикидывал, что стоит, пожалуй, остановиться, но грибная жадность не оставляла. Тогда я сказал себе, что срежу еще дюжину и на этом точка.

Наклонившись за восьмым, я потерял равновесие и завалился. Мох оказался пропитан водой, я мгновенно промок, вода была холодной и липкой. Железные руки таки достали доблестного Ечибельдыя и унесли его в багровые пределы. А все потому, что он любил смотреть «Котов-онанистов». Пакет с грибами, кстати, багатур уберег.

Я вернулся к машине озябшим и мокрым, вода стекла в сапоги и хлюпала, спина мерзла. Запустил двигатель и включил печку, стекла мгновенно запотели. Проверил телефон. Два новых звонка с разных номеров. Хорошо. Надо выбираться отсюда.

Выехал на дорогу. На асфальте скопились лужи, «восьмерку» слегка покручивало на лысоватой резине, я возвращался в Чагинск.

Возле Кирпичного поперек асфальта тянулся язык серой глины, я перешел на первую, ехал аккуратно.

Наверняка звонил Хазин. Наверняка уже знает, что я в Чагинске.

Или тот, кто прислал кепку. Он тоже знает. Интересно, что ему от меня надо? Что он хотел сказать этой посылкой? А может, он хотел подстегнуть меня к поездке в Чагинск? И я подстегнулся.

Незаметно въехал в город. Улицы едва различались в сумерках, фонари еще не включили, а свет, зажженный в домах, терялся в мокрой сирени; над Чагинском завис дождь, я свернул у стадиона и умудрился заблудиться, поворачивал в незнакомые тупики, барахтался в лужах перекрестков. Надо было выбраться к Вокзальной площади, там доска объявлений, может, кто-нибудь сдает… Но я не мог найти Вокзальную, сумерки изменили геометрию города, или я позабыл ее настолько, что не мог найти дорогу. Я хотел плюнуть и воспользоваться навигатором, но после очередного поворота увидел свет в конце улицы.

Магазин «№ 49».

Магазин кстати, куплю чего пожевать… Ряженки или йогурта, от чертовой лапши ныл желудок, возможно, лучше мацони, это оказался не магазин.

Библиотека. Та самая. Каким-то образом я выехал к библиотеке.

В некоторых библиотеках очередь на книги, в других читатель редкий гость.

В одних библиотеках течет крыша, в других есть душевые кабины.

Много библиотек, где есть художественные выставки, много библиотек, где есть компьютерный класс.

Есть библиотеки, в которых бывал Чуковский, есть библиотеки, которые будут оптимизированы.

Над входом горел фонарь, на лужайке белел припаркованный «Логан», в стойлах блестели мокрые велосипеды. Штор библиотекам не полагалось, я увидел освещенный читальный зал, в нем сидели дети, человек пять.

В окно машины постучали, я опустил стекло. Фигура в зеленом дождевике с рюкзаком через плечо.

— Сейчас отъеду, — пообещал я.

— Да нет, стойте, если хотите, — ответила девушка. — У нас тут вайфай, если что, раз-два-три пароль.

— Да у вас связь везде хорошая, — сказал я.

— Ага.

— А где… Нина Сергеевна?

— Бабушка на пенсии давно, — ответила девушка. — А заведующая на конференции сейчас…

На конференции, и не исключено, чуть не застряла в дольмене.

— В Перми, — успокоила девушка. — А вам именно бабушка нужна?

Девушка сняла капюшон.

Я потер глаз. Нина Сергеевна. Бабушка. Внучка… Аглая.

— Я вас сразу узнала, — объявила Аглая. — Вы Виктор, и мы, между прочим, знакомы. Помните меня?

— Аглая?

— Аглая Дмитриевна! — хихикнула девушка.

— Да, очень приятно…

Я выбрался из машины и пожал Аглае руку.

Выросла. Выше меня на полголовы. Красавица.

— Вы что, в воду свалились? — спросила Аглая.

— Грибы собирал, — ответил я. — То есть под дождь попал… сильный…

— Промокли, — утвердительно кивнула Аглая.

Я промолчал. Дождь продолжался.

— Пойдемте, я вас чаем напою, — предложила Аглая.

— Чаем?

— Ага, — Аглая помахала рюкзаком. — Я за печеньем ходила. Пойдемте, Виктор, попьем чаю, расскажете про себя.

Я согласился.

Закрыл машину и пошагал за Аглаей.

— Вы из Кинешмы едете? — спросила Аглая. — Там какая погода?

— Умеренная, — ответил я.

— А у нас испортилась. Хотя передавали хорошую.

Мы вошли в прихожую библиотеки, Аглая сняла дождевик.

Я бы не узнал ее. Наверняка бы не узнал. Она похудела… Или не похудела… Кажется, у нее тогда был мерзкий жирный кот по кличке… Антон. Антон Папа Шульц.

Я улыбнулся.

Аглая поправила прическу.

— Я тут в отпуске, — сообщила Аглая. — А заведующая квалификацию повышает, потом ей диплом писать… вот и попросила меня присмотреть. Так что я тут на лето. Библиотекарствую.

Глаза. От того, что похудела, глаза стали выразительными. Или от жизни.

— А где в остальное время работаете? — поинтересовался я.

— Пресс-служба, филфак оканчивала… А вы?

— Да я так…

В прихожую заглянула девчонка.

— Аглая Дмитриевна, мы самовар уже два раза кипятили, — сообщила она.

— Да, сейчас идем. Возьми печенье.

Аглая вручила девчонке рюкзак, та убежала.

— Вы давно приехали?

— Сегодня, — ответил я.

— И как вам Чагинск?

— Не успел еще осмотреться. Я в лесу остановился, отоспаться хотел… А проснулся — дождь. В лесу красиво, грибов полно…

— А по-моему, тут ужасно, — перебила Аглая. — Я с института сюда не приезжала, а как приехала… Две недели пребывала в шоке!

— Почему?

— Так разруха тут, — шепотом, чтобы не слышали дети, произнесла Аглая. — Почта еле работает. Кинотеатр закрыли, хлебозавод разорился, вокзал снесли…

— Вокзал? Он же вроде памятник архитектуры?

Когда-то по пути из Екатеринбурга в Москву в нем останавливался Мамин-Сибиряк.

— Вокзал хотели вроде как реставрировать, по бревнам раскатали, но потом решили обратно не собирать, сказали, что плесенью все проедено. Или грибком. Санэпидстанция велела все бревна сжечь на свалке.

— И что?

— Поставили контейнер морской. Все равно один поезд в неделю останавливается.

— А как же…

— Да ладно поезда, тут больницу закрывать собираются! Это как? Роженицы в Мантурово ездят, здесь отделение закрыто. И вообще, — Аглая поежилась. — У них тут движение за разгородку.

— За что?

— За разгородку. За то, чтобы лишить Чагинск звания города. Сделать поселком городского типа.

— Зачем?

— У ПГТ сплошные плюсы, — объяснила Аглая. — Сельским учителям платят больше, сельским медикам платят больше, можно на пенсию выходить раньше, льготы всякие, проезд, поступление. Да и население сокращается, так что скоро может стать не Чагинск, а Чагино!

Разгородка — это сильно.

— Чай горячий! — позвала девочка из читального зала.

— Пойдемте, а то чай остынет.

Чагино.

В читальном зале пахло жженым деревом. Два пацана, сидя за небольшим верстаком, старательно выжигали по фанере, одна девочка вырезала из бумаги снежинку, другая девочка читала журнал, третья раскладывала печенье по тарелкам, самовар стоял на отдельном чайном столике.

— Ребята! — Аглая похлопала в ладоши.

Я испугался, что сейчас она объявит «у нас в гостях известный писатель», но Аглая про меня ничего не сказала.

— Ребята! Давайте пить чай!

Мальчишки погасили выжигатель, девочки собрались за столом. Стали молча жевать печенье, есть конфеты и пить чай. Аглая налила мне в большую конопатую кружку, а себе в самодельную глиняную, мы отошли к подоконнику.

— Читатели? — глупо спросил я.

— Да. У нас тут кружок вроде. Такой, общий.

— Общий кружок?

— Ага. Вроде городского детского пространства. Все приходят сюда по своим интересам. Рисуют, выжигают, читают. Кто-то кружки лепит…

Аглая постучала ногтем по кружке.

— На новый трехмерный принтер собираем, — сказала она. — Читательский кружок у нас тоже есть, раз в неделю собираемся.

— А КСЦ «Дружба»?

— Там трубы размерзлись. Так что теперь все к нам ходят. А я присматриваю за ними…

Чай был горячий и пришелся кстати.

— А это что? — спросил я.

В углу читального зала находился… кажется, камень. Валун ростом в метр, накрытый марлей.

— Проект готовим, — сказала Аглая. — Никому не показываем, чтоб не сглазили.

— Понятно…

Вкусовые качества чая, разумеется, не отличались достоинствами, а печенье было из магазина.

— Я в пресс-центре строительной компании работала, — сказала Аглая. — А весной сократили, вот я на лето и приехала. А как вы?

Я хотел соврать про успехи и перспективы, но подумал, что Аглая вполне могла про меня узнать в Интернете. «Центр коммуникативных компетенций», коммуникации, технологии, ивент. Слава богу, что не успели издать Уланова, несомненно, публикация книги «Анабасис Дроси Ку» украсила бы мое портфолио.

— Да нормально, — ответил я. — Занимаюсь примерно тем же самым.

— Пиаром?

— Консалтингом. В основном устраиваю всякие мероприятия.

— Вроде выставок кошек? — спросила Аглая.

Я поперхнулся чаем. Аглая похлопала мне по спине.

— Нет, немного другие выставки, — ответил я. — Сельхозоборудования или медицинской одежды. Конференции разные проводим, конвенты. «Нахлыст России».

— Нахлыст?

— Съезд рыболовов. Съезд потомков Маяковского. Съезд производителей сои.

— Сои?

— «Соевый и рапсовый союз», слышали?

— Нет вроде. А что вы в Чагинске делаете? Какой-нибудь съезд?

— Да нет, я в Нижний ехал, дай, думаю, заскочу…

Я замолчал. Аглая улыбалась.

— Ну, в общем решил книгу писать, — зачем-то сказал я.

— Книгу? Отличная идея, если честно!

Девочка принесла мне печенье на блюдце.

— У меня уже давно одна история в работе, — сказал я. — А теперь вот решил на натуру выбраться.

Аглая молчала. Смотрела и чуть улыбалась, то ли заинтересованно, то ли сочувственно. Я растерялся.

— Приехал, а гостиницы нет…

— Тут ничего нет, я же говорю, — Аглая пожала плечами. — Ни гостиницы, ни хостела, ни гостевого дома, столовок и тех не осталось.

Девочка смотрела на нас. Я взял печенье, она ушла.

— Это Таня, — объяснила Аглая. — Наша главная читательница.

— Вы, я помню, тоже читать любили, — сказал я.

— Отпустило, — отмахнулась Аглая. — После филфака сразу и отпустило. Нет, иногда почитываю, но не так, как раньше. Слишком много в детстве читала, перечитала, наверное.

Аглая взяла печенье.

— Я сам в детстве читал много, — сказал я. — И потом… потом меньше читал, больше писал. Вот и сейчас появились некоторые идеи… Правда, не ожидал…

Печенье старое, срок годности явно истек, пахнет мышами и по вкусу недалеко, стал грызть из уважения.

— Если хотите, можете пока в котельной переночевать, — предложила вдруг Аглая.

— Что?

— В котельной. В ней даже зимой можно жить, там тепло и раскладушка.

Тепло и Раскладушка — это гениально. Я хотел в Черногорию. Я бы мог быть в Черногории, но я в бойлерной чагинской детской библиотеки.

— Хорошо, — согласился я. — Знаете, я разместил объявление в группе, но никто не откликается…

— Это понятно. Пойдемте.

Мы оставили чай, покинули читальный зал и вышли на улицу.

Котельная представляла собой пристроенный к библиотеке каменный сарай. В свою очередь к бойлерной был приставлен деревянный сарай, явно угольный; дождь между тем несколько усилился.

— Правда, тут у нас Петрович в апреле повесился, — сказала Аглая, перебирая ключи. — Но он смирный…

Аглая открыла замок, мы вошли.

— Петрович?

— Это шутка.

Аглая включила свет.

Не то чтобы я часто бывал в котельных, бойлерных или водокачках, но мне всегда представлялось, что они устроены именно так: котел, насос, топчан. Немалая библиотека из списанных книг, две горы журналов, небольшой верстак, электрическая плитка. Вешалка с рабочей одеждой, под ней обрезанные сапоги. В углу раскладушка и довольно чистый с виду матрас, зеленое пластиковое кресло. Опрятно, ни угля, ни пыли, ни грязных тряпок.

— Тут, конечно, не очень… — поморщилась Аглая. — Но, я думаю…

— Тут отлично, — возразил я. — Спасибо большое, Аглая, вы меня сильно выручили.

— Но на ночь я оставлю вам ключи от библиотеки, — пообещала Аглая. — Ну, если вдруг захотите умыться… И вайфай оставлю.

— Спасибо.

Я сел в пластиковое кресло.

— Вы тут пока устраивайтесь, а я отойду, у нас еще обсуждение.

Аглая ушла.

Я сидел в зеленом кресле котельной в Чагинске, смотрел в сумерки за дверью. Семь часов, а темно, я в котельной, и где-то вокруг тоскует в ночи Истопник Егор, у него недавно опять задрали двух куриц, и он в гневе, о, Дрося, я здесь меньше суток, но чувствую — начал пропитываться торфяным чагинским воздухом.

Я достал телефон.

Вайфай от библиотеки тек мощный и устойчивый, я перебрался на раскладушку и устроился на матрасе, набитом жестким ворсом лося.

«Подручный Сом», «Современный Прометей», «Молот Берии», нет, пожалуй, все-таки «Пчак-хвон-до», но, увы, Остап Висла не обновился.

«Подсмотрено в Чагинске».

Кит Тиков предлагал купить навоз, пахту и гравий.

Выдра Лариса предлагала бэушную коляску.

Я сходил в машину, принес вещи. Ноутбук и спальник, непромокаемый мешок с походным снаряжением. Лег на раскладушку и не думал, наверное, час.

Потом заглянула Аглая с чайником и рюкзаком.

— Мы закрываемся, — сказала она. — А вы тут располагайтесь. Тут тихо, и если что — полиция рядом.

— Да, спасибо.

Я сел на раскладушке. Аглая поставила чайник на верстак.

— Подпишите? — Аглая достала из рюкзака книгу.

«Пчелиный хлеб».

Я, разумеется, почувствовал себя мудаком. Наверное, глаз дернулся. Я и раньше, подписывая книги, так себя чувствовал.

— Это не библиотечная, — заверила Аглая. — Это моя.

Весьма, кстати, потертая, писателю приятно.

— Ну да, утенок и бульдог…

— Что?

— С удовольствием подпишу.

Я взял книгу, открыл первую страницу.

«Аглае Черпаковой от автора. Удачи, здоровья, хорошего настроения! 2018 год».

— Спасибо, — Аглая спрятала книгу. — Очень хорошая.

— Да, мне тоже нравится. Правда, давно не перечитывал.

— Возьмите в библиотеке, — улыбнулась Аглая. — А сейчас? Что-нибудь сочиняете?

— Рассказы в основном, — ответил я. — В журналы берут, в сборники… Наброски разные…

— А я фотографией увлекалась, — сказала Аглая. — Знаете, я та самая девочка с зеркалкой…

Аглая сощурила глаз и щелкнула языком.

— Ничего не получилось.

— Почему?

— Не знаю. У меня все в жанре «я и круассан» получалось.

Вселенная имеет форму круассана, с этим невозможно спорить. Аглая.

— Короче, смешно. Стихи пробовала, драматургию…

Аглая поежилась и улыбнулась.

— Еле ноги унесла.

— Это часто случается, — согласился я.

— Да, теперь я знаю. А ваша новая про что? Книга?

— Про Чагинск.

— Документальная? Вы тогда ведь, кажется, документальную писали, так?

— Эта не документальная, художественная. Писательское расследование.

— Про Костю, значит, — утвердительно сказала Аглая.

Я не понял.

— Про Лапшина же! Костя Лапшин и Максим Куприянов, они тогда пропали.

— Да, как раз про это. Тема отличная, честно говоря. Я еще тогда хотел, материалов много собрал, но… По определенным причинам…

Я взял из стопки журнал «Экономические вести».

— Не получилось, — сказал я. — Но сейчас… это актуально.

«Вести» предрекали серьезный кризис.

— Забавно, — улыбнулась Аглая.

— Что?

— Ваш друг тоже про это пишет.

О, «Коты-онанисты», я слышу вашу чугунную поступь.

— Друг? — осторожно спросил я.

— Да, ваш друг. Вы тогда вместе с ним приезжали.

— Хазин?

— Хазин? Нет, другой, танцор который. Роман!

— Интересно как…

— Он мне звонил, — сказала Аглая. — То есть не мне лично, в библиотеку, а я трубку взяла. Недели две назад. Или три… Не помню.

— И что сказал?

— Сказал, что пишет книгу про то исчезновение, хочет поговорить с бабушкой. А я ему сказала, что бабушка давно в Калининграде, но я все прекрасно помню. И знаете, он меня тоже вспомнил!

— Да?

Шустрый Шмулик, собака.

— Да-да, вспомнил, как я стихи читала.

— Да, тогда вечер вроде был…

— А вы помните?!

Аглая поглядела на меня с непонятной надеждой.

— Что-то про бегемотов. Красивые стихи, нам всем понравилось…

— Это Ломоносов, — сказала Аглая. — А там все бухие были, никто не понял.

— Вы читали великолепно.

— Вы же сам пьяный были, я помню.

Я не нашелся, что ответить, спросил:

— И что вы ему рассказали? Роману?

На свет начали собираться комары, влетали в дверь.

— Про Костю в основном. Мы же дружили тогда… И с Максом…

Аглая замолчала. Взяла пластинку от комаров, насадила на булавку, подожгла и сразу задула. Пластинка задымила.

— Они ко мне заходили, — сказала Аглая. — В то самое утро…

Аглая размахивала пластинкой. Комары бесились и падали.

— А у меня горло болело, а вечером еще стихи читать… я не пошла… Как подумаешь…

Пластинка погасла, Аглая подожгла ее снова, задула.

— Так что вы ему рассказали про Костю? — спросил я.

— Да немного. Знаете, по телефону разве чего расскажешь… А вы не в соавторстве пишете?

— Мы обсуждали этот вопрос. В принципе, в этой идее есть здравое…

Зазвонил телефон, я достал, нет вызова.

— Это мой!

Аглая достала свой.

— Да, мам, иду. В библиотеке еще. Да, сейчас закрываюсь. Я же на машине!

Аглая спрятала телефон.

— А Роман тоже писатель? — спросила она.

— Да, немного.

Пластинка погасла, Аглая опять ее разожгла.

— Ладно, мне пора бежать, а то мама нервничает.

Аглая приколола булавку к верстаку и направилась к дверям.

— Погодите!

Она остановилась.

Я достал пять тысяч.

— Это что? Не возьму, не придумывайте…

— На новый три-дэ принтер, — пояснил я. — В фонд общественного пространства.

— Нет-нет! — отказалась Аглая. — Лучше в ящик!

Я не очень понял, чем ящик лучше.

— Ладно, до завтра!

Аглая убежала. Послышался звук мотора.

Я остался один, закрыл дверь. Лег на раскладушку. Лосиная шерсть впилась в спину и шею. Лучше в ящик. Роман, значит, взялся серьезно. Книгу пишет. Пусть пишет.

Я лежал, размышляя, что делать, и в очередной раз склонился к тому, что в моем случае пока лучше не делать ничего. События все еще развивались в русле непонятной логики и неясных целей, и идеальной стратегией оставалась тишина. Ждать и наблюдать. Тот, кто прислал бейсболку, сделает шаг, я в этом не сомневался. Ладно…

Аглая приехала на машине. Теоретически у нее мог иметься муж. Я попытался представить ее кретина-мужа. Безусловный кретин, только кретин может отпустить жену в Чагинск. Кретин и работает в департаменте здравоохранения. Она могла поссориться с этим животным и уехать к маме. Впрочем, он мог работать и в других отраслях…

Я подтянул герметичный мешок, сунул руку, достал пакет. Из пакета вытряхнул бейсболку. Ждать и наблюдать. Следующий шаг не за мной.

Повесил бейсболку на гвоздь.

Выключил свет, перелез в спальник.

Чагинск.

Я закрыл глаза, но знал, что спать не получится. Дождь продолжался по железной крыше, за стенами слышались шаги, казалось, что Истопник Егор неподалеку. Ходит вокруг котельной, обиженный тем, что в его убежище теперь посторонний. Истопник Егор — активный сторонник разгородки. Егор за Разгородку.

Глава 6. Ловля священного тайменя

Из крыши котельной прямо мне на лоб тек холоднейший воздух: то ли дыра в шифере, то ли заслонка какая сдвинулась. Я попытался от этого воздуха закрыться, но голова уже простыла, и сон простыл, я хотел спать, но понимал, что не получится, здравствуй, Чагинск.

Поднялся с раскладушки. Семь часов. В мироздании открылась онтологическая заслонка, вот-вот в нее хлынут коты-онанисты, здравствуй, Чагинск.

Выглянул в окошко. Дождь продолжался, пустырь за библиотекой расквасился, сирень и акация стояли, налитые влагой, вода пробиралась под дверь котельной, и поперек помещения протянулся толщиной с карандаш ручеек. Я сходил в хозблок, умылся и освежился, вернулся в котельную, принял хлорофилл и вскипятил воду для чая. Гулять в дождь не хотелось, и я решил, что побуду в котельной, подожду. Заглянет Аглая. Или еще кто-нибудь, я не сомневался.

Я вернулся в спальный мешок и взял с полки книгу, фэнтези про перемещения в пошлые миры, но прочитать сумел всего несколько абзацев, причем дело было не в тексте и не в самой книге; буквы составлялись в слова, а слова в предложения, но смысл этих предложений непонятным образом ускользал. Я попробовал другую книгу, и с ней произошло то же самое, равно как и с третьей: навык чтения был словно утрачен, поражен реактивной дислексией, как при простуде больной забывает вкус или запах, так и я потерял возможность воспринимать книжное содержание. На всякий случай я взял журнал и убедился, что на журнальный текст внезапный недуг не распространяется. Жаль, что никакого желания читать журналы не возникло, пришлось вернуться к телефону.

К хмурому утру и дождю, пожалуй, лучше всего подходил оптимистичный Гандрочер Кох. Он успел выложить новый ролик, но отчего-то не огнестрельной тематики, а холодной. Гандрочер испытывал, по его словам, весьма редкий экземпляр австрийского штыка девятнадцатого века и заверял, что штык стопроцентно аутентичный, находившийся в его семье с тысяча девятьсот пятнадцатого года, с того момента, как прадед принес штык с Первой мировой. И пробил час штыку вспомнить дело.

Гандрочер пригласил зрителя в столярку и начал с колбасы. Мне показалось, что это довольно банально — колбасу рубили штыками, палашами и шашками до и наверняка будут рубить после, к тому же с колбасой штык справлялся без затруднений, правда, слегка замешкавшись на сырокопченой. Но сегодня Гандрочер внес в свои пьесы свежую струю. Проверив штык на колбасе, он объявил, что пробил час реального испытания и выставил на верстак пять плоских консервных банок с красной этикеткой. Я сразу понял, что это, и оценил старания Гандрочера, и оценил новизну сюжета. Пробовать сюрстремминг в наши дни стало практически общим местом: его дегустировали студенты, плиточники, военные историки, музыкальные критики и садоводы, но совмещение сюрстремминга со штыком было безусловной новеллой. Примкнув штык к винтовке и расположив консервы друг за другом, Гандрочер нанес короткий, но мощный удар. Штык прошил и смял банки, жесть лопнула и рассол брызнул во все стороны, причем значительная часть попала Гандрочеру на лицо. Гандрочер замер. Я думал, его стошнит. Любого бы стошнило. Но Гандрочер стоял, не шелохнувшись. Стоял и стоял, потом с некоторым отстранением сел на табуретку и остался сидеть. Вероятно, его стошнило внутрь себя. Неплохой выпуск.

Позвонил Эрп.

— Как дела, москвич? Слушай внимательно! Кап-кап-кап, кап-кап-кап…

Сегодня Эрп пытался быть оригинальным и бухтел «кап-кап-кап» пять минут. Я положил телефон на подоконник, выпил чаю и дал второй шанс книге про пошлые миры. Внезапно, вероятно, после Эрпа, она зашла, более того, я, к собственному удивлению, увлекся и дочитал почти до конца, но около половины десятого в дверь постучали. Я понял, что это не Аглая, стук был слишком настороженным.

Началось.

На всякий случай я взял кочергу, спрятал ее за дверью и только после этого открыл.

На пороге стоял Федор.

Федор стал толще и, как мне показалось, выше ростом.

— Привет, Витя! — он радостно схватил меня за плечи. — Ты прямо как Папа Карло здесь, не хватает нарисованного мангала!

Сюрстремминг утром, Полтава к обеду.

— Здравствуй, — сказал я.

— Здравствуй, здравствуй!

Федор ввалился в котельную, оттеснив меня, тут же быстро и с опаской огляделся, убедившись, что в котельной больше никого, нагло уселся в зеленое кресло — влез, впрочем, не без усилий.

— Сидишь в заднице, как Фредди Крюгер, — сказал Федор. — Помнишь Фредди? В видеосалоне тогда смотрели, ты еще обоссался!

— Это ты обоссался, — уточнил я.

— Подполковник полиции не может обоссаться, — весомо возразил Федор. — Он может… круто обоссаться!

Федор рассмеялся.

Да, Федор потолстел. Но не как толстеют обычно, а неравномерно, в верхней части туловища, в груди, плечах и шее. Он стал похож на мультипликационного борца — обширный торс и незначительная нижняя часть человека, пропускавшего в зале день ног. Волосы пережили годы не в полном объеме — на лбу блестели глубокие залысины, зато те, что сохранились, были красиво уложены волной, покрашены в черный, хотя на границе с отвисшими щеками слегка просвечивала седина. На свою фотографию в Интернете не похож, в жизни лучше.

На Федоре был приличный серый костюм, дорогие туфли, неплохой галстук, все подобрано со вкусом. Костюм сидел непринужденно, Федор был явно привычен к этой одежде, а не надел ее с утра. А еще маникюр, тщательное бритье, гладкая кожа и часы. Часам я, если честно, позавидовал. Давно хотел. Пусть не турбийон, но хороший швейцарский хронометр. Солидные часы, хай-фай трек с ретро-декой Nakamichi Dragon, «Фендер Стратокастер», набросок Сальвадора Дали, первое издание «Мастера и Маргариты», скромные радости зрелого возраста.

— Ты как в наших говенях запутался? — поинтересовался Федор.

— Да я только вчера…

— Эх, Вить-Вить, мог бы и сообщить, — перебил Федор. — Я бы тебя встретил по-человечески…

— Случайно получилось, — сказал я. — Я не планировал, у меня в Нижнем конференция сорвалась, вот и решил заскочить по пути.

— Вот так ты всегда! Раз в сто лет к старым друзьям заезжаешь, да и то потому, что сорвалось что-то там… А просто так, а?! Повидаться, посидеть, вспомнить детство грозовое?

Я разглядывал Федора. Он держался совершенно спокойно и ничуть не тяготился ролью старого друга, словно на самом деле был рад меня встретить.

— Сколько лет, сколько лет… — Федор вздохнул. — Да, годы идут, все меняется. А ты книжки все пишешь?

— Иногда.

От Федора пахло одеколоном, разумеется, недешевым. И Федор явился первым.

— А я с утра на службу еду, смотрю — машина незнакомая стоит, номера южные, а у нас редко кто чужой бывает, ну и позвонил в библиотеку. Черпакова, конечно, юлила… Но потом раскололась. Вот я и решил к своему старому корефану заглянуть.

— Очень рад, — сказал я.

Сволочь.

— А я как рад! Давно тебе позвонить собирался, да все руки не доходят. Слушай, а ты почему здесь остановился?

— Гостиницы у вас нет, не в машине же ночевать…

— Это уж точно. Гостиницу нерентабельно держать — никто же сюда не ездит.

— А как же родина Пересвета? — спросил я.

Федор снова рассмеялся. Он набрал воздуха, чтобы сказать… Но выдохнул. Достал длинные коричневые сигареты, закурил.

— У меня отпуск скоро, — сказал Федор. — Но уехать не могу, надо за всем присматривать…

Федор курил с наслаждением, быстро, одними глазами продолжая поглядывать вокруг, оценивать. Мне показалось, оценивал он в основном меня. Машина несколько сбила его с толку; потратив час на изучение Интернета, к однозначным выводам Федор не пришел.

— Да, было смешно, что уж говорить… Витя, а давай ко мне?

Неожиданно. Или нет.

— Моя баба как раз в Египет умоталась, дом свободен, переезжай!

Реакцию Федор не растерял.

— Не, спасибо, — отказался я.

— Витя, я же серьезно! У меня пять комнат простаивает, теща пыль собирать не успевает. Живу на Береговой, как белые люди. Белые люди — красные крыши, знаешь такую поговорку?

— Нет, Федь, спасибо, — отказался я.

— А что так? — сощурился Федор. — Шашлычок-машлычок, пивасик нормальный, отдохнули бы…

— Книгу пишу.

— И что?

— Это…

Я заметил кепку. Со вчерашнего вечера она висела на гвозде. На самом видном гвозде.

— Надо сосредоточиться, — пояснил я. — Если я у тебя буду жить, то вряд ли получится.

— Я больше не бухаю, — заверил Федор. — Все культурно, не выше пяти градусов, да и то по пятницам…

— Да я тоже, но дело не в этом. Понимаешь, книги хорошо пишутся в посторонних условиях. В гостиницах, в съемных комнатах, в поездах…

— Тебе что, нравится в этой конуре?

— Книга сама себя не напишет.

— Значит, все-таки книга?

Федор поискал, куда стряхнуть пепел, подтянул кирзач истопника.

— А ты, значит, подполковник? — улыбнулся я.

— Есть немного, — Федор смотрел сквозь дым. — То есть категорически так.

Наверняка стал умнее, подумал я. Во всяком случае хитрее. Опаснее.

— Да ладно, — Федор помахал сигаретой. — Понятно же, что так сюда никто не поедет. Книга… Ты вроде и тогда собирался книгу писать?

— Тогда не получилось.

— Да уж, — Федор загасил сигарету. — Тогда не получилось…

Федор бросил окурок в сапог, плюнул вдогонку.

— А сам кем? Кроме книг?

Подполковник. Неплохо.

— Да так, — я помахал руками. — Примерно как раньше. Организую.

— И дела идут?

— Кризис, — ответил я. — Какие дела…

— Ну да, кризис. Если дела не идут, лучше писать книги.

Кепку Федор не замечал.

— Ты прав, Витя, кризис задолбал, все как обосратые ходим… — Федор поправил галстук. — Надоело все, Витя, живем как в погребе — поставщики, тендеры, заказы…

— Тендеры? — не понял я.

— Что? Да нет, я говорю стабильности мало. Слушай, а про что книга-то? Про адмирала опять?

Я не ответил.

— Брось! — махнул рукой Федор. — Брось ты этого адмирала, я тебе столько расскажу — на сорок книг хватит! Если все описать — не поверят! Ты помнишь Механошина? Который тогда мэром был?

Федор опять хохотнул, но в этот раз не так весело.

— Механошина помню…

— Оказался сектант! Махровейший сатанист!

— Механошин — сатанист? — с недоверием переспросил я.

— Ну, не совсем сатанист, — поправился Федор. — Скорее, язычник-нудист.

Теперь уже я почти рассмеялся. Представилось.

— Не, точно! Вот про что книгу надо писать! Я тебе сейчас расскажу…

Федор дотянулся до чайника, налил в кружку теплой воды, выпил. Туфли чистые, отметил я. На улице слякоть, поперек котельной ручей, а Федор умудрился не запачкаться.

— Так вот, — Федор поставил кружку на котел. — Это суперистория! Механошин вдруг решил, что он дворянских кровей. Что его какая-то прабабка приходилась правнучкой князю Гагарину. Заказал в Москве исследование в Геральдической палате… ну, или где-то там… ему все исследовали и выяснили, что никакой он не дворянин. Но купец. И не простой купец!

Федор снова потянулся к чайнику и кружке, налил воду и выпил.

— Из молокан! — глубокомысленно прошептал Федор. — То ли кормчий, то ли сиятельный сплавщик, короче, потомственный боцман первой ладьи. Ну, Механошин стал выяснять, кто такие молокане и в чем функции главного кормчего, книги старые достал, там все вроде подробно прописано…

Боцман первой ладьи — это неплохо. Я слушал, стараясь понять — это правда или Федор врет. И тот и другой варианты представлялись вполне правдоподобными.

— Сначала Механошин все потихоньку делал — книжки почитывал, потом в Интернете смотрел, а потом и кукуха поехала.

— Интересно, — согласился я. — И как это… проявилось?

— Вроде никак, то есть с виду был как раньше, но внутренне изменился.

Федор потер пальцем висок.

— Короче, он в мэрии создал ячейку, там главный бухгалтер состояла, ведущий экономист, ну много кого, мужики тоже. Ходили по ночам на реку и купались голыми, прикинь?!

— Солидно, — согласился я.

Как сложится развязка этой истории, я примерно представлял.

— Конечно, они не возле города плавали, а там, ниже по течению. Но все равно кто-то их заснял. Механошин подал в отставку, но…

Федор замолчал, смотрел куда-то вбок.

— И дальше что? — спросил я.

— Дальше было особенно весело…

Вдруг я понял, что Федор смотрит на бейсболку.

— Это… что?

— Кепка, — ответил я.

— Кепка…

Федор достал еще сигарету, зажег.

— Тут была?

Едва не брякнул, что тут.

— Нет, — ответил я. — Моя.

Федор молчал. Кусал ноготь.

— Похожа, — сказал Федор. — Точно такая же. «Куба» вроде…

— Да, похожа. Долго искал, таких сейчас не делают, по всем барахолкам шарился.

— Зачем?

Федор протянул к бейсболке руку, но тут же отдернул, не прикоснувшись.

— Для книги, — сказал я. — Погружение в материал, все такое…

— Книга… — Федор почесал голову. — Так ты про это решил писать…

— Да это не я, собственно, решил…

— В смысле не ты? — перебил Федор.

Сигарета дымила, курить ее Федор забыл, пепел падал на брючину.

— Книги сами решают, когда их писать, — пояснил я. — Тут ничего не поделаешь.

— Ага, сейчас, — ухмыльнулся Федор. — Книги сами решают…

— Нет, действительно. Это как озарение происходит: вдруг раз — и ты чувствуешь, что это надо сделать, что время книги настало.

Федор задумался, заметно помрачнел, смотрел в пол.

— Это из-за…

Федор сделал выразительное лицо и покривил щекой.

— Что?

— Да ладно, Вить, не крути, ясно же, какое время настало!

Федор заметил пепел на штанине, но никак на это не отреагировал.

— Понимаю, — сказал Федор. — Вполне все понимаю…

Федор снова уставился на бейсболку.

— А где, кстати, настоящая? — спросил я.

— Кепка-то? Так забрали тогда в область, я ее и в руках не держал…

— И?

— И все.

Уверенность минус, Федор больше не походил на уверенного подполковника полиции. Он заметил в пальцах сигарету, бросил на пол, задавил.

— Слушай, Витя, я тогда лейтехой бегал, не при делах был, ты же помнишь?

Я промолчал.

— Тогда дурдом здесь творился, ты же сам помнишь…

— То есть с тех пор так ничего и не нашли? — спросил я.

— А что там находить? Тел нет, свидетелей нет, одна кепка. Но кепка — это фикция… Да и кровь не совпала, я же тебе говорил. Никаких улик, на убийство указывающих… Это даже не глухарь, это ничего!

Подполковник заволновался в кресле.

— Понятно, — сказал я. — Так я примерно и представлял ситуацию.

— Ситуацию?

— Федя, ты же не слепой. Сам видишь, что в городе творится.

Я многозначительно улыбнулся.

— Да вижу, вижу, не слепой… — прошептал Федор. — Зинка краев не видит, ей давно про это говорили!

Зина.

— Ты прав, Витенька, у нас помойка, — покривился Федор. — Такая помойка, что в двух словах не расскажешь. Вот взять…

У Федора зазвонил телефон, он ответил.

— Да. Да, понятно. Не в ящик, а в коробку! В коробку, я сказал!

Федор яростно отключился.

— Ладно, Вить, я побежал, эти идиоты… Короче, побежал!

Федор выпростался из кресла, пожал мне руку и пообещал:

— Я загляну еще.

— А если я перееду?

Федор хмыкнул и удалился.

Первый визит. И, кажется, кепку прислал не он. Или слишком хорошо притворяется. Зачем… Зачем ему все это?

Я сел на раскладушку. Вопрос: Федор сам прибежал или послан был? Кто может послать подполковника? Не очень понятно, ладно…

Открыл «Берцы Империи».

Сегодня в «Берцах» было скучновато. Вертолетные двигатели, вести с полей, завод макароных изделий, метизный завод — одним словом, семимильные шаги индустрии.

Порадовали юные изобретатели из Западного федерального округа, разработавшие роботов — аквариумных рыбок — и научившие их биться друг с другом.

Пенсионер из Якутска запатентовал краску-гаситель: если покрасить такой стены, то ни сигналы сотовых телефонов, ни вайфай, ни телесигнал в помещение не проникнут. Предлагалось красить такой детские сады, школы и поликлиники.

Пенсионер из Голчанова предлагал проект народной пенсионной лотереи, в которой, с одной стороны, разыгрывается сверхдостойное пенсионное содержание, а с другой — проигравшие лишаются уже действующего обеспечения. Лотерея позволит снять социальную напряженность и избавить бюджет от излишнего бремени.

Минут через пять в дверях показалась Аглая.

— Убрался? — шепотом спросила она.

— Вроде да…

Я, нет мне покоя, вскочил с раскладушки.

Аглая вошла. Сегодня на ней был строгий серый костюм и красные резиновые сапоги. Мне везет на библиотекарей, подумал я. Наверное, потому что писатель. Я их притягиваю и сам к ним тянусь. Это рок, судьба. Если бы я был сервис-мастером швейных машинок, на меня бы охотились швеи-мотористки. Две тысячи семнадцатый, «Швейное дело», вспоминаю с теплотой, там была одна бригадирша, звали ее Ольга.

От Аглаи пахло сиренью. Настоящий запах, не духи. Девушка с утра собирает сирень, несет в библиотеку, потом варит кофе — от нее пахло еще и кофе. И пирожками. Чудесно.

— Что ему нужно?

— Если честно, не очень понял.

— С утра тут… бродил, — поморщилась Аглая. — Высматривал, номера записывал. Потом расспрашивал, кто приехал…

— Профдеформация, — сказал я. — Шерифом себя чувствует.

— Это уж точно…

Я предложил Аглае зеленое пластиковое кресло, Аглая отказалась.

— Вы извините, я ему рассказала, — вздохнула она. — Про вас.

— Это не тайна ведь. Федор бы и так узнал. К тому же я сам к нему собирался заглянуть.

— Да ну его…

Аглая смотрела на кепку.

Я насторожился. Но Аглая смотрела уже на журналы.

— Когда я приехала, он тоже расспрашивал — зачем да надолго ли. Бред, вам не кажется?

— Комплекс Бобчинского, — ответил я. — Или Добчинского. Или городничего. В каждом проезжем борзописце мерещится коварное инкогнито из Петербурга.

— Точно, — согласилась Аглая. — Хотел меня на временный учет поставить, представляете?

— Вполне. Ничего не поделаешь, угар муниципий.

— Что?

— Ерунда. Знаете, я собираю разные… выражения, слова. Идиомы.

— Все писатели так делают, — сказала Аглая. — Я сама в блокнот записывала. Кстати, а что ему от вас надо было?

— Наверное, тоже на учет хотел поставить.

Аглая улыбнулась.

— Вы же знакомы?

— Да, друг детства. Вместе мучили кошек.

Аглая нахмурилась.

— Фигурально, — поправился я.

— Фигурально мучили кошек.

— Ну, мы их не мучили, собственно… Федьке бабка постоянно велела топить всяких кошек, а я ему помогал.

— Вы топили кошек?! — не поверила Аглая.

— Нет, конечно. Мы их в Нельшу относили и там выпускали. В Нельше кошачья вольница была…

— Да, я помню! У меня самой был кот из Нельши! Там они все мордастые!

В Лухе коты глазасты, в Нельше коты мордасты, в Буе коты-онанисты, в Риге коты… Что-то заклинило на этих котах паскудных, поэст Уланов дурно на меня воздействует, надо гнать прочь этого кретина.

— А он спрашивал, зачем вы приехали?

— Разумеется, — ответил я. — И я ответил, что приехал писать книгу.

— Зачем вы ему сказали?

Аглая спросила это с трогательным волнением.

— Видите ли, Аглая, правда и ложь в наши дни слились до степени тождественности. Так что нет никакого смысла говорить неправду. Смело говорите правду — вам все равно никто не поверит.

Так косолапо умничают исключительно старые мудаки.

— Я работала в пресс-службе, — напомнила Аглая.

— Да! — я хлопнул себя по лбу. — Взялся учить профессионала… Извините, Аглая, писателям… присуща некоторая ограниченность…

Аглая смутилась. А я не знал, что сказать.

— Тут у вас целый ручей… Это ужасно…

— Это здорово, — возразил я. — В детстве я хотел жить в гигантском орехе. Чтобы вокруг лес, а под ногами ручей. Так что…

Я похлопал по стене.

— Мечты сбываются.

— А я хотела жить на Ки-Уэсте, — сказала вдруг Аглая. — Знаете, там в тридцатые годы железная дорога проходила по насыпи через океан, и поезда ехали почти по воде. В непогоду это выглядело необыкновенно!

— Это был любимый поезд Хемингуэя, — сказал я. — Он как раз жил на Ки-Уэсте и часто на нем ездил. Кстати, в Ки-Уэсте его дом-музей.

— Дом-музей? — удивилась Аглая.

— Да, — сказал я. — Он написал там «Старик и море», а потом застрелился. В том смысле, что написал на Ки-Уэсте, а застрелился в другом месте, чуть позже.

В Кейп-Коде коты-онанисты, в Ки-Уэсте коты…

— Виктор, я хотела у вас спросить… — Аглая слегка замялась. — Тут такое дело… Не знаю, насколько это уместно… Одним словом, моя мама приглашает вас на обед.

Коты Ки-Уэста нам ни разу не товарищи. Мама Аглаи неожиданней, чем визит Федора. Так же неожиданно, как посылка с бейсболкой.

— Вы не знакомы, — тут же сказала Аглая. — Но она тоже «Пчелиный хлеб» читала. А я ей рассказала, что вы приехали, так она очень обрадовалась. Хочет вас пригласить.

— Неудобно вроде как…

Честно говоря, никаких неудобств я не чувствовал, напротив, обед вполне отвечал выбранной стратегии — загорать на бережке, смотреть на течение, дожидаясь колокольчиков донок. Да и есть хотелось.

— Она уже стол накрыла, — вздохнула Аглая. — Я ей говорила, что неудобно, так она не слушает. Колбасы купила, рыбу синюю, багет. Соглашайтесь, все равно у нас обедать негде.

— А «Растебяка»?

Аглая посмотрела непонимающе.

Синяя рыба, желтый багет, синяя рыба стала серьезной каплей, я согласился, и мы отправились к «Логану». «Восьмерка» мокла рядом под дождем.

— Не люблю водить, — пояснил я. — Особенно когда работаю. Вождение отнимает мозговую энергию, во всяком случае у меня. В день, когда ты за рулем, лучше за книгу не браться.

Сели в «Логан».

— А я водить люблю, — Аглая запустила мотор. — У меня наоборот — мозг прочищается. Я так счастлива была, когда машину купила, не представляете…

Вела Аглая уверенно и аккуратно, ловко объезжая лужи и выбоины в асфальте.

— Мне тут Федор про Механошина рассказывал…

Я щелкнул по зеленой елочке под стеклом.

— Должен признаться, странные приключения.

— Да, Александр Федорович учудил, — сказала Аглая с некоторой печалью. — Хотя потом напридумывали с три короба, но все равно…

Остановились на перекрестке Любимова. Раньше, кажется, Аглая жила за линией.

— Федор говорил, что Александр Федорович участвовал в заплывах… так сказать… а-ля натюрель.

— А-ля натюрель? Голым, что ли?

Пропустили старый зеленый «Урал», впряженный в возок с сеном. Мотоцикл совершенно ламповым образом пыхтел синим дымом, как маленький паровоз, в детстве я хотел такой. И сейчас хочу, вдруг понял я.

— Не знаю… Бабушка немного рассказывала. Юбилей у Механошина праздновали, выехали на зеленую. Примерно там, где Козья Речка в Ингирь впадает…

— Это же далеко, — перебил я. — Километров тридцать ниже по течению.

— Да, там. Но возле города, сами понимаете, никак нельзя праздновать. Фейерверк, цыгане, все дела, а народ…

На обочине возле кустов сирени человек лет сорока приготовлялся пустить воду, Аглая яростно ему посигналила, мужчина послал в нашу сторону неприличную конфигурацию.

— Злой в последнее время народ.

Аглая покраснела. Повернули к линии, стали взбираться на мост.

— Приехали они на реку, разбили лагерь, давай уху варить, шашлык жарить, нажрались, а потом, значит, подарки…

Аглая затормозила на подъеме.

— Ненавижу, — сказала Аглая. — Как я все это ненавижу! Ненавижу Чагинск…

— Не принимайте близко к сердцу, — посоветовал я. — Это навсегда.

Аглая брезгливо плюнула в окно.

— А потом, значит, подарки, — напомнил я.

— Что?

— Пикник Механошина. Они нажрались и собрались дарить мэру подарки.

— Да, подарки… Подарки разные дарили, ружье, кофеварку, статую, ну и адрес.

— Какой?

— Шуточный. Что Механошин вроде как столбовой дворянин в восемнадцатом колене, предводитель благородного дворянства и так далее. Механошин был пьяный, а на радостях нажрался еще сильнее, да и все остальные хороши… Ну и…

— Что?

— Уснули. Напились, уснули.

Снова поехали на мост. Аглая хмурилась.

— Александр Федорович очнулся ночью, решил всех порадовать, взял фейерверк, залез в лодку и поплыл. Правда, зачем-то голым.

— Мне кажется, это вполне логично, — заметил я. — Голым гораздо сподручнее, все приличные люди фейерверки голыми запускают. Старина Хэм всегда так делал.

Аглая взглянула на меня с некоторым сомнением.

— Это не доказано, — исправился я. — А дальше что?

— Поплыл, уснул. Ингирь быстрый, особенно внизу, и Механошина аж до Макарьева унесло.

Перебрались за мост. Я успел посмотреть влево. На путях стояли два состава — товарный с пустыми вагонами и порожний лесовоз.

— Под Макарьевым лодка опрокинулась, а Механошин в сетях запутался, — сказала Аглая. — Рыбаки вытащили. Как, Ихтиандр, тебя зовут, спрашивают. А он еще не протрезвел, начал права качать, они все это записали и в Сеть выложили.

Повернули к городской больнице, но, к счастью, проехали мимо, на второй день в Чагинске с больницей не хотелось пересекаться.

— Механошин попытался замять, но не получилось — весь город ржал. К мэрии каждый день селедку подбрасывали, ну и частушки…

— Частушки, это интересно, — сказал я.

— Я не помню, — предупредила Аглая. — Но Александр Федорович очень из-за них расстраивался.

— Любой бы расстроился. Так его за «утрату доверия» сняли?

— Нет, как ни странно. Он сдулся быстро, ну и умер себе потихоньку. Приехали.

«Логан» стоял перед небольшим кирпичным домом с зеленой крышей. Дом, гараж, антоновка.

— Это правда? — спросил я. — Что вы рассказали про Механошина?

— Похоже, что да.

— Слишком прекрасно, чтобы быть правдой.

— Вроде правда. В Интернете уже сложно найти, Механошин там голый. И рыбы много попалось.

— Рыбы?

— Да. Вытащили сети на берег, он шевелится, а вокруг подлещики скачут.

Я представил на секунду картину. Если бы про это узнал поэст Уланов. В сетях подлещик, в силках хорек, песец в капкане. Русь. Рагнарёк. Не восстать из Чагинска без книги.

— Бабушка считала, он неплохой, в принципе, мэр был, — сказала Аглая. — Хотел построить… Кажется, лампочки энергосберегающие планировал выпускать. И сыр. А Зинка ничего не хочет выпускать, она не по этому делу, она не про выпускать. Она про запускать.

— Зинка?

— Да вы ее знаете! Зинка же! Зинаида Захаровна, клубом заведовала. После Механошина ее поставили.

Зизи, мечта и боль Хазина, укротительница носочного питона, Хазин за ней волочился. Я непростительно забыл про Зизи.

— Зинаиду Захаровну?

— Ага. После Механошина ее и назначили. Вчера еще заборы белила, а сегодня мэр.

Зинаида Захаровна, ай-да-да.

— Стала мэром, — сказала Аглая. — И за копейку удавится, прорва. Все пилит-пилит…

Я понимающе кивнул.

— Лесопилки у нее, — пояснила Аглая. — Тес, брус, еще гадость какая-то. Сидит…

Зазвонил телефон. Мой. Эрп.

— Привет, москвич, — начал Эрп. — Это я. Как у тебя дела?

Аглая вежливо покинула машину.

— Как здоровье, москвич? — спросил Эрп. — Береги свое здоровье…

— Не надоело? — вяло спросил я.

— А я вижу, куда ты уехал, — не ответил Эрп. — Косяк за тобой, ты помнишь?

— Помню, Герасим, помню.

— А вот дурковать не надо. — Эрп сделал ласково-страшный голос: — Ты с нами не дуркуй. И не отключайся, я тебе еще не договорил, если отключишься, я к тебе приеду…

Эрп был традиционно терпелив и настойчив, я слушал, как он канючит, и иногда мне становилось несколько беспокойно. Я опасался, что он здесь. За углом, на улице Амбулаторной, сидит в машине, ест шаурму и нудит в трубку. Он ведь мог потащиться сюда.

Через пять минут Эрпу надоело, и он отключился. Я на всякий случай попробовал позвонить Треуглову. Бесполезно. Это мог быть и не Треуглов. Треуглов представлялся вполне вменяемым человеком, мы бы договорились, зачем посылать Эрпа, зачем отрезать палец Луценко…

А вообще-то я не видел отрезанный палец Луценко. Кровь, тряпка, отрезанного пальца нет.

Набрал Луценко. Он не ответил. Аглая стояла у забора. Смотрела в телефон. Я помахал, она вернулась к машине.

— Виктор, а я еще хотела спросить… — Аглая достала бумажные платочки.

— Спрашивайте.

— Вы на самом деле книгу про исчезновение писать собираетесь?

Аглая стала протирать платочками лобовое стекло. Протирала, комкала, прятала в сумку.

Я захотел сказать правду.

Но сказал по-другому.

— Да, конечно.

— Тогда хорошо. Пойдемте обедать.

Аглая жила в том же самом доме, белый кирпич, экономическая кладка. Терраса расширена, справа тоже пристройка, правда, из красного. Дровник обзавелся вторым этажом. Дом Аглаи увеличился, вместо уродливого дощатого забора появился аккуратный штакетник.

Мама Аглаи внешне была совершенно посторонней женщиной, между ней и дочерью отсутствовало минимальное сходство, однако в родстве сомневаться не приходилось: поворот головы — и мама, и Аглая слегка задирали подбородок, но мама натягивала кожу на шее сильнее.

— Это Виктор, — представила Аглая.

— Здравствуйте, Виктор! — обрадовалась мама.

— Это моя мама, Надежда Денисовна.

— Очень приятно, — слегка поклонился я.

Надежда Денисовна выглядела прилично.

— Премного о вас наслышана, — улыбнулась она. — Очень рада знакомству, пожалуйте к столу!

— Спасибо!

Мы пожаловали в большую комнату, там нас действительно ждал стол. Комната, как я люблю, квадратная, на восток и с четырьмя окнами. Диван, телевизор, комод. Цветы на подоконниках.

— Может… восемь капель? — подмигнула Надежда Денисовна.

Я отказался. Хорошо, что Аглая не похожа на свою мать.

На столе никакой синей рыбы я не отметил, но в целом обед радовал: овощной салат, сыровяленная колбаса, маринованные помидоры, нашпигованные зубчиками чеснока, соленые огурцы, маслята в масле. Помимо закусок Надежда Денисовна пообещала сырный суп на первое, картофельную запеканку на второе, пирог яблочный со сливками.

Рыба нашлась в салате, копченая скумбрия, хотя, по-хорошему, сюда подошла бы маринованная, копоть в блюде доминировала и гасила вкус, перебивала рукколу и редис. Отчасти спасала положение нежданная, не по сезону, спаржа, которую, впрочем, не бланшировали, а порубили, как стручковую фасоль. Но, как ни странно, именно спаржа, судя по всему со своего огорода, придавала салату неожиданной свежести и пикантности. Подавался салат с горчичным маслом.

— Мне Аглая про вас все уши прожужжала, — сообщила Надежда Денисовна.

— Мама! Ничего я не жужжала!

— Я помню. Еще как жужжала! Я в отпуске как раз была, звоню из Сак, а Глаша пять минут про вас по межгороду рассказывает! Просила книгу вашу привезти! Здесь у нас настоящий писатель, хочет стихи ему показать…

— Я не сочиняла стихов!

Аглая смутилась.

— Тогда не сочиняла, — поправилась Аглая и тут же уточнила: — И сейчас не сочиняю.

— Сочиняет-сочинает, — сообщила Надежда Денисовна. — Аглая, ну перестань, пожалуйста!

— Я не сочиняю! — настойчиво сказала Аглая.

— Я сам иногда сочиняю, в этом ничего предосудительного нет, — вздохнул я. — Это отличная гимнастика для мозга, особенно… при сидячем образе жизни. Вы в курсе, что по статистике детские поэты живут на восемь лет дольше средней продолжительности жизни? Вот поэтому и балуюсь. Тушканчики всякие, шиншиллы… Иногда утконос.

Аглая хихикнула.

— Детские стихи? — удивилась Надежда Денисовна. — Весьма… весьма необычно…

— Это как скандинавская ходьба. Если одновременно заниматься ходьбой и детской поэзией, то проживешь гораздо дольше. К тому же это единственные стихи, которые еще продаются. Они всем нравятся, и их легко сочинять…

Я задумался и тут же сочинил.

Руки-ноги береги, голуби тебе враги,

А увидишь как ручей — из него воды не пей!

— А почему голуби — враги? — поинтересовалась Надежда Денисовна.

— Токсоплазму переносят, — объяснил я. — И ихтиоз. У меня один знакомый поэт от голубей заразился, еле выходили.

— Да-да, это верно, — покивала Надежда Денисовна. — И воду сырую лучше не пить. У нас вода тоже испортилась, всю фильтруем.

— Это потому, что Зинка насосы на водокачке не меняет! — вставила Аглая.

— Прекрати! — веско сказала Надежда Денисовна. — Мы собрались обедать, а не о политике рассуждать. Виктор, вам подложить еще салата?

— У вас отличный салат! — похвалил я. — Спаржа в нем исключительно фантастическая!

— Спасибо! А сейчас я принесу первое.

Надежда Денисовна удалилась за переменой блюд.

— У вас чудесная мама, — сказал я. — Но я ее не помню. Тогда вроде ваша бабушка… заведовала.

— Да, мама тогда уезжала лечиться. Приезжает, а тут… Все это самое. Бабушка меня уже вывезла.

— Куда?

— В Ярославль сначала, потом во Владимир. Там и живу.

Надежда Денисовна вернулась с супницей и стала разливать сырный суп. Я внутренне напрягся, потому что, судя по цвету и консистенции, в приготовлении использовались плавленые сырки отнюдь не премиального качества.

— Глаша, передай Виктору тарелку…

К супу подавалась рубленая зелень и самодельные пшеничные сухари. Аглая поставила передо мной тарелку, я заглянул в суп и убедился, что он сварен не по классическому рецепту, а по инструкции с сайта «Сестры Молоховецъ».

— Виктор, а у вас дети есть? — спросила Надежда Денисовна. — Вы женаты?

— Увы, — ответил я. — Не получилось. Ни с женой, ни с детьми. Да, надо признаться, и не хотелось особо.

— Жаль. Никто не хочет жениться. По району у нас практически нулевая статистика — на один брак ноль-восемь разводов.

— Мама у нас в ЗАГСе работает, — пояснила Аглая. — У нее некоторые… Профессиональные перегибы.

Я попробовал суп.

— Нет у меня никаких перегибов, — отмахнулась Надежда Денисовна. — Я что, не понимаю, что ли? И хорошо, что разводятся. Лучше разводиться, чем всю жизнь уродоваться. Что мне, с твоим отцом всю жизнь было мучиться?

— Мама!

— А что такого?! В этом ничего стыдного нет, мы же не виноваты, что он алкоголик?! Он сам виноват. Не пил — был бы жив.

— Мама…

Я продолжил есть суп. При всем выразительном варварстве рецепта — это было вкусно. Недорасплавленные сырки покачивались аппетитными островами, шампиньоны раскрыли свой аромат, а натертый боровик усложнял гамму. И морковь. Морковь есть ключевой элемент многих блюд, несвежая морковь может испортить все, в сегодняшнем случае морковь не подвела.

— Да, любил твой папенька по синьке, любил, — Надежда Денисовна наткнула на вилку помидор. — Ему и врачи говорили — организм изношен, лучше его поберечь, куда там…

— Сердце? — с сочувствием спросил я.

— Радон.

— Что?

— Радоном отравился.

Под ложку сказала, едва не поперхнулся.

— Нет, вы не бойтесь, это не у нас, — успокоила Надежда Денисовна. — Это под горкой, за рекой. Радон под горкой, а мы наверху, кушайте, не переживайте! Отец Глашки напился, уснул в низинке, радоном и надышался. К утру почки отказали.

Аглая занервничала, стала есть колбасу.

— Повезли его в Галич, положили в бокс, а к утру почернел от радиации.

Я вдруг подумал, что Надежда Денисовна не сильно меня старше. Я мог с ней встречаться в детстве. Она могла избить меня возле десятого магазина, я тогда наступил на ногу злобной старшекласснице с граблями, а она меня по хребту пробрала.

— Папа не от радиации умер, — поправила Аглая. — Он от пьянки.

— Пьянка плюс радиация — вот и результат. Может, все-таки того? Сизим грамм? Для здоровья?

Я отказался и во второй раз. Доел суп. Думаю, спаржа и сюда неплохо бы вписалась, порой самые варварские сочетания дают необыкновенные результаты.

— Отличный суп, — похвалил я. — Сырный мало кто умеет готовить, если честно. Акцент из боровиков — выше всяких похвал! Такая простая деталь, а выводит блюдо на ресторанный уровень.

— Некоторые чеснок выжимают для вкуса, но я считаю это лишним.

— Совершенно верно, Надежда Денисовна, чеснок — это ужасно, — согласился я. — Чеснок придуман для того, чтобы маскировать бесталанность повара. Единственное блюдо, где уместен чеснок — это плов.

— Согласна! Аглая, принеси, пожалуйста, запеканку, она в духовке!

Аглая удалилась, сделав в сторону Надежды Денисовны предупреждающий знак бровями.

— А вы в этот раз зачем приехали, если не секрет? — поинтересовалась Надежда Денисовна.

— Ну, разное…

— Опять стройка? Бывший губернатор вроде планировал развивать…

— Нет, не стройка. Я сейчас занимаюсь книгой, поэтому и приехал.

— Про Чагинск? Эта книга будет про Чагинск?

— Некоторые действия происходят здесь, часть в других местах. Это экзистенциальное исследование человеческого…

К счастью, появилась Аглая. Пахла запеканка, надо признать, чудесно и выглядела аппетитно, сыр сплавился в румяную корочку, однако подгореть не успел; нет ничего хуже запеканки, лазаньи или пиццы с подпалинами.

— Виктор, Аглая говорит, что вы живете в каком-то подвале, неужели это правда?

Аглая раскладывала запеканку по тарелкам.

— Это не подвал, это вполне комфортабельная пристройка, — возразил я. — Там есть все, что необходимо для жизни.

— Мне кажется, это неправильно, — покачала головой Надежда Денисовна. — Какая работа над книгой может быть в котельной?

— Очень правильная работа. Знаете, «По ком звонит колокол» Хемингуэй именно в котельной написал.

— А переезжайте к нам, — неожиданно предложила Надежда Денисовна.

— Мама!!!

Аглая грохнула противень с запеканкой на стол.

— А что? У нас комната угловая свободная, все равно пустая. Переезжайте!

— Виктор, не вздумайте соглашаться, — попросила Аглая.

— Аглая, не вмешивайся. По-твоему, человеку лучше в лачуге?

— Котельная — это временно, — заверил я. — Я повесил объявление в местной группе, думаю, скоро что-нибудь подвернется.

— С квартирами плохо сейчас, — вздохнула Надежда Денисовна. — Как ездить к нам перестали — так и сдавать бросили. Так что сложно найти будет. Если и подвернется, то только у каких алкоголиков.

— И все равно, я думаю, Надежда Денисовна, это не лучшая идея.

— Пробуйте запеканку.

Запеканка достойно продолжила обед, у мамы Аглаи наличествовал кулинарный талант выше среднего. Картофель не пригорел, поскольку дно противня было предусмотрительно выложено вощеной бумагой. Начинка из индейки не рассыпалась, пюре держало форму, но при этом сохраняло вкус. Сыр и сверху, и внутри, отчего запеканка пропиталась им в надлежащей степени. Более того, я почувствовал вкус белого сухого вина, вмешанного в пюре.

— Запеканка превосходная, — оценил я. — Сейчас редко встретишь настоящий рецепт, все предпочитают упрощенный вариант.

— Спасибо, Виктор! Я Глашу пыталась научить, но она не интересуется кулинарией.

— Полагаю…

— Да, мы не договорили про квартиру. Может, Виктор, вы все-таки поживете у нас?

— Неудобно, — возразил я. — Не хочу вас стеснять.

— Ничего неудобного здесь не вижу. И вы нас никак не стесните! Ну не к Снаткиной же вам идти!

— К Снаткиной? — переспросил я.

— Да, есть тут такая, — поморщилась Надежда Денисовна. — Вроде сумасшедшей городской. С велосипедами везде шастает.

— Макабрическая старушка, — подтвердила Аглая.

— Снаткина жива?!

Я поразился настолько, что промазал вилкой с запеканкой и попал в десну.

Надежда Денисовна и Аглая поглядели на меня с удивлением.

— Я ведь жил у нее немного, — пояснил я. — В прошлый раз. Моя бабушка ее знала, они вроде родственницы… пятиюродные какие-то. Я думал, она…

— Жива-живехонька, — ухмыльнулась Надежда Денисовна. — И всех в этом городе переживет. Вы же знаете, ее в молодости фермой зашибло — и ничего, борзее всех.

— Ее дед вроде бы до ста восьми лет прожил, — сказала Аглая. — Это рекорд нашего района.

— А сама она до ста восьмидесяти проживет! — заверила Надежда Денисовна. — На все похороны ходит, ведьма старая!

— Ходит? — не понял я.

— Еще как! Любит посмотреть. На поминки ее не зовут, а на кладбище не запретишь. Ходит, как своя командует…

— Она не все похороны посещает, — заметила Аглая.

— Как же не все, когда все! — возразила Надежда Денисовна. — Как кто помрет, так она как стервятник — тут как тут!

— И ее никто не гонит?

— С похорон нельзя выгонять, — сказала Надежда Денисовна. — Плохая примета такая. Вот она и шастает. Стоит, пялится, как мумия…

Надежда Денисовна поморщилась.

— Мы в год около ста человек регистрируем, — сказала она. — Получается, Снаткина примерно каждые четыре дня до кладбища шлендает. Восемь километров — а ей все нипочем, где покойник — там и я. Она то есть.

— А почему до кладбища восемь километров? — спросил я.

— Старое кладбище закрыли, — ответила Аглая. — Теперь на новом хоронят, возле Номжи которое.

— А со старым что?

— Так радон же. У нас тут везде радон. Все могилы в старом кладбище залил, теперь на новом хоронят, оно подальше. И Снаткина там всякий раз околачивается.

— Она не на каждые ходит, — повторила Аглая.

— А тебе-то откуда знать?

— У методистки тетку хоронили, — сказала Аглая. — А мы помогали, машина, копщиков искали, столовую заказывали. Снаткина не приходила.

— Ты могла ее не заметить, — предположила Надежда Денисовна. — Она всегда в стороне.

— Там десять человек всего пришли. И среди них Снаткиной не было. Она не ходит на все похороны.

Надежда Денисовна поглядела на дочь с укоризной.

— Я за правду, — пояснила Аглая. — Правда должна быть.

— Всем плевать на правду, и ты как газетчица знаешь это лучше всех остальных! — ответила Надежда Денисовна. — Если бы мы знали правду, то все вместе на березе бы повесились.

— Абсолютно с вами согласен, — заметил я. — Правда мало кому нужна, я Аглае говорил. А на старое кладбище теперь, получается, никак не проехать?

— Забора там нет, но туда не ходит никто, — ответила Надежда Денисовна. — Даже на Родительский день. Могилы позарастали, ничего не найдешь… Все от радона.

— Нет там никакого радона, — устало сказала Аглая. — Заглохло кладбище — вот и все. Такое случается.

— Что-то у нас кладбищенская тема пошла, — поморщилась Надежда Денисовна. — Давайте о чем-нибудь веселом лучше. Давайте, я пирог принесу!

Мама Аглаи отправилась за пирогом, а я, вспомнив о том, что вряд ли в обозримом будущем получится нормально отобедать, вернулся к запеканке.

— Снаткина, значит, жива?

— Жива, — ответила Аглая. — Здоровье ничего, но с головой не дружит, все-таки возраст. Чудит. Она не только на кладбище, она и в библиотеку к нам заглядывает.

— Читать? Или газеты смотрит?

— Не, не читать. У нас компьютерный уголок, Интернет, принтер есть, сканер, иногда люди приходят что-то сделать. И Снаткина приходит.

— В Интернете сидит? — удивился я.

— В «Косынку» играет. Я ей включаю, она играет часа два, потом уходит. Объявления еще на доску приклеивает.

— Объявления? О сдаче?

— Это не совсем объявления, скорее, записки или… Творчество душевнобольных, одним словом. Я собираю.

— Творчество душевнобольных?

— Нет, что вы, Снаткину только.

— Зачем?

— Ну… Знаете про того американского сумасшедшего? Который из газет вырезки делал и в альбомы вклеивал? При жизни все ржали, а потом подорожало. Так что на всякий случай собираю. Там зарисовки… необычные. Я вам потом покажу.

Вернулась Надежда Денисовна с яблочным пирогом.

— Глаша, чай подгорячи.

Разумеется, это был не яблочный пирог, а вполне себе шарлотка. Отличная шарлотка, пожалуй, одна из лучших, что я пробовал. Порадовали и сливки, взбитые самостоятельно, а не купленные в баллончике, умеренно сладкие и, как мне показалось, с участием ментолового ликера. Яблоки сбланшированные в сахарном сиропе с ложкой коньяка. Сахарная пудра. Тертая корица.

— Давно такого не пробовал, — признался я через два куска. — Это изумительно!

Надежда Денисовна пододвинула сливки и поинтересовалась:

— А вы надолго к нам?

— Пока не знаю, — ответил я. — Как получится.

Я полил сливками третий кусок.

— Да… — вздохнула Надежда Денисовна. — Сейчас все как получится… Вот и Глаша… приехала погостить на недельку, подменила знакомую — и все, застряла!

— Мама!

— А что такого?! Чагинск — это как яма, коготок увяз, всей птичке не летать. Ладно старым, а молодежи что?! Нет, молодежи надо отсюда уезжать…

На лице Аглаи промелькнуло отчаянное выражение.

— Я с вами совершенно согласен, — сказал я, приступая к третьему куску. — Но, к сожалению, вынужден пока откланяться! Большое спасибо, Надежда Денисовна, обед был великолепен!

— Ну что вы, Виктор, так… Мне очень приятно вас принимать у себя, в Чагинск никто давно не приезжает… Может, вы еще у нас посидите?

— Виктору пора, — твердо сказала Аглая.

— Да, мне, к сожалению, пора.

— Да, понимаю, работа…

Надежда Денисовна поднялась из-за стола. И я поднялся.

— Я бы с удовольствием пригласил вас, Надежда Денисовна, и вас, Аглая, в ресторан. Если вы не против…

— А у нас нет ресторанов, — ответила Надежда Денисовна. — Все закрылось.

— Жаль…

— Заходите лучше к нам, — сказала Надежда Денисовна. — Мы всегда вам рады!

Я пожал Надежде Денисовне руку, и мы с Аглаей вышли на двор.

Надежда Денисовна махала в окно, дождь прекратился.

— Я подвезу вас обратно, — Аглая направилась к машине.

— Нет, спасибо, — отказался я. — Я намерен немного пройтись, осмотреться…

— Хорошо. Тогда потом увидимся.

— Да, конечно, увидимся.

Я хотел еще что-то сказать, но всего лишь промолчал.

Аглая уехала, а я пошагал по Спортивной к железной дороге.

Город размок за ночь. Улицы набрали воды, она хлюпала и выдавливалась из-под асфальта, подстерегала с разросшихся кустов и капала с проводов, от воды распухли тротуары, заборы едва держались на подпорках, дома посерели и выцвели. Я не встречал ни людей, ни машин, Спортивная закончилась обширной лужей, преодолев которую, я вышел к железнодорожной насыпи.

Два состава, причем лесовоз явно стоял давно, так что колеса успели слегка приржаветь к рельсам, возможно, это был тот самый лесовоз. Для удобства продвижения жителей платформы лесовоза в некоторых местах оказались разомкнуты, а вот под нефтевоз пришлось подлезать, и я, как обычно, неуклюже приложился к мазуту и подумал, что скоро стану как Велимир Хлебников — спать в сарае, ездить в товарняках и сочинять непонятное.

Дальше пути оказались свободны, и я перебрался в северную часть города.

Действительно, старого здания вокзала не сохранилось, вместо него на бетонных блоках стоял ребристый морской контейнер с вывеской «Вокзал сев. ж. д.». Из интереса я заглянул внутрь, но ничего примечательного не встретил: касса, десяток кресел, расписание. От вокзала свернул на Советскую.

Я шагал по мягким тротуарам, и мне, как в детстве, казалось, что города нет. Что дома — это лишь непонятные декорации, за стенами которых отсутствует жизнь. Ведь на самом деле нельзя жить в двухэтажных бараках, сгнивших и почерневших задолго до того, как я появился на свет, нельзя сорок лет подниматься по косым деревянным лестницам, протискиваться сквозь тесные, пахнущие плесенью коридоры в проходные комнаты, заставленные непонятным и ненужным имуществом, нельзя смотреть каждый день из окна на черную крышу сарая, на черемуху, больную тлёй, на такой же дом через дорогу. Я не мог представить себя жителем этого дома, человеком, сидящим вечером у подоконника, работающим в мехколонне или в электросетях.

На месте «Комфорта» размещалась аптека, безымянная, но аккуратная.

Я всегда сомневался, есть ли Чагинск без меня. Здесь был дом моей бабушки, но, приезжая каждый год на каникулы, я не знал, как она проживает зиму и осень; существование бабушки никак не отражалось в ее доме, в нем было пусто, словно бабушка опасалась оставить лишний отпечаток в мире. В первые часы после приезда я никак не мог сойтись с этим местом, оно двигалось параллельно и самостоятельно, а я лишь стоял посторонним, глядя на яблоню, окруженную подпорками, старый птичник, дровник и палисад с георгинами, колодец с журавлем. Потом являлся Федька с самодельным арбалетом, и город втягивал меня в себя, и через два дня я осваивался, но окончательно своим не становился, поскольку не мог убедить себя, что за стенами домов и заборами есть жизнь.

На месте «Растебяки» был магазин «Чехлы и пледы»; судя по выцветшей вывеске и мусору вокруг, «Чехлы и пледы» не работали года два.

За «Чехлами» ничего интересного я не встретил, улица Советская продолжалась к востоку, начал накрапывать дождь, я поспешил к библиотеке.

У крыльца стоял белый «Логан», из читального зала доносилась фортепианная музыка и пение, я прошел в котельную.

Обыскали, в этом можно было не сомневаться. Я сразу почувствовал. Все предметы на местах, кресло ровно там, где я его оставил, кепка на гвозде, чайник, журналы, мешок с моими вещами, но понятно, что кто-то здесь побывал. Неуловимое. Федор, скорее всего. Шериф насторожился и послал свою подноготную личарду. Стоит носить документы с собой.

Я бухнулся на раскладушку и хорошенько зевнул. Обед определенно удался. В приличных семьях раз приглашенные на обед могут посещать их и впредь. Хотя не стоит злоупотреблять, у Надежды Денисовны наверняка какие-то планы, в таких городках, как Чагинск, у всех относительно друг друга планы.

Открыл «Подсмотрено в Чагинске». Квартира не находилась. В магазине «№ 49» продолжали упорно торговать просрочкой, Истопник Егор грозился легальной пневматикой душителю куриц, Выдра Лариса предлагала баннеры по полторы тысячи, Б. Соколов объявлял, что нашел банковскую карту и предлагал ее безвозмездно вернуть.

В дверь постучали.

— Виктор, вы уже пришли?

— Вполне.

Заглянула Аглая.

— Быстро управились.

— Дождь.

— Я достану вам дождевик.

— Спасибо.

— Тут мрачновато, — сказала Аглая. — Но к нам переезжать не надо — маменька покоя не даст.

— Это понятно.

— Можете тут оставаться.

В руках Аглая держала пластиковую папку.

— А заведующая как? — спросил я. — Не против?

— Она в отпуске, — отмахнулась Аглая.

— Я обязательно найду квартиру, — пообещал я. — В ближайшем будущем.

— Можете не торопиться… В крайнем случае оформим вас как кочегара.

Я бился за место с Истопником Егором и был в этой схватке неодолим.

— Спасибо. У меня, кстати, есть опыт, я был истопником на картошке.

Мы посмеялись.

— Вот, — Аглая протянула папку. — Как и говорила, записки. Мне кажется, это может быть вам интересно. Посмотрите. По мне, так это серьезная деменция…

Я открыл папку. В ней было около десяти листов формата А4, исписанных аккуратным вкрадчивым почерком.

Верхний лист.

«Волков Леонтий, вор.

Мать Леонтия, Екатерина, тоже воровала, когда работала в гостинице, каждый год списывала постельное белье, хотя оно было почти новое.

Отец Леонтия, когда работал в трансформаторной, вынес трехлитровую банку сопротивлений и продал их телемастеру в Дом быта.

Леонтий отличался воровством еще в детстве. Он украл у мальчика с соседней улицы футбол. За то, что он вор, его часто били и один раз посадили в подпол. Один раз он украл у своей матери талоны заготконторы на туфли и пропил их с дружками.

Из армии привез себе цыганку, устроился в лесхоз и там продавал горбыль, а деньги брал как за хорошее. Цыганка его гуляла, пока он ходил на работу, была пьяницей и воровкой. Как-то раз Леонтий Волков вернулся с работы раньше и увидел, что к цыганке зашел другой цыган. Тогда он избил их обоих фомкой. Если в шестьдесят четвертом году, когда он начал воровать, его поставили бы на учет, все могло быть по-другому».

— Кто такой Волков Леонтий? — поинтересовался я.

— Не знаю. Я в телефонной книге смотрела и у матери спрашивала — среди жителей нет. И Раисы нет. Думаю, это… воображаемый Леонтий Волков.

Воображаемый Леонтий. Сквозь грязь и мерзость субурбий. Пераспера адастра.

— Мама рассказывала, лет пять назад Снаткина ногу сломала, — сказала Аглая. — Сложный перелом, ее в Галич увезли, у нас такое давно не лечат. Так она из Галича пешком через месяц пришла. Только гипс сняли. Купила там велосипед — и приковыляла. Пять дней шагала, в лесу ночевала. И рысь привезла.

— Рысь?

— Ага. На багажнике. Сказала, что рысь ночью набросилась, вот она ее ножом и пырнула.

— Вранье, из Галича за пять дней не дойдешь… И рысь… Рысь очень сильное животное, с ней мужик-то не справится… Все в духе Снаткиной, на нее постоянно кто-то в лесу нападает. Как правило, с плачевными для нападающих результатами.

Я продолжил изучать папку, на следующем листе было написано. «Раиса Пронькова, потаскуха».

— И что она потом с ней сделала? — спросил я. — С рысью?

— Не знаю. Наверное, выкинула.

— Или съела, — предложил вариант я.

— Или съела, — согласилась Аглая.

Мы опять посмеялись.

— Я тогда Косте плеер давала послушать, — сказала вдруг Аглая. — У него магнитофон сломался. А когда все это произошло… Когда его мама… Ну, сами понимаете… Так вот, я не хотела идти. Но бабушка заругалась…

Я приложил палец, указал глазами вверх. Аглая продолжила:

— Мама пошла в милицию и вернулась в Костин дом с участковым, чтобы плеер забрать.

— И что? — спросил я, указывая пальцем в потолок.

— Не было там плеера. Он его с собой взял, в лес. Вот так. Возможно, он где-то там до сих пор лежит…

— Очень полезная деталь, — сказал я.

— Да, я знаю. Я ему еще кассету самую свою любимую отдала.

Аглая вздохнула. Я подумал, что надо завести еще один стул.

— Ладно, пойду, — сказала она. — У меня еще кружок сегодня. Потом, может, загляну. До свидания.

Аглая удалилась.

Я достал из мешка чистый блокнот «Канцтовары 2018», ободрал с него пленку и на первой странице записал.

«ПЛЕЕР». А потом добавил три восклицательных знака. После следующего шмона господин группенфюрер будет озадачен.

Я вернулся на раскладушку, вытянул ноги и подумал, что неплохо бы сходить в баню. Интересно, баня здесь работает? У Аглаи спрашивать не хочется, если спрошу, придется ей приглашать меня в баню, а в баню — это не на запеканку. Можно к Федору напроситься, но к нему не хочется ни в баню, ни вообще. Лучше помыться в реке…

Представил, как поутру спускаюсь к Ингирю с сиротским куском мыла и лыковой мочалкой, поежился. Но, если бани нет, придется купаться в Ингире.

Было еще довольно светло, но выходить из котельной не хотелось. Да и дождь. Я снова взял папку Аглаи.

«Раиса Пронькова, потаскуха».

Этим определением описание Раисы не ограничивалось, к нему было прибавлено еще несколько предложений, глубже раскрывавших бездну падения Проньковой.

«Пронькова нарочно устроилась в прачечную и по вторникам водила мужиков со сплавной, потому что сама курва, как и ее мать. Ее мать была женой интенданта, его выгнали из армии за воровство. В прачечной Раиса тоже воровала крахмал и отдушку. Еще любила она встать на мосту и плевать на поезда».

Я подумал, что сам любил плевать на поезда, стоя на мосту. И подполковник полиции в детстве не был чужд этому развлечению. Ну и, разумеется, меня занимал вопрос, реальный ли человек Раиса Пронькова или продукт воображения Снаткиной, тульпа, созданная усердием и безумием.

«Киреев Петр, сексот и сука».

Звучало как название нового альбома «Анаболик Бомберс». Похоже, что у Снаткиной имелись определенные литературные способности, я неожиданно подумал вот что — если моя бабушка и Снаткина дальние родственницы, то это значит, что талант сочинителя бродит в нашей крови.

«Отец Киреева был такой же, в семьдесят втором послал анонимку на директора СМУ и на других людей не побрезговал. И сына так жить научил. Еще в школе его сын Петя бегал в учительскую и делал доклады, его так и звали — Петя-сука. А после школы хотел в пожарное училище, но его не взяли, потому что его отец был помечен как сексот, а детей сексотов в эти места брать не велено. Потом Петр подстраивался к шабашникам, а потом все в милицию сообщал. И на Броднева показал, будто его дочь по божественной части».

И это тоже было хорошо, Киреев, сексот и сука, так могла начинаться пьеса. Я вдруг очень хорошо представил, как Снаткина сидит обязательно утром и обязательно на солнечной стороне и пишет на листе бумаги «Ирина Сметанина, колдунья».

Ирина Сметанина, само собой, ворожила и гадала на картах, мазала калитки кошачьим пометом, по ночам на Алешкином болоте собирала мышиные кости и шкуру ящериц. Мужика себе она намалевала, поскольку была страшная, как крокодилица. А если кто к ней приходил узнать будущее или когда замуж идти, то всегда врала, как Мао.

«Современный Прометей» успел обновиться и продолжал тестировать эквадорские спички. В этот раз Прометей разбирал производителя из южного Эквадора. Год основания мануфактуры выяснить не удалось, вероятно, начало двадцатого века. Коробка стандартная, этикетка клееная, возможно, коллекционная, с изображением рыбы. Абразивная часть сплошная, однородная, с незначительными вкраплениями. Коробок с ярко выраженной упругостью за счет утолщенных боковых вставок, так называемое «индейское» исполнение. Наполненность выше среднего, пожалуй, не менее пятидесяти. Инверсии нет, что свидетельствует о применении на фабрике ручного контроля. Качество высокое. Спички четырехгранные, головки чуть крупнее стандарта, вероятно, для использования в высокогорных условиях. Предположительно двойная пропитка. В целом классические спички, пора приступать к палу.

Прометей чиркнул первой. Вспыхнуло ярко-оранжевым круглым шаром, над которым поднялся красивый кольцевой дым. Горение равномерное, долгое, тринадцать секунд за счет толщины самой спички, что выше среднего.

Прометей зажигал спички одну за одной, и каждый раз горение было ровным, что опять же свидетельствовало о значительном качестве продукции; на восьмой спичке я почувствовал, как потянуло в сон, однако Прометей, спалив десять спичек, перешел к коробку другой фабрики.

К сожалению, спички этого предприятия оказались дешевым продуктом, предназначенным для самого невзыскательного потребителя. Коробок полностью бумажный, склеенный из выштампованной заготовки. Наклейка отсутствует, информация нанесена типографским способом. Абразивный материал низкого качества, метод нанесения «сетка». Спички, по всей вероятности, приготовлены из отходов древесного производства. Прометей не скрывал своего разочарования, но заметил, что с коллекционной точки зрения такие спички немногим уступают остальным. В этом сете он сжег всего три спички, после чего анонсировал ролик со спичками производства Аргентины.

Я не удержался и прочитал еще один лист Снаткиной.

«Живодерка Кудряшова».

Название мне понравилось, в нем было нечто настоящее.

«Антонина Кудряшова устроилась в школу учить истории, хотя из училища ее выгнали как бестолочь. Чтобы ее не выгнали с работы, она вступила в партию. Но детей учить не умела, кричала на них и стучала ключами по голове. Одного ученика стучала два дня подряд, так что он чуть не стал дураком, а родителям его сказала, что он о перила стукнулся. Но тогда ее из школы не выгнали».

Лист был явно не дописан, видимо, на этом Снаткину отвлекли. Я хотел взять еще один лист, но услышал шорох за стеной.

Федор прислал своего неумелого агента, у подполковника наверняка нет ловкого филера по причине ненужности — в Чагинске не востребованы эти компетенции, пришлось отправить наблюдать за мной убогого одноногого стажера. Впрочем, не удивлюсь, если он дал указание своему виджилянту нарочно себя демаскировать. Чтобы лишить меня равновесия.

Я неслышно поднялся с раскладушки, взял короткую кочергу, подкрался к двери, пнул и выскочил на улицу. Никого, наверное, все-таки кошка. Или еж. Кошки и ежи в ночи звучат необычайно громко. Ночь, облака, никаких звезд, никакой луны.

Я вернулся в котельную и подогрел чайник. На полке нашел безымянные пакетики в стеклянной банке, заварил, чай оказался черным. Налил в кружку. Надо, пожалуй, сходить к Снаткиной. Посмотреть, как там она. Переселяться я не собирался, только посмотреть.

Проверил «Подсмотрено в Чагинске».

Предлагали вернуть утерянные сережки, забрать найденную на Восьмом заводе кошку обыденной масти, ругали администрацию и предпринимателя Даниленко, который окончательно оборзел. Рекламировали ПВХ-теплицы, их завезли в «Хозторг» и продают со скидкой в 25 %. С квартирой никаких подвижек, правда, предлагали полдома в Высоком, в двадцати километрах от Чагинска, мне не подходило.

Я отложил телефон и стал стараться уснуть, но не мог избавиться от чувства, что снаружи кто-то, поэтому держал кочергу под рукой, и от этого не засыпалось. Дотянулся до папки Аглаи, достал наугад лист. На нем было написано. «Игорь Сажин, людоед».

Глава 7. Прошлым летом в Асгарде

Похоже, стал привыкать.

Я проснулся за несколько секунд до телефона, открыл глаза, увидел кирпичную стену с паутиной, мертвого пыльного паука, не успел ничего человеческого подумать. Звонил Вайатт Эрп.

— Не спишь?

— Слушаю.

— Слушай-слушай, москвич. Мы тут думали — может, два раза в день звонить? Чтобы ты не скучал. Там тебе не скучно?

— Приезжай — увидишь.

Эрп похихикал.

— Не, мы к тебе не поедем, это ты к нам приедешь. Как у вас там погода?

— Погода шепчет.

— Вот и мы тебе шепчем… Слушай, а давай я тебя буду называть Витуськой?

Эрп снова похихикал, что-то звякнуло, глухо, вроде поставили на конфорку чайник.

— Тебе не лень, Герасим? — спросил я. — Шесть часов утра, спал бы себе и спал.

— Работа такая, — ответил Эрп.

— Иди на пенсию, — посоветовал я.

— Молодой еще. Да и работы много, Витуська. Ты себе не представляешь, как много работы в наши дни… Сейчас вот тебя малёхо побуцкаю, потом еще одному из Рязани позвоню…

Эрп зевнул, снова звякнуло.

— В Рязани хорошо, грибы глазастее, бабы сисястее… Ты бывал в Рязани, Витуська?

Я промолчал.

— Я вот нет, — с сожалением сказал Эрп. — А хотелось бы. А как у вас там с бабами, в Чагинске?

Я промолчал.

— Ты что молчишь, москвич? Тебе-то мы уши не отрезали.

— Что?

— Дак холуя твоего мы почикали слегонца, — с легким сердцем в голосе сообщил Эрп. — Вчера. Да не, не бойся, не звери, одно оставили. У вас там почта есть? Я вышлю, тебе понравится.

Теперь уже я зевнул. Эрп стал подозрительно остроумен, при первой встрече он мне таким не показался.

— Ладно, Витуська, это шутка, — сказал Эрп. — Не надорви здоровье, оно нам еще понадобится. Бывай, москвич, я тебе еще позвоню.

Эрп отключился.

Теперь не уснуть. Часа бы два еще подремать… Я попробовал, представляя, как Современный Прометей работает с Перу или с Чили, или подземных рыб, или нарезание резьбы, но сна мне это не принесло. Тогда я набрал Луценко, тот сразу ответил.

— Как дела, Миша? — спросил я.

— Да ничего, — ответил Луценко. — В целом пока тихо. Ты чего так рано?

Сонным человеческим голосом.

— Друзья не беспокоили? — спросил я.

— Нет. Разве что наш излюбленный поэст.

— Уланов? Хочет денег?

— И комиссарского тела. Но денег больше. Мне кажется, он… окрылен успехом.

— Москва?

— Угу, — ответил Луценко.

Луценко в полном порядке. А Уланов собрался стать на лыжи. Неблагодарный Карабас. Что же, я буду скучать по Дросе и Тушканчику Хохо.

— Я думаю, его стоит прессануть, — сказал Луценко. — Как считаешь?

— Смотри сам. Этот лопнет, нового искать придется.

Плохо, найдешь его, а у него не Тушканчик Хохо, а какой-нибудь Вомбат Вурци, мучайся потом.

— Невыносимо с тобой согласен, — сказал Луценко. — Поэст Уланов краев не видит, пора его поучить.

Луценко стало смешно. Им всем смешно. Сначала смешно, потом не очень.

— Слушай, Вить, а давай к этим обратимся, а? Пусть они Видоплясову прижгут чего-нибудь, станет сговорчивее.

— Можно попробовать, — сказал я.

— Или наоборот, приморозят… — размышлял Луценко. — А как там у тебя дела? Перспективы обозначились?

— Не знаю. Пока непонятного много, но в процессе. А у тебя?

— Работаю. Бодаемся с Верхне-Вичугской компанией.

— И как?

— Упыри, как всегда, но есть подвижки. А что ты так рано звонишь?

— Где рано, скоро семь.

Эта информация определенно озадачила Луценко, кажется, он полез сверяться с часами.

— Действительно… Ладно, Витя, мне бежать пора…

Луценко отключился.

Я сел в раскладушке и неожиданно почувствовал усталость. А я успел от усталости отвыкнуть, умеренно здоровый образ жизни, хорошие витамины и хлорофилл сделали свое дело, я чувствовал себя энергичным практически всегда. Но сейчас нет. Сейчас я хотел спать и не напрягаться, возможно, это радон.

Кстати. Я взял бутылку, принял хлорофилл. В котельной нет холодильника. Конечно, на улице не жара, но холодильник не помешал бы, в него можно поставить минеральную воду и ряженку.

Мысль о ряженке слегка испортила настроение, я вспомнил канал «Молодость 50 +», сейчас я от него отписался, но раньше заглядывал регулярно. Так вот, в ролике «20 признаков старения» наряду с оволосением ушей, высыханием кистей рук и выпирающей холкой указывалась и ряженка. Автор канала утверждал, что детство — пора молока, что в молодости человек любит йогурт, в среднем возрасте переключается на кефир, а если потянуло на ряженку, то стоит озаботиться примеркой деревянного макинтоша. Кефир я разлюбил года три назад.

Приняв хлорофилл, я приказал себе ощутить бодрость и через несколько минут действительно ощутил ее. Посетив хозяйственный блок, я решил погулять пешком, погода благоприятствовала, дождя нет.

Я покинул котельную и отправился в сторону центра. Семь утра, на улицах никого, возможно, сегодня суббота.

Через дорогу от библиотеки в бывшем здании «Культтоваров» помещалось бюро микрокредитования «Перехват», метров через сто на перекрестке Кузнецова с Советской обнаружились два новых дома, заведены под крышу и брошены, окна забиты досками, забор отсутствует, по участкам борщевик — высохшие прошлогодние зонты и яркий зеленый подлесок; я повернул на Кузнецова, здесь заборы имелись. Здесь и раньше они были, только прозрачные штакетные палисадники, а теперь сплошные двухметровые из спревших серых досок, перед заборами гнили и прорастали дикой рябиной брошеные рейки. Я шагал по земле, стараясь размышлять по возможности о постороннем, в частности о неблагодарности поэста Уланова, рано или поздно я ожидал от этой дешевки измены, но она случилась рано. Дальше переулок Степанова, за ним городская администрация. Почувствовав дыхание самой жалкой популярности, поэст Уланов решил плюнуть в руки своим благодетелям; возможно, Луценко прав, и к этому лирику стоит отправить Вайатта Эрпа вместе с его убедительностью, разгородить слегка. Городская администрация.

Мэрия. Портик, белые колонны, балкон с пузатыми фольклорными балясинами, герб, флаг. Бывшее здание горсовета, построенное в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году к третьей годовщине присвоения Чагинску статуса города. Строилось, без сомнения, на вырост, поскольку масштабом значительно превосходило Чагинск в пятьдесят шестом, превосходило в две тысячи первом и продолжало превосходить сейчас. Думаю, такого здания легко хватило бы на пять Чагинсков, муниципия не по размеру.

Каким-то фантастическим образом трубы продолжали лежать возле забора мэрии, зелень вокруг была с толком подстрижена, а сами трубы выкрашены черным. Я довольно долго глядел на трубы и размышлял об их здесь наличии, что это: интересный дизайнерский ход, бесхозяйственность, запасливость, административный арт? Ответа не нашел, зато заметил, что за мной следят. Из переулка Степанова, из-за угла быстро выглянула и скрылась фигура в камуфляжном костюме.

Подполковник. Все-таки не удержался. Пусть ему поперек.

Я сделал на телефон несколько демонстративных снимков мэрии и отправился дальше, мимо котельной, мимо двух единственных бодреньких с виду пятиэтажек, мимо красно-белой мачты мобильной связи, повернул на Любимова, прижался к забору, досчитал до двадцати.

После чего осторожно выставил из-за угла телефон и сфотографировал.

Камуфляж приближался. Шагал вдоль обочины, держась правее, чтобы в случае чего укрыться в зарослях сирени. Я приблизил изображение.

Мужик.

Камуфляжный охотничий костюм, «Ястреб» или «Пустельга», скорее, «Пустельга». Дорогой, «пиксели», комбинезон, длинная куртка, примерно в таком Гандрочер Кох, вооруженный карабином «СКС», сражался с игровым автоматом «Морской бой» и одержал в этой Цусиме безоговорочный триумф. Лица под капюшоном не видно, рост выше среднего, сутулый преследователь. Сначала я решил выступить ему навстречу, но передумал в пользу неожиданного маневра и сам укрылся в сирени.

Сочинитель Уланов, без сомнения, заслуживал самой решительной педагогики, иначе в нашем бизнесе никак. Если неосмотрительно позволить поэсту просить прибавки к содержанию, то скоро дятел сядет на шею. Я вдруг подумал, что пообщаться с Эрпом — хорошая идея, от этого общения Уланов только выиграет, многих русских поэтов не понимали и периодически секли на конюшнях как метафизических, так и буквальных.

Человек в камуфляже показался из-за угла и приблизился. Если честно, я не представлял, что делать, возможно, стоило пропустить его мимо, а потом напасть со спины, кулаком по затылку или толкнуть и поставить подножку. Но я просто шагнул из сирени. Фигура шарахнулась в сторону и попробовала сбежать.

Бегать в «Пустельге» нелегко, у нее засадное назначение. Бегать по грязи в камуфляжном костюме по песчаным улицам Чагинска непросто вдвойне. Бег по утренним улицам укрепляет половые органы. Я быстро догнал его, но держался чуть поодаль, дожидаясь, пока камуфляж выдохнется и утратит способность к активному сопротивлению.

Это случилось напротив службы занятости населения, камуфляж захрипел, перешел на шаг, остановился и снял капюшон.

Роман.

Время ускорилось.

Стоял, быстро и тяжело дыша, упершись ладонями в колени, по лбу пот.

— Вот отсюда я ни хрена не понимаю, — сказал я. — Ни хре-на.

— А что тут непонятного? Я же тебе говорил про книгу! Собираюсь писать, вот и приехал…

Роман потерял дыхание, перхал как заслуженный курильщик.

— Я тебе рассказывал про книгу…

— Да хрен с ней, с книгой! Зачем убегал-то?!

Роман выпрямился.

— Зачем убегал? — повторил я.

Роман чувствовал себя неуютно, причем, как мне показалось, эта неуютность происходила не от ситуации, а от «Пустельги». Глупо ехать в Чагинск в «Пустельге», это все равно что надеть фрак на День строителя, купил бы лучше нормальную человеческую «Горку».

— Не хотел с тобой встречаться, — ответил Роман.

— Почему?

Быстро соврать — большое искусство.

— Не знаю! — злобно прошептал Роман. — Тут… непонятно, короче… странно… Я хотел сначала понаблюдать…

Роман оглянулся. Не удержался и я. Из окна ближайшего дома на нас смотрела угрюмая женщина.

— Давай пройдем куда-нибудь, — сказал Роман. — Мне не нравится разговаривать здесь, у всех на виду.

Угрюмая женщина фотографировала нас на белый телефон. Я с некоторой печалью подумал, что это Выдра Лариса. Что сейчас она нас сфотографировала, а вечером выложит в «Подсмотрено в Чагинске» и гадость припишет.

— Тут недалеко парк, — сказал я. — Меньше километра. Можно поговорить там.

— Ну пойдем.

Мы свернули на малую улицу Крутикова, здесь росла рябина. Роман шагал, пыхтя, выдохся, бедолага, в забегах, и два раза останавливался возле колонок, пил воду; в третий раз на перекрестке Парковой решил набрать в пластиковую бутылку, а я сказал ему, что здесь повсеместно радон, Романа это не смутило.

После этого молчали. Я обдумывал предстоящую беседу, впрочем, не очень интенсивно, Роман, полагаю, тоже. Пару раз нам попадались вялые встречные, постепенно Чагинск просыпался и начинал шевелиться, непосредственно возле парка нас обогнала первая машина, это был «УАЗ».

Парк был засыпан высохшей хвоей, под которой не угадывались ни дорожки, ни трава, в некоторых местах хвоя была по колено, похоже, ее не убирали несколько лет. Травы в парке не осталось — или голая земля, или хвоя, некоторые сосны погибли, но ответственно продолжали стоять.

— Сосны долго не живут, — заметил Роман. — Может, их время?

— Наоборот, — возразил я. — Сосны по сто лет стоят. Тут… Не знаю, что тут.

— Видимо, древоточцы, — сказал Роман. — Сорок процентов леса в России поражено бурыми древоточцами, вчера сказали по телику.

Бурые древоточцы — и этот туда же.

Полукруглая эстрада тонула под хвоей, на длинных лавках скопились стожки, мы расчистили место и расположились.

— Ну, давай разговаривать, — предложил Роман. — Наверное, нам много есть про что поговорить…

Я ждал. Зловещие древоточцы продолжали свое разрушительное действие, я почти слышал, как они вершат в окрестных соснах свои безобразные лазы.

— Ты спрашивал, почему я за тобой следил — так вот потому и следил! Потому что странно все с первого шага…

Со второго шага тут все еще страннее.

Подполковник Федор.

Роман. У меня было предчувствие, что я его увижу.

Аглая. Надо ответить на гостеприимство, пригласить… Некуда тут приглашать, в Овражье разве свозить, если там есть ресторан…

— Я сюда на поезде приехал, — сказал Роман. — Утром тут скорый на Улан-Батор останавливается, я на нем.

— В шесть утра?

— В шесть пятнадцать, — уточнил Роман.

В шесть пятнадцать поездом «Москва — Улан-Батор» Роман Большаков прибыл в Чагинск, на перроне он не увидел никого, кроме одного человека.

— Я вышел из вагона, — сказал Роман. — Со мной два поляка, кажется… А на перроне стоял человек, но поляков он не встречал.

— При чем здесь поляки?

— Да нет, мне просто показалось, что они поляки, может, и нет. Тот человек на перроне… это как раз Федор и был.

— Федор?

— Ага. Я его узнал. Заматерел… но это он.

— Наверное, встречал свою жену, — предположил я. — Его жена в отпуск уезжала.

— Прибыли только я и поляки, никакой жены. Поляки сразу делись куда-то, а Федор стоял, смотрел… на меня смотрел.

Добросовестный шериф инспектирует ближние улусы, лично проверяет вновь прибывших йоменов.

Маловероятно.

— И что? — спросил я.

— Я подумал, что ты ему позвонил, — сказал Роман. — Чтобы он меня, значит, встретил. Ты ему звонил?

— Нет.

— Не звонил и не предупреждал?! — сощурился Роман.

— Нет. Да с чего мне его предупреждать? Он мне не друг, не помнишь, что ли? Забыл?

Роман расстегнул карман.

— Не забыл. Но все равно… странно. Что он тогда на вокзале делал?

— Я ему не звонил, — сказал я. — Но…

Убедительных объяснений присутствия Федора на вокзале не находилось.

— Он мог поляков встречать, — сказал я. — Здесь после войны аковцы химичили, на Номже захоронение отдельное. Родственники приезжают иногда, Федора могли попросить за ними приглядеть. Вдруг они здесь пробы берут.

— Чего пробы-то?

— Тут радиация из земли прет, — сказал я. — Фон с каждым годом повышается. Местные думают, что там…

Я указал под эстраду.

— Там не все так однозначно. Помнишь котлован? Так вот, стройку свернули, потому что им военные по шеям надавали.

Роман поморщился.

— Военные надавали по шеям НЭКСТРАНу? — с сомнением спросил он.

— Ну, тогда НЭКСТРАН был еще немного не тем НЭКСТРАНом…

— А почему нельзя было обсудить стройку заранее?

— Секретность, помноженная на бардак, — объяснил я. — Бардак, доведенный до секретности. Когда выяснилось, что тут под землей стратегический объект, стройку прикрыли. Поэтому за всеми приезжими ведется наблюдение, особенно за иностранцами. Это они говорят, что на могилки приехали, а на самом деле подрывать нашу боеспособность.

— Это ты прямо сейчас выдумал? — спросил Роман.

— Да это всякий придурок тут знает. Хотели построить небольшой бумажный комбинат, но ошиблись с местом котлована, вода из реки начала просачиваться в стартовые шахты…

Роман скептически похлопал в ладоши.

— Мертвая рука, — сказал Роман.

— Не понял…

— Твоя новая книга будет называться «Мертвая рука»? Типа никто не знает, но под городом расположен узел системы всеобщего гарантированного уничтожения… Витя, это паршиво.

Паршиво. Тема убогая, это ясно, но Романа стоило разговорить.

— Тогда почему прикрыли стройку? — спросил я.

— Стройку прикрыли, потому что стройки никакой и не было, — ответил Роман.

— То есть?

— Витя, не прикидывайся дурачком, это еще тогда понятно было, с первого дня. Если люди что-то копают, это не значит, что они строят, порою копка ценна сама по себе. Но это не важно. Важно, почему Федор встречал меня на вокзале. Почему?

— Не знаю, — ответил я. — Мне кажется, он на нервах. Кстати, ко мне он тоже наведался.

— Наведался… Но, если честно, я подумал, что это ты ему сообщил. И… И я не особо удивился, когда увидел здесь тебя.

Последнюю неделю я вообще ничему не удивляюсь, в эту неделю все пошло не так. Даже не пошло, а покатилось с горы. С конференции. С того момента, как пуристка пыталась выцарапать глаза Уланову, а методистка застряла в дольмене. Эти события нарушили шаткую гармонию вселенной, и теперь человечеству предстояло пожать горькие и жесткие плоды.

— А сам? Все-таки зачем приехал? — спросил Роман. — Тебе же неинтересно было.

— Говорю же, передумал.

— И почему же ты передумал? — спросил Роман.

— Знаешь…

— Витя, давай без вранья! — попросил Роман. — Врать тебе не надоело?

— Хорошо, — согласился я. — Давай без вранья. Я действительно не собирался в Чагинск, — сказал я. — У меня выставка скоро, мы вовсю готовились… Потом… произошли некоторые события.

Роман убрал руки в карманы костюма, а я подумал, что в них наверняка нечто припасено — травматический пистолет, раскладная дубинка, ударный газовый баллончик, электрошокер. Второе явление Романа в Чагинск вряд ли осталось безоружным. Здравая мысль, сам я об этом не подумал, а идея хороша, оружием запастись стоит. В машине у меня, разумеется, наличествует монтировка, однако в повседневном использовании она не всегда удобна, пожалуй, стоит подыскать обрезок арматуры или нож. Кочергу.

— Дело в том, что я получил некоторую посылку, — сказал я.

— Посылку?

Роман пошевелил руками в карманах, в «Пустельге» обширные карманы, в таких легко поместится кастет. Кистенек-волкобой. Свинчатка.

— Посылку, значит, — утвердительно сказал Роман. — Давно?

Первым делом он спросил не о содержимом посылки, а о том, когда она пришла.

— Примерно… за несколько дней до тебя. До того, как ты прилетел.

Роман достал руки, пустые.

— Почему не рассказал? — спросил Роман.

— Я думал, что посылку прислал ты.

В парке хрустнуло, сломалось, умерло, но устояло еще одно дерево. Роман вздрогнул, но озираться не стал.

— Я?! Почему я?!

— Потому что совпадение, — сказал я. — Сначала посылка — потом твой визит. Тут невольно начнешь задумываться. А потом еще…

— А что прислали-то? — перебил Роман.

— Кепку, — ответил я. — Вернее, бейсболку.

Роман снова спрятал руки.

— Бейсболка…

Он закрыл глаза, было видно, как они бегают под веками.

— Та самая бейсболка?

— Не знаю. Похожа, во всяком случае. Прислали курьером, откуда — неизвестно, кто — неизвестно.

Роман открыл глаза.

— Это точно она?

Я не ответил.

— Согласись, это важно — настоящая это кепка или нет?

Снова хрустнуло, я чувствовал, что где-то рядом дерево, готовое на нас упасть. С виду они одинаковые, но некоторые настороже, бурые бестии прорыли в них слишком много проходов.

Роман обернулся на хруст. Кажется, ветер, он чесал и раскачивал за макушки сосны, но Выдру Ларису я тоже не сбрасывал со счетов, она могла прятаться за деревьями и, подпирая их корпусом, создавать деревянный звук.

— Честно говоря, я был не очень к этому готов, — сказал я. — К этой кепке.

— Представляю… — Роман разглядывал деревья. — Представляю. Чрезвычайно неприятно.

— И неожиданно. Эта кепка вышибла меня из равновесия на два дня. Сначала думал, что розыгрыш.

— Договорились не врать, — напомнил Роман.

— Ладно, я не подумал, что это розыгрыш, я… Я вообще ничего не думал. Это было весьма некстати, все планы полетели, вся работа…

Я замолчал.

— А где… где сейчас она должна быть? — спросил Роман. — Кепка?

— По идее, в области, — ответил я. — Как вещественное доказательство.

— Разве их хранят так долго?

— Не знаю. Возможно, в особых случаях и хранят. А может, и не хранят, я этим не интересовался.

— Это понятно. Ты не куришь?

— Бросил.

— Да, и я… Если допустить, что кепка настоящая, то возникает вопрос: зачем ее тебе присылать?

— На ней пятна, — сказал я. — Скорее всего, она настоящая.

— Скорее всего, хотя… Зачем все-таки прислали, как думаешь?

Гандрочер Кох, Дрося, Остап Висла и брат его Струмент, уповаю на мощь и силу вашу, Выдра Лариса приближается.

Зачем?

— Ответ напрашивается, не так ли? — улыбнулся Роман.

— Напрашивается… Но есть некоторые варианты.

— Я особо вариантов не вижу, — сказал Роман. — Некто хочет, чтобы мы нашли убийцу. Если на кепке кровь, то это кровь убийцы…

Подул ветер, мертвая хвоя начала падать с костяным звуком, словно вокруг сыпались жженые рыбьи ребра.

— Само по себе убийство не доказано…

— Если это не убийство, зачем присылать вещи? — спросил Роман.

Резонно.

— Кто-то хочет, чтобы именно мы…

— Рома, это выглядит как паршивая беллетристика, — перебил я. — Еще хуже «Мертвой руки». Беллетристика и бред.

— Но ты же приехал.

Спорить с этим бессмысленно. Приехал.

— Кто-то хочет, чтобы именно мы поставили в этом деле точку, — закончил Роман.

— Почему же некто не сделает это сам? — спросил я.

— Понятия не имею. Причины могут быть самые разные, допустим, этот некто не хочет светиться. Или, напротив, он слишком известен и рассчитывает остаться в тени. Но желает, чтобы правда открылась.

— Слишком длинная комбинация, не находишь? Как-то… чересчур? И с отсрочкой. Зачем этот некто ждал семнадцать лет?

Роман поднялся со скамейки и переместился к эстраде, засыпанной хвойным перегноем. Запрыгнул — и преобразился, на эстраде он смотрелся гораздо лучше, чем на скамейке, все-таки Роман хоть и бывший, но артист. Дыхалка только сдулась.

— Тоскуешь по сцене? — спросил я.

— Нет, не особо. Видимо, танцы все-таки не мое.

— Никогда не поздно вернуться, — сказал я. — Могу дать пару советов по ребрендингу.

— Ребрендинг?

— Пашу Воркутэна помнишь? Надел костюм — стал человеком! Павел Воркутинцев и его «Романтические вечера»! Как говорил наш друг Хазин, имеет-таки успех.

— Говно всегда на плаву, — довольно злобно выразился Роман. — И имеет-таки успех.

— И ты бы смог, — сказал я. — Ромец Больший и Кусь Кусец…

— Ну, хватит! — Роман нервно спрыгнул с эстрады. — Давай про дело лучше. Зачем тот, кто послал кепку, ждал столько лет?

— Не знаю.

— Это меня и пугает, — сказал Роман. — Человек с таким терпением… Хотя…

Роман забрался на скамейку.

— Некто мог получить доступ к доказательствам лишь недавно, — сказал он. — Некто мог потратить все эти годы на… изучение. Вот тебе и отсрочка.

— Почему некто не отправил улики в следственный комитет? — спросил я. — К чему все эти игры?

— Любой классический детектив несет в себе игровой момент, — возразил Роман. — «Десять негритят», «Собака Баскервилей», патер Браун…

Он перепрыгнул на другую скамейку, скамейка затрещала. Мир неизбежно падет под силой бурых древоточцев.

— У нас там вроде как трагедия в анамнезе, — напомнил я.

— Трагедия есть основа всякого классического детектива. А детектив всегда игра.

— Тебя не смущает, что мы тоже присутствуем в этой игре?

— Так тебя, Витя, никто за гланды не тянул. Ты же сам сюда приехал. Мог бы не приезжать, мог бы кепку сжечь — и все дела. Но ты ее не сжег.

Роман прыгнул неудачно, нога съехала на сгнившей хвое, Роман упал на спину, громко стукнулся о скамейку головой.

— Лично я этому рад, — сказал Роман, лежа на земле. — Она с тобой?

— Да.

— Прямо сейчас?

— Нет, конечно. В сторожке. В котельной.

— Оригинально…

— Не таскать же ее с собой?

— Разумно.

— Насколько я понимаю, тебе тоже кое-что прислали.

Роман сел, потрогал лоб.

— Как догадался? — с некоторым разочарованием спросил он.

— Игровой элемент, — ответил я. — Мы оба примерно в одно и то же время приезжаем в Чагинск по одному и тому же делу…

Мне прислали кепку, которую носил убитый Костя Лапшин, сын девочки, в которую я был влюблен еще до блондинки.

— Логично предположить, что второму участнику этих чудных скачек черная метка тоже была отправлена.

— Ладно, — сказал Роман. — Ладно, если уж без вранья…

Он огляделся.

— Ты прав, я кое-что получил, — сказал Роман негромко. — Посылку.

Роман поднял с земли зеленую сосновую шишку, стал расковыривать чешуи.

— Помнишь, я тебе рассказывал, почему всем этим заинтересовался? — спросил Роман. — Мы тогда в ресторане еще сидели? В бухте?

— Помню. Там неплохие стейки.

Неделю тому назад. Или меньше.

Чагинск, город на правом берегу Ингиря, один из центров деревообрабатывающей промышленности, скипидарная столица России. Я забыл, как звали блондинку. Нет, на самом деле.

— Ну вот, стал я, значит, всем этим интересоваться, — Роман увяз пальцами в шишке, перемазался в смоле и не мог от нее избавиться. — Стал записывать в тетрадку, а потом решил сюда позвонить. Никого не знал, нашел номер библиотеки, а тут девчонка эта…

Пальцы окончательно перетянули внимание Романа, смола потемнела, сгустилась, Роман принялся растирать смолу по скамейке и, пока не справился, рассказ не продолжил. Я ждал, я сам частенько вляпывался в эти несносные шишки.

— Та, которая стихи читала. Она сейчас в библиотеке работает.

На сцену с вызывающим видом опустился круглый воробей, безымянный, его привлекла разворошенная хвоя, и теперь он собирался поживиться муравьями.

— Так вот, я решил ей позвонить… То есть в библиотеку позвонить, но она в ней как раз работала. А эта та самая Глаша, что тогда стихи читала. Про Иону. Помнишь, тот дикий день?

— Смутно. Но стихи припоминаю. Красивые.

— Гениально стихи читала… — сказал Роман. — Гениально, больше никогда такого не слышал. Так вот, я позвонил, мы поговорили… Я попросил ее что-то вспомнить из того дня, но она не помнит, ну, сколько ей было…

Роман неметко кинул шишку в воробья. Воробей не улетел.

— Да и что по телефону расскажешь… — продолжил Роман. — Одним словом, никакого толка от разговора не получилось, но это не важно. Через три дня после этого звонка мне прислали. Смотри!

Роман расстегнул нагрудный карман «Пустельги». За секунды, которые он шарил по карману, я успел вообразить предметы, которые могли ему прислать.

Сабля. Я подумал это первым и сразу же понял, что глупо, какая сабля в кармане? Однако фотография сабли в кармане вполне могла уместиться. При чем здесь сабля?

Серебряный клоп. То есть железный. Стальной. При чем здесь опять же клоп? Но в голове проскочило именно про клопа.

Нож. У мальчишек были с собой ножи. Роман мог держать в кармане фотографию ножа.

Я ошибся, Роман достал из кармана зажигалку.

Квадратная бензиновая зажигалка. С растрепанным американским орлом.

— Вот такая посылка, — сказал Роман.

Зажигалка Федора, тогда он едва не спалил нас на стогу, подполковник.

Роман поставил зажигалку на скамью между нами.

— Зажигалка-зажигалка…

Потускнела. Но эмаль стерлась не до конца, на гриве орла белила, на лапах золото.

— Я проверил на всякий случай, — сказал Роман. — Ни ДНК, ни отпечатков, можешь посмотреть, если хочешь. Бензин выветрился.

— Кто прислал?

— Не знаю. Курьер оставил, как тебе. Ни записки с пояснениями, ничего. В коробке зажигалка в пупырчатой пленке — и все.

— И с чего ты решил, что зажигалка связана с Чагинском? — спросил я.

— Я видел ее раньше.

Семнадцать лет тому назад на берегу Ингиря я подарил зажигалку пацану. Косте Лапшину. Я не сомневался, что Костя отправился в лес, прихватив зажигалку с собой. И что тот, кто встретил его в лесу, оставил эту зажигалку себе. Наверное. На память.

А теперь отправил ее Роману.

Мне бейсболку, зажигалку Роману. Выдра Лариса и брат ее Песец.

— Я ее точно где-то видел, — повторил Роман.

— То есть? Здесь? В Чагинске?

Роман потер виски, прилип пальцами к волосам, дернул, поморщился.

— Да, здесь. Возможно, в тот день… Или позже.

Роман уставился на перепачканные пальцы.

— Я ее точно где-то видел, — повторил он. — Точно…

Он снова потер пальцы.

— Может, еще вспомнишь, — предположил я.

— Наверное, это важно, — сказал Роман. — Прислать зажигалку именно мне. Наверное, это что-то значит. Как думаешь?

Если он действительно видел зажигалку после праздника, то, скорее всего, в руках убийцы. Логика простая.

— Думаю, ты прав, — согласился я. — То, что зажигалку прислали тебе — это действительно важно.

— А почему тогда бейсболку отправили тебе?

— Я ведь тоже ее помню, — признался я.

— Откуда?

Я видел ее один раз.

— Я видел эту кепку однажды, — сказал я.

В то утро, когда на берегу Ингиря подарил Косте Лапшину зажигалку с бровастым американским орлом.

— Костя Лапшин приходил в библиотеку, — сказал я. — За день или за два до исчезновения. Он дружил с Аглаей. И эта кепка была на нем. Я ее запомнил, потому что мечтал съездить на Кубу…

— Ты ее сфотографировал?!

— Нет… Зачем?

— Вот ты сейчас придешь в котельную, а кепки нет!

Мысль хорошая, кстати.

— Потом невозможно будет ничего доказать! Что эта бейсболка вообще существовала!

— Доказать и так ничего нельзя, — сказал я. — Зажигалка и бейсболка — это не улики, любой адвокат такими уликами задницу вытрет. Можно посмотреть?

Я взял зажигалку. Мне показалось, что она не пустая внутри, а заполненная металлом, слиток. Та самая? Я не мог сказать наверняка. Подобных зажигалок, наверное, сорок тысяч наделали и продали в привокзальных ларьках. Бензином давно не пахнет, эмаль стерлась…

— Как ты думаешь, кто послал? — спросил Роман. — Подозрения есть?

— Ну, если…

— Федор, — сказал Роман.

Федор Сватов, подполковник.

— Вряд ли, — возразил я. — Он сволочь, но не дурак. Да и зачем ему?

— Ну… теоретически… Да, мотивы хиленькие. Представляется…

Мне не представлялось даже теоретически.

— Месть, — предположил Роман.

— За кого?

Я усмехнулся.

— С чего бы ему мстить?

— Они же ее довели… и она повесилась…

— Это как сказать, — заметил я.

— То есть?!

— То есть это мы думаем, что она повесилась.

Роман вынул блокнот, стал записывать.

— Сам понимаешь, Рома, если вариантов… тьма. И ворошить старое Феде на фиг не нужно, я это понял, как его увидел.

Роман продолжал записывать.

Зажигалка тянула руку. А вдруг она золотая, подумал я. Шутка такая, взял зажигалку, залил золотом…

— А совесть? — спросил Роман. — Его могла замучить совесть.

— Федор и совесть — вещи несовместные, — заверил я. — Ты уж мне поверь.

— Тогда кто?

— Допустим… Зизи.

— Кто?!

— Зинаида Захаровна Охлопкова, мэр города.

— С чего бы вдруг она?

Дилетантский детектив. Сидим под падающей хвоей, гадаем, Роме, кажется, нравится.

— Зинаида Захаровна заведовала «Дружбой», уволена с пинком, бедствовала, внезапно стала мэром. Мутная история, не находишь?

— Пожалуй.

Я подкинул и поймал зажигалку. Вполне себе золотая. Или палладиевая, что там тяжелее золота?

— Допустим, она что-то узнала про убийство, — сказал Роман. — И использовала эту информацию, чтобы стать мэром. Но зачем ей сейчас присылать улики, да к тому же нам?

Ответа на этот вопрос у меня не было, поэтому я сказал:

— Был еще такой Бородулин, он заведовал краеведческим музеем.

Она заведовала клубом, он заведовал музеем, судьба их связала вместе крепким носочным змеем, пятнадцатая баллада об убийстве.

— А он-то каким тут боком? Мотив?

— Мотива могло и не быть, — сказал я.

— Маньяк?

— Почему нет? Он мне всегда, кстати, не нравился. Мутный человечишко, чей-то родственник, надо к нему зайти.

— Бородулин…

Роман записал Бородулина.

— Тогда надо записать и чучелмейстера, — сказал я. — Я не помню, как его звали, вычурное что-то…

— Почему чучельник?

— Чучельники нередко маньячат. Норман Бейтс, например. Потом он явно непростой чучельник, чучельник-затейник… Нет, чучельника со счетов не сбрасываем.

— Кто еще?

— Светлов, — сказал я. — Алексей Степанович.

Роман хмыкнул и отобрал зажигалку.

— Светлов Алексей Степанович, ага. Между запуском автоматического зонда на Марс и испытаниями термоядерного реактора он немного шьет и поигрывает в «Четыре трупа». Ха-ха.

— А что такого? — спросил я. — Может, ему надоело без конца запускать автоматические зонды к Марсу, может, он решил вспомнить молодость? Некоторые становятся сентиментальными в определенном возрасте.

Воробей наклевался муравьев и принялся вызывающе купаться в пыли перед эстрадой.

— Вряд ли его можно считать главным подозреваемым в этих рассылках, — сказал Роман. — Ему-то зачем эти игры?

— Не знаю… Он эксцентричен.

— Многие миллиардеры эксцентричны, — возразил Роман. — Каждый второй Тони Старк, каждый третий Брюс Уэйн, обычное дело.

Алексей Степанович заполнил зажигалку тритием и отправил ее Роману. Забавный розыгрыш, чего уж там.

— Светлов эксцентричнее других, — сказал я. — Помнишь последний день?

Последний день, высок и страшен.

— Это ничего не доказывает и ни на что не указывает, — сказал Роман. — Но я согласен, сбрасывать его со счетов не стоит. И потом… Он слишком часто встречался.

Кстати, точно, я сам про это еще тогда думал. Они слишком часто мне встречались, и Федор, и Светлов. Посторонние люди так часто друг другу не встречаются.

— Механошина еще запиши, — посоветовал я.

— Механошин… Механошин. А он разве не это? Вроде Механошин… не в полной мере жив.

Неплохо научился излагать.

Роман полистал блокнот.

— Да, мертв, — подтвердил он.

Мертв, как собачье дерьмо.

— И снова игровой момент, — сказал я. — Все считают, что Механошин мертв, а он появится в решающий момент. Как такой твист?

— Разве его не похоронили?

— Тем интереснее.

Роман записал в блокнот Механошина.

— В принципе, ты прав, — сказал Роман. — Судья в «Десяти негритятах» тоже притворился мертвым. Кто дальше?

— Хватит.

Я поднял шишку и швырнул в воробья, попал, воробей, возмущенно чирикая, продолжил возиться в песке, мощная когтистая тварь.

— Кандидатуры, безусловно, достойные, — Роман помахал блокнотом. — Теперь осталось собрать материал…

— Какой материал?!

— ДНК, разумеется.

— Ты что, Рома, телевизора пересмотрел?! Ты сам себя слышишь?!

Воробей, испугавшись, ретировался.

— Это наиболее разумный шаг, — невозмутимо сказал Роман. — Восемьдесят процентов особо тяжких преступлений раскрываются с помощью ДНК-тестов, это официальная статистика.

Сорок процентов реальности поражено бурыми древоточцами.

Я все еще не мог поверить, что Роман всерьез. Хотя надо было — он в Чагинск приехал явно за этим.

Интересно, почему хвоя не осыпалась раньше?

Роман ждал, что я ему отвечу.

Нет ничего безнадежней возвращения.

Возвращение — удел проигравших.

Пусть и со щитом — удел проигравших.

Возвращаются те, кто не смог дойти.

Возвращаются те, кто испугался на полпути.

Иррационально, необъяснимо.

Современный Прометей слеп.

Современный Одиссей обречен.

Пауза затягивалась. Мы сидели в парке города Чагинска, вокруг шептала падающая хвоя, мы молчали.

— Ты как? — спросил наконец Роман. — Что решил?

Он прав. Зачем я тогда приехал?

— Не хочется идти тропой инфантила, — сказал я.

— Это говорит писатель.

— Сочинительство не равно инфантилизму.

— Ага. Не всякий инфантил писатель, но всякий писатель инфантил.

Признаться себе в этом практически невозможно. Годы учат ядовитым парадоксам. Возвращение всегда возмездие.

Возвращение есть возмездие. Для тех, кто возвращается, и для тех — кто оставался.

Поприще инфантила, Роман прав.

— Немного побуду, — ответил я.

Из двух зол выбирают с бо́льшими сиськами, так говорил маэстро Крыков.

— Ну побудь. Только, Витя, давай договоримся…

— Мешать не стану, — пообещал я.

Телефон. Я вздрогнул, телефон… Звонок словно упал, я услышал его над собой, у верхушек сосен, сначала еле различимый, потом все громче и ниже и вот уже в кармане.

Я ответил.

— Привет, москвич, — жирно произнес Эрп. — Не скучаешь?

— Нет.

— Рад за тебя. Слушай, будь другом, зайди в местные запчасти, посмотри карб на «Оку», может есть…

Я слушал его три минуты. Эрп рассказывал про карбюратор для «Оки», у его деда «Ока», тачка-огонь, но родной карб не тянет, он бы воткнул тюненый, но дед не разрешает…

Через три минуты Эрпу надоело.

— Ладно, москвич, отдыхай пока, а мне тут бежать пора…

Эрп отключился.

— Наверное, Роман, ты прав, — сказал я. — Раз я здесь… Все равно делать нечего… Какой у тебя план?

— Надо собрать образцы, — снова сказал Роман.

— У кого? — не понял я. — У всех подряд?

— У всех подряд не требуется, у основных фигурантов. И многие из них в Чагинске, между прочим…

— Погоди-погоди! Ты это серьезно?!

— Вполне.

— Я, если честно, не очень понимаю…

— Но ты приехал, — в сороковой раз напомнил Роман. — И захватил бейсболку.

Ладно, буду терпелив, я могу вытерпеть Эрпа, Романа вытерплю с закрытыми глазами.

— Неужели тебе неинтересно? — поинтересовался Роман.

Я не ответил.

— Ты же писатель. А тут такая история…

— Да нет тут истории.

Восемнадцать параллаксов в секунду, вот протяженность моего терпения, Остап Висла тому свидетель, Молот Берии тому крепкая порука.

— Есть! — Роман потряс блокнотом. — Есть история!

— Допустим, — согласился я. — Допустим, мне лень спорить. Но как ты намерен… действовать? Попросишь Зизи плюнуть в пробирку?

— Волос вырву, — хмыкнул Роман.

— А Механошин? Он несколько… не в прямой доступности.

— Ну, это проблема решаема. А потом… Смысла с Механошиным нет, сам понимаешь.

Смешно. Нет, путешествие получается определенно забавным.

— Кстати, о кепке, — спросил Роман. — Ты с нее-то ДНК снять не додумался?

— Нет, — ответил я. — То есть да, додумался… Но не хотел в нашу лабораторию отдавать, отправил в надежную.

— И что? Когда результаты?

— Через неделю обещали. Может, чуть дольше.

— Правильно, — согласился Роман. — В первую попавшуюся лабораторию, само собой, нельзя. Надо по возможности соблюдать… технику безопасности.

Рома говорит мне о технике безопасности.

Я улыбнулся, Роман заметил.

— Вить, скажи все-таки — зачем приехал?! — занервничал он. — Тебе плевать на книгу, ты же давно ничего не пишешь…

Нет, с годами люди неизбежно умнеют.

— Почему не пишу? Пишу… Собираю материалы.

Роман спрятал блокнот в карман.

— Видишь ли, Рома, возникли некоторые обстоятельства помимо кепки…

Я подобрал зеленую шишку. Из таких можно варить варенье. Или компот. Квас. Или кидать в самогон для аромата. Настоять на спирту. Откуда здесь зеленые шишки, деревья все высохли…

— Проблемы с бизнесом, — сказал я. — Решил взять небольшую паузу, одним словом. Опять же, финансы…

— Какие тут финансы?

— Мне Хазин позвонил.

— Хазин? Фотограф?

Роман тут же снова достал блокнот.

— Да. Мы с ним никак не пересекались, а тут прорезался. Как раз после твоего визита. Ты улетел, а Хазин позвонил. Вряд ли это случайность.

— Хазин…

Роман вписал в блокнот Хазина.

— Я думал он тоже… кирдык. В Интернете про него ничего…

— Жив, — заверил я. — И вполне бодр.

Роман болезненно сощурился.

— Слишком много совпадений, — сказал я. — Думаю, связь между событиями отрицать глупо.

— Связь, безусловно, есть, — Роман стал чиркать колесиком зажигалки. — Непонятно какая… А я про этого Хазина и думать, если честно, забыл… Так это он убедил тебя приехать в Чагинск?

— Отнюдь, Хазин убеждал меня сюда ни в коем случае не приезжать.

Роман крутанул сильнее и добыл из зажигалки несколько искр.

— То есть?

— Один старый добрый друг позвонил другому старому доброму другу, с которым не виделся долгие семнадцать лет. Помнишь, говорит, дружище, как мы с тобой в молодости были в славном городе Чагинске? Те чудесные, светлые дни так и стоят перед глазами! Так вот, дорогой друг, если ты сунешься в этот милый город Чагинск, то я тебе вырву глотку.

— Глотку? — уточнил Роман.

— Примерно так. Сказал, что не сможет мне гарантировать безопасность в этих условиях.

Роман с опаской огляделся, но парк был по-прежнему пуст. Думаю, в нем не очень часто гуляли, может, и вовсе не гуляли, хвоя опала в начале лета — это радон. Наверное, мы зря тут сидим. Сидим, а радон нас пропитывает.

— Не сможет гарантировать, — повторил я. — Но если я откажусь от своих опрометчивых намерений, то компенсация будет радовать даже моих потомков. Несказанно. Тогда-то я и понял — если сюда приеду, то Хазин сделается еще щедрее. И вот я здесь.

— И я здесь… Слушай, а Хазин кто сейчас?

— Не знаю. Но голос уверенно-испуганный, похож на начальника.

— И что собираешься делать?

Я не удержался.

— Писать книгу, — ответил я.

Не смог отказать себе в удовольствии.

— То есть книгу? — Роман поднялся со скамьи. — Какую?

— Эту самую. Про исчезновение.

— Но ее же я пишу, — возразил Роман.

— Ну и пиши. И ты пиши, и я. Потом посмотрим, у кого лучше. Культурный дарвинизм. Я, пока ехал, и название придумал. «Раскопки в Муми-доле».

— «Раскопки в Муми-доле»?! Ты же не хотел книгу писать!

Роман произвел руками незаконченное движение, словно собирался схватить меня за толстовку, а лицо у Романа вытянулось, стало обиженное и детское, вероятно, он на самом деле рассчитывал сочинить роман.

— Да ладно, Рома, шучу, — выдохнул я. — Не нужна мне твоя книга, пиши сам. А я… А я стану делать вид.

Это было смешно. Иногда я работал над книгами, но никогда не делал вид, что работаю над книгой.

— Я стану делать вид, а они на это поведутся.

— Поведутся? — спросил Роман.

— Абсолютно. Мы еще с места не сошли, а Хазин уже пену пустил. И Федя прибежал на вокзал на задних лапках. А если мы попробуем поговорить с местными… Сам Механошин восстанет из рыбьего праха и начнет ломиться в мою несчастную сторожку.

Пожалуй, неудачная шутка. Прости меня, Механошин.

— Для начала предлагаю посетить краеведческий музей, посмотреть на Бородулина. Можно сейчас сходить, тут недалеко.

— Предлагаю сначала пожрать, — сказал Роман.

— Пожрать?

— У меня со вчерашнего остался суп из сайры. Ты как?

Суп из сайры.

— Я очень хорошо варю рыбный суп, — заверил Роман. — Пришлось научиться, выбора не оставалось.

— Суп так суп, — согласился я.

— Вот и отлично. А ты в курсе, что если в суп из кильки в томате добавить лайм, имбирь и кокосовое молоко, то получается том ям. Один в один.

Но том яма у Романа сегодня не было, только из сайры. Сайра, вода, луковица, лавровый лист, сайры лучше две банки.

Мы отправились через парк к улице Любимова.

Хвои в этом направлении было гораздо больше, и она свалялась как войлок, что создавало затруднения для продвижения, приходилось либо брести напролом, либо задирать, как цапли, ноги.

— Наличие кепки позволяет нам провести сравнение, — рассуждал Роман. — Это первое, что приходит в голову…

Хвоя неприятно забилась в кроссовки и колола ноги.

Парк. Я знал его зеленым. Сложно поверить, но мы с бабушкой ходили в парк за грибами, бабушка могла найти грибы где угодно и в любое время года, хоть ранней весной; в парке росли в основном белые. Думаю, сейчас найти здесь грибы не получилось бы и у нее. Нет, здесь еще оставались небольшие островки жизни — откуда-то появились зеленые шишки, но… После сорока приметы осени видишь все чаще.

Бабушка говорила про чай — что чай ненастоящий. По мне, чай как чай, но бабушка настаивала, что он и близко не похож на тот, что продавался раньше. Я не знал вкуса настоящего. Но я помнил, как Ингирь кишел рыбой. Мы подбирались к берегу и топали — из воды выскаивали тучи перепуганных мальков, на которых из глубины тут же кидались голодные окуни. А в две тысячи первом рыбы не было, и для тех, кто родился в начале века — это обычная картина. Мы живем в засыхающем мире, пленка крутится все быстрее, иногда цвета почти неразличимы, и людям не снятся мобильные телефоны. Железный забор вокруг парка проржавел и лишился большей части прутьев, сохранившиеся были вывернуты и искалечены — видимо, следы работы черметчиков.

— Думаю, тот, кто отправил тебе кепку, рассчитывал именно на это. На то, что мы станем искать где-то здесь…

Протиснувшись через забор, мы оказались на Любимова и двинулись в сторону Сорока лет Октября, что немедленно вызвало у меня подозрения. Роман развивал тактику нашей деятельности:

— Можно осторожно попробовать собрать образцы у фигурантов. Волосы, окурок сигареты, ногти…

Роман явно злоупотреблял платформенными сериалами, впрочем, он прав насчет того, кто послал кепку, не исключено, что он тоже ценил платформенные сериалы.

— В принципе, неплохо, — согласился я. — Волос Зизи — моя давняя мечта, ребро Механошина — достойная цель. А еще можно обойти всех наших друзей, щелкая у них под носом зажигалкой, кто дернется — тот Черный Папа. А курить станем по очереди. Смотри-ка…

Напротив здания Первой школы блестел новенький билборд. Место вокруг него расчистили от посторонней зелени, чтобы было видно с разных сторон. Билборд в той же стилистике, что и в Овражном, содержание отличалось. Немолодой, но энергичный дядька в комбинезоне сидел за штурвалом комбайна, плывущего по неоглядным пшеничным пажитям. Далеко, на горизонте, поднимались белые, как паруса, корпуса зернохранилищ, механизатор уверенно вел машину торным путем продовольственной безопасности, «Достаток — уже сегодня!» — энергичным шрифтом сообщал билборд от лица хлебороба.

— Избирательная кампания скоро, — пояснил я.

— Вижу…

Роман сфотографировал билборд.

— Кстати, а куда мы идем?

— Ко мне. Я остановился у Снаткиной.

Если Снаткина жива, то у нее непременно кто-то останавливается. Роман стал рассказывать, как это случилось с ним, а навстречу опять стали попадаться люди, видимо, шли на работу.

— Я думал поймать возле вокзала такси — они там обычно стоят. Таксисты всегда знают, где что найти, но их не было. Потом смотрю — Снаткина чешет. Как всегда, с велосипедом…

Я слушал. Мы уже повернули на Сорок лет Октября.

— У нее есть еще комната, хочешь — переезжай, — предложил Роман. — Та же самая комната…

Та же самая комната ждет меня.

— Я подумаю… — сказал я. — Говорят, Снаткина ку-ку.

— Ку-ку, но так, без фанатизма, примерно на прежнем уровне. В чем-то стало даже лучше.

— В чем же?

— Теперь она смотрит телевизор в наушниках — сильно оглохла.

Снаткина оглохла. И Снаткина туда же, небесконечна.

— Проскрипции по вечерам сочиняет.

— Что? — не расслышал я.

— Записки. Вроде как донесения, работает каждый день.

— Кому доносит?

— Я так думаю, мирозданию.

Дом Снаткиной, как ни странно, увеличился в размерах. Я думал, случится иначе — дом съежится, как парк, одичавшие яблони повалят штакетники, борщевик перешагнет через канаву и войдет в сад. Но все оказалось по-другому. Снаткина нарастила дом немалым количеством приделок: двухэтажный сарай рядом с баней, погреб возле колодца, то ли большой парник, то ли оранжерея, то ли беседка, мансарда там, где были наши комнаты, еще один гараж и еще одна баня. Старый дом потерялся где-то внутри, а новостройки успели обрюзгнуть и облезть.

— К чему эта обильная архитектура? — спросил я.

— Я особо не спрашивал. Думаю, это строилось впрок. Вот моя бабушка, как только у нее появлялись деньги, покупала телевизор. Или радиоприемник. Накопилось пять телевизоров и семь приемников. Может, Снаткина тоже запасалась.

Снаткина копила дом.

— Идея здравая, — сказал я. — Мой помощник по фирме каждый раз, заходя в магазин, покупает батарейки и лампочку.

— Надо еще брать туалетную бумагу, — посоветовал Роман. — В доме лучше иметь запас туалетной бумаги.

— И воду хорошо собирать.

Колонка на перекрестке сохранилась, от нее в сторону дома Снаткиной тянулся зеленый шланг, вероятно, Снаткина воду копила тоже.

— Воду дают по утрам, — сказал Роман. — Приходится запасаться. И это… Увидишь, короче.

Про воду я угадал, Снаткина ее на самом деле запасала. Наполняла колодец. Шланг перевешивался через сруб и уходил в глубь земли. Странный способ, никогда не думал, что в колодце можно запасти воду, моя бабушка никогда так не делала.

Мы вошли во двор и поднялись на веранду.

Количество велосипедных частей увеличилось: на стене висел десяток разноцветных передних вилок, на подоконнике блестела дюжина кареток, в левом углу связкой чернели цепи, в правом непонятные прутья — то ли голики, то ли саженцы.

Самой Снаткиной мы не встретили, но, по уверению Романа, она присутствовала, бродила в глубине дома как призрак, иногда плакала, иногда замирала возле стены и спала стоя.

— Лучше ее не беспокоить, — сказал Роман. — Постарайся не греметь.

Это было не так уж и просто — коридор оказался заполнен железом, мы пробирались через полумрак, стараясь не зацепиться.

Комната Романа была скучна и уныла. Койка, стол, стул, на столе ноутбук и электрическая одноконфорочная плитка с кастрюлей.

Я сел на стул, Роман включил плиту. Из коридора послышался железный лязг, я подумал, что ночью тут, наверное, странно. В тот раз было странно.

— А ты случайно не знаешь, куда памятник делся? — спросил я. — Снаткина не говорила?

— Не. Вроде на реставрацию увезли… Лет десять назад. С тех пор непонятно, пропал в дороге.

— Ну правильно, какие сейчас памятники.

— Село от деревни отличается церковью, город от села памятником, — заметил Роман.

— Местные вроде хотят разгородиться, — сказал я.

— Да, Снаткина говорила. Думаю, ничего не получится.

— Почему?

— Зине это невыгодно, — Роман вооружился расписной палехской поварешкой. — Была мэром города, а станет кем?

— Население-то убывает, — напомнил я. — Разгородка может случиться автоматически.

— Ну и что? Оно везде убывает. А потом, Чагинск — город старый. Можно сказать, исторический. Родина Пересвета.

— Здесь не родина Пересвета.

— Это вопрос дискуссионный, — Роман помешал суп поварешкой. — На сайте Чагинска сказано, что Александр Пересвет, направляясь на Куликовскую битву, останавливался на высоком берегу Ингиря и сказал, что земли сии напоминают ему отечество его. Так что да, родина. Если и не в смысле рождения, то в духовном смысле определенно.

Роман гонял в кастрюле сайру, понять, шутит он или серьезен, я не сумел.

— Рома, ты в курсе, где стоит Чагинск, а где случилась Куликовская битва? — спросил я.

— Где стоит Чагинск знаю, а где Куликовская битва нет. Как и многие серьезные ученые. Так что Пересвет мог вполне проезжать через Чагинск. Так что… Никто не позволит исторический город перевести в какое-то там село.

Роман задумчиво понюхал суп.

— Хотя… — вздохнул Роман печально. — Мне лично кажется, что грачи прилетели.

— Знаю. Вокзал, почта…

— Какой вокзал, какая почта — они баню закрыли, — вздохнул Роман. — У них мост подмыло, водокачка скоро обвалится — никто не чешется.

Город — это памятник, баня, водокачка.

— Сюда даже торговые сети не идут, — понизив голос, сообщил Роман.

— Я же говорю — разгородка неизбежна.

Суп закипел, плитка, невзирая на неказистый вид, грела исправно.

— Надо и мне такую купить, — заметил я.

Роман поставил на стол пластиковые тарелки и стал разливать суп.

— Очень удобно, рекомендую.

Еще Роман сказал, что Снаткина разрешает ему готовить на электрической плитке, но посуду мыть в доме нельзя — чтобы не гнили полы и не разводилась плесень. Поэтому Роман пользуется одноразовой посудой. Ну, или надо идти на колонку. Если я противник одноразового, то мытье миски на моей совести. Я, разумеется, был противник всего одноразового, но идти на колонку с миской не хотел, согласился на пластик.

— Тогда угощайся.

И Роман вручил мне гостевую железную ложку.

По мне, так суп из сайры Роману не удался. Сами консервы были не первого качества, поскольку в кастрюле я заметил исключительно хвосты. Морковь в супе имелась, но ни о какой пассировке речи не шло, морковь неприкаянно плавала в бульоне, порубленная на неодинаковые кружки. Лук и вовсе присутствовал в виде двух целых луковиц. Пожалуй, суп можно было несколько исправить каплей вустерширского соуса или обычного рыбного соуса, на крайний случай добавить немного табаско; я поинтересовался, однако всех этих приправ у Романа не нашлось, впрочем, он вспомнил, что видел на кухне у Снаткиной черный перец.

Роман отправился за перцем, я остался один, не утерпел и съел хвост сайры из кастрюли, чем подтвердил свои кулинарные опасения — он оказался почти безвкусным. Не знаю, как Роману, но мне никогда не удавалось сварить вкусный рыбный суп из банки. Во-первых, найти качественные консервы сложно само по себе; во‑вторых, консервация добавляет естественному рыбному вкусу дополнительные составляющие; в‑третьих, предубеждение кулинаров — ни один приличный шеф не признается, что готовит из банки.

Роман не возвращался. Я почему-то представил — в районе кухни на него набросилась Снаткина, оглушила короткой березовой дубинкой и уволокла в подклет и теперь там гложет его кости, терзает плоть и пьет соки. На всякий случай я выглянул в дверь, но в коротком промежутке коридора был только сумрак, я обратился кастрюле.

Рыбный суп, несмотря на всю свою кулинарную ущербность, будоражил аппетит. Чтобы отвлечься, я достал телефон. Подавил первое желание запустить «Виджиляции Квакина» и запустил «Берцы Империи».

Открыт и вышел на проектную мощность четвертый реактор-блок по производству графеновых трубок, и теперь этот необходимейший нашей индустрии компонент станет еще доступней.

Кузнецы Златоуста усовершенствовали технологию холодных булатов, и отныне эти сплавы можно использовать при строительстве ледоколов арктического класса.

Корпорация НЭКСТРАН анонсировала испытания нового универсального лазера, способного поражать цели на высоких орбитах и в околоземном пространстве.

По всем прогнозам в этом году аграрии должны получить небывалый урожай сахарной свеклы и меда.

Лаборатория кибернетики МФТИ добилась устойчивой работы многокубитового квантового компьютера.

Компания Natal разработала перспективное средство против клещей «Засека».

Компания Elefantis расширила линейку мотошлемов из кожи чукотского мамонта и якутского шерстистого носорога.

Я любил «Берцы Империи», они несли оптимизм и радость в сердце подписчика.

Роман вернулся без перца.

— Снаткина, — пояснил он. — Встретил ее на пути.

— И что?

— Она тебя видела.

Прозвучало это, надо признаться, мрачновато, вий видел тебя, Кларисса, серцедер идет за тобой, Арчибальд.

— Сказала, что помнит тебя.

— И что?

— Если хочешь, комната свободна. Три тысячи в месяц, баня раз в неделю, баб не водить.

Баня, конечно, дело соблазнительное…

— Ну, думай, Витя, думай.

Суп остыл и сделался теплым. Роман стал хлебать, а я теплый суп не переношу.

— Есть сушки, — предложил Роман.

Сушки пусть незначительно, но скрасили общую безнадежность супа. К тому же я прибег к старому детскому способу — размял рыбу и картошку в тюрю. Стало съедобно. Некоторое время мы ели суп. Из дома периодически доносились протяжные низкие звуки, словно кто-то двигал от стены к стене громоздкий диван. Роман справился с супом первым.

— Что делаем дальше? — спросил он. — Всего одиннадцать. В музей? Или, может, к тебе? Или еще куда зайдем? В мэрию, например?

— Рано, — возразил я. — Пока еще не закипело, пока один Федя в стойку задрался, Зинаида через денек должна взопреть. Думаю, она уже знает, добрые люди донесли, скоро проклюнется. Пойдем лучше ко мне, посмотришь кепку. А потом в музей попробуем.

— А чай?

— Чай у меня попьем. В Чагинске можно купить пирожков?

— Лишь печенье. Доедай, а я пока шланг отключу.

Роман покинул комнату.

Снаткина активизировалась, сильнее гремела в глубине дома, и сам дом очнулся, скрипел и переваливался с ноги на ногу; ему не нравилось, что в нем оказался посторонний, и я чувствовал свою чужеродность, поэтому быстро доел суп и выбрался из дома на воздух.

Роман вытягивал из колодца шланг и сматывал его на локоть.

— Мне кажется, это бессмысленное занятие — наливать туда воду, — предположил я.

— Снаткина говорит, что нет. Если налить воду повыше, то она выдавит иловые пробки — жилы и откроются. И хорошая вода поднимется.

— Мне как опытному гидрологу эта идея кажется ограниченно перспективной, — сказал я.

Роман отнес шланг в сарай, и мы отравились в сторону библиотеки, по улице Кудряшова, потом по Пионерской. Пионерская оказалась неожиданно перерыта дорожными работами, пришлось свернуть на Первомайскую.

Раньше на Первомайской росли фруктовые деревья, тут жил старик, имевший самый богатый в Чагинске сад, и, чтобы дети не лазили в сад и не калечили деревья, высаживал многие за забором. И весной на Первомайской цвели вишни, китайские яблочки, облепиха и черноплодная рябина, сливы, которые никогда не дозревали, груши, остававшиеся дубовыми в самые жаркие годы, крыжовник. Среди чагинских мальчишек существовало правило — если кто хотел поесть ягод, то должен был срывать лишь по одной ягоде с каждого куста или по яблоку с яблони, а тех, кто набивал карманы или рвал в банки, при поимке лупили.

От фруктового изобилия не осталось ничего, Первомайская стала напоминать прочие улицы Чагинска, здесь зеленели сирень и акация, и на каждом перекрестке встречалась новодельная чугунная колонка, крашенная синей краской. Роман проверял каждую, и ни одна не работала, из водопровода не удавалось добыть ни воды, ни шума. Я склонялся к тому, что это потемкинские колонки, Роман возражал, что потемкинские колонки наверняка бы уже украли и сдали, я возражал в ответ, что все местные черметчики наверняка работают под полицией и поэтому колонки неприкосновенны. До библиотеки мы добрались минут за двадцать, «Логана» у крыльца не было.

Я открыл котельную, мы вошли. Роман немедленно увидел кепку, протянул руку, но, как и Федор, снять с крючка не решился.

— Точно она?

Я снял кепку, протянул Роману.

— Нет, пожалуй, потом.

Роман сфотографировал кепку на телефон, в руки не взял.

— Мне казалось, она должна быть… Более зловещая.

— Она зловещая, — заверил я и показал кепку изнанкой.

Роман отвернулся. Я вернул кепку на крючок.

— Ты куришь? — Роман понюхал воздух.

— Это не я, это Федор. Он заходил, я говорил.

— Да, да… И чего хотел?

Роман достал из «Пустельги» яркий оранжевый пузырек с аспирином, таблетки ссыпал обратно в карман.

— Да ничего, — сказал я. — Осматривался. Если он тебя на перроне встречал, то уж меня… Я вообще думаю, что Федя за нами в три глаза смотрит.

Роман изучал котельную.

— А что он курил?

— Не помню. Вонючие коричневые сигареты, какая разница?

— Да здравствует выбор дебилов…

Роман, вооружился вилкой, подтянул кирзовый сапог, понюхал его.

— Это называется сигарилла, — Роман посветил в сапог телефоном. — Сигариллу курят дольше обычной сигареты, она сильнее пропитывается слюной, окурок больше, а сам фильтр и бумага гигроскопичнее. Получается гораздо больше материала для анализа ДНК, так что вот…

— Здравствуйте, — сказала Аглая.

Я обернулся. Она стояла в дверях и смотрела на нас… С испугом.

— Ищем что-нибудь к завтраку, — пояснил я.

— Симку где-то обронил, — сообщил Роман. — Вот, искали.

Кажется, она не поверила. Я бы не поверил. Какой дурак теряет симку над кирзовым сапогом?

— Это Роман, — представил я. — Это Аглая.

— Очень приятно, — кивнула Аглая.

— Взаимно, — ответно поклонился Роман. — А мы знакомы.

— Я вас тоже помню, — улыбнулась Аглая. — Вы тогда здорово танцевали с саблей.

— Он и сейчас может, — вставил я. — Надо только немного попросить. У вас праздника не намечается? Или хотя бы сабли?

— А вы мне недавно звонили, — не услышала меня Аглая. — Это ведь вы?

— Это ведь он, — подтвердил я. — А это ведь я.

Роман попробовал что-то сказать.

— Мы с Ромой вместе книгу пишем, — сообщил я.

— Вместе?

— Да-да, — снова опередил я Романа. — Решили все-таки вместе.

— Прекрасная идея!

Сегодня Аглая была в джинсах и белой куртке.

— Теперь работаем над названием. Роман предлагает «Раскопки в Муми-доле», как вам?

Роман покраснел, но на Аглаю продолжал смотреть.

— Название, по-моему, емкое, — сказала Аглая. — А почему в Муми-доле?

— Муми-дол — есть экзистенциальное пространство русской драмы.

Похоже, Аглаю я удивил. Стало стыдно, но я не смог удержаться и продолжил:

— Собственно, Аглая, мы все находимся в одном бесконечном Муми-доле, и выхода из него нет. Вы, кстати, помните, как Астрид Линдгрен рассматривала проблему локуса?

Аглая набрала воздуха, чтобы меня поправить, но постеснялась и тут же стала нравиться мне еще больше.

— Виктор, перестань шутить, — сказал Роман. — Мы все знаем, что Астрид Линдгрен здесь ни при чем. Аглая, не слушайте его, его покусали блохи, вот и сердится.

Аглая поглядела с сочувствием.

— Меня не кусали блохи, — сказал я. — Я сам кого хочешь закусаю.

Волосы у Аглаи темные, а глаза голубые, сейчас увидел.

— И если уж поднимать вопрос покусов, то тут я вам могу много чего рассказать, — продолжал я. — Меня кусали практически все царства животного мира. Меня кусал попугай, меня кусали собаки и кошки, ящерица, краб, жук-носорог, пиявки, комары, слепни. Рыбы кусали почти все — окунь, щука, пескарь, камбала и бычки. Осел в зоопарке, вомбат… Представляете, меня чуть не укусил вомбат, я хотел дать ему орехи. А черепаха? Эти твари пребольнюче кусаются!

Аглая слушала. А Роман на нее пялился.

— А однажды меня укусила древесная мышь…

— Древесная мышь?

— Мышь Хазина укусила, — сказал Роман.

— Меня она тоже кусала много раз. А вас разве никогда не кусала мышь?

— Нет… — растерянно ответила Аглая.

Темы для идиотской беседы у меня закончились, мы стояли и неловко молчали. Я собирался было сказать про Снаткину, но Роман меня опередил.

— А у вас в библиотеке принтер есть? — бодро спросил он.

— Да, конечно…

— Можно кое-что распечатать? Страниц пять?

— Можно, но… К сожалению, он сейчас барахлит…

Я неожиданно неприятно икнул рыбой. Зачем я наелся этой сайры, теперь неделю отрыжка терзать станет — стоять рядом с Аглаей и вонять рыбой, хитрый Роман.

— У вас лазерный? — спросил он.

— Да. Но мы тонер уже два раза засыпали…

— Я покажу вам один секрет. Нужен скотч и степлер, ничего сложного.

— Спасибо! А то у нас никто не умеет, а новый картридж две недели везут.

— Пойдемте, я помогу…

Аглая и Роман удалились.

Надо попить чая. Суп бродил в желудке, он словно увеличился в размерах, коварные сушки разбухли, напитавшись паршивым рыбным бульоном, каждое движение вызывало изжогу. Я нарушил золотое правило — лучше голодать, чем есть сайровый суп, теперь промучаюсь до вечера. Стоит выпить чаю.

Я согрел чайник, заварил черный. Хотелось пряников, заварных, надо было купить по пути.

Я сидел на диване и смотрел на кепку.

Неудачный гвоздь. Кепку видно отовсюду, где бы в котельной я ни находился. Стоит убрать кепку. Спрятать. Например, в котел, там вряд ли кто попробует искать. Или в трубу. Нет, лучше так оставить, на гвоздике. Вряд ли какой дурень позарится, а позарится — тем интереснее.

Федор про нее теперь знает, следовательно…

Федор тоже не позарится. Он подумает, что я вывесил кепку нарочно, для провокации, и не станет рисковать. Кепке на виду вполне безопасно.

Вернулся Роман.

— Ну? — спросил я.

— Все в порядке. То есть принтер плох, придется разобрать.

— Хорошо.

— Давай в музей завтра? — предложил Роман. — Там дождь собирается, да и принтер…

Рома стал гораздо шустрее.

Против завтра ничего не имел, я устал от сегодняшнего дня, он был непривычно длинным, я давно отвык от таких протяженных дней. Возможно, есть смысл отдохнуть. К тому же дождь собирается.

— Смотри, кстати, — Роман сунул мне телефон.

Открыта фотография с комбайнером и сельскохозяйственными просторами.

— И что?

— Ты что, не узнаешь?

— Нет.

— Это же врио.

Я вгляделся.

Временно исполняющий обязанности губернатора.

Я не очень помнил, его тогдашнее явление проскочило мимо внимания, да и потом я им не особо интересовался. Но билборд сообщал, что это действительно врио, ныне известный как лидер движения «Прогресс и справедливость». В Овражном я почему-то его не опознал.

— То есть не исполняющий обязанности, а вполне три раза исполнивший, — сообщил шепотом Роман. — Заслуживший доверие, продуктивно поработавший, курировавший строительную отрасль и отныне возглавляющий центристское движение «Прогресс и справедливость». Они сейчас неплохо работают по периферии, формируют электоральную базу…

— Плохо работают, — возразил я. — Отстало. Стройки, комбайны, шахты. Это все двадцать пять лет назад прокатывало…

— Витя, это ты отстал, — улыбнулся Роман. — Старые трюки — самые надежные.

— Тонкое замечание.

— Слушай, а как там… Ну, может, вечером тортик купим? У них в библиотеке самовар есть, можно…

Но Роман не договорил, смутившись. А перед тем как выйти, незаметно сунул мне в руку оранжевый пузырек. В нем было два коричневых окурка.

Глава 8. Засадная суть

Гандрочер Кох и Короткий Ствол устроили пивную бойню.

Короткий Ствол приходился Гандрочеру коллегой и закадычным конкурентом, но увлекался больше пистолетами и револьверами, как современными, так и историческими, слыл в этих делах мастером и знатоком. Условились на пятидесяти честных метрах, Кох вооружился пистолетом «гюрза», Короткий Ствол предпочел «глок», палили по зеленым пивным бутылкам. Расстояние серьезное, но Кох и Ствол считались продвинутыми стрелками. После каждой неудачи промахнувшийся должен был выпивать ноль пять светлого. На кону был восемнадцатилетний виски, помимо этого проигравший обязался три месяца воздерживаться от видеотворчества.

Состязание началось. То ли Короткий стрелял лучше в силу своей короткоствольной специализации, то ли алкоголь действовал на него слабее, но к десятому выстрелу стало ясно, что Гандрочер битву проигрывает. Руки у него дрожали все сильнее, пули ложились в цель реже и реже, а пиво, поначалу заходившее хорошо, к пятой бутылке стало определенно озорничать.

Я надеялся, что противостояние закончится чем-нибудь драматическим, например Кох с перепоя прострелит Короткому икроножную мышцу или Короткий прострелит аналогичную мышцу Коху, однако все завершилось банально, впрочем, не без определенного изящества. Гандрочер промазал и вынужден был открыть очередную бутылку. На середине бутылки ему сделалось плохо, и он наблевал на спину стоящего рядом товарища. К моему удивлению, Короткий Ствол не пришел от этого в ярость, напротив, он дружески обнял побратима, и оба беззаботно расхохотались.

Этой скотской пьесой Гандрочер Кох меня фундаментально разочаровал, я тут же отписался от его канала и дал себе слово впредь с утра смотреть что-нибудь более гуманистическое, пусть хоть «Мишлена Квакина», пусть хоть «Молот Берии».

Утреннее настроение — самое важное настроение дня, его надо лелеять, эта свинья Гандрочер разметал его в клочья.

В прошлом году я загрузил гадальное приложение «Авгур Про». Это как предсказание по книжным страницам, только электронно, нажимаешь на кнопку — и случайным перебором тебя выбрасывает на ролик. И если, к примеру, ты видишь, как «Кобра спасла лисят», то день будет нормальным, а если «В воронку под Нерюнгри провалился вездеход», то стоит серьезно задуматься. Очень удобная вещь, впрочем, через месяц я «Авгура» удалил. Потому что он каким-то образом предсказывал пугающе точно. Да, сегодня я предпочел бы «Распаковываем винил» — когда утро начинается с «Гандрочер облевал Короткоствола», продолжать грядущий день трудно.

Ночью опять шел дождь, погода поменялась и давила на голову, наверное, из-за этого я проспал до десяти.

Проснувшись, я принял хлорофилл и два раза выпил чаю.

Я ждал Аглаю, но она не появлялась, видимо, была занята в кружке общей направленности, или выдавала книги, или составляла методическое пособие для работы на будущий год.

Аглая не появлялась, но я о ней думал.

Аглая. Она любила читать и к двенадцати годам прочитала половину книг, хранившихся в чагинской библиотеке, читала литературные журналы, которые в Чагинске не читал никто, читала во время уроков, на каникулах и иногда вместо сна. Разумеется, такие пристрастия не могли пройти безнаказанно, и хотя родители наставляли идти в строительный, Аглая недальновидно поступила на филфак. Там Аглая могла читать сколько угодно, не опасаясь при этом выглядеть идиоткой.

Там же на лекциях по фонетике она познакомилась с единственным мальчиком, учившимся на курсе. Белобрысый был талантлив и собирал фольклор. Они подружились, и после окончания факультета мальчик протащил ее от жирного Ханты-Мансийска до унылого Княж-Погоста, через Обь, Полярный Урал, Усу и Печору. По пути они собрали пять тетрадей фольклора, в том числе три неизвестных сказки про Йому-бабу, одну вариацию былины «Пера-богатырь и Гундыр», в которой Пера украл хвост у крокодила Гундыра и сшил из него беспечные рукавицы, и пугающую легенду про Яг-Морта и прокудливую березу. В Княж-Погосте мальчик увлекся экологией и предложил Аглае венчаться по обряду племени чудь, они пили сладкий еловый сур, прыгали через еловые сани и умывались живым огнем, добытым трением из родовой ели.

В Княж-Погосте мальчик вдруг стал активистом природозащитной организации «Ижма Котыр» и приковал себя цепью к воротам асфальтового завода, отчего Аглая полюбила его еще крепче. Следующие три года мальчик водил ее по далям Большеземельской тундры, с мая по ноябрь они жили в поле, изучая состояние реликтовых мхов и краснокнижных лишайников, зиму пересиживали в Котласе или в Коряжме. Мальчик был счастлив и намеревался писать диссертацию, Аглая была счастлива, помогала ему систематизировать добытые материалы и работала педагогом дополнительного образования, вела газету и кружок юных журналистов. Жили в радости и в нищете. На четвертый год мальчик отрастил бороду, заплел ее в две косы и засел за диссертацию, на пятый бросил Аглаю ради скуластой ижемской язычницы. Язычница рисовала картины в стиле этнофутуризма и выставлялась в Финляндии, отливала из серебра оленей в пермском стиле и успешно продавала их в Интернете, зычно гудела на берестяной дудке и записывалась с Таллинским симфоническим оркестром. Аглая пыталась бороться за счастье, но мальчик сказал, что бороться бесполезно, их юношеская любовь была гормональной ошибкой, а встреча с язычницей, напротив, запечатлена в небесных резах, короче, все в руках Ёна, создателя вод и держателя суши. Аглая пробовала трепыхаться, но язычница пригрозила испортить Аглае всю женскую энергию на тонком уровне нави, а на уровне яви повыдергать ее жалкие космы.

Аглая благоразумно отступила и вернулась в Центральную Россию. Некоторое время она жила во Владимире, потом переехала в Юрьевец, там Волга красивее, там жил Тарковский и учился в школе Леонтьев…

Я придумал Аглаю, и она мне понравилась еще больше. Я уже почти решил позвонить ей, но позвонил Роман и попросил приехать — у Снаткиной текла крыша, и один Роман с этим не справлялся.

«Восьмерка» долго не заводилась, аккумулятор стоило поменять, старый, но в итоге растолкать получилось, вырулил на Любимова. Проезжая часть изобиловала лежачими полицейскими, легкую «восьмерку» подкидывало на каждом, я перемещался медленно и с грохотом. Дождя не было, и я по мере приближения к дому Снаткиной начал подозревать, что дело отнюдь не в кровле.

Я приткнулся под березой возле колонки, осмотрелся. Окрестные улицы были пусты, ничего необычного. Я зачем-то проверил колонку, надавил на рычаг, вода поднялась. Попробовал. Обычная чагинская вода, пахнущая железом, радона нет, хотя его вряд ли можно почувствовать. Я попил и отправился в дом.

По веранде был беспорядочно разбросан репчатый лук, мелкий, севок, я, осторожно переступая через него, прошел внутрь. Дверь в комнату Романа была открыта, сам Роман сидел на табуретке у подоконника.

— Что тут у вас?

В комнате кисло пахло вчерашним супом. Комната не изменилась.

— У Снаткиной крыша потекла, — Роман постучал пальцем по виску.

Так и думал.

— И? — настороженно спросил я.

— Сейчас поднимусь на чердак, возьму сеть.

— Сеть?

— Ты загоняешь, я ловлю. Как в сети запутается, я ее дубинкой за ухо, обычное дело.

— А серьезно?

Я сел на койку.

— У нее еще вчера вечером началось, — пожаловался Роман. — Как пришла, так и села.

— Куда?

— Вот туда, где ты сидишь.

Я перебрался из койки на табуретку.

— Села и давай бормотать. Три часа бормотала.

— Про что?

— Про НАТО, — ответил Роман.

— Что же тут удивительного? Пенсионеры любят про НАТО, это вариант нормы…

— А сегодня с утра весь лук повыдирала. Видел, на веранде? Полтора месяца — и выдрала! Как?

— Ну, пока ничего необычного, — сказал я. — Может, она любит свежий. В каждой избушке свои постирушки, послушала про НАТО и выдрала лук…

— Потом она всю ночь телевизор смотрела, — сказал Роман. — От меня перешла в большую комнату, включила — и до сих пор сидит, уставившись в экран.

— Может, она спит.

— Она не спит! Я же видел, что она не спит…

— Давай проверим.

Роман не возражал.

Снаткина сидела перед телевизором, уткнувшись лицом в экран. На голове у нее чернели беспроводные изолирующие наушники, Снаткина не двигалась и не моргала, выглядела благополучно мертвой. По экрану месили грязь чумазые регбисты, толкались, швыряли мячи, сооружали замысловатые пирамиды.

— Все, — прошептал Роман. — Готова.

Мне в это верилось слабо. И в смертность Снаткиной, и особенно в то, что Снаткина преставилась именно в тот момент, когда я к ней заглянул.

— И что теперь делать? — спросил Роман.

— Я…

Снаткина повернула голову и уставилась на нас. Роман поперхнулся, закашлялся и вывалился прочь, и где-то в южной части дома, судя по звуку, он наткнулся на велосипед.

Снаткина пялилась на меня. Вернее, за мое плечо, словно видела там кого, я на такие выкрутасы не покупался, но Снаткина пялилась и пялилась, так что я не удержался и обернулся. Конечно же там никого не было, а когда я обернулся обратно, Снаткина снова прилипла к телевизору; регбисты построили из себя конструкцию, похожую на Стоунхендж. Я потихоньку вернулся в комнату Романа.

Роман отсутствовал.

Я заметил на столе тетрадь с торчащими разноцветными стикерами, вероятно, заметки к книге. Разумеется, мне захотелось помотреть, однако я вовремя подумал, что Роман нарочно забыл свои заметки на столе. Чтобы определить — есть ли у меня интерес к его книге.

Я стал подозрителен, что неудивительно.

— А я еще тогда увидела, — сообщила Снаткина.

Появилась она абсолютно бесшумно, как обычно, не скрипнула ни одна половица, Снаткина словно отделилась от стены.

— Что?!

— На лбу у тебя намазано, вот что! Говорила тебе бабка — не приезжай… Бабку-то видел?

Я не нашелся, что ответить.

Снаткина приблизилась. Она не пахла, старушечья вонь начисто отсутствовала, напротив, от Снаткиной исходил приятный аромат кофе и корейской туалетной воды.

— Смотри, — Снаткина потыкала мне в плечо уверенным пальцем. — Смотри, с этим не шутят!

— Я схожу к бабушке, — пообещал я.

— Куда ты сходишь, дурак?! Тебе никуда ходить нельзя! Сиди на месте!

— Ладно…

Я рассмотрел ее лицо. Почти никаких морщин, что поразительно.

— За Зинкой приехал? — ехидно спросила Снаткина.

— Нет. Почему за Зинкой?

— За ней, ей прозвенело, пора ее определять…

— При чем здесь Зинаида…

Снаткина навалилась.

— Ты что, не хочешь Зинку?! — зашептала она. — Зинку надо прибрать!

Я не успел увернуться, Снаткина быстро достала из кармана фонарик и посветила мне в глаз.

— Так это не ты… — Снаткина с разочарованием погасила свет. — Но тебя я тоже видела, ты все равно здесь.

Не исключено, что Роман прав, Снаткина тронулась. Возраст… Не знаю, но в таком возрасте с головой мало кто дружит, неудивительно…

Из-за косяка выглянул Роман и проартикулировал, чтобы я не возражал сумасшедшей.

— Я уже здесь, — согласился я.

— Да я вижу, ты здесь. А друг твой когда прибудет? — спросила Снаткина.

— Скоро, — ответил я. — Собственно, он уже здесь.

— Где?! — резко оглянулась Снаткина и заметила Романа.

Роман проник в комнату и встал рядом со мной.

— Да это не он, — сказала Снаткина с облегчением. — Этого я знаю, это жилец… Где он?!

Снаткина быстро подошла к столу, сняла с кастрюли крышку, понюхала.

— Хочешь, про твоего деда расскажу?

Снаткина вооружилась гостевой ложкой и принялась хлебать суп из кастрюли.

— Но он…

Роман выпучил глаза и помотал головой — не возражай!

— В сорок восьмом он приходил, — сказала Снаткина. — Тогда волков много было, чуть меня не сожрали. Я к бабке с утра побежала в Гридино, как из города вышла, так они за мной и увязались, штук пять таких головастых. Я по тропке иду, а они по лесу плывут, так глаза и вспыхивают, тихо-тихо плывут, как по воздуху. А я тороплюсь и думаю, что на дерево не смогу залезть, одни сосны кругом…

Снаткина ловила что-то ложкой в кастрюле и облизывалась, наверное, я больше не буду есть суп из рыбных консервов.

— Так они идут-идут и смотрят. Три километра до Гридина, как прибежала — два волоса седых вырвала, я потом поняла, почему не накинулись, поняла. В том же году и дед твой приходил…

Повернувшись к Роману, Снаткина продолжила:

— Дед его приходил. А бабка его, Аня, на фабрике работала упаковщицей, патроны в пачки складывала. И вот Аня вернулась домой после ночной, стала кашу разогревать, слышит — стучится в окошко. Она выглянула — муж ее стоит. Стоит, смотрит, пусти, говорит, Аня, устал я. А она вроде и понимает, что пускать нельзя, а все равно пустила. Так он и стал к ней по ночам ходить, ходит и ходит…

Снаткина съела еще несколько ложек супа.

— Она хотела его спросить, откуда ты вернулся, но побоялась — а вдруг он дезертир? А что ему по ночам-то ходить, если не дезертир?

— Да, — сказал Роман.

— А он ее сам спрашивает — а дочь наша где? Почему ее нет, ей ведь десять лет скоро. Анна отвечает, что дочь у тетки, а он велит — приведи ее, пойдем вместе в новый дом, я его построил в своей деревне. Только в нем белья никакого нет, ты найди, пожалуйста, полотенца и простыни…

Роман показал мне большой палец. Я не понял, для чего — то ли история нравилась, то ли степень восхищения Снаткиной.

— Анна так и сделала. Дочь от тетки забрала, а на работе стала спрашивать — нет ли у кого лишних полотенец, нет ли у кого лишних полотенец. А бригадирша на фабрике не простая баба была, а из Кологрива, послушала, что Анна ей рассказывает, принесла ей пять полотенец и научила, что делать. Вот ночью Анна взяла эти полотенца, взяла дочь, и пошли они с мужем в новую деревню. Ночь светлая, они идут…

Снаткина прищурилась на Романа.

— А ты жилец, — сказала она. — Жилец.

— Жилец, — согласился Роман. — Я у вас комнату снимаю.

— И ты комнату снимал. Тоже был жилец. Твоя бабка говорила — не приезжай, а зачем приехал?

— Я…

— Бабка твоя слышит — шаги за спиной — топ-топ, идут и идут. А дед твой все оглядывается, словно боится чего, и дочку за руку не отпускает. Идут через лес и выходят к дому, хороший дом, красивый, большой. Дед и приглашает — заходите, дорогие мои. Тут Аня, как бригадирша научила, полотенца-то на наличники набросила. И вот точно обнесло ее, смотрит — а никакого дома и нет! Стоят они с дочкой одни среди леса, а полотенца на ветках висят. Так страшно ей стало, что вот хоть на этих полотенцах бы удавиться, но что делать, домой побежали…

Снаткина отвлеклась на суп, выловила из кастрюли хвост сайры и увлеклась им.

— Деда убили в сорок третьем, — сказал я негромко.

— Это понятно, — прошептал Роман. — Ты посиди с ней на всякий случай, а я валидол поищу…

— Давай я поищу лучше.

— Ты не найдешь.

Роман выскочил, я остался наедине со Снаткиной.

— Похоронка Ане в сорок третьем пришла, — сказала она. — Потом при переезде она потерялась, поэтому Аня рассказывала, что пропал без вести, а он не пропал, его убили под Сталинградом. А в сорок восьмом вот пришел.

Снаткина съела рыбу и запила супом, отставила кастрюлю на подоконник.

— А он всегда здесь был, — сказала Снаткина.

— Кто?

— И сейчас он здесь. Здесь.

— Кто? — опять спросил я.

— Был жилец — стал нежилец.

Сказала Снаткина и удалилась. Явился Роман, конечно, без валерьянки.

— Я тебе говорил — чердак потек у бабуськи. Что делать-то?

— Поедем в музей, — предложил я.

— В музей… Не, я про Снаткину.

— Ничего. Поедем в музей.

— Но…

— Она с ножом за тобой не бегала? Не бегала. Значит, нормальная. Ты же сам хотел расследовать…

— Да, хотел.

— Поехали в музей.

«Восьмерка» опять не заводилась. Роман посоветовал включить на минуту ближний, чтобы аккумулятор прогрелся. Или почистить стартер, наверняка там свинарник. Или свечи прокалить. Ближний помог. Грелись долго, обороты плавали, Роман утверждал, что это бензин, паршивый бензин, а другого нет, это Чагинск.

Отъехали.

— Хорошо бы пообедать, — рассуждал Роман, пока мы пробирались через переулки. — Я со вчера ничего не ел. Как Снаткина загуляла, так и сижу…

Я разглядывал город. Стало больше заборов. Зачем Роману эта книга? Книги не нужны, за семнадцать лет я прочитал четыре штуки и чувствую себя прекрасно. И не написал ни одной, и от этого чувствую себя еще лучше. Да и не получилось бы, музы питаются исключительно свежей кровью, дурак пишет книги, умный пишет рецензии. Если бы я забыл про книги, я стал бы счастлив. Стало еще больше поленниц.

— Мне кажется, за нами наблюдают, — прошептал Роман.

— Что?

— За нами следят, — повторил Роман.

Я глянул в зеркало. Никого. За нами никто не ехал.

— Да ладно, Вить, неужели ты думаешь, что они будут пасти внаглую? Нет, это осторожное наблюдение… Возможно, он наблюдает за нами с квадрокоптера.

Я посмотрел в небо. Мутно, и дождь вот-вот, небо низкое, по макушки тополей.

— Сейчас есть всепогодные дроны, — ответил на мой вопрос Роман. — Он вполне может сидеть дома и следить за нами дистанционно.

Он следит за нами дистанционно.

— У меня есть запасная шапочка из фольги — сказал я. — Тебе пойдет.

— Я серьезно, Виктор. Не сомневаюсь, что нас пасут…

— Рома, тебе нужна двойная шапочка.

Я повернул на Советскую и невольно поглядел в небо.

Вот зачем Роман про квадрокоптер брякнул? Теперь я начну думать, что за мной действительно наблюдают. В небе стальной квадрокоптер, на земле Дрося Ку, в душе угар муниципий. Ужасно, что это действительно может быть правдой: ты идешь куда-нибудь, допустим, перекусить в условную «Растебяку», а за тобой крадется квадрокоптер, и ты знаешь, что он там, в вышине и справа, стоит резко обернуться — и он не успеет шарахнуться в сторону, и ты не уверен — это малолетний сосед-имбецил решил позабавиться, или тебя донимают активисты зоозащитных организаций, или банки испытывают новое средство доставки кредитных карт, или обычный психопат, нет, это Вайатт Эрп и Док Холлидэй вступили на новый виток технологической спирали.

Я припарковался напротив краеведческого музея.

Начался дождь, и сразу стемнело.

Перед зданием не сохранилось никаких этнографических аттракционов, ни богатырских колодцев, ни винтажной сортирной будки; на том месте, где стояли могучие бревенчатые качели, пророс куст шиповника, лужайка перед музеем затянулась дикой травой, дорожка к крыльцу оказалась засыпана прошлогодними листьями, однако узкая расчищенная тропинка несколько обнадеживала.

— Как-то… безлюдно… — поморщился Роман. — Не нравится мне это…

— Местные все по сорок раз посмотрели, а приезжих негусто. Безлюдье — удел всех краеведческих музеев.

— Что станем спрашивать?

— По обстоятельствам, — ответил я. — Скажем про книгу, скажем, что собираем материал, как обычно. Не важно, что спрашивать, важно смотреть на реакцию.

Мы поднялись на крыльцо.

Музей выглядел покинуто, все провинциальные музеи выглядят так, это мне в них и нравится.

— Хорошая дверь, — сказал Роман. — Взломостойкая. У нас в бухгалтерии такая. А музей явно не работает.

Роман толкнул дверь, не поддалась.

— Закрыто, говорю же…

Я оттеснил его, толкнул дверь посильнее, она открылась, и нас окатило мышиным запахом. Роман чихнул.

— Что дальше? — спросил он, вытирая выступившие слезы. — Видно, что не работает.

Работающие музеи пахли иначе.

— Никакого объявления о закрытии нет, — сказал я. — Так что давай заглянем…

Роман сомневался, а я вошел.

Фойе было заставлено использованной мебелью: столами, шкафами и стеллажами, стульями, по большей части поломанными. Руины эти собирались слева, на месте гардероба, по центру и справа имелось свободное пространство с встопорщенным паркетом. На стене белела похожая на бинт растяжка «Шапки, шарфы, перчатки», под ней афиша «Путь Пересвета». На ней изображался суровый и крепкий бородатый мужчина с топором в руке, сразу было видно, что с ним не забалуешь.

— Кто-нибудь дома? — позвал я.

И пыльно. Ясно, что музея больше нет.

Роман присмотрелся к растяжке.

— Шапки здесь, кстати, продавали в две тысячи одиннадцатом году, — сказал он. — Похоже, зря приперлись, никакого Бородулина тут… семь лет как нет.

— Бородулина нет, но… в подвале хранился архив… Вроде бы.

— В подвал полезем? — скривился Роман.

— Насколько я помню, это ты собирался сочинять книгу, — напомнил я. — Тот, кто решился на книгу, не должен гнушаться подвалом.

Роман достал блокнот и быстро присвоил мою мысль.

— А в подвал-то зачем? — спросил он. — Что может храниться в музейном архиве?

— Да незачем, в общем. Но тот, кто следит за нами с дрона, будет думать, что мы что-то нашли.

Мне и самому в подвал не очень хотелось.

— Для этого не нужно лезть в подвал, походим по залам, чтобы видно было — и все.

Разумное предложение.

— Согласен, — сказал я. — Тогда нам туда.

И указал на афишу.

Не думаю, что в большом зале был представлен путь Пересвета, похоже, его экспозиция перехлестнулась с другим представлением — выставочный зал оказался заполнен орудиями ручного производства разных направлений: топорами, кувалдами, пилами, косами, цепами.

— И где Пересвет? — спросил Роман.

— Ты правда хотел встретить здесь Пересвета?

— Ну…

Роман потрогал цеп.

Инструмент кое-где сохранил осмысленность расположения, размещался на стендах и ящиках в соответствии с замыслом, но по большей части был попросту свален.

— В Чагинске не может быть Пересвета, — сказал я.

Я снял со стенда пилу.

— Почему же?

Здесь темно и воняет мышами. Я не ответил.

— Смотри-ка ты… Неплохой экземпляр.

Не место Пересвету.

Роман взял косу, щелкнул ногтем, коса запела.

— Косы — удивительные предметы, многие их недооценивают…

— Возьми на память.

— Это же музей… — Роман вернул косу на стенд. — Ну что, осмотримся?

Мы вышли из выставочного зала в коридор.

Три двери без обозначения, одна закрыта, за второй газеты в пачках, завалено полкомнаты. Я выкрутил из пачки газету, оказался «Чагинский Вестник», за апрель две тысячи третьего. Раритет. Можно покопаться… Да хрен с ним. Я скомкал газету, бросил на пол. За последней дверью обнаружилась лестница на второй этаж и в подвал, но ни наверх, ни вниз попасть было нельзя — лестница оказалась завалена офисной мебелью, дешевыми столами и стульями, скамейками из грубых досок, тазами и мятыми жестяными ванными; подняться по ней вряд ли получилось бы, как и спуститься.

Четвертая дверь с табличкой «АХЧ».

— Чувствуешь? — спросил Роман. — Воняет чем-то.

— Сыростью, — сказал я. — Ковер где-то протух. Или шапки сгнили.

— Нет, ковер по-другому воняет… Оттуда вроде…

Роман указал на дверь «АХЧ».

— Что-то мне это напоминает…

Роман толкнул дверь и вступил в темноту. Я за ним. Нащупал на стене выключатель, пощелкал. Электричества в музее не было.

— Да будет свет…

Роман включил фонарик на телефоне.

Вокруг стояли звери. Марал, кабаны, медведи, волки, косули, разная пушная и пернатая мелочь, глухари, тетерева и орлы. Росомаха и пара бобров. Щука. Росомаха держала в лапах щуку. Два лося. Помещение было забито чучелами, и кто-то остроумный расставил их так, что все смотрели на входящего. Я все это уже видел…

Чучельник.

— Смотри-ка, ротвейлер, — Роман указал телефоном. — Я с детства ротвейлера хотел…

Ротвейлер печально выглядывал из-за ноги левого лося. Звери смотрели гладкими блестящими глазами, телефонный свет отражался в них, вероятно, чучельник для своих моделей выписывал высококачественные импортные глаза.

— У него бирка там…

Я проверил. На шее ротвейлера висела табличка. «Коллекция передана в дар Чагинскому краеведческому музею Сарычевым Арсением Михайловичем».

— Что это?

— Там же написано — дар музею.

— Смертью воняет, — сказал Роман. — Представляю, как детишки от этих чучел шарахались…

Роман чихнул.

— Напротив, — сказал я. — Дети обожают чучела. В Америке, между прочим, было продано полмиллиона массогабаритных макетов Чипа и Дейла. Там целая культура таксидермии. Есть музей, где исторические события представлены через чучела, например убийство президента Линкольна в театре или Бостонское чаепитие. Белки, горностаи, ласки, кошки. Весьма оригинально получается, между прочим.

— Это правда?

— Да, можешь в Интернете проверить. У нас, кстати, тоже… есть знатоки.

— Да?

— Ага. В прошлом году выставку строительного оборудования проводил, там один мужик из Липецка показывал на телефоне. Композиция «Бурлаки на Волге» — вся сплошь из маленьких чучел: пара белок, нутрия, карбыши, ласка, выхухоль, еж еще.

Похоже, я проснулся. Или надышался чагинским воздухом.

— Так что Сарычев, можно сказать, новатор…

Интересно, чей это ротвейлер? Кто-то заказал себе чучело любимого пса, но потом передумал и вернул Сарычеву, а Сарычев сослал Барсика в зал «Природа родного края».

— Пойдем отсюда, — потирая нос выдохнул Роман. — Тут шерсти полно, задохнуться можно…

Роман чихнул еще три раза, так мощно, что звякнуло стекло. Зашарил по карманам, платка у него не нашлось. Я протянул свой.

— Спасибо. Обычно, у меня аллергии нет, а здесь… Концентрированно очень…

Роман чихнул еще.

Шерсти действительно много, на полу по краям комнаты скопились пыльные валики — если связать свитер, то получится, что свитер сразу из лося, барсука и ротвейлера. Хотя их шерсть, наверное, не ссучить в нитку, ее лучше свалять, а из валяной шерсти получатся только валенки. Валенки из ротвейлера, питон из носков.

— Смотри-ка, — Роман указал пальцем. — Лось протекает.

Под правым лосем стояло ведро, до краев наполненное водой. На потолке над лосиными рогами чернела лужа, из центра которой на спину лося капала вода. Корпус лося разбух, копыта слегка разъезжались, вода проходила сквозь лося и капала в припасенное ведро; чтобы лось не падал, под мышки ему подставили доски, отчего казалось, что лось держится на костылях.

— Лосиный сок, — сказал Роман. — Хочется… Нажраться. Хочется нажраться.

Тут я был с ним солидарен.

— Надо держать себя в руках, Рома, — сказал я. — Алкоголь страшная штука в нашем возрасте, он напрочь выжигает дофамин, отчего экзистенция предстает… в своем натуральном обличье. Попробуй хлорофилл.

— Хлорофилл?

— Да. Как ни странно, помогает, месяца через три чувствуешь эффект. Да, все недуги от желудка, ментальное здоровье напрямую проистекает из здоровья кишечника. А хлорофилл способствует.

Лось вздрогнул с протяжным ревматическим скрипом. Видимо, слегка подались костыльные подпорки, но ощущение, что лось икнул, было полным. Я представил, что сейчас лось сломается, и мы поскорее покинули чучельную, вернулись в выставочный зал, к косам и цепам.

— Интересно, когда музей закрывают, куда отправляют чучела? — спросил Роман.

Чагинск захватывал и его. С первого вдоха.

— Сочини про это книгу, — посоветовал я. — Про чучел, выкинутых на свалку. Несчастливую сказку.

Нечестивую сказку.

Роман записал в блокнот — наверное, на самом деле сочинит, надо брать с него по штуке за идею.

— Все-таки интересно, что стало с Пересветом? — спросил Роман.

Роман взял цеп, покрутил над головой.

— Рома, ты видишь лишь верхний слой, так сказать, патину бытия. Надо понимать глубже.

— И что же здесь понимать глубже?

Цеп Роману неожиданно шел.

— Тут все просто, Рома. Пересвет есть огненный носитель копья, блистающая и разящая молния, один из столпов земли русской. Основатель. Земля. Чичагин же мастер громоотвода, ловец небесного электричества, просветитель, ветер. Семнадцать лет назад жители Чагинска предпочли почву ветру, что же тут непонятного?

— Витя, ты правда веришь в эту лажу?

Я не стал отвечать.

— Насколько я успел заметить, ни Пересвета, ни Чичагина здесь больше нет, — сказал Роман. — Кто же победил?

— Арсений Михайлович Сарычев, — ответил я.

Роман бросил цеп и сказал неуверенно:

— Кстати, Дом культуры тоже закрыт, я проверял. Музей закрыт, вокзал закрыт, столовые, кладбище… Все закрыто. Тут идеальный шторм, ты не находишь?

— Библиотека открыта, — возразил я. — А кладбище перенесено. Дом культуры…

— Дом культуры закрывают последним, я это точно знаю. У нас в городе и то не закрыли. А здесь… Как нарочно все.

Роман покрутил пальцем вокруг.

— Это, несомненно, разгородчики, — пояснил я. — Их рук дело. Тайный саботаж и явная оптимизация.

— Да брось…

— Разгородчики проникли в самые верхи чагинского истеблишмента. Они подпиливают трубы, сеют тлен и культивируют древоточцев, они осваивают бюджеты и доят лосей. Скоро они добьются своих целей.

— Земля наткнется на зловещую ось, — согласно сказал Роман.

Я чувствовал, как чучела продолжают смотреть на нас сквозь стены, особенно ротвейлер.

— Скоро они развалят тут все, цены на недвижимость и землю упадут — и тогда…

— Тут и так земля ничего не стоит, — сказал Роман. — Я проверил — можно купить дом с участком десять соток за семьдесят тысяч.

— Это пока. Но кто знает… А вдруг здесь… редкоземельные элементы? Вдруг весь Чагинск — это волшебная гора? Холм, наполненный… осмием. Недаром же здесь радон.

— Осмий?

— И все они тут миллионеры… Слушай, Рома, тебе надо жениться!

Пялятся. Богемские стеклодувы научились делать изумительные глаза для чучел, они светятся изнутри, в них живут глубокие зеленые искры. Пялятся сквозь стены.

— Тебе надо жениться на местной, — повторил я. — Получишь свой надел с сияющим осмием.

На лице Романа мелькнуло… нечто вроде надежды. Это мне решительно не понравилось, и я немедленно добавил:

— На Снаткиной, например.

Зубная боль, примерно такое же выражение.

— А что? — ухмыльнулся я. — У нее же нет наследников, все тебе достанется. Недвижимость, земля, записки. Правда, есть вполне неиллюзорный шанс, что она тебя переживет, Снаткина — бабуська такая.

Из чучельной послышался отчетливый фанерный звук, мы дружно дернулись.

— Лось балует, — предположил я.

— Ну да. Никак не привыкну… это какой-то сюр…

— Это гравитация, — сказал я. — Гравитация — общий закон существования, его не обойти. Все притягивается к центру масс — другие массы, деньги, люди, культура, здравый смысл, поезда. Чем дальше от центра, тем меньше всего, в том числе поездов и смысла. Самая адекватная реальность, соответственно, в Москве, в Нижнем реальность еще относительно плотная, в Костроме эта плотность заметно снижается, и мы уже наблюдаем определенное мерцание — Сусанин-культ, тайный извод Ипатьевских летописей, огненный змей Псой, мизгирь-истовик, лунь и искряница, ну и все такое, заедь как-нибудь. А в Чагинске гравитации не чувствуется, здесь нет силы тяжести, а лишь непостоянное давление атмосферного столба.

Я не первый раз за этот день указал в потолок. Без сомнения, разговорился, во всяком случае, Роман слушал с неожиданным вниманием, я же продолжал:

— Здесь таится шушун и крадется Лариса, скользкая выдра, здесь длится неизбежная растебяка и царит тотальный кулераст, здесь чтут мотоплуг и опасаются котов-онанистов.

— Что? — переспросил Роман. — Каких котов?

— Нелицеприятного поведения.

— А кто там таится?

— Шушун. Сасквоч. Йети. Мокеле-мбембе. Снежный человек.

— Снежный человек? Огненный змей Псой? Какой мотоплуг, Витя?!

Я вздохнул и указал телефоном в сторону чучельной.

— Мы никогда не покорим Вселенную, — сказал я.

— Потому что небесная твердь состоит изо льда?

Неплохо. Не исключено, что Роман небезнадежен в литературном плане.

— Потому что пространство, лишенное гравитации, заполнено хаосом. Утенок и бульдог, и это у нас повсеместно.

Стемнело еще сильнее.

Некоторое время мы молчали. Роман раздумывал над услышанным, а я переваривал вспышку пережитого вдохновения. И, как ни странно, мне тоже хотелось это записать.

— По-хорошему, выкинуть бы этот… мертвый зоопарк, — Роман оглянулся на дверь.

— Так собирались выкинуть, но потом передумали. Представь, люди пойдут за грибами, а там звери меж осин.

— Ты, я гляжу, в настроении, — сказал Роман. — Но я и сам в настроении. Может, магнитные бури. Слушай, Вить, если уж приперлись, давай заглянем к Бородулину?

— Зачем? Вряд ли он там.

— Посмотрим. Помнишь, где кабинет?

Кабинет Бородулина нашелся дальше по коридору, и дверь оказалась открытой. После некоторых размышлений мы вошли.

Сильно пахло сопревшей бумагой и мокрой собачатиной, странно, что здесь, а не в чучельной комнате пахло сырыми шкурами, все-таки искусство Сарычева было высоко.

Обстановка сохранилась: кресло с продавленной спинкой, стол, вешалка, шкаф, стеллаж со скоросшивателями, краеведческие диаграммы на стенах.

— А ты уверен, что это кабинет Бородулина?

Я поднял со стола табличку, показал Роману.

— Он кандидат исторических наук?

— Видимо… Думаю, это его стол.

— Неплохо… а теперь, мой маленький оборванец, я буду тепя немношечко картошить… — Роман подмигнул и ухмыльнулся.

Он наклонился и осветил директорский стол снизу.

— Люблю Чагинск, — сказал Роман.

Я тоже наклонился.

Изнанка директорского стола была плотно усажена жевательными резинками: несколько зеленых, красные, фиолетовые и множество белых.

— Это точно его?

— Вряд ли это делала секретарша, — сказал Роман. — А потом, ему секретарша не положена…

— Согласен. В жвачках сохраняется ДНК?

— Наверняка. Слюна, кровь, сопли, кожа. Но на всякий случай стоит наковырять побольше…

Роман достал из кармана пузырек аспирина, высыпал таблетки в карман, дежавю. Реальность в Чагинске устроена так прихотливо, что периодически пересекается сама с собой.

— У тебя часто болит голова? — спросил я. — Аспирин?

— Разжижаю кровь, — ответил Роман. — Иначе… загустевает. Надо пузырьки с собой, что ли, носить…

Роман вооружился карандашом и принялся отковыривать жвачку. Резинки окаменели, и это потребовало усилий. В кабинете стало душно, собачатиной запахло сильнее.

— Окаменело вмертвую… — приговаривал Роман. — Копролиты какие-то…

Роман выпрямился, потряс пузырьком от аспирина. От вида пузырька, наполненного жеваной резинкой, меня затошнило настолько сильно, что я кинулся к окну и открыл форточку.

Ветер дунул, стало свежо, где-то далеко лязгнуло; я быстро дышал прохладой, пытаясь удержаться…

Лязгнуло снова.

— Что это? — Роман погрузил руку в карман.

Так, похоже, я был прав, Рома вернулся в Чагинск вооружен, хорошо.

Тошнота отступала.

А что, если это Роман? Приложит по затылку, сломает ноги и зашьет в лося. Сюда, похоже, раз в сто лет заглядывают, я буду умирать мучительной, но весьма причудливой смертью.

— Что брякнуло? — повторил Роман.

Кажется, мы одновременно поняли, что брякнуло, и кинулись в фойе музея вместе.

Входная дверь была закрыта.

— Забавно…

Роман подергал дверь, потом раздраженно пнул.

— Классика, — заметил я. — Роковой сквозняк отрезал героям путь к отступлению.

Роман снова подергал дверь.

— Так же не должно быть… — растерянно сказал он. — Изнутри всегда открыть можно… Как так?

— Бельгийский замок, — пояснил я. — Открывается ключом изнутри и снаружи.

Роман принялся смотреть в замочную скважину, пытаясь непонятно что там разглядеть.

— А гвоздем его нельзя? — спросил Роман через минуту.

— Вряд ли.

— С петель поддеть?

Я не стал его разочаровывать, и еще пару минут Роман пытался выяснить — реально ли, не открывая замок, снять дверь с петель, хотя сразу было понятно, что это занятие бесполезное.

— В окно? — предложил Роман, разочаровавшись в двери.

— На окнах решетки. По всему первому этажу.

— Через второй этаж попробуем.

Мы отправились к лестнице и там выяснили, что пробку из скамеек, сломанных стульев и столов растащить никакой возможности нет, за годы мебель слиплась и сцепилась, Роману удалось вытянуть мятый бидон. Вернулись в фойе.

— Предлагаю позвать на помощь, — сказал Роман.

— Можно позвонить в полицию.

За окнами потемнело, тучи стали гуще и ниже, дождь продолжался.

— И что мы скажем? — поинтересовался я. — Проходили мимо — залезли в музей?

— Он был открыт…

— Да, это многое меняет! Проходили мимо — музей открыт, мы зашли и случайно закрылись. Федя будет рад.

— Что тогда делать?

— Позвоню Аглае.

Я достал телефон, набрал номер, Аглая ответила сразу.

— Здравствуйте, Виктор. Как у вас дела?

И по телефону голос приятный. Мне нравится, когда голос по телефону звучит — это признак хорошего человека.

— Мы в музее, — сказал я. — Немного застряли тут с Романом.

— В музее?! — удивилась Аглая. — В каком?

— В краеведческом, в нашем. Понимаете, мы отправились ознакомиться с экспозицией…

— Так он же не работает!

— Да, мы уже поняли. В музее дверь была открыта, мы заглянули, ветер дверь захлопнул, и теперь мы внутри. Пытались выбраться, а тут везде решетки… Я не знаю, как вы можете нам помочь, но просто больше не к кому обратиться…

— Да-да, я постараюсь… Вы точно в музее?

— В музее. Мы тут сидим, а погода темнеет.

— Сейчас выезжаю.

Аглая отключилась.

— Позвони еще, пусть болторез возьмет, — сказал Роман. — Или болгарку… Как она нас выпиливать будет?

Я позвонил еще. Вызов был, Аглая не отвечала.

— Сейчас приедет, — сказал я.

Из кучи отслужившей мебели я выбрал два относительно пригодных стула, и мы с Романом устроились на них. За окнами стемнело до сумерек, между Волгой и Печорой повис безнадежный облачный фронт.

— А почему тебе не нравился Бородулин? — спросил Роман.

— Ну, Бородулин темный тип… Он украл у нас пень.

— Пень?

— Верстовой столб. Мы нашли в лесу старинный верстовой столб. Еще царских времен, из лиственницы. Мы этот столб в музей притащили, а Бородулин его продал.

— Кому нужен столб?

— Есть, как ни странно, ценители. А потом, я же помню — в две тысячи первом именно после встречи с Бородулиным странные штуки стали твориться… От разговора он всячески уворачивался, а потом и вовсе растворился…

— А он жив? — спросил вдруг Роман.

— Бородулин? Не знаю, если честно.

— Проверим.

Роман достал телефон, подключился, стал изучать.

— Жив вроде. Но где, непонятно… А зачем Бородулину… все это? Какой у него мотив?

— Я же говорил. Мотива может не быть вовсе. Во всяком случае, явного. Это все может быть чистой случайностью.

Роман достал из мебели хромую табуретку, положил телефон на нее. Стало светлее.

— Слушай, Вить, а что мы будем делать… Если все-таки узнаем, чья кровь на бейсболке?

Если бы Рома озадачился этим вопросом раньше, то нам не пришлось бы торчать в заброшенном музее в присутствии лосей и ротвейлера.

— Есть пара вариантов, — ответил я. — Но, думаю… думаю, Хазин будет щедр.

Телефон светился синим электрическим светом, Роману не понравился этот свет, он взял телефон, сделал с ним что-то, и свет изменился, стал мягким, желтым, колеблющимся.

— Скачал керосинку, — пояснил он. — И глазу приятно, и батарею экономит.

Хорошая идея, надо скачать.

— А еще терменвокс.

Роман взял телефон, запустил приложение с терменвоксом и исполнил мелодию из фильма шестидесятых годов про покорение негостеприимной Венеры, в заброшенном музее она звучала необычайно актуально. Скачал керосинку — скачай терменвокс. Можно выпускать футболки с такой надписью.

— А кто все-таки Хазин? — спросил Роман. — Ты не пытался узнать?

— Пытался… но толком ничего.

— Может, еще попробуем? — предложил Роман. — У меня есть один знакомый из бывших, пробьет недорого.

— Не стоит, — отказался я.

— Почему?

Роман снова зажег керосинку.

— Бесполезно. Если Хазин действительно серьезный человек, то он наверняка не тот, про кого мы сможем что-то узнать.

— Ты полагаешь, он серьезный человек? — спросил Роман.

— Исключать нельзя… но вряд ли — слишком испугался. А если испугался, то какой серьезный? Испугался — готов платить.

— Мне деньги не нужны, — отказался Роман. — То есть нужны, но в целом я за обнаружение истины…

Роман сторонник апокалиптического подхода. Это учтется.

— Большое заблуждение — противопоставлять деньги и истину, — заметил я. — Эти категории гораздо ближе, чем ты думаешь, и без труда перетекают друг в друга.

Свет электронной керосинки был теплым и приятным, клонил в сон. Смартфон заменяет керосинку, телевизор и терменвокс, однако раскладушку ему заменить вряд ли когда-нибудь удастся.

— Я знаю, ты надо мной посмеиваешься, но я действительно хочу написать книгу, — сказал Роман. — И узнать правду. А тебе не хочется правды узнать? Ты же вроде с той девушкой…

— Тебе что, Аглая нравится? — перебил я.

— Аглая? Почему ты решил?

Роман явно смутился.

— Ну, это нормально, — сказал я. — Она симпатичная.

— Да, точно… Слушай, а что, если дверь не сама закрылась? А вдруг это… он?

— Кто?

— Пилот квадрокоптера! Если он нами действительно… интересуется?

Неизвестный пилот воображаемого квадрокоптера.

— Я пока никакого квадрокоптера не видел, — сказал я. — Это…

— Проследил и закрыл нас в музее!

— Зачем нас здесь закрывать?

— Закрыл, а сам тук-тук в мусарню! Типа ворье залетное объект культуры подламывает, разберитесь, граждане!

Роман, похоже, действительно злоупотреблял сериалами.

— Что тогда они не едут? — спросил я. — Мы тут уже часа полтора маринуемся.

— А они на выходе ждут, — прошептал Роман и указал на дверь. — Чтобы принять с поличным!

— Рома, ты слишком часто слушал Пашу Воркутэна, — сказал я. — Надо слушать джаз, это успокаивает. Или лучше блюграсс.

Джаз успокаивает, блюграсс превращает в жижу, сидя в краеведческом музее города Чагинска, я пережил острый приступ кухонной афористики.

— Я этот кал вообще не слушал… то есть Воркутэна… А блюграсс у меня папа, как ни странно, любил, — ностальгически вздохнул Роман. — Знаешь, он хотел сочинить настоящую песню, типа казацкую, но блюграсс…

Послышался звук открываемого замка. Роман замолчал и быстро спрятался за шкафом.

А вдруг пилот квадрокоптера действительно сообщил в полицию? Рома прав, зря сюда полезли.

— Если что — здесь случайно застряли, — быстро сказал я. — Зашли в музей, думали, работает, дверь захлопнулась, оказалось — не работает, понял?

Пришедший старался, ручка дергалась, дверь не открывалась, замок, похоже, заклинило.

— Может, это… легонько коц и сдернем? Аккуратненько?

Отец этого человека мечтал написать блюграсс-казацкую песню.

— Там моя машина стоит, если что, — напомнил я. — Если это полиция, то номера они наверняка проверили.

— Да, точно. Тогда…

Дверь сдалась, в музей проник луч фонаря, я почувствовал себя идиотом, вошла Аглая.

— Эй! — тихо позвала Аглая. — Эй, вы где тут?

— Мы здесь!

Роман выступил из-за шкафа. И я.

Аглая стояла возле двери, выставив перед собой монтировку.

— Здравствуйте еще раз, — сказал я.

— Здравствуйте.

Аглая была в знакомой мне белой куртке.

— Мы, Аглая, чрезвычайно рады вас видеть, — глядя на монтировку, сказал я.

Аглая спрятала инструмент за спину.

— Откуда у вас ключ? — поинтересовался Роман. — Вы еще и музеем на полставки заведуете?

— Нет, — ответила Аглая. — Музей закрыли давно. Но у нас тут что-то вроде общего склада. Библиотека, музыкальная школа, художественная — сюда вещи и оборудование перевезли.

— Музыкальная и художественная школа? Их не закрыли?

— Это же детские учреждения, — объяснила Аглая. — Им дают финансирование, так что не закрыли пока, а в одно помещение перевели. Хотели и библиотеку тоже, но заведующая отстояла. У нас отдельное здание, просто раньше городская библиотека была, теперь районная. Теперь не закроют. Я, кстати, кое-что вспомнила, мне кажется, важное.

— Рассказывайте, Аглая, — попросил я. — Нам может пригодиться каждая мелочь.

Я сериалами не злоупотреблял, но стал изъясняться похоже.

— Да, я понимаю. Дело в том, что мне тогда привезли из Германии плеер…

В чучельной снова хрустнуло. Я представил лося, окончательно пропитавшегося водой и танцующего на скользких подставках.

— Тут все нормально, кстати? — спросила Аглая.

— Относительно, — ответил я. — Мне кажется, там немного крыша прохудилась…

— И лось прохудился, — Роман указал в потолок.

— Лось? В хранилище?

— Да, тот, что справа. АХЧ.

— Я, пожалуй, посмотрю.

Аглая с фонариком направилась в хранилище, мы за ней.

— Бойся разгородчиков, — шепнул Роман. — Их планы коварны.

Их щупальца прочны.

— Что? — обернулась Аглая.

— Он шутит, — сказал я.

Аглая толкнула дверь АХЧ, посветила.

— Странно… — Аглая почесала фонариком подбородок. — Чучела не так расположены… Раньше они кое-как стояли, а теперь… Это вы их повернули?

— Нет, — заверил Роман. — Мы сами удивились, заходим, а они смотрят.

— Интересно… Когда зверей сюда привезли, их расставили вдоль стены…

Я почувствовал легкий мороз по загривку, представил чучел, расставленных вдоль стены…

— А почему дверь в музей была открыта? — спросил Роман.

— Лукьянов, наверное, прохлопал. Завхоз. Он сюда иногда заглядывает, видимо, забыл закрыть.

Дольмен — есть ловушка для идиота. Сунь голову в дольмен — и завязнешь ушами. Сунь голову в краеведческий музей — и Тушканчик Хо будет к тебе беспощаден.

— Может, это он чучела расставил?

Аглая с сомнением пожала плечами.

— Вы погодите, а я тут пробегусь…

Аглая вышла из АХЧ.

— Завхоз Лукьянов, — задумчиво сказал Роман. — Это его жестокая шутка.

Мы с Романом вернулись в фойе. Через минуту появилась Аглая с ведром, наполненным лосиным настоем.

— Я помогу! — Роман кинулся к ней.

Излишняя куртуазность редко доводит до добра. Роман вырвал ведро из рук Аглаи и тут же расплескал по полу. Я понял то, что случится дальше, и оно случилось — Роман поскользнулся на пролитом лосином соке.

Он упал довольно неудачно — на спину. И не поднялся. Мне стало страшно — Роман слишком звучно шмякнулся затылком. Дикий день, однако…

Аглая ойкнула. Роман лежал и не шевелился. Лосиная жижа растекалась вокруг черным маслянистым пятном и слегка напоминала кровь. Она была весьма похожа на кровь, чего уж.

— Он жив? — спросила Аглая с ужасом.

— Жив, — успокоил ее я.

— Это же кровь…

— Чтобы так растекалась, надо весь затылок снести, — сказал я. — К тому же… шанс умереть в краеведческом музее близок к нулю, я лично ни одного такого случая не знаю. Статистика за нас.

В подтвержнение этого Роман моргнул и сел.

— Люблю Чагинск, — сказал он слегка отстраненно. — Миллион приключений… Девушка, как пройти в библиотеку…

После чего достал из кармана пузырек.

— Это аспирин? — спросила Аглая. — Мне кажется, нужно ему принять.

Аглая вырвала из руки Романа пузырек и высыпала на ладонь жвачку.

— Что это? — спросила она.

— Жвачка…

— Жвачка?

— Материалы для книги, — ответил Роман.

— Материалы?

Аглая брезгливо ссыпала жвачку обратно, сунула пузырек мне.

— И что-нибудь нашли?

Роман потер голову.

— Нашли, — сказал он. — Мы нашли множество доказательств… Ай…

Роман скривился от боли, потрогав затылок.

— Аглая, понимаете, мы тут кое-что… — начал Роман.

Я незаметно пнул Романа в спину, он замолчал.

Аглая смотрела на меня.

— Аглая, мы хотим вас поблагодарить за то, что выручили…

— Ладно, я пойду, — перебила Аглая. — Дверь захлопнуть не забудьте. Или ключ вам оставить?

— Аглая, я хотел вам сказать…

Аглая быстро выбежала из музея.

— Чего это она? — Роман держался за голову. — Что ты ей сказал?

— Вставай.

Но подняться самостоятельно у Романа не получилось, да и с моей помощью его изрядно шатало. Мы выбрались из музея, кое-как захлопнули дверь и спустились с лестницы. Аглая еще не уехала, ее «Логан» белел за нашей «восьмеркой», дождь стал сильнее, с трудом добрались по размокшим жирным листьям до машины, и я с еще большим трудом усадил Романа в салон.

— Колесо спущено, — тут же объявил Роман.

Я выглянул. Колесо было действительно спущено.

— Аглая, кажется, обиделась, — сказал Роман.

— Бывает.

— Может… стоит ей рассказать?

— Я ей уже рассказал. Про книгу. Что еще рассказывать?

— Она может быть полезна, — продолжал Роман.

— Она безусловно будет полезна, — сказал я. — Насоса в багажнике у нас, кажется, нет.

Насоса в багажнике действительно не оказалось, я отправился сквозь дождь к Аглае. Постучал в стекло.

— Аглая, нам надо поговорить.

Аглая открыла дверь, я сел в машину, здесь пахло шоколадом и играла музыка.

— Вы правы, — сказал я. — Мы не пишем книгу. То есть Роман что-то собирается сочинять, ну да это его дело. У меня другая задача.

— Какая?

Я сделал музыку погромче и выразительно поглядел в потолок.

— Сами понимаете, наше мероприятие… требует известной конфиденциальности.

— Да, понимаю. Я…

Аглая тоже поглядела в потолок.

— Я, конечно, человек ненадежный, люблю поболтать… Но здесь мне не с кем болтать. Вот так.

Я сделал вид, что раздумываю.

— Хорошо, Аглая, я вам расскажу. Дело в том, что…

Я запустил многозначительную паузу.

— Некоторым людям — я не буду называть фамилии, но, думаю, они вам, безусловно, знакомы…

Аглая слушала.

— Так вот, некоторым людям важно знать правду о том случае. У них нет возможности действовать официально, поэтому наш… скажем так, детектив должен продвигаться максимально аккуратно. Разумеется, эти действия нельзя утаить совершенно, поэтому для всех мы пишем книгу.

— Вы и в прошлый раз книгу писали, — улыбнулась Аглая.

— Книги сами себя не напишут, приходится это делать нам.

Мимо проехал небольшой грузовик, окатил «Логан», по стеклам слева поползли жирные ляпы.

— Почему вы это делаете? — спросила она. — Лично вы?

— Из-за денег, — признался я.

Аглая посмотрела на меня с интересом.

— Из-за денег, — повторил я. — Мне предложили некоторое вознаграждение.

— А я думала… Вы ведь были знакомы…

— Очень хорошее вознаграждение, — повторил я. — И потом… я действительно был знаком, вы правы. И мне, честно говоря, неприятно, что… эти события так и не прояснились. Возможно, сейчас это у нас получится лучше. У вас есть насос?

— Не знаю… Наверное, надо посмотреть в багажнике, что-то такое там болталось.

— Отлично. И еще…

Я попытался выглядеть серьезнее.

— Если вдруг вам покажется… что за вами наблюдают, обязательно сообщите.

— Хорошо… А кто… кто может наблюдать?

Я подышал на стекло и написал букву L.

Не знаю, что эта буква означала, но Аглая понимающе кивнула. Я стер букву.

— А жвачки? Это для ДНК-теста?

— Да, — подтвердил я. — Дело в том, что у нас… имеется некий образец. Понимаете, Аглая, совершенно неожиданно открылись новые обстоятельства. Наша задача — собрать все возможные улики. Чем мы и занимаемся потихоньку. Разумеется, это не афишируется.

— А подозреваемый? Он у вас есть?

— Об этом рано говорить, мы тут всего пару дней, — уклончиво ответил я. — Лучше не забегать вперед.

— Пожалуй. Кто там по списку?

— Что? — не понял я.

— Сегодня Бородулин, а потом?

— Потом у нас…

Я задумался на несколько секунд.

— Чучельник. Сарычев то есть. Мы планировали съездить к нему. Он жив?

Ответить Аглая не успела, из «восьмерки» просигналил Роман.

— Так у вас есть насос? — спросил я.

Насоса у Аглаи тоже не нашлось, так что пришлось ставить запаску. Долго. Я откручивал под дождем приставшие гайки, поднимал машину домкратом, матерился и срывал кожу, а когда поставил запаску, она спустила. Аглая взяла колесо от «восьмерки» и уехала на шиномонтаж, не возвращалась долго. Мы сидели в машине, я включил печку, тошнотворно завоняло горелой проводкой.

— О чем разговаривали? — поинтересовался Роман. — С Аглаей?

— Я ей сказал, чем мы здесь занимаемся.

— И чем?

— Пишем книгу.

Роман хмыкнул.

— Ибо сказано, пока рапсоды радуют уши мои, удержу я над их головами небесную твердь. Так что, Ромик, пишите и обрящете.

Роман машинально потрогал карман с блокнотом. Писатели, особенно начинающие, как беременные женщины — всегда помнят, женщины про живот, писатели про блокнот.

— А Глашка ничего, — сказал Роман. — Умеет…

Роман хихикнул.

— Чего умеет?

— Лося задвинуть. Типа лоси стояли мордой наружу, а теперь мордой внутрь. Впечатляет…

— Пожалуй.

— Могу поспорить — они сами все это зверье так и развернули — чтобы входящие шарахались. Шутки местных бабуинов. Но… Я лично почувствовал на загривке крупных косматых муравьев. Да…

Роман протер мокрое лицо платком.

— Хорошо, что у Глаши ключ нашелся, — сказал я.

— То есть?

— Просидели бы хрен знает сколько в этом склепе.

— Ты это так или намекаешь? — насторожился Роман.

— На что намекаю?

— На то, что Аглая нашла ключ не случайно?

Приехали, поспали, и вот уже ведут.

— Роман, — сказал я терпеливо. — Ты слишком сильно ударился головой о музей, думай, короче.

Роман вздохнул, скомкал платок.

— Да, ты прав, чушь. Снаткина настроила с утра, эту каргу как послушаешь…

— Рома, так мы с тобой книгу не напишем, — сказал я. — Надо как-то держать себя в руках. Ты витамины пьешь?

— Да-да, я отосплюсь, и все нормально…

Роман стал ощупывать голову и морщиться от шишки, а я вдруг подумал, чисто гипотетически, в этом что-то есть.

Чисто гипотетически Роман мог договориться с Аглаей, чтобы она открыла дверь музея перед тем, как мы туда полезем. А потом ее закрыла. А потом явилась нас выручить. Чтобы…

Вернулась Аглая, и мы поменяли колесо. Я возился с монтировкой, а она стояла рядом и держала зонтик, и от этого мне было очень хорошо.

— Поедемте в библиотеку, — предложила Аглая, когда я справился с запаской. — Попьем чаю, холодно.

Холодно.

Отказываться я не стал, Роман тоже был за. Пока ехали, он смотрел в зеркало, пытаясь понять, не окосел ли после падения. Я ему немного завидовал.

В библиотеке горел свет, но посетители отсутствовали, общий кружок сегодня не состоялся, в читальном зале сухо, светло и безлюдно.

— Наверное, это из-за дождя, — неуверенно объяснила Аглая. — Когда дождь идет, местные не любят гулять…

— В дождь и я не выхожу, — сказал Роман. — Ну, сегодня, само собой, исключение, музейный день, а так меня в слякоть не выгнать. А почему, кстати, местные так дождь не любят?

— Радон, — улыбнулась Аглая. — Они считают, что в дождь радон поднимается от земли с паром, а потом смешивается с ним — и выпадает обратно. Такой круговорот вроде как получается. Мы с отделом образования буклеты сделали про радон, что в дождь радон как раз безопасен, а вот в жару наоборот, школьникам рассказывали… не верят. Сами знаете, никто сейчас ни во что не верит…

— Я верю в радон, — сказал Роман. — И иногда в плоскую землю. Порой, это… чувствуется особенно остро…

Я сам верю в радон. И немного в циклогексан. В вещества с такими названиями сложно не верить.

— А если дождь идет неделю целую? — спросил я. — Как они тогда живут?

Аглая пожала плечами и сказала:

— Я хочу с вами.

— Да, конечно, — тут же согласился Роман.

— Я хочу участвовать. Я подумала и хочу вам помочь.

Роман принялся дергать бровью, то ли посылая мне сигнал, то ли пытаясь справиться с тиком, привязавшимся после удара.

— То есть я хочу помочь вам материал собирать, — сказала Аглая. — Для книги. Я с Костей дружила, между прочим. Да и Макс… я его неплохо знала.

Роман кашлянул.

— Мне кажется, это не самая лучшая идея, — сказал он. — Аглая, это может быть… небезопасно.

Я промолчал.

— Поверьте, в прошлый раз… — Роман указал большим пальцем за плечо. — Тогда еще, в том году. Возникли некоторые… ситуации.

— В любой момент могут возникнуть любые ситуации, — упрямо сказала Аглая. — Никто от этого не застрахован.

И перевела взгляд на меня. Я по-прежнему молчал.

Аглая принесла поднос с чайником, чашками и сухарями в плетенке.

— Аглая, вы понимаете, что это все не шутки?

Роман несколько повысил голос.

Аглая включила чайник.

— Понимаю, — ответила она. — Литература — не шутки. Серьезное занятие, требует самоотречения, мне так один знакомый писатель говорил.

— Все знакомые писатели — мудаки, — заметил я. — Им нельзя верить.

— Я, чтобы вас выручить, украла ключ, между прочим, — сказала Аглая.

Примерно так я и думал. Она украла ключ, и отныне мы в неоплатном долгу.

— Спасибо, — сказал Роман. — Спасибо большое…

— И отравила собаку своей начальницы, — добавила Аглая.

Роман не нашелся, что сказать, Аглая подвинула ему сухарницу.

— Благое дело сделали, Аглая, — сказал я. — Хотя я и не был знаком с этим животным. Тело, надеюсь, спрятали?

— Я пошутила. Но ключ на самом деле взять пришлось, у начальницы из кабинета.

Роман неестественно посмеялся и подцепил сухарь.

— Тогда я сама, — Аглая злобно сощурилась и смотрела на меня. — Сама все узнаю — и сама найду.

Схватила сухарь и стала вызывающе его грызть.

— И книгу сама напишу, — сказала она. — Название у меня, кстати, есть, назову «Разборки в Муми-доле».

Некоторое время мы переглядывались. Я считал, что идея привлечь Аглаю не самая лучшая. То есть это плохая идея — чем больше участников, тем меньше толка. И… Роман прав, это опасно.

— Если вы не хотите, я сама…

— Хорошо, — сказал я. — Хорошо, Аглая.

Тик у Романа прекратился.

— Аглая… — начал Роман.

Чайник закипел, Аглая разлила по чашкам и стала дребезжать ложкой, в этот раз чай был мятный.

— Думаю, Аглая…

— Я сама участница тех событий, — твердо произнесла Аглая. — Я имею полное право знать.

Роман стал пить чай, не замечая, что он горячий, как холодную воду — вполне может быть он действительно слегка ушибся головой, стоит за ним проследить.

— У нас в библиотеку ходит один мальчик, — сказала Аглая. — Его отец собирает белемниты.

— Чертовы пальцы? — уточнил я.

— Да. У нас много окаменелостей встречается, выход триасовых отложений. Так вот, этот мальчик ведет канал про то, как они с отцом ищут чертовы пальцы.

Сильный ход.

— При чем здесь чертовы пальцы? — спросил Роман. — Мы не ищем чертовы пальцы…

Аглая вспомнила про сахар и добавила три ложки.

— Аглая намекает, что, если мы не примем ее в компанию, она не только займется этим вопросом самостоятельно, но и будет информировать о результатах широкую общественность, — перевел я. — Посредством Интернета.

Аглая утвердительно покивала. Роман массировал шишку на затылке чайной ложкой.

— Все-таки это… неправильно… Витя?

Это неправильно. И да, мы ищем чертовы пальцы.

— У вас нет выбора, — упрямо сказала Аглая.

И отодвинула чашку.

— Похоже, что Аглая права, — вздохнул я. — Выбор… невелик.

Мне чай нравился. Возможно, радон смягчает воду, чай получается округлый, мягкий, с выраженным цветочным послевкусием.

— Нет, если Роман думает, что я претендую на его книгу…

— Я так не думаю! — Роман едва не вскочил, шишка выручила — вовремя поморщился и сел обратно. — Аглая, я про это и не думал… Я вообще не о том…

— Он не думал, — подтвердил я.

— Я ушибся, — Роман продолжал гладить голову ложкой. — В голове… подозрительный туман… Можно подгорячить?

Аглая добавила Роману кипятка, он опять принялся глотать, пришлось отобрать у него чашку, ожога не хватало.

— У вас прекрасный чай, — похвалил я. — В наши дни это редкость. Как и умение заварить.

— Спасибо.

— Кстати, Аглая, вы тогда недорассказали, — напомнил я. — Про плеер.

— Какой плеер? — спросил Роман.

Аглая тоже поглядела с непониманием.

— Плеер. Вы возвращались за плеером, — напомнил я. — На следующий день после исчезновения Кости.

— Да, плеер… — Аглая все еще брякала ложкой. — Плеер у Кости остался. То есть в доме у него. Я не хотела его назад забирать, но этот плеер наш родственник из Германии привез, бабушка взбесилась, побежала в милицию, ругалась. Они с участковым пошли к Лапшиным, ну и я… чтобы плеер опознать…

— Какой плеер? — влез Роман.

— Я тебе потом расскажу. Нашли что-то интересное?

Аглая задумалась и едва не приложила ложку ко лбу.

— Да. В общем-то… нашла. Плеера там не было. И еще многих вещей. Рисунки, тетради, все бумаги исчезли. Даже книги некоторые пропали. Не знаю почему. Но… Костя не все в столе и в диване держал.

— Тайник? — спросил Роман.

Я в этом почти не сомневался.

— Шхера, так, кажется, он говорил. Там в комнате доска отставала в углу, вот он под ней и прятал. Деньги, пугач, ножик, ерунду разную. И тетрадь тоже.

— Дневник? — спросил я.

— Что-то вроде… Я думала, он плеер под доску спрятал…

— Ты его достала?! — Роман попробовал вскочить второй раз.

Пришлось ловить. Такая прыть Аглаю слегка, как мне показалось, испугала.

— Достала, — ответила Аглая.

— И что там было?!

— Не знаю, — шепотом ответила Аглая. — Не знаю, что там было, я его не особо читала!

— Почему? — спросил я.

— Сначала я ждала, что он вернется, а потом… Страшно было.

Аглая протянула Роману второй сухарь.

— Костя ведь мертвый уже был, — ответила Аглая. — Так что… Дневник мертвеца получался, думала, начну читать — а он… являться станет.

Аглая прикусила язык, я заметил. Прикуси вовремя язык, и зло не прилипнет к тебе.

— Зачем тогда хранила? — Роман сухарь принял.

— А мне сколько лет тогда было?! — начала сердиться Аглая. — Взяла на память, мы дружили. А посмотреть побоялась.

— То есть вы совсем в тетрадь не смотрели? — уточнил я.

Аглая передала сухарь мне.

— Заглядывала, конечно, — сказала она. — Потом. Лет через десять. Но там ничего интересного: рисунки, записи, идеи дурацкие, я не очень вникала. Это не дневник, это… записки, скорее. У меня тогда…

Аглая поправила волосы.

Сухарь был явно пересушенный: ломоть тонкий, сахара чересчур много, изюма, напротив — заметно недостаточно, всего две-три мелкие, слишком сухие ягоды, вкус невыразительный.

— Коллапс в личной жизни надвигался, — сказала Аглая. — Не до этих записок было, если честно. И потом, когда тебе двадцать, все эти подростковые дурости кажутся… дуростями. Знаете, я в то время не верила, что их… что, может быть, они не просто так исчезли, думала, что заблудились…

— А сейчас? — спросил Роман.

— Сейчас не знаю… Я понимаю, вы считаете, что они исчезли не просто так, поэтому и приехали в Чагинск…

Роман сломал пальцами сухарь.

— Зачем их было кому-то убивать? — спросила Аглая.

— Психопат, — ответил Роман.

— Маньяк? — поморщилась Аглая. — Но маньяк — это всегда серия…

— Это в кино серия, — перебил Роман. — А в жизни по-разному. Может, ему двух хватило. Может, он успокоился — и все, дальше живет, балует себя воспоминаниями.

Я откусил от сухаря, потом стал его размачивать. Вкус размоченного сухаря заметно отличается от вкуса сухого. Роман полоскал сухарь в чашке.

— Серия, кстати, могла и продолжаться, — сказал я. — Но не здесь, а в другом месте. Исходить из того, что это кто-то местный, ошибка. Это мог быть чужой. Это мог быть его первый эпизод.

— Точно! — согласился Роман. — Он мог дальше в других местах убивать. Странствующий рыцарь, так сказать. Тогда увязать все в серию будет нелегко…

Мы сидели за чайным столиком, напротив на стене была выставка работ «Рисуем Чагинск».

На рисунках Чагинск был другим. Над ним всегда светило солнце, через Ингирь перекинута радуга, по железной дороге торопились веселые поезда, цветы поднимались выше крыш, дома разноцветные.

— …Мы продумали очередность действий. Собственно, на первых порах нам ничего делать не понадобится…

Аглая слушала Романа. Я смотрел на рисунки. Мне нравился один, карандашный. На нем был изображен Чагинск годов тридцатых двадцатого века, Вокзальная площадь. Водокачка, поперек площади вросший в землю паровоз, на месте почты деревянный клуб, а вокруг лес, такие же сосны, как в парке, как в грязелечебнице; когда-то на месте Чагинска, на месте всех улиц была сосновая роща. Слишком мастеровитый, вряд ли нарисованный кем-то из детей. В нем, несмотря на древний паровоз и убогий приземистый клуб, как ни странно, чувствовалось будущее. Чагинск, еще до потопа.

— …Мы тогда еще думали в эту сторону, но тогда никаких доказательств собрать не удалось. Но у нас есть шанс сделать это сейчас…

Я старался отодвинуться, хотел стоять в стороне, не слушать и не участвовать, я приехал сюда не участвовать, но каким-то образом я слушал и участвовал.

— …Каждый год пропадают тысячи, — продолжал Роман. — Они исчезают в никуда, словно тают, их словно больше нет…

Исчезают в полудне, растворяются в сумерках, кажется… это все было.

— Поэтому нам и важен этот дневник, — сказал Роман. — Чрезвычайно важен.

— Это тетрадь, — поправила Аглая. — Типа ежедневника…

— А где эта тетрадь сейчас? — спросил я.

— Точно, дневник-то где?

Сухарь у Романа окончательно размок и обломился в чай.

— Дома у меня, в старых вещах.

Роман стал вылавливать сухарь затылочной ложкой, но не выловил, а только расковырял, превратив чай в неприятную мятную тюрю.

— А можно как-нибудь этот дневник достать? — поинтересовался я. — Получить сюда…

Роман растерянно поглядел в чашку, попытался отхлебнуть, но Аглая отобрала и выплеснула в корзину для бумаг.

— Можно, — сказала она. — У меня подруга приходит цветы поливать, если ее попросить…

— По почте будет недели две, — Роман налил в чашку кипяток и полоскал по кругу новый пакетик. — Если дойдет. Мне кажется, тут на почте все подряд воруют, я неосторожно зашел степлер купить, еле живым выбрался…

— Можно попробовать курьером, — предложила Аглая. — Это дорого, но дня за два привезут.

— Звоните подруге, — сказал я.

— Прямо сейчас?

Аглая отправилась звонить.

— Мне кажется, курьерам не стоит доверять, — сказал Роман. — Сейчас в курьеры принимают кого попало, всякую шваль. Мне много раз не доставляли.

— Я знаю хорошую фирму, — ответил я. — Они берут подороже, но вроде надежные.

— Я могу смотаться… — предложил Роман. — Или сам сгоняй, если хочешь.

Я думал.

Аглая разговаривала с подругой в отделе периодики, иногда смеялась.

— Можем вместе съездить, — сказал Роман.

Я заметил на стене еще один рисунок. Домик на краю поля. Изо ржи смотрят на дом животные. И непонятно, что им надо.

Я вспомнил чучела, забытые в краеведческом музее. И, пока не вернулась Аглая, сочинил сказку.

В одном большом музее жили чучела. Но пришли новые дни, и старые чучела потеряли актуальность: зачем чучела, если есть Интернет, если на любое животное можно посмотреть в любую минуту? В чучельный зал заходило все меньше людей, а дети и вовсе перестали; те, кто не любил животных, пугались когтей и оскаленных ртов с желтыми зубами, те, кто животных любил, не смотрели из жалости. Чучела без человеческого глаза стали портиться, на них налезла шерстееда, внутренние железные кости ослабли, от сырости мертвая кожа размякла и пустила в себя личинок. Чучела стали страшными и некрасивыми, и если раньше от них пахло шерстью и сохранившимся еще звериным духом, то теперь из зала живой природы тянуло гнилью. А в старом лосе поселились шумные мыши.

Позвали старого чучельника, но оказалось, что он давно умер, а нового не назначили, поскольку на эту должность найти желающих оказалось невозможно. Тогда решили в понедельник выставить чучела на задний двор и потихоньку сжечь в старой котельной. Договорились с лесником, который должен был прийти с бензопилой и циркуляркой и распилить их перед тем, как бросить в печь.

Но в последнюю ночь случилось необычное, с юга явилась сухая гроза и долго бродила над городом, чтобы в час ночи клюнуть в крышу музея молнией. И это была не обычная молния, а волшебный космический спрайт, он прожег крышу, попал в старинную люстру и разбежался от нее зелеными иглами, и каждая из этих игл попала в цель. Чучела ожили, сломали двери музея и отправились в лес.

И вот они, уже странно живые, бредут не зная куда, сквозь чащу, им страшно, плохо и больно, и они очень жалеют, что ожили, но ничего вернуть нельзя.

Сказка с бестолковым концом.

— Ограничимся курьером, — сказал я.

Глава 9. Восставший из стекловаты

Мне приснились, конечно же, звери.

Они терпеливо ждали снаружи и робко заглядывали в окна. Я проснулся и понял, что это навсегда, звери под окном окончательно вошли в перечень снов вместе с тесными чердаками, покатыми крышами, плацкартными вагонами, с обмелевшими мертвыми реками, с реками, текущими через тундру, с ночными гаражами, лифтами, в которых всегда подламываются ноги, с косыми деревянными лестницами, с дорогами, с тысячей других мест, которых я не видел в жизни, но безошибочно узнавал в своих снах.

Я лежал на раскладушке рядом с холодным угольным котлом, дожидаясь, когда окончательно рассветет и настырные звери утомятся и попрячутся, и размышляя о том, что мир, который я видел вживую, гораздо меньше мира, который мне снился. Я мог это объяснить — информационная избыточность, ты спишь, мозг не спит, мозг слушает и слышит, работает, поглащая двадцать процентов энергии; ешьте больше рыбы, она ничего не чувствует. Я понимал в своих снах все, кроме книг. Мне снились букинистические магазины, книжные развалы и библиотеки, я мог войти в любой магазин, снять с любой полки любую книгу и начать читать. Страницы мгновенно разворачивались в голове, распускались прекрасными цветами, мне всегда нравился текст и всегда удивляли названия, я читал эти книги и кое-что запоминал, правда, лишь до утра. Я любил свои сны, мечтал в них задержаться, но сейчас мне не нравилось, что сон про зверей заступил в явь.

Далеко на станции загудел тепловоз, звери закрыли глаза и ушли, сегодня по плану Сарычев, природный чучельник, практически некромант. Мы отправимся к Сарычеву, станем просить его вспомнить, а он станет прикидываться, что ничего не помнит, да и что там помнить, заблудились парнишки, напоролись на медведя или росомаху, в тот год их что-то развелось, росомах и рысей, не, вспоминать нечего, зато в коптильне дошел кабанчик, извольте в палаты, гости дорогие, отведать, милости просим отведать…

Слишком много мыслей, особенно с утра, мысли с утра — испорченный день, с утра должен быть хлорофилл.

Я дотянулся до бутылочки и обнаружил, что хлорофилла осталось опасно мало, приемов на пять. Придется заказывать, довезут дня за три, если курьером, то быстрее, а без хлорофилла будет туго. Нет, его можно отчасти заменить пивными дрожжами, или ацидофилином, или ряженкой — пришло время ряженки, но лучше все-таки время хлорофилла; в конце концов ехать к Сарычеву, предварительно не приняв хлорофилл, попросту неразумно, я принял.

И Аглаю надо все-таки позвать. Пусть будет. К тому же она может пригодиться, отвлечет Сарычева. И у нее «Логан», а я ненавижу рулить.

Я поднялся, выглянул из котельной.

Погода благоприятствовала поездке. Еще вчера я не сомневался, что облачность и дождь надолго, а сегодня… солнечно, и Сарычев неотвратим.

Посетил хозяйственный блок, выпил чая. Кепку стоит, пожалуй, спрятать. А то наш Федор решит, что я нарочно ее выставляю, и начнет делать выводы. Я осмотрел котельную. Некуда. Тут некуда спрятать. А в машине небезопасно. Остается таскать с собой.

Таскать с собой глупо…

Оставил кепку на гвозде. Кепка как кепка, да, похожа на ту, но будем смотреть правде в глаза, похожих кепок сто тысяч. В конце концов это заставит Федора нервничать, а он должен нервничать.

Я снова выглянул из котельной и почувствовал, что никуда не хочу. Неприятное ощущение. Я видел перед собой задний двор библиотеки, пустырь, кирпичную стену на дальнем его конце, и мучительно чувствовал, что не стоит выходить. Остаться, провести день в раскладушке возле котла, не шевелиться, несильно заболеть, температура или горло, полежать под одеялом…

Вероятно, возраст. Чем старше ты становишься, тем невыносимее выйти за дверь, приходится сбегать каждый раз.

Договорились с Романом созвониться в десять часов, по мере погоды, погода радовала, Сарычев неизбежен.

Я с тоской принял хлорофилл. И тут же вспомнил, что я его уже принимал, получилось, на сегодня израсходовал двойную порцию, фактически зря потратил. Это обстоятельство расстроило, и я, пока оставалось время, решил прогуляться до аптеки.

Утренний Чагинск ускользал. Он отодвинулся, я еще чувствовал его на перекрестках, но улицы пролетали мимо; я шагал в сторону рынка по Любимова, там, недалеко от пожарной части, в маленькой будке располагалась «Аптека для всех», работавшая круглосуточно. Как ни странно, в аптеке дежурила знакомая дочь Монтесумы или ее сестра-близнец в зеленом.

— Здравствуйте! — дочь обрадовалась посетителю.

— Здравствуйте… — сказал я несколько удивленно.

— Это я, — призналась аптекарша. — Из «Твоей аптеки», два по два работаю, два тут, два там.

— Тяжело, наверное, — посочувствовал я.

— Сама виновата. Надо было колледж оканчивать, а я с третьего курса замуж ушла. Как с гидрологией?

— Зондируем, — ответил я. — Не все так просто, как кажется на первый взгляд.

— Это понятно. А с мостом что?

— Надо шурфы закладывать, — ответил я. — Там субстрат глинистый, придется сваи колотить. А сваи, сами понимаете, бюджет.

— У Зинки что, бюджета не хватает?

— Говорят, освоен, — вздохнул я. — У вас хлорофилла нет?

— Нет, к сожалению, — покачала головой аптекарша. — Хлорофилл нам не привозили. Он от чего?

— От всего помаленьку. А как насчет беруш?

Беруши в наличии имелись, я приобрел две пары.

— Спать мешают?

— Шуршат.

— А как с квартирой? — спросила аптекарша. — Подобрали вариант?

— Примерно, — ответил я.

— И не найдете, — заверила аптекарша. — Разве что у Снаткиной. Но она уже одного квартиранта взяла.

— Тоже, что ли, гидролога? — спросил я. — С северного участка?

— Писателя вроде как, книгу пишет.

— Книгу? Про что?

— Про Снаткину.

Я чихнул.

— У Снаткиной живет, про нее и пишет.

Экий Керуак, дочь Монтесумы протянула мне салфетку.

— Спасибо…

— Снаткина как с ума сошла, так и стала записывать. Говорят, про всех в городе уже записала. Тетка моя к ней за швейной машинкой позавчера заходила, глянула в окно — Снаткина за столом сидит, читает свои бумаги, а писатель все в ноутбук переносит. Уголь пробить?

— Пробивайте.

Я покинул аптеку. Солнце светило белым весенним светом, я подумал, что неплохо бы купить солнцезащитные очки, и заглянул в магазин «Пескарь».

Продавец в магазине отсутствовал, сам же «Пескарь» ничем не отличался от других рыболовных магазинов — здесь продавали удочки и радовали креативным подходом, в частности сегодня покупателям предлагалась акция «Освободи опарыша!».

Я вгляделся и убедился, что действительно — «Освободи опарыша!». Условия акции прописаны не были, но появилась сведущая старушка, показавшаяся мне знакомой. Она предложила участвовать в акции, сказала, что сегодня можно взять подарочную карту с серьезной скидкой, и сообщила, что в продажу поступили противогазы с армейских складов, ограниченное предложение всего за пять тысяч.

Старушка произносила все это с нескрываемым отчаянием, на меня не смотрела, рассказывая про преимущества армейского снаряжения перед гражданским и тем более китайским — надежность, простота эксплуатации, настоящее качество, — можете потрогать резину, она толстая и эластичная, настоящая гипоаллергенная резина, а не китайская подделка из технического силикона, от которой через час экзема и отслоение эпидермиса. Небьющиеся линзы покрыты особой пленкой от запотевания. Адсорбер предотвращает проникновение в дыхательную систему любых боевых отравляющих веществ, не говоря уж о радоне. Лишь в настоящем армейском противогазе можно быть уверенным в своей безопасности.

Я спросил, каким противогазом предпочитает пользоваться она сама в повседневной жизни, пенсионерка растерялась и рекомендовала активированный уголь «Двойчатка» как профилактическую меру против радона и диареи.

Старушка стояла за прилавком и с надеждой сжимала противогаз, я растерялся и противогаз купил, больше из гуманитарных соображений. Старушка обрадовалась и сказала, что купившему товаров на тысячу рублей в соответствии с промоакцией предлагается бесплатный сет опарышей. От опарышей я сначала отказался, но потом подумал, что не стоит пренебрегать, взял коробочку и, покинув «Пескаря», высыпал личинок в траву. А уже по пути в библиотеку вспомнил, что собирался купить очки. Еще раз в «Пескарь» не хотелось, нет, где-то я эту старушку видел.

Я вернулся к библиотеке, на покрышках возле котельной сидел Роман с бутылкой лимонада.

— Ты где с утра болтаешься?

— Хлорофилл заканчивается, — пояснил я. — И вообще… Освободил опарыша.

— Фигурально?

Я не стал комментировать.

— Едем к Сарычеву, — сказал я. — Ты готов?

— Сарычев? — зевнул Роман. — Сарычев в Заингире живет, Витя, ты помнишь, где этот Заингирь?

— И что? — не очень понял я.

— Вчера весь день лил дождь, сейчас в Заингирь только на тракторе. Там грязи по все твои небалуйся, нужен хотя бы день.

Прав Роман, я об этом не подумал, пара дней в Чагинске, но мозг уже не ворочается, я устал, я должен быть в Черногории.

— А Аглая…

— Да я ей уже звонил, — сказал Роман. — Мы решили подождать, пусть дорога просохнет. А зачем тебе противогаз?

Я посмотрел на противогаз в руке.

— На всякий случай, — ответил я. — В Чагинске у всех противогазы.

— Из-за радона?

— Из-за привычки. Здесь на базе за линией было три склада с противогазами, так сторожа все девяностые годы их тырили. Так что теперь в каждом доме наряду с вилами есть противогаз. Тесло, стусло, противогаз.

— Хорошая идея, надо тоже обзавестись.

— В «Пескаре» хорошие, бери, пока есть.

Я открыл котельную, вошел, Роман за мною. Прохладно. Котельная — не самое худшее место для жизни.

— Кстати, Витя, хотел тебя спросить, зачем ты втягиваешь в эту историю Аглаю? — подходящим котельной голосом осведомился Роман. — Ты ведь ей все рассказал в машине.

— Она сама интересовалась…

— Мог бы сказать, что это не ее дело! — Роман насупился.

— Не ее дело? Но она… фактически одна из участниц.

— Мог бы сказать ей, что мы не вправе разглашать!

— А это я ей разгласил?! Я?! Это я ей звонил из своего Пердючинска и просил вспомнить что-нибудь про то исчезновение?!

Роман покраснел.

— Идиот, — сказал я по возможности ровным голосом. — Ты, Рома, идиот. И это именно ты поместил ей в голову эти опасные мысли. Ты!

Роман принялся ходить по котельной, взбалтывая бутылку с лимонадом, постукивая ею по стенам.

— Я не знал, что это она! — оправдывался он. — Я позвонил в библиотеку, я не знал, что трубку поднимет Аглая…

— Я не знал, я позвонил… — передразнил я. — Раньше думать надо было! Никто тебя сюда за жабры не тянул! Сидел бы дома!

— Как я мог дома сидеть, если мне прислали зажигалку!

Роман бухнулся на мою раскладушку. Открыл лимонад, окатился, стал вытираться рукавами, сделался жалок и стар.

— Скажи спасибо папе Вите, — я сел на стул напротив. — Если бы не я, все было бы гораздо хуже.

— Хуже?! Куда уж хуже…

Роман, морщась, старался стянуть рубашку.

— Конечно, хуже, — сказал я. — Я же Аглаю еще с того раза помню — вредная и упертая девица, между прочим. Да она из одного чувства противоречия стала бы копать! А теперь она у нас под боком! Можно сказать, под контролем.

Роман справился с рубашкой, кинул ее в угол.

— Действовать вместе гораздо безопаснее, — сказал я.

— Ну, не знаю… Слушай, где у тебя помыться?

Я вручил Роману пакет с промофутболками и ключ от хозблока.

Отчасти Роман прав. Но я не сомневался, что Аглая в стороне стоять не станет.

Вернулся Роман уже переодетый. Оранжевая футболка с надписью «Кочерыжка‑17».

— Предлагаю посетить Зинаиду Захаровну, — сказал Роман. — Я посмотрел, сегодня у нее приемный день. Навестим старушку, озвучим вопросы.

Я не стал спорить, разумный шаг. Садиться за руль не хотелось, но лучше до мэрии доехать, так представительнее.

— Не Заингирь, но Зизи, — сказал я. — Увы, Роман, наш труден путь, пойдем в неотвратимую «восьмерку».

Пошли в «восьмерку», машина грелась, мы разговаривали.

— Рома, с нами Аглае гораздо безопаснее, ты уж поверь, — убеждал я. — Она же упрямая девушка и непременно взялась бы за расследование сама. А так… Так она останется у нас под контролем.

— Ты уверен? — с надеждой спросил Роман.

— Рома, здравомыслящий человек не может быть хоть в чем-то уверен. Раньше я читал в газете заметку про то, как пришельцы обесчестили спиннингиста, и мне было ясно, что это чушь. Когда сейчас я читаю про это в новостях, я уже сомневаюсь.

— Да?

— Да. Потому что раньше те, кто поумнее, над этим смеялись, а те, кто попроще, этому удивлялись. Но сейчас те, кто поумнее, слишком глубоко читают между строк. Время простокваши, ничего не поделаешь.

Хлорофилл подходит к неизбежному концу. Возможно, он выдохся — и поэтому у меня такое непонятное настроение с утра. Хлорофилл нельзя долго хранить без холодильника, наверное, дело в этом. Без хлорофилла плохо. Без хлорофилла яги бесповоротно пожрут печень маркшейдера.

— И где же выход? — печально спросил Роман.

— Выхода нет, — уверенно ответил я. — Океания одолела Остазию. Пришельцы надругались над спиннингистом.

— Что же делать? — искренне спросил Роман.

На самом деле спросил, ему было интересно, этот вопрос я слышал тысячи раз.

— Рецепт есть.

— Бухать?

— Фу, Роман, вы есть моветон и mouzik! Сие методы прошлого столетия: бухло, промискуитет, эмиграция — есть всего лишь паллиативы, от себя не убежишь. Практики когнитивных деприваций — вот выбор мастеров.

— Когнитивные депривации? — недоверчиво уточнил Роман.

— Верно. Купирование мысли и редукция эмпатии. Если телевизор, то «Магазин на диване». На крайний случай «Погода 24». Даже невиннейшая на первый взгляд «Битва складов» — перебор и может отправить вас в сенсорный нокаут. Если литература — то фастлит самого подколодного извода, — ибо чем интенсивней графомания, тем больше эффект для здоровья, поверь мне как бывшему литератору. Новеллизации компьютерных игр, оружейных энциклопедий и женских форумов — это выбор осознанного человека. Самая примитивная музыка, самая вкусная еда — вот верное средство для здоровья, причем как физического, так и умственного.

— При чем здесь здоровье? — не понял Роман. — Мы же говорили о других вещах…

— Это категории одного порядка. Если у тебя крепкий кишечник, то проблемы спиннингиста тебя затрагивают в наименьшей степени. Лечись лисой. В широком, разумеется, смысле.

Озадаченный этим докладом, Роман стал крутить ручку дверцы, опуская и поднимая стекло. «Восьмерка» грелась медленно, обороты, как обычно, плавали. Роман волновался.

— Ты хочешь сказать, что смотришь «Магазин на диване»? — спросил он.

— Я давно ничего не смотрю по телевизору, — ответил я. — Предпочитаю авторские каналы в Интернете. Это стабилизирует психику.

— Например? Какие каналы?

— Для начала что-нибудь легкое. «Катя режет мыло», «Подручный Сом» или «Собираем из магнитов».

— Катя режет мыло? — в голосе Романа прозвучал неожиданный испуг.

— Это весьма популярный канал.

— Катя и мыло? — недоверчиво спросил Роман. — В ответ на усиливающийся сюрреализм окружающего?

— Это ответственный выбор каждого, — сказал я. — Либо мыло, либо посмотри в глаза чудовищ.

— Резать мыло, значит… начинать резать мыло?

— Ни в коем случае! Тебя лично резка мыла доведет до нервного срыва. Надо смотреть, как мыло режет кто-то другой!

Роман всхлипнул. Я же позвонил Аглае и сообщил, что мы готовы в Заингирь, но поскольку дорога наверняка испортилась, то лучше завтра, а сегодня решили записаться к Зинаиде Захаровне. Аглая сказала, что в Заингирь она обязательно, а к Зинке увольте, без нее. Так и договорились.

— Ну, поехали… — печально выдохнул Роман.

Обороты упали до восьмисот, я выжал сцепление, включил первую передачу, добавил газа. «Восьмерка» крутанулась на сырой траве возле библиотеки, выскочили на дорогу.

— Посмотрю про земельную рыбу, — пообещал Роман. — Потом.

— Не расстраивайся, — подбодрил я Романа. — Мэрия — не самое худшее место.

Присутственный день в мэрии не выдавал себя ничем, во всяком случае издали. Я опасался, что все переулки вокруг окажутся забиты транспортом челобитчиков, придется занимать живую очередь и ругаться с местными, но ничего такого вокруг мэрии не происходило, там вообще нашлась только одна машина — возле вросших труб стоял чуть перемазанный грязью белый спортивный «Кайен» с московскими номерами.

Я приткнулся рядом, мы с Романом отправились в мэрию, но нас не пустили дальше проходной. Полицейский заявил, что сегодня прием отменен по техническим причинам, можно попробовать в пятницу. Я не ожидал легкой победы, Роман же расстроился.

— Что делать будем?

Тысяча первый.

— Предлагаю покататься по городу, — сказал я. — Надо зримее обозначать присутствие, это важная часть нашего плана… Рома, а ты порой не испытываешь желания выпить простокваши?

— Нет…

Я вырулил на Любимова и повел в сторону электросетей, повернул на Советскую, до Пионерской, потом снова на Любимова, налево и в направлении Набережной.

— Кажется, нас… — Роман удержался от детективных штампов и закончил: — Наблюдают.

— Дрон-невидимка? Опять он?

— Да ты посмотри!

В зеркале заднего вида действительно виднелся белый «Кайен». Не отставал, но и не приближался, держался в сотне метров.

— Федор? — спросил Роман.

— Вряд ли у него есть такой… Да и номера московские.

— Все менты ездят на московских номерах.

— Но не на белых «Порше», — возразил я. — Белые машины — это… Не знаешь, какая машина у Зизи?

— Нет. Вряд ли такая…

Роман достал телефон, высунулся в окно и сфотографировал преследователя.

— Отправлю себе на почту, — сказал он. — На всякий случай.

— Разумно, — согласился я. — Может пригодиться.

— То есть?

Я снизил скорость перед крупной поперечной лужей.

— Во время квартальной инспекции его превосходительством общественных живодерен имел место быть кабак и непредвиденные ситуации, — сказал я. — Сам же недавно говорил — ситуации исключать нельзя…

На переулке Крупской я повернул направо, к старой военной бетонке в сторону Тотомицы.

— Ты куда? — не понял Роман.

— Да так, идея есть.

— Зачем за город? — заволновался Роман. — В городе они не рискнут!

— Вот и я о том — в городе они не рискнут…

Я прибавил скорости. Преследователь не отставал, ну да, как же, отстанет он от «восьмерки».

Мы бодро катились с холма. Раньше тут были нарезаны картофельники, сейчас вместо них зеленела сорная береза.

— Мне это не нравится, — Роман оглядывался. — У него тонированные стекла, мне это не нравится…

— Почему? Ты же сам этого хотел — воздаяние, справедливость, все дела… Мне кажется, весело!

Я чуть прибавил еще. «Восьмерка» подпрыгивала на неровных стыках бетонных плит, Роман схватился за двери, в багажнике, как обычно, что-то брякало, руль стучал в руки. Главное, не соскочить в колею, бетонки коварны колеями, не успеешь заметить, как поперек размотает.

— Может, свернуть? — предложил Роман. — Он на проселок не сунется… наверное.

— Сунется, — заверил я. — Сунется еще как, даром что белый…

Дальше повышать скорость нельзя, на этих кочках легко уберемся в канаву; «Кайену» все равно, две тонны, энергоемкая подвеска, колдобины глотает не замечая, от него не оторваться.

— Витя, не дури! — попросил Роман. — Что ты творишь?!

Впрочем, я и не собирался отрываться. Елочка плясала под потолком, руль стучал, в багажнике громыхало.

— Витя, хватит…

Я ждал, когда белый начнет мигать дальним.

— Не бубни под руку, — попросил я. — Это весьма отвлекает от нашего расследования…

Я знал, что белый начнет мигать дальним.

— Какое расследование?! — завопил Роман. — Это не расследование, это идиотские гонки!

Бетонка закончилась, мы выскочили на ровный грейдер, отсыпанный серым гравием, здесь я смог прибавить. «Восьмерка» сразу же задрала пыль, «Кайен» растворился в ней.

— Он нас не видит! — крикнул Роман. — Съезжай, Витя!

— Терпение — главная добродетель писателя, Роман. Еще пару километров…

Пары километров не понадобилось — белый выскочил из пыли и стал быстро нас догонять. Роман принялся шарить сбоку от сиденья.

— Монтировка у меня, — сказал я. — И хочу попросить — Рома, сиди спокойно, не дергайся…

Белый начал мигать дальним, все как надо. Замигал, обошел на повороте, оторвался метров на пятьдесят, резко, с киношным заносом развернулся, хороший водитель, и встал мордой к нам.

Я тоже затормозил.

Лобовое стекло «Кайена» не тонировано, но, кто за рулем, не видно. Интересно.

Роман принялся озираться. Надо купить ему саблю, подумал я. Заказать катану, где-то видел рекламу, кованые катаны Златоустовского завода по демократичным ценам, с саблей Роману спокойнее.

— Что делать будем?!

Тысяча второй.

— Надо поговорить, — сказал я. — Это понятно.

Я отстегнул ремень.

— Рома, если что, беги в лес, — посоветовал я. — В лесу не догонят, пару дней отсидишься, потом возвращайся.

Кажется, Роман не понял, что это шутка. Ну, ладно. Пусть.

Я выбрался из «восьмерки» и двинулся к белому, подошел со стороны пассажирского места. Стекло опустилось.

Ну да, примерно так.

Я сел в «Кайен».

Прохладно, сразу потянуло в сон. Хазин сидел, положив руки на руль. Он поправился вдвое и едва помещался на месте водителя. В синем костюме, дизайнерски помятом еще при пошиве. Прическа хорошая, немного съехавшая на сторону. Лицо гладкое и чистое, веки, правда, надутые, отчего глаза похожи на ракушки-каури. Пальцы толстые, с маникюрюм.

— Здравствуй, Хазин, — сказал я.

— Витя, тебе жить совсем насрать?!

Бешено. В мою сторону не повернулся, так и смотрел поверх руля на дорогу.

— Ты на хрена сюда приперся, тебе же говорили!

Хазин ударил пухлыми кулаками по рулю.

— Хазин, а ты от кого стучишься? — спросил я. — Обозначился бы, а то у меня там очередь.

— От того, кто может сильно осложнить тебе жизнь, — ответил Хазин. — Или сильно ее улучшить. У тебя же проблемы в полный рост, Витя!

— Проблемы? Да какие там проблемы…

— Я тебе говорил не соваться в это дело, — прошипел Хазин. — Не соваться! Говорил?!

Я зевнул и почесался.

— А я тоже тебя, Хазин, кое о чем хотел спросить…

— Какого хрена ты здесь?!

Я не удивился Хазину, но личного его появления не ожидал, во всяком случае так скоро. Молниеносный Хазин.

— Ты что здесь делаешь? — уже спокойнее спросил Хазин.

— Я? Странный вопрос, Хазин. У тебя память отшибло?

Хазин опустил окно, иронически сплюнул.

— Только не говори, что ты пишешь книгу.

— Именно, — сказал я. — Книгу. Как говорил один наш общий знакомый, книги сами себя не напишут.

— Витя, ты за дурака меня не держи, я тебя знаю! Ты же бесплатно жопу не оторвешь… А! Я, кажется, понял, что ты здесь делаешь, Витя!

Хазин расхохотался, дергая, словно захлебываясь, горлом.

— Я все понял! Повышаешь капитализацию, так, значит?!

Я не ответил.

— Витя, какие жалкие ужимки, я надеялся, что ты поумнел за эти годы…

Постарел. Лишний вес старит, пусть щеки и гладкие.

— Зато ты, как я вижу, поумнел с запасом. Кстати, у тебя остались фотографии? Ты тогда снимал все подряд, помню, обещал скинуть.

— Какие фотографии, Витя? У меня нет никаких фотографий, они же у тебя оставались на ноутбуке…

— На ноутбуке?! Так ты же его и спер, Хазин!

— Я спер?! У меня у самого все сперли! Все камеры, все объективы! Все!

— Какая неудача, — посочувствовал я.

«Восьмерка» поморгала фарами.

— В машине, конечно, Шмуля? — спросил Хазин.

— Роман.

— Зови!

— Ты гормонозаместительную терапию не пробовал?

— Зови, говорю!

Хазин попытался сделать голос угрожающим, но получилось лишь истерическим.

— Это в твоих интересах, Витя, — пытаясь взять себя в руки, произнес Хазин. — Зови танцора!

Хазин тоже поморгал дальним светом, и это привело к неожиданному результату — Роман выскочил из «восьмерки» и быстро скрылся в лесу. Хазин поглядел на меня.

— Испугал человека, — пояснил я. — Развел тут девяностые, придурок.

— Девяностые?!

Хазин колыхнулся за рулем, машина качнулась.

— Ты что, окончательно отупел в своем Геленджике?! — заорал Хазин, забрызгав лобовое стекло. — Если ты сейчас ко мне не прислушаешься, девяностые покажутся тебе раем!

Я опустил стекло со своей стороны.

— Ты не представляешь, что здесь происходит, не представляешь… — доверительно прошептал Хазин. — Не представляешь…

Он схватил меня за руку.

— Но пока мы можем его остановить, пока еще не поздно…

— Всегда хотел узнать — куда ты в прошлый раз делся? — поинтересовался я. — Ты так упоительно переобулся в прыжке…

Злость. Я вдруг понял, что Хазин — единственный человек, на которого я злился так долго. И, похоже, злюсь до сих пор. Позорно. Нет, на самом деле позорно, я столько лет сержусь на кретина, который даже не был моим другом.

— Старина Хазин понял, откуда дует ветер, и прозорливо прильнул к державной сиське! И все эти годы усердно работал лапками! Ты взбивал сытные сливки и слизывал жирные пенки…

Вероятно, со стороны это смотрелось как зависть. Хорошо, что никто не видит, если бы Аглая сейчас меня увидела… Хорошо, что не увидела.

— Это Светлов, — сказал вдруг Хазин.

— Что? — не понял я.

— Светлов. Это был он. Ты не представляешь, что тогда здесь случилось…

Хазин ослабил галстук и растянул пальцем ворот рубашки. Дышал он тяжело и с жестяным сипением, словно в горле распустился дырчатый фильтр.

— Не представляешь… Если его не остановить…

Хазин задышал тяжело и часто, достал из бардачка синюю бутылочку воды, сорвал пробку и стал пить. Вполне себе комично — бутылочка маленькая, а Хазин огромный, и шея его опять дергалась непропорционально этим птичьим глоточкам. Мне почудилось, что вместе с шеей у Хазина пузырями пульсируют виски, а уши, напротив, слегка втягиваются в череп. Волосы Хазина при этом оставались абсолютно неподвижными, так что я решил, что у него парик. Или он пересадил в голову синтетические волосы. Или конские. Или волосы мексиканца. Одолел Хазин едва полбутылочки.

— Хазин, тебе надо отдохнуть, — посоветовал я. — Съезди в Лоо, могу тебе организовать. Или в Саки. Там открыли отличную грязелечебницу.

Хазин поперхнулся, горлышко звякнуло в зубы, вода выплеснулась через нос вперемешку в соплями, Хазин равнодушно потер пальцем промокшую рубашку.

— Витя, уезжай, — попросил он.

— Я бы охотно уехал. Хоть сейчас. Но ты должен понимать, я оторвался от собственных дел, потратил ресурсы, потратил время, ты должен компенсировать…

— Компенсировать?! — взвился Хазин. — Компенсировать я предлагал раньше, сейчас вопрос о компенсации уже не стоит! Ты вот всем этим… — Хазин ткнул пальцем в лес, — ты всем этим очень сильно осложнил себе жизнь! Теперь деньгами вопрос не решить…

Из кустов придорожной канавы выскочил Роман с тяжелой корягой в руке. Он быстро приблизился к машине и встал рядом с местом водителя. Хазин поднял стекло.

— Витя, ты все-таки мудак, — сказал Хазин. — Ладно сам, зачем Шмулю-то притащил?

Роман постучал ладонью по стеклу.

— Идиоты…

Роман волновался, глаза дикие, по лицу бледно-розовые пятна. «Кочерыжка‑17», опять же в тему.

— Открывай!

Отличная шумоизоляция, голос Романа доносился издалека, я его едва слышал.

— Открывай, говорю!

Роман стукнул ладонью в стекло.

— Я же тебя предупреждал… — прошептал Хазин. — Но ты как был дураком, так и остался…

Хазин сунул руку под пиджак и вытащил пистолет, который я определил как пистолет Ярыгина.

Роман снова хлопнул по стеклу.

Я не знал, что делать, к пистолету я готов не был, Хазин сумел удивить, чего уж тут.

— Хазин, брось, — спросил я примирительно. — Ты же…

Хазин перевел флажок предохранителя, опустил стекло и быстро приставил пистолет к щеке Романа.

— Брось дубину, — негромко приказал Хазин. — Потом мордой в землю.

Роман послушно отбросил корягу и лег лицом в дорогу.

— Хазин…

— Выходи, Витя, — не оборачиваясь, сказал Хазин.

Я вылез из машины. Хазин за мной.

— Тук-тук, — сказал Хазин.

Роман послушно заложил руки за голову.

— Молодец, Шмуля, не дурак, — сказал Хазин.

Я отметил, что руки Романа тоже покрыты пятнами, видимо, от волнения с ним приключилась аллергическая атака.

Роман лежал не шевелясь, фигура его посылала упрек в мою сторону, вполне, кстати, оправданный.

— Ложись рядом.

Хазин навел пистолет на меня.

— Хазин…

— Лежать, сказал!

Можно дернуть в кусты. По лесу не догонит, вряд ли в таком весе Хазин бегун. Главное, чтобы промазал первым выстрелом. Но, похоже, Хазин с оружием обращаться умеет.

Забавно. Ты неосторожно, всего на полсекунды захотел, чтобы жить стало интересно. И стало интересно.

Я лег.

— У нас в машине регистратор, — сказал Роман. — Он все записывает и передает на спутник.

Хазин вскинул пистолет и выстрелил. От неожиданности я вдохнул песок.

Пуля попала в лобовое стекло «восьмерки». На вкус это был не лучший песок из тех, что я пробовал, отдавал соляркой и маслом, видимо, из-за того, что в Тотомицу часто ходили лесовозы.

— Нет у вас регистратора, — сказал он. — Шмуля, ты как был дураком, так им и помрешь, надо чаще ворочать головой.

— Хазин, ты что творишь…

— Это, Витя, будет на твоей совести, — перебил Хазин. — Не стоило тебе соваться в это дело. И вмешивать посторонних не стоило…

Не будет стрелять, я в этом убедился. Если бы хотел убить, убил.

— Ладно, Хазин, повеселились и хватит, — сказал я подчеркнуто усталым голосом. — Надоело.

Я демонстративно поднялся на ноги. Хазин направил пистолет мне в лоб. Из рукава на запястье вывалились золотые часы.

— Вали отсюда, Хазин, — сказал я.

— Что? — Хазин ухмыльнулся.

Второй раз за текущий месяц. Сначала Вайатт Эрп, теперь старый друг Хазин размахивают у меня перед носом огнестрельными вариантами. Если через пару дней на горизонте возникнет Гандрочер Кох с револьвером, я не удивлюсь.

— Хазин, двадцать секунд тебе. Свали — и я забуду этот цирк.

— Ну-да, ну-да, — облизнулся Хазин. — Хорошая попытка, Витя…

А я угадал. На четверть секунды в глазах Хазина промелькнула искра сомнения, и я зацепился за это сомнение.

— Вставай, Рома, пойдем отсюда, — сказал я. — Этому кретину позже все объяснят.

Хазин продолжал целиться. Я протянул руку, выдернул Романа на ноги.

— Хазин, — сказал я. — Я устал от тебя.

Мы стояли на пыльной дороге, я и Роман, Хазин грозил нам «ярыгиным».

— Один кочерыжка, другой отчекрыжка, — Хазин водил пистолетом от меня к Роману. — Вы, случайно, не братья по несчастью?

Остановился на мне.

— Хочу, Витя, спросить тебя как заслуженную отчекрыжку…

Со стороны города послышался сигнал, я повернул голову и увидел «Логан», он приближался с высокой скоростью.

Аглая.

Аглая неисправима. Ну какого черта ее сюда принесло, все почти получилось…

Машина приближалась.

— Так я и знал, — Хазин ухмыльнулся. — Шмуля приехал с мамой…

Хазин засмеялся. Так искренне, что я окончательно убедился — с Хазиным все очень не в порядке, устал мозгами.

— Десять секунд, — сказал я.

Хазин неосторожно почесал голову рукоятью пистолета.

— И что же случится через десять секунд? — спросил он. — Мама Шмули защекочет меня своей бородавкой?!

А смешно. Роман шагнул к Хазину, тот перевел пистолет на него. Роман остановился. «Логан» несся к нам.

— Без пены, Шмуля! Сейчас вы со своим дружком узнаете много нового о самых проникновенных вещах…

Прострелит ноги, подумал я. Не осмелится. Сомневается, сомнение слишком крепкий яд, и он уже начал растворять уверенность Хазина. «Логан» затормозил рядом с «Кайеном», резко клюнул капотом, окатив пылью и мелкой крошкой.

Теперь Хазин перевел «ярыгина» на «Логан». А я заметил, что Роман отставил чуть правую ногу и перенес на нее вес, определенно собрался бросаться. Вот это уже опасно. Перепугавшийся Хазин может случайно и выстрелить.

Из «Логана» выбралась Аглая с огнетушителем.

— А ну опусти пистолет!

Так она крикнула. Необычайно хороша с огнетушителем, отметил я. И смелая. Чудесная девушка. Воспитана на хороших книгах. В том числе и моих. То есть на книге. Аглая. Жизнь, в принципе, прожита не зря. Почему я не встретил тебя прошлым летом? Почему смел думать о недавней девке с ресепшена, о той, которой был мил Спартак, о, Дрося, почему я оскорбляю свой мозг этими жалкими воспоминаниями…

— Отпусти, я сказала! — снова крикнула Аглая.

Хазин увидел ее и словно подавился воздухом. Он снова задышал горлом, глаза раздвинули веки и уродливо выставились желтоватыми белками. Пистолет задрожал в руке, Хазин попытался что-то сказать, но лишь выдохнул неразборчивый звук.

Аглая потрясла огнетушителем, Хазин спрятал пистолет в кобуру, втиснулся в «Порше», захлопнул дверцу. Я хотел сказать ему пару слов по старой дружбе, но Хазин сдал назад. Он отпятился метров на десять, круто вывернул колеса, газанул и промчался мимо нас в сторону Чагинска.

— Что это было? — Аглая растерянно поглядела вслед Хазину.

— Не знаю, — честно признался я. — Он невменяемый был. Возможно, диабетический криз…

— Сволочь, — Роман принялся отряхивать штаны. — Невероятная сволочь…

— Зачем вы, Аглая? — спросил я. — Это же опасно.

— Да бросьте, — Аглая поставила огнетушитель на землю. — Диабетик с игрушечным пистолетом? Опасен? Надо было треснуть ему по лбу, чтобы не дрыгался…

Роман посмотрел в сторону «восьмерки», то есть в сторону простреленного лобового стекла, я закашлялся и наступил на блестевшую из песка гильзу.

— Ну и правильно, что не треснула, — сказал я. — У него и так в голове нелады, так бы окончательно перекосило. Потом пришлось бы в больницу эту тушу волочь, втроем не управились бы…

— Это уж точно… А это кто был-то?

— А ты не узнала? — спросил Роман.

Аглая помотала головой, понюхала пыльный воздух.

— Хазин, — сказал я.

— Хазин? Тот самый? Фотограф? Магнетизер Шульце?

— Кто? — не понял я.

— Ну так он же — Хазин! Кота моего дразнил тогда в библиотеке! Да, не узнала бы, не похож совершенно… А что ему надо? Вы дружите?

— Нет, — ответил я. — Я не видел его семнадцать лет.

И вот такая чудесная встреча.

— Зачем он вам угрожал?

Роман энергично почесал щеки. Я не успел.

— Он тоже книгу пишет, — ответил за меня Роман.

Отлично. Определенно, Рома творчески небезнадежен.

— И за книгу он размахивал пистолетом? — недоверчиво спросила Аглая.

— Литература — это резня, — напомнил я.

— Он просто пишет другую книгу, — сказал Роман. — Мы с Витей хотим докопаться до истины, а Хазин пытается истину скрыть. Вот и угрожал. Боится конкуренции.

— Сукин сын, — подтвердил я. — Настоящая сволочь.

Аглая сомневалась. Я бы на ее месте сам не особо поверил, после тыкания в морду «ярыгиным» волей-неволей чувствуешь себя несколько деревянно, трудно врать.

— Думаю, ему и книга не очень нужна, — заметил я. — Это он для отвода глаз. Ему просто хотелось узнать, про что мы пишем. Денег предлагал…

— Мы его подальше послали, — Роман махнул рукой в сторону города. — Вот он и взбесился. Спасибо, Глаш, вовремя подоспела…

— А зачем ему это хотелось узнать? — перебила Аглая. — Про что ваша книга?

Волновалась, это было заметно.

— И он кто? — спросила Аглая.

— Не знаем толком, — ответил я. — Непростой вроде дяденько… Я пытался выяснить… Немного получилось. Он интересуется… нашей темой.

— Все равно непонятно…

Аглая хотела было поднять огнетушитель, но Роман ее галантно опередил, подхватил огнетушитель сам и отнес к «Логану».

— Спасибо!

Аглая забросила огнетушитель в багажник и спросила:

— А вам не кажется необычным, что в Чагинск вдруг съехались все… Все те, кто был здесь тогда?

— В этом нет никакой случайности, — быстро ответил я. — Скорее, логическая цепь. Роман вздумал писать книгу, позвал меня. Я оценил издательские перспективы, решил прощупать материал и позвонил своему бывшему начальнику Крыкову, тот связался с Хазиным. Видимо, Хазин что-то знает — поэтому и примчался. Стоит, кстати, с ним еще разочек встретиться, может, будет пооткровенней.

— А я сама приехала, — сказала Аглая. — Не специально… Так получилось…

Показалось, что Роман хочет булькнуть глупость, но он промолчал.

— Все флаги в гости будут к нам, — сказал я. — Аглая, вы раньше гениально читали стихи, мы с Романом, кстати, недавно вспоминали. Вы сейчас не читаете?

Роман послал в мою сторону ревнивый взор.

Кретин.

— Битумом пахнет, — не ответила Аглая. — Чувствуете?

Я поглубже вдавил гильзу, вдохнул порох, после Хазина на дороге остался порох.

— Тут раньше асфальтовый завод работал, — я указал в лес. — Лет тридцать пять назад. Там до сих пор ямы остались, вот битумом и воняет. Особенно в жару. Давайте отсюда убираться, вдруг кто в Тотомицу поедет?

Роман пялился на Аглаю.

— Рома, — позвал я.

Роман очнулся и сделал шаг к «восьмерке».

— Подожди! — Аглая поймала его за рукав. — Стой-ка!

Аглая развернула Романа, стала всматриваться.

— Что у тебя с лицом?

— Ничего…

— Он баллончиком, что ли, брызнул?!

— Нет вроде…

Роман потрогал щеки и лоб. Пятна стали краснее и выпуклее, казалось, что они постепенно надуваются изнутри.

— Аллергия, скорее всего, — предположил я. — Отек Квинке. У Снаткиной пыль со стен лишаями свисает, на нее и реакция. Или на консервы — Рома питается ржавой макрелью…

— Боюсь, это не аллергия.

Аглая нехорошо выругалась и полезла в багажник своей машины.

— Что за фигня… — Роман ощупывал лицо. — Почему не аллергия…

— Радон, — ответил я. — Прими уголь, помогает.

Я передал Роману упаковку активированного угля.

— От радона?

— От кирпичей, — сказал я.

И сам принял две таблетки. Иногда у меня странно похрустывают колени, с этим надо что-то делать.

— Вы зачем уголь жрете? — спросила Аглая.

— Для адсорбции и выведения, — пояснил я. — Всегда в кармане ношу, хорошо выводит.

— Какая адсорбция?! Он же в борщевик вляпался!

Аглая достала бутылку водки, пояснила:

— Спирт смывает сок борщевика. Если еще не поздно…

И принялась поливать Роману на руки. Потом намочила платок и стала аккуратно протирать ему щеки и лоб. Воняло водкой. Я не очень переносил этот запах, отшагнул.

— В больницу! — крикнула Аглая. — Быстро!

Она затолкала Романа в свою машину, развернулась и укатила. Я остался посреди дороги на далекую Тотомицу, один.

Хазин с пистолетом. Аглая с огнетушителем. Роман в борщевик. Насыщенный день. Чем насыщенней день, тем быстротечней время. А «Кайен» Хазина стоял у мэрии. Значит, скорее всего, Хазин встречался с Зинаидой Захаровной…

Я вернулся к «восьмерке». Пуля пробила стекло напротив водительского сиденья, прошла подголовник и застряла в заднем диване.

Ладно.

Догонять «Логан» было бесполезно, в отсутствие пассажира «восьмерку» подкидывало на бетонных стыках еще сильнее, я опасался пробить камеры и не торопился, до больницы добирался двадцать минут.

Приемный покой находился на прежнем месте, в сыром квадратном дворе, окна были по-прежнему забраны проржавевшими решетками, а внутрь вела дверь, обитая рыжим дерматином. «Логан» стоял у входа.

В приемном покое не было никого. Горела под потолком лампа, на столе лежал журнал рецептов солений и цветные брошюры, заварной чайник, пачка печенья. В стенах сохранились многочисленные сверленые дырки, впрочем, сейчас их использовали по бытовым назначениям — из одних торчали карандаши, из других ножницы и отвертки, а в некоторых прижились растения вроде вьюна. Аглая стояла у стены и попеременно изучала то плакат, посвященный описторхозу, то аптечку. Роман покорно сидел на кушетке и разглядывал пятнистые руки. Пахло хлоркой.

— Вы куда умчались? — спросил я.

— Я боялась, что борщевик… — поморщилась Аглая. — Но борщевик не действует так быстро… Похоже, все-таки аллергия. Рома, у тебя есть какая-нибудь аллергия?

Аглая решительно подошла к аптечке, открыла, стала перебирать лекарства.

— У меня аллергия на морковь, — сказал Роман. — Только недавно заподозрил, как съем морковь… так хочется… освободить опарыша… Борщевик точно из отдела морковных?

— Про аллергию я не подумала…

Аглая достала из аптечки блистер, выдавила на ладонь две таблетки. Велела Роману проглотить.

— Аллергия усилила действие сока борщевика, — предположила Аглая. — Поэтому так скоротечно. Нужны антигистаминные. Где дежурный?

— Наверное, отлучился, — предположил я. — В туалет или покурить. Сейчас придет, дежурный всегда должен присутствовать…

Мы уселись на кушетку и стали ждать. Рядом с аптечкой из стены торчал палец, а на пальце болтался бейдж «Старшая сестра». Где-то тикали невидимые часы.

— А вам не приходило в голову, что это Хазин? — вдруг спросила Аглая. — Что, если это он? Тот, кого мы ищем.

— Мотива нет, — напомнил я.

Аглая посмотрела на палец из стены.

— Я с Хазиным несколько лет работал. Он… не очень-то подходит… Слишком обычный.

— Все они с виду обычные, — сказала Аглая. — Необычных в детском саду отсеивают, потом в школе немного. К институту они уже знают, как шифроваться…

Роман тоже посмотрел на палец. Мне надоела эта фиксация на пальце, я поднялся с кушетки и извлек палец из стены.

— Пластмассовый, — я сунул палец под нос Роману.

— Ну да.

— Версия психа во многом обессмысливает наше мероприятие, — заметила Аглая. — Психом мог быть кто угодно, любой рабочий, любой инженер.

— Это не псих, — сказал я.

— Откуда такая уверенность?

— Дело в том…

Мы с Романом переглянулись.

— Дело в том, что недавно мы с Романом… получили… некоторые посылки, если так можно сказать.

— Посылки?

— Мне прислали зажигалку. Вот, смотри…

Роман достал из кармана зажигалку.

Подходящее место для беседы, когда я заглянул в него прошлый раз, меня поместили в больницу как покусанного мышью.

— Что это?

— Зажигалка же, — ответил Роман.

Аглая взяла зажигалку, стала рассматривать.

— Интересно…

Она разглядывала зажигалку, словно видела ее впервые.

— И как эта зажигалка связана… с исчезновением?

В сущности, все мы так или иначе укушены мышью, есть ли нужда это отрицать, есть ли смысл этого стесняться?

— Как-то связана, — ответил Роман. — Иначе ее не прислали бы.

— Кажется, у Кости была зажигалка, — сказала Аглая. — Правда, я не очень…

Она должна помнить. Тогда, на берегу Ингиря, в день бумажного монгольфьера.

— Не очень помню, — сказала Аглая.

Кто запоминает каждую встречную зажигалку?

— А вы уверены, что эта зажигалка что-то означает? — спросила Аглая.

Палец смотрелся странно, я вставил его обратно в отверстие в стене. Роман забрал зажигалку у Аглаи.

— Мне прислали кепку, — сказал я. — С надписью «Куба».

Аглая села на кушетку. Дежурной все не было, я стал подозревать, что ее вовсе нет. Или живет на Спортивной и является на службу лишь по необходимости, сейчас увидит наши машины и явится. Или плюнет, продолжит смотреть сериал.

— Вряд ли это совпадение, — Роман пощелкал зажигалкой. — Зажигалка и кепка.

— Кепка, которая висит у тебя в котельной? — спросила Аглая.

Палец вывалился, упал на пол, я вставил его обратно в стену.

— Да.

Аглая вытянула ноги.

Дежурная не придет. Мы будем сидеть здесь, разговаривать, пластиковый палец будет то и дело выпадать из штукатурки, я буду вставлять его обратно, день будет тянуться и тянуться, мы привыкнем и скоро почувствуем, что жить не так уж и плохо.

— Эта кепка Кости?

— Да. Мы предполагаем.

— И на ней кровь! — добавил Роман.

Палец вывалился. Я вернул его на место.

— Чья?

— Пока не ясно…

— Мы думаем, что убийцы! — заявил Роман.

Интересно, откуда появится дежурная? Из коридора, ведущего в больницу, или с улицы?

— Хазин приезжал за кепкой? — Аглая перешла на шепот.

— Вряд ли, — ответил я. — Вряд ли он знает…

— А как ты оказалась на дороге? — спросил Роман.

Палец вывалился из стены. Мир наполнен мелочами. Когда молодой, ты их не замечаешь, а потом, через семнадцать лет, замечашь только их. Их становится больше с каждым днем, и рано или поздно, кроме них, не остается ничего.

— Хазин сегодня с утра у библиотеки дожидался, — сказала Аглая. — Белая машина, а как я приехала, сразу убрался. Я и вовсе не знала, что это Хазин! А потом возле мэрии его заметила, ну и решила выяснить… Кстати, пожалуйста.

— Спасибо еще раз, — сказал я. — Ты нас чрезвычайно выручила. А Хазин… похоже, он пребывал не в здравом рассудке.

— Он и тогда мог быть не в рассудке, — сказала Аглая. — Все время пьяный…

Я запнул палец под стол. Аглая приоткрыла дверь, ведущую в коридор.

— Что там? — насторожился Роман.

— Послышалось…

— Хазин, конечно, гадина, — сказал я. — Но в то лето он со мной ходил. Во всяком случае, до исчезновения точно.

— А если Сватов? — предположила Аглая. — Федор?

— У нас была версия, — сказал я. — Еще тогда. Но…

У Аглаи зазвонил телефон, она ответила.

— Нет. Нет, мама, со мной все в порядке! Нет, это не я в больнице, я человека подвозила. Нет, другого… Мама!

Аглая смущенно выбежала из приемного покоя на воздух, мы остались одни.

— Она не вспомнила зажигалку, — сказал Роман.

— Дело давнее. Такие вещи плохо запоминаются.

— Не знаю… Я, например, прекрасно помню точилку, которую мне в первом классе подарили… Смотри-ка!

Роман указал на стол дежурной.

Из-под журнала посещений выглядывала брошюра, напечатанная на мелованной бумаге. На обложке изображалась стандартная счастливая семья на зеленом лугу: папа, мама, старший сын, младшая дочь. У папы нахлыст, у мамы теннисная ракетка, у сына футбольный мяч, у девочки пони. Над всем этим сияло щедрое солнце, а рядом с солнцем размещался логотип корпорации НЭКСТРАН.

Я не удержался и взял буклет.

К две тысячи двадцать пятому году корпорация НЭКСТРАН планировала развернуть в Нечерноземье пилотный проект «Медицина шаговой доступности», в ходе которого во все населенные пункты с населением от трех до пяти тысяч будут поставлены автономные диагносто-терапевтические блоки. С помощью такого блока можно проводить основные анализы, по результатам которых нейросеть поставит диагноз и сформирует карту лечения, либо, если такая необходимость возникнет, направит к профильному специалисту.

Диагносто-терапевтический блок напоминал японское массажное кресло, в технических характеристиках указывалось, что он износоустойчив, антивандален, прост в обслуживании, в отсутствие электричества может работать автономно до пяти часов и способен принять в сутки до шестидесяти человек. В настоящее время блок проходит всесторонние полевые испытания, но уже сегодня можно с уверенностью утверждать, что за такой медициной будущее.

Буклет также сообщал, что компания НЭКСТРАН разрабатывает новое поколение медблоков, они будут способны не только диагностировать, но и осуществлять несложные операции. В подтверждение серьезных намерений сообщалось, что в испытании прототипа принял участие сам Алексей Степанович Светлов, получивший открытый перелом в борьбе с лесными пожарами в Красноярском крае. На фотографии Алексей Степанович лежал в медбоксе, а вокруг его посиневшей ноги монтировался роботический аппарат Елизарова.

— Если население сократится до пяти тысяч, сюда направят железного Айболита! — с восторгом произнес Роман.

Это неожиданно его развеселило.

— Разгородчики! — конспиративно произнес он. — Я понял — это разгородчики! Они лоббируют в Чагинске интересы НЭКСТРАНа! Когда население сократится до пяти тысяч, сюда пришлют роботов! В больницу, в школу, на почту, в ментовку! Шаговая доступность всех видов услуг!

На Романа накатило вдохновение, возможно, сказывалось поражение борщевиком.

— В принципе, это решаемо даже на нашем технологическом уровне. Роботы-официанты, роботы-кассиры, роботы-погрузчики, секс-роботы, роботы-бухгалтеры…

— Можно совмещать, — согласился я. — Днем официант, вечером секс-погрузчик.

Роман посмеялся и продолжил:

— Или взять ритуальные услуги! Робот-могильщик — вот то, что нам надо! Что-то вроде трактора. Усопшего кладут в гроб, гроб загружают в робота, в такую кассету, типа пистолетного магазина. Робот роет могилу, помещает в нее гроб, засыпает, едет дальше. Можно, кстати, использовать шпигование — очень удобно при больших объемах.

Я представил, как по кладбищу на широких резиновых гусеницах продвигается робомог и шпигует землю мертвецами. Кстати, если осуществлять процесс под углом сорок пять градусов, то влезает гораздо больше.

— А назвать эту машину можно… «Погребатор»!

Роман рассмеялся, по мне, так «Погребатор» было плохо. «Хороняка» куда ни шло. Нет, без сомнения, Чагинск действует деструктивно, гробы же можно использовать пластиковые, вроде пробирок. Роман продолжал:

— Ритуальный ассистент «Погребатор», интимный помощник «Пенетратор», финансовый консультант «Кредитатор»…

Роману все-таки нужно многому научиться по литературной части, пока он, как и все начинающие, пересаливает, хотя и понять его можно — зачастую остановиться трудно. Дверь, ведущая в глубь больницы, отворилась, и в приемную просунулась морда. Енот. Нет, действительно, щекастый енот, не почудилось.

— Пенетратор пришел, — сказал Роман.

А если хоронить стоя, то еще экономней.

— Некрупный, — заметил я.

Енот не спешил, стоял, подозрительно зыркая то на меня, то на Романа, не нюхал, нос не дергался, изучал глазами.

— Можно предложить тему экологам, — сказал я. — На гробы совершенно бесполезно расходуются качественные доски, если заменить их на рецикл из пластиковых бутылок, то получится сберечь сотни гектаров леса. Сторонники экологии должны завещать хоронить себя в пластиковых капсулах под углом сорок пять градусов. Это бережет природу и экономит пространство сельскохозяйственных угодий.

— Витя, в тебе просыпается пиарщик, — сказал Роман. — А надо, чтобы проснулся писатель. Мы сюда как писатели приехали, мы должны книгу писать.

Енот фыркнул, а я увидел, что все-таки собака, не енот, пушистая упитанная дворняга, Клизма или Свищ, подходящее имя Фистула.

Свищ удалился. Я подумал, не пойти ли за ним? Пес явно хозяйский, но в больницах опасно…

— Давай посмотрим?

Роман поднялся и выглянул за собакой.

— Рома, не надо форсировать, — сказал я. — Это он неспроста. Пойдешь за этим бобиком, и он тебя приведет… к длинноухому затейнику… прямиком в подвал. Аглая вернется, а мы в дупле замурованы. Подождем лучше.

— Давно ждем, — Роман осторожно потрогал лицо. — А вдруг нет никаких врачей? Эй!

Роман крикнул в коридор, отозвалось эхо и ветер.

— Хочу тебя, Рома, предостеречь. В прошлый раз, войдя в этот коридор, я выбрался через три дня. Или через пять. И в необычном, скажем так, состоянии. Так что смотри…

Вернулась усталая Аглая — неудивительно, ничто так не утомляет, как беседа с матерью.

— Никто так и не приходил? — спросила Аглая.

— Приходил, — я указал на дверь. — Такой беленький. Принюхивался.

— Это Шарик, наверное, — сказала Аглая. — Он здесь живет. А из врачей никого?

— Только Шарик. Но он сегодня не в духе, лечить отказался.

— Мне кажется, лечить поздно, — сказал Роман. — Все въелось.

Он пошевелил руками. Пятна стали бордовыми и объединялись в архипелаги.

— Я завтра позвоню главврачу, — пообещала Аглая. — Поругаюсь. Это ни в какие ворота не лезет…

— Тут есть главврач?

— Была… Видимо, занята. У меня тетка здесь медсестрой работает, хотела ей дозвониться… Не отвечает почему-то. Наверное, нам лучше самим в аптеку… Или нет, мы с Ромой в аптеку, а ты подожди.

— Кого?

— Вдруг кто придет? Задержишь его! А мы мази от ожогов купим и вернемся. Мы быстро! Минут пятнадцать!

Аглая схватила Романа за руку и выволокла наружу. Я остался в приемном покое один, и мне немедленно стали слышаться шаги и смех из коридора.

Некоторые собаки умеют многозначительно смеяться.

Интересно, почему нет дежурного?

Ладно, подождем.

Я достал телефон.

«Пчак-хвон-до». Целых два обновления. Не хотелось смотреть сейчас, не мог избавиться от ощущения, что Шарик поджидает в коридоре; Остапа Вислу стоило смотреть в спокойной обстановке, с наслаждением. Сидел, вертел брошюру НЭКСТРАНа про будущее здесь.

Прождал двадцать минут, но ничего не изменилось. Дежурный врач не показался, Шарик тоже, оставаться в больнице было глупо. Я отложил брошюрку и вернулся к «восьмерке».

Едва запустил двигатель, как позвонила Аглая. Сообщила, что можно больше не ждать, что она купила мазь, довезла Романа до Снаткиной, и теперь он отдыхает, намазанный по локоть, а ей пора, она ведет сегодня дополнительные занятия, а мне бы стоит Романа навестить, ему нехорошо, созвонимся.

Созвонимся.

Пришлось ехать к Снаткиной.

Признаться, покинул больницу с облегчением. Интересно, в ней кто-нибудь сейчас лежит? Мужик с треугольной кошкой, угоревшие рыбаки, прочие люди.

Роман нашелся у Снаткиной на веранде. Похоже, его на самом деле повело от антигистаминных, он сидел на диване в расплывшемся состоянии и даже без футболки напоминал участника съезда короткометражных кинематографистов; руки Романа были густо покрыты желтой мазью, пятна сквозь нее едва не просвечивали. Я попинал Романа в ногу, он не проснулся, но улыбнулся в ответ. Пришлось достать его из дивана, определить более-менее вертикально, оттащить в комнату и уронить в койку. Слегка ударив о стену, но без этого никак.

На звук явилась Снаткина, оценила и констатировала:

— Борщухой пожгло. Теперь пятнистый будет, как химик, — у нас в конторе химик работал, вся морда в таких заплатах. Ничего, через полгода само пройдет. Правда, есть один способ…

Я рассмеялся, поскольку догадался, что сейчас предложит Снаткина. Но Снаткина предложила другое.

— Надо обмотаться — и на ночь в погреб.

— Я это ему предлагал, — сказал я. — Не хочет обматываться.

— Так надо пленкой, а не простыней!

Снаткина вышла.

— Рома! — позвал я.

Роман не проснулся. Ничуть не сомневался, что надо не простыней.

Я вышел за Снаткиной. Она сидела на ступенях веранды и точила треугольным напильником ногти на левой руке.

— Бабка тебе велела не приезжать, — сказала Снаткина. — Наказывала, чтобы ты подальше держался, посылки тебе отправляла, нам говорила — человеком стал.

Говорила. Наказывала. Не стал.

— Что опять приперся-то? Нельзя тебе здесь.

— Почему нельзя?

Снаткина не ответила, переменила напильник в левую руку, стала точить правую. Я заметил, что процедуру Снаткина совершает не кое-как, а над гладким рекламным листком, видимо, она копила ногтевую муку для некоторых целей. Например, добавляет пиленые ногти в оладьи, чем поддерживает свою костяную структуру.

— Нельзя — и все, — Снаткина указала на меня напильником. — Он тебя чует.

— Кто?

— Чует.

Снаткина постучала напильником по полу, собрала добытую субстанцию в рекламный листок.

— Он сразу чует, — повторила Снаткина. — А я тебе дам кое-что.

Снаткина бросила напильник и кинула мне круглую железную баночку со звездой на крышке, вьетнамский бальзам.

— Мажься, это поможет.

— От всего? — спросил я.

— От всего, — подтвердила Снаткина.

— Спасибо.

Я обещал мазаться.

— Это она меня научила, — сказала Снаткина. — Твоя бабка.

— Чему?

— Ногти напильником точить.

Я удалился.

По пути в котельную я заехал в продуктовый и купил буханку черного, помидоры, плавленый сыр и овсянку; продавщица в магазине показалась мне знакомой. Вернувшись к котельной, вооружился плоскогубцами и достал пулю из заднего сиденья «восьмерки». В пулях я не разбирался, но на всякий случай завернул ее в бумагу и убрал в кейс ноутбука.

Вскипятил воды и заварил кашу.

Крыша котельной подрагивала от жары. День длинный и бешеный, я попытался найти в душе огня для «Пчак-хвон-до» или хотя бы для «Угара муниципий», но сил на них не оставалось. Я лежал на раскладушке, смотрел в потолок и вяло перебирал в памяти произошедшее.

Утро.

Дочь Монтесумы.

Хазина с «ярыгиным».

Аглаю и дурака Романа.

Пустую больницу, деловитого Шарика.

Снаткину.

Аглаю.

Я мог поспорить, что Хазин, увидев Аглаю, едва не обделался от ужаса.

Зачесалась рука, левая, между пальцами. Борщевик, видимо, подхватил от Романа.

Я достал из кармана баночку мази Снаткиной, невольно представил, из чего она составляла это снадобье: толченая чага, каменное масло, грибы-жировики, калган, сабельник, прополис, порошок из ногтей. Понюхал. Пахло хвоей и ментолом, никакой тины, никакой лягушачьей икры. Я открыл баночку.

Внутри находился желтый, похожий на воск вьетнамский бальзам.

Всего лишь вьетнамский бальзам.

«Пчак-хвон-до» обновился третий раз.

Остап Висла освободил опарыша самым решительным образом.

Глава 10. Удел

— Мне кажется, мы едем не туда, — сказал Роман.

— Туда-туда, — возразила Аглая. — Я по спутнику посмотрела — все правильно, эта дорога.

Поднялись с утра, в шесть, теперь направлялись в Заингирь. Аглая за рулем.

Тонкие запястья. Но при этом не жилистые, как у опытной шуйской мотористки, не бледные, как у несчастной медсестры из Коршунова, а изящные, слегка прозрачные, как у одной моей давнишней художницы — имя ее кануло в жизненных штормах, руки ее незабвенны.

— Раньше тут по сторонам был сплошной лес, я же помню, — Роман смотрел в окно. — А сейчас просеки…

— Гигиеническая рубка, — пояснила Аглая. — Чтобы предотвратить распространение короеда.

О, неравнодушный гражданин! Освободи опарыша, борись с коварным древоточцем, пресеки тлетворную спорынью.

— Короед — это беда, — сказала Аглая. — Жрет все подряд, каждая сосна поражена.

Против короеда хорош гигиенический пожар.

— На короеда хорошо сорога берет, — сообщил я. — И елец. Главное, хвост ему раздавить.

— И шелешпер, — совершенно не к месту вставил Роман.

Аглая хихикнула. Не быть ему прозаиком, нет, не быть. Краев не видит, а это важно. Видишь края — либо в прозаики, либо маркшейдер кунст, выбор, в сущности, невелик.

— Кстати, я позвонила, — сказала Аглая.

— Кому? — неприветливо поинтересовался Роман.

— Подруге. У которой ключ от моей квартиры. Сегодня утром она заберет записную книжку и отправит ее в Чагинск курьером. Думаю, на днях дневник Кости доставят.

— А сюда курьеры вообще приезжают? — спросил Роман.

— Да, — сказала Аглая. — Я заказывала в библиотеку телескоп — его курьер доставил. Кстати, на третий день.

Аглая заказывала детям телескоп и этим невероятно отличалась от моих предыдущих избранниц, которые заказывали роллы, обувь и чехлы для телефонов.

На третий день прибудет дневник.

Дорога в Заингирь была мягкая, успокаивающего торфяного оттенка, отчего казалось, что нас, слегка занося на поворотах, несет по чайному ручью. Неширокая, но видно, что отсыпана недавно — песок не успел перемолоться в муку, оставался тяжел и не пылил, думаю, песок набрали на берегу реки, промытый и равномерный, отчего машину не трясло на встречных ухабах. Двигатель неслышно работал на низких оборотах, я жалел, что Заингирь не очень далеко, я был готов ехать по такой дороге хоть сто двадцать километров.

Роман сидел на пассажирском рядом с Аглаей, осторожно держа перед собой руки, надувшиеся желтеющими волдырями. Обматываться черной пленкой и лезть в подпол по завету Снаткиной он отказался, то есть не отказался, полез, но выдержал всего час, поскольку не сумел отделаться от назойливых опасений, что Снаткина его в погребе непременно запрет.

— Зачем ты ей нужен? — смеялась Аглая.

— Мало ли? — Роман дул на кисти. — Она же ку-ку-бабушка. А у таких всякие нужды… порой весьма непредвиденные…

— Она уж лет шестьдесят ку-ку-бабушка, — Аглая старательно объезжала немногочисленные лужи. — Но пока добрых молодцев в подвале не удерживала.

— Могла и начать, — сказал я. — Время безжалостно, оно нередко меняет людей.

Аглая удивительно красиво смеялась. Чрезвычайно высокое качество. Обычно смеются глупо и неестественно, хорошо, если десны не выставляются, мало кто умеет их сдерживать; я вот исключительно не люблю смотреть на посторонние десны, если кто смеется так, то человек этот для меня неприятен, спиной к нему лучше не поворачиваться.

— Это еще неизвестно, сколько у нее в подвале сиживало, — сказал Роман. — Опять же литература…

— Что литература? — не поняла Аглая.

— Снаткина пишет доклады, ты сама же показывала, — напомнил я. — Петр Сажин, филантроп, все такое… А литература, особенно в столь почтенном возрасте, не так безопасна, как представляется на обывательский взгляд. Видимо, эти доклады постепенно истончают ее психику.

По сторонам дороги хвойный лес, ельник в низинах, сосны на пологих холмах, можжевеловый подрост на месте вырубок, кажется, раньше мы проезжали ручей, сейчас нет. А вырубок действительно много, и пахучих свежих, и старых, успевших затянуться подлеском. Короед не ест можжевельник, надо распространять именно этот вид, из можжевельника можно делать джин и исторические луки.

— Зато неплохо поддерживает ее соматику, — добавил Роман. — Она с колодца ведро пятнадцатилитровое только так достает!

Это правда. И в магазин сама ходит, как всегда с велосипедом. Веломания, как частный случай обсессивно-компульсивного синдрома.

— А вы знаете, что она одного пасечника избила? — спросила Аглая.

Мы не знали, и Аглая стала рассказывать про Снаткину и пасечника. Жадный пчеловод продал Снаткиной сахарный мед, не в том смысле что разбавленный сиропом, а пчелы у него на сахаре зимовали, а Снаткина в таких делах чрезвычайно придирчива, определила по виду. После чего крепко избила пасечника ложкой.

— Ложкой? — осторожно спросил я.

— Ага. У нее с собой всегда ложка имеется.

— Зачем ей ложка? — спросил Роман. — Велосипед понятно, а ложка? И потом, я не замечал никакой ложки…

— Она с ней с детства ходит, — ответила Аглая. — На шнурке ее носит. В школе ее дразнили, так она этой ложкой отбивалась.

— Может, не ложка, может, свинчатка? — спросил Роман. — Свинчатку как раз в ложку заливают…

Роман стал рассказывать про свинчатки, а я с удовольствием смотрел на дорогу, ведущую в Заингирь. Минут через пятнадцать нам встретился похожий на старого тощего пса лесовоз: поджарый, изломанный сосновыми хлыстами, с линялой пластмассовой розой на бампере, лязгающий цепями и потеющий маслом, он накручивал дорогу, раскачиваясь, размахивая тросами и коптя солярой. Аглая приняла к обочине, и мы переждали, пока лесовоз проедет мимо.

— А водитель где? — спросил Роман.

Я тоже водителя не заметил, лесовоз ехал самостоятельно.

— Наклонился за сигаретами, — предположила Аглая.

Нет там никакого водителя, вдруг подумал я.

— Это лесовоз-призрак.

— Как это? — заинтересовалась Аглая.

— Как поезд-призрак, только лесовоз.

Есть поезда-призраки, их нередко замечают на станциях Северной железной дороги, а есть лесовоз-призрак.

— Есть такая легенда. Однажды, в начале июля…

Однажды в начале июля архангел Михаил возвращался с работы, в левой руке квантовый щит милосердия, в правой сияющий дизруптор возмездия, был вечер. Михаил вышел к проселочной дороге и не спеша направился в сторону Судая, а тут как раз мимо проезжал Васька Кожин из леспромхоза, всегда шофер, пьяница и мелкий жулик, известный тем, что продал собственной матери краденый лес. Михаил поднял руку, а Васька остановился и открыл дверь. Михаил попросил подвезти, а Васька и согласился. Ехали они и ехали, в принципе, нормально, разговаривали о чем-то, смеялись, и не так уж и много оставалось до Судая, как насела на Ваську прежирная такая жаба. Архангел — попутчик не бедный, а я порожняком иду, подумал Васька, ничего дурного не случится, если он заплатит мне малую сумму, для него ерунда, а мне все не зря съездил. И вот проехали уже Чухлому, и отдохнувший Михаил вознес над озером четверную радугу, и тут как раз Васька и притормозил. Тормознул и сказал, что самая пора поговорить о плате за подвоз. Рассердился Михаил от такой борзоты, плюнул, вышел из машины и сказал в сердцах, чтоб тебе вечно, жмот, по этим дорогам валандаться. С тех пор Васька и колесит, от Тамани до Кологрива, от Ладоги до Читы без толку и малейшей остановки, всегда в пути, всегда за рулем. Тело его давно умерло, высохло и распалось, а дух слился с машиной и стал машиной.

Я на всякий случай обернулся, лесовоз, переваливаясь, продолжал тащить свою поклажу, лениво входя в поворот.

— Почему-то всем дебилам по дороге попадается архангел Михаил, — сказал Роман. — Я эту историю раз пять слышал.

— Это неудивительно, — улыбнулась Аглая. — Архангел Михаил в глазах народа есть справедливый заступник. Он защищает обездоленных и карает виновных… сиятельным дизруптором. Мы такие истории из каждой экспедиции пачками привозили…

— Ну да, «Настольная книга Союза Михаила архангела», — вспомнил Роман. — «Карать и защищать», примерно так…

Веслом и ложкой.

— Почему поезд-призрак может быть, а лесовоз-призрак — это смешно? — спросил я.

— Тогда все что угодно может быть призраком, — сказала Аглая. — Хоть швейная машинка. Хоть стиральная.

— Теоретически может, но на практике… Хотя… Я слышал про лифт-призрак. В кабине умер предприниматель, а потом по ночам люди стали слышать лифт, будто он ездит туда-сюда. А на самом деле он на месте стоит.

— Интересно-интересно… — Роман обернулся. — Кстати, лесовоз исчез… Слушайте, а если мы сейчас развернемся и поедем назад, мы его догоним?

— Догоним, — сказала Аглая. — На нем мой сосед через дорогу работает, Юра. Он карлик — поэтому его за рулем и не видно. То есть не карлик… мужчина альтернативной рослости.

Юра, водитель лесовоза альтернативной протяженности.

— У него на бампере всегда роза, в честь жены. Ее тоже зовут Роза. У Розы ИП, она делает маникюр, эпиляцию, наращивает ногти, разводит цветы. Так что мы бы легко догнали этот лесовоз, он самый обычный.

— Разве карликов берут в водители? — спросил Роман.

Аглая рассмеялась.

— Да нет, Юра не карлик, просто невысокий. Кофе не хотите?

Аглая передала мне термос, кофе был отвратительный. Из низких сортов кофейного порошка, что при заварке образуют кислую зуболомную жидкость, по вкусу мало отличающуюся от самого дешевого цикория. Но я сказал, что это хороший кофе, и спросил его марку. Роман кофе тоже похвалил. Мы продолжали путь к югу через холмы, обрывавшиеся острыми, словно написанными палехскими художниками гривами; иногда к дороге подступали ползущие к югу болота, иногда сквозь лесную зелень просвечивали синие харвестеры, собиравшие лес железными руками, на опушках отсвечивали ржавым лесовозы, подобные встреченному. Чем дальше на юг, тем чаще.

— Чьи же тучные стада бороздят сии злачные пажити? — спросил Роман и ответил сам себе. — Маркиза. Маркиза Карабаса. Кстати, а чем, боюсь спросить, сейчас занимается наш добрый чучельмейстер?

— Этим и занимается, — Аглая кивнула на лес. — Лесопромышленник к югу от железной дороги.

— А кто к северу? — Роман выставил руку в окно, поморщился от удовольствия встречного ветра. — Дай угадаю… Фрёкен Зизи! Зинаида Захаровна Охлопкова, управленец новой формации!

— По северную сторону лесные угодья принадлежат Сватову, — сказала Аглая.

— Федору? — уточнил я.

Подполковник не дурак.

— Его жене и теще, если официально. А Зинка тут осуществляет общее руководство, она сама не лезет, не дура все-таки… У нее где-то в области бизнес.

— А что еще у Сватова? — спросил я.

День разгулялся. Над болотами восходили радужные миражи, над сосновыми рощами сухой воздух сверкал тусклым серебром, гривы отчаянно зеленели. Мне кажется, в прошлый раз так далеко в сторону Заингиря мы не продвигались.

— Да кто его знает, — выдохнула Аглая. — У них действительно в области что-то есть, а в Чагинске какой бизнес? Елки-палки, да и те скоро кончатся. Пекарня еще, обувной магазин…

— Рыболовный.

Неплохой выбор противогазов.

— Рыболовный, точно. Но это ерунда, мелочь, тысяч пятьдесят в месяц, да и то до кризиса. Наливайки, штук пять, пиво в основном. Экономическая база нулевая.

— Тут торф есть, — вдруг сказал Роман. — Если спустить болота…

Он указал на болото справа по курсу.

— Торф сейчас никому не нужен.

— Сегодня не нужен — завтра нужен. Грядут века угля и торфа.

Я возразил, сказал, что верю в термоядерный синтез и гелий‑3, мы вяло поспорили. Роман утверждал, что торфом при экономии можно топить тысячелетия, а я возражал, что нам нужны звезды, а на торфе до звезд не долетишь.

На самом деле я не верю в термоядерный синтез, гелий‑3 — выдумка, на Луне пепел и прах, а про звезды я говорил для Аглаи. Мне хотелось, чтобы она поддержала меня, но Аглая стала серьезной и, как мне показалось, не очень нас слушала. Когда Роман стал утверждать, что мы застряли на дне гравитационной ямы и полеты к звездам невозможны в принципе, Аглая нас остановила.

— Давайте уточним тактику. Наша задача — поговорить с Сарычевым, вдруг проболтается. Я бы, если честно, на это не рассчитывала.

— Разумно, — согласился я. — Сарычев дураком не был и вряд ли поглупел.

— Все бывает, — Роман осторожно трогал пузыри на руках. — Люди меняются.

— Предлагаю считать, что Сарычев не поменялся, — поставила точку Аглая.

Решительность — прекрасная черта. Если у девушки тонкие запястья и она решительна, я с чистым сердцем вписываю ее в перечень достойных. Решительна, смела, красива, Аглая, я с удовольствием посмотрел на ее шею.

— Наша вторая задача более важная, — продолжила Аглая. — Найти образцы материала. Окурки, расчески, плевки — все сгодится. Возьмите вот…

Аглая достала из бардачка пузырьки, вручила Роману, передала мне.

— А что мы ему скажем? — Роман открыл пузырек, посмотрел внутрь. — Зачем пожаловали?

— Предлагаю сказать правду. Пишем книгу, собираем информацию, опрашиваем всех участников событий. Вы как свидетель нам необычайно интересны, нам чрезвычайно важно зафиксировать ситуацию, ну и все такое…

— Я смотрю, ты знаешь толк в допросах, — иронично сказал Роман.

— Фольклорные экспедиции, я же говорила. Пока из бабушки вытащишь про какого-нибудь Потапа Карпыча, все нервы вывернут… Ага!

Аглая затормозила.

Дорогу перегораживал полосатый брус с надписью «Ур. Сарычево, частные владения», капитальный шлагбаум, не своротишь, и в подтверждение серьезности оборонительных намерений по правую руку от преграды имелся дорожный знак «Въезд запрещен» на фоне двух перекрещенных силуэтов «АК‑47».

— Какая прелесть, — сказал Роман. — Боюсь представить, кто владетель сих могучих перверсий. Неужели старый добрый Сарычев, покровитель живой природы и меценат?

— Он, — подтвердила Аглая. — Я здесь не бывала, но… Смотрите, страж порога!

По лесу торопился человек в коричневом «Практике», «АК‑47» с человеком не наблюдалось.

— Здравствуйте! — улыбнулась Аглая. — А сюда что, нельзя проехать?

Страж шлагбаума приблизился, улыбаясь ответно, и с неожиданной вежливостью поинтересовался:

— Вы к кому?

— К Арсению Михайловичу, — ответила Аглая.

— По какому вопросу? Вы записывались?

От стража пахло смолой, дымом и сушеной рыбой, в левой руке он держал шипящую рацию, в правой луковицу, в глазах же остывала горечь несбывшегося предназначения. Он родился великим сплавщиком севера, его судьба была гонять плоты от Чертовой Гати до далекого устья, где Ингирь, собравший притоки, теряет скорость и движение и перед самой Волгой приобретает простор. Он должен был жить в шалашах под звездами и в перевернутых лодках, сколачивать беляны и разбирать великие заломы, бить острогой в сумерках сонных щук и варить уху, бегать по бревнам в броднях, курить самосад и знать, что будет всегда. Но что-то непоправимо сломалось в этой прямой судьбе, в одну из давних летних ночей Луна подкралась слишком близко, выпила воду, и Ингирь обмелел и больше не смог набрать сил, сплавное дело закончилось и не восстанет впредь. Впрочем, великий сплавщик никогда и не работал сплавщиком, вернувшись из армии, он стал охранником и с тех пор был несчастлив.

— Не знал, что старым друзьям надо записываться, — сказал я. — Мы, собственно, так, без особого дела. Нельзя ли ему позвонить?

— Не знаю… Арсений Михайлович обычно занят днем, — страж достал телефон, сфотографировал машину и нас по очереди. — Никого не принимает. Как вас зовут?

— Это — Аглая Черпакова, — представил я. — Это Роман Большаков, я Виктор. Мы раньше дружили с Арсением Михайловичем. Правда, давно.

— Сейчас выясню, — «Практик» возился с телефоном. — Сейчас…

Я не сомневался, что Сарычев откажет, но получилось иначе — через минуту загудела рация, и голос произнес неразборчивое, на что страж ответил:

— Понял! Понял, Максимыч, пропускаю.

И добавил в нашу сторону:

— Проезжайте, пожалуйста.

Страж поднял шлагбаум, и мы проехали.

— Сарычев, конечно, серьезный дядя, — сказала Аглая.

Джентльмен к югу от железной дороги. То, что Аглая не дура, я еще тогда понял.

— А по бокам его все опричники, — сказал Роман. — Мне этот привратник не понравился.

— Он сплавщик, — сказал я.

— Да какой он сплавщик, типичный прапор…

Разволновавшись, Роман стал взволнованно размахивать руками, прапорщики ему отчего-то не нравились.

— Рома, пузыри коричневые становятся, главное их не сковырнуть, — посоветовала Аглая. — И не пропускай антигистаминное, у тебя сейчас высокий уровень…

— Гистамина, — подсказал я. — Рома, Аглая права, прими пилюльки.

— Да, сейчас…

Роман принял две таблетки, закрыл глаза.

— Да… — задумчиво протянул он. — Мерзкий вкус… У меня от этих таблеток в ушах шумит… Может, мне эти таблетки не подходят?

— Подходят, — успокоил я. — Не забывай про уголь.

— Уголь сразу нельзя, — предупредила Аглая. — Лекарство не подействует…

Интересно, кем хотел быть Роман? Я никогда у него не спрашивал. В танцоры он тогда не очень стремился… Я, по правде говоря, никогда с ним особо знаком не был…

— Как думаете, какой у него дом? — спросил Роман. — У Сарычева?

— Что-то долго этого дома нет, — ответила Аглая. — Километра два от шлагбаума, а еще не приехали…

Мне показалось, что километра четыре, не меньше.

— Обширны владения его, изобильны его закрома… — Роман зачем-то понюхал набегающий воздух. — Мне кажется, у Сарычева ничего выдающегося. Коттедж «Юрмала».

Действительно, приличные владения.

— Не, — возразила Аглая. — У него шале. Такое альпийское, с покатой крышей.

— Двухэтажное унылое из красного кирпича, — настаивал Роман. — И забор… Коттедж «Юрмала», забор «Клайпеда»…

— Давай поспорим! — улыбнулась Аглая.

— Да что с тобой спорить, ты же со спутника посмотрела. Вить, а ты как считаешь?

— Думаю, ты прав, ничего оригинального, — сказал я. — Большой и бессмысленный…

— В виде мельницы! — вставил Роман.

— В виде башни! — сказала Аглая. — Многие строят дома в виде башен. Это экономит землю и оригинально.

— В виде дерева, — сказал я. — Сейчас модно жить в дереве.

Жить на дереве в скорлупе гигантского ореха. Мы ошиблись, а дом Сарычева порадовал. Он был выстроен в поморском стиле — громадная широкая и высокая трехэтажная изба, богатое резное крыльцо, крыт широким тесом, в подклети гаражи, на втором широкие современные окна, на третьем балкон. Деревянные водостоки. Никакого забора.

— А ничего… — оценил Роман.

Дом стоял на пологом холме. Перед окнами в газон была дизайнерски погружена лесная техника — старинный красный трелевочник, ржавый бульдозер и машина неизвестного назначения, вероятно, шишкодробитель. Или торфорез.

— Живописненько, — сказал Роман. — Этакий уездный индастриал… или декаданс…

— А мне нравится, — Аглая припарковалась напротив торфореза.

Мне тоже понравилось.

— В прошлом чучельник, сегодня хозяин судьбы, — сказал я.

— Иногда жизнь меняется в самом неожиданном возрасте, — Аглая вышла из машины.

На крыльце объявился Сарычев в сером Zero Wolf.

«Вольф» выделяется среди прочих костюмов для охотников и рыболовов не только ценой, но еще пошивом и материалом. В отличие от относительно свободного кроя прочих костюмов, «Вольф» окружал корпус в обтяжку, отчего его обладатель становился похож на поросшую лишайником сухостоину, материал же являлся смесью пикселя и плетенки; с нескольких метров фигура Сарычева троилась, и отделаться от ощущения, что перед тобой качается мутный вертикальный мазок, было нелегко.

— Почему же вы не предупредили заранее?!

Сарычеву около шестидесяти, но выглядел он заметно моложе. Он быстро спустился по лестнице, и, судя по тому, как легко и мягко это сделал, его коленные суставы находились в рабочем состоянии, мышцы кора крепко держали торс — Сарычев спускался прямо, подняв подбородок, расправив плечи, бросая решительный вызов саркопении. Лицо у чучельника гладкое и бархатистое, фарфоровые зубы ровные и белые, глаза гладкие, отлитые из лучшего богемского стекла, а вот добыть волос с расчески можно не стараться — Сарычев был лыс.

Я бы его не узнал.

Люди стареют с холки, старость верно кладет лапу на шею и давит, давит книзу, с холкой у Сарычева все обстояло благополучно.

— Друзья, я необычайно рад снова вас видеть! — произнес Сарычев. — Необычайно!

Когда-то он пытался подарить мне волка.

На локте Сарычев держал изящно переломленное короткое ружье, по виду весьма грозное и дорогое — матовая сталь стволов, красное дерево приклада и ложа, глубокий объемный лак, серебряные накладки с тонкой гравировкой; гравировки на металлических частях, ощущение монументальности и тяжести. Мы уставились на ружье.

Полагаю, Сарычев хотел произвести именно такое впечатление. Я представил, как после сигнала стража-сплавщика Сарычев торопится в оружейную комнату, мечется в муках, выбирает, с чем выйти к гостям. «АК» банально, так все ходят, «Десерт Игл» — слишком гангста-стайл, «Вепрь» — мещанство, помповик моветон — да и зачем вообще выходить с помповиком? И тут Сарычев видит трехстволку и понимает, что это то, что надо, так прилично и подобает, так красиво, так достойно.

— Это дриллинг, — проявил внезапную осведомленность Роман.

— Совершенно верно! Это дриллинг! Отличная вещь, «Кригхоф», трехстволка, в нашей области таких два. И оба у меня! Посмотри! Какой уровень инженерной культуры!

Сарычев вручил ружье Роману.

— Богатая машинка, — оценил Роман. — У меня у отца такая была, потом продали.

Роман посмотрел в стволы, понимающе хмыкнул.

— Жаль, — сказал Сарычев. — Такие вещи надо хранить и передавать по наследству. Ты ведь, кажется, Рома? Помню-помню, лихой казак. Чем сейчас занимаешься?

— Сейчас я звукорежиссер, — ответил Роман. — Работаю с народными коллективами…

— Отлично! — Сарычев хлопнул Романа по плечу. — Ты как раз вовремя!

Сарычев отобрал у Романа трехстволку, сунул ее мне и схватил Романа за руку.

— У меня золотые «нордосты», сам понимаешь, как это важно, вот теперь думаю взять подставки под них. Как думаешь, подставки под кабель фуфло или реально влияют?

Я тоже оценил высокий уровень немецкой производственной культуры — ружье словно само устраивалось в руках, просило прижать себя к плечу, пристрелить трубочиста.

— Я понимаю, что это странно, когда кабели за стольник валяются на обычном полу, но отдавать по пятьдесят штук за какие-то подставки — это перебор, не считаешь?

— Согласен. К тому же доказанного улучшения звука нет, плюсы подставок лишь в головах у аудиофилов.

— Вот и я так думаю. Я в дереве кое-что понимаю, я сам таких подставок могу напилить из лиственницы… кстати, отличная идея…

Сарычев задумался, посмотрел на меня, узнал.

— Виктор, здравствуй, — Сарычев протянул руку. — У меня есть твоя книга! Когда внуки приезжают, я им показываю ее, говорю — мы с ее автором знакомы. Прекрасная книга!

— Спасибо…

Сарычев повернулся к Аглае.

— Глаша! — просиял Сарычев. — Глаша, деточка, как там Мусенька поживает?

Мусенька. Неужели у Аглаи был муж Мусенька? И откуда Сарычев знает про это? Мусенька… Неудивительно, что она сбежала, от Мусеньки бежит все живое.

— Бабушка с собой забрала.

— Прекрасный образец, — вздохнул Сарычев. — Высококлассный материал! Крупный, шерсть ровная, мечта! Обычно с кошками скучно работать, но его помню как сейчас. Что значит порода…

— Ты сделала чучело из своего кота?

— Это бабушкина идея, не моя, — буркнула Аглая. — Я была против, если что.

Сарычев рассмеялся, заметил ружье у меня в руке, забрал.

— Пройдемте в дом! — предложил Сарычев. — Поговорим, перекусим, чего на лестнице стоять?

Мы прошли.

Я бывал в северных домах, так вот, дом Сарычева северным выглядел только снаружи. За дверью оказалася вполне современный холл, оснащенный кожаными и плетеными диванами, канадским камином и многочисленными предметами резной мебели. Не будучи знатоком, я тем не менее определил, что буфеты, секретеры, столы и диваны почти все реально антикварные, по этой мебели было видно, что Сарычев более чем успешный джентльмен к югу. А еще в холле имелось несколько корабельных рынд, десяток приличных пейзажей, много меди и полированного камня, стеллаж с книгами, вероятно, первыми изданиями.

— Впечатляет, — сказала Аглая. — Неплохая коллекция.

— Стараемся помаленьку, — улыбнулся Сарычев. — Сберегаем историческое наследие. Вот это, например…

Сарычев указал на причудливый резной буфет, украшенный купидонами и горгульями.

— Этот буфет стоял в столовой фельдмаршала Шернера. Впрочем, я взял его исключительно в качестве инвестиции, сам я люблю нашу школу, особенно модерн…

Сарычев похлопал ладонью по комоду.

— Груша, мореный дуб, карельская береза — чудесная вещь! Изготовлено по заказу Вильгельма Бранда, вы не представляете, скольких трудов стоило его найти — в его усадьбе сейчас ветстанция…

Комод действительно недурен, отметил я. Мне вообще модерн нравится — серебро, малахит, загогулины, красивые вещи. А Сарычев хитер, как и раньше, не зря вышел встречать нас с ружьем, неспроста.

— Кстати, про усадьбы, — сказал я. — Насколько я понимаю, тут была усадьба Чичагиных. В восемнадцатом веке, возможно, даже в девятнадцатом. Заингирь — их родовая вотчина…

— Ничего не нашли, — вздохнул Сарычев. — Ни камня, ни гвоздя. Я нарочно археолога выписывал, кандидата настоящего, чтобы он тут в округе все посмотрел — хотел дом на исторческом месте поставить. Кандидат у меня месяц с миноискателем шарил — бесполезно. Пустынь и есть пустынь, Заингирь, однако.

— Куда же все делось? — спросила Аглая. — Я тоже помню…

— Я же говорю, — улыбнулся Сарычев. — Не было вовсе никакой усадьбы. Напутали кандидаты. Ну, или она в другом каком месте была, а они написали, что здесь…

Сарычев приложил к щеке холодную сталь дриллинга, зажмурился от удовольствия.

— А потом это же одно слово — «усадьба». На деле домик трехкомнатный, сараюшечка. Вы вот в Болдине бывали? У Пушкина? Там вроде как усадьба, барин жил, конюшня, Болдинская осень. А такая усадьба за сто лет, если не ухаживать, в труху превратится. Так и здесь. Дом сгнил, железки растащили… Дальше у нас оранжерея…

Оранжереей это было назвать весьма сложно, скорее… Скорее, тоже модель.

Саванна. Коричневая, обезвоженная до керамической твердости земля, невысокие мертвые деревца, трава в половину человеческого роста, высохшая до оранжевого цвета. По размерам это помещение не уступало холлу, правая стена была расписана под африканские просторы, а через стеклянную левую очень удачно светило солнце: от его лучей нарисованный простор оживал, трава переливалась, словно от ветра, переливалась с шепотом, такой бывает лишь в самые жаркие дни.

Аглаю, похоже, впечатлило — она поежилась. Да и меня впечатлило, чего уж, не ожидал такого странного размаха. Комната была пропитана зноем. И страхом. Я явственно чувствовал страх, здесь было страшно, зря мы сунулись к Сарычеву, надо было хоть записку оставить…

Роман потер руки и поморщился, огляделся, ища пути к отступлению.

Сарычев с удовольствием за нами наблюдал, поглаживая ружейные стволы.

— Как вам? — поинтересовался Сарычев.

— Впечатляет… — признался я.

— Старого кобеля не отмоешь от угля, — пояснил Сарычев. — Извините, не мог отказать себе в удовольствии…

Аглая охнула и схватила меня за руку. И только сейчас я увидел.

Лев.

Он ждал нас в траве, неразличимый, слившийся с цветом, ужасный. Запах мертвечины и зверя.

Сарычев раздвинул траву, и лев стал виден лучше.

— Не бойтесь, — сказал Сарычев. — Подходите.

Мы не двигались.

— Подходите же!

Я приблизился ко льву. Аглая и Роман за мной.

— В Танзании взял, — Сарычев потрепал льва за гриву. — Сколько стоило его вывезти, космос стоило… Но настоящий зверюга. Смотрите!

Сарычев задрал львиную гриву и показал небольшую, аккуратно обработанную дырку.

— Прямо в сердце, — сказал он. — Могу видео показать! И тут, смотрите!

Сарычев показал выходное отверстие над лопаткой размером с небольшую ладонь.

— Все вживую заснято! Сразу кинулся! Я едва успел ружье вскинуть, а он в десяти метрах! Несется! Ну, скажу вам…

Сарычев выдохнул.

— Впечатленьица… Я после того раза охотиться перестал, после такого льва любая охота — это расстрел, не для меня… Вы представляете?! Львище несется, а у тебя два патрона всего, а на этих зулусов какая надежда?!

— Никакой, — подтвердил я.

Сарычев вскинул ружье.

— Он ломится, я бац с одного ствола! А он не останавливается! А зулусы на вторых номерах не стреляют! У меня яйца в ботинки скатились, Глаша, извини за такие подробности! И мысль такая в голове — это тебе за всех животных, которых добыл, отместка! А палец словно окаменел на крючке!

Сарычев продемонстрировал негнущийся палец.

— А он все ближе и ближе! Не помню, как второй раз стрелил! Попал! Знаете, время как остановилось, я увидел, как пуля полетела! Но он еще пять метров пронесся и только потом сковырнулся! А зулусы говорят — пойдем на носорога, тут недалеко, не, говорю, мужики, с меня хватит, я в бунгало, штаны штопать! И кучерявую бабу ко мне сегодня не присылать!

Сарычев радостно рассмеялся и погладил льва по шее.

— Год работал. Мой шедевр. По миллиметру! Шерстинка к шерстинке! Вот потрогайте!

Сарычев без спроса схватил руку Аглаи и приложил ее ко льву. Аглая вежливо поморщилась.

— Как живой! — Сарычев лучился профессиональной гордостью. — Потрогайте, ребята!

Мы приложили ладони к чучелу льва и немного постояли. Лев казался теплым, я подумал, что Сарычев встроил в него подогреватель. Теплый лев, отличная работа.

— После него я от охоты вовсе отказался, — повторил Сарычев с грустью. — А трехстволку все равно заказал, для души, сколько лет хотел…

— Хороший лев, — сказал Роман.

— Да, — с сомнением согласилась Аглая. — То есть отличный лев! Превосходный!

И улыбнулась.

— А давайте пообедаем, — предложил Сарычев. — Сегодня я еще не обедал, а в моем возрасте лучше не нарушать режим, пойдемте в барбекю-зону.

Мы не отказались.

В барбекю-зоне имелось все для гурманского счастья: казан, тандыр, мангал, итальянская печь для пиццы, мексиканская печь для томления говядины, универсальное гриль-яйцо, коптильня и штука, похожая на термитник, не исключено, что какая-то австралийская печь для готовки кенгуру, чуть дальше стол. Итальянская печь дымила, и коптильня дымила и пахла можжевельником, за гриль-яйцом стоял повар.

— Жорик, как дела? — спросил Сарычев.

— Скоро, — отозвался Жорик.

— Отлично! Ребята, проходите за стол, сейчас…

Сарычев уставился на Романа.

— Рома, а у тебя что с руками? — спросил он. — Борщевик?

— Да, вляпался… Вот теперь в волдырях…

— Надо было сразу в багажник прыгать, — посоветовал Сарычев. — Я однажды пошел за калганом, а там борщевкой целый овраг зарос, ну, запнулся, скатился, прямо мордой в эту шнягу. Хорошо, день пасмурный был… Добежал до машины, в кунг запрыгнул — до ночи там и просидел. Пронесло.

Аглая улыбнулась Сарычеву еще раз. Тот улыбнулся в ответ.

— Сейчас приду. Надо кое-что…

Сарычев скрылся.

— Пить хочу, — сказала Аглая.

И направилась к столу.

Стол был накрыт среди трав, цветов и молодых елей. На скатерти располагались миски с зеленью, соусники, графины с морсом и глиняные плошки. Аглая налила в кружку морса, выбрала облепиховый, добавила из судка льда, стала пить. Мы с Романом присоединились, я выбрал смородину, Роман травы. Смородиновый морс был ароматным, собственно, это и не морс, а вполне себе лимонад, ягоды не заваривали кипятком, а раздавили и залили водой, причем в приготовление пошли не садовые ягоды, а дикие, с берегов Ингиря и его притоков. Кроме ягод в графине плавали несколько свежих веточек со смородинового куста. Именно этот акцент сообщал напитку терпкий и горьковатый смородиновый вкус.

Напившись, мы сели на скамейку в незначительном отдалении от гриль-яйца. Вкусно пахло жареным.

— Такое впечатление, что он нас ждал, — сказал Роман. — Вряд ли он для себя это все приготовил… Вам не кажется это подозрительным?

— Может, он не нас ждал? — предположила Аглая.

— Я думаю, дело в другом, — Роман оглянулся на дом и прошептал: — Я думаю, за нами присматривают. — В сторожке у Вити наверняка жучки!

— И по телефону мы обсуждали…

— Стоп! — сказал я. — Вы понимаете, каким ресурсом нужно обладать, чтобы прослушивать мобильные телефоны?!

Роман зачем-то поглядел на Жорика, тот помахал нам лопаткой.

— Но Аглая права, по телефону лучше болтать поменьше.

— Я бы сказала, в пристутствии телефона надо болтать поменьше, — уточнила Аглая.

Мы настороженно переглянулись, а я почувствовал себя неуютно. В зимней куртке у меня, разумеется, имелся карман, непроницаемый для мобильных сетей, но сейчас…

— Так мы докатимся до шапочек, — сказал я.

— А вам никогда не казалось, что шапочки высмеивают неспроста? — спросил Роман. — Может, их высмеивают лишь потому, что они эффективны?

Я налил еще лимонада, мятного в этот раз. Мысль здравая. Интересно, производят ли шапочки фабричным способом?

— Думаю, фишку про шапочки запустили производители фольги, — сказала Аглая. — А про то, что шапочки не помогают, производители пергамента. Единство и борьба противоположностей.

Провести испытания. Выбрать модельный город и велеть населению носить шапочки. А через полгода сравнить с соседним городом, где шапочки не носят.

— А может, это Сарычев? — спросил Роман. — Тот, кто отправил посылки?

— Не похоже, — возразила Аглая. — Сарычев явно доволен жизнью. Зачем счастливому такие танцы?

Как можно осмеивать шапочку, если ни разу ее не примерял?

— Я бы тоже был доволен, — сказал Роман. — Семнадцать лет назад он рассекал по чащобе на стареньком «ЛуАЗе», а сейчас ездит охотиться на львов. По-моему, жизнь удалась.

— А душа?

Роман явно собрался объявить, что души у чучельников не бывает, особенно у высококлассных чучельников, поскольку чем больше ты вкладываешь ее в творения, тем меньше остается ее в собственном распоряжении. Но не успел, вернулся Сарычев, без дриллинга, но в подходящем костюме — спортивной клетчатой тройке в английском стиле и с баночкой бурого сала. Баночку он вручил Роману.

— Это от волдырей, — пояснил Сарычев. — Три жира.

— Спасибо…

Роман растерянно принял снадобье.

— От ожогов лучшее средство, втирай на ночь.

Три жира. Барсучий, щучий, жир конюха Андрея.

— Жорик! Будь добр!

Жорик подал печенные на гриле овощи и хлеб, сразу несколько блюд.

— Да, забыл вас предупредить, — улыбнулся Сарычев. — Я вегетарианец. Так что не обессудьте, мяса не будет, исключительно растительные белки!

Изобильная соя России.

— Как необычно! — Аглая поглядела на Сарычева с лучезарностью.

Лучезарность могут делать далеко не все, лица большинства людей к лучезарности френологически неприспособлены.

— А вы вегетарианец идеологический или гигиенический? — продолжала Аглая.

— Не знаю точно. Я слишком долго занимался… скажем прямо, мясом, и потом вдруг понял — что больше не могу. Устал. Устал я от мяса и не тянет на мясо. Овощи и грибы. Орехи. Каша с утра, сыр… Знаете, я поставил чудесную сыроварню! Потом покажу! Делаю чудесный эмменталь! Попробуйте!

Сарычев подвинул Аглае тарелку с сырами.

Я стал есть. Жорик был несомненным мастером гриля. Луковицы, разрезанные пополам, были карамелизованы с медом. Перец оказался не пережарен, приобрел насыщенный печеный вкус, но не утратил хрустящей консистенции. Томаты чернели поджаренными боками и словно кипели изнутри. Морковь. Сельдерей. Баклажаны. Одинокий патиссон.

— Мы сами почти вегетарианцы, — Роман зачем-то продемонстрировал волдыри.

— Считается, что это продлевает жизнь, — Сарычев насадил на вилку подрумяненный кабачок. — Я лично в такую ерунду не верю, но… на мясо не могу смотреть. И кстати… В вегетарианстве главное соус! Попробуйте брусничный!

Сарычев подставил Аглае глиняную плошку.

— Я открыл для себя соусы, это большое дело, как выяснилось. Правильный соус — семьдесят процентов блюда. Знаете, я посадил сливы — и они принялись… Попробуйте ткемали!

Старый козел, подумал я. Туда же. Что может понимать в соусах этот чучельник? Ткемали он варит…

— Или вот рыбный!

Сарычев подвинул Аглае небольшую серебряную чашку.

— Я сам научился квасить из снетка! В глиняных горшках, оригинальный греческий рецепт! Прекрасно гармонирует с раками! Жора!

Аглая слегка поморщилась на соус, а Жорик подал поднос с крупными вареными раками.

— Тут есть озерцо такое, — Сарычев махнул вилкой в сторону леса. — Так в нем раки еще сохранились! Причем наши, русские!

Русские раки.

— Сейчас везде голубой рак, — печально сказал Сарычев. — Его завезли из Канады, он устойчивей и неприхотливее нашего, хотя по вкусу, как поролон. Но вытеснил нашего изо всех прудов. Только здесь еще осталось кое-что, храню как зеницу ока… Пробуйте, ребята, пробуйте! Не забывайте про сливочное масло…

Я не смог устоять перед искушением, почистил трех раков, полил растопленным сливочным маслом. Попробовал. Сарычев был прав. По вкусу и консистенции они могли легко сравниться или даже в чем-то превосходить омаров. Безусловно, вкус месяца.

— Отличные раки, — сказал я.

— Да, прекрасные, — печально вздохнул Сарычев. — Сам я их, увы, уже не вкушаю. Раки вроде не мясо, но если взялся…

Сарычев щелкнул рака по острому рылу.

— Да, кто бы мог подумать…

Роман съел шейку, а потом еще одну. Аглая раков не ела. Может, она тоже вегетарианка. Я знавал пару вегетарианок и ничего определенного про них сказать не мог, впрочем, не исключено, что мне попадались удачные.

— Кто бы мог предполагать…

Аглая положила на тарелку гренку, а на нее печеный помидор. Я понял ее замысел — выпустить из помидора мякоть, пропитать жареный хлеб, добавить несколько капель оливкового масла… Едва Аглая дотронулась ножом до помидора, как кожица лопнула, и Аглаю израдно окатило красным.

Она в смущении поднялась из-за стола. Сарычев тоже вскочил.

— Не ошпарилась?! Все в порядке?!

— Нет, ничуть… А где у вас здесь…

— В доме и направо! — указал Сарычев. — Через оранжерею! Я провожу…

— Нет, спасибо, я сама! — решительно возразила Аглая. — Я сама… Извините…

Аглая направилась к оранжерее.

Сарычев погрустнел, сел на скамейку и спросил устало:

— Вы, наверное, насчет той истории узнать хотите?

Он кивнул в сторону леса.

— Я слыхал, вы книгу пишете.

— Да, пишем, — подтвердил я. — Мы в некотором роде прозаики. Сейчас у публики интерес к таким историям. Нон-фикшен, новая искренность, богатый тренд.

— Втроем? — Сарычев посмотрел в сторону удалившейся Аглаи. — Вы работаете над книгой втроем?

— Пытаемся собрать материалы, Аглая помогает. У нее ведь личная заинтересованность.

— Какая же? — спросил Сарычев.

Он встревоженно поглядывал на оранжерею, словно опасался, что лев нападет.

— Она дружила с пропавшими ребятами, — ответил я.

— Неужели?! Не знал… Жаль. Вы кушайте, кушайте.

Давно нормально не ел, подумал я, а Сарычев в пожрать толк знает, он заслуженный работник искусств. Или культуры. Заслуженного работника культуры дают за чучельные достижения?

— Плохо, когда люди пропадают, ужасно. Я и сам с этим столкнулся…

Помидор, который Аглая пыталась разрезать, растекся на хлеб, я решил, что добру нечего пропадать, и стал жевать гренку.

— Мать у меня пропала, — рассказывал Сарычев. — То ли в болоте утонула, то ли поездом сшибло, не нашли, короче. Может, она и сбежала… но мы думали, что утонула. А отец лесник был, всю жизнь по кордонам, ну и меня таскал, и летом и зимой. Школу еле окончил с такой жизнью…

Сарычев врал. Скорее всего, врал. Я встречал четырех человек, чья мать попала под поезд, и двух, чья утонула в болоте, такого просто не могло быть.

— Но в итоге это помогло — однажды пошли с отцом проверять зимовье да и застряли на две недели. Делать нечего было, вот я и упражнялся на белке… И получилось. Я ее потом в живой уголок отнес, всем понравилось. Так и пошло… А Аглаша…

Сарычев обернулся на оранжерею.

— Она вся на нервах, я же вижу… Оно понятно — в таком возрасте столкнуться… с трагедией. Это тяжело…

— С убийством, — поправил Роман. — Столкнуться с убийством.

— С каким убийством?

Роман взял еще пару раков.

— Мы уверены, что тогда произошло убийство, — сказал он. — И мы ищем убийцу.

— Убийцу?

— Ну да, — сказал я. — Видите ли, тогда была найдена кепка…

А ведь и я увлекся. Не успел охнуть, как втянулся в нелепый детектив. Это все из-за Хазина. Хазин меня разозлил. Я вернулся сюда… чтобы вытрясти из Хазина денег, а потом…

— Конечно, найдена! — воскликнул Сарычев. — Я сам ее нашел!

Точно, забыл. Из головы тотально вывалилось. Кепку нашел Сарычев. И Роман забыл. Идиоты…

— Я нашел кепку, перепачканную в крови, принес ее ментам, они уцепились… Но я и тогда им говорил, что кепка ни при чем. Я ее в семнадцатом квадрате нашел, а пацаны в другую сторону убежали, на север! Помните, мы же вместе тогда прочесывали?

— Его мышь тогда укусила, — напомнил Роман. — Он плохо помнит.

— Это Хазина укусила, — поправил я.

— Да, в лесу полно мышей, — растерянно подтвердил Сарычев. — В том году мышами все кишело… А когда много мышей, других зверей тоже больше — волков, лис, медведей… Я не о том! Понимаете, мальчишки в другую сторону ушли, на север, кепка тут совсем ни при чем.

Появилась Аглая. Она успела застирать томатный сок, на блузке остались еле заметные разводы.

— Маменька звонила, — сказала Аглая. — Опять с компьютером не дружит…

— Маменька ваша беспокойная женщина, в ее возрасте стоит беречь нервы… — сказал Сарычев. — Кстати, как у нее там дела на службе? Сочетаются?

— Кое-как, — ответила Аглая. — На прошлой неделе две пары.

— Во! — Сарычев выразительно хлопнул в ладоши. — Во как! На весь район в неделю две пары поженились! Результат! А все потому, что роддома нет больше. Где девкам рожать? В область ехать надо. Вот они и едут. И не возвращаются. И правильно! Чего тут делать-то?

Сарычев стал накладывать на тарелку жареные кабачки.

— Тут у нас никакой перспективы, все по родовому принципу, — говорил он. — Сын энергетика станет энергетиком, дочь воспитательницы — воспитательницей, брат говночиста — говночистом, остальным на пилорамы, а там работать надо. Или в менты, но там мест мало. Вы вот про это в книге напишите! А что там сто лет назад случилось — кому интересно…

Сарычев подтянул соусницу с брусничным.

— Но убийство осталось нераскрытым, — сказал Роман.

— Да не убийство это, — Сарычев намазывал кабачок брусничным соусом. — Какие у нас убийства…

Похоже, Сарычев склонен к фьюжену.

— Это не убийство, — повторил Сарычев и приступил к кабачку. — Пацаны заблудились, такое случается сплошь и рядом. А то, что там менты напридумывали… Механошин им велел разобраться — и они стали разбираться, вы что, ментов не знаете? Особенно местных…

Он взглянул на Аглаю, ища поддержки, Аглая неопределенно пошевелила бровями.

— Все тогда обосрались, шарахались как угорелые, никто ничего не понимал…

— А зачем вы вообще кепку принесли? — спросил я.

— Ну… — Сарычев растерянно покрутил вилкой. — Тогда все были взбудоражены, я и подумал… Мало ли что? Иду по лесу, кепка валяется, да еще в крови. Странное дело. Вам не кажется?

— Да…

— Вот я и подобрал на всякий случай. Каждый может ошибаться… Как вам ткемали?

Я попробовал ткемали, который, опять вынужден признаться, был хорош.

— Пацаны пропали, да, жаль… — Сарычев поскрипел вилкой по тарелке. — Время такое было, девяностые…

— Это в две тысячи первом случилось, — напомнил я.

— У нас тут девяностые десять лет назад закончились, — ответил Сарычев. — Да, времечко то еще… вспоминать неохота. А давайте выпьем?

— Я за рулем, — тут же ответила Аглая.

Сарычев не услышал.

— У меня свое производство, все на чистом сахаре, сначала двойная возгонка, потом настаиваю на дарах леса. Кедровка есть, клюковка, на брусничном листе…

Сарычев перечислял ассортимент своих богатых погребов, и в этом ассортименте имелись действительно соблазнительные позиции, например бальзам на золотом корне, меду и золоте, или тинктура на чаге, или экзотичная эссенция на чертовых пальцах.

Но и мы с Романом отказались. Роман на таблетках, а я не пью восемь лет, каплю торфяного в чай, вот и весь алкоголизм.

— Зашился? — сочувственно спросил Сарычев.

— Закодировался, — ответил я. — Бухал как лошадь, пришлось озаботиться.

— Жаль, — печально сказал Сарычев. — Но понимаю, у всех свои перспективы. Мне самому еще на делянку ехать, эти скоты без пинка не работают… А может, все-таки по капельке? Для творческого вдохновения?

— Литература и алкоголь несовместимы, — сказал я. — Нам сегодня еще работать.

— Да-да, книга… А как вы решили книгу назвать?

— Мы пока… — начал Роман.

— «Раскопки в Муми-доле», — ответила Аглая.

— Хорошее название…

У Аглаи зазвонил телефон, она ответила.

— Да, мама… Да…

Аглая с отчаянием поглядела на небо и отошла от стола в глубь участка.

— Увы, родители, бывают невыносимыми, — сказал Сарычев. — Но все равно, хорошо, когда они есть… Жорик, подавай картошку!

Жорик принес. И в картошке Жорик был мастером. Заурядная фри оказалась не пластиковой, а вполне съедобной. Картошка по-деревенски не расплывалась от жира. Золотистые чипсы, сухие, хрустящие, не крошились, со старым вкусом московской картошки в пакетиках. Фрайт, молодые клубни, сваренные в перенасыщенном соленом растворе, плотные и нежные. Синеглазка, сваренная с аджикой. Я не удержался и стал пробовать. То есть наворачивать, чего уж там. Роман пытался сопротивляться, но сломался на картошке, жаренной со сморчками и луком — одолел сковородку и безвольно расплылся на стуле.

Меня же добила бататовая каша.

Бататовая каша, раньше я про нее только читал, теперь попробовал, и оказалось, что это вкусно, необычайно вкусно, я съел два глиняных горшочка.

Сарычев обмакивал фри в рыбный соус и жевал.

Тяжело и клонит в сон.

Показалась Аглая с расстроенным видом.

— Что случилось? — спросил я.

— Мама просит подъехать. Что-то у нее там случилось…

Аглая покачала головой.

Роман с готовностью поднялся из-за стола.

— Жаль, — сказал Сарычев. — Только начали сидеть, начали говорить…

— Извините… — Аглая посмотрела в телефон. — Извините, пожалуйста!

— Ничего, мама это святое, я все понимаю… Жорик!

Сарычев отдал распоряжение, и расторопный Жорик собрал три корзины провианта, все, что было на столе, включая бататовую кашу.

— В дорогу, — пояснил Сарычев. — Возьмете в дорогу, отказа не приму, обижусь, все равно у меня испортится, берите…

Жорик передал Аглае и Роману корзинки. Я тоже хотел взять, но Сарычев неожиданно подмигнул.

Аглая оглянулась.

— Я задержусь на минутку, — сказал я.

Роман и Аглая скрылись в оранжерее.

Сарычев подошел ближе.

— Слушаю вас, Арсений Михайлович.

— Вить, такое дело… — Сарычев говорил в треть голоса, похоже, слегка смущаясь. — У меня к тебе есть небольшая просьба… личного свойства.

— Да.

— Я понимаю, что ты в книге главный… ну, то есть ты как бы крупный калибр, жакан, а Рома и Глаша патроны подают, дробь, оно и понятно, ты писатель…

Не стал спорить.

— Я бы хотел, чтобы ты написал про меня.

Меценат. Художник. Национально ориентированный промышленник и покровитель культуры. Знаток алкоголя и хорошей кухни. Вегетарианец. Борец за экологию. Безусловно, достоин быть увековеченным.

— Я ведь буду присутствовать в твоей книге? — спросил Сарычев с надеждой. — Я участник…

— Разумеется, — ответил я.

— Тогда опишите меня как… — Сарычев хихикнул. — Как редкого бабника.

Не ожидал.

— Короче, чтобы я гигантом выглядел, чтобы все бабы на меня кидались. А я тебе баню организую.

— Баню? — я был несколько озадачен.

— Ну или домик дачный, сам смотри. Привезем куда хочешь, поставим, у меня из-под Архангельска бригада, все староверы, рубят в чашу. Со вторым этажом, все как полагается.

— Хорошо, — пообещал я. — Это можно устроить…

— Спасибо!

Сарычев схватил мою руку и принялся благодарственно трясти.

— Спасибо! Спасибо, Виктор, я буду тебе чрезвычайно признателен!

Сарычев руку не отпускал, словно на самом деле растрогался.

— Но это нескоро получится, — предупредил я. — Работы много, сами понимаете…

— Да, разумеется, это все терпит, я все понимаю, все…

Мне наконец удалось добыть ладонь из рукопожатий Сарычева.

— Приезжайте еще, — предложил Сарычев. — Обязательно приезжайте! Поговорим по-хорошему, может, я вспомню чего…

— Непременно, — пообещал я. — В самое ближайшее… Арсений Михайлович — все было просто чудесно!

Сарычев засмущался, махнул рукой.

— Жорик, проводи Виктора…

Мне не хотелось, чтобы меня провожал Жорик, но отказаться не получилось. Я попрощался с Сарычевым и направился к оранжерее.

Льва не было. Я почувствовал это сразу. Я не посмотрел в сторону льва, но не сомневался. Мертвые деревья словно сместились, подступили, а трава выпрямилась или подросла, лев исчез в ней, спрятался, растворился в пыльном желтом, солнце разбивалось о стекло, по траве рассыпались красные кляксы.

— Налево, пожалуйста, — сказал из-за плеча Жорик.

Я моргнул, кляксы растворились.

Хорошая шутка. Маэстро Сарычев борозды не испортил, показал льва в кукурузах, а пока мы ели батат, его рабы потихонечку вынесли льва в чулан, а наблюдательный писатель подорвался. Человек, построивший чучело из ротвейлера Оськи, определенно склонен к юмору.

— Сегодня высокое давление, — то ли пожаловался, то ли поделился Жорик.

Я быстро пересек холл и вышел на крыльцо. Аглая уже развернула машину и подогнала ее ближе к ступеням.

Едва я захлопнул дверь, Аглая сорвала машину и ехала быстро и молча, сбросив скорость возле шлагбаума. Сам шлагбаум был опущен, а стража порога возле не наблюдалось.

Аглая остановилась. Страж не торопился.

— А красивый лев, — сказала Аглая. — Сарычев все-таки мастер.

— Предатель, — сказал Роман. — Сарычев предатель, он предал их.

— Кого?

— Своих собак. Теперь у него новый лев, а прежние лоси гниют в одиноком загоне…

— Печальная история, — согласилась Аглая. — Создатель посчитал свои чучела недостаточно идеальными и создал чучело качественно новое. А негодные отправил в изгнание.

— Аглая, я с тобой невероятно согласен… — Роман выставился в окно. — Где этот беспардонный шлагбаумер… Ладно, я сейчас подниму…

Но я уже вышел сам.

Попробовал отвязать веревку и обнаружил, что она затянута крепко. Пытался подцепить узел ногтями, не подцеплялось, пожалуй, смог бы растянуть зубами, но со стороны выглядело бы, будто я грызу шлагбаум. Оглянулся. Стража нет, Сарычев выпустил прогуляться льва, лев завалил сплавщика, такие случаи нередки. А может, страж спасается на дереве. Я победил веревку, отпустил шлагбаум, машина проползла под полосатым брусом и дождалась меня в десяти метрах.

Поехали дальше. И опять молчали, спросить у Аглаи о результатах не решались.

— А он нас ждал, — сказал Роман.

— Согласна. Ждал.

— Это подтверждает мою теорию, — продолжил Роман. — Это слежка.

— Это Чагинск, — возразил я. — Здесь ждут тебя всегда, город готов к тебе каждой улицей, стоит тебе ступить на ее песок, как перед тобой монтируются события.

— Витя, оставь свой квантовый фатализм.

Роман достал из корзины печеный патиссон и погудел им возле моего левого уха, как летающей тарелкой. Патиссоны безвкусны, это я помнил с детства.

— Рома, оставь свою психастению, — сказал я.

Но подумал, что Рома, в сущности, прав. И это несложно проверить.

— Это так, — сказала Аглая. — Виктор прав, я давно сама про это думала. Чагинск — это яма, угодья муравьиного льва…

Аглая замолчала, вспомнив сегодняшнего льва. Едва мы ступили на дорогу к Заингирю, как Сарычев проснулся, послал в погреб своего преданного Жорика и стал разогревать гриль-яйцо. Спасения нет.

— Нет, согласен, я объелся таблеток, но… вы не можете отрицать… он нас ждал… Как ты это объяснишь?

— Люди предсказуемы, — сказал я. — А потом… Я на это и рассчитывал — мы приехали в Чагинск, и система пришла в готовность — и вот тебе фидбэк.

— Батат и раки? — спросил Роман.

— Угол падения равен углу отражения, — пояснил я.

Роман болезненно хохотнул.

— С тобой, Витенька, все понятно, теории юношей питают. А как там насчет практики?

Аглая достала из кармана пузырек.

— Зубная щетка у него электрическая и дорогая, — сказала Аглая. — Ее я решила лучше не брать. Расчески там имелись, но вряд ли его — чесать-то нечего. Но кое-что найти удалось.

Аглая кинула пузырек Роману.

— Это… — Роман явно поморщился. — Откуда?

Роман брезгливо передал пузырек мне, я посмотрел на просвет. Несколько седых коротких волосков.

— С вас… — Аглая задумалась. — Не знаю, что с вас потребовать за муки. Хочу омара, шампанское и акваланг. Это минимум.

— Не хочу знать, откуда шерсть, — сказал Роман. — Меня и так кошмары мучают.

— Тогда в следующий раз сам пойдешь доказательства добывать, — слегка рассердилась Аглая. — Чистоплюйство — для писателя смертный грех. А волосы эти из носа.

— Из носа?

— Из носа! — передразнила Аглая. — Или из ушей, я их плохо различаю. Как всякий приличный господин, Арсений Михайлович имеет триммер для носа, ушей и прочих ландшафтов. Радуйтесь, прозайки!

Я спрятал пузырек в карман. Неприятно. Удивительно неприятный сегодня день, буквально каждый час со мной происходили разного достоинства неприятности и глупости. Ты едешь с утра в Заингирь, ешь батат, потом дриллинг и лев, обещаешь в новой книге вывести таксидермиста Сарычева субъектом, лютым до женщин, потом возвращаешься назад, а в кармане у тебя пузырек с носовыми волосами таксидермиста Сарычева.

Аглае это не казалось глупо, если бы казалось, она бы не стала их добывать.

— Все очень… не могу сформулировать, — сказал Роман. — Мы собираем некие… назовем их улики, чтобы потом сверить это с имеющимся образцом. Это все похоже… на «Нечто», как они испытывали кровь огнеметом. Помните?

Я помнил. Аглая — не уверен.

— Это… ненормально, — сказал Роман. — Вы не находите?

Аглая, похоже, не находила.

— Это архетипично, — возразил я. — Вспомни сказки о ведьмах Афанасьева. Солдат пришел в деревню — а там мор. Местные все на измене — по ночам кто-то ходит по избам и людей убивает, кропит их на смерть, поутру только трупы из домов вывозят.

Кровь надо всегда огнеметом. На крайний случай кислотой.

— Так вот, солдат не дурак был, ему постелили, а он спать не стал, сел у окна с сабелькой. И когда полночь наступила, услышал шаги. Идет кто-то по улице и поет тихо-тихо, словно под нос мурлычет. Потом раз — окно открывается — и в избу рука просовывается, а в руке кропило, и этим кропилом она в разные стороны размахивает. Солдат тогда раз! — и сабелькой по этой руке!

Роман вытянул с заднего сиденья свою пузырчатую руку.

— Отрубил по локоть — и в эту ночь в деревне никто не умер. Наутро солдат взял руку и пошел по деревне искать. А поповская дочь оказалась безрукой. Тогда все поняли, что она ведьма, отрубили ей голову, вбили промеж ребер осиновый кол, все как полагается.

— Это архетип скрытого волка, — сказала Аглая. — Волк в овечьей шкуре. Овцы пытаются его вычислить, а волк их жрет помаленьку. Как в «Серебряной пуле», если уж вспоминать фильмы. Там оборотню выбили глаз, по этому признаку и отыскали.

— Точно, «Серебряная пуля»! — обрадовался Роман. — Я ее в детстве обожал! Когда преподобный Лоу поднимал голову — и у него на глазу была повязка! Я первый раз чуть не уссался! И кто у нас поповская дочь?

— Это и выясняем, — сказал я.

Аглая включила кондиционер, и Роман подставил под холод руку.

— В нуарных детективах очень часто следователь разыскивает сам себя, — сказал Роман. — То есть поповской дочерью может оказаться любой из нас, хоть ты, Витя.

— Волнующие перспективы, — сказал я.

— И я могу оказаться поповской дочерью… Выпью-ка еще таблеточку…

— Ты уже пил, — напомнила Аглая.

— Да?

— Ты перебираешь с таблетками, Рома.

— Может… Я тоже помню эти сказки… Больше всего меня пугало слово «кропило»… Кропило было страшно…

Аглая выразительно на меня посмотрела.

— Сарычев любил стричь волосы в носу, на этом и погорел… — хихикнул Роман. — Так ему и надо… все-таки делать чучела из котиков — это свинство, чучело хорошо из бобра, чучело хорошо из ондатры…

— У Светлова из носа вырвать волосы не получится, — сказала вдруг Аглая.

Как и у врио, подумал я.

— Сопли… — шмыгнул носом Роман. — Да что такое…

Аглая кинула на заднее сиденье пакет с влажными салфетками. Роман принялся обильно сморкаться и выкидывать использованные салфетки в окно. Запас соплей у него казался неисчерпаемым, отсморкавшись, Роман вздохнул и сказал:

— Насчет Светлова не все так однозначно…

— В каком смысле? — спросила Аглая.

— Палец! Вот в каком!

Роман подался с заднего сиденья и выставил палец. Аглая на всякий случай снизила скорость.

— Я же говорю — палец!

Роман потыкал пальцем в зеленую елочку. Аглая скосилась на меня. Я почесал подбородок.

— Ром, может, тебе лучше немного отдохнуть? — осторожно спросила Аглая.

— Витя, ты не помнишь разве?! Ау! Ау!

Он довольно мерзко покривлялся пальцем.

— Витя, у тебя в памяти какие-то непонятные дыры, — Роман отвалился назад. — Палец Степанова! Последний день, ну же, Витя!

— О чем он?

Аглая перешла на вторую, поехали внатяжку и медленно.

— Когда мы закапывали… ее, — Роман хлюпнул носом. — Гроб опрокинулся, Светлов напоролся на гвоздь… И порезал палец!

Аглая затормозила.

Нельзя останавливаться на дороге в Заингирь.

— Не так, — возразил я. — Не на гвоздь. Он повредил руку веревкой, так мне кажется… Кровь действительно была.

Мы стояли в низком месте, кусты подступали к дороге вплотную, ветки обломаны лесовозами. Я опустил стекло и сорвал пыльный лист.

— Теперь подробнее, — попросила Аглая. — Что там случилось?

Тошный день. Тошный страшный день ходячих мобильников. Не хочу вспоминать.

— Хоронили… ну, тогда… ее… — сказал я. — От нас все шарахались, как от прокаженных, никто не пришел, гроб некому опускать было, остались я, Рома да Снаткина. Водила еще, но все равно, втроем не опустишь. Я побежал к дороге, а тут как раз Светлов. Ехал мимо. Думал, он пошлет, а он вдруг согласился.

— Светлов?!

Аглая заглушила двигатель.

— Да. Стали опускать гроб, а Ромик намотал веревку на руку — его и утянуло.

— В могилу?!

— Да. Так получилось…

Ужас в ее глазах.

— А Светлов повредил веревкой руку. Кажется, до крови. Вытер платком…

— Не так было, — возразил Роман.

Машина звонко потрескивала железом.

— Я понимаю, Рома, что ты хочешь сказать, но там вряд ли что-то осталось…

Ужас. Капля. Но этого хватило, я почувствовал, как вспотели руки. Безнадежный непроходимый дурак — это я. Сидел бы на берегу, издавал Уланова, Дрося Куку, «Вердана», Остап Висла и друг его Струмент… почти забыл, зачем? Зачем вылез? Бабушка же говорила.

— Ты, Витя, с другой стороны стоял, а я видел, — сказал Роман. — У него кровь сильно капала. Прямо на покрывало, там с блюдце чайное пятно!

Хватит.

— Рома, ты понимаешь…

— Место там песчаное, сухое такое место…

— Чушь! — крикнул я. — Бред! Ты что, могилу собираешься раскапывать?! Кто тебе разрешение на это даст?!

Аглая. Ужас в прекрасных ее глазах.

— Да какое разрешение, Витя? Тут всем на все насрать, никакого разрешения не нужно! К тому же кладбище заброшено, заросло, наверное, там хоть закопайся — никто не увидит!

— Ты это серьезно? — спросил я. — Ты что, не понимаешь?! Предлагаешь выкопать гроб?!

— А зачем ты купил противогаз? — спросил Роман. — Все знают, что на старом кладбище радон… ты сам про это думал!

Вечер, сумерки, я и Рома с лопатами крадемся к кладбищу, Аглая дежурит чуть дальше. Все в противогазах, их легко купить в рыболовном магазине, купи противогаз, освободи опарыша.

— Роман, тебе стоит отдохнуть…

— Витя, рассуждай здраво, — шептал Роман. — У нас единственный шанс получить его образец! Тебе не кажется, что им надо воспользоваться?

Я собрался и ответил максимально спокойно.

— Ты же сам говоришь, что за нами наблюдают. В том числе с квадрокоптеров. Ты отправишься осквернять захоронения — и никто этого не заметит?

Роман не ответил.

— Думаю, Федор будет рад, застукав нас с лопатами над могилой.

Роман молчал.

— Идея, в принципе, неплохая, — сказал я. — Но торопиться некуда. Мы всегда успеем выкопать то, что надо выкопать, главное, тщательно подготовиться. Такое мероприятие не стоит форсировать, действуем поступательно и по плану. Аглая, поехали, лучше здесь не стоять…

Поехали.

— Если Светлов заметил это… если он заметил кровь… То он наверняка уже подчистил… — сказала Аглая. — Светлов далеко не дурак…

— Он не заметил, — заверил Роман. — Это только я заметил… Что за дурацкие пилюли, голова от них двоится… а где банка с мазью?

Он принялся искать банку, приговаривая, что барсучий жир — верное средство, он хорош, однако есть и другие разновидности жиров, и некоторые из них поэффективнее будут, особенно если с пилюльками…

Я обернулся на заднее сиденье и отобрал у Романа таблетки.

— Витя, у меня будет анафилактический шок, отдай…

Роман попытался выхватить пузырек, не смог, отвалился на диван и захрапел. Счастливчик, в сущности.

— Что с Надеждой Денисовной? — спросил я.

— А ничего, — отмахнулась Аглая. — Это так, хитрость.

Аглая показала мне кнопочный телефон с крупными кнопками. Нажала на «3», и телефон немедленно зазвонил.

— У меня тоже такой был, — сказал я. — Очень удобно.

После этого я не придумал, что спросить, а Аглая старательно рулила и молчала, как и я. Может, она сама хотела мне что-то рассказать, но не решалась. Но и молчать было неплохо, молчать, смотреть на дорогу, пытаться о чем-то размышлять. Когда выехали с грунтовки на асфальт, я попытался настроить радио, бесполезно.

— А в моей машине работало…

— Ты, наверное, с Овражья привез, — объяснила Аглая. — Если там настроиться, то и здесь берет. А так… Телевышки давно нет. Так что мы без радио…

— А что с телевышкой?

— Демонтировали. Отпала вроде как надобность. А ты не заметил?

— Нет… В прошлый раз мы туда так и не добрались, несколько раз собирались, но каждый раз что-то мешало. И в Заингирь собирались доехать, но не доехали.

— Зато сегодня доехали.

Аглая обернулась.

— Рома уснул.

— Укачало, — сказал я.

Мы приближались к Чагинску.

— У меня один приятель работает в фирме, занимающейся социальными проектами… ты не представляешь, сколько проводится исследований, в которых на первый взгляд нет толка. Так вот, они выяснили, что счастливые люди, оказывается, имеют привычку спать в транспорте. В самолетах, в метро, в автобусах — если ты можешь уснуть, то, скорее всего, ты счастлив в жизни. Так что Ромику можно лишь завидовать. Блажен, кто может спать в дороге и видеть сны. А, кстати, Аглая, ты знаешь, что людям никогда не снятся мобильные телефоны?

— Точно… Мне никогда не снились. А вчера вот необычный сон…

У въезда в Чагинск стоял бензовоз с пустой кабиной.

— Выхожу из дома посмотреть, что такое, вижу огонек — самолет, — рассказывала Аглая. — Вроде все дальше и дальше, а потом обратно, приближается. Увеличивается в размерах, понятно, что упадет, а я смотрю и никак не могу поверить… И сдвинуться не могу — ноги как прилипли. Самолет падает. Но не на наш дом, а ближе к реке. И я понимаю, что это всё.

За бензовозом переезд.

— Все, мир кончился.

— Как кончился? — не понял я.

— Что-то случилось. Катастрофа. Ощущение, что жизни дальше нет. Не только у меня, а у всех.

На переезде никого.

— Хороший рассказ может получиться, — заметил я. — Из твоего сна. Я, когда начинал, три рассказа так сочинил. Приснится, а потом не отпускает… Отличный рассказ.

— Наверное…

Показалось, что Аглае стало неудобно за то, что она рассказала сон, сон все же слишком личное, Снаткина никому не доверяет своих снов.

— К Снаткиной? — спросила Аглая.

— Да.

Людям никогда не снятся мобильные телефоны, бататы и бензовозы, им снятся лестницы и коридоры, иногда старые автобусы и конец света. На самом деле неплохой рассказ. Герой приезжает в родной город продавать дом. Он ходит по улицам, вспоминает детство, вспоминает бабушку, что-то не дает ему покоя. Вечером он заходит в магазин за водкой, и к нему пристает ханыжка, просит полтинник. Герой выдает ей деньги, а на обратном пути к дому понимает, что узнал ее — девушка, с которой он целовался первый раз в жизни. Возвратившись домой, герой напивается и просыпается уже среди ночи. Его тошнит, он выходит на крыльцо, видит, как падает самолет.

— Приехали, — сказала Аглая.

На самом деле приехали, машина стояла у дома Снаткиной.

— Рома, приехали, — повторила Аглая.

— Роман, Снаткина ждет тебя! Просыпайся!

Нет ответа.

Я оглянулся.

Роман спал, развалившись на заднем диване.

— Вырубился, — сказал я. — Обожрался таблетками, с утра их глотал… Козак, подъем!

Я постучал Романа по плечу, он не проснулся, похлопал по щеке, не проснулся.

— До утра проваляется.

— Может, оставить его в машине? — предложила Аглая. — Поставлю возле дома, стекло опущу…

— Не стоит. Придет в себя, захочет прокатиться… Я его доставлю.

Я вытащил Романа из машины и положил на траву у колонки. Поднять на ноги не смог, и Аглая стала помогать. Вдвоем мы доволокли Романа до веранды и сгрузили на диван. Я поставил баночку на столик рядом, потом решил понюхать. Три жира воняли психой и мертвечиной, я закрыл банку плотнее и закинул за спинку дивана. Уйти, однако, не успели — появилась Снаткина.

— Здравствуйте, Таисия Павловна, — сказала Аглая.

— Здравствуйте, — сказал и я.

Снаткина на приветствие не ответила, взглянув на Романа, спросила:

— Дохлый, что ли?

— Живой, — ответила Аглая.

— Солнечный удар, — добавил я.

Снаткина подошла к Роману, оттянула ему веко на правом глазу.

— Угорел, — констатировала она.

— Да нет…

— Я вам говорила — не лезть на кладбище, — сказала Снаткина. — Нечего по кладбищам шастать…

Зазвонил телефон Аглаи.

— Извините…

Аглая выбежала с веранды.

— Говорила же тебе, — сощурилась Снаткина. — Что ты такой бестолковый-то?

Надо мне возобновить телефонную привычку — звонить самому себе. Удобно.

— Мне тоже пора, — я поспешил за Аглаей.

Аглая дожидалась в машине.

— Тебя подвезти? — предложила она.

— Спасибо, я пройдусь. Хочу размяться.

— Смотри.

Аглая не уезжала. А я не уходил.

— Мне кажется, у нас неплохо получается, — сказала она.

— Согласен, неплохо.

— Кто дальше?

— Надо прикинуть. Рома в себя вернется… Думаю, надо добраться до Зинаиды Захаровны. Завтра надо рискнуть…

Аглая нахмурилась.

— Это без меня, — отказалась она. — Я Зинку терпеть не могу, я тебе говорила… Ничего не могу с собой поделать.

— Да, понятно. Слушай, а ты сама не хочешь…

Я хотел погулять с ней, поговорить о чем-нибудь, не об этом расследовании, о нормальном, человеческом.

Но Аглая уехала. И я отправился в котельную. Прошагал квартал по Кирова, потом понял, что так нельзя, и на ближайшем перекрестке свернул направо.

Проверить ведь проще простого.

Я снова свернул, на этот раз к стадиону и в проулке, ведущем к котельной общежития колледжа, увидел белую полицейскую машину. А как иначе? Я остановился, ожидая, когда моргнет, но Федор предпочел иной алгоритм и помахал рукой. Не обращать внимания было глупо, спиннингист в наши дни обречен.

— Надо поговорить, — сказал Федор. — Может, прокатимся?

— Я уже покатался сегодня.

— Да, я знаю. Но тут кое-что случилось.

— Извини, Федя, меня нехило укачало.

— Тогда посидим?

— Ладно.

Я сел в машину. Федор не стал юлить, приступил, не откладывая.

— Для чего вы сюда приехали, Витя? Крестовый поход идиотов? Только, пожалуйста, не лепи про книгу, это ты девицам про литературу втирай, я не дурак.

Крестовый поход идиотов — это в десяточку. Ладно, сам напросился.

— Если не дурак, то должен понимать, что я не могу рассказать тебе, зачем приехал.

— Допустим… Допустим, я не буду тебя спрашивать, мне все равно, не хочу ничего знать, у меня и так гемора по брови… Но кое-что ты должен прояснить…

Федор откинулся в кресле и замолчал.

Я ждал.

— Не ел со вчерашнего дня, — сказал он. — Навалилось… некогда пельмени сварить…

Федор обернулся и перетянул с заднего сиденья пакет.

— Гамбургер, сэндвич, хот-дог, — сказал Федор. — Что?

Я вспомнил, что еда Сарычева осталась в машине Аглаи и выбрал сэндвич. Я не хотел есть, но подумал, что сейчас отказываться не стоит. Федор вручил мне магазинный сэндвич, сам выбрал гамбургер, разорвал зубами упаковочную пленку и стал жевать.

Съел до половины и сказал:

— Витя, ты создаешь… проблемы.

— Какие? — осторожно спросил я.

— Твой друг Хазин.

Федор выдержал паузу, ожидая, что я скажу. Но я стал распаковывать сэндвич. Курица терияки, сыр, салат, маринованные огурцы.

— Хазин мудак, — сказал я. — Но я в этом не виноват, генетика виновата.

Я откусил от сэндвича. Как все покупные сэндвичи, этот был мучнистым и резиновым. Хлеб американской поролоновой выпечки, отволглая курица, номинальный салат. Маринованные огурцы рассопливились и приобрели затхлый и аспириновый запах. Соус как соус отсутствовал, на хлебе остались томатно-горчичные разводы. В целом разрозненный сэндвич.

— Хазин заезжал к Зине, — сообщил Федор.

— И что?

— Перепугал до капельницы. Зина толком ничего не рассказывает, но глаз у нее дергается. Как ты думаешь, чем он мог так ее напугать?

Федор вытащил зубами помидорный кружок, сжевал отдельно.

— Кто его знает? Я с ним семнадцать лет не виделся. Может, он рехнулся? Кстати, очень похоже, что он и в самом деле рехнулся.

Федор предпочитал кольцевую технику — откусывал средних размеров куски по краю, гамбургер, и без того не особо аппетитный, приобрел нищенский вид.

— Меня смущает, что Зина его приняла, — Федор критически вертел объеденный гамбургер. — Она баба не особо приемистая, а Хазин этот приехал — и с ним целый час беседовала. Это мне не очень понятно…

Я откусил от сэндвича еще раз. Безнадежно. Кетчупом хотя бы помазать, вряд ли у Федора есть в машине кетчуп. Судьба причудлива — вот только что батат и раки у Сарычева — и тут же безрадостный сэндвич Сватова.

— Он кто? — спросил Федор. — Что за мужчина?

— Ну, в двух словах объяснить сложно…

— А с тобой? — Федор жевал и щурился. — Он же встречался с тобой?

— Встречался. Мы с Романом поехали на реку, хотели отдохнуть, покупаться… Хазин догнал. Вел себя как придурок, если честно.

— Чего хотел?

— Ничего вменяемого.

Федор откусил, жевал долго, прислушиваясь, морщась и разглядывая гамбургер еще придирчивее.

— Я тебе говорил — над книгой работаю.

— Да-да, книга… — Федор опустил стекло, выкинул остатки гамбургера. — Что за дрянь стали делать, жрать невозможно, одни хрящи… А Хазин что?

— Хазин, видимо, узнал про книгу.

— И?

Федор раздумывал — есть ли ему хот-дог? Впрочем, это могла быть сосиска в тесте. Подполковник.

— Сказал… что у него есть информация.

— По тому делу? — усмехнулся Федор.

— Да, по тому. Какая — не уточнял, сказал, что важная. Хотел денег.

— А ты?

Я решил дальше с сэндвичем не рисковать. Мышь — есть лев микропутов.

— Слишком много хотел, — сказал я. — Пришлось послать.

— А он что?

— Взбесился. Ругался, обещал, что потом будет дороже. Короче, унылый жирный, жадный.

— Жадный, значит…

— А чего тебя-то Хазин напряг? — я определился и выкинул недоеденный сэндвич. — Пусть Зизи переживает, тебе же мимо.

— Да нет, меня зацепило, не проскочишь… Видишь ли, твой Хазин умер вчера.

Молодец подполковник. Мощная новость. Попал. И я заметил, как внимательно Федор изучает мою реакцию.

— Нашли его машину.

— Где?

— Возле Гарей. И самого нашли.

— Как? — спросил я. — Авария?

— Нет. На обочине стоял.

Хитрый подполковник Сватов.

— Сердечный приступ. Во всяком случае, похоже. Завтра вскрытие сделают, узнаем точнее.

— Это…

— Да, это он. Я ездил, смотрел. Похоже, ему стало плохо, он остановился отдохнуть — и приступ. Не успел позвонить.

Хазин умер. Вчера приехал, размахивал пистолетом, ругался и выпучивал глаза. Грозил… Как там? Не может гарантировать моей безопасности.

Федор откинул спинку кресла, вытянул ноги, закурил. Сейчас начнет качать. Не зря он меня тут дожидался.

Он дожидался бы меня на любой улице.

— Жили мы жили, барахтались-барахтались, катились потихонечку в задницу, но потом что-то изменилось, — Федор затянулся. — Сначала приехала библиотекарша Аглая, ну бывает, муж пинком под зад, некуда бежать, кроме мамы, приехала, кружок ведет, ладно. Потом появляется артист Большаков без определенного рода занятий, непонятный человек. Первым делом артист Большаков направляется к библиотекарю Черпаковой, ну подумаешь, бывает…

Федор выпустил дым под потолок машины. Саркастический подполковник мне не нравился. Еще больше, чем в прошлый раз. Сейчас подполковнику есть что терять.

— А потом раз — приезжает, не побоюсь этого слова, инженер человеческих душ беллетрист Виктор…

Федор пошевелил бровями.

— К вашим услугам.

— Рад соответствовать, — Федор кивнул в ответ. — Так вот, Виктор, загадочный человек, прибывает в свое фамильное гнездо…

— У меня нет здесь гнезда, — перебил я.

— Да, извини, я забыл. Скажем так — прибывает в город детства. И бац — неожиданно встречается со своими товарищами — с Аглаей и Романом. Все это благородное собрание планирует писать книгу о некоем инциденте, имевшем место много лет назад…

Зашумела рация, вызывали Федора, он ответил. В Кужбале у фермера Швиленко исчез насос, есть подозрения, Федор сказал, чтобы к завтрашнему дню доложили, отключился.

— И кому нужна эта книга? — спросил Федор.

— Литература есть искусство, — ответил я. — Мир существует для того, чтобы были написаны книги.

— Это кто придумал?

— Рабиндранат Тагор.

— Да…

Федор дожевал сигарету.

— Да, — повторил он. — Вы втроем пишете книгу, собираете материалы, ездите туда-сюда, проникаете в краеведческий музей… Что вы там делали?

— Лось, — зевнул я. — Тогда дождь был, а там крыша протекает. Аглая иногда проверяет, все ли в порядке, смотрит за экспонатами. Ей одной тогда страшно было — гроза, ну, мы и подъехали.

— А лось при чем?

— Лось и в форме чучела довольно тяжел, Аглая с ним не справлялась. Я о том, что на лося текло с крыши, он испортился и начал пованивать. Так что нам с Ромой пришлось его отгонять, а лось не на колесиках, на копытах. А ты откуда про лося знаешь?

Федор потер виски. Вряд ли Аглая.

— При чем здесь лось?

Теоретически мог сообщить Роман.

— Лось, между прочим, муниципальное имущество. Подаренное городу меценатом Сарычевым.

— Витя, это не смешно, — сказал Федор. — У нас труп. И этот труп из вашей компании, это ваш друг, который приехал… А зачем он приехал?

— Я же говорил — предлагал купить информацию, а мы его послали.

Теоретически это все мог устроить Роман. Я ведь толком не знаю, чем он занимался все это время. И историю с написанием книги придумал он. И грязелечебницу тогда спалил. Затащил сюда меня…

— Вы его послали — и вот он труп. Как ты думаешь, Вить, на что это похоже?

Роман сюда меня не затаскивал, я сам… Я приехал из-за того, что Хазин обгадился от страха. Хотел понять, чего именно он так испугался. А Хазин испугался, испугался настолько, что приперся в Чагинск. И умер.

— Как мне прикажешь это оформлять?

— Смерть от жадности, — рекомендовал я. — Такое иногда случается.

— Все тебе шутки… — Федор вытер лоб. — А это точно Хазин?

— Что?

— Не, я его плохо знал, да и времени много прошло, я его почти не помню, а паспорт увели. Мы номер пробили, машина на юрлицо оформлена, страховка открытая.

— То есть машина не его? — спросил я.

— Нет, какое-то ООО, зарегистрирована в Ногинске. Это точно Хазин? Мне показалось, что он не очень похож…

— Хазин, — сказал я. — Это был Хазин.

— Хоть что-то…

— Я пойду.

Я открыл дверь, но Федор схватил за плечо.

— Погоди…

— Что еще?

Новостей на сегодня довольно, подумал я. Не хочу ничего слышать. Хочу посмотреть Вислу, он радует меня, этот незатейливый идиот.

— Еще кое-что, Витя… Есть мнение, что тебе нельзя жить в кочегарке.

— Почему?

— Ну как почему? — Федор снова закурил. — Ты разве не понимаешь? Ты — частное лицо, живешь фактически на территории муниципального учреждения культуры, а на каких, собственно, основаниях? Оснований абсолютно никаких.

Федор вдруг оглянулся и долго смотрел в переулок.

— У вас здесь квартиру снять невозможно, — пожаловался я. — Где мне жить?

— Так сам видишь, какая у нас ситуация. Кризис. Отток населения, наши едут на вахту, в город перебираются деревенские… Короче, завтра съезжаешь, хорошо? От греха подальше.

— Куда?

— Так к Снаткиной иди. Там уже один писатель живет, будете вместе. Вам, писателям, веселее, а мне одной заботой меньше.

Я промолчал.

— У меня от вас и так язва обострилась, — Федор подержался за живот. — Я ее еле залечил, а тут опять… И этот Хазин… Оно мне надо?

Федор достал третью сигарету, стал ее нюхать, аккуратно сдавливая пальцами.

— Так ты не знаешь, кем он был?

— Нет. Мы с ним не особенно мирно поговорили.

— А что так?

— Он в истерике трясся, руками размахивал…

— Угрожал все-таки? — перебил Федор.

— Угрожал? Нет, скорее, сам чего-то боялся. Оглядывался. На паранойю похоже.

Федор добавил:

— У него удостоверение нашли, кстати.

Белый джип, пистолет, удостоверение. Подполковник? Хазин стал подполковником. А может, он и был подполковником?

Эта мысль меня неприятно озадачила прежде всего тем, что не показалось такой уж невероятной. Эта сволочь Хазин мог уже и тогда быть внештатным лейтенантом, может, его еще тогда приставили ко всей нашей компании с известными целями…

Стучать и защищать.

— И кто же? — спросил я.

— Директор отдела внешних связей общественного движения «Прогресс и справедливость», — ответил Федор. — По старой специальности работал, похоже.

Не подполковник.

— Смотри, что у него в багажнике нашел, — Федор достал с заднего сиденья пачку агитационных буклетов. — Пиарил по-малому…

Движение «Прогресс и справедливость» во главе со своим лидером — новый игрок на политической сцене.

«Прогресс и справедливость» не намерен оставаться безучастным к разрушению того, что создано трудом поколений.

«Прогресс и справедливость» — это опытные управленцы, производственники, сотрудники силовых ведомств, рабочие заводов и труженики села, медики, учителя и работники культуры, но прежде всего это патриоты России.

«Прогресс и справедливость» — это здоровые консервативные силы общества.

«Прогресс и справедливость» — это мы с вами.

На листовках был изображен мужчина в значительном костюме и с внушающим доверие лицом. Врио.

— Так, может, он по этому поводу к Зине и приезжал, — я потряс листовкой. — Склонял ее к прогрессу?

Федор улыбнулся.

— Может, ты и прав, — сказал он. — Политика — дело нервное, доведет кого хочешь… Как там Сарычев поживает?

— Бодрый дедушка, — не растерялся я. — Стал веганом.

— Этот веган скоро к сплошной вырубке перейдет, а я его предупреждал… Ладно, посмотрим. Ты куда направлялся, Витя? В кочегарку? Или к библиотекарше своей?

Федор ухмыльнулся. И хуже всего было, что ухмыльнулся с пониманием. Или с одобрением.

— В кочегарку. Но я хотел прогуляться…

— Я подвезу, — настойчиво сказал Федор. — А завтра освобождай помещение, хорошо?

Я промолчал.

— Это может ей навредить, — сказал подполковник. — Ты же должен понимать, она тебя пустила не очень законно. Стуканут, дело времени…

— Хорошо, завтра съеду.

Федор запустил двигатель, вырулил на улицу Кирова; в правое заднее зеркало я увидел, как из кустов вышла костлявая рыжая собака, схватила гамбургер и скрылась обратно. Или не собака. Лиса. Точно, лиса.

Ехал Федор медленно, привычно поглядывая по сторонам. Хотя поглядывать было абсолютно бессмысленно — на улицах никого, хотя до темноты далеко. Лето, погода, а никого. Все по домам, даже в огородах никто не копошится.

Федор ругался.

— Этот Хазин, собака, удружил… Не мог сдохнуть на пять километров дальше, так нет, сволочь, в моем районе. А если окажется, что он не сам? Вдруг это не сердечный приступ, вдруг его отравили… или шокером, не знаю…

— А если его Зина шлепнула? — предположил я.

— А Зинке-то зачем?

— Не знаю. Ты сам говорил, у нее глаз задергался. У нее там задергалось что-то, она пригласила субботнего опричника и чик-чик… А у него часы нашли?

— Нет. Ни часов, ни денег, ни телефона. Понятно, что его ограбили, но… не думаю, что…

— Были золотые часы, — сказал я. — Дорогие, тысяч за десять долларов.

Федор спросил, есть ли у Хазина родственники, я ответил, что не знаю, а Федор продолжил рассуждать о том, что Хазин подложил ему монументальную свинью, свинью размером с небоскреб, гиперсвинью, и что если кто-нибудь попробует подложить ему еще… то этот некто неимоверно и многократно пожалеет, об этом он позаботится…

Высадил меня возле библиотеки и убрался, джентльмен к северу от железной дороги Федор Сватов.

Я вернулся в котельную.

Хазин умер. Вчера. Чудно.

Я устроился на раскладушке, достал телефон. Пожалуй, виджиляции. Слоеные бредни Мишлена Квакина, злосчастное посещение ресторана «Пани Яблоньска» и дальнейший его разгром. Впрочем, ознакомиться с достоинствами пани не получилось по причине отсутствия связи. То есть в целом она имелась, но только в виде неустойчивого 3G, отчего ролик тормозил и заикался, не позволяя ближе узнать достоинства и недостатки польской кухни. Сам Мишлен был обряжен в грубую шинель крапивного цвета, настроение у него было негативным, и перед самым началом обзора он заранее объявил, что у пани Яблоньской подают всякое дерьмо. На этом связь оборвалась, оставив меня в угнетенном душевном состоянии.

Я стал ворочаться, пытаясь отодвинуть мысли, но не получалось, мысли сопротивлялись, и в протяжении этих мук мне в голову пришла восхитительная идея — сделать компьютерную инди-игру. Tschuginsk Rising. Протагонист, обычный нормальный человек травится вчерашними пирогами в ресторане «Пани Яблоньска» и приходит в сознание в теле котика Жо. Он обнаруживает себя в центре районного города, и в этом городе далеко не все ладно. Благородный прометеус адмирал Чичагин укрыл в карстовых провалах под городом актуатор райского сада, сияющий гармоникум, призванный исполнить людей и природу справедливостью и естественным добром. Однако планам Чичагина, увы, не суждено осуществиться — безоговорочно принявший закатную печать поэст Эссбукетов отравляет адмирала, а над актуатором озвучивает свои нечестивые пролегомены. Вибрации, дарящие мир и свет, оскверняются, обращаясь в волны кафкианского эфира, и отныне неутомимые моторы райской машины вырабатывают лишь хаос, тлен и скрежет зубовный.

Законы разума в Чагинске неумолимо сдаются под натиском хтонического беспредела, и лишь котик Жо, отмеченный руной син, способен прервать длящийся апокалипсис. И он начинает путь через множество опасностей, искушений и страстей. Его преследуют непреложные древоточцы, духмяный носочный змей Ыбб подкарауливает за каждым встречным деревом. Бородуля, демон с отвисшей ятью, скликает сподвижников, бессовестно обнажая свою нестерпимую суть. Голем Струмент готов удушить героя плюшевыми объятиями. Скиталец страстей Васька спешит переехать котика лязгающей кибиткой. Но главный герой непреклонен — он должен сокрушить актуатор Эдема, не считаясь с лишениями.

Да, это непросто. Для этого ему надо собрать несколько артефактов небывалой энергетической мощи. Решительный Молот Берии, стальной Клоп Апокалипсиса и огненные стрелы прометеуса Варга, давно покинувшего нашу Вселенную из отвращения.

Безбожный еж поджидает героя на каждом перекрестке. Кипит мерцающий радон. Вцепляются в ноги склизкие яги. И близок вечер, и на нижнем уровне, скрытый в бешеном хаосе полигонов, ждет Котика кровавый и ужасный Держатель Ключей.

Глава 11. Шкипер великой скорби

Спал плохо, с перерывами. За стенами котельной затих, слушал мое сердце, готовился к прыжку Чагинск; из-за котла же искусительно выглядывала угольная железная лопата. Идиотская идея. Копать могилы. Могла прийти в голову только Роману, нет, Роман действительно чем-то похож на Хазина. Хазин был таким в двадцать лет, фотограф, пьяница и трепло, утверждал, что видит мир по-настоящему, видит его боль и красоту, они здесь, за каждым поворотом. Мы катались по улицам Чагинска, и Хазин искал. Черемуху, ломающуюся под тяжелым цветом, необычный столб, который, казалось, висит в воздухе, туман над Ингирем, похожий на облака и вопреки всем физическим законам поднимавшийся до вершины городского холма — в тот год в Чагинске было много красоты. Хазин фотографировал и говорил, что красота есть блуждающая, крайне непостоянная субстанция, она как бегущий солнечный зайчик, плывет от города к городу, от человека к человеку, вчера цвела на главной площади, сегодня опять дождь.

Я снова боялся Чагинска. Я не хотел выходить из котельной, во всяком случае один. Меня пугало безлюдье, отсутствие собак, настороженность жителей, кривизна улиц; я помнил их прямыми, но сейчас было не так, они извивались, как нагретые рельсы, под слоем почвы словно смещалась огромная тектоническая плита, тянувшая за собой тротуары, корни деревьев и фундаменты домов, и улицы утрачивали направление, и из треснувшей земли сочился проклятый радон.

От радона в этом году нет спасения. И красоты в Чагинске нет. Думаю, ее не было и тогда, просто мы были молодыми и пьяными. Возможно, раньше, в детстве, когда я приезжал сюда каждое лето, немного, редкими каплями. Но я этого не помнил, время красоты затянуло песком и радоном.

Я выдохнул.

Радона… нет никакого радона. И я здесь по собственной воле. И могу уехать в любой момент. Сейчас. Сесть в «восьмерку» — и на юг. В сущности, меня здесь ничего не держит. Я могу уехать на машине, на автобусе, дождаться ночного поезда, дочь Монтесумы за пятерку довезет меня до Кинешмы и даст в дорогу активированный уголь, можно купить питбайк и рвануть по лесным тропкам…

Я не могу бежать настолько постыдно, Аглая подумает, что я испугался. Я не испугался, испугался Хазин… Сидел бы дома, дурак…

Почему такая тишина? Город не должен молчать по ночам: где все собаки, где малолетние безмозглые скутеристы, железная дорога не может оставаться беззвучной, от котельной до линии меньше километра, нефтевозы каждые десять минут, почему их не слышно? Туман. Здесь часто случается туман. Или давление, высокое давление прижимает звуки к земле, и у них не остается сил; рассветет, и я смогу отсюда свалить. Роман, похоже, не свалит. Ему нравится Аглая, он не свалит, продолжит стараться и волочиться… Я не могу позорно бежать в таких условиях. Наверное, это будет смешно, я хихикнул, представив, вот уж не ожидал; невозможно спать в тишине, слышно, как шумит кровь. Ближе к утру, измаявшись тишиной, дотянулся до телефона.

Интернет неустойчиво, но дали, заглянул в «Подсмотрено в Чагинске». С квартирой никаких подвижек не произошло, в целом же новости появились.

Льготным категориям граждан предлагалось посетить центр социального обслуживания и подтвердить право на помощь.

В среду все желающие могли диагностировать заболевания по радужной оболочке глаза в передвижном пункте здоровья.

Кто потерял карту СБ с номером, заканчивающимся на 458, обращаться.

Выставка-продажа камчатской рыбы планировалась к открытию на территории рынка на следующей неделе, пенсионерам скидки до пятнадцати процентов.

Продолжались бесчинства таинственного курощупа, и эта новость вызывала среди жителей Чагинска резонанс больший, чем иридодиагностика и камчатские деликатесы. Ирина Трескова сообщала, что вчера у нее средь бела дня в сарае задавили мясного гуся, но это полбеды, гусеубийца не ограничился единичным злодеянием, проник на летнюю веранду, где жил щенок маламута, убил и его. Прокусил горло и безжалостно выпустил кровь, вот фотографии.

Я ознакомился.

Мертвые гусь и маламут лежали рядом на ступенях крыльца.

Утенок и бульдог.

Ирина же Трескова негодовала — смерти подверглись не какой-нибудь там захудалый гусь и паршивенький маламут, а гусь вполне из владимирского питомника, гусь высокой породы, одна печень килограмм весит, а котлетами можно весь морозильник забить. Маламута тоже не на помойке нашли, у него отец привезен из Канады, а мать сугубая чемпионка России, сам щенок лучший в помете. И вот он труп, а соседи видели чупакабру.

Иван Чайф рекомендовал соседям меньше квасить белую, больше пить настойку элеутерококка.

Выдра Лариса кричала капслоком, что чупакабра здесь ни при чем, причина резни — хорек, она давно об этом писала, подлый хорек.

Сергей Лобов советовал Выдре заткнуть пасть, ее вонючие козы объели у него три привитые яблони.

Истопник Егор утверждал, что знает, откуда у этого хорька ноги растут, эта сволочь хозяин хорька окончательно утратил страх, и что, если так пойдет и дальше, он знает, куда обращаться, и молчать не станет. А всем, кто предпочитает засовывать голову в песок, предлагал посмотреть нижевыложенные ролики, малодушное непротивление злу приведет лишь к тому, что скоро это зло расправит плечи и в Чагинске.

Ссылка вывела меня на канал «Мортал Хорек».

Пять роликов.

На всех видео белый хорек Рикки бился с противниками разной степени ловкости и опасности. Схватки происходили в небольшом загоне, оклеенном синими обоями в белый цветочек, для придания рестлингу драматизма в загоне имелась прозрачная пластиковая труба, березовое полено и лампа.

Первый ролик назывался «Чучундра кам», в нем Рикки расправлялся с серой подвальной крысой. Крыса была упитанна, довольна и, судя по порванной морде, опытна. Рикки же был юн и малоразмерен, ростом с саму противницу. Первое время Рикки осторожничал, крыса же мгновенно прыснула в трубу, заняв оборонительную позицию. Рикки, освоившись в загоне, успокоился и приступил к действию — произвел несколько отвлекающих прыжков, после чего кинулся в трубу, причем юный Рикки удивил рассудительностью — крысу атаковал с тылу. Крыса заверещала и выскочила в загон, хорек устремился за ней. Крыса попыталась забраться на полено, но Рикки ей этого не позволил. Закончилось все быстро, Рикки, несмотря на незначительные размеры, оказался прирожденным убийцей.

Во втором ролике подросший и окрепший Рикки разбирался с гадюкой, видео, само собой, называлось «Нагайна аут». Особой зрелищностью материал не отличался, гадюка корчилась, хорек душил.

Третий ролик был самый оригинальный, но и самый, как по мне, тупой. Evil Egg, «Зловещее яйцо», насколько я понял. В нем Рикки схватился со страусиным яйцом, и здесь ему пришлось немало потрудиться.

«Ежопель». Четвертый ролик назывался по-русски, в нем Рикки бился с матерым ежом. Рикки показал себя вполне отчаянным типом и пару раз попытался напрыгнуть на ежа, уцепить его за лапы и нос, однако еж оказал достойное сопротивление, и дело закончилось ничьей.

Дольше всего Рикки пришлось повозиться с черепахой в Tortilla crash. Черепаха не только спряталась в домике, но и неожиданно контратаковала, пытаясь уязвить Рикки хищным клювом. В этой схватке Рикки лишился кончика хвоста — черепаха умудрилась его откусить, отчего хорек верещал и бегал по стенам. После такого конфуза Рикки утроил натиск, однако я констатировал, что схватку с черепахой он по очкам проиграл — черепаха окончательно убралась в панцирь и замерла, отчего весьма скоро Рикки утратил к ней боевой интерес.

Многие зрители называли хозяина Рикки скотом и требовали призвать его к ответу за живодерство. Другие заявляли, что никаких оснований для преследования здесь нет, а есть проявление природной жизни — в диких условиях хорек может схватиться не то что с крысой, но, если дело происходит в Ленинградской области, и с болотной черепахой. Третьи заявляли, что схватки животных в наши дни весьма популярны, например, в такой передовой стране, как Япония, подобные развлечения находят отклик в сердцах.

То ли Рикки, лишившись хвоста, лишился и боевого духа, то ли черепаха заразила его каким черепашьим недугом, но других роликов не было, так что я вернулся в «Подсмотрено».

Выдра Лариса утверждала, что видела мельком этого паскудника-курощупа, он бурой масти, примерно как норка.

Сергей Лобов советовал Ларисе больше заботиться о своих норках, а если ее козы еще раз пожалуют в его сад, он на них спустит алабая.

Иван Чайф видел в появлении хорька конспирологический умысел, по его мнению, некие деструктивные силы заинтересованы в создании хорька-потрошителя, не исключено, что и целого подразделения таких хорьков; натренировавшись на живности граждан, эти звери ринутся на птицеферму известного предпринимателя, так что таинственный хорек-убийца — это вестник грядущего передела сфер влияния.

Ирина Трескова с ужасом сообщала, что она недооценила масштаб потравы, помимо гуся и маламута убийца расправился с дюжиной месячных цыплят, и лично ее терпению близок конец.

Сергей Лобов рекомендовал Ирине чаще смотреть «Котов-онанистов».

На этом я покинул чагинскую группу и попробовал было глянуть «Современного Прометея». Прометей работал в Перу, оригинальные спички из красноватой древесины с белыми головками, спички давали необычное фарфоровое пламя, оно радовало глаз, но вышепросмотренная жеводанская история усилила мою утреннюю меланхолию, я прервал Прометея, отключил телефон и стал кипятить чай.

Было понятно, что квартиры мне найти не удастся, местные сдавать не собираются, а к Снаткиной не хотелось. Но, к сожалению, Снаткиной альтернативы нет — Федор не постеснялся вчера намекнуть, что, если я не свалю, радист найдется.

Действительно, подставлять Аглаю некрасиво.

Я завернул кепку в пакет, убрал в рюкзак. Туда же убрал пузырек с волосами Сарычева. Собрал вещи и перенес их в «восьмерку». Заглянул в библиотеку отдать ключ.

Аглаи на месте не оказалось. Женщина лет семидесяти вела кружок, видимо, того же общего профиля — девочки дружно вышивали большое полотно, мальчики возились с трехмерным принтером. Женщина сказала, что у Аглаи сегодня вторая смена. Беспокоить ее дома, равно как и встречаться с Надеждой Денисовной, не хотелось, и я отправился к Снаткиной.

Возле дома Снаткиной совершались работы: широкая полоса между дорогой и забором была завалена высохшими яблоневыми и сиреневыми ветками, гнилыми досками, кусками рубероида и ржавыми рамами нескольких велосипедов, в заборе была проделана прореха, в которую Роман пытался протащить очередную раму.

— Бессонница, — пояснил он. — В шесть утра как на пружине подскочил. Не могу лежать, решил прибраться. Снаткина что-то подзапустила участок… Слушай, Витя, эти таблетки здорово мутят…

Выглядел Роман не очень, лицо распухшее, налитое водой, нос слишком торчит из щек, и уши, по-моему, у Романа увеличились уши.

— От этих таблеток у меня язык немеет. А если их не пить, то может еще хуже быть, исчешуся…

Роман попытался протолкнуть раму сквозь забор, рама застряла между досками.

— Хазин мертв, — сказал я.

— Хазин?!

Роман попытался выдернуть застрявшую раму, снова не получилось, рама засела плотно.

— Да. Нашли позавчера.

— Где?

— На дороге. Сидел в машине мертвый.

Мертвый, как дерьмо морона.

— Совсем? — глупо спросил Роман.

— Похоже на то.

— Так этому уроду и надо…

Роман выдернул раму назад, перебросил через забор.

— Его убили?

— Непонятно, — ответил я. — По виду сердечный приступ, но ни пистолета, ни денег при нем не нашли. Федор думает, что их уже после украли.

— Это…

Роман задумчиво снял перчатки.

Пузыри слились в одну большую коричневую корку.

— И что это означает? — спросил он.

— Не представляю. Может не означать ничего. Честно говоря, Хазин выглядел паршиво, было жарко, давление…

— Это, безусловно, иронично.

— То, что Хазин умер здесь?

Действительно иронично. Где-то далеко от города Чагинска в красивом месте, в коттеджном поселке, или в новой деревне на берегу озера, или в хорошем районе Москвы жил Хазин. Все у него шло неплохо, причем весьма. Хазин привык питаться качественными продуктами, много мяса, зелени и рыбы, так привык, что уже перестал обращать на это внимание. И машины менял каждые три года и тоже не обращал на это внимания, и машины отнюдь не кредитвагены, хорошие машины, и к планам он привык, и потихоньку присматривал домик в Черногории… нет, Черногория — это мое, Хазин присматривал домик в Испании… в Португалии, и вдруг случилось.

Звонок. Один нежданный звонок. И Хазин сел в свою новую машину и послушно потек в Чагинск.

— Да, то, что он умер здесь, — Роман подул на руки. — Вряд ли это входило в его планы.

— Это еще не все, — сказал я.

— Еще кто-то умер? — скривился Роман.

— Нет. Но…

Я показал листовку.

— Тогда понятно, — сказал Роман. — Хазин работает… то есть работал на «Прогресс» — это все объясняет. Мы же еще в тот раз подозревали, что врио замешан, теперь я уверен в этом. Когда я решил писать книгу…

— Откуда врио узнал? — перебил я. — Откуда он узнал, что ты собираешься писать книгу?

— Возможно, он за нами наблюдал, — предположил Роман.

— Семнадцать лет? — усмехнулся я. — Наблюдал за тобой, наблюдал за мной — не сделаем ли мы чего лишнего?! Ты это серьезно?!

— Технически…

Семнадцать лет. Съезды аптекарей, лекарей и библиотекарей, слеты отельеров, модельеров, крокодильеров, грузная Эмма, мосластая Вика, Александра Петровна в самом соку, о, сладкоголосые чайки молодости… Черногория, «Центр коммуникативных компетенций», полумарафон в Лимасоле, здоровый образ жизни, воркаут, хлорофилл, безглютеновые диеты, годы простой радости. И все эти годы служба безопасности врио наблюдала за моими космическими успехами, и вот пробил час «Ж» — мне послали кепку смерти.

Не смешно, Рома.

— Полная чушь, — сказал я. — Никто не станет наблюдать столько лет, гораздо проще было бы нас прикончить. Дешевле и надежней, с его-то возможностями. Тут что-то другое…

Роман задумался. Надел перчатки, скрылся в огороде, появился с рубероидом, свернутым в рулон.

— Дело похоронили тогда, — сказал я. — Да и дела никакого не было толком, ерунда и пустота… Все давно забыто.

Роман перекинул рубероид через забор.

— Кто-то не забыл, — сказал Роман. — Кто-то же нам послал… посылки.

Не поспоришь, кто-то не забыл. Некто. Пилот квадрокоптера.

— Кому-то это не давало покоя семнадцать лет, кто-то собирал улики, наблюдал за нами…

Роман перекинул через забор корягу, поросшую длинными белесыми грибами.

— Надо придумать название для этого монтекристы, как думаешь?

— Пилот, — сказал я. — Пилот дрона.

Роман скинул перчатки, стал гладить пузыри.

— Чешется зверски, — пояснил Роман. — Хочется разодрать… Хорошее название… А что, если это Костя?

— Какой Костя? — не понял я.

— Ну этот, — Роман осторожно почесал пузыри зубами. — Аглаин друг. Исчезнувший.

Пить охота. Я отправился к колонке, надавил на рычаг, трубы задрожали, из глубины начал подниматься подземный водяной гул, потек холодный воздух, за ним вода. Я напился, помыл лицо и шею. Кажется, Роман пропустил сегодня пилюльки. Или опять двойную дозу закинул. Счастливчик.

Роман оставил мусор, тоже подошел к колонке, сунул руки под воду, зашипел — то ли от удовольствия, то ли от боли. Стоял, скрипя зубами, не удержался, сунул под струю еще и голову. Долго держал, с полминуты. Потом трубы загудели громче, колонка задрожала, рычаг завибрировал и вывернулся из руки.

— Это Костя, — повторил Роман.

— Костя не может быть пилотом, — сказал я.

— Почему нет? Мы не рассматривали эту вероятность, а между тем ее исключать нельзя.

Роман, как собака, потряс головой. Я отметил, что раньше волосы у него были погуще.

— Тел, если ты помнишь, не нашли, — сказал он. — То есть стопроцентно утверждать, что Костя мертв, мы не можем. Все свидетельства его смерти исключительно косвенные. Он мог вполне остаться жив, блуждать по лесу… Представь, они отправились в лес, там что-то случилось. Допустим, Макс, его друг, погиб, а Костя был этому свидетель. У него мог помрачиться рассудок… Он мог потерять память…

Роман поковырялся пальцем в ухе, затем попрыгал на одной ноге, выбивая воду.

— Потом через много лет, повзрослев, он возвращается инкогнито в Чагинск и узнает, что его мать повесилась. Он решает узнать, кто виновен в ее смерти, — и отомстить. И начинает игру…

— Рома, это херня, — сказал я.

— А ты опровергни! Опровергни, попробуй!

— Ты прекрасно понимаешь, что это опровергнуть нельзя. Бред нельзя опровергнуть, но это не делает его правдой. Снаткина, кстати, дома?

— Не можешь, значит, опровергнуть?

— Могу, — сказал я. — Судя по всему… Слушай, Рома, если эта версия верна, то Костя считает виновными и нас с тобой! И тогда зажигалка и кепка — это черные метки, приглашения на казнь. Как тебе такой вариант?

Роман достал алюминиевую расческу и стал причесываться.

— А мы, как законченные идиоты, собрались в одном месте, чтобы ему было удобнее, — сказал я. — Я, ты и Аглая.

— Аглая тут ни при чем!

Аглая ни при чем. Я в этом ни секунды не сомневался. Но сказал по-другому.

— В принципе, она подходит под твою схему, — сказал я. — Аглая вполне может оказаться мстителем. Ее друзья погибли, виновные не наказаны. И вот спустя годы она решает поставить точку в этой истории…

— Ну, хватит, — Роман стряхнул расческу, как градусник. — Это все так… выдумки…

— Мы пишем книгу, — сказал я. — Выдумывать — наша святая обязанность. Пилотом дрона может быть Аглая, признай это.

Роман вытер расческу о рукав. Как нож.

— Ты хоть чего-нибудь написал, кстати? — спросил я.

— Да, немного, я как раз хотел тебе показать…

— Вечером посмотрю, — пообещал я. — Снаткина-то дома?

— Телик смотрит. Она тебе на фига?

— К вам переезжаю.

Роман снова принялся расчесываться, растерянно и бестолково, словно не поправить прическу старался, а избавиться от нее.

Я достал из багажника сумку и отправился в дом.

Снаткина сидела в большой комнате, смотрела телевизор, в этот раз без наушников. Рассказывали про туалетную бумагу и нюансы ее выбора и употребления. Бумага бывала однослойная, двуслойная и четырехслойная. Бумагу производили из первичной целлюлозы, из вторичной целлюлозы, из вторичной целлюлозы поверхностной обработки. Бумага делилась на перфорированную и цельную и различалась по цветам — серый цвет, белый, все остальные. По соотношению цена-качество выигрывала бумага двуслойная. Она же лидировала с точки зрения экономии, поскольку до девяноста процентов пользователей предпочитали отрывать два куска и складывать их пополам. Вопреки распространенным заблуждениям бумагу не отбеливали хлором, это делали с помощью перекиси водорода.

— Я бы хотел снять комнату, — сказал я. — Ту, в которой жил раньше.

Снаткина промолчала, и я отправился в свою комнату.

Снаткина поменяла занавески, теперь висели с обитателями океана — рыбка Кири, угорь Жан. Разобранная железная койка стояла у стены, я собрал и сел.

Жизнь есть падение. Главное, не думать. Иначе падение может ускориться в любое мгновение. Все хорошо, ты питаешься правильно, контролируешь давление и пульс, собираешься на днях обаять неплохую блондинку, но стук в дверь, посылка. И ведь можешь не открывать, можешь выкинуть эту посылку в мусорку, или в море, или сжечь, но открываешь, и все — поворот. Ты едешь в Чагинск.

Заглянул Роман.

— Устал, — пояснил он. — Знаешь, позвонил сегодня Аглае…

Замолчал.

Он позвонил Аглае.

— Как Аглая?

— Работает. Сказала, что сегодня занята, что-то там у нее с мамой… Мне показалось…

Снова замолчал.

Хм, Шмуля, ты рассчитывал, что будет легко?! Аглая — это тебе не усталая бухгалтерша из Первомайска, это Аглая, определенно, лучшая девушка за минувшие десять лет, я приглашу ее в Черногорию… В задницу Черногорию, я возьму ее в Мексику, к рекам и пирамидам Теночтитлана, я возьму ее на Кейп-Код, в белый дом на песчаном берегу, мы пойдем через океан на серебристом лайнере, а куда ты, Шмуля, сможешь ее пригласить? В жалкую пиццерию Сосногорска, в безнадежную котлетарню Электроуглей, во тьму и отчаяние саратовских бургерных? Что-то я устал…

— Купил пряников, — сказал Роман. — Хотел печенья, почему-то нет, все сожрали.

Вскипятили воду, залили кипрей с малиной, стали пить с пряниками. Кипрей по вкусу напоминал заваренное сено, налицо была горячая ферментация, иван-чай явно нарубили как силос и сквасили в термостате, а его правильно ферментировать на чердаке, в прохладном и сумрачном месте.

Пряники на пальмовом масле, причем, судя по маслянистости, не самом качественном, впрочем, придираться глупо.

— А что, если ему тоже послали? — спросил Роман. — Врио. Или этому идиоту Хазину…

— Что послали?

— Я не знаю, что ему послали! Послали что-нибудь! Тебе кепку, мне зажигалку, Хазину… И он, получив это, понял…

— И что же он понял?

Что-то он понял, взял пистолет, сел в машину и рванул сюда. И сдох, остановившись на обочине, как пес.

— Не знаю, — ответил Роман. — Понял — и от страха двинул кони… С другой стороны, не самая паршивая смерть, многим везло меньше.

Это точно.

— А почему из бойлерной съехал? Федор давил?

— В общем да… Здесь лучше.

— Ну да, ну да… Настаивал, чтобы мы свалили?

— Рекомендовал. И… думаю, ты прав, Федор за нами наблюдает.

Роман допил чай, выплеснул заварку в окно.

— Он наблюдал за моей реакцией — смотрел, удивлюсь ли я. А я не удивился.

— Почему?

— Ну, это неудивительно.

— То есть?

— Хазин явный сердечник. Жара, переволновался… Да, я Федору не стал про пистолет рассказывать, ты запомни…

— Тогда и Аглаю надо предупредить.

Точно, лучше предупредить.

— Он нас не подозревал? — спросил Роман.

Если и подозревал, то виду не подал.

— Федор сейчас в замешательстве, — сказал я. — Он пока не определился — дозволено ли нас подозревать.

Роман продолжал стоять у окна.

— Что там? — спросил я.

— Ну… Посмотри сам.

Возле колонки на углу дома Снаткиной чернел «Патриот» с прицепом, крытым брезентом.

— Вряд ли топтуны, — сказал я. — Следить за кем-то с прицепом…

— Это Чагинск, — напомнил Роман. — Тут и с прицепом случается.

— Это разгородчики, — сказал я. — И явно не к Снаткиной.

— Почему обязательно разгородчики?

— Они на «Патриоте», — указал я.

— Как это связано?

Роман насторожился, не знаю, что больше его испугало, «Патриот» или разгородчики.

— Когда настанет Великая Разгородка, асфальт слезет с земли, как мерзкая зловонная корка, — объяснил я. — Наступит эпоха грунтовых дорог и рамных внедорожников. Время дегтя и газолина, дни суровых мужчин и бескомпромиссных женщин, эпоха простых решений, торфа, ворвани, лыка.

— А вдруг это обычные выживатели?

— И зачем мы нужны выживателям? — улыбнулся я. — Выживатели есть невинные жертвы научной фантастики, безобидные, в сущности, люди. Они тихо мечтают о нарезнухе, копят тушенку и культивируют бесконтактные искусства. Разгородчики более практичные клованы, во времена товарища Сталина их называли кулаками и охотно ставили к стенке.

— К нам приехали кулаки?

— Похоже на то. Это типичный прицеп кулака.

— И что им надо? — Роман подул на свои коричневые руки. — Кулакам? От нас?

Чагинск стал ареной столкновения двух могущественных сил, разгородчиков, с одной стороны, и Зизи и ее сподвижников — с другой, огня и льда, земли и ветра, и в ярость этого воистину зороастрийского катаклизма нечаянно встряли мы. Бывший писатель, бывший танцор.

— Я кулаков не очень, — сказал Роман. — Моего дедушку убили кулаки. То есть прадедушку.

Двойная бумага — выбор опытных лайфхакеров.

— Ты же вроде из казаков, — напомнил я. — Большак Куреня, Махно шел по улице домой, режьте красных сволочей, все дела…

— Многие казаки, между прочим, приняли революцию, — возразил Роман. — Так что… Идут!

Разгородчики покинули автомобиль и приближались.

— Что делать будем? — спросил Роман.

— Не спешить, — ответил я.

Разгородчиков представляли две стандартные женщины и толстый мужик, они дружно заполнили мою комнату, и я почувствовал себя неуютно. Женщины были Светланой и Снежаной, мужик Валерой.

— А мы к вам! — оптимистично объявила Светлана с порога. — У нас серьезное дело!

Роман достал телефон, протер экран, положил на подоконник. Светлана и Снежана тут же стали на телефон коситься, а Валера поправил куртку, я подумал, что у него на самом деле обрез. В ролике «Рожденный революцией» Гандрочер Кох делал обзор обреза трехлинейки и пришел к выводу, что в умелых руках обрез по прежнему эффективен и смертоносен. Светлана была в джинсах, Снежана в камуфляже, Валера тоже в камуфляже.

— Вы действительно разгородчики? — спросил Роман.

Визитеры переглянулись.

— Разгородчики? — растерялась Светлана.

— Мы представители городской общественности, — определила Снежана. — Хотим с вами обсудить некоторые важные вопросы. Конфиденциального толка.

Светлана опять поморщилась на телефон. Роман убрал телефон в карман.

— Почему именно с нами? — спросил я.

Роман устроился на подоконнике со снисходительным видом.

— Мы понимаем, — Светлана старалась держаться официально.

Официально и одновременно непринужденно. Официальность подчеркивала серьезность намерений, непринужденность, готовность решать проблемы неформальным способом. Непринужденность получалась не очень. А еще я думал, что у Валеры за пазухой таки обрез.

— Мы понимаем, что ваш визит в Чагинск вызван… иными причинами, — сказала Светлана. — Однако вы должны учитывать определенную специфику.

Снежана и Валера согласно кивнули.

— Поверьте, я учитываю специфику гораздо больше, чем вам может представляться, но…

— В Москве на все вещи смотрят совершенно иначе, — многозначительно произнес Роман.

Это сообщение повесило паузу, в которой я услышал, как по коридору характерным шагом перемещается Снаткина.

— Мы про это догадываемся, — повторила Светлана. — Но хочу заметить, что ситуация, складывающаяся в городе, может повредить проекту.

— Вы полагаете? — спросил я.

Интересно какому?

Снаткина словно черное приведение промелькнула мимо открытой двери, Снежана вздрогнула и оглянулась.

— Это хозяйка, — пояснил я. — Колоритная старушка.

— Да, мы в курсе, — Снежана как бы невзначай отодвинулась от двери.

— Мы собрали материалы, — негромко сказала Светлана. — Материалы на многих… представителей, так сказать.

— Какого рода материалы? — так же негромко, но деловито спросил я.

— Всякого рода, — уклончиво ответил Валера.

— Они тут окончательно утратили страх! — нервно сообщила Снежана. — Они…

— Просто суки! — закончил сообщение Валера.

Снежана бросила на Валеру взгляд, сопровождаемый выразительным сдвигом бровей. Валера закашлялся.

— Дело в том, что здешние… здешние, с позволения сказать… — Светлана сбилась.

— Элиты, — подсказала Снежана.

Я заметил, что Роман отвернулся в стену, видимо, стараясь сдержать смех.

— Здешние элиты, — продолжила Светлана. — Здешние элиты не заинтересованы в возобновлении проекта. Им это невыгодно. Они…

Чагинская элита окончательно утратила почву под ногами. Мздоимство, местничество, волюнтаризм, кумовство и недобросовестное предпринимательство, коммерческий подкуп и растрата — все это давно стало рутиной городской жизни.

— В школу и больницу закупили уголь, однако ненадлежащего качества, дымит, а жара нет, одна видимость. Взялись за реконструкцию двух домов, а они и сгорели. А перенос кладбища? Сколько было освоено на этом переносе?!

— Мухлюют с тендерами, — пояснил Валера.

Роман согласно вздохнул.

— РИКовский мост скоро съедет в реку, — говорила Светлана. — Если учесть, что Новый мост закроют на плановый ремонт, то Чагинск скоро станет островом. В свете этих событий становится ясно, что они готовят.

— Может, переворот, — шепотом вставил Валера.

Светлана и Снежана одновременно на него зашипели.

— А что? Запросто. Зинка — баба решительная.

— Дорога в разрушенном состоянии не просто так, — рассказывала Светлана. — Это делается для того, чтобы сюда не пришли торговые сети. Потому что все магазины принадлежат им, Зинаиде и ее окружению.

— Душат бизнес, — добавил Валера.

— Это ужасно, — сказал Роман.

Светлана подмигнула Снежане, та достала из рюкзака черную папку и протянула мне.

— Что это? — спросил я.

— Это все про них, — пояснил Валера.

Папку я не взял.

— Здесь на каждого, — заверила Снежана.

— Мы подумаем над вашим предложением, — сказал я. — Оставьте контакты.

Валера положил на стол листок бумаги с номером телефона.

— Я хочу сказать, — Снежана потрогала пальцем листок. — Я хочу сказать, что Зинка и ее банда сделают все, чтобы здесь не построили комбинат.

Сегодня я не принял хлорофилл. Я попытался вспомнить, принимал ли его вчера, и не смог. Надо заказать у дочери Монтесумы, привезут… Или я заказал? Хлорофилл нужно принимать ежедневно, не пропуская, иначе образуется дефицит, ментальная гигиена, гигиенические рубки.

— Какой комбинат? — чересчур нервно спросил Роман.

— Обогатительный, — ответила Снежана.

— Редкоземельные элементы, — сказала Светлана.

В голове шевельнулась тугая эпилептическая улитка. Хлорофилла не хватает.

— О строительстве комбината можно говорить в среднесрочной перспективе, — сказал я. — Думаю, мы все это понимаем, не так ли?

Снежана, Светлана и Валера, безусловно, понимали.

— Полагаю, нам стоит обсудить эти вопросы… через недельку. Роман?

— Да, — согласился Роман. — Дней через десять. Как раз все прояснится.

Снежана, Светлана и Валера пожали нам руки и удалились.

— Комбинат? — спросил Роман. — Что-то я не въезжаю…

— По добыче редкоземельных элементов, Светлана же объяснила.

Включил чайник. Надо снова выпить чая, привести мозг в рабочее состояние, я, признаться, не рассчитывал сегодня на разгородчиков.

— Тут что, на самом деле есть редкоземельные элементы? — Роман сощурился.

— Кажется, про волшебную гору ты сам говорил, — напомнил я. — На Снаткиной хотел еще жениться.

— Я говорил? Я не говорил…

— Хотя, думаю, никаких элементов нет, — сказал я. — Ни элементов, ни комбината, ни планов о нем.

— А что тогда есть?

— Слухи. Сплетни. Я все свое детство помню, как здесь что-то находили. То мрамор, то сланцы, то алюминиевую глину. Тут всегда ищут и ждут начала строительства. Так что забей, нет тут ничего…

— Откуда тогда радон?

— Нет никакого радона. Чем они его измеряют?

Роман промолчал.

— Это все аптекари местные придумали, — сказал я. — Они под это дело фуфломицин бабкам толкают. Чай будешь?

Я налил в стаканы кипяток, заварил кипрей.

— А почему именно мы? — спросил Роман. — Почему они к нам пожаловали?

Не вопрос.

— Это из-за «восьмерки», — сказал я. — Раньше на «восьмерках» гэбэшники ездили, особенно на экспортных.

— Правда, что ли?

Чай заваривался, закручиваясь в вихри.

— Ты что, думаешь, я зря на ней приехал? — я попробовал чай.

Сено. Но это к лучшему.

— Мне кажется, они не разгородчики, — сказал Роман. — Они вроде… дорогу хотят строить, а разгородчики наоборот… Хотят в глушь. Непонятно…

Я усмехнулся. Светлана, Снежана, Валерий.

— Обычное дело, — пояснил я. — Правобережная элита челобитствует на левобережную. Бобчинский стучит на Добчинского. Лилипуты топчут микропутов. Незнайка дрючит Знайку. Жизнь продолжается. Уездный дарвинизм, борьба за огонь, битва сучек.

Роман подул в стакан, выглянул в окно.

— Не уехали еще, — сказал он. — Странно…

Я тоже выглянул. «Патриот» стоял возле колонки.

— Обсуждают.

— Сколько дать? — проявил догадливость Роман.

— Угу.

— Подстава?

— Вряд ли, — зевнул я. — Низовая самодеятельность масс. Полагаю, Светлана предлагает дать хорошо, а Валера, по-видимому, жмет, Снежана прикидывает. Скоро узнаем. Могу спорить — пошлют Валерия. У тебя пряника нет еще?

Пряника не было, послали Валерия. Он вылез из машины и без всякого удовольствия направился к нам.

— Может, и нам его… послать? — предложил Роман.

— Успеем. Посмотрим, что предложит. Вернее, сколько.

Показался Валера с черной папкой.

— Что-то забыли? — любезно осведомился Роман.

— Да, — Валера мялся. — Мы подумали, что так дальше жить нельзя.

Валера положил на стол довольно пухлый конверт и рядом с ним папку.

— Валера, — я устало вздохнул. — Вы это безобразие, пожалуйста, прекратите.

— Это не то, что вы подумали, — заверил Валера.

Роман снисходительно рассмеялся. Валера покраснел и забрал конверт. Но папку оставил.

— Повторюсь — пока это преждевременно, — сказал я. — Но положение может поменяться в любую минуту. Вы понимаете?

— Да, — Валера покорно забрал папку. — Мы все понимаем.

— Держим ситуацию, — заверил Роман. — Думаю, скоро все прояснится.

Валера вздрогнул.

— Да, это хорошо, но терпеть… невыносимо…

— Ситуация на контроле, — напомнил я.

Валера вздохнул.

— Понимаете, — сказал он. — Они не только по закону не хотят, они и по понятиям не движутся. У меня был бизнес, они отжали, а нам даже обратиться не к кому…

— А ты сам виноват! — вдруг громко сказала Снаткина.

Я ошпарился чаем, Роман вздрогнул, Валера от неожиданности шарахнулся к окну. Снаткина вошла в комнату и приблизилась к Валерию.

— Ты зачем бабу свою в погребе прячешь?! — строго спросила Снаткина.

— Какую бабу?

— Так все знают! — ядовито прошептала Снаткина. — Она с Тутаевым нерестилась, а ты ее в погреб! Погреб-то у него бетонный!

Это Снаткина сказала Роману.

— У меня нет погреба… — пытался возражать Валера. — Я вообще не здесь живу, я…

— Так ты с Уржума?! — Снаткина бешено приблизилась к Валерию.

Валерий несколько заслонился папкой, Снаткина выхватила ее и швырнула в угол.

— Я по другим вопросам…

Валерий затравленно огляделся. Пугнуть, может? Приходит с конвертами и папками, усугубляет и без того сугубое.

Я отметил, что похожая мысль, кажется, посетила и Романа.

— Я тебе сейчас покажу эти вопросы, — подчеркнуто равнодушным голосом сказала Снаткина. — Меня один такой в подпол сажал. Подержите его, я сейчас вернусь.

Пусть живет, подумал я. Снаткина удалилась.

— Лучше вам не задерживаться, — посоветовал Роман.

Он достал из угла папку и вернул Валерию.

— Я никого не прячу, — сказал Валерий. — И не прятал никогда, это… это…

— Да-да, — понимающе покивал Роман. — Никто и не сомневается, просто дикие фантазии.

— У меня нет жены, я развелся давно…

— Мы верим, — сказал Роман. — Развод есть праздник, который всегда с тобой.

Молодец, Роман. Из глубины дома послышался характерный стеклянный грохот, словно разочарованная Снаткина расколотила телевизор торшером.

— Я пойду, — сказал Валерий. — Я лучше потом…

И стал потихоньку удаляться.

— Держитесь правой стороны, — посоветовал Роман. — Так надежнее.

Валерий исчез.

— Мне кажется, это неслучайный визит… Это Зина.

— Что Зина? — спросил я.

— Зина их прислала, — сказал шепотом Роман. — Прощупать обстановку. Это… Это была явная…

— Провокация, — закончил я. — Явная провокация. Кто-то отправил к нам этих дурачков непонятно с какими бумагами и с конвертом, мы благоразумно их послали, мы молодцы. И… думаю, к Зине лучше сегодня не ехать.

— Согласен, она может что-нибудь заподозрить… Может, тогда в грязелечебницу?

— Куда?

— В грязелечебницу.

Роман указал пальцем в сторону железной дороги.

— Зачем? Там заросло все. Или лесопилка. Но, скорее всего, ничего нет…

— И хорошо. Приедем, побродим, поснимаем, покопаем. Могу поспорить, это вызовет у Зины мегаприступ. Вбросим дрожжи.

В принципе, разумная идея, вечно молодая.

— Так съездим?

Я поглядел в окно. Валера спешил к машине, вытирая папкой пот со лба.

— Можно попробовать.

— Сейчас или после обеда?

Валера погрузился в машину, и она немедленно уехала.

— Наверное, сейчас лучше, — Роман помахал вслед Валере. — После обеда… после обеда слишком близко до вечера. Аглаю позовем?

— У нее что-то там с мамой, — напомнил я. — Прострел вроде.

— Может, выздоровела.

Я достал телефон. Набрал номер, Аглая ответила. Она смеялась, и рядом с ней смеялись дети.

— Аглая, как вы смотрите на то, чтобы немного прокатиться? — поинтересовался я, умолчав, что в грязелечебницу.

— Сейчас? У меня кружок, а потом я маму к мануальщику везу.

— Это ненадолго, — пообещал я. — Туда-обратно.

— Не знаю… Нет, не получится. Я сама позвоню.

Аглая отключилась.

— Это даже лучше, — сказал Роман. — Нечего ей там делать.

Он прав. Аглая на пепелище.

— Иди заведи пока, — я кинул ключи Роману. — Я приберусь…

А кто не на пепелище?

— Ладно.

Роман удалился. Надо, пожалуй, спрятать кепку. И пузырек… То есть пузырьки с окурками, жвачкой и волосками… Подходящих мест нет, как и раньше. И, как и раньше, у Снаткиной проходной двор, Снежана и прочий люд. Тащить с собой… Пузырьки можно, а кепку…

Пузырьки я спрятал в карман, а кепку, как и раньше, повесил на гвоздь, самый надежный вариант.

Заглянул к Снаткиной. Она смотрела телевизор в наушниках, передачу про успехи машиностроительной отрасли, меня не заметила.

Роман с «восьмеркой», как ни странно, справился — двигатель работал, видимо, на самом деле в машинах разбирается. Роман стоял у колонки, наливал в бутылку воду, а на самом деле смотрел по сторонам. Квадрокоптеров видно не было, хотя они могли скрываться в ветвях.

— Спрятал?

— Да. Правда…

— К Снаткиной боятся приходить, — успокоил Роман. — Ей и почтальон пенсию не заносит, она сама всегда получает. Поехали?

Мы поехали. На Любимова, через Пионерскую к Советской, к автомобильному мосту, мимо райбольницы, на Спортивную.

— Это было слева от базы, — вспомнил я. — Если я не ошибаюсь…

Посреди Спортивной выросла сосна, мы объехали ее и…

Съезда в конце Спортивной не было, но нашлась кочегарка, которую я совершенно не помнил. Перед ней мы остановились, и я полез в телефон. Открыл спутниковую карту, попробовал найти место. Четко просматривалась база и крыши хранилищ, и вокруг зеленка, Ингирь на востоке, шоссе на западе, между ними лес.

— Там развалины, — сказал Роман. — Со спутника их не видно, надо вручную искать.

Мы стали искать, это было скучно. Мы тыкались в каждую улицу, начинавшуюся у железной дороги, в улицу Мира, в Чапаева, в Пролетарскую и в Школьную — дорога, ведущая к базе, нашлась именно на ней. Я помнил, что на грязелечебницу едут от базы, так и оказалось. На всякий случай мы постояли напротив КПП, убедились, что нас заметили, и лишь после этого отправились дальше.

— Там сосны были, — вспомнил Роман. — Здоровенные красные сосны, я никогда таких не видел…

Он высунулся в окно и стал искать сосны, но вокруг дороги наросло ивняка, и никаких сосен через него не проглядывалось.

Я посигналил.

— Ты чего?

— Вдруг медведь, — сказал я. — Вступаешь в лес — свисти в свисток.

— Нет тут никаких медведей, — ответил Роман. — Их Сарычев на чучела переделал.

— Сарычев — великий человек, — сказал я. — Ты знаешь, как возникла таксидермия?

— Нет… Для нужд музеев?

— Гораздо раньше. По некоторым предположениям, таксидермия зародилась еще в раннем палеолите, Олдувай, примерно тогда. Во время, когда люди были слабы, боялись темноты и кормили демонов.

— Типа привяжи к дубу рыжую девственницу и Грендель предпочтет ее? — спросил Роман.

— Примерно так. И вот кто-то додумался — а зачем каждый раз привязывать девственницу? Не напасешься! Давай попробуем привязать свинку, вдруг прокатит? И прокатило! И стали привязывать свинку. А потом какой-то прогрессист рассудил дальше — а не жирно ли этому Гренделю? Давайте возьмем свиную шкуру, набьем ее пропитанным кровью мхом — да и подсунем этому слепошарому, пусть хавает! И снова прокатило! И с тех пор набиватели свиней в чести.

— Правдободобная гипотеза, — согласился Роман. — Но это ты к чему?

— К тому, что мир ловил Сарычева, но каждый раз он подсовывал вместо себя чучело Борисфена.

Роман задумался и дальше из окна не высовывался. Минут через пять остановились у развилки.

— Кажется, туда… — Роман указал направо.

Поехали направо, но там оказалась свалка, поросшая золотарником; Роман начал чихать, у меня самого зачесались глаза, мы вернулись и двинулись налево и неожиданно выскочили к Ингирю, к старой электростанции. От нее сохранилась дамба, и железный скелет машинного зала, и бетонные блоки, торчавшие из обмелевшей реки.

— Все, — сказал я. — Хватит. Ничего мы не найдем. Да и искать неохота. Зачем тебе грязелечебница, Рома?

— Зачем тебе Чагинск, Витя?

У дамбы хлестко ударила рыба.

— Голавль, — сказал я. — Килограмма три.

— Большой.

— Бестолковая рыба, — сказал я. — Красивая, но невкусная, как вата. Поедем к Аглае.

— А грязелечебница?

— Да ну ее… Что ты там найдешь, Рома?

Роман потер подбородок.

— Да и саму ее не отыскать, сгорело все.

Роман смотрел на реку.

Я тоже смотрел на реку и чувствовал тяжелое ментальное истощение; недостаток хлорофилла и избыток радона определенно сказывался. В словах Федора есть резон, думал я. Крестовый поход идиотов, он прав. Анабасис неудачников. Только идиот, неудачник и клоун могут на полном серьезе разыгрывать некое расследование. Слабоумный детектив. Я, конечно, идиот, в этом нет сомнений, Рома клоун, Аглая типичная неудачница — все, что нужно для счастья.

Идиотам свойственно всеми силами отстраняться от угнетающей реальности, бежать в Геленджик, капризничать, сочинять книги с многоствольными карманными фигами и мечтать сбежать на Кейп-Код. Нормальный человек живет нормальной жизнью, идиот срывается в Чагинск.

Клоун реальность не замечает, он от нее отодвинут с детства, он надевает апельсиновый сюртук и полосатые штанцы, вставляет в нос английскую булавку и движется параллельно потоку, при этом вне его, если не поэст, то композитор.

Неудачница с реальностью знакома настолько плотно, что осознанно ее отрицает, поворачивается спиной, заводит мейн-куна, сидит у окна, проклинает прохожих…

— Витя!

Роман щелкнул пальцами перед носом.

— Ты куда выпал?

— Приступ уездной рефлексии, — ответил я. — На краю ойкумены старик Козлодоевский почувствовал себя немножечко обреченным. Поедем к Аглае, Рома, там чай и, может быть, штрудель.

Роман штруделю не сопротивлялся, мы развернулись и отправились к Аглае.

— Слушай, а может, зря отказались от папки? — спросил Роман. — А если там что-то интересное?

— Вряд ли, — не согласился я. — Зинаида Захаровна жонглирует землей, подполковник Сватов отжал мукомольню, Сарычев скоро пустит под пилу реликтовый массив. Нецелевое использование земель сельскохозяйственного назначения, странные лесные пожары, ну и все в том же духе, ничего интересного.

Угар муниципий.

— Думаю, кстати, факт визита разгородчиков тоже может разозлить Зизи, — предположил Роман. — Она думает…

— Это если она сама их не подослала. Я не исключаю такой версии.

Роман задумался, крутил ручку, опускал стекло, туда-сюда, туда-сюда.

— Мне кажется, Витя, мы… как бы это сказать… входим в измененное состояние.

Стеклоподъемник начал скрипеть.

— Ты этого не чувствуешь? Мы подозреваем… всех подряд.

— Профдеформация, — заметил я. — Мы расследуем исчезновение, и это оказывает влияние на нас. Сам же говорил — квантовый фатализм. Кстати, могу поспорить, после визита разгородчиков Федя усилит наблюдение.

— Усилит? — поморщился Роман.

— Вот именно! С того момента, как ты ступил на перрон Чагинска, тебя ведут с квадрокоптера, ты же сам говорил.

— Теперь два, что ли, будет? Квадрокоптера?

Роман стал озираться, всматриваясь в небо над зеленью.

— Думаю, что квадрокоптер все-таки один, — сказал я. — Думаю, Федя по старой доброй традиции приставил к нам филера.

— Да пошел этот Федя на фиг…

Я приложил палец к губам и добавил:

— Грендель слышит тебя. Ромик, набивай сеном заместителя.

— Какого заместителя?

— Чучело. Надо было заказать у Сарычева.

— Что?

— Ротвейлер Оська, впрочем, подойдет.

Роман стал жевать жвачку, я тоже взял пластинку, освежил дыхание.

— Я, кстати, вчера вечером возле дома хмыря какого-то заметил, — сказал Роман. — Чего-то тут шарашился… Слушай, а ты машину не проверял?

— Как я ее проверю? Если подключили, то все равно не найти.

— То есть в машине лучше не говорить?

— Лучше вообще не говорить, Рома. А еще лучше говорить херню. Лучше всегда говорить херню.

— Ну да, удобно… Слушай, а Аглая тебе ничего не рассказывала?

Роман как бы иронически надул пузырь, но я понял, что он это серьезно.

— Ее мама рассказывала, — ответил я. — Муж Аглаи был необычайной скотиной, теперь ее сердце совершенно свободно. Ромик, у тебя имеются перспективы. Кстати, Надежда Денисовна тобой интересовалась.

— Зачем?!

— Не будь дураком, Рома.

— Я не понимаю…

— Рома, не будь дураком, — повторил я. — Надежда Денисовна ищет партию Аглае, и у тебя есть законные шансы. Во-первых, ты еще относительно молодой и здоровый, что в демографическом плане немаловажно. Во-вторых, ты писатель. А в среде волостной интеллигенции до сих пор не изжито преклонение перед художниками слова. В-третьих, ты нравишься Аглае, а не Надежде Денисовне.

— С чего ты взял?

— Она сама мне говорила, — тут же ответил я.

— Я ей нравляюсь?

— Очень. До сих пор не может забыть твои лихие пляски.

Роман обиделся и замолчал. А вот так. На Спортивной улице встретили женщину с велосипедом, но не Снаткину.

Припарковались возле библиотеки. Здесь тоже были велосипеды, пристегнутые к стойлам, а «Логан» Аглаи выглядывал из-за угла справа.

— Рома, ты…

Но Роман не стал меня слушать, вошел в библиотеку. Я за ним.

Три девочки и два мальчика сидели у стола и работали.

Мальчики точили надфилями распечатанные на трехмерном принтере здания: почту, вокзал, пожарную часть, домики и сараи. Одна девочка эти здания раскрашивала, а другая стригла из новогодней елки елки миниатюрные.

Аглая сидела за столом с лупой и кисточкой, увидела нас, сделала кисточкой приглашающий жест.

— Проходите. Мы тут заняты немного…

— Это здорово! — тут же сказал Роман.

Сооружение в углу читального зала, которое я принял за валун, было освобождено от марли.

Чагинск. Город на холме над синим Ингирем. Холм, как я понял, был склеен из папье-маше, покрыт цигейкой, крашен зеленкой.

— Это наш проект, — сказала Аглая.

Аглая рассматривала в лупу маленькую фигурку человека в железнодорожном мундире.

— Интересно, — сказал я. — К чему сия аллегория?

— Областной конкурс, — Аглая дунула на фигурку. — «Земля родная, о тебе пою». Вот, делаем… скоро три месяца каждый день…

Аглая взяла кисточку, погладила фигурку по лицу.

— Но это же… произведение… несколько далекое от вокала, — сказал я.

— Там широкий формат, — Аглая сжала фигурку пинцетом, подошла к Чагинску и установила железнодорожника на площадь рядом с библиотекой. — Можно петь, можно рисовать, мы вот решили модель сделать…

Аглая смахнула пылинку с крыши библиотеки. Я заметил, что на крыше рядом с трубой сидит круглый рыжий кот.

— Хотя это не совсем модель, — сказала Аглая. — Скорее, макет трехмерный, масштаб не соблюден, но много интересного придумано. Вы видите?

Макет походил на ерша. То есть холм.

— Безусловно. Безусловно моделизм переживает небывалый подъем, — сказал я. — В это сложно поверить, но обороты индустрии удваиваются ежегодно…

— По-моему, это гениально! — перебил Роман.

— Это ребята, — Аглая указала на детей. — Сначала мы хотели сделать в виде глобуса, но потом подумали, что такое сто раз бывало, и сделали в реалистичной стилистике…

Аглая включила лазерную указку, навела на Новый мост.

— Он сделан из соленого теста, — сказала одна из девочек.

— Как настоящий, — оценил я.

— Да, построен в восемьдесят третьем году, — сказала Аглая. — А вот это — дом Снаткиной.

Она навела луч на дом, крашенный темно-вишневым. Похоже. То есть дом как дом, но видно, что в нем живет Снаткина — во дворе три игрушечных велосипеда, не очень настоящие, из пластмассового конструктора. И колодец есть.

— Отличная детализация! — продолжал Роман.

Я подумал, что за три месяца такое не сделать… Хотя смотря как работать, наверное, делали по спутниковым снимкам.

Жили люди на холме, жили, как всегда, в говне, мастер лазера Пэ Гарин удавился в гиперсне.

РИКовский мост не сползал безвольно под насыпь, он был сложен из маленьких бревнышек, изготовленных, как мне показалось, из мореных спичек, очень похожий мост. Затопленный карьер рядом выглядел гораздо симпатичнее, чем в жизни, уютный такой заливчик, с камышами, кувшинками и микроскопической зеленой лягушкой. Определенно, все для победы в конкурсе у композиции присутствовало.

Мальчики обрабатывали домики, терпеливо и сосредоточенно.

— Интересный ракурс, — я указал на карьер. — Тиамат?

Если наклонить голову, то под прозрачной поверхностью воды видно туго скрученную кляксу, явно недобрую.

— Это Кракен, — поправил мальчишка с пожарной вышки. — Он там и сидит.

— Поэтому там никто не купается, — сказала девочка.

— А кто купаются, те тонут, — мрачно сказал другой мальчишка с сосновой полянкой. — Их никогда не находят.

— Иногда находят частями, — сказал тот, что с вышкой. — Или одни вещи. Там Кракен караулит.

И указал пальцем.

— Это мальчишки придумали, — Аглая навела луч на карьер. — Я им про Брейгеля рассказывала, вот они в городе много такого понапридумывали.

Луч поломался, в синей смоле вспыхнул багровый всполох.

— Хорошо сделано, — сказал я. — Смола сейчас популярна. Я проводил съезд миниатюристов, они ее везде используют, особенно маринисты.

— Да, мы смотрим в Интернете, — сказала Аглая. — Стараемся не отставать.

— А это что? — я указал на парк. — Танк?

В центре парка, в месте, где должна была располагаться эстрада, на постаменте стоял Т‑34.

— Разве он там есть?

— Собирались ставить, — серьезно ответил один из мальчиков. — Но пока не выделили средств.

Мальчик оставил надфиль и стал проверять поляну, окруженную соснами, поляна была смонтирована на полиэтиленовой крышке, мальчик проверял, надежно ли приклеены сосны.

Я тут же стал искать памятник на Центральной площади — и нашел — создатели композиции не стали изобретать велосипед и поставили конного оловянного солдатика.

— А где здесь грязелечебница? — спросил Роман.

— Так она за городом была, на юге. Вот тут примерно.

Аглая указала лучом на край холма.

— Там Черная Топь, — сказал мальчик с пожарной вышкой. — Туда тоже никто не ходит.

— Там асфальтовый завод раньше был, — сказала девочка, стригущая елки. — Там людей засасывало.

— И сейчас засасывает, — сказала другая девочка. — У меня собаку засосало.

— Звонят, — сказал мальчик с поляной.

Все замерли и задержали дыхание, прислушались. Где-то в глубине библиотеки звонил стационарный телефон.

— Ребята, вы тут работайте, я сейчас вернусь, — Аглая удалилась.

— Там на самом деле Кракен, — сказал мальчик.

— Кракены у нас не водятся, — заметил я. — У нас слишком холодная вода, а они любят теплую.

— Но я его видел, — настаивал мальчик. — Мы ехали по мосту, а он в воде сидел. Огромные щупальца, он держался ими за берег.

Остальные дети не засмеялись.

— Вряд ли это был именно Кракен, — сказал я. — Скорее всего, водяной. Это примерно то же самое, но помельче.

— Я его тоже видела, — сказала девочка. — Он золотого цвета.

— От водяных лучше подальше держаться, — посоветовал я. — Они могут и на суше схватить, так что к воде лучше не приближаться.

— Черная Топь еще хуже, — сказала девочка.

— Чем? — спросил Роман.

— Она манит.

— И каждый раз в разном месте, — сообщил мальчик.

— Ее даже в городе видели, — мальчик подул на поляну. — Помогите, пожалуйста!

— Да, сейчас…

Мальчик бережно передал поляну Роману, тот взял.

— Я гвоздей наставлю, а вы изо всех сил прижимайте! — сказал мальчик.

— Да, понятно…

Мальчик вооружился строительным пистолетом и стал сажать на валун жидкие гвозди.

— Топь возле старого хлебозавода видели, — сказала девочка с елками. — И там сразу одна старушка пропала.

— Прижимайте! — велел мальчик. — Надо семь минут держать!

Роман прижал поляну к Чагинску.

— Вас зовут, — сказал мальчик с хорошим слухом.

Роман дернулся, но вынужден был остаться, держа пальцем поляну.

— В кабинет директора туда, — указала елкой девочка.

Я вышел из читального зала. Оглянулся. Роман продолжал прижимать поляну пальцем, стараясь не сломать сосны.

Аглая ждала в кабинете заведующей.

— Ну что, ездили? — спросила Аглая. — Чего там?

Я отметил, что на книжных полках стояло несколько макетов Чагинска разной величины, степени детализации, материалов и качества исполнения. Выделялся Чагинск в каленой жести, Чагинск в клееном шнуре и Чагинск в гладком черном камне.

— Это шунгит, — пояснила Аглая. — Он нормализует давление.

— Как?

— Надо прикладывать.

Я почему-то представил, как бывшая заведующая Нина Сергеевна лежит на диване и совершает перед сном оздоровительные маневры, на груди каменный макет города, на левом плече тонометр.

— Это бабушке дарили, — сказала Аглая. — На конференциях разных.

— В шунгите хорошо сделано.

— Неискоренима в нашей стране традиция народной миниатюры.

Аглая явно не чужда творчества.

— У Хазина дед был миниатюрист, — сказал я. — Тоже что-то вытесывал.

И, не удержавшись, рассмеялся.

— Что? — спросила Аглая. — Что в этом смешного?

— Неожиданно понял — меня всю жизнь преследуют миниатюристы, — сказал я. — Странно, но я действительно на них частенько натыкаюсь. Как думаешь, что это означает?

— Не знаю, — улыбнулась Аглая. — Наверное, ничего не означает. А может… С точки зрения коридорной философии цивилизация — это постоянное уменьшение. Сначала компьютер был в два этажа, теперь умещается в кармане. Уменьшение — естественный процесс. Все становится меньше. Зевс был размером с гору, Поллукс сравнялся с деревьями, Ахиллес метр пятьдесят и страдал подагрой.

— Печальные перспективы, — сказал я.

— Тепловая смерть Вселенной, — вздохнула Аглая. — Ничего не поделаешь.

— Кстати, о смерти. Хазин умер.

Аглая, похоже, не поняла.

— Хазин, — повторил я. — Ты его еще…

Я замолчал. Лучше про огнетушитель вслух не говорить.

— Хазин?

— Да. Сердечный приступ. Умер на обочине. Нашли в машине.

— А зачем он вообще приезжал?

— Информацию предлагал, — сказал я.

На всякий случай приложился правой стороной головы к шунгиту. Он оказался прохладный, с виду матово-гладкий, но на деле ноздреватый, его можно истолочь в крем, перетереть с маслом и обмазываться, особенно хорошо мазать голову.

— О нашем случае?

— Да.

— Какую?

— Теперь вряд ли узнаем.

Захотелось отломить от Чагинска кусок, истолочь и намазаться.

— Ты думаешь… Ты думаешь, это связано? С расследованием?

— Аглая! — я постарался быть максимально убедительным. — Аглая, послушай…

Я закрыл дверь.

— Аглая, — повторил я. — Ты меня, пожалуйста, услышь. Никакого расследования у нас нет и быть не может. Мы не расследуем, мы пишем книгу, всего лишь книгу, на книги всем насрать…

— Ты говорил, они должны напугаться.

— Правильно, напугаться. Но несильно. Если напугаются несильно, они возьмутся за кошелек. А если сильно, то за пистолет.

— У этого Хазина был пистолет.

— Да какой там пистолет, макет… Или травмат.

— А если мы чего-нибудь найдем? — спросила Аглая.

Я потер лоб.

— Или мы не можем ничего найти?

— Можем, — ответил я. — Мы можем что-то найти, иначе Хазин бы не приехал. Но вряд ли мы сможем использовать то, что найдем. И…

Я подошел к двери, выглянул. В коридоре никого.

— Аглая, я хочу тебя попросить… Не относись к этому слишком серьезно! Я понимаю, ты… тебе это трудно… Но, постарайся. Рома… он к этому слишком ревностно относится, это неправильно…

— А что правильно?

Я прикрыл дверь. Правильно делать дело и немножечко оставаться в живых.

— Почему съехал из котельной? — спросила Аглая.

— Рома попросил. Он Снаткиной боится. И правильно, Снаткина дерзкая женщина, приходит по вечерам, смотрит, спрашивает: «Что, соколик, почесать тебе пятки-то?»

— Понятно…

Глупо пошутил, мог бы придумать получше, про пятки столько отличных шуток, я выбрал самую за три копейки.

— Нет, это я пошутил. Но Снаткина… Роман просыпается ночью, а руки у него намазаны желтым маслом. А сам он не намазывал… Такие дела.

Получилось еще хуже.

— Так ездили сегодня в лечебницу? — не заметила Аглая.

— Не нашли, — сказал я. — Там лес сплошной, никакой лечебницы, одни пущи.

В кабинет ввалился взволнованный Роман.

— Электричество кончилось, — сообщил он. — И принтер заело.

— Опять… — поморщилась Аглая.

Она пощелкала выключателем, света не было.

— Часто отключают? — спросил я.

— Бывает… Минут через двадцать дадут.

Заглянул мальчик, приклеивший поляну.

— У меня там в принтере больница застряла, — пожаловался мальчик.

Аглая с надеждой посмотрела на нас.

— Сейчас поможем.

Вернулись в читальный зал.

Аглая и Роман стали возиться с принтером, а ко мне обратился мальчик с клеевым пистолетом.

— Поляна не взялась, — сказал он. — Надо переклеить. Подержите?

Мальчик нанес на Чагинск клеевые капли, а я приложил поляну и прижал.

Аглая и Роман перенесли принтер ближе к подоконнику и разбирали.

— Я в клубе работаю, — рассказывал Роман. — Чиню все — от кипятильника до синтезатора. А местные как прознали, так и стали мне все таскать: телевизоры, кофеварки, утюги, электрокосы. Денег не платили все, в основном продуктами: то маслом, то рыбой. А однажды приходит старушка и приносит…

Роман приблизился к Аглае и прошептал ей на ушко. Аглая сделала удивленные глаза.

— Честно! — заверил Роман. — Сам удивился! Бабушка, спрашиваю, а зачем вам этот предмет? А она и отвечает — для здоровья полезно, от мужа осталось. Раз в месяц пойдешь в лес, бахнешь — как новенькая потом! А сейчас что-то не бабахает, посмотри. Я с такими вещами не работал никогда, ну, разобрал, посмотрел, оказалось, пружины ослабли, поставил новые — все четко.

— И дальше что?

— Что-что, головняк сплошной. Патроны кончились, бабка поехала в магазин покупать, ну а там как полагается. Участковый, изъятие, все дела, зачем вам, бабусечка, сей агрегат? Хорошо, менты нормальные попались, поржали и оформили как добровольную сдачу. А бабка потом захворала…

Хазин умер — и денег не получить. А я, признаться, на них возлагал. Отныне можно не возлагать… Зато свобода, можно смело валить. Хоть завтра. С утра.

— Чего только не приносили, — продолжал Роман. — Парашют однажды приволокли. Ну и старье, куда без него. Типа купи, этой дверной ручке сто лет… Аглая, нажми вон на тот рычажок…

— Да, сейчас. А что с парашютом?

— Парашют я потом продал одному дурачку, он из него сделал крыло для кайта. А сколько кандалов…

— Кандалов?

— Ну да. Там недалеко каторжный тракт проходил, так этих кандалов в округе было по колено. Я их полбочки накопил, хотел уже выкидывать, как приехал один ценитель…

— Ценитель?

— Оказалось, это вполне себе коллекционные предметы, — рассказывал Роман. — Их собирают, реставрируют…

— Кто?

— Ролевики, например. Или реконструкторы. Знаешь, есть любители реконструировать Третье отделение или жандармский корпус, Тайную экспедицию. А другие наоборот… косплеят вольнодумцев. Одни наряжаются в кандалы, другие гонят их в Вилюйск…

— Дальше не рассказывай! — отмахнулась Аглая.

— Нет, это очень познавательные мероприятия, человек полностью раскрывается в таких условиях…

Аглая слушала, Роман старался.

— Все! — сказал мальчик. — Отпускайте.

Я отпустил палец.

Поляна приклеилась.

— Виктор, иди к нам! — позвала Аглая.

Я не хотел чинить принтер. То есть в целом я был не против починить принтер с Аглаей, но не в присутствии Романа. К тому же Роман был наверняка гораздо искушеннее в принтерах.

— Я, пожалуй, домой лучше, — ответил я. — Что-то голова болит, поеду, полежу. Аглая, был рад увидеть… Чагинск просто отличный… лучший из тех, что я видел. Всем пока!

Элвис покинул библиотику.

Я сел в машину, завел двигатель, отъехать, однако, не успел, поскольку прибежал Роман, схватился за дверцу.

— Слушай, Вить, я тебя попросить хочу…

Перепачканный в тонере.

— Рассказывать девушке про кандалы и Тайную канцелярию — прекрасный ход, — сказал я. — И про бабушкин обрез тоже неплохо, переходи к дедушкину калоприемнику…

— Да нет, про другое хотел.

Роман достал синюю флешку.

— Ты хотел доверить ей свою книгу… О, Рома, я сейчас прослежуся…

Роман смутился и слегка покраснел.

— Да, хотел, чтобы она посмотрела… но электричества нет… Может, ты все-таки посмотришь? Ну, что я там набросал?

— Да, само собой.

Роман вручил флешку и побежал чинить принтер, я же поехал к Снаткиной.

Дом был обычно открыт, я быстро прошел в свою комнату и улегся в койку, и некоторое время лежал, злясь на самого себя. Мог ведь остаться чинить принтеры. Вряд ли это так сложно, когда-то я сам чинил, перетягивал приводные ремешки, чистил поддоны и заправлял картриджи.

Я собрался посмотреть файл Романа, но в комнату бесшумно вошла Снаткина, словно и не вошла, а оказалась за порогом — воздух не колыхнулся, все у нас по-старому. Снаткина так долго жила в своем доме, что выучилась перемещаться бесшумно и незаметно, а может, дом приспособился к ней и, когда Снаткина хотела оказаться на веранде, открывал короткий путь. Несколько секунд Снаткина стояла, прислушиваясь, затем продвинулась и уселась на стул. От Снаткиной пахло «звездочкой» и резаным укропом.

— Как деда твоего на войне убили, так бабка твоя замуж и не вышла, — сказала Снаткина. — Одна прожила. Хотя сватались к ней, сватались, Кудряшов с Пионерской, еще один мужик, оба не дрянь, у Кудряшова дом на берегу. А бабка твоя не захотела, сказала — ждать буду. Что Домке скажу — отец твой пропал, а я его ждать и не попробовала? Работа есть, огород есть, подожду. А что, работы-то и правда полно, завод в годы войны вдоль всего берега расширили. Вот она там и работала, как в войну гильзы чистила, так и дальше чистила…

Снаткина поскребла стену.

— Бабка твоя красивая была, высокая, руки полные, но уже к сорок четвертому все ногти съехали, а жила она как раньше — в Лесникове, а там семь километров. Каждый день туда семь, обратно семь, так лет пять и бегала, стала на косу похожа…

Моя бабушка была похожа на косу. Я неожиданно понял, что это действительно так. На косу. Я не помнил бабушку полной и красивой, она всегда была худой и резкой. Поехали на реку окучивать картошку, в обед я играл на крутом берегу, бабушка сидела рядом, резала хлеб. Я запнулся и полетел в воду, бабушка успела поймать меня левой рукой и забросила на берег. Я спросил, почему бабушка такая сильная, а она ответила, что весь сорок второй год работала на разгрузке и разбортовке ящиков со снарядными гильзами. Каждый день по двенадцать часов она грузила и открывала ящики. А после смены шла домой с фомкой за ремнем и для безопасности, и потому, что боялась ее оставлять на заводе, у нее была отличная фомка, легкая, из ремонтного комплекта «Студебекера». А потом они перевезли дом из Лесникова в Чагинск, а в сорок втором на протравку поставили…

— Завод-то потом закрыли, сделали склады, а бабку твою уволили — живи как хочешь. Ей умные люди давно советовали — иди, оформись как вдова, у тебя дочь растет, скоро школу закончит, а у вас дом из бани сделан, на полка́х спите. Но она упорная была, нет, говорит, без вести пропал, какая вдова? А сама на двух работах, в коровнике с утра, вечером полы в детском саду мыла. Потом Домка выросла, уехала, стала жить отдельно. С войны уж десять лет как прошло, ясно, что никто не вернется. Не хочешь вдовой записываться, так замуж иди. Мужиков не хватало тогда, а к ней все сватались, она как трактор была, не своротишь. Ей говорили — ты чего, двадцать лет как война закончилась, угомонись, живи по-человечески, но нет, дура упрямая, все по-своему.

Дура твоя бабка была, не было во всем этом городе проклятом дурней твоей бабки. В семьдесят втором к ней военком сам приехал со всеми бумагами, уговаривал — одумайся, мы на Михаила и свидетельство новое выписали, не без вести, а смертью храбрых, все как положено, распишись, пенсия с прибавкой пойдет. А бабка твоя ничего не подписала, только смеялась. Ну, военком сам ветеран, покричал, а бабке велел дрова бесплатно выписывать и развалюху послал солдат поправить. А потом Домка забеременела, на севере плохо было, в бараке жили, она сюда обратно сунулась, так бабка ее погнала прочь, живи сама, а за внуком ладно, посмотрю. А ты весь больной был, весь коростой покрыт, и на голове короста. Так она в Гридино каждый день за козьим молоком бегала, от коросты козье молоко самая лучшая вещь, помогло, зачем приехал, дурак, говорила же тебе не приезжать…

Приехал.

Моя бабушка вышла замуж в сороковом, деда призвали в августе сорок первого, пропал в сорок втором под Сталинградом. Бабушка ждала его пятьдесят лет.

Глава 12. Оставление старухи

Под утро я замерз и надел толстовку, поставил ноутбук на табуретку рядом с койкой и открыл файл Романа.

Книга называлась «Герои в порядке появления». Впрочем, похоже, так называлась лишь нулевая техническая глава, перечень персонажей по мере вхождения в текст, название было выделено полужирным курсивом, сам список персонажей отсутствовал. Скорее всего, Роман его составил, однако потом передумал и стер. Или распечатал и стер. Предусмотрительный Роман, молодец.

Герои в порядке появления. Первым, насколько я помню, входит Хазин. Хотя это с моей стороны Хазин, а со стороны Романа, наверное, Крыков, он «Курень Большака» приглашал. Или Механошин, он вполне мог выступить ценителем народной культуры. Или Зинаида Захаровна вызвала ансамбль по линии культурного обмена. Полезно, кстати, узнать кто.

Заглянул в статистику. Двести семьдесят пять тысяч знаков, немало, Роман постарался. Я начал читать. Первая глава без названия, да и остальные семь.

«История, невольным свидетелем и участником которой я стал, не отпускает меня и сейчас, по прошествии без малого двадцати лет. Более того, картины того странного и страшного лета стоят у меня перед глазами, и я не могу избавиться от чувства, что они меня преследуют. За мной словно тянется звенящая нить, за которую я неосторожно зацепился на берегу далекого Ингиря, давит, не дает покоя, непостижимым способом преследует сквозь время, и то, что случилось тогда, стоит у меня за спиной сегодня.

Нельзя сказать, что те несколько дней капитально разрушили мою жизнь, однако она определенно свернула со своего собственного пути. Во всех своих неудачах и ошибках я вижу тень того июня, в каждом поражении — след того поражения, то хорошее, что сбыться могло, не сбылось и не сбудется никогда. То лето было последним моим летом, с тех пор я шагаю сквозь осень, и тропы мои все короче и короче. Меня пугают новые дни, в шагах дней уходящих я слышу безнадежность, и исправить ничего нельзя, с этим я давно смирился. Однако я хочу понять.

Я хочу понять, кто именно стоял за этим. И здесь дело даже не в справедливости.

В год в России пропадают тысячи. Некоторых находят, других находят позже. Остальных не находят никогда. Что происходит с этими людьми, остается тайной. В июне две тысячи первого года я соприкоснулся с тайной, и тайна меня отравила.

Тогда я лишь почувствовал, на краткий миг ощутил, но сегодня я уверен — тогда единственный раз в жизни я столкнулся с настоящим злом. И похоже, это зло поставило на мне глубокую пробу.

Именно поэтому сейчас я решил вернуться.

Я приближался к Чагинску со стороны Москвы, в плацкарте. Со мною ехали вахтовики, дембеля, пенсионеры, многодетные матери, студенты, коксохимики. Вагон был заполнен ароматами вареных яиц, огурцов и дешевой лапши. Под потолком играла назойливая музыка. Коротконогая проводница то и дело с ненавистью курсировала от титана до туалета, поезд тащился еле-еле, каждые десять минут останавливаясь на разъездах и впуская в свое железное нутро грибников и ягодников, пахнувших лесом и кислой мазью от комаров. С каждой минутой я приближался к Чагинску, и в моей душе нарастало странное, ничем не объяснимое беспокойство…»

Похоже, Роман обладал главным достоинством классического прозаика — умел писать с полным убеждением, что делает это оригинально и про народ. При прочтении пары абзацев в голове начинала гудеть заунывная граммофонная запись, и немедленно представлялся несчастный слепой осел, всю жизнь вынужденный крутить колесо в вентиляционном стволе рудничной шахты. Меня качественно потянуло в сон, впрочем, некоторую надежду внушали коксохимики, так что я собрался с силами и прочитал еще.

«Я прибыл в город рано утром. Разбудила проводница. Состав замедлял ход, я стал пробираться к тамбуру, задевая за свисающие с полок ноги.

Состав оказался длиннее перрона, поезд стоял две минуты, и мне пришлось прыгать с высоты нижней ступеньки, перемазанной сажей. Я спрыгнул в пыль и помог спуститься толстой тетке лет шестидесяти, тетка спрыгнуть не решилась, и мне пришлось ловить ее ногу и тянуть к земле, одновременно страхуя от падения на круп. Оказавшись на земле, тетка одергивала юбку, благодарила и дышала колбасой. Я испугался, что мне придется помогать ей тащить до вокзала клетчатые коробейные сумки, поэтому пробормотал неразборчиво «до свиданья» и поспешил по перрону.

Напротив вокзала меня встречала композиция «Я люблю Чагинск», «люблю» обозначалось пурпурным сердцем. Я представил, с какой тоской смотрят на нее чагинцы, возвращающиеся из путешествий. Поезд тронулся. На секунду захотелось запрыгнуть и все-таки уехать, но я обуздал волю в кулак…»

Мне обуздать волю в кулак не удалось, образ несчастного осла, изнемогающего от неподъемных груд реализма, усугубился, коксохимики ожиданий не оправдали, я решил больше сегодня Романа не читать, потом и завтра.

Исправил название.

Вместо «Героев в порядке появления» предложил «Героев в порядке убывания», Хазин неплохо подходил и к этому названию.

У вокзала, кстати, инсталляции «Я люблю Чагинск» не было, его благородие изволили проявить фантазию.

На пол просыпалось что-то вроде тертой соломы, праха, который скапливается в старых домах между половицами и в прочих щелях. По потолку бродили. Вернее, перемещались, звуки были неясные и не похожие ни на что, словно кто-то возил по чердаку тяжелые толстые канаты. Снаткина.

Снаткина поднимается на чердак и выпускает из полосатого сундука боа-констриктора, и он в утренний час охотится на злосчастных рыжих мышей. Вряд ли у Снаткиной удав, хотя ничего гарантировать нельзя, такое случается. Вошла Аглая со стаканчиком орехового ассорти.

— Не спишь? — спросила она.

Аглая с утра. Это хорошо.

— У вас что, двери входные никогда не закрываются? — спросила Аглая. — Все нараспашку…

Не сон. Я не смог придумать ничего смешного про «нараспашку» и обидно промолчал.

— Ну да, Снаткину же все боятся, она ненормальная, как я могла забыть, — ответила Аглая сама себе. — Что читаешь?

Аглая указала на открытый ноутбук.

Я не удержался и совершил коварный шаг.

— Роман, — ответил я максимально многозначительно.

— Роман?

— Произведение Романа. Текст. Его книга. «Безбожный ерш».

Аглая с сомнением поморщилась.

— «Безбожный еж», — поправился я. — Он еще не определился с названиями, это пока рабочие, тебе какое больше нравится?

— Не знаю… А эта книга, она… про исчезновение? — Аглая недоверчиво поглядела на ноутбук.

— Про исчезновение в первую очередь, — сказал я. — Но сверхидея, разумеется, шире. Это про исчезновение в экзистенциальном смысле. Исчезновение Человека. Человек уменьшился до критических размеров, скоро истает вовсе.

— Истает вовсе? — Аглая печально посмотрела в потолок.

— Ага. Причем как фигурально, так и буквально. Ты знаешь, что средний рост начал уменьшаться? Это фиксируется во всех развитых странах… Вот приблизительно про это книга Романа. Ну и вообще — секция, так сказать, внутреннего пигмея — вечно актуальная задача любого мыслящего человека.

Я забрал ноутбук с табуретки.

— Секция пигмея?

— Ага. Это как золотые рыбки — если они живут в маленьком аквариуме, то постепенно приобретают карликовую форму. Людей все больше и больше, а Земля не резиновая, поэтому запустился механизм сокращения размера. Я все чаще думаю, что Светлов прав — если мы не выйдем на простор, то да… пигмеизация. С этим стоит бороться.

Пожалуй, с утра я слегка перегибал, но Аглая сделала вид, что не заметила, она съела кешью, я тоже его люблю, у кешью округлый, нейтральный вкус.

— Так можно взглянуть? — Аглая скосилась на компьютер.

— Извини, — я закрыл ноутбук. — Не могу. Неэтично. Вдруг там личное?

— Ты же читал.

Меня орехами не угостила.

— Пару страниц всего.

— И как?

— Определенный потенциал есть. Правда, заметна некоторая фиксация на приземистых женщинах, но в целом бодренько. Начать четверг с романа Романа…

— Сегодня понедельник, — поправила Аглая.

— Разве? — переспросил я. — Мне казалось, четверг. Понедельник невыносим.

— Воскресенье гораздо хуже.

Аглая села на табуретку, вытянула ноги, на ней были ботинки из синей кожи с яркими медными застежками.

— Я любила понедельники, — сказала она. — В понедельник в библиотеке всегда выходной. Но бабушка все равно приходила, чего-то считала на калькуляторе. И я с ней приходила и сидела в отделе комплектования… Это самое хорошее место во всей библиотеке, там всегда новые книжки были. Их никогда не успевали разобрать, они скапливались вдоль стен, я вытаскивала наугад и читала. Лучше всего зимой…

Аглая пришла явно не есть орехи и не вспоминать библиотеки. Сегодня явно не понедельник.

— Я тут подумала… — Аглая передвинула табуретку к окну, открыла створки.

В окно сильно подуло, словно дом, выдохнувший с вечера, наконец втянул воздух.

— Что? — спросил я.

Аглая протянула мне стаканчик и сообщила:

— У меня тетка — медсестра.

Я взял орехи. Тетка-медсестра ничего хорошего не предвещала.

— Да, я помню…

— Я к тому, что у них в морге Хазин лежит, — сказала Аглая.

Аглая туда же, приносит только плохие новости. Зачем мне знать про Хазина и где он лежит?

— Забавно… Почему он лежит здесь?

— Не знаю. Он же в Чагинском районе умер, наверное, поэтому сюда пока определили. Вот я и подумала… Может, сходим?

— Куда? — не понял я.

— В морг.

Девушка в синих лакированных ботинках приходит, зовет тебя в морг, самая прекрасная девушка, самая лучшая, девушка и немного кешью, дамоклов молот муниципий настигает тебя с самого утра понедельника, ежедневный угар Берии берет за горло, так у нас повсеместно.

— В принципе, мысль неплохая, — сказал я. — Это наверняка познавательно.

— Познавательно… в каком понимании?

— В экзистенциальном, разумеется. Ну и в утешительном.

— Что же тут утешительного?

— Всегда отрадно, когда кто-то из сверстников тебя опережает, — сказал я. — После сорока это особенно греет.

— Правда?

— Угу. Некрологи одноклассников — лучшая проза. Кто последний, тот и победил. Зачем нам торопиться в морг?

Зачем ты собралась в морг, Аглая?

— Хазин же, — ответила она.

— Нет, я всегда хотел посмотреть на дохлого Хазина, но… я переживу.

Аглая поднялась с табурета, ботинки скрипнули. Весьма инициативная девушка, вот, в морг позвала. Если рассматривать морг как плацдарм, то свидание может получиться оригинальным. Плечистая девушка идет в горы и застревает в ловчем дольмене, усатая пуристка, поспорив с коллегой о творческом методе Вампилова, втыкает ей в ладонь вилку для рыбы, Аглая надела сегодня новые ботинки, мы идем в них в чагинский морг.

— Хазин, между прочим, вполне себе кандидат, — сказала Аглая. — Ты так не думаешь?

— Нет, если честно. Хазин — вялый тип, он не кандидат, он так…

— Согласна, — Аглая с удовольствием полюбовалась ботинками. — Но это не помешает.

Возможно, она права.

— Вырвем ему зуб, — сказала Аглая.

— Зуб?

— Лучше зуб. Говорят, у покойников шаткие зубы.

— У меня у самого необычайно шаткие зубы…

Сказал Роман. Он явно почуял, что здесь Аглая, проснулся и успел собраться, вошел внезапно и сделал вид, что настроение у него хорошее.

— Надо жевать соты, — посоветовала Аглая.

Живя со Снаткиной, Роман стал обретать ее черты.

— Аглая намерена отправиться в морг и вырвать у Хазина зуб… для нашей коллекции, — сказал я.

— Гениально! — обрадовался Роман. — Я это хотел еще вчера предложить… Вырвать у Хазина зуб…

Роман почесал руки о косяк. Точно, Снаткина его разлагает.

Я пригляделся к Роману внимательнее — поведение странное, наверное, эти таблетки ему не стоит принимать.

Аглая вопросительно двинула бровями.

— Может, тебе остаться? — спросил я. — Отдохнешь…

— Как попадем? — не услышал Роман. — В морг, наверное, свободно не пускают… Собираешься поговорить с Федором?

— У меня тетка — медсестра, — объяснила Аглая. — Она нас пропустит.

— Чего тогда ждем? Пойдемте сейчас, Хазин не местный, тут всем на него наплевать, ты челюсть ему вырвешь — никто не заметит…

— Давайте не спешить. Не стоит ли… подготовиться основательнее? Хазин никуда не убежит…

— А если он исчезнет? — спросил Роман.

Исчезновение как форма существования материи. Исчезновение людей есть частный случай всеобщего исчезновения, на самом деле исчезает все. Сотни видов живых существ и сотни километров лесов, рыба в реке, интерес к жизни, вкус и состав продуктов, вещи, еще недавно казавшиеся странными, не вызывают прежнего удивления, потому что умение удивляться тоже подвержено тлену; я все чаще задумываюсь о приобретении фетрового цилиндра, и, собственно, я не против сходить в морг, Диоген искал с фонарем исчезающего человека, мне в морг не западло.

— Забыл, у тебя же консалтинговая компания… — выдохнул Роман. — Можешь не ходить.

Они сговорились, вдруг понял я. Вчера, во время починки принтеров. Это шутка. Аглая и Роман решили меня разыграть, нам не хватает юмора. Никакого морга на самом деле не предвидится, вес мозга за пять тысяч лет сократился на двести грамм, мозг исчезает, я вижу это по окружающим и по себе. Эмиль Золя частенько захаживал в морг.

— Виктор прав, — сказала Аглая. — Чем меньше народу, тем лучше, это не экскурсия. В конце концов, я могу сама сходить…

— Я там часто бывала.

Я вздрогнул, обернувшись, увидел Снаткину. Сартр не вылезал из морга неделями.

— Часто…

Вот мы и в сборе. Осталось наметить направление броска и раздать патроны.

— Полы там мыла, — уточнила Снаткина. — Могу рассказать.

Невыносимо прекрасен был июньский понедельник. Снаткина разглядывала Аглаю.

— Там наш знакомый лежит, — сказал Роман. — Посмотреть хотели… То есть в последний путь…

Снаткина молча удалилась.

Я согласился.

— Правильно, — сказала Аглая. — Только к тетке заедем за ключом и машину оставим, нечего светить…

Вирджиния Вульф в морге попросту жила.

Мы быстро, чтобы не попасться Снаткиной, покинули дом.

Тетка Аглаи обитала на улице Спутника, я здесь не бывал, впрочем, ничем особенным улица Спутника от прочих чагинских улиц не отличалась.

Аглая остановилась на углу, велела ждать в машине, сама отправилась пешим ходом к дому тети.

— Думаешь, Федор за нами и сейчас наблюдает? — Роман беспокойно озирался вокруг.

На улице Спутника имелся чугунный фонарный столб.

— Наверняка. Что ему еще делать? Работа такая…

— Квадрокоптера вроде не видно, — Роман выглянул вверх.

— У него высотный дрон, с оптикой и тепловизором, Федя на страже.

— Или не Федя…

Роман щелкнул пальцем благовонную елочку.

— Я к тому, что за нами могут присматривать многие, — заключил он. — Например, врио. Он же отправил сюда Хазина, а теперь Хазин труп, думаю, врио про это знает. Наверняка, он пошлет кого-то еще…

Или уже послал, подумал я. Если бы я был экс-губернатором, то работал бы на опережение, отправил своего человека заранее, разузнать, прощупать почву.

— Хазин мог и по своей инициативе заявиться, — размышлял Роман. — А вдруг он что-то узнал про своего шефа? И решил слегка покопаться в старых портянках, взял отпуск за свой счет, приехал в Чагинск… А тут незадача…

Роман щелкнул снова, елочка закрутилась со скоростью пропеллера.

— Начальник узнал про эти крысиные скачки и решил проучить своего неблагодарного холопа. А тебе не кажется…

К счастью, подоспела Аглая с ведром огурцов и связкой ключей от морга.

— Мытые, — сказала Аглая и вручила Роману ведро. — Суздальский пупырец, попробуйте! Он как бы соленый изначально.

Суздальский пупырец оказался вкусен. В нем сочеталась упругость, хрустящая корочка, дынный вкус, нотки маринада и огуречная свежесть, я съел зараз три штуки.

— У них калорийность в два раза выше обычных, — сообщила Аглая. — Ими можно питаться самодостаточно, там и влага, и белок, и пищевые волокна, и витамины. А растут на гидропонике, в железной бочке. Идем?

Идем. Суздальский пупырец — пупырец будущего.

Мы пересыпали огурцы в пакет и ели их по пути к железной дороге. Аглая рассказывала про свою тетю, которая родилась в Вохме и разбиралась в огурцах с детства, выращивала тридцать сортов, разные, включая редкие перечные и мятные сорта.

Перебрались на южную сторону линии, причем, чтобы не привлекать внимания, по пешеходному мосту. Мост пребывал в плачевном состоянии, кое-где в нем образовались сквозные дыры, Роман не удержался и несколько раз плюнул на рельсы. После моста свернули в Больничный переулок, к самой же больнице приближались со стороны водокачки.

Железная водонапорная башня прогнила, распустилась, как тюльпан, ржавыми лепестками, многие осыпались и лежали на земле среди разросшегося чертополоха, это добавляло нашему приступу авантюрности, я даже придумал рассказ: земля захвачена пришельцами, люди разбиты, но слабые очаги сопротивления еще тлеют. Я, Аглая и Роман — чагинская ячейка, перед которой стоит задача взорвать инопланетный ретранслятор. И мы, вооруженные «РПГ» и самодельными бластерами, пробираемся на старой «буханке» через лес и знаем, что задание последнее и никто назад не вернется.

— Туда, — указала Аглая.

— А мне казалось, что тут морг в подвале. Витя, я к тебе приходил, когда мужика одного собирались нести.

— В подвал? — спросила Аглая.

В водонапорной башне громыхнуло железо, и мы разом обернулись на звук. Никого. Ветер.

— В подвале, точно помню, — сказал Роман. — Может, конечно, на процедуры его несли…

Я люблю такие места, пустынные, забывшие человека.

— В подвале химлаборатория, — возразила Аглая. — Во всяком случае сейчас. Вон!

Аглая остановилась и указала пальцем.

— Морг там.

Морг был обнесен диковатым деревянным забором, в заборе имелась дощатая же калитка с навесным замком. Аглая достала ключи и стала подбирать. Роман озирался по сторонам. Я чувствовал себя кретином, но тоже озирался, опасался, что со стороны больницы вот-вот появится…

— Как зовут… работника морга? — спросил я.

— Патологоанатом, — сказал Роман.

— Патологоанатом — это другое.

— Труподер, — предложила Аглая.

— Трупер, — сказал Роман. — Или нет, дэдкипер.

Дэдкипер неплохо, кстати.

— Тогда уж корпсхолдер, — Аглая продолжала перебирать ключи. — Мне кажется, так правильнее. И звучит подходяще — корпсхолдер Иванов!

— Странно, что в русском языке нет подходящего термина, — сказал Роман. — Есть мертвецкая, есть… покойницкая. Все, кажется.

— Божедом, — вспомнил я. — Сотрудник покойницкой есть…

— Скудельник, — закончила Аглая. — Я вспомнила — скудельник.

Можно ли сопротивляться девушке в синих ботинках, окончившей филфак, особенно когда у нее ключи от морга.

— Кто такой скудельник? — спросил Роман.

— Скудельник скуделит в скудельне, — ответила Аглая.

Рад, что не оканчивал филфак. Знал бы множество слов, осложнивших жизнь.

— Скудельник и бульдог, — сказал я. — Мой друг поэст Эссбукетов сочинил поэму с таким названием, там про…

— Ключа, похоже, нет, — Аглая потрясла связкой. — Наверное, тут только от внутренней двери…

Я отошел чуть в сторону и пнул забор. Доска вылетела, я, прищемив спину, пролез на территорию морга.

— Тут что, гусей пасут? — спросил Роман.

Он протиснулся за мной.

На самом деле вокруг морга не произрастало зелени, ни травинки, словно здесь прогнали голодное гусиное стадо.

— Вокруг морга ничего не может расти, — Аглая тоже проникла на территорию. — Тут солью поливают. Для предотвращения заразы.

— Не, это от темных энергий, — возразил Роман. — Мертвецы испускают вибрации, от них гибнет трава.

— А на кладбище все хорошо растет, — заметил я.

— Вибрации стихают на третий день, — вывернулся Роман. — А тут самый резонанс.

Морг отчасти напоминал мою недавнюю кочегарку, приземистое продолговатое строение из старинного вишневого кирпича, крыша не железная, а с бетонными перекрытиями, поверх которых нарос мох и мелкие непонятные деревца. Окон нет. Морг бункерного типа, надежный, прочный морг, олдскул, морг, неизбежно переходящий в ДОТ.

Аглая подошла ко входу. Двери морга старинные, настоящие ворота, снятые с купеческого склада или с лабаза в торговых рядах, толстое железо, монументальные кованые петли, замок, правда, современный.

— Надежное место, предусмотрительные люди, — сказал Роман.

Аглая приступила к замку с ключами, через минуту сказала:

— Не подходят… Тетка сказала, что нужен длинный белый ключ…

Аглая подышала на белый ключ.

— Попробуй еще, — посоветовал Роман. — Там могло засориться.

— Да я три раза пробовала!

В голосе Аглаи прозвучало настоящее разочарование. Значит, не розыгрыш. Ладно.

Я забрал у Аглаи ключ.

В детстве я любил открывать замки. Сначала гвоздем на почтовом ящике, потом замок стола, дальше — сарая, старинный, полупудовый, который бабушка отказывалась выкидывать, его я вскрыл сломанной двузубой вилкой.

— Старые замки часто заедает, — сказал я. — Металл становится мягким и…

Я занялся замком. Простой, я раскачал его в три движения, зацепил бородкой язычок, замок жирно провернулся. Пружина всмятку, пару недель — и окончательно сквасится, да и плевать, я потянул толстую круглую ручку и вошел.

Я опасался запаха, однако он отсутствовал, то есть тут пахло, но не несвежими трупами, а паленым пластиком. И холодно. Я чихнул, нащупал выключатель. Под потолком заморгали длинные белые лампы, стало светло.

Морг начинался вдруг, безо всякого предбанника. Я ожидал мрачных картин, однако в покойницкой города Чагинска все обстояло неплохо: четыре железных стола, шланг на полу, ванна, раковина, зеленый бутылочный кафель, шкаф, вешалка на пять рожков, заиндевелые радиаторы холодильной установки по стенам, тесно; крайний стол возле стены занят.

Я рассчитывал, что он будет в черном пластиковом мешке, как полагается, и с биркой на ноге, однако Хазин лежал сам по себе, необозначенно. Его успели равнодушно переодеть в серый костюм, из горла которого торчала вдруг ссохшаяся и пожелтевшая хазинская голова. Я посмотрел и подумал, что он, наверное, долго болел. Вел нервную неприятную жизнь, не хватало радости, хотя, пожалуй, надежда иногда его посещала — человек, у которого вовсе не осталось надежд, не приобретает пистолет. Кое-как жил, хотел производить впечатление и рассчитывал на будущую карьеру, хотел возрастать в движении «Прогресс и справедливость» и уноситься к «Яру» в белоснежных самобеглых колясках, невзирая на печень и возраст, случилось по-другому. Умер. Да и хрен с ним.

— А костюмчик-то увели, — хмыкнул Роман. — Переодели в скоромное. Был муж, достойный славы в битвах, стал… невостребованный.

— В этом есть определенная справедливость, — сказал я. — Зачем ему теперь богатый костюм?

— Он вроде желтый, — сказала Аглая. — Вам не кажется?

— Это от света, — сказал я.

— Мертвецы всегда худеют, — поморщился Роман. — И вытягиваются в рост. Кстати, туфли сперли…

— В тапочках ему будет сподручнее, — заметил я.

Роман стал снимать на телефон.

— Тапочки почетче зафиксируй, — посоветовала Аглая.

Неожиданно я понял, что забыл, зачем здесь. Мы пробрались в морг и теперь фотографируем труп Хазина — оригинально, но мы должны сделать что-то другое…

— На, — Роман сунул плоскогубцы.

— Что?

— Зуб хотели, — напомнил Роман.

Не шутка, на шутку плоскогубцы не берут.

Я взял плоскогубцы и шагнул к Хазину. Аглая схватила меня за руку.

— А ну-ка…

Аглая отобрала плоскогубцы.

— Все проще, зачем нам эти варварства…

Аглая достала ватную палочку, приблизилась к Хазину, зачем-то опять огляделась и сунула палочку Хазину в рот.

— Надо со щеки, — посоветовал Роман. — Со слизистой оболочки…

— Сделай сам, если такой умный! — огрызнулась Аглая.

Она попыталась пошевелить палочкой и весьма нелепо упустила ее Хазину в рот.

Роман хихикнул. Аглая нахмурилась.

— Да фиг с ним, — махнул я рукой. — Плевать, пускай подавится…

— Нет, так нельзя…

Аглая достала из кармана пинцет, все предусмотрено.

Аглая с трудом протиснула пинцет между зубов Хазину и стала ловить в глубине палочку. В ответ на эти манипуляции в голове Хазина что-то щелкнуло, пинцет завяз в зубах. Аглая дернула сильнее, безрезультатно. Похоже, у Хазина стояла металлокерамика, обычные зубы такого натиска не выдержали бы.

— Ребят, помогите! Застрял пинцет…

— Надо сбоку нажать, — снова посоветовал Роман. — Челюсть и отклячится.

Аглая намотала на палец платок и нажала на щеку. Хазин не прореагировал.

— Не открывается, — пожаловалась Аглая. — Окостенел…

— Надо разжать, — посоветовал Роман.

Аглая была растеряна. И теперь я отобрал у нее плоскогубцы. Несколько поколебался, хотя, думаю, Хазин не очень сомневался бы. Я ухватил пинцет плоскогубцами, тянуть не стал, провернул. Фарфоровый треск, верхние резцы раскололись, пинцет освободился, я передал его Аглае.

Рот Хазина стал похож на черную щербатую прореху, словно он был наполнен гудроном, и этот гудрон вытекал из уголка рта.

Роман блеванул на пол.

— Палочку, — попросил я.

Аглая вручила новую палочку.

— Извините, — сказал Роман. — Мертвецы…

Он поднял резиновый шланг, открыл кран и принялся смывать свой казус.

Я сунул палочку в пасть Хазина и покрутил, стараясь попасть в щеку изнутри.

Моя бабушка была необыкновенно умна, она не хотела, чтобы я видел ее мертвой. Нет ничего отвратительнее мертвеца.

Аглая держала пробирку, я опустил в нее палочку.

Нет ничего безнадежнее мертвеца.

— В племени роанок мертвеца привязывали к коню, — сказал вдруг Роман. — То есть сажали на коня и покрепче привязывали, и труп ездил до тех пор, пока не отваливался где-нибудь подальше… в Саскачеване…

— Предлагаешь его привязать к коню? — спросил я.

— Да не, я так…

— Можно не к коню, — сказала Аглая. — Можно к рефрижератору.

Привязать Хазина к дрезине и отправить в Саскачеван. Кстати, про привязать. Я достал из кармана кусок шпагата.

— Зачем? — спросила Аглая.

— Ноги связать, — тут же пояснил Роман. — А то начнет таскаться…

Послышался скрежет двери, за скрежетом крепкий голос:

— Кто тут?

Я спрятал шпагат в карман.

Скудельник пожаловал вовремя.

Роман выразительно покосился на шкаф. Я тут же представил, как мы его откроем, а там обнаружится божедомский набор — пилы, топоры, долота и блестящая лучковая пила. Не уместимся.

— Не дергаемся, — прошептал я. — Рома, ты снимай, а ты, Аглая записывай в блокнот.

И стал громко диктовать:

— Пункт двенадцатый, обувь, протоколируем, не спим! Личная обувь, равно как и носки, отсутствует. Между тем, по показаниям свидетелей, на субъекте имелась итальянская пара, предположительно мастерской «Буратти». В данный момент на ноги покойника надеты одноразовые бумажные тапки…

Роман снимал, Аглая записывала.

— Это морг, здесь нельзя…

Голос не очень настаивал, и я понадеялся, что в морг скудельник не полезет, но попался настырный. Видимо, специалист широкого профиля, он напоминал работника пилорамы, механизатора и электрика — роба была перепачкана маслом и опилками, а на поясе болтались верхолазные кошки.

— Одноразовые тапки, — повторил я. — Пункт тринадцать. Кольцо белого металла, предположительно платина с изумрудом на безымянном пальце левой руки отсутствует. Отсутствует кольцо, сделай крупно…

Роман крупно снял палец левой руки.

— А вы кто? — спросил скудельник. — Вы почему здесь?

— Часов еще нету, — сказал Роман. — А часы были, между прочим.

— Часы точно были, — Аглая записала в блокнот.

— Где часы? — спросил я у скудельника.

— Часы, костюм, туфли, — стала перечислять Аглая. — Запонки, перстень, бумажник, телефон с инкрустацией белого золота, где все эти вещи?

Мы с дружной укоризной обратились к визитеру.

— Это не я, — судя по голосу, скудельник был не рад, что сунулся.

— Как вас зовут? — Роман перевел на скудельника телефон.

— Я тут вообще только убираюсь… А как вы сюда проникли?

Я вынул свой телефон и спросил:

— Сватова набрать?

Скудельник поспешно удалился.

— Кстати, о Сватове… — Аглая указала пинцетом. — Вот, посмотрите…

Пальцы на левой руке Хазина были слегка синими.

— На правой тоже.

Точно, и правая рука мертвеца перепачкана синим.

— Это чернила, — сказала Аглая.

— Пальцы? — спросил я.

— Похоже, Федя не удержался, — ухмыльнулся Роман. — Откатал… Кстати, напоминаю, пора валить — дэдкипер сейчас вовсю барабанит руководству больницы…

— Зачем ему отпечатки Хазина? — Аглая протирала руки бактерицидными салфетками.

— Он не верит, что это Хазин, — сказал я.

— Это не Хазин?! — громко осведомился Роман.

И испуганно отступил от стола.

— Что-то я не понимаю… — Аглая помахала на себя ладонью. — Это кто? Не Хазин?

Душно. Холодно, но душно, кислорода не хватает.

— Это Хазин, — сказал я. — Обычный мертвый Хазин.

— Кстати, не очень похож, — Роман осторожно приблизился и пристальнее всмотрелся в труп. — Тот Хазин был определенно повыше. Как я помню… А у него брата-близнеца нет?

Брат-близнец Хазина приехал в Чагинск, чтобы… чтобы…

Я не смог придумать, зачем брату Хазина было являться сюда. Чтобы отомстить. За что отомстить? Брату Хазина совершенно не за что было мстить.

— Не очень понятно… — Аглая уронила салфетку, тут же подняла. — Для чего отпечатки?

— Вероятно, у них в базе есть отпечатки Хазина, — предположил я. — И Федор решил сравнить — тот ли. Убедиться.

— Зачем убеждаться? — Аглая не знала, куда пристроить салфетку.

— Затем, что это может быть его брат-близнец, — Роман указал на тело.

И снова стал фотографировать.

— У него вполне мог быть брат-близнец, — повторил Роман. — Допустим, Джо. Когда Хазин умер… Я имею в виду другого Хазина, того…

Роман кивнул за стену морга. Захотелось выпить. Водка хороша зимой, с холодцом и горячей жареной картошкой, надо обязательно поддеть холодец вместе с картошкой, выпить водки — и картошку со студнем, ярчайшие вкусовые ощущения. А летом водку хорошо с рубленым укропом, хорошо с окрошкой, с жареными грибами или с холодными щами.

— Что-то я погнал… — Роман шумно вдохнул. — Душновато тут…

Оно понятно, зачем вентиляция трупу.

— А фотографий Хазина не осталось? — поинтересовалась Аглая. — Старых?

— Не знаю. У меня точно не осталось. Мне кажется, нам лучше уйти…

— Давно пора.

Роман шагнул к выходу и толкнул дверь.

— Закрыто… — растерянно сказал он.

— Надо на себя, — предложила Аглая.

Роман дернул дверь, уперся ногой в косяк, потянул. Ничего. Снова навалился, с силой, до сухожильного хруста.

— Чудесненько… — хмыкнула Аглая.

Роман не сдавался, толкал и тянул дверь, впрочем, безуспешно, в итоге констатировал:

— Господа, мы заперты с мертвецом. Этот урод нас закрыл.

— И связи нет, — добавила Аглая. — Проверьте телефоны.

Мы проверили, связь на самом деле отсутствовала.

— За линией всегда плохой прием, — сказала Аглая. — А в морге…

— Это розыгрыш, — сказал Роман. — Это… дэдкипер так пошутил. Нестареющая классика — закрыть придурков в морге… Я в кино такое видел.

Он пнул дверь. Ничего. Дверь хорошая, железная, обитая толстым дерматином, хоть запинайся. Но Роман пнул еще.

— Думаю, скоро сюда придут, — не очень уверенно сказал Роман. — Беспокоиться не о чем.

— В морг не так часто приходят, — сказала Аглая. — Если труп здесь, зачем сюда ходить?

Хазин мертв. Я приехал в Чагинск, чтобы посмотреть, как он станет плясать на сковороде, как будет юлить и предлагать деньги, но Хазин не успел толком ни сплясать, ни предложить, умер от апоплексического удара. Можно смело уезжать. Днем, на поезде с бессовестными дембелями. Утром, на автобусе с сонными старушками. Валить. Что мне здесь? Искать виновника преступления, которого, не исключено, и не было никогда? Пусть Роман ищет. Он пишет книгу, а я книги давно не пишу, у меня ивент, Луценко, у меня баба в дольмене, настоящая нормальная жизнь.

— Логично, — сказал Роман. — Попали, по ходу…

На «восьмерке» сегодня же вечером. Сесть, угнать, можно не говорить ни Роману, ни Аглае, я ведь им ничего не должен, я вольный человек со свободой выбора.

— Знаете, я этот эпизод обязательно помещу в книгу, — пообещал Роман. — Это все весьма забавно… Витя?

Я вдруг заметил, что Аглая смотрит на столы. Три пустых стола.

— Если надолго застрянем, будет где полежать, — пошутил я.

— Это точно, — сказала Аглая. — А это… это дебильные приключения…

— Классические дебильные приключения! — уточнил Роман. — Я недавно побывал точно в такой же ситуации…

— Тебя закрывали в морге? — спросил я.

— И тебя закрывали. Витя, в этом городе нас то и дело везде закрывают! Ты забыл про музей?

Действительно, забыл. Весьма, кстати, похоже. Морг, музей, в этих учреждениях немало общего.

— Неудивительно, — сказал я. — События частенько дублируются, дежавю… Это все красное смещение.

— При чем здесь смещение? — спросила Аглая.

Мне показалось, что она слегка побледнела. Наверное, я сам тоже побледнел. Прохладно. Аглая знает про красное смещение. Чудесная девушка. С ней приятно застрять в морге. Да, она же заказывала телескоп…

— Есть теория относительно красного смещения…

— Тише! — перебил Роман.

Мы замолчали, и в наступившей тишине я в который раз подумал, что Господь ироничен. А вдруг мы действительно здесь умрем? Моя биография станет украшением Энциклопедии Русской Литературы. Родился, учился, книга «Пчелиный хлеб» стала громким дебютом, впрочем, успех автору закрепить не удалось. Основал консалтинговое агентство, но в бизнесе не особо преуспел. Задохнулся в морге г. Чагинска при попытке вернуться в литературу с книгой «Актуатор Эдема». Гениально. Вот зачем я здесь. Держатель Ключа вел меня сумеречными тропами и привел в старый морг, где я скончался в компании красавицы и неудачника.

— Чувствуете?! — крикнул Роман. — Вы чувствуете?!

Я лично ничего не чувствовал. Предпочел бы быть убитым сосулькой.

— Я ничего не чувствую, — сказал я. — Кроме высокого накала идиотии. Должен признать, сегодня, друзья, мы превзошли себя.

Предпочел бы провалиться в шахту лифта.

— Да вы посмотрите же!

Роман указал на вентиляционную трубу под потолком.

— Угар идет, — сообщил Роман. — Я отчетливо его чувствую…

Аглая поглядела на меня с отчаянием.

— Нет никакого угара, — улыбнулся я. — Спокойно…

Роман попытался выбить дверь, ушиб плечо, зашипел.

— Дышать действительно тяжело… — Аглая приложила платок к лицу.

— Если бы шел угар, то мы бы уже умерли, — сказал я спокойным голосом. — Скудельник решил немного проучить московское жлобье, закрыл дверь, а сам отправился к заведующей. Скоро они вернутся. Ничего страшного не происходит…

— Но я…

— Ничего страшного, — сказал я настойчиво. — Паника ни к чему.

— В прошлый раз мы застряли в музее — это было предупреждение, — прошептал Роман. — Мы ему не вняли — и вот мы застряли в морге! Смерть в мертвецкой! Друзья, мы внутри английской пьесы!

Роман рассмеялся.

На самом деле забавно.

Нас найдут, допустим, к завтрашнему дню, к обеду. К этому времени мы угорим. Можно напоследок на самом деле лечь на столы. Во-первых, это удобно. Глупо лежать на полу, удобно лежать на столе. Во-вторых, это смешно. Когда заявится Федя, он удивится и немало. Будет еще одна загадка, ведь тот, кто нас здесь поймал, наверняка заявится посмотреть на результаты. И наверняка оставит дверь открытой. И мы добавимся к Хазину, гениальная загадка.

— Это случайность, — сказал я. — Скоро нас откроют.

Нет, отличная получится загадка. Мы трое явились в гости к Хазину, разлеглись на скудельных столах и умерли. Это пополнит коллекцию Чагинских тайн.

— Ты оставила машину возле тети! — вспомнил Роман. — Тетка хватится, поднимет тревогу…

Снаткина знает, что мы собрались в морг.

— Я оставила машину на углу, — сказала Аглая через платок. — Тетя сегодня после смены отсыпается, на улицу больше не выйдет. Так что до завтра она не хватится…

— А мама? — спросил я.

— Мама, конечно, хватится. Но вечером, часам к десяти. Машины нет… А «Смерть в мертвецкой» — это смешно… Кажется, такие стихи были…

Аглая посмотрела на Хазина.

— В духе Хармса… Пригласил лев лесных зверей к себе на день рождения, а потом взял и умер. И вот приходят гости, первым волк, увидел волк мертвого льва, обрадовался — теперь он в лесу главный, давай от счастья есть и пить — обожрался и лопнул. Приходит лиса — лев умер, а волк лопнул, как давай смеяться, остановиться не может. Смеется и смеется, бах — приступ, пискнула и померла — оборвалось что-то внутри.

Аглая печально улыбнулась.

— А последним заяц пришел. Смотрит — одни трупы вокруг — ну и туда же. То ли от страха, то ли за компанию. Издох.

— В общем, все померли, — подытожил Роман. — А потом бах — лев очухался, он-то не умер, оказывается, а в летаргию впал. Открывает глаза, а кругом одни трупаки. Пригласил, называется, на именины, смехота…

Хорошая история.

— Неплохо, — сказал я. — У меня есть знакомый поэт Эссбукетов, примерно такое сочиняет. Правда, у него не лев, а тушканчик Хохо…

— Может, почитаешь? — перебил Роман. — Аглая? Какие-нибудь настоящие стихи.

— Здесь?

— А что? Это… экстравагантно. В духе ситуации.

— Я не буду читать стихи в морге, — отказалась Аглая.

— Аглая! Ну пожалуйста!

Глупейшая идея, Рома. Наверное, кислородное голодание…

— А я однажды проводил совещание молодых писателей Южного федерального округа, — сказал я. — Там обсуждали, рифмуется ли «Геленджик» с чем-нибудь, кроме «мужик».

— Ежик, — тут же сказал Роман.

— Тогда Ё-жик, — поправила Аглая.

— Ё-жик и Му-жик, — составил Роман. — Почитай, Аглая? А то мы тут чиканемся.

— А ты, кажется, раньше плясал? — спросила Аглая. — Может, спляшешь? Чтобы мы не чиканулись?

Роман засмеялся.

— Не, плясать как-то совсем не в тему…

— Вот и молчи.

— Надо разговаривать, — возразил я. — А то сознание потеряем… Тогда точно задохнемся.

— Про что разговаривать? — спросил Роман.

— Про все, что угодно. Вот например… внутренняя секция пигмея, тема необычайно продуктивная. То есть секция внутреннего…

— Секция пигмея? — спросил неуверенно Роман.

— Да. Все по заветам. Каждый человек, закончивший выдавливать раба, должен обязательно иссечь пигмея, во всяком случае, к этому стоит стремиться.

— Я всегда так думал… Что-то долго заведующей нет.

— Может, ее вовсе нет, — предположил я. — Может…

— Витя, не начинай, — попросил Роман. — Я эти песни слышал. То, что мы застряли в морге, не значит, что мы существуем лишь в твоем воспаленном сознании, морг не место для субъективного идеализма, Витя…

— А может, вы не в моем воображении, — сказал я. — Может, мы в его.

Мы все дружно уставились на Хазина. Я, признаться, не был готов к такому повороту событий, этого еще не хватало…

— Думаю, Рома прав, хорошая пьеса получится, — сказала Аглая. — Трое совершенно незнакомых людей застряли в морге, они вспоминают жизнь…

— Фигня, — зевнул Роман. — Что за пьеса такая…

— Комедия, — сказала Аглая. — Чем дольше они в морге, тем сильнее на них действует кислородное голодание. Тем необычайнее их видения…

У Аглаи хорошее воображение.

— И постепенно они начинают понимать, что слишком уж невероятна эта ситуация. Они никак не могли оказаться в морге вместе в одно и то же время, хотя бы в силу невозможной математической вероятности этого события…

Аглая замолчала. Устала.

Ладно.

— Они начинают подозревать, что застряли не случайно, — сказал я. — Что каждый как-то связан с мертвецом, что это он собрал их с целью наказать за грехи, что выхода нет…

Я толкнул дверь. Неожиданно она открылась.

— Открыто же…

Я вопросительно обернулся на Романа.

— Закрыта была… — выдохнул Роман. — Нет, честно!

В морг ворвался свежий воздух, но тут же испортился, перестал отличаться, протух.

— Дебил… — прохрипела Аглая и выбежала из морга.

Роман подошел к двери и стал ее изучать.

— Странно… — Роман изучал замок. — Замок нормальный…

Я покинул морг и догнал Аглаю, не совсем догнал, шагах в пяти держался, она шагала подозрительно медленно. Роман остался у морга, захлопнул дверь и теперь пытался ее открыть, дверь не поддавалась.

Как ни странно, но я думал про пьесу. Нет, не комедия, вполне себе детектив, этакий классический детектив отмщения, детектив-ловушка. Некий изобретательный мститель конструирует смертельную ловушку и приглашает в нее приговоренных, и, едва первый человек вступает в ловушку, механизм приводится в действие. И с этого первого шага персонажи обречены.

Я обернулся. Роман возился с дверью.

Следует быть осторожнее, нам всем следует быть осторожнее, пойдешь по воду, а на тебя квадрокоптер обрушится. Пасть от винта квадрокоптера — это современно, собственно, достойная участь для писателя, лучше, чем от сосульки. Писатели по большей части мрут от цирроза и безнадежности, от квадрокоптера редко.

Роман продолжал возиться у двери. Случаи раздавления дверью в рядах творческой интеллигенции не единичны. А чтобы выжить в детективе-ловушке, надо не двигаться. Сидеть, смотреть перед собой, желательно подальше от электроприборов, не шастать по комнатам…

Аглая оступилась. Я прыгнул и успел подхватить, но Аглаю потянуло в сторону, и я ее не удержал, осторожно опустил на траву, перевернул на спину.

Подбежал взволнованный Роман, бухнулся рядом на колени.

— Обморок, — пояснил я.

— Какой обморок?! Откуда обморок…

— Покойники — не лучшие друзья девушек, — сказал я. — Думаю, переволновалась… Надо…

Я не очень знал, что надо, наверное…

— Главное, чтобы язык не запал, — Роман высунул язык. — И надо уши натереть, кровь к голове прильет… А вдруг у нее язык западет? Может, ложку…

— Ложка тут бессильна, — сказал я. — Это обморок, а не припадок, надо…

Я аккуратно постучал Аглаю по щекам, она вдохнула, поморщилась и открыла глаза, тут же села.

— Обморок, — успокоил Роман. — Ничего страшного, переутомление, наверное…

— Я что, отключилась? — спросила Аглая.

— Немного. От волнений.

— Я не волновалась… Там душно…

— Это вибрации, — сказал Роман. — Мы слегка одурели от вибраций Хазина — вот и результат… меня самого качает.

— Пойдемте отсюда, — предложила Аглая. — Здесь… пахнет, вы разве не чувствуете?

Мы с Романом дружно понюхали. Я ничего не почувствовал — обычный июньский воздух, с запахом пыли и хвои больничного парка, Роман же, втянув воздух, кинулся в заросли акации, его опять тошнило.

— Мне кажется, Аглая, тебе лучше… немного отдохнуть, — сказал я. — Посидим на скамеечке…

— Лучше домой… — прошептала Аглая. — Пойдемте домой…

— А дверь все-таки закрыта была, — сказал Роман, вернувшись.

— Домой, — повторил я.

До улицы Спутника добирались долго. Аглая то и дело останавливалась и пыталась отдышаться, но втянуть воздух достаточно глубоко у нее не получалось. Я склонялся к тому, что это аллергическая реакция. На грибок или… на Хазина. Психоаллергия.

Я же чувствовал себя неплохо. Немного тревожился, мысли про мстителя и ловушку беспокоили… Если это так, если некий Пилот насторожил здесь капкан, то это не морг, не котлован и не РИКовский мост, этот капкан — весь город. Чагинск, любая его улица, любой дом, каждое дерево. Вот сейчас мы придем на улицу Спутника, а машины там нет, мышеловка взведена, и от нас зависит, шагнуть в нее или отступить.

Но машина оказалась на месте, продолжала стоять на углу, и мы без лишних приключений забрались внутрь. Аглая запустила двигатель и включила кондиционер, воздух из него показался мне необыкновенно свежим, мы сидели и дышали холодным машинным ветром, и от него Аглае стало легче.

Мы сидели и дышали, я с настороженностью разглядывал растущую неподалеку капитальную березу, если такая надумает свалиться, мало не покажется.

Но береза миновала, отдышавшись, поехали к Снаткиной.

— Мне кажется, нам надо быть осмотрительнее, — сказал я. — Если честно, сегодняшний инцидент должен нас насторожить.

— Так я про то и говорю! — обиженно вставил Роман. — Дверь закрыли, а потом открыли, я ни при чем…

— Зачем? — спросил я. — Зачем открывать?

— Это тоже понятно, — ответил Роман. — Тот, кто хочет препятствовать нашему расследованию, вредит, а тот, кто хочет нас поддержать, помогает.

Логично, застрял в морге, подумай о себе, так все делают. По большому счету надо валить. Сойди с Восточного экспресса, о несчастный глупец с бакенбардами, все остальное, в сущности, полумеры.

— А я хотела вас на обед пригласить, — сказала Аглая. — Но, похоже, не получится. Без обид, ребята…

Аглая болезненно хихикнула.

— Обед…

Роман в очередной раз скривился и побледнел.

— Стой… Стой!

Аглая затормозила.

Роман вывалился на обочину и рванул в кусты, где-то на улице Дорожной.

— Ты думаешь, нас нарочно закрыли? — спросила Аглая.

— Не знаю… Могли… Понимаешь, нам надо выработать хоть какую-то стратегию, иначе… Это ошибка.

У Хазина явно не было стратегии.

— Но… Дверь могла и сама захлопнуться.

— Верно, порой у событий есть и рациональные причины.

Роман вернулся, но в машину садиться не стал.

— Рома?

— Я пешком… — сказал он. — Мне… мутит сильно… Лучше пройдусь… Воды попью…

Роман махнул рукой и направился к колонке.

Я его понимал, блевать в присутствии нравящейся тебе девушки неприлично и ломает едва зародившуюся куртуазность. Бедный Рома. Я мог его поддержать и тоже покинуть машину, думаю, он надеялся на это, но я остался с Аглаей.

И мы поехали дальше.

— Возможно, нам не стоит пренебрегать противогазами, — сказал я. — Это глупо, но лучше иметь противогаз под рукой…

— Ты купил противогаз?

Я не ответил.

— У меня противогаз есть, — сказала Аглая. — У мамы, вернее. У нее радоновая паранойя, с такой невозможно существовать без противогаза.

— У всех в Чагинске паранойя, это состояние здешнего бытия.

Аглая высадила меня возле нашей колонки. Я долго мыл руки, держал голову под струей, пил, вода была слишком вкусной. Стоило погулять по примеру Романа, но я отправился в дом, хотелось осмыслить сегодняшний бросок.

Во дворе были заметны дневные работы Снаткиной, не очень понятные — кажется, Снаткина пыталась что-то достать из земли, сначала копала канаву в сторону забора, потом повернула ее поперек, но, углубившись на полметра, устала, бросила лопату и вернулась к телевизору.

На крыльце лежала велосипедная покрышка.

На веранде рассада в обрезанных пластиковых бутылках. В июне высаживать поздно, а у Снаткиной рассада, может, табак. Табак не высаживают в канаву…

На кухне на столе стояла миска с сухим горохом, а рядом буханка черного. Если нас хотели напугать… Я не мог понять, напугали ли меня. Может, напугать и не хотели, так, дружески припугнуть. Обозначить границы. Позвали в морг, закрыли, освободили…

В моей комнате светло и чисто, в морг нас позвала Аглая.

Я лег в койку и отметил, что пружина кровати приняла форму моей спины. Роман прав — нахождение вблизи мертвеца угнетает, едва опустившись на койку, я почувствовал, как устал. Но не усну. Буду лежать и думать…

Аглая позвала нас в морг.

А Хазин наживка. Пилот взвел пружину и… щелкнул нас по носу. В следующий раз он открутит нам башку. Снаткина тоже знала…

Телефон. Я ответил. Аглая.

— Ты дома? — спросил я. — Нормально доехала?

— Да… То есть нет, не дома. Я тут стою, у колонки.

— У какой? — не понял я.

— На углу. Выходите.

— Что случилось?

— Я жду.

Я выбрался из койки. Хотел бы не выбираться. Зимой есть надежда на буран, летом лишь наводнение спасет, но Чагинск на холме, наводнение не придет. В коридоре пахло укропным маслом. Дверь в большую комнату была приоткрыта, звуки из нее доносились странные, словно Снаткина учила плеткой дерматиновый диван. Хотел оценить, но решил не рисковать, заглянул к Роману. Никого.

Я вышел из дома.

Аглая сидела в машине у колонки. Выглядела болезненно и от этого еще красивее. Больные девушки красивее здоровых, их глаза сияют, глаза Аглаи сияли.

— С тобой все в порядке?

— Кажется, да… Похоже, простудилась немного. В этом дурацком морге было очень холодно… Горло слегка болит… А Рома где?

— Гуляет, — сказал я. — Не вернулся еще, ему немного плохо…

— Понятно… Залезай, Витя.

Я сел на пассажирское место. Аглая дышала в ворот шерстяной кофты.

— Что случилось?

Аглая расстегнула кофту, достала желтый пластиковый пакет.

— Курьер.

— Дневник? — спросил я.

— Да.

Она протянула пакет. Я взял. Пластиковый стандарт А4. Внутри на ощупь книжка, обложка твердая.

— Я не открывала, — сказала Аглая.

— Надо открыть.

Аглая спрятала ладони в рукава кофты.

— Я не могу. Не хочу…

Я не стал спрашивать почему.

— Я к дому подъехала и курьер как раз… Мать видела… Пусть у тебя лучше полежит, она начнет лезть, расспрашивать… Посмотришь, что там, я сейчас все равно плохо соображаю…

— Да, само собой.

— Спасибо!

Аглая вдруг поцеловала меня в щеку.

— Тебе лучше поспать, наверное, — посоветовал я. — Сегодня буйный день.

— Да, что-то нехорошо… Выпью чай с малиной.

— Или с имбирем. И с медом. Если есть аспирин, то можно таблетку растолочь.

— У моей матери очень много меда. И аспирина.

Поцелуй в щеку — это как? Это дружеский шаг. Шаг благодарности. Непредсказуемы результаты утреннего похода в морг. До обеда в морг, после обеда рандеву над хрустальной бездной. Интересно, как Аглая относится к Черногории? В Черногории полно нашего народа, она бы вполне могла вести свои кружки там.

— А сколько ей было лет? — спросила Аглая.

— Кому?

— Матери Кости?

— Не помню, — ответил я. — Наверное, около тридцати. Да, около тридцати — она как мы… как я то есть. Таких же годов.

Про льва, кстати, неплохо. Лев очнулся, а в доме дохлое зверье и коты-сатанисты.

— Ты езжай домой, — сказал я. — Лечись. А я тебе обязательно позвоню.

Аглая кивнула, я выбрался из машины, Аглая уехала, я вернулся домой.

Звуки истязания дивана прекратились, в наступившей тишине Снаткина услышала мои шаги по коридору.

— Девке своей скажи, чтобы бежала, — сказала Снаткина, не показываясь из комнаты.

Я замер.

— Бежать ей надо, — повторила Снаткина. — А то опоздает.

— Куда? — спросил я.

— Откуда, дурак, — ответила Снаткина.

Больше она ничего не сказала. Я поспешил к себе, закрыл дверь на крючок, задвинул занавески. Света хватало, поверх занавесок пробивалась яркая полоса, она упиралась в бревенчатую стену и словно заставляла ее светиться. Я сел на койку, притянул табуретку, положил на нее пакет. В последнее время с посылками не везет…

Я вскрыл пакет и осторожно вытряхнул из него дневник.

Ежедневник. Толстая книжка в клееной обложке, разрисованной синей ручкой, изображен самолет. Вернее, космический корабль. Или флаер. Бумага тонкая и серая, но на ощупь приятная и шершавая. Плетеная шелковая закладка, самодельная, я подумал, что, скорее всего, ее сплела Аглая.

Дневник до сих пор пах дымом, наверное, оттого что хранился недалеко от печки.

Красивый почерк. И, похоже, Костя Лапшин был человеком обстоятельным — на первой странице он честно рассказал про себя: К. Ф. Лапшин, 11 лет, г. Чагинск, тел. 2–48–86, школа № 2.

Сначала я не очень понял, почему одиннадцать, потом догадался, что Костя наверняка завел дневник раньше. Впрочем, дневником его назвать было сложно, я убедился в этом на следующей же странице. Скорее, заметки. Записи располагались явно не в хронологическом порядке — имелись пустые страницы, другие, напротив, исписаны плотно, с многочисленными дополнениями, уточнениями и подробностями. Записи производились разноцветными чернилами, в некоторых случаях подчеркивались фломастером. Похоже, что Костя отмечал все интересное, что с ним происходило, вспоминалось или придумывалось. Привирал. То есть наверняка привирал, я в этом не сомневался.

На третьей странице Костя рассказывал о радио. У соседа умер дед, после которого остался мощный приемник. Костя вскопал соседу огород и забрал аппарат. Приемник оказался нерабочим, однако, просидев неделю в библиотеке, Костя его починил. Правда, выяснилось, что принимать других радиолюбителей прибор перестал, вместо этого он принимал некие электрические звуки. Через неделю прослушивания ночного эфира Костя стал находить в электронных завываниях порядок, но тут аппарат опять сгорел. Костя починил приемник снова, однако в этот раз он заработал как положено — и ловил не только радиолюбителей из Новой Зеландии, но и длинноволновые радиостанции, а электрические звуки захватывать перестал.

На четвертой странице описывалась экспедиция на Красную Пустынь с целью поимки карликового ерша, рыбку, про которую многие слышали, но никто не ловил. Костя и Максим провели день на Кондобе, которая раньше была судоходной, а сейчас перепрыгивалась с хорошего разбега, превратившись в ручей. Они поднялись на четыре километра и обловили все подходящие места особыми ультратонкими снастями. Поймали синего гольяна и двух узкорылок, но ерш не дался, хотя ловили на самый маленький крючок и насаживали мотыля. Впрочем, экспедиция зря не прошла — Максим заметил на одной из песчаных извилин пирит, что могло свидетельствовать о наличии золота. Костя предполагал организовать золоторазведочную экспедицию, состоялась ли она, информации в ежедневнике не нашлось.

На восьмой странице описывались злоключения друга Максима. Макс отправился в летний лагерь на море, но на второй день пути покрылся странными пятнами и по прибытии был помещен в изоляцию, где заразился ветрянкой и в итоге пролежал в карантинной палате полтора месяца, чуть не сошел с ума от скуки и от нечего делать вырезал из дерева собаку.

На пятнадцатой странице Костя рассказывал о приборе, который может искать золото. Он придумал, как сделать золотоискатель из амперметра и телевизионной антенны, но для этого ему была нужна золотая проволока, хотя бы двадцать сантиметров. Такой проволоки найти никакой возможности не представлялось, но у бабки Максима имелся царский червонец. Этот червонец можно было расплавить и вытянуть жилу из него, но Максим противился. Костя попробовал использовать в приборе золотую цепочку матери, однако цепочка не давала нужного сигнала, требовалась именно проволока.

Двенадцатая страница, история про секретную базу.

Максим жил на окраине и однажды заметил странную машину, она пересекла город ранним утром и съехала в лес на незаметную дорогу. Машина была явно военной или космической, очень похожей на амфибию, а на крыше торчал радар. Лесная дорога упиралась в реку, Костя не поленился и два утра подряд караулил возле дороги, убедился, что так оно и есть — примерно в пять и шесть часов с главной в лес сворачивали странные машины, почти все с локаторами. На третье утро на него напала космическая овчарка, то есть овчарка охраны космических объектов. Костя сумел отвлечь собаку рюкзаком и забрался на дерево, овчарка поджидала его час. Было ясно, что в лесу на северном берегу Ингиря находятся секретные базы.

Путешествие к ним требовало серьезной подготовки, вдоль дороги идти опасно — сторожевые овчарки забегали даже на этот берег, что уж говорить о другом. Нужен был бинокль, пугач, стреляющий перцем и махоркой для отпугивания собак, хороший компас, и, что самое главное, требовалось найти настоящие, а не поддельные карты. В этом могла помочь Глашка. Костя упросил ее проникнуть в закрытый отдел библиотеки, где как раз хранились нужные карты. Только Аглая из вредности требовала взять ее с собой. Впрочем, поход не состоялся — карты раздобыть не удалось, поскольку оказалось, что они хранятся в сейфе. Однако настырный Костя все-таки сунулся на северный берег.

Об этом походе в дневнике информации было немного. Макс в экспедиции не участвовал, поскольку накануне наступил на гвоздь. Костя перебрался через Ингирь в районе вторых песков, углубился примерно на километр и снова был атакован, однако не собакой, а шершнями. Шершни набросились на Костю организованным роем и сильно его покусали, так что пришлось отступить обратно за реку. Одного шершня Косте удалось убить, в блокноте имелся его рисунок в натуральную величину, в качестве подтверждения размеров прилагались приклеенные скотчем засушенные крылья. Со спичечный коробок размером.

Столь крупный шершень показался Косте подозрительным, и следующие две страницы посвящались его изучению. Костя пришел к выводу, что такой шершень водится в Канаде, вид этот известен своей свирепостью, и ясно, что кто-то поселил его на северном берегу не зря, а с оборонными целями.

Через две недели нога у Макса зажила, но северный берег снова остался неприступен — начались необычайно сильные дожди, и Ингирь разлился, затопив окрестности. Дожди продолжались неделю, а в верховьях еще пять дней, вода поднялась почти под Новый мост, а когда сошла, весь лес оказался затянут песком, илом и забит черным гнилым буреломом. Берега реки выше города стали непроходимы. Костя и Макс рассчитывали спуститься по течению, но резиновую лодку достать не получилось. При попытке изготовить плавсредство из камазовских камер Костя увлекся дирижаблями. Четыре страницы были посвящены планам строительства дирижабля, причем не обычного, а вакуумного. Чертежи прилагались.

Костя хорошо чертил.

Попытки построить вакуумный дирижабль привели к тому, что Костя заинтересовался летательными аппаратами. Он читал про проблему сверх- и гиперзвука, ограниченность схемы фотонного двигателя, практическую беспомощность солнечных парусов и принципиальную порочность варп-пузыря. На Новый год они с Максом и Аглаей запустили самодельный китайский фонарь, и он долетел до Дорофеева, а на каникулах Костя придумал синхронизатор.

Летом случилась метеоритная экспедиция.

В двухтысячном над Чагинском грянул катаклизм, город проснулся от грохота, и небо всю ночь светилось серебром. В «Чагинском Вестнике» писали, что над бассейном Ингиря сгорела ступень разгонного блока, однако Костя был уверен — к космонавтике этот случай не имел отношения, он полагал, что в лесу за Ингирем упал метеорит, и рассчитал, где именно.

Метеоритный поход увенчался определенным успехом. Костя и Максим отправились на велосипедах и вернулись с мешком камней, которые отыскали в лесу. В метеоритах в Чагинске разбирались исключительно в краеведческом музее, Костя и Максим оттащили мешок туда. Выяснилось, что булыжники никакого отношения к метеоритам не имеют, обычные осколки, оставшиеся после ледника. Но два камня вызвали вопросы, поскольку выяснилось, что они магнитятся и весьма неплохо. Обрадовавшись, Костя и Максим устроили в школе доклад о Чагинском метеоритном поле, однако скоро из города вернулся директор музея Бородулин. Он просверлил камни и объяснил, что это никоим образом не метеориты, а всего лишь крицы — отходы древней металлургии. Полторы тысячи лет назад вся долина представляла из себя обширное болото, среди которого возвышались редкие островки. На этих островках обитали люди шнуровой керамики, которые занимались выплавкой болотного железа. И крицы станут отличными экспонатами музея.

На тридцать первой странице неожиданно была проставлена дата.

Двадцать девятого января две тысячи первого года Константин Лапшин нарисовал в своем дневнике красный вертикальный прочерк.

Солнечный зайчик малинового цвета.

Я отложил ежедневник. Пожалуй, что и вправду холодно, не зря Аглая в кофте, а я тоже немного простыл в морге… А может, мы отравились спорами. В каждом морге полным-полно спор, мы вдохнули их и теперь умрем, как расхитители египетских гробниц. Или как Хазин. Тот, кто послал Хазина, мог заразить его грибком. Или вирусом. Чтобы Хазин заразил всех остальных, кто придет к нему. Отличная идея. Никто разбираться не будет, подумаешь, пара-тройка неудачников…

За стеной взахлеб закашляли. Вернулся.

Неприлично пьяный Роман лежал в койке, по пути он умудрился напиться в хлам.

— Витя! — Роман свистнул. — Витя, ты понимаешь?

— Понимаю…

— Нас сегодня пытались убить! — сообщил Роман, дрыгнув ногой. — Ты понимаешь, что это означает?

— Что?

— Что мы на правильном пути! Более того, мы близки к разгадке!

— Почему тогда нас не убили? — спросил я.

— А почему ты считаешь, что не убили?! — вопросил Роман. — Может, и убили. Вот мы беседуем, а часики тикают…

Роман несколько раз щелкнул пальцами.

— Нас отравили Хазиным, — сказал он. — С этим ничего не поделаешь, теперь мы тоже мертвецы… Одним махом — троих убивахом… Ловко!

Роман достал из-под подушки бутылку коньяка и стал пить из горлышка.

Я смотрел.

Коты-онанисты вступали в правый бой с котами-сатанистами. Ну и Эрп. Вайатт Эрп не звонил три дня. Или четыре. С пятницы. Я достал телефон, набрал его жалкий номер и через несколько секунд узнал, что Вайатт Эрп больше недоступен.

Глава 13. Клуб почетных гидропатов

Я уснул слишком рано и проснулся в середине ночи. Роман за стеной не кашлял, комары у Снаткиной все так же не водились, было гораздо светлее, чем вечером. Над Чагинском висела синюшная луна, впрочем, видно ее не было, она светила слишком в высоте и за крышей, я проснулся от шороха. Со вчерашнего дня я знал, что за потолком живет змея-констриктор, неприятно думать, что там змея, сколько я не закрывался подушкой, слышал шорох, даже через беруши. Отгородиться не было возможности, как и мысли о том, что констриктор может спуститься. Поворочавшись, я поднялся и раздернул занавески с рыбками. На улице ни ветра, ни звука, лунный луч, от которого блестел гравий на дороге, сверкал и белым, и зеленью, и круглыми фиолетовыми огоньками. Кажется, дорогу отсыпали щебнем с обсидианом, днем я этого не видел, а сейчас захотелось взять в прихожей корзинку, выйти, набрать обсидиана, набить лезвий, а утром отправиться в лес, идти по лесу час к северу и найти коровью челюсть; сколько бы я ни ходил в лес, каждый раз находил там челюсти. Сварить клей из рыбьей чешуи и вмонтировать в челюсть камни, у каждого приличного писателя в кармане должен лежать разноцветный обсидиановый нож. Но я не пошел гулять, а вытащил из-под койки чемодан.

Блокнот Лапшина пах дымом еще сильнее, я открыл страницу сто двадцать четыре.

Костя купил шесть лазерных указок, после чего они с Максом пытались построить модель синхронного излучателя и провести эксперимент. Для усиления эффекта Макс занял место на РИКовском мосту, а Костя отправился на велосипеде на Новый. Ровно в пятнадцать часов Костя включил синхронизатор на Новом мосту и стал зачитывать про себя выбранный абзац из наугад выбранной Аглаей книги. Макс сомневался в самой научности проводимого опыта, но Костя утверждал, что опыт самый что ни на есть объективный — ни он сам, ни Макс не знают, какую книгу выберет Аглая.

Макс, сидевший в это время на РИКовском, достал толстую тетрадь, включил свою часть синхронизатора и стал записывать то, что приходило ему в голову.

В пятнадцать двадцать Костя перестал читать книгу, сел на велосипед и отправился на РИКовский. Макс дожидался. Он отдал Косте листок, на котором было записано: «Юла. Пулемет. Осьминог».

Костя обрадовался. Потому что синхронизатор работал. Да, Макс не смог воспроизвести складный отрывок, он услышал несколько слов, странных, не связанных. Но эти слова были из книги.

Костя был весьма обнадежен полученным результатом — самый обычный лазер из указки позволял осуществлять доказательную синхронизацию на расстоянии семи километров. А если использовать лазеры помощнее, например из военных целеуказателей, то можно добиться необыкновенного результата.

В этом месте Костя поставил пять восклицательных знаков.

После опыта по синхронизации характер дневника изменился. Костя резко перестал излагать свои фантастические идеи и теперь писал о разном.

О том, что видел у одной тетки сотовый телефон и он работал — тетка разговаривала с Москвой. Тетка сидела на скамейке в парке, а это значит, в парке есть полосы, где сотовая связь ловится. На самом деле она давно есть, на телевышке установлен передатчик, но работает он по секторному принципу.

О том, что Аглая неправильно дрессирует кота, рано или поздно такой кот нападет на хозяина, особенно ночью, вцепится в сонную артерию.

О том, что зря отец Максима купил видеомагнитофон — через год никаких видеомагнитофонов не будет, все перейдут на лазерные диски. Что они с Максимом ходили в казначейство, где работает Максова троюродная сестра, гоняли «Фол», жаль только раз в месяц можно, очередь вперед расписана, отличная игра. Что Макс дурак — ему сестра предлагала всего за тысячу рублей купить в том же казначействе списанный компьютер, а пока он думал, компьютер ушел к Воронцову.

Ругался про станцию «Мир», что нельзя ее затоплять, лучше отогнать в открытый космос. А потом писал, что так наверняка и сделали, а синие камни в небе — это все надувательство, а сама станция летит к Нептуну.

Писал про роботов, в ближайшие десять лет роботов станет больше. Кухонные роботы, строительные роботы, роботы-пылесосы, подводные роботы-крабы, роботы-комбайны.

Про солнечные батареи. Они чрезвычайно распространятся, но не такие, как сейчас, а в виде краски: можно покрасить любой забор — и электричество станет добываться само. Все ровные поверхности такой краской станут покрывать.

Про то, что вредная Аглая занимает все интересные книжки в библиотеке, сама их медленно читает, а другим не дает, так нечестно.

Про то, что он видел, как на третьих песках в пляж ударила толстая, с руку, молния, а потом он нарочно проверил весь песок — и не нашел ни одного фульгурита, хотя почти два метра раскопал, значит, врут.

Костя писал. Красный прочерк повторялся. Иногда его не было несколько страниц, но он все равно обязательно проявлялся: то с краю листа, то в углу, то посередине, там, где сходились страницы, то прятался за буквами, сливаясь с ними.

Колибри. В мае Костя отправился за строчками и набрал полкорзины отборных и мясистых, потому что знал места. А еще он видел колибри. В зарослях шиповника порхали две штуки, самые настоящие, радужные зеленые птички. На всякий случай Костя проверил в библиотеке — колибри на самом деле встречались в их краях, легких птиц заносило сюда циклонами, особенно по весне. Максим в колибри не поверил совершенно, сказав, что Костя спутал колибри с бронзовкой. В шиповнике всегда полно жуков-бронзовок, они там любят жить. Костя стоял на своем, ну и подрались. Костя решил доказать, что колибри в Чагинске случаются, и целую неделю после уроков караулил в шиповнике с сачком. Он еще несколько раз видел птичек, но поймать их не удалось — были слишком шустрые. Но он нашел перо. Макс в перо тоже не поверил, сказал, что это крашеный воробей. А Аглая поверила. И сказала, что она тоже иногда видит колибри.

Колибри заинтересовали Костю, он изучал их внимательнее и пришел к выводу, что сделать робота-колибри несложно, в ближайшие десять лет такие наверняка появятся, и им найдется широкое применение, например собирать мед вместо пчел, опылять поля, охотиться на вредителей сельского хозяйства, на тех же колорадских жуков. А заряжаться такие птицы будут от солнечных батарей в крыльях.

За двадцать страниц до конца блокнота записи исчезли. Наверное, Косте надоело заниматься дневником. Иногда он, впрочем, записывал время или делал пометки из нескольких букв. «ГБД», «ОРТ», «СДО», «ТД», «ГАВ» и другие. Я пытался разобраться с этими сокращениями, однако быстро понял, что это бесполезно. Возможно, в этих буквах смысл отсутствовал вовсе. Не исключено, что Костя писал их нарочно.

Между страницами с «СДО» и «ТД» я нашел фотографию Аглаи. Ту самую, Аглая сидела у окна и увлеченно ела арбуз. На лице у нее было выражение совершенного счастья, Аглая не замечала ничего, кроме арбуза, фотографа не замечала. Снимок был сделан исподтишка.

Фотографию Аглаи с арбузом я из дневника забрал. Отдам ей, у нее наверняка такой нет. Забавно. Жил-был мальчик Костя, жил, придумывал синхропривод и роботов-колибри и не предполагал, что жизни у него почти не осталось. Вел дневник. Я уже хотел закрыть этот дневник, но между пустых страниц увидел еще одно сокращение.

SN.

Английская аббревиатура, я подумал, что она, в отличие от русских, вряд ли случайна. Интернет работал с перерывами, пульсировал, то пробиваясь к дому Снаткиной уверенной четверкой, то сползая до вялых двух палок. Но кое-что выяснить удалось.

Олово. Stannum. Металл, необходимый для восхождения звездной меди. Костя мог найти его самородные крупицы в одном из ручьев, собрать их в щепоть, смешать с пиритом, сплавить в блистающий орихалк, а он, растянутый в острую тончайшую проволоку, мог ловить на себе трепет звенящих звездных нитей.

Say Nothing. Нечего сказать. Вряд ли Костя семнадцать лет назад был знаком с этим выражением. Мог по ошибке взять книгу на английском языке, выписать понравившееся выражение.

Sanitary. Санитарный. Гигиенический.

Я час потратил на попытки определить, что такое SN, глаза заболели, я их закрыл, и позвонила Аглая.

Скоро десять, и выяснилось, что Аглая звонила в пятый раз, я отчего-то не слышал. Я ответил. Аглая просила приехать и обещала кашу, Надежда Денисовна наварила овсянки, и съесть ее в одиночку не было никакой возможности. Обещал помочь.

Я осторожно выглянул в коридор. Комната Романа была закрыта, сам Роман храпел. Снаткиной не слышно — или спала, или, вернее, отправилась по магазинам.

Поехал к Аглае. На Сорок лет Октября прорезалось радио, передали грядущую погоду — к Центральной России сползал циклон, обещали дожди и похолодание, переменный ветер. На улице никакого ветра, пыльные кусты и пыльные окна домов, народа нет, собак нет, тополиный пух. Может, у всех чагинцев аллергия на пух, сидят по домам; в постигшей город неподвижности путь «восьмерки» выглядел необычно — игрушечная машинка катилась по городу-раскраске, раскрашивали, правда, его давно и неумело — краски выгорели, дома и крыши перекосились, заборы плясали. В ограде Черпаковых стояло корыто с серой глиной, крыльцо было полуразобрано, торчали гнилые доски и ржавые гвозди. Я постучал в окно.

— Открыто, — отозвалась Аглая.

Я толкнул дверь, поднялся по ступеням на веранду. На столе возле окна стояло несколько банок со свежесрезанными золотыми шарами, Аглая лежала на диване, закутавшись в плед.

— Как самочувствие? — спросил я.

— Нормально. Голову крутит, а так ничего. Кашу будешь?

Я не стал отказываться, иногда и поесть надо.

— На столе, — махнула рукой Аглая.

Между цветов виднелась кастрюля, закутанная полотенцем, рядом расписная деревянная ложка и явно самодельные глиняные миски. Я зачерпнул каши, наполнил миску с пучеглазым ершом, сунул в микроволновку, нажал «старт». Ничего.

— Электричества нет, — пояснила Аглая.

— Опять?

— В электросетях что-то сгорело… К вечеру обещали дать. Есть спиртовка, сбоку там.

На полке рядом с микроволновкой действительно обнаружилась спиртовка.

— Это от фондюшницы, — пояснила Аглая. — Мой бывший подарил маменьке фондюшницу. Теперь вот спиртовка осталась… Там и спички рядом, тащи сюда.

Я принес спиртовку, спички и миску с кашей.

— Мой бывший был горнолыжник, — сказала Аглая. — Очень любил сыр…

Она поставила спиртовку на табуретку, на спиртовку установила миску с кашей, принялась разжигать огонь. Делала это совершенно бестолково — чиркала спичку и тут же совала ее в фитиль. Фитиль не разгорался.

— Любил сыр, разбирался в сыре, в шоколаде и в часах…

Спиртовка не поддавалась.

— Все время этот сыр покупал, и просто так его нельзя было есть, только правильно, только по пятницам. Я тоже начала в сыре разбираться… Не горит.

Аглая пощелкала пальцем по спиртовке и снова попробовала поджечь.

— Овсянку можно и холодной, кстати, есть, — сказал я. — Моя бабушка нарочно варила овсянку очень густой и резала потом как хлеб, намазывала вареньем — и вперед.

— Огонь не горит, — сказала Аглая. — Спички паршивые…

— Это циклон. Или антициклон. Когда антициклон, все горит плохо. И кровь из носа.

Я зачерпнул кашу и попробовал.

Классическая овсяная каша. Без лишних ингредиентов: ни приторных цукатов, ни неуместной ореховой композиции, отсутствуют модные семена льна или киноа, соль и сахар сбалансированы. Легкая нотка топленого масла. Отруби в умеренном количестве, причем, похоже, добавлены не специально, а присутствовали в помоле. Овсяный вкус уверенный, текстура плотная.

— Пожалуй, поем, — Аглая взяла ложку. — Чур, я с северной части…

Аглая ела с северной, я, получается, с южной, каша была кстати, не ел уже давно, овес помогает от печени. И от глаз.

— С электричеством проблемы, — пожаловалась Аглая. — Аккумулятор на машине за ночь разрядился, хотела маму подвезти, не завелась.

— У меня тоже с утра еле ворочалась. Значит, долетели.

— Кто?

— V-коптеры, — ответил я. — Занесло из Финляндии. Антициклоном.

Аглая замерла с ложкой.

— V-коптер — это пауэрбанк наоборот, не заполняет энергией, а выкачивает. В Европе это проблема — они целыми стаями летают. Садятся на капот — и весь заряд за ночь выбирают.

— А потом что с электричеством делают?

— Продают. В Европе можно продавать электричество на специальные станции. Народ арендует себе такие дроны и отправляет их на промысел, вот и к нам залетели.

Аглая стала недоверчиво жевать кашу.

— Там даже мотовампиры есть, — продолжал я. — Ночью по улицам едет такая тележка, приближается к электромобилям и потихонечку качает.

— И как этому противостоять? — спросила Аглая.

— Надо устанавливать датчик движения и форсунку с маслом — чтобы отпугивать.

— Ну не знаю…

Аглая выела в каше кратер и теперь аккуратно его углубляла. Я предпочитал есть квадратами.

— Я думаю, у нас такие квадрокоптеры бы обязательно заметили, — сказала Аглая. — Вряд ли.

— А кому замечать? Людей-то нет. Куда ни еду, везде пустынь.

— Да, нету… — Аглая отложила ложку. — Наелась что-то…

Аглая вернулась на диван и забралась под плед.

— Народу убавилось, — сказала она. — Рассосались. Разбежались то есть, восемь тысяч осталось… Или семь.

— Раньше двенадцать было, — напомнил я.

— Раньше да… Слушай, а у тебя сохранилась та книга? Не книга то есть, а материалы, что ты собирал. Про Чагинск?

— Где-то… в архиве, — ответил я. — «Чагинск: путь труда и созидания». Помню, здесь был «Музлесдревк», шикарное название, выжжено в моей памяти кипящей кислотой своей гениальности.

Аглая отложила ложку и сказала:

— Хорошее. А еще «Стеклозар» — там изоляторы собирали. Названия, это да…

— Хорошее название придумать сложно, — сказал я. — Название — это полдела… Хотя Пушкин с этим не заморачивался.

Я доел кашу и тоже положил ложку на стол. Поближе к ложке Аглаи. Приличный человек не может любить сыр. Сыр любят всякие полупокеры.

— Давно, кстати, спросить хотела — Чичагин вообще был? Или вы с Хазиным и его придумали?

— Был. Но не здесь, там, в Заингире… А где Надежда Денисовна?

— Работает. Сегодня районный день.

— А ты как? Может, проедемся? Покатаемся по району — районный ведь день.

— Чичагинск — нормальное название, — сказала Аглая. — Рому, может, возьмем?

— Лучше его сейчас не трогать, он вчера… слишком самоотверженно лечился. Пусть отдыхает.

Любовь к сыру — верный признак низшего сословия.

— Ясно. Куда поедем?

— Поедем на Новый мост, постоим, подышим. Или там рыбаки?

— Не знаю… Рыбы не осталось, откуда рыбаки?

Рыбаки упертые люди, подумал я. Они рыбачат, даже если нет никакой рыбы. В рыбалке важен процесс.

— Тогда на Новый мост.

Аглая завернулась в плед поплотнее, закрыла дом, и мы направились к моей «восьмерке».

— Рыбы нет… Чем тогда занимаются чагинские дети? — спросил я. — Мы все время на рыбалке загорали, рыбалка — детский народный обычай. А сейчас?

— Дома сидят, играют… По окрестностям родители не пускают, да и уехало много. Мать говорит, первый класс с трудом набирают.

— Радон?

— Радон. Но и тот случай повлиял. Сам понимаешь, слухи.

— Какие, например?

Мы стояли возле «восьмерки». Аглая бледновата. Вчерашний обморок. Плюс годы отравления сыром.

— Ну, про психа. Что будто это не приезжий детей забрал, а из местных кто. Все немного напряглись… Меня бабка тоже тогда из города отправила. Потом все окончательно развалилось, молодежь поразъехалась… Короче, детей в Чагинске мало.

— Но библиотеку не закрыли.

— Три раза пытались. Зинка вроде как отстояла… А это что?

Аглая указала на капот «восьмерки».

— Следы присосок. Здесь электричество откачивали.

Аглая вгляделась внимательнее.

— Ну да, похоже…

От сыра гниют кишки. Пропагандировать питание сыром могут лишь исключительно подлые люди.

— Садись, — я открыл дверцу.

Аглая села в машину, я устроился за рулем, запустил двигатель, поехали на Новый мост.

— Ты, между прочим, назвал меня малолетней дурой, — сказала Аглая.

Мы вырулили на Советскую.

— А ты меня, кажется… говнописателем, — сказал я. — И алкоголиком.

— Я была неправа. А дура — это точно.

У Аглаи сделалось очень печальное выражение лица.

— Ну, ты была недалека от истины, надо признать. «Пчелиный хлеб» меня прикончил. Первая книга в столь юном возрасте… Дальше тишина. Пробовал еще про зомби… но они оказались слишком живучими. Одним словом, классическая история одноразового писателя, ничего не поделаешь, такое случается достаточно часто.

Повернули на Набережную.

— А у меня тоже классическая одноразовая история, — сказала Аглая. — Настолько одноразовая, что рассказывать неинтересно. Неоригинальная история.

Ее бывший любил сыр.

— Жизнь всегда неоригинальна, — заметил я. — В молодости это страшно, и ты изо всех сил сопротивляешься, хочешь выделиться, но с годами… одним словом, постепенно успокаиваешься. И смотришь на мир… иначе.

Мимо бывшего военного городка. Пять трехэтажек, две пятиэтажки. Заросшие гаражи.

— То есть литературой ты больше… не занимаешься?

— Занимаюсь. Но теперь я по издательской части. Издатель — это поумневший писатель.

— Ты издатель?

Я вдруг обнадежился, что сейчас Аглая попросит издать ее поэтический сборник, я издам, устрою презентацию…

Но Аглая ничего не сказала.

— У нас там есть такой поэт Иван Уланов, детские стихи сочиняет, так я издал две его книжки.

— Ого! И про что стихи?

Съехали на бетонку.

— Про Дросю Ку, — ответил я. — Это такой сквозной персонаж всех его произведений. Есть еще Котик Жо, Тушканчик Хохо, другие герои… Утконос Кирилл…

Аглая слушала не реагируя.

— Одна книга «Как я ходил в планетарий» называется, другая — «Взбучка в пути», примерно так…

— «Взбучка в пути»?! — очнулась Аглая. — Это заслуживает… А ты помнишь хоть что-нибудь?

— Там такая… саркастическая поэзия для разных возрастов… Необязательная, разумеется, в духе ленинградского авангарда восьмидесятых.

Из-за поворота показался Новый мост.

— Вроде: «С утра проснулась Дрося, проснулся Котик Жо, поели ананасов, давай играть в пти-жо».

Аглая рассмеялась.

— Это неплохо, — сказала она. — То есть это так плохо, что даже неплохо. Но никакой не авангард. И этот… Уланов популярен в Краснодарском крае?

— Пожалуй, да. Его дважды били. На съезде кондитеров, ну и сварщики еще.

— Поэта били сварщики? — удивилась Аглая.

— Это не такая уж редкая ситуация, — сказал я. — В жизни сварщики довольно часто бьют поэтов…

В небе над Новым мостом колыхался синий мираж, из перегретого влажного воздуха выступала то ли скала, то ли небоскреб сложной формы, то ли исполинское дерево, подпирающее эфирную твердь.

— И за что они его? — спросила Аглая.

— За высокое звучание гражданственной лиры, — ответил я.

Аглая хихикнула.

— Нет, конечно, за слабоумие. Уланов поспорил с мужиками, что за десять минут сочинит стихи про их нелегкий труд. И сочинил.

— Представляю…

— Ну да. Надо признать, за дело всекли, Ваня, случается, краев не видит. Примерно так…

Друзья, скажу вам просто,

Без всяких лишних фраз,

Сегодня бенардосишь,

А завтра…

— Понятно-понятно, — оборвала Аглая. — Это плохо, за такое надо бить!

— Так и сделали.

Я остановил машину метров за сто до моста, хотелось взойти на него пешком, как раньше.

— Новый мост, — с выражением произнес я. — Построен в тысяча девятьсот восемьдесят лохматом году как дублер мосту имени Районного исполнительного комитета. Новый мост представляет из себя стандартную конструкцию, о которой сказать совершенно нечего.

— Через него даже невест не таскают, — сказала Аглая. — Он несчастливым считается.

— Почему?

— Не знаю…

Мы направились к мосту. Признаться, на секунду у меня промелькнула мысль подхватить Аглаю, но я подумал, что это будет глупо.

Новый мост не изменился, разве что перила покрасили в синий, я точно помнил, что раньше они были коричневыми. Сам Ингирь здесь обмелел, прежде я никогда не видел с моста дна, сейчас же река разделилась на два рукава, между которыми намыло отмель, успевшую порасти кустарником.

— Обожала в детстве плевать с моста, — сказала Аглая.

— Все обожали. Мосты для того и строили, чтобы с них плевать. Мосты, башни — есть борьба с гравитацией, человек побеждает гравитацию и плюет на нее… Это абсолютно инстинктивное действие. С мостом можно придумать много подвижных игр — например, кинуть стеклянную бутылку, а потом соревноваться, кто первый ее камнем разобьет.

— А можно еще спички пулять, — сказала Аглая. — Особенно вечером красиво получается. Однажды Макс притащил охотничьи, они на дне реки горели!

— Забавно…

— А одна спичка у меня к пальцу прилипла! Так на нем и сгорела! Я на всю реку орала! Смотри!

Аглая показала белое пятно на большом пальце.

— Читал? — спросила Аглая. — Дневник?

— Посмотрел.

— И?

— Ничего особо страшного там нет, — сказал я. — Обычные фантазии, многие в детстве придумывают. Я сам придумывал… про всякое…

Аглая достала коробок, вытряхнула спичку, прижала ее к абразивной стороне, взмахнула рукой. Спичка вспыхнула и полетела вниз, оставляя за собой дымную спираль.

Чагинск-стайл.

— А мыло ты случайно не режешь? — спросил я.

— При чем здесь мыло?

— Да нет, просто так…

Аглая запустила вторую спичку.

— Дневник с тобой?

Я достал ежедневник Кости.

— Знаешь, почему я так и не решилась прочитать? — спросила Аглая. — Не из-за страха…

Она сунула спичку в зубы.

— Мне не особо хочется это читать, если честно. Понимаешь, я… немного причастна к тому, что произошло. В чем-то… виновата… но… короче, получилось как получилось…

— То есть?

— Это было шуткой…

Аглая грызла спичку.

— Костик фантастики начитался. Все в библиотеке перечитал, вот и… увлекся немного. Вернее, не немного… у него идеи всякие были…

— Я это понял.

Аглая сломала спичку.

— Стал двигатель изобретать, — Аглая улыбнулась. — Слава богу, не вечный. Хотя… Может, лучше бы он изобретал вечный. Но он изобретал другой. Для мгновенного перемещения.

Аглая щелкнула пальцами.

— Прыжковую машину, — сказала она. — С утра в библиотеке торчал, читал все технические журналы подряд, думаю, в них и подцепил завихрение. Талдычил про потоки, искривления, тогда эту ерунду везде печатали. Макс с ним тогда реже стал общаться, не знаю… может, чувствовал…

Аглая замолчала.

— Чего чувствовал? — спросил я осторожно.

Аглая чиркнула и тут же приложила спичку к бетонному блоку, спичка вспыхнула, пристала к отбойнику и стала обгорать.

— Мы так к потолку приставляли, — сказал я. — Все подъезды были в ляпах…

— Ну да… Кстати, Макс однажды так в школе приставил, так его отца заставили весь туалет перекрашивать…

Спичка догорела, оставив на бетоне черную подпалину.

— Костик странный был в том году, — сказала Аглая. — Болтал про этот бред — пульсации, коллапсы, струны. А мне все эти коллапсы были…

Аглая запустила с моста очередную спичку.

— Я его в кино позвала — тогда еще «Дружба» работала, он пришел, но весь фильм про свою ерунду молол, хотел, чтобы я в его дурацком эксперименте участвовала. Типа он будет читать на мосту случайную книгу, а на другом мосту Макс станет записывать в тетрадь все, что ему придет в голову. Просил взять книгу из новых, главное, чтобы он ее не читал и интересная.

— И что?

— Я была умной и вредной, — сказала Аглая. — Я принесла Косте вечером «Экспедицию в преисподнюю». Само собой, он не удержался и ее прочитал, до утра читал. Я же Костю сто лет знала и не сомневалась, какой эпизод ему понравится больше всего. Поэтому к трем часам я поехала на РИКовский мост. Макс там уже торчал, я предложила ему немного проучить Костика. И он записал…

— Юла. Пулемет. Осьминог.

Ну да. Как иначе.

— Точно, — вздохнула Аглая. — Подло… Само собой, подло…

— На него произвело впечатление, — сказал я.

— Я знаю.

Аглая, несмотря на бледность, покраснела.

— Костя вдохновился испытаниями и собирался провести другие. Мы как раз должны были отправиться в поход…

Аглая потрогала щеки.

— Вот поэтому я и чувствую…

— Хотел у тебя кое-что спросить, — перебил я. — Нашел одну штуку.

Я открыл блокнот.

— Вот, — я указал на SN. — Непонятно, что это.

Аглая вгляделась в буквы.

— Юг и Север?

— При чем здесь… — Аглая щурилась. — Север вряд ли… Северо-юга же не существует… Может быть, Снарк?

— Снарк?

— Ну да, Снарк.

— Снарк, как у Кэрролла? — уточнил я.

— Точно. Я же говорю, он все журнальные подшивки перечитал. «Науку и жизнь», «Юный техник», «Технику — молодежи». А «Охоту на Снарка» как раз в «Технике» печатали… Он его, кстати, мне притащил почитать…

Неожиданно Аглая запрыгнула на высокий бетонный бордюр, отделяющий проезжую часть моста от тротуара, тряхнула волосами, вскинула руку и с яростным напором продекламировала:

«Just the place for a Snark!» the Bellman cried, As he landed his crew with care; Supporting each man on the top of the tide By a finger entwined in his hair.

— Нормально…

— Ага. Я же тогда как раз собиралась «Охоту» декламировать, но бабушка запретила. Типа приличные люди соберутся, начальство, читай что-нибудь отечественное, классику желательно, чтобы всем понятно было…

— И ты прочитала Ломоносова, — сказал я.

— И я прочитала Ломоносова.

— Ломоносов неплох. Я бы сказал, хорош. И очень похож…

— А это что?!

Аглая смотрела в блокнот.

— Там есть крылья шершня, — стал объяснять я. — Осторожно, ими можно порезаться. А ты помнишь, как его шершни покусали?

— Нет, не шершни, это вот что…

Аглая отобрала блокнот и открыла последнюю страницу.

К внутренней стороне обложки прозрачным скотчем была приклеена карта памяти.

Вчера я умудрился ее прохлопать, как я умудрился ее прохлопать…

С Нового моста неплохой вид. Долина Ингиря уходит к городу, городской холм с этой стороны виден отчетливо, и отсюда он действительно похож на рыбу. По левому берегу темный ельник, по правому затянутые дикой березой луга. В эти дни ветер словно остановился, в природе прекратилось движение, вот где прячется Снарк.

— Костя оставил нам карту памяти, — сказала Аглая. — Там, наверное, что-то важное…

Голова. Ниже затылка возникла неприятная тугая тяжесть. Там обязательно найдется важное. Я не хочу про это важное знать, я хочу бежать…

— Вряд ли, — сказал я. — Карты тогда едва в ходу были… или вовсе еще не было их… а эта микроформата. И современная. Так что это не Костя.

— Не Костя?

— Нет. Это Пилот… Тот, кто прислал кепку. Это посылка.

— Ну да, понятно… — Аглая растерянно огляделась. — Мы же обсуждали дневник… А как карта попала в блокнот? Это же… Как он это сделал?!

Я сел на бордюр. Бетон успел нагреться, на теплых камнях очень полезно сидеть от костоеды, от скорбута и пеллагры, хлорофиллу мне, хлорофиллу.

— Думаю, у него… большие возможности. Если он вот так… взял — и подложил.

Я подцепил ногтем скотч, отклеил от него карту.

— Ты уверен?

Прекрасная девушка взволнована.

— Выбора нет, — сказал я. — Нам ее прислали не случайно, думаю, отрицать это бессмысленно.

Покупая билет в сторону Чагинска, ты вступаешь на тропу неизбежности.

Аглая села рядом.

— Если мы эту карту, допустим, выкинем, — я указал на реку. — То мы никогда не узнаем… Потом, если мы избавимся от этой карты, то Пилот…

— Кто такой Пилот?

На тропу безысходности.

— Роман считает, что за нами наблюдают с квадрокоптера, — я указал пальцем в небо. — Он называет наблюдателя Пилотом. Так вот, если Пилот узнает, что мы пренебрегли его помощью, он… Не знаю, что он предпримет, но, судя по всему, ресурсы его достаточны. Кстати, Аглая, ты не звонила подруге? Той, что отправила дневник?

— Еще вчера. Спросила, как дела, как дома, она ответила — все в порядке, цветы полила… Ничего необычного. Ты думаешь, он мог приклеить карту еще в моей квартире?

— Вполне, — сказал я. — Это самое логичное. Проник в квартиру, нашел дневник. Есть вариант, что он вклеил карту сегодня ночью. Вчера я как-то не задумался пролистать дневник до конца…

— Думаешь, он здесь, в Чагинске? — прошептала Аглая.

Я не ответил.

— Он мог перехватить курьера, — сказала Аглая. — Непонятно, правда, зачем…

Я достал телефон. Снял крышку, вставил карту в слот. Запустил галерею.

Есть еще шанс. Я мог бы не открывать посылку с кепкой. Я мог уронить телефон, он бы упал с моста и лежал бы на дне. Я открыл первый файл.

Дохлые комары, коричневая лапа жука, свет справа, пыль, занозы, таблетка.

— Что это? — спросила Аглая.

— Подоконник в гостинице, — ответил я. — Вернее, щель в нем.

— Но это…

— Да, снимок Хазина. Он сделан в моем номере.

Я листал галерею дальше.

Продавец дрелей на крыльце. Крыков в магазине, покупает вино. Улица Советская, кусты… Порыв ветра — и они смотрят, и Хазин это поймал.

Лес. Солнце светит сквозь деревья, много деревьев, и если смотреть долго, то различаешь фигуру на самом краю, но если всмотреться получше, убедишься, что фигуры нет.

Много снимков вокзала.

Я.

Я сидел в на скамейке и улыбался.

— Да уж, — сказал я.

— Что-то ты паршиво тут выглядишь, — сказала Аглая. — Сейчас лучше…

— Это от пьянки. Тогда мы почему-то пили…

Я не помнил этого. Как я сидел на скамейке и улыбался, улицу тоже не узнавал.

Что-то черное в холодильнике… Бобер, его принесла женщина… не помню, как ее звали.

Зинаида Захаровна с подносом. Памятник.

— Как ты думаешь, почему они поменяли Чичагина на Пересвета? — спросила Аглая.

— Не знаю… Скорее всего, из-за пиара. Пересвета знают все, кто знает Чичагина? Впрочем, в итоге и Пересвет проиграл. И постамент на Центральной площади пуст.

— Победила пустота? — спросила Аглая.

— Пустота всегда побеждает. Хотя бы в силу того, что она непобедима.

Пошловато, но актуальности не утратило.

Лестница… Лестница библиотеки. Концерт Воркутэна. Открытие котлована. День Города. Река. Федор.

Я листал фотографии, их было слишком много.

— Полторы тысячи снимков, — сказал я. — Лучше загрузить в ноутбук, на телефоне плохо видно. Не очень ясно, что искать… Но наверняка есть что.

Как я умудрился вчера пропустить эту карту?

— Хазин уверял, что снимки утрачены, — сказал я. — Клялся, что у него украли ноутбук… Вероятно, Пилот каким-то образом убедил Хазина передумать…

Аглая подобрала кусок асфальта и швырнула в реку. Не булькнуло.

— Мостник поймал, — заметила Аглая.

Пилот догнал Хазина на безлюдной дороге. И убедил Хазина на безлюдной дороге. И теперь у нас есть фотографии.

— Что станем делать? — спросила Аглая.

— Дома просмотрю их повнимательнее. Мне кажется, Пилот…

Рома. Он вполне мог. Он приехал раньше меня, Федор встретил его на перроне и сделал безотказное предложение.

— Похоже, он любит поиграть, — сказала Аглая. — Это же явно игра… Он словно нас проверяет, тебе не кажется? В нужный момент подбрасывает улики… Вернее, хлебные крошки. А может, это испытание?

— Какое испытание?

— Не знаю… Все слишком быстро происходит…

Очнулся телефон, Аглая ответила. Слушала, наверное, с минуту.

— Мама, — пояснила Аглая. — Раньше с работы вернулась. Нервная в последнее время, звонит постоянно, беспокоится…

— Тогда поедем.

Я спрятал телефон во внутренний карман, застегнул на молнию.

— Как ты думаешь, а что на самом деле нужно Пилоту? — Аглая не торопилась.

— Трудно сказать. Но твоя версия мне нравится.

— Про испытание?

— Про игру. Все очень смахивает на развлечения психопата. Поймал лягушку, тычет в нее веточкой, смотрит, что получится…

— Может, замысел в том, что мы сами должны что-то понять? — предположила Аглая. — «Правда или действие»?

— Может. А может, он действительно псих. Клинический. И все это… пена поврежденного разума…

Аглая плюнула с моста и сказала:

— Устала думать, голова болит.

Хотели подышать воздухом, но стало сильно хуже.

— Может, еще куда съездим? — предложил я.

— Здесь некуда, — ответила Аглая. — Лучше домой…

Мы отправились к машине.

Я сел на водительское место, Аглая рядом.

— Моя мама уговаривает всех разводиться в декабре, — сказала Аглая. — Это стабилизирует статистику.

Я не знал, что на это ответить, развернул машину, поехали в сторону города. В зеркале заднего вида распадался мираж, похожий на небоскреб, расслаивался в зыбь, воздух шевелился, словно живой, отчего казалось, что мост задирается кверху, взлетает, как горнолыжный трамплин.

Я прибавил скорости, через минуту свернул с асфальта на бетонку, колеса загрохотали на стыках.

— Погоди, — попросила Аглая. — Что-то… опять уболтало…

Я соскочил с бетонной колеи и принял к обочине.

— Укачало… — повторила Аглая. — Ерунда какая, если сама за рулем не сижу — укачивает сильно… Минутку…

Земляника. Прямо у обочины.

Аглая опустила стекло и стала дышать.

В июне всегда земляника. Можно попробовать набрать в крышку от термоса. Или купить. Надо сходить на рынок, тут остался рынок? Туго соображаю, похоже, давление. Или полнолуние. Луна притягивает воду, эпилептикам выкручивает мозг, душу мою объяла привычная полуденная печаль. Интересно, можно ли сделать лунного заместителя? Болвана из баллистического геля, которому будет рвать голову вместо меня, которому вместо меня вырвут горло в ночь голодного Гренделя. Снаткина должна в этих вопросах разбираться, столько лет прожила, завзятая жиличка. Хотя у нее вроде бы волшебная ложка… Ложка жизни против кропила смерти, белая береза, чугунный батискаф.

— Глаза болят, — сказала Аглая. — И голова…

— Тогда постоим.

— Да нет, это я так… Домой неохота, — объяснила Аглая. — Мама в последнее время невыносима, причитает, плачет…

— Над твоей судьбой? — уточнил я.

— Ага. Я тотально не оправдала ее надежд.

— Каждый приличный человек не оправдывает надежд своих родителей, — успокоил я. — Родитель видит в ребенке улучшенное продолжение себя, от этой участи надо уклоняться всеми силами.

— А если не в ту сторону уклонишься?

— Естественного отбора еще никто не отменял, — ответил я.

У Аглаи нетерпеливо зазвонил телефон, поехали в город. Чтобы утешить ее, я рассказывал про то, что естественный отбор не биологическое, но и мощное социальное явление и у человека, в сущности, выбор небогатый — продолжать углублять и расширять фамильную норку либо рвануть подальше от чудесных здешних мест, рвануть с весьма сомнительными перспективами, скорее всего, проиграть, вернуться хромым, побитым и без всяких пенсионных перспектив, по протекции дяди устроиться в кочегарку и встать в очередь на место в шиномонтаже… до полосы прибоя добирается самая шустрая и везучая черепашка, одна из сотни.

— У меня не получилось, — сказала Аглая. — Но я не очень расстраиваюсь, я понимаю… Это нормально, бесы перекрестка тоже хотят есть…

Аглая сморщилась, словно собралась чихнуть, но не чихнула, потерла переносицу.

— Да я сам такой же… — Я иронически присвистнул. — Не то чтобы очень преуспел… Так, специалист широкого профиля. Все в соответствии — и начинания, вознесшиеся мощно, со временем стоптались до ушей…

Не то, думал я. Мы возвращаемся с Нового моста, мы чиркали спички, плевали и читали хорошие стихи, а теперь пошло жалуемся на жизнь, я гимназически цитирую и нелепо каламбурю, выгляжу как надутый немолодой дурак, Аглая это видит, нельзя не заметить. Усталость, пожалуй. Вроде ничем здесь не занимаюсь, лежу в койке, брожу по городу, катаюсь туда-сюда… А устал. Чагинск, однако.

— А Роман вообще не парится, — сказал зачем-то я. — Работает в клубе, у них там секция краеведения.

По пятницам секция краеведения, по вторникам секция пигмея, хорошо, что не вслух сказал.

— Мне кажется, что он очень хороший человек, — сказала Аглая.

Но любит приземистых баб, этого я, впрочем, тоже не озвучил.

До дома Аглаи молчали. Аглая дышала набегающим воздухом, а я думал, что будет, если я уеду сегодня. Как по мере продвижения на юг стану забывать: лица, названия улиц, цвет чагинского неба, самодельное расследование и нелепые волнения, старушку, у которой я купил противогаз, РИКовский мост не успеет остаться за моей спиной, как его смоет. Свалить, почему бы и не свалить, пусть остается с этим хорошим человеком, а я к себе, у меня там выставка-ярмарка «Сумки России».

Надежда Денисовна дожидалась на скамейке под яблоней, Аглая поморщилась, Надежда Денисовна с дружеским видом поспешила в нашу сторону.

— Виктор! Как я рада вас видеть!

Я воспитанно вышел из машины, Надежда Денисовна подбежала и слегка меня приобняла.

— Как я рада! Вы к нам не заходите почему-то…

— Много работы, — ответил я. — Ничего не успеваю.

Аглая тоже выбралась, кутаясь в кофту.

— Да, работа… Но, поверьте мне, всю работу не переделаешь, ее больше и больше с каждым годом… Работы больше, а нас меньше… Глаша, а ты почему опять гуляешь? Тебе лучше полежать, это не так безобидно, как тебе представляется.

Аглая чихнула.

— Я тебе говорила! То сопли ручьем, то в сон клонит, а ты все катаешься! Виктор, хотя бы вы на нее повлияйте!

— Мама…

— Обязательно повлияю, — пообещал я.

— Глаша, тебе нужен чай с прополисом! — провозгласила Надежда Денисовна. — И меновазином натереться!

— Сколько можно меновазином…

Аглая чихнула еще раз. И сопли у нее потекли, она выхватила платок и стала шмыгать.

— Мне пора, — сказал я. — Там у меня коллега… дрова колет. Помочь надо…

— Снаткина дров выписала?! — тут же переключилась Надежда Денисовна. — Вот зараза-то… Инвалидность себе фальшивую оформила — и все дрова заранее выбирает! Я Зинке на нее пожалуюсь, сколько можно…

— Мама! — мучительно чихнула Аглая.

— Домой!

Надежда Денисовна схватила Аглаю и поволокла ее к дому, вернулась с полпути и прошептала:

— Виктор, не уезжайте пока!

Я пообещал.

Надежда Денисовна отсутствовала долго. Я продолжал размышлять о том, что отъезд — правильный ход. С чего я взял, что бегство — позор, бегство есть осознанный выбор здравомыслящего человека. Чемпион мира по стрельбе победит семерых чемпионов по борьбе. Бегство естественно, как дыхание, собственно, во многом именно бег позволил сохранить наш вид. Человек рожден в беге, среди бескрайних саванн плейстоцена выживал тот, кто успевал добежать до ближайшего баобаба, бег стал тем оселком, с помощью которого эволюция выточила человека разумного. Те, кто плохо бегал, набивали травой и палками шкуру бородавочника или обтесывали камнями первые копья.

Надежда Денисовна появилась на крыльце дома и стала звать меня рукой и сигнализировать лицом, отступать некуда, я приблизился.

— Глашенька уснула, — сказала Надежда Денисовна. — Мгновенно отключилась.

— Прекрасно…

— На нее климат здешний плохо влияет, — доверительно сообщила Надежда Денисовна. — Вы же знаете — она вчера в парке в обморок упала. И это не в первый раз она так падает…

— Может, аллергия? — глупо предположил я.

— Пойдемте!

Надежда Денисовна потащила меня на задний двор, я насторожился, по опыту на задних дворах случаются исключительно неприятные сюрпризы.

— Я сейчас покажу, что это за аллергия… — приговаривала Надежда Денисовна. — Это никакая не аллергия…

На заднем дворе дома Черпаковых располагалась вся полагающаяся структура: баня, столярка и сарай, погреб, теплицы. Решительность Надежды Денисовны волновала, я опасался, что она намеревается озадачить меня копкой колодца или попросит перебрать печь в бане, вот оно мне надо — перебирать печь?

Но, к облечению, мы направились не к бане, а к теплице.

— Вот! — Надежда Денисовна откинула дверцу парника. — Я вам сейчас покажу эту аллергию…

Я не без трепета заглянул.

— Это, между прочим, огурцы, — пояснила Надежда Денисовна. — Еще три дня назад они были зеленые!

Парник был заполнен пожелтевшей рыжей ботвой и миниатюрными сморщенными огурчиками. Воняло гнилью.

— Вы видите?

— Моя бабушка говорила, что это от космонавтов, — глупо сказал я. — Озоновый слой как решето…

— Это радон. Раньше он только на кладбище был, а теперь по всему городу. В подвале уже ничего нельзя хранить…

— Надежда Денисовна, это не радон, — сказал я. — Радон на растения никак не влияет, это у вас обычная плесень. У моей бабушки такое же случалось, огурцы гнили…

— Он и раньше сочился!

Надежда Денисовна вошла в парник и принялась обрывать ботву.

— Это мы думали, что плесень, а он тут везде накапливался, накапливался… — приговаривала она. — Зинка и Сватов себе давно участки в Польше купили, а мы тут, мы тут дохнем, у всех то онкология, то туберкулез, то зубы выпадают, дети болеют, а им все равно… И с сосудами проблемы, они как хрустальные становятся…

Надежда Денисовна увлеклась бранью и обиходом огурцов, про меня забыла, я хотел незаметно удалиться, но мать Аглаи позвала из парника.

— Виктор!

Я снова заглянул. Надежда Денисовна была несколько в ботве.

— Виктор, поговорите с Глашей, пожалуйста!

— Да, я поговорю… О чем?

— Убедите ее отсюда уехать, — попросила Надежда Денисовна. — Тут ничего для нее нет, более того, тут опасно.

— Мне кажется, она сама хочет отсюда уехать, — сказал я. — Она же на лето…

— Это она вам так рассказывает, что на лето, а на самом деле…

Надежда Денисовна погрузила руку в жухлые заросли и с сочным хрустом выдернула огурец. Почти зеленый, размером с мизинец.

— На самом деле она собралась присматривать за мной. Я у нее, видите ли, больная.

Надежда Денисовна откусила от огурца.

— Дрянь… — она выплюнула. — Горечь, тьфу… У всех огурцы сгорели. Понимаете, Виктор, у нас тут страшно. Население сократилось на треть, осталось восемь тысяч сто сорок семь жителей… официально. А сколько на самом деле, никто не знает! Глаше лучше уехать. Тут гниль.

— Может, и вам тогда? Уехать?

— Ну куда я поеду? — Надежда Денисовна махнула рукой. — Я всю жизнь в ЗАГСе проработала, мне на пенсию скоро, зачем мне ехать? Я не поеду. А она…

Надежда Денисовна обернулась на дом.

— Виктор, вы меня до аптеки не подвезете? — попросила она. — Меновазин закончился, подбросьте на Первомайскую, там хорошая аптека и недорогая, кстати…

— Да, конечно.

Я проводил Надежду Денисовну до машины, поехали на Первомайскую.

— Понимаете, Виктор, Глаша пережила довольно травматическое расставание…

На углу Садовой поперек дороги упала рябина, никто не торопился ее убирать, объезжали через канаву и успели проложить заметную колею.

— Она была замужем семь лет, — рассказывала Надежда Денисовна. — Сначала вроде жили, ребенка хотели, потом началось… вспоминать не хочется, форменный ад…

Надежда Денисовна неожиданно достала пачку сигарет и закурила.

— Разумеется, в такой ситуации человек стремится домой. Вот Глаша и побежала сюда. Я ее приняла, но… Вы понимаете, она рискует здесь застрять…

— Необязательно…

— Я боюсь, что ее может затянуть! — перебила Надежда Денисовна. — Глаша ведь… идеалистка…

Курила она быстро, за полминуты вытянула под фильтр. Аглая идеалистка, они так редко встречаются. Я сам, в сущности, идеалист, если бы я не был идеалистом, поехал бы в Лоо, но я тут.

— Хорошо, что библиотеку не закрыли, она отвлеклась немного… Но она завязнет, а тут нельзя, тут никак нельзя оставаться… Остановите!

Я затормозил. Не возле аптеки, возле синего дома.

— Глаша отчего-то вообразила, что я больна, — повторила Надежда Денисовна. — И что она должна за мной ухаживать… Но это не так, я вполне здорова.

Надежда Денисовна закурила вторую. В синем доме качнулись занавески.

— Да я привыкла, — сказала она. — Я здесь всю жизнь, но это, в принципе, не важно… я к чему это все веду… Аглая вас уважает!

— Да как сказать…

— Уважает-уважает, — Надежда Денисовна по-матерински положила руку мне на плечо. — Поверьте, она к вам прислушается, она вашу книжку семь раз перечитывала. Думаю, вы для нее авторитет. Это важно, Виктор.

— Хорошо, я попытаюсь ее убедить…

— Спасибо вам большое!

Надежда Денисовна неловко стряхнула пепел в машину.

— Понимаете, Виктор, ей необходимо сменить обстановку. Начать сначала, в сущности, она ведь еще очень молода.

— Согласен…

— Я слышала, у вас есть своя фирма?

С годами работницы ЗАГСов утрачивают застенчивость.

— Небольшая, — ответил я.

— Аглая толковая девочка, — сказала Надежда Денисовна. — Она знает английский, знает программы, водит машину. Любой фирме пригодится грамотный помощник.

В этом направлении я не думал, но вдруг понял, что идея не такая уж и нелепая. Помощница и в самом деле не помешает, Луценко доверять нельзя, кстати, надо ему позвонить. Опять же Черногория. Если я соберусь в Черногорию, помощница пригодится и там. Аглая толковая девушка, знает английский и английскую литературу, с ней есть о чем поговорить, можно снимать небольшой домик у моря, я буду готовить морепродукты, она свяжет сеть. Ну, или носки.

— Грамотный помощник — это хорошо, я с вами согласен… Но как преподнести самой Аглае? Она, по-моему, излишне щепетильна в таких вопросах…

— Вы, кажется, с Зинаидой хотели встретиться? — Надежда Денисовна выкинула окурок в окно.

— Да… Нам надо обсудить определенные вопросы.

— Я могу ей позвонить, — сказала Надежда Денисовна. — Она в последние недели никого не принимает, но я могу договориться. Зинка мне должна.

— Было бы отлично, — сказал я.

— Вот, Витя, и договорились.

И снова подержала за плечо.

— А про радон это все правда, — сказала она. — Это и в Интернете пишут, можешь посмотреть.

Надежда Денисовна вышла из машины.

— Аптека дальше, Надежда Денисовна…

— Да, я знаю. Спасибо, Виктор.

Надежда Денисовна направилась в сторону дома. Я свернул на улицу, возможно, Торфяную, или Многозапрудную, или имени Рицкого, кажется, она вела к бывшему рембыткомбинату. Или к лимонадному цеху, закрытому после пожара восемьдесят девятого года. Имени Рицкого была отсыпана толченым кирпичом и шифером, а кое-где и опилками, по опилкам я люблю ездить, по опилкам — почти как по песку. В конце улицы я повернул направо.

Эту часть города я не узнавал, хотя раньше здесь бывал. Здесь жила четвероюродная сестра бабушки, имя не помню, но она держала корову, и я ходил к ней копать червей, черви у нее водились самые красные и самые буйные, окуневые. Дома здесь появились новые, на две семьи, в таких жили учителя, инженерные работники, водоканал и лесхоз, я проехал до конца и остановился возле недостроенного кирпичного дома. Недостроили его лет десять назад, бросили; через белый кирпич успела прорасти плесень, а кое-где мох, стропила провалились внутрь.

Достал телефон. Связь более-менее устойчивая, заглянул в «Подсмотрено в Чагинске».

В группе царило оживление, активно обсуждалось двухдневное закрытие нового кладбища. По уверениям администрации, причиной закрытия были противопожарные работы — в районе кладбищенской вырубки скопилось слишком много сухого сосняка и мусора, что создавало реальную угрозу возгорания. Городское руководство и лично мэр Зинаида Охлопкова указывали на печальный опыт прошлого года, когда от брошенной сигареты едва не выгорел западный угол кладбища, и сообщали, что в этом году чрезвычайных ситуаций не допустят.

Некто Трофимов, бывший рабочий леспромхоза, проезжал на мопеде в Олений Бор и видел, что никакой пожарной защиты в районе кладбища не производится, стоит ментовской пост и не пускают. А начальство просто-напросто выкапывает могилы.

Выдра Лариса резонно спрашивала, зачем раскапывать могилы? Это же дикость, кому нужны эти могилы?

С. Пахомов утверждал, что он знает, в чем дело. Зинка, Сват и Саруман выкапывают своих родственников и перевозят их в Калининградскую область, там подготовлен хороший участок в Черняховске.

Филинов утверждал, что это не так, на самом деле начальство давно перевезло всех своих родственников в Черняховск, могилы пустые уже несколько лет, в них пластиковые бочки, в действительности же производится тайное бурение, берут пробы на радиацию и радон. Но информацию о заражении местности все труднее держать в тайне, скоро про радон станет известно всем, продавайте, пока не поздно, свои землянки.

Выдра Лариса утверждала, что это слухи, которые нарочно распускаются с целью обрушить рынок недвижимости, скупить все за бесценок, а главное, землю. А на кладбище не радон определяют, а ищут ископаемые.

С. Пахомов называл Выдру безмозглой поцреоткой и спрашивал, а почему в Чагинске до сих пор нет ни одной нормальной торговой сети? Даже в более мелких городках давно открылись, а в Чагинске и не пахнет? Дело тут не в дороге, в Поломе дорога еще паршивее, а там все работает. Но сетевые магазины в курсе, что здесь никаких перспектив, вот и не открываются. Скоро тут может установиться тотальная закрытая зона.

Выдра Лариса назвала Пахомова вонючим либерастом.

Лебедева Катя писала, что проект атомной станции, возможно, разморозят, есть такие предложения, энергии стране не хватает. Лебедеву Катю называли дурой все. И вновь проявил кровожадность полночный курощуп — под покровом темноты зверь подло расправился с тремя индюшатами. Владелец индюшат Панкратов написал заявление, жизнь продолжалась, я не знал, что дальше делать, и решил вернуться домой.

Вернуться домой и как следует отдохнуть. Фотографии посмотреть, подумать.

В комнате меня дожидался Роман. Он вызывающе валялся в моей постели и снова был пьян, лицо опухло и съехало вбок, определенно вчерашний поход в морг оказал на него деструктивное воздействие. И на Аглаю. И на меня.

— Витя… — сказал Роман с тоской. — Витя-Витя, наши сети притащили мертвеца…

— Как себя чувствуешь?

— Как может себя чувствовать в наши дни приличный казак? Когда вокруг… черт-те что творится… Витя, ты глаза-то разуй, промой раствором…

— Понятно.

— Я сейчас… освобожу…

Роман принялся выворачиваться из койки, не получалось, пришлось выдернуть его и посадить у стены.

— Спасибо, Витенька… — покривился Рома. — А ты где был? А не рассказывай, я угадаю… У Аглаи…

Я вытряхнул покрывало, сел в койку. Предательская пружина успела подстроиться под Романа, влез в нее я с трудом.

— Понимаю, вы обсуждали планы нашей экспедиции… А я тут валялся…

Я не стал отвечать, подвинул табуретку к койке, установил ноутбук.

— Это ты зачем?

Я не успел ответить, как Роман устроился рядом, от него воняло коньяком и ментолом…

— Хочу посмотреть фотографии, — сказал я.

— Какие фотографии?

— Пока ты спал, Аглае доставили дневник.

— Дневник? Коли?

Роман попытался снять кеды.

— Кости, — поправил я.

— Ну да, Коли… А откуда в нем фотографии? Там же… А чего там?

Я включил ноутбук, подсоединил телефон.

— Откуда фотки? — Роман постарался протрезветь усилием воли и задержкой дыхания.

— Думаю, их приложил Пилот.

— Пилот? Почему Аглае?

— Ну, она же тоже подписалась.

— На что подписалась?

— На «Чагинский Вестник», — ответил я. — Рома, возьми себя в руки…

— Да-да…

Роман потер нос.

— И что же он ей прислал?

— Фотографии, — я был терпелив. — Тебе зажигалку, мне кепку, ей фотографии.

— Почему ей? — опять спросил Роман.

Я не ответил, открыл файл.

— Что это? — спросил Роман.

Две доски, крашенные белилами, между ними прореха. Дохлые комары, черные мелкие жуки, отчего-то блестящие, моль, муравьи, высохший стержень от шариковой ручки. Канава по экватору Звезды Смерти.

— Тарковски-стайл, — сказал Роман. — Узнаю мастера, давай дальше…

Роман в козацком кушает из хрустального кубка водку. Кубок на лезвии шашки. В глазах безумие.

— Гадость… — сказал Роман. — Меня тогда чуть не вырвало.

— Ты был могуч, — сказал я.

— Здоровья было с горой… Раньше я мог ходить на руках, а теперь не могу стоять на руках! Я устал…

— Это необратимый процесс, — сказал я. — После сорока процент тестостерона снижается на один пункт в год. Отсюда дряхлость, саркопения, остеопороз. В перспективе слабоумие.

— У меня явная саркопения, — пожаловался Роман. — И в перспективе слабоумие… Что с этим делать, Витя?

— Хлорофилл, витамины, физическая активность. Здоровый сон и ментальная гигиена.

— Ментальная гигиена?

Роман потрогал голову. С некоторым удивлением, словно это была не полностью его голова.

— Именно, — сказал я. — Гигиена души и тела. Боремся со стрессом, бежим рефлексии, отстраняемся и абстрагируемся. Принимаем простые радости. Чем меньше мыслей, тем ниже давление. Посмотри на наш недавний пример — на Хазина.

— Хазин мертв, — согласился Роман.

— Вот именно. Жил-жил, потом разнервничался, пустил волну, ну и все, летальный исход. Еще повезло, мог овощем стать и двадцать лет срать под себя. Все-таки, видимо, не совсем гандон был.

— Он дразнил меня Шмулей, я помню, — сказал с обидой Роман.

— И ты ему отомстил, — утешил я.

— Как?

— Ты, Рома, его пережил. Это лучший вид мести. Хазин мертв, а ты еще нет.

— Да, это я его уделал… — улыбнулся Роман.

— Вот и порадуйся этому, — посоветовал я. — Радуйся простому. Вкусная шаурма — день удался. Пережил соседа — праздник. Меньше думай — больше радуйся. И будешь здоров и долголетен.

На следующем снимке Аглая с котом. Кота звали… Не помню, но рожа паскудная, наверняка любитель нассать в тапки был.

— Но я и так думаю в два раза меньше, чем раньше, — сказал Роман. — Раньше я думал больше и интереснее, я думал об экологии, я хотел что-то… А сейчас я думаю о всяком дерьме…

Роман всхлипнул и достал из куртки коньяк.

— Я думаю о здоровье — а вдруг у меня язва? Я думаю о пенсии… Мне обидно от того, что у меня будет самая маленькая пенсия, я ничего не заработал…

Роман хихикнул и выразительно побулькал фляжкой.

— Я хочу завести дачу, хочу бабу, чтобы, если что, подгузники поменяла… Это отвратительно, Витя…

— В целом ты, Рома, на правильном пути, — сказал я. — Но ты несколько торопишься, про бабу с подгузниками надо задумываться лет через десять. Сейчас надо привести в порядок мышление, добавить осознанности в бытие.

— Осознанности? — Роман попытался открутить крышку фляжки.

— Именно. Все мы взрослые безнадежные люди, понимаем, что жизнь — говно и с этим ничего не поделать, поэтому на вопрос «мир треснет или мне чаю не пить?» мы отвечаем «пусть мир треснет семнадцать раз». Это осознанный путь.

Роман справился с крышкой, отпил, пустив по подбородку коньячный ручеек.

— А мне Аглая нравится, — признался Роман. — Не в смысле бабы с подгузниками, а так, в широком.

— Достойный выбор, — согласился я. — Ты писатель, она филолог…

— Да какой я писатель?!

Роман попытался неудачно встать, вернулся.

— Я хотел стать писателем, но потом… все непредвиденно сузилось. Вроде как обратное распутье — все дороги сбиваются в одну, был витязь в чешуе горячей, стал утром обычный мудак…

Я продолжил листать фотографии.

Старый вокзал коричневого цвета, водокачка с замшелым цоколем, улица Вокзальная поднимается в холм, почта и контора леспромхоза.

— У меня общая недостаточность… всего, — Роман показал пальцами. — Витя, ты же чувствуешь это?

— Это тестостерон, Рома. Тестостерон и теломераза. На концах хромосом есть такие усы, теломеры, они отвечают за старение. Теломеры сокращаются — и человек сокращается: физически, когнитивно, эмоционально. Психика пытается это отыграть и постепенно отключает, скажем так, высшие проявления. Незаметно, но чем дальше, тем это ощущается сильнее.

— Высшие проявления? — вздохнул Роман.

— Сначала мечты, потом надежды, потом желания. В итоге остаются только потребности, чем дальше, тем примитивнее.

— У меня проблема с высшими проявлениями, — пожаловался Роман. — Особенно сейчас. Шагреневая кожа…

— Точнейшее сравнение, — сказал я. — Точнейшее!

Роман приложился к фляжке.

— Кстати, про алкоголь, — сказал я. — Алкоголь выжигает дофамин. Чем больше ты пьешь, тем больше ресурсов организм тратит на противодействие спиртному, тем гаже потом по утрам. Короче, завязывай, Рома.

— Да какая разница…

Я продолжил просмотр.

День больших торжеств, возле грязелечебницы, сумерки. Свет желтый, тогда были желтые фонари.

— Хазин, — сказал Роман, ткнув в экран пальцем.

— Хазин, — подтвердил я.

Хазин стоял, прислонившись к реликтовой сосне, в руке вилка, на вилке помидор.

— И ты.

Роман снова ткнул пальцем в экран.

— И я.

Я. Тоже с вилкой, на вилке маслина. Этот снимок я пропустил.

— И что? — спросил я.

— А кто тогда снимал? — спросил Роман.

Действительно. На фотографии я и Хазин, значит, снимал третий.

— Откуда эти фотки?

— Видимо, кто-то еще снимал, причем на пленочный аппарат. У Хазина уже тогда цифра была, это не его работа.

— Пилот! — Роман показал пальцем в потолок. — Это снимал сам Пилот! И он не зря это прислал! В этих снимках разгадка, Витя!

— Возможно, — согласился я. — Но я пока не понимаю…

— Если снимал Пилот, то его можно вычислить. Он мог в чем-нибудь отразиться… Или снять Хазина с фотоаппаратом. А Хазин снять Пилота. Нам надо искать человека с фотоаппаратом, но не Хазина! Листай!

Долго листать не пришлось, снимков через пятнадцать наткнулись на фотографию с открытия котлована. Бульдозер. Гирлянда из шариков. Светлов с бутылкой шампанского и растерянным видом, вокруг люди с фотоаппаратами. Зинаида Захаровна, взволнованная и довольная.

— Четырнадцать, — насчитал я.

— Пятнадцать, — поправил Роман. — И я, если честно…

Роман приблизил нос к экрану.

— Никого не узнаю… Тут куча народу с фотиками… Слушай, а сколько вообще фотографий?

— Полторы тысячи. Надо…

— Давай посмотрим все, — Роман придвинулся к экрану. — Все равно делать нечего… Надо все тщательно пересмотреть… А Сарычева не видно. Ни на одной фотографии его нет… Это подозрительно…

Роман зевнул и закрыл глаза. Я не стал его беспокоить, листал фотографии назад.

Поисковая миссия. Лес, я, Хазин, Роман. Люди между деревьями. Больница, снята издали. Сарычева действительно нет.

— Возможно, важно не присутствие, — пробормотал Роман. — Возможно, важно отсутствие.

— Здравая мысль, Рома.

— Сегодня я полон здравых мыслей… Но ты прав, надо отдохнуть, в последние дни я… устал. Ты прав, Витя, надо меньше напрягаться. Понимаешь, я все время думал — почему Хазин? Хазин мертв, а мы живы? В чем разница? А ты мне прояснил, в чем разница…

Роман отпил, в бутылке оставалось меньше четверти.

— Разница в том, что он делал…

Договорить Роман не успел — в комнату вошла Снаткина, уселась на табуретку, прислонившись затылком к стене, и так сидела, глядя перед собой.

— Я его бабку хорошо помню, — сказала Снаткина, указав на Романа. — Мы вместе на швейной фабрике работали. У него сестра двоюродная была, такая шварота, вся в мать. Она в текстильное поступила, но ее выгнали. Она у старухи одной комнату снимала, и вот она у нее два раза пенсию крала…

Снаткина начала раскачиваться.

— А однажды старуха просыпается, а у нее на лице пуговицы железные разложены. И в карманах пуговицы, по горсти в каждом. Старуха-то не дура, все сразу поняла и Маринку эту выгнала в тот же день. Ну делать нечего, поехала домой, в Чагинск. А бабка ее устроила в пельменную, на посудомойку. А через три дня приходит заведующая и говорит — забирай свою прошмандовку, у меня муж обедать ходит, а она хвостом метет. И выгнала Маринку, и рассказала всем, какая она шалапендра…

Снаткина коротко раскачивалась корпусом, говорила слегка нараспев, на меня и Романа не обращая никакого внимания.

— Так Маринка скоро ее возле пельменной дождалась, чтобы поговорить. А заведующая сказала — мы тебе не позволим дрягаться, тут тебе не выгулы, а Чагинск. А Маринка посмеялась и спрашивает, а ты знаешь, что чага образуется от древесной вши? Эта вошь заползает в здоровую березу, сидит там, грызет и гадит — и вокруг этого гнезда нарастает опухоль — чага, и у тебя тоже такое есть — и за волосы заведующую дернула. Так у заведующей на третий день гниды с просяное зерно по всей голове защелкали, и ни керосином, ни дустом, ни диклофосом — только еще больше становилось. А как в пельменной с такими волосами работать? Пришлось бабе начисто бриться и так и ходить, да не помогло — чуть волосы вылезут, опять ползут и ползут. Чем только не растирала, а Маринка знай хохочет да на танцы бегает, там с лейтенантом и познакомилась, он как раз в пэвэо приехал. Стала с ним крутиться, вроде как до свадьбы дело дошло, но тут лейтенанта убило. Все тогда и подумали…

Я потихоньку снова стал рассматривать фотографии, сегодняшний бред Снаткиной не отличался качеством — унылый, второсортный бред, без обычного огонька.

Чагинск. Улица Пионерская, пустынная, пыльная, вдалеке шагает мужик со скамейкой. Улица Орджоникидзе, две собаки. Улица Горького и деревянный тротуар над огромной, заросшей осотом лужей, район «Гортопа». КСЦ «Дружба».

— …Глаз-то черный…

Магазин «Мебель», три машины с ярославскими номерами. Почта. Фотография Аглаи. Сидит на скамейке с котом на руках, вокруг кусты, ирга. Необычный ракурс. Снято сверху, словно с дерева или со второго этажа. Не с квадрокоптера, тогда никаких квадрокоптеров не летало.

У Аглаи раньше было хитрое лицо, а теперь нормальное, у хороших людей годы стирают с лиц капризы.

— Тогда-то бабка и поняла, что никак ее не исправить. Пошла старуха на Лежневу канавку, набрала синих цветочков, каких знала, ну и сварила. Сделала пирогов с рыбой, поели, стали кисель пить, бабка в кисель и подлила. И смотрела, как Маринка засыпает, а яму она в подполе давно заготовила. У ней там удобрений два мешка хранилось, так бабка Маринку мочевиной и засыпала, чтоб не воняло и мыши чтоб не жрали. Ну и земелькой поровняла…

Определенно, сегодня Снаткина не очень хорошо справлялась с головой, небылицы получались вовсе небыличные.

— А всем остальным сказала, что уехала внучка на Сахалин на плавбазу. Да и плевать всем было, куда она запропастилась, нету — и хрен с ней, вони меньше… А потом, конечно, являться стала.

— Кто? — не удержался Рома.

— Кто?! — сощурилась Снаткина. — Понятно, кто, сучка эта через дорогу! Она кроликов держит, а как хочет кролика ободрать, так всегда напротив моих окон выхваляется! И муж ее был точно такой же живоглот. Сама она учительницей работала, к ней дети на продленку приходили, а как они соберутся, так ее муж начинал кроликов бить. Они верещат, а он их подвесит и колотушкой между ушами — шмяк! Шмяк, шмяк, шмяк! А дети слышат все — они же не глухие. Это она так дисциплину у них повышала…

Насыщенный день, плотный, поэст Эссбукетов водрузил бы этому дню достойные вавилоны.

Я вернулся к ноутбуку и фотографиям.

Снова Аглая. Но в этот раз рядом с ней два пацана. Костя Лапшин и Максим Куприянов. Сидят рядом. В руках у Кости чертежный тубус. Аглая им что-то объясняет и показывает пальцем.

— …А город так раньше и называли. Он этим и известен был — вши крупные, с полногтя, с комара размером. Царица ехала в Кострому и тут отдыхала, пока через реку мост для кареты строили, сама в шатре на берегу жила. И на тот же день и зачесалась. Глянули — а в голове как собаки! Ну, городничий на колени — прости, матушка, место такое, ничего поделать не можем, помилуй. Царица посмеялась и говорит — раз у вас тут этого добра полно, так теперь и называйтесь. И назавтра же указ, а потом и в карты записали. Пятьдесят лет в таком позоре и простояли. Купцы здешние, что лес по реке гоняли, шибко хотели переименоваться, очень им не нравилось, что их вошкинскими звали, вот они и просили — дайте новое название. Женщины жаловались, некультурно, не скажешь, откуда ты, стыдобища…

Снаткина продолжала раскачиваться, а я вдруг заметил, что Роман покачивает головой вместе с ней.

Я.

С кружкой пива сижу в «Растебяке». Вид задумчивый, иронический и слишком умный.

На следующей фотографии я сидел на крыльце гостиницы со снисходительным и снова слишком умным лицом, отчего, глядя на себя прежнего, я испытал разочарование.

Хазин. У этого на роже написано. И тогда было написано, как я раньше не замечал.

Фотографии. Слишком много и не в хронологическом порядке. РИКовский мост. Начало разработки карьера. Стоянка археологов. Археологический мужик, не помню, как его зовут. Снова РИКовский, видно, что котлован в изрядной степени готовности.

Паша Воркутэн на сцене в обнимку с Зинаидой Захаровной, Зинаида Захаровна дарит Паше памятный самовар. Снова Роман с шашками, фланкирует сразу двумя. Врио с бокалом шампанского. Механошин с толстой подарочной книгой.

Директор музея Бородулин вручает временно исполняющему обязанности… не видно, что вручает, в коробочке.

Ингирь в тумане.

Светлов с зеленым яблоком.

Человек в костюме улыбчатого мобильного телефона протягивает в объектив мобильный телефон. Человека я не знал. Солнечно. Кажется, тот, последний день. На улицах много нарядных людей, в последний день всегда так, слишком много световых пятен… и искр…

— …Тут и лечебницу туберкулезную не на ровном месте построили и везде написали, что грязями лечат. А они не грязями лечат! А в самом дело вшами. Надо полпузырька вшей полпузырьком водки залить и на две недели в теплое место — от туберкулеза самое лучшее лечение. Но тут главное, чтобы вши детские были — только они помогают. Лет до четырнадцати надо. Санаторную школу для этого как раз и содержали…

— Витя, не спи!

Я открыл глаза. Роман навалился на меня — то ли собирался душить, то ли пытался поднять с койки. Я коротко и несильно ударил его в нос. Роман отпрянул.

— Мир пребудет во тьме, — сообщил Роман, вытирая сопли. — Микропуты уже не ропщут, граница миров проходит через Кологрив, я сам видел… видел… далее лежит Йотунхейм…

Окончательно бесчеловечно пьян.

— Рома, — сказал я. — Ты много пьешь и смотришь фантастику. Зачем?

— А зачем ты свалить хочешь?

Держался на ногах с затруднениями, все силы тратились на беседу.

— Ты чего, испугался, Витя?

— Я не испугался, — ответил я. — Пугаться-то нечего, ничего в этих фотографиях нет. Я ничего не увидел.

— Вот именно! — Роман хлопнул в ладоши. — А знаешь, почему ты ничего не увидел? Потому, что там ничего нет… В этих снимках ничего нет, это фикция!

— Зачем тогда Пилот их прислал?

— Песчинка на берегу океана, — Роман сунул руку в карман и выгреб полгорсти всякой дряни — сухих иголок, шерстяных катышков, бумажек, крошеных семечек, жвачки и неопознаваемого праха. — Иголка в стогу леса, Витя. Этот Пилот… не дурак… Хазин рыпнулся — и готов, а ты что же?

— Хазин не рыпался, — сказал я. — Хазин наоборот.

— Пилот затем все это и прислал — нас с толку сбить. Мы этим делом занялись, так он испугался и стал подкидывать разное…

Роман брезгливо высыпал мусор из ладони.

— Я никаким делом не собирался заниматься, — сказал я. — И никуда не собирался ехать…

Роман уставился в потолок.

— Прилетели, — Роман указал пальцем вверх. — Они ночью сидят на крыше.

— Кто?

— Квадрокоптеры.

— Понятно…

Наверное, хорошо бы его связать, подумал я. Похоже на психоз.

— Я понял, почему мы, Витя, понял. Я, ты и Аглая. Что они делали и что мы не делали в тот день…

— В какой день?

— Да в тот день…

Роман привалился к стене, держался с трудом.

— Ты же понимаешь, о каком дне я говорю, — Роман переключился на шепот. — В тот самый день… Я понял, Витя! В тот день мы не ели мяса!

— Рома, иди спать, — сказал я. — Ты в хлам.

— А Хазин тогда ел! И вот теперь он труп!

Роман достал зажигалку, чиркнул. Огонь.

— Заправил, — пояснил Роман. — Как новенькая стала…

Роман стал поджигать стену. Стена не загорелась, по ней поползла черная ветка, зажигалка раскалилась, Роман зашипел и уронил ее на пол, дом Снаткиной не поддался.

— Рома, иди спать, — попросил я. — Завтра у нас много дел.

— У меня всегда завтра много дел…

— Я договорился с Зиной. Возможно, она нас завтра примет. Хотелось бы, чтобы ты присутствовал.

— Присутствие в присутствии… Я придумал, как назвать наш роман… «Хроника восхитительных присутствий», по-моему, неплохо, Витя. Зажигалочка, иди ко мне…

Роман трогал пальцем зажигалку, отдергивал. Горячая.

— Я вспомнил, у кого я ее видел, — сказал Роман. — Эту долбаную зажигалку… Вот две минуты назад понял! Я ее у тебя, Витенька, видел, у тебя…

— Прекрати нести чушь.

Роман подхватил зажигалку двумя пальцами.

— Шучу, — Роман дул на зажигалку. — Шучу-шучу. Слушай…

Роман достал из второго кармана баночку мази, понюхал.

— У меня этого не было… Это Снаткина подложила… Зачем мазь?

— Старая школа, — пояснил я. — Намажься желтой мазью, бедный сын Тумы, и нос Ча не учует тебя этой темной ночью.

— Кто такой Нос Ча? — спросил Роман.

Я промолчал.

— Ненавижу мазаться, — сказал Роман. — Пойду лучше бухну, подожду Ча…

Роман кинул мазь мне, удалился надежными короткими шагами.

За окном было тихо, Чагинск захватила бродячая зыбь, и дом Снаткиной погрузился, и теперь в окна вдавливалась земля, виски сжимало, словно земля вдавливалась и в голову. Тяжесть опускалась от затылка к ушам, растекалась по щекам и зубам. Стоило день пропустить хлорофилл — и вот результат. Или два дня? Надо срочно возвращаться к нормальной жизни. Нужен хлорофилл, свежие яйца, творог, подкопченный лосось, хороший кофе. Денек полежать на пляже, витамин Е, отдохнуть, я неделю не отдыхал, спасения нет, Остап Висла, подставь мне свое крепкое плечо…

Интернет отсутствовал, чертовы квадрокоптеры на крыше глушили сигнал, ладно, труд есть высшая добродетель. Я снова взялся за фотографии.

Чичагин. То есть Пересвет — пластинчатый доспех и меч, и площадь заполнена народом, на трибуне Механошин в белой рубашке, рядом с ним Зизи…

По коридору прошаркали шаги, дверь открылась, через паузу из-за косяка выглянул Роман. Он посмотрел на меня, понюхал воздух и сказал:

— Намазался? Молодец…

Роман быстренько проник в комнату.

— Мазь осталась?

— Что?

— Желтая мазь. Ты же намазался, я чувствую. Я тоже хочу.

Я протянул ему баночку с бальзамом.

— Спасибо…

Он зачерпнул пальцем мазь и стал намазывать руки.

— Что случилось, Рома?

Роман тщательно втирал «звездочку» в предплечья, в кисти и ладони, в пузыри ожогов.

— Так что случилось? — повторил я.

— Ча здесь.

Глава 14. Винил

Рядом с койкой стояла Надежда Денисовна с фотографией Аглаи в руке, я подумал, что в котельной мне нравилось больше. В котельную никто не входил без согласия, а здесь хоть дверь кроватью заставляй, просыпаешься, а над тобой высится Вайатт Эрп со своими пристрастиями. Вайатт Эрп исчез, однако Аглая ест арбуз.

— Кто снимал? — недружелюбно осведомилась Надежда Денисовна.

Похоже, рылась в моих вещах. Некрасиво, взрослая женщина, работает в ЗАГСе, государственный служащий фактически, а туда же.

Эрп с утра мне нравился больше Надежды Денисовны, интересно, куда делся Эрп?

Я попробовал подумать, куда пропал Эрп, но мозг работал плохо, чертов Чагинск слишком загрузился мне в голову и отжирал ресурсы мыслительных функций. Пришла, рылась в вещах… Наверное, я поморщился, Надежда Денисовна пояснила:

— Не переживайте, я подобрала ее с пола.

Она была в рабочем официальном платье из шершавого угольного сукна, на голове прическа; определенно, я больше люблю вечер. Каждое чагинское утро мучительно без исключений. Тебе может присниться плохой сон, и ты начнешь путь через день с ощущением продолжения сна, за каждым углом, за каждым поворотом ты услышишь на чердаке перемещение нагайны и весь день будешь опасаться луж и травы. К тебе может прийти Надежда Денисовна, любой может прийти к тебе утром, у Снаткиной проходной двор.

Не исключено, что Снаткина рылась в моих вещах. Это нормально, я не сомневался, что она это делала и раньше.

— Она лежала на полу, — повторила Надежда Денисовна. — Я пришла с вами поговорить — и увидела.

— Да, старое фото…

— Это мог сделать только он, — сказала Надежда Денисовна.

Я осторожно посмотрел на себя — одет. Заснул в одежде. Никуда не годится, надо срочно возвращаться к режиму дня. Еще немного, и это начнет сказываться. Собственно, это уже начало сказываться.

Костя Лапшин. Ему явно нравилась Аглая.

— Я помню, ему фотоаппарат купили, он щелкал направо-налево. Мать ругалась, что пленки не напасешься. Увлекался фотографированием.

Так можно фотографировать лишь тех, кто тебе нравится.

Я выбрался из койки, подошел к окну, открыл. Кажется, вчера было приблизительно так же. Аглая, к счастью, не похожа на мать.

У Аглаи прямая спина и ясные глаза.

— Максик, — сказала Надежда Денисовна. — Максим Куприянов. Такой был хороший мальчик, вежливый всегда. И родители приличные…

— Это сфотографировал Максим?

— Да, Максим. Все-таки откуда у вас снимок?

Я не знал, что ответить.

— Это Хазин, — сказал я.

— Хазин?

— Мой коллега. Фотограф. Если помните, он тогда сюда со мной приезжал.

— Это не мог быть Хазин, — возразила Надежда Денисовна. — Снимок сделан за год до…

Она оглядывала мою комнату.

— До тех происшествий. Видите, Глаша ест арбуз!

— Да…

Голова никак не могла включиться. Глаша ела арбуз.

— Все эти… ужасные события случились в июне, — сказала Надежда Денисовна. — А арбузы у нас только в августе. И потом… Я помню, как Максим сделал эту фотографию. Да и арбуз он принес. Так откуда у вас снимок?

— От Хазина, — ответил я.

Надежда Денисовна глядела на меня с прищуром.

— Мы с ним тут встретились недавно, — сказал я. — У него было много старых вещей, журналы, фотографии и эта фотография тоже. Я и взял. Хотел подарить Аглае, думал, ей понравится…

Надежда Денисовна задумчиво кусала губы.

— Как снимок мог оказаться у… этого Хазина? — спросила она. — Откуда он мог его достать?

— Не знаю. Если честно, я сам удивился, когда увидел, я у него сам спрашивал…

— И что он ответил? — продолжала Надежда Денисовна.

— Он умер.

Надежда Денисовна закашлялась. Я поднялся с койки и налил ей воды из чайника. Она не стала пить.

— У него что-то с сердцем вдруг приключилось, — стал объяснять я. — Не успели спасти.

— И он так ничего и не рассказал?

Я скосился на часы. Без пяти десять.

— Нет.

Я включил чайник.

— Хазин фотографировал все подряд…

— Говорю же — это не его снимок, — перебила Надежда Денисовна. — Это снимок сделал Максим Куприянов. Как он мог попасть к вашему Хазину?

Я не удержался, достал «звездочку», стал втирать в виски.

— Как-то попал… Я с Хазиным почти двадцать лет не виделся. Да мы и тогда друзьями не были…

— Зачем он тогда приезжал?

— Не знаю! — ответил я довольно грубо. — Он не успел рассказать, мы поругались, а потом у него тромб оторвался. Сейчас в морге лежит!

Надежда Денисовна стала ходить по комнате.

— Извините, Виктор, — она обмахивалась фотографией. — Я понимаю — этот визит… наверное, он неуместен… но я в отчаянии!

Я тоже в отчаянии. Завтра приду и разбужу тебя в шесть, бабушка.

— Я ужасно волнуюсь за Аглаю! Она сама не своя. Нервная, плохо спит, плохо ест. Мне кажется, у нее может развиться хроническая депрессия. И эти обмороки…

В открытую дверь заглянул Роман, увидел Надежду Денисовну и тут же исчез.

— Она со мной ничего не обсуждает, — сказала Надежда Денисовна. — Она всегда была гораздо ближе с бабушкой, так часто случается. Но я чувствую — что-то не в порядке…

Надежда Денисовна остановилась.

— Господи, как мы тогда все это пережили…

Она всмотрелась в фотографию.

— Я до сих пор вздрагиваю, как вспоминаю…

Она продолжала изучать снимок, словно увидела в нем нечто необычное.

— Кстати, Виктор, я сегодня звонила Зинаиде. Она, как мне показалось, не настроена вас видеть, не знаю уж почему…

— Не настроена?

— Нет. Разговаривать не захотела.

— Ну-ну… Зинаида Захаровна неправильно оценивает ситуацию, — сказал я по возможности лениво. — Она… скажем так, смотрит на действительность из позавчерашнего дня.

— Не знаю уж, откуда она смотрит… Я ей позвоню еще, но, по-моему, надежды мало.

— Печально…

— Печально?!

— Весьма. Впрочем, свой путь выбирает каждый сам.

Надежда Денисовна уставилась на меня как на завсегдатая ЗАГСа, затем, спохватившись, переменилась.

— Виктор, я вас кое о чем хотела спросить… Вот вы общаетесь с Аглаей… А я видела, ей посылку прислали. Вы не знаете, что в этой посылке?

— Аглая говорила… Кажется, книга.

— Книга?

— Да.

— Она же в библиотеке работает, — напомнила Надежда Денисовна. — Это точно книга, не лекарства?

— Книга. Может, редкая.

— Может…

— Как у Аглаи самочувствие? Вчера она выглядела устало.

Надежда Денисовна снова посмотрела на фотографию.

— Сегодня она тоже выглядит устало… Да и вы, Виктор, не очень смотритесь… Вы плохо питаетесь?

— Нет, спасибо, все в порядке.

Надежда Денисовна не могла оставить снимок.

— Хотите его взять? — спросил я.

— Нет, у меня же есть. Я пойду.

Надежда Денисовна удалилась, через минуту появился Роман.

— Это кто? — спросил Роман.

— Мать Аглаи.

— Откуда фотка? — спросил Роман. — Она принесла?

— В дневнике лежала. Думаю, что…

Роман схватил фотографию и стал рассматривать на просвет, словно пытаясь обнаружить в ней что-то дополнительное.

— Что ты там ищешь?

— Если снимок печатали на машине, то должна остаться дата… Нету… Значит, печатали в кустарных условиях.

— Куприянов увлекался фотографией, вероятно, это он.

— Вероятно… А на карте памяти? Что-нибудь нашел?

— Ты же сам вчера смотрел, — напомнил я.

— Я не очень… — Роман вздохнул, — хорошо помню вчерашнее… Давно не пил, отвык. У меня руки опять в… подозрительном вазелине…

И вопросительно на меня поглядел.

— Это Снаткина. Шла мимо, видит, человек…

— Куда шла? — не понял Роман. — Мы в тупике живем, тут некуда идти.

— Она иногда ходит, — объяснил я. — Ну и это… любит намазать. Она тебя разве не намазывала?

Я подмигнул. Роман вздрогнул.

— Не злая старушка, в принципе. Увидела, что у юноши ожоги, остановилась, ну и это… намазала слегка.

Роман поежился.

— Тебя она что, тоже…

— Случалось, — ответил я. — А что ты хочешь? Чагинск. Чай будешь?

Он не отказался.

— Ты делаешь какие-нибудь заметки? — спросил Роман. — Мысли записываешь?

— Нет пока, я пока… анализирую.

— Да, и я анализирую.

Я насыпал в банку до половины заварки, залил кипятком. К чаю у нас не нашлось ничего, сам чай получился кислый и пустой, он весьма подходил к нашему настроению, даром что крепкий.

— А ты не думал, что это мог быть Максим? — спросил Роман.

— Что?

— Это Максим Куприянов. Пилот.

— Ну да…

— Ты же вроде говорил, что это Костя?

— Нет! Не Костя! — отмахнулся Роман. — Костя Лапшин обычный фантазер, а Максим явно просчитанный тип! И, судя по этой фотке, ему самому нравилась Аглая. А Аглае нравился Костян. Они пошли в лес, и Максик убил Костю. Например, столкнул в болото.

— Им было по тринадцать лет, — напомнил я.

— Ну и что? Этот Максим темный типец… Кстати, ты нашел чего в дневнике?

— Ничего конкретного, так, в общих чертах. Сам посмотри.

Я передал Роману дневник.

— Давай…

Роман принялся листать дневник.

Я пересел с табуреткой к окну, пытался дышать, однако воздух не проникал, словно его там и не было, я высунул руку, но снаружи воздух был тоже мертвый. Надо купить вентилятор, чтобы немного гонял атмосферу, интересно, тут еще можно купить вентилятор?

Я смотрел на улицу, думал о погоде и о том, что на самом деле следует нормально поесть. В моем возрасте необходимо регулярно питаться, делать гигиеническую гимнастику; многие не пренебрегают черносливом, собственно, чернослив полезен в любую пору.

— Ерунда… — разочарованно сказал Роман через пятнадцать минут. — Бред подростковый, что вижу, то пою… Ты хоть что-нибудь в этом понял?

— Не особо.

— Вот и я. Если честно, я ожидал больше от этого дневника, но, видимо, ничего оригинального… Зачем его вообще прислали?

— Его не прислали, — напомнил я. — Его мы сами посмотреть решили.

— Да, точно… Кстати, Витя, ты где хранишь образцы?

Я указал под койку.

— В чемодане?!

— А где еще? Сейф с собой таскать прикажешь?

Я достал чемодан и убрал дневник в него.

— Ну, не знаю…

— Тот, кто послал тебе зажигалку, а мне кепку, позаботился об их безопасности. Не боись, Ромик, страж-птица проведет тебя долиной смертной тени, все будет чики-пуки.

— Да сейчас… — с сомнением ухмыльнулся Роман.

— Доверяй мне, — ответил я с надлежащим акцентом.

Роман вздохнул.

— Получается, ни от дневника, ни от фотографий Хазина особой пользы нет, — заключил он.

— Пока непонятно. Нужно больше времени.

— А мне все понятно. Надо отправлять на исследование то, что имеем. Вот тогда…

Роман замолчал.

— Вот тогда они зашевелятся по-настоящему! Кстати, ты результаты по кепке не получил?

— Рома, ДНК-исследования — это не совсем то, что показывают по телевизору, а гораздо серьезней…

— Но нам надо решить…

— Надо нам поесть, — перебил я. — Нормально поесть, у меня желудок начинает болеть. Жареной картошки, пельменей, может, блинов с творогом. Снаткина себе готовит?

— Готовит. Неплохо, кстати, но, боюсь, ты не станешь это есть. Ей тарелки лень мыть, и поэтому она всегда хлебает из кастрюли.

Ничуть не удивлен.

— Может, у нее консервы есть?

— Она с утра умоталась, а без разрешения я боюсь брать.

— Почему? — не понял я.

— Отравить могла. В воспитательных целях. Снаткина, сам же знаешь.

Возражать не стал.

— Давай купим лапшу, — предложил Роман. — Если заварить ее в бульонном кубике, получается съедобно. Но кубик лучше брать рыбный. Или порошковое пюре. На Любимова хороший магазинчик есть…

Порошковое пюре. Порошковое пюре — всегда разумный выбор, его расфасовывают из одной сычуаньской бочки, и какую бы ты ни купил фирму — вкус будет одинаковый. Добавить сливочного масла — и можно есть без непреодолимого отвращения. Пища будущего, в «Туманности Андромеды» все ели порошковое пюре или прессованное порошковое пюре, а Мвен Мас мог сжевать окаменевшее пюре.

Поехали в город, остановились на Любимова возле «Дианы». «Диана. Продукты и напитки».

— Может, сухарей еще взять? — спросил Роман. — Или халвы?

— Возьми варенец, — сказал я.

Роман отправился за едой, я остался в машине. В магазин не хотелось, войдешь и встретишь отчаявшуюся раблезианскую продавщицу, встретишь неприветливого хама-грузчика, найдешь увядшие шампиньоны, удручающие козинаки и печенье «Труд», и кошку в молочном отделе, именно поэтому в Геленджике я предпочитал доставку.

Вдалеке, там, где Любимова пересекалась Центральной, улицу переехал полицейский автомобиль. Заметил. Я не сомневался, что и полицейский меня заметил, и не сомневался, что это Федор. Других полицейских в Чагинске я не видел, возможно, Федор здесь единственный полисмен: и начальник, и постовой, и паспортный стол, и, если что, отстреляет бешеную лисицу. В конце восемнадцатого века на село Высокое напали бешеные волки, слава богу, мимо на своей знаменитой гнедой кобыле проезжал адмирал Чичагин, он курил голландскую морскую трубку, а поперек седла держал тяжелый швейцарский штуцер. Бешеный волк бросился на адмирала, Чичагин вскинул ружье и насквозь прострелил зверя вдоль позвоночника. Остальных волков Чичагин затоптал верной кобылой и заколол шпагой. Благодарные крестьяне подарили адмиралу двух самых жирных в селе гусей.

Забавно. Я немного взгрустнул об адмирале и в зеркало заднего вида отметил, как из соседнего переулка вырулил полицейский автомобиль. Федор. Я оказался прав.

Роман не появлялся. Возможно, в «Диане» служила не раблезианская женщина, а женщина лавкрафтианская, тогда у Романа мало шансов вернуться, подумал я, но это судьба.

Полицейский автомобиль приблизился и припарковался позади «восьмерки», из него показался Федор и быстро пересел ко мне.

— Привет, Витя.

Федор был настроен официально, от него пахло сырокопченой колбасой и псиной. Или кошкой.

— Витя, у меня к тебе… один вопрос.

Несмотря на приметы официальности, одет Федор был в серый спортивный костюм, покрытый мерзкой коричневой шерстью. Я представил, как Федор засыпает пьяный на диване, а кошки его жены собираются и резвятся на нем всю ночь. Под предводительством Котика Жо.

— Снаткина его не калечила, — ответил я.

— Кого опять?

— Пожарного.

— Какого пожарного, у нас больше нет никаких пожарных… — Федор замолчал. — А, понятно, Витя. Все шутишь, ха-ха, смешно…

Не исключено, что в «Диане» гнездилась тургеневская барышня, это гораздо опаснее лавкрафтианской.

— Какой вопрос-то?

— Срочный, Витя. Я как раз к вам ехал…

— И от Снаткиной выселяешь? — перебил я.

— Что? А, нет, живите сколько хотите, хоть заживитесь. Проблема в другом.

Федор посмотрел вверх. Тоже верит в Пилота.

— Что там? — спросил я.

Смотрел и смотрел в небо, щурился от солнца.

— Коршун повадился, — объяснил Федор. — Представляешь, у одной дуры задавил щенка дорогого, она заяву принесла. Я что, теперь за птицами присматривать должен? Как оно все задолбало, Витя… Я полковника хотел получить — и на пенсию, у меня квартира… А я тут сижу и пашу! А у меня пробки в горле хронические!

Федор повернулся ко мне, открыл рот и сделал движение кадыком, словно пытаясь показать эти пробки, к счастью, опомнился и сказал:

— Короче, Витя, надо похоронить Хазина.

Продолжать он не стал, видимо, предоставляя мне некоторое время на обдумывание известия. Но обдумывать это я не собирался, поскольку ожидал подобного, еще в морге возникли первые опасения. Хазин. Эта сволочь явно не собирался оставлять меня в покое, надо было все-таки связать ему ноги.

— Надо похоронить Хазина, — повторил Федор.

— Ты, Федя, я смотрю, пошутить не дурак. Но несмешно, если честно.

— Да какая к чертям шутка!

Федор неловко поерзал на сиденье. Испуган.

— Какая шутка?! Который день в морге маринуется, надо решать!

— Пусть и дальше маринуется, — сказал я. — Или у вас и там все переполнено?

Федор холуйским образом рассмеялся, открыл дверцу.

— Да нет, места пока есть. Однако… Такое впечатление, что он никому не сдался. На работу дозвониться не получается, семьи у него нет — тело никому не нужно. Я, конечно, могу его отправить по месту прописки, но дешевле закопать так.

В другой день я бы непременно посмеялся. Хоронить Хазина в Чагинске.

— Ну и закапывай. Я-то при чем?

Федор закивал, забарабанил пальцами по стеклу.

— Я не могу!

— Ну, пусть этот оформит… коммунхоз, правильно? Как бродягу, делов-то…

Я с надеждой смотрел на магазинное крыльцо. Роман не появлялся.

— Витя, ты что?! — заволновался Федор. — Какой бродяга?! Если узнают, что я его как бродягу…

Федор закурил, то ли закашлялся, то ли захихикал, подавился дымом и стал схаркивать слюну в открытую дверцу.

— Меня самого как бродягу закопают, — сказал Федор.

— Кто узнает?

— На хрена мне все эти радости, а? — не ответил Федор.

— Ну, так похорони его нормально тогда.

— Да не могу! — прошипел Федор. — Не могу я его хоронить! Если я его похороню…

Федор истерически растер ладонями сигарету. Табак просыпался на сиденье.

— Что-то я тебя не понимаю… Не хоронить ты Хазина не можешь, но и похоронить не хочешь.

— Да чего тут непонятного?!

Федор стал чесать голову.

— Два года назад я немножко в бизнес вложился. Ну не сам конкретно, а через кума. Микрозаймы, видел в старой гостинице?

— Нет, — сказал я.

— Раньше «Мотодрель» была, а теперь я открыл офис. Сам понимаешь, все это легко так не делается, это серьезно. Скоро три года как открылся, все ничего, работаю, в области пара точек… А вчера позвонили.

А вчера ему позвонили.

— Вайатт Эрп? — спросил я.

— Нет, — серьезно ответил Федор. — Другие люди. Позвонили и поинтересовались. Как дела, спрашивают? Как здоровье? Все ли в порядке?

Федор схватил меня за руку, словно это я ему звонил и интересовался самочуствием.

— Я говорю — нормально. А вы разве бухгалтерию не мониторите? А они посмеялись и сказали, что в бухгалтерии не сомневаются и надеются, что все так останется и дальше.

— И что?

Я посмотрел на Федора с сомнением.

— Они первый раз за три года позвонили.

Мне Вайатт Эрп звонил чаще.

— А я при чем, Федя? — спросил я. — Это твои проблемы. Ты тут начальство, ты подполковник, ты решай. Тебе позвонили — вот и колотись, это же твои ларьки. Тебе что сказали? Хоронить Хазина?

— Нет…

— Сказали не хоронить?

— Они вообще ничего про Хазина не сказали.

— И в чем тогда проблема? — не понял я.

Дефицит хлорофилла сказывался все сильнее. Причем на всех. Господи, зачем все это? Я не хочу хоронить Хазина, я рассчитывал его после морга больше не видеть, а он никак не может отвязаться. Они тут все живут в дефиците хлорофилла. Даже обладатели сети микрофинансовых организаций не могут восполнить в себе этот недостаток и тупеют, безвозвратно тупеют; тупость же, как любая категория, всегда переходит из количества в качество.

— Понимаешь, Витя, я не знаю наверняка, от кого Хазин приезжал, — сказал Федор. — Не знаю! Я не знаю, надо мне его хоронить или не надо мне его хоронить…

Федор почесал запястье. В Чагинске все чешутся, от Екатерины Второй до подполковника Сватова, я тоже среди них.

— Витенька, по старой памяти прошу, разберись с этим, а? Похорони Хазина, а? Он же твой друг…

— Он не мой друг.

— Да какая разница?! Вы же тогда вместе приезжали…

Роман наконец появился на крыльце с двумя пакетами, заметил машину и быстро вернулся в «Диану».

— Федя, у тебя паранойя, — сказал я. — Тебе позвонили — и ты уже по потолку бегаешь, так нельзя…

— Нет! Я чувствую, тут опять что-то мутится, а мне никто не рассказывает. Тебе-то какая разница? Закопал, плюнул — все напряги. Не в первый же раз…

— Я хочу встретиться с мэром, — сказал я. — С Охлопковой.

— Зачем тебе? — тут же спросил Федор.

Я промолчал.

— Ее сейчас нет в городе, — ответил Федор. — В область вызвали. Слушай, Зина хорошо раскрутилась, у нее там текстильная фирма, торгует, сам понимаешь.

Я молчал.

— Ладно, ладно, — Федор поморщился. — Я постараюсь. Если честно, она не в восторге от того, что вы здесь. Она уверена, что вы под нее копаете.

Я зевнул.

— Витенька, я же понимаю, что вы тут не на прогулке, — Федор доверительно улыбнулся. — Но я в эти дела не лезу, мне своих хватает…

Я зевнул еще шире. В Чагинске все зевают.

— Хорошо, я позвоню ей сегодня, — сказал Федор. — Закопайте Хазина — и все будет ровненько.

— Мы что, сами должны его закапывать?

— Зачем сами? Все подготовлено. Я договорился с ритуальщиками, они уже роют. Венок, ленты, все как положено.

— А мы-то тогда зачем? — не понял я. — Если ритуальщики все сделают…

Федор терпеливо раскурил очередную сигарету. Из магазина выглянул и снова спрятался Роман.

— Я же говорю тебе, Витя, его надо нормально похоронить. Если его будут провожать левые люди и это станет известно… Надо, чтобы вы постояли. Никаких же проблем — постоите, земельку кинете, типа друзья детства, все дела…

Хазин не друг мне. Хазин меня кинул. И собирался кинуть. Мерзким был человеком Хазин, никто за ним не приехал, а не пошел бы ты, Федя, на хер…

Меньше всего Хазин хотел бы, чтоб его похоронили в Чагинске.

— Ладно, — сказал я. — Но я хочу встретиться с Зинаидой завтра. В крайнем случае послезавтра.

— Как скажешь…

Я понял, что он врет. И тогда я повторил:

— Я хочу поговорить с Зиной завтра.

И когда Федор сделал задумчивое лицо, добавил:

— В твои годы давно пора быть полковником, Федя.

— Все, Витя, договорились.

Федор протянул мне руку. Впервые за этот наш приезд. Я пожал. Ничего особенного. Ладонь как ладонь.

— Значит, так, — стал рассказывать Федор. — Мероприятие организовано, от вас ничего не понадобится. Все пройдет достойно — я на всякий случай вызвал ритуальщиков из области, хорошее серьезное агентство, они Механошина устраивали. Всем понравилось, у них и лифт есть, и так… цивилизованно. Хазин останется доволен.

Не сомневаюсь. Вернее, сомневаюсь, вряд ли он рассчитывал упокоиться здесь.

— Вы сейчас поезжайте на кладбище, ну и… Там все как полагается, и автобус, и все, что надо…

— Сейчас?!

— Ага. Да, Витя, надо сейчас.

— Но мы… Неподходяще одеты.

— Ерунда. Учитывая ситуацию, это даже лучше. Это искренне, это от души! Друзья детства провожают своего товарища в последний путь в простой одежде! Это нормально.

Спорить было лень. К тому же я подумал, что похороны Хазина если не доставят мне удовольствие, то в известной мере компенсируют повреждения нервной системы, нанесенные этим засранцем. Да что уж там, я тоже планировал ему отомстить. Нет, я не намеревался гордо плевать на его могилу или произносить идиотскую надгробную речь, варианты есть всегда.

— Слушай, Вить, тут такие штуки говорят… Что этот твой…

Федор кивнул на магазин.

— Этот твой корефан вроде как на Снаткину планы имеет.

Сильно захотелось послать Федора. Нет, не так. Съездить ему по морде. Хорошая идея. Я вдруг понял, что с детства хотел съездить по носу Феде, лучше сломать.

Роман в очередной раз выглянул на крыльцо.

— Рома! — обрадовался Федор. — Сто лет тебя не видел!

В магазин не успел вернуться, Федор выскочил из «восьмерки», взбежал по ступеням и обнял Романа.

— Прямо как в прежние времена, — Федор отобрал у Романа пакеты с продуктами. — Старые друзья собрались вместе, а до сих пор не сходили ни на рыбалку, ни на шашлыки! Вы чем это питаетесь? Что за дрянь? Пюре?! Зачем вам столько пюре?

Федор спустился по ступеням, закинул пакеты на заднее сиденье «восьмерки».

— Короче, мужики, за мной поляна, — пообещал Федор. — Поговорим, пивка хлопнем, мяса пожарим. А то вы на этом пюре скоро как птички станете. Ладно, на связи!

Федор запрыгнул в полицейскую машину и укатил.

— Это что такое было? — Роман вернулся в «восьмерку».

Я запустил двигатель, развернулся и направился в сторону электросетей.

— Ты куда? Мы же вроде поесть собирались…

— Вечером поедим, Рома, сейчас есть дело. Надо Хазина похоронить.

— Что?!

— Хазина, — сказал я, стараясь оставаться спокойным. — Похоронить Хазина.

— Мы его еще и хоронить должны?! Он мне в морду пистолетом тыкал! И тебе, кстати! Тебе что, все равно?

— Можешь с чистой совестью нассать ему в гроб, — сказал я. — Никто тебя за это не осудит.

Мимо электросетей. Все мечтают работать в электросетях. Электросети были основаны в тысяча девятьсот тридцать пятом году для обеспечения потребностей снарядного завода и завода по производству противогазных стекол.

— Да не хочу я ссать ему в гроб, — ответил Роман. — Мне плевать на него! Почему я должен его хоронить?!

Мимо «Сельхозтехники», мимо старой заправки, мимо чермета и цветмета, мимо заглохшего ОАО «Аграрий».

— Витя! Что за бред?!

Мимо новой заправки. От переезда направо, я остановился возле поворота к Еленскому.

— Нам надо похоронить Хазина, — сказал я. — Это наша судьба.

— Это… что-то мне напоминает, — сказал Роман. — Витя, ты разве не видишь?!

Мне это тоже напоминало. Если бы напоминало, это все было один в один.

Звонок. Аглая.

— Мама приходила к тебе? — раздраженно спросила Аглая, не поздоровавшись.

Телефонный гнев ее был весьма премил.

— Да, приходила. Она волнуется…

Но я не успел объяснить все по-хорошему, поскольку Аглая продолжила ругаться. В основном она ругала маменьку, однако доставалось и мне, и отчего-то Роману, по мне, так человеку абсолютно здесь постороннему.

Потом Аглая спросила, чем мы заняты вместо дела, и я сказал, что решили немного похоронить Хазина. Аглая рассмеялась, решив, что это шутка, но я сказал, что правда. Аглая замолчала, видимо, пытаясь определиться — стоит ли ей ехать на кладбище или воздержаться, я не знал, что ей посоветовать. Мне хотелось увидеть Аглаю, но было бы странно встречаться на кладбище. К тому же голос ее звучал температурно, к счастью, Аглая решила не ехать. Но она все равно ругалась.

— Что она сказала? — нахмурился Роман.

— Сказала, что сильно нам завидует. Что она сама хотела предложить хоронить Хазина, но немного заболела. А ты ругаешься… Мы приедем на кладбище — и ты увидишь там очередь желающих.

— Ты это серьезно? — спросил Роман удрученно.

— Более чем. Сам увидишь. Потом, Рома, ты же хочешь стать писателем — а писатель должен… проникать… Не, если ты не хочешь, я тебя высажу.

— Мы что, прямо сейчас едем?!

— Сейчас, Рома. Время не ждет.

Роман пытался осмыслить, я, если честно, тоже.

— Это напоминает мне «Вия», — сказал Роман через минуту. — Хома Брут забил поленом панскую дочь, а она раз — и ведьма. А полковник…

— Полковник? — насторожился я.

— Ну, папа ее был полковник, — напомнил Роман. — И он попросил Хому похоронить панночку…

— Он попросил ее отчитать, — поправил я.

— Надеюсь, нам отчитывать Хазина не придется, только закопать… Я к тому, что для Хомы все плохо кончилось. Сатана затащил его в ад, между прочим. Витя, тебе не думалось, что мы немного…

Согласен. Мы немного увязли. Или много.

— Мы опять во всем этом принимаем участие, — сказал Роман. — А мне, в принципе, и прошлого раза с запасом хватило.

— Насколько я помню, все это было твоей идеей, — сказал я. — Ты хотел вернуться в Чагинск, установить истину, вывести на чистую воду и так далее.

— Я не предполагал, что… дойдет до такого…

— Так ты, Рома, мимо?

Роман промолчал.

— В принципе, Аглая…

— Поехали!

И мы поехали в сторону кладбища. Роман хмурился.

— Я одного не пойму — почему ты так спокойно относишься к этому? Ты не удивлен?! Ты не считаешь, что это… перебор?!

— Каждый, ступивший на скользкий путь возвращения, должен быть готов, — ответил я. — В потоке возвращения возможны любые странности, и да, Рома, я не удивлен. Мы существуем в мире, стянутом цепями казуальности, событие, случившееся однажды, многократно увеличивает шанс своего повторения. Если на пластинке образуется царапина, на следующем обороте игла неизбежно попадает в борозду снова, если в тебя раз ударила молния, вероятность того, что это повторится, велика. И потом, что такого уж необычного происходит? Вот если бы нам пришлось два раза хоронить именно Хазина — это был бы серьезный вызов, а так… рутина.

— Вот зачем ты так? — спросил Рома. — Мне иногда кажется, что ты бредишь вслух… Ты упрямо отказываешься признать, что вокруг нас разворачивается… Я не знаю, как это точнее назвать.

Смерть в мертвецкой.

— Вариант нормы вокруг нас разворачивается, — сказал я. — И потом, у тебя всегда есть выбор.

— Есть? — с надеждой спросил Роман.

— Разумеется. Тебя же никто насильно не заставляет его хоронить. Я могу остановиться и выпустить тебя из машины. Остановиться?

Роман задумался.

Новое кладбище располагалось за десять километров от Чагинска в сторону Еленского. Асфальта в этом направлении не лежало никогда, но дорогу успели разъездить и отсыпать опилками. Лес был с просветами и делянками, некоторые делянки зарастали подлеском, на других лежали аккуратные сосновые хлысты и штабеля бревен, кое-где отдыхала лесозаготовительная техника и высились горы осучкованных веток. Солнце мелькало за деревьями, слепило и раздражало. Пахло пережеванной древесиной, иногда вместо опилок дорогу отсыпали корой и шишками, и тогда пахло прелыми шишками; иногда пахло углем — вокруг Еленского обжились углежоги Сарычева, они спали днем, а ночью раздували цистерны и ямы, и лес начинал пропитываться дымом, дым пугал зверей, и они бежали из своих нор на кладбище, спали между могил; если потихоньку прийти на новое кладбище утром, то можно их увидеть.

Кладбище проявилось неожиданно, слева и справа возникли одиночные могилы, они выглядывали из-за деревьев золотистыми крестами и были разбросаны безо всякой системы — то поодиночке, то сбиваясь в кучки. По мере продвижения могилы выравнивались и притягивались к дороге, вместо крестов начались гранитные памятники с алмазной гравировкой; я перешел на первую передачу, ехал со скоростью шага.

— Что-то не понимаю… — Роман смотрел в окно. — Новое слово в погребальном искусстве… Кладбище-улица? Кладбище-проспект?

Кладбище-велодорожка. Робот-шпигователь. Универсальный оптимизатор тления. Передвижной дегидратор. Похоже, кладбище организовали на вырубке.

— В окрестностях Чагинска много просек, — сказал я. — Зачем месту пропадать?

— Логично. Притормози…

Я затормозил. Напротив памятника некоему Ковылеву.

— Что мы должны делать? — спросил Роман. — Как в прошлый раз? Витя, ведь не будет, как в прошлый раз?

— Нет… надеюсь. Постоим, потом поедем домой.

— Хорошо, — сказал Роман. — Постоим так постоим. Не сомневаюсь, этот эпизод украсит нашу книгу.

Человеческий мозг обладает забавным свойством оправдывать любую, самую невообразимую действительность. Вероятно, это защитный механизм.

— Ты знаешь, что звери любят спать на могилах? — спросил я.

— Нет.

— Звери обожают спать на могилах. Один орнитолог наблюдал за во́ронами, их несколько штук жило на кладбище. Он установил камеры и с удивлением выяснил, что по ночам из леса приходят животные. Барсуки, олени, волки иногда, лисы. У каждого свой кусок кладбища, они приходят и спят на могилах.

— Правда?

— Да. Такой вот феномен. Нам надо договориться, как себя вести.

— Надо…

— Давай так — бросим по горсти земли, я, может, скажу пару слов, подождем, пока зароют — и свалим. Ничего сложного.

— Понятно. Может, стихи прочитать?

Я пригляделся к Роману. Если он успел накатить в «Диане»…

— Усопший, насколько я помню, ценил поэзию, — сказал Роман. — Пару строк было бы в тему.

— Согласен.

Двинулись дальше. Могилы стали богаче. Железные и деревянные кресты окончательно исчезли, гранита стало меньше, преобладали черные мраморные надгробия с портретами, выжженными лазером, благочестивые мертвецы смотрели на нас мягко, но требовательно. На некоторых надгробиях размещались не только лица, но и предметы приложения профессиональных усилий, так что по учебнику легко было угадать учительницу, по фуре — дальнобойщика, по скрещенным игле и булавке — швею, а по шестеренке с подшипником — механика. Иногда вместо предмета изображалась печальная ветка березы, что свидетельствовало о том, что усопший был почвенником и, скорее всего, любил Есенина. Ветка рябины указывала на то, что покойник слыл жизнелюбом и больше ценил Высоцкого. Иногда на полированном эрзац-мраморе белела роза и капали слезы, что говорило о том, что сия дочь покинула наш мир задолго до отмеренного срока и близкие безутешны. По некоторым рисункам я не смог определить, что хотели сказать родственники и к какой касте принадлежал незабвенный. На белом памятнике красовались грибы — лисички, боровик и груздь, и было неясно, человек увлекался тихой охотой либо владел грибоварней. На другом памятнике изображался навесной замок и не уточнялось — этот замок свидетельствовал о том, что усопший провел жизнь в местах лишения свободы или работал слесарем. Третье надгробие украшали вырезанные очки и гармонь, и я склонялся, что здесь покоится пенсионер, Роман же полагал, что здесь лежит исполнитель народных песен. Каждая вторая могила не довольствовалась стандартным местом, а захватывала еще два-три размера, которые в отсутствие обитателей были заставлены столиками и скамейками.

Через пару минут доехали до окончания кладбища, по показаниям одометра в длину оно получалось больше километра.

— Около двух тысяч, — посчитал Роман. — Скоро весь город сюда переселится.

— Радон, — сказал я.

Просека продолжалась дальше, поперек дороги стоял похоронный автобус. Задняя дверца была откинута, из нее, как язык, выставился красный гроб. Двое мужиков быстро копали могилу, погрузились почти до пояса.

— Успели, — сказал я. — Пойдем.

Мы вышли из «восьмерки» и направились к копщикам.

Кладбищенская просека разогрелась на солнце, мох потрескивал, от куч погребального мусора пахло резиной и пластиком, бензином пахло от автобуса. Автобус обычный, с нарисованной по борту черной полосой и черными занавесками, бюджетный катафалк, Федор обещал областных мастеров, но явно пожадничал, Федор как всегда.

Мужики отточенными движениями, по которым легко опознавались профессионалы, резали лопатами плотный песок, мы с Романом некоторое время за ними наблюдали. Из автобуса доносился негромкий «Траурный марш»; копщики то ли нарочно, то ли не замечая работали в ритм. Роман стал насвистывать, я ткнул его в бок.

— Чего-то меня таращит сегодня, — объяснил Роман. — Дежавю третьего уровня. Смотри, земля какая легкая — пластают и пластают…

Хорошо пластали.

— Могу поспорить, еще минут пять — и все, — сказал Роман. — Звери…

Но они управились за три.

Углубив могилу по плечи, копщики оставили лопаты и вернулись к автобусу. Из него вышли еще двое, вместе они подхватили гроб, перенесли его к яме и установили на выкопанную землю. Гроб среднего качества, хотя Федор обещал все по высшему разряду. Не выдающийся такой гроб, обитый дешевой кисеей и дешевой же красной тканью.

Бригадир заглянул в автобус и сказал неразборчивое.

— Ненавижу все это… — Роман отвернулся от могилы. — Лучше кремация.

— Крематориев не хватает.

Могила, тошнотворная, как любая могила. Песчаная яма с гибкими сосновыми корнями, обрубленные, они напоминали пальцы; все, кто видит торчащие корни, замечают, что они похожи на нетерпеливые пальцы, каждый раз ты думаешь про эти пальцы, не хочешь, а думаешь, думаешь… И воняет. Раскопанная земля порой пахнет приятно, однако могила воняет всегда, червями и будущим трупом.

— А почему звери спят на могилах? — спросил Роман.

— Потому что они чувствуют…

Я договорить не успел, к нам неожиданно подошла женщина в черном платье с заплаканными красными глазами. Женщина ничего не сказала, а я сочувственно ей кивнул. Женщина всхлипнула, подержала меня за плечо, а потом повязала нам с Романом траурные повязки.

— Кто это? — шепотом спросил Роман.

— Главная сострадальщица.

Видимо, Федор заказал family set. Достойное агентство, если у усопшего нет родственников, ему предоставляется дежурная семья из нескольких плакальщиц и парочки сослуживцев.

— Популярная, кстати, услуга, — пояснил я. — Если покойник был полной свиньей и никто из родственников и слезинки выжать не может, они вскладчину нанимают вот такую женщину. И она как бы от их имени плачет, заламывает руки и рвет на себе волосы.

— Неплохо, — согласился Роман.

— Все предусмотрено в наши жестокие дни. Смотри!

Из автобуса показались две женщины и длинный мужик. Они не стали подходить к нам, стояли поодаль, переговаривались.

— У Хазина точно родственников не осталось? — спросил Роман.

— Нет вроде…

Из автобуса появились другие люди, около десяти человек. Женщины и мужчины, не все в черном, но все в траурном настроении и с надлежащими повязками. Сострадальцы. Они молчали, переминались, болезненно посматривали на гроб и на нас с Романом.

Федор не соврал, постарался: похороны походили на настоящие — двое мужчин держали большой пластмассовый венок, увитый алыми лентами, а у женщин в руках я отметил корзинки с бумажными цветами, а одна женщина с острыми плечами, как мне показалось, сдерживала рыдания.

— Подготовка что надо, — шепнул Роман. — А разве они не плакальщицы называются?

— Устаревшее понятие. Плакальщицы плачут машинально, сострадальщики переживают по-настоящему — это обязательное требование. Тут все по Станиславскому, никакого лука, кровь души.

Могильщики сняли с гроба крышку, и мы увидели Хазина.

— Паршиво лежит, — прошептал Роман. — Еще сильнее ссохся. И рожа недовольная.

Редко встретишь довольного покойника, обычно у них скептический вид.

— Обычное дело, — заметил я. — Многие покойники ссыхаются. То есть все ссыхаются, но некоторые делаются как мумии…

Хазина до подбородка накрывало погребальное покрывало, на лбу белела широкая бумажная полоса с иконами.

Сострадальщики приблизились. На нас они посматривали с некоторым непониманием и вроде как с неодобрением, видимо, осуждая наш неподобающий легкомысленный вид и непрофессионализм в ответственную минуту. Все стояли вокруг гроба молча, стараясь глядеть мимо мертвого Хазина, затем инициативу взяла на себя ведущая сострадальщица.

— Наверное, пришло время сказать несколько слов. Мы собрались сегодня по печальному поводу — умер наш друг. Поверьте, никогда не могла поверить, что случится такое ужасное несчастье! Ведь это большое несчастье, когда смерть приходит за таким молодым человеком, человеком в самом расцвете сил, полном надежд и больших планов…

Хорошо говорит, подумал я, молодец. Люблю, когда к работе относятся с душой.

— Да, все мы строим планы, — продолжала ведущая женщина. — Мы размечаем жизнь, как чертеж, мы надеемся на будущее. Но как мы похожи на тех, кто строит свой дом на песке! А дом, построенный на песке, смоют воды и развеет ветер…

Остальные женщины всхлипнули и вытерли глаза платками, а одна, та, что с острыми плечами, быстро всплакнула.

— Люди смотрят на жизнь, и она кажется им бесконечной дорогой, и как же велико разочарование, когда она оборачивается короткой прогулкой. Увы, осознание приходит слишком поздно, а некоторые не понимают этого вовсе. Но в скорбный день мы вспоминаем не ошибки, которые совершили, а победы, которыми нас наградила судьба.

На этом речь была закончена, и сострадальщица выразительно посмотрела на прочих скорбящих, приглашая их принять мемориальную эстафету. Однако никто не торопился продолжить, поглядывали друг на друга и на нас.

Копщики незаметно курили чуть в сторонке.

— Пожалуй, я скажу пару слов, — я выступил к могиле, мстить.

Нос у Хазина стал острый и хрящеватый, с вертикальной ложбинкой, в которой успела скопиться непонятная грязь, я подумал, что в эту ложбинку можно легко уложить карандаш.

— Когда-то мы были друзьями, — сказал я. — Потом долго не виделись — жизнь развела нас, такое, к сожалению, случается часто. Я хочу сказать, что с годами у человека остается все меньше друзей. И не только друзей — всего становится меньше — сил, желаний, здоровья. Но дни, проведенные в детстве, в глазах Всевышнего весят больше лет, промчавшихся в старости. Я вспоминаю его…

Я указал на гроб.

— Помню его еще мальчишкой, мы вместе работали у одного богатого чучельника…

Роман произвел сдавленный неопределенный звук, но я продолжил:

— Это был отличный мастер, один из самых значительных, из больших художников таксидермии, а мы состояли у него в учениках. Должен признаться, характер у чучельника был скверный, он не гнушался крепкого словца, а иногда прибегал и к рукоприкладству, увы, собачьи годы…

Я вздохнул, поправил и продолжил:

— И вот настало время делать первое чучело. Обычно для дебютной работы используют белок, или ежа, или дохлую собаку на дороге подбирают, но мой друг заранее приготовился, потому что хотел выполнить свою модель тщательно и качественно — он всегда отличался серьезным подходом, мы же с вами это прекрасно знаем.

Присутствующие слушали уже с интересом.

— Дело в том, что через дорогу жила одна старушка, и у нее была такая заметная трехшерстная кошечка, если мне память не изменяет, Июнька. И вот эта Июнька заболела и умерла, старушка положила кошку в коробку и отнесла в лес, а мы и откопали…

Роман закивал, словно это мы с ним когда-то тридцать лет изготовляли чучела, я из белки, а он из Июньки. Мне самому стало казаться, что я в детстве составил чучело из трехшерстной кошки, воспоминание настолько сильное, что испугался, что так оно и случилось. Присутствующие были озадачены, но протеста не выражали.

— И он сделал ее как живую. И после этого поставил Июньку старушке на подоконник — хотел сделать ей приятное. Но старушка решила, что это к ней смерть — и немножечко тронулась на этой почве, заговариваться стала, чудить…

Я сделал паузу, в ходе которой посмотрел на сострадальщиков. Они продолжали оставаться в недоумении.

— Я это к чему рассказываю — это ведь травма для него была большая… Шок. Произведение искусства оказало такое деструктивное влияние. С тех пор он и решил стать тем, кем стал — человеком с большой буквы!

Я замолчал. Копщики бросили курить и слушали.

Женщина с острыми плечами вдруг кинулась на гроб. Она обняла Хазина за ноги и разрыдалась. Ведущая сострадальщица стала ее утешать.

— Что-то… — Роман настороженно озирался. — Хорошо играют слишком…

— Согласен…

Разрыдавшуюся оттащили от гроба, и слово взял мужик с венком. Он выступил к гробу, откашлялся и стал говорить:

— Да, все так оно и было, вот как человек сказал, Петрович такое любил. Хоть и серьезный вроде мужик, а без шутки ни дня. У нас тогда в колонне нарядчица работала, хорошая баба, фигуристая, ну так Петрович на нее сразу замаслился. Ну взял он и на Восьмого марта этой нарядчице из полена буратину выстругал, но такого, перевернутого, как бы…

Петрович. Я не помнил отчества Хазина, поэтому он вполне мог быть и Петровичем, почему нет?

— Ну, в колонне стали праздновать женский день, подарки женщинам вручать, а Петрович свою поделку и предоставил. И тут все и увидели — нос у буратины не на голове, а наоборот! Так нарядчица как схватит это полено, так Петровичу им и по голове! До последнего эту шутку вспоминали… Нет, мужик веселый был, веселый, не то что сейчас, сейчас все злые, все друг другу как псы…

Петрович мертв. Средь сумрачных пределов он среди праха обратится в тлен.

Мужик не знал, куда определить венок, так с ним и отступил. Ведущая женщина посмотрела на остальных, но подхватить знамя скорби никто не решался. Тогда ведущая дала отмашку могильщику, и он принес из автобуса временный крест и еще один траурный венок. Венок он положил в голову могилы, а крест расположил в ногах.

— Хазина звали Семен? — спросил Роман.

— Что?

Роман указал мизинцем на крест.

Семен Петрович Лукин. 26. 02. 1972–15. 06. 2018.

Лукин.

— Это не Хазин, — еле слышно в нос произнес Роман. — Ты видишь?!

Я сам понял, что это не Хазин. Хазин был где-то в другом месте.

— А где тогда Хазин?

Роман сипло задышал и схватился за сердце. Ведущая ойкнула.

— Ему плохо, — объяснил я. — Сердце сбоит, переживает…

Я успел подхватить Романа под руку и отвел в сторону, к сосне. Сострадальщики смотрели на нас с сочувствием.

— Витя, пора сваливать, — прошептал Роман. — Пока нам по морде не надавали.

Я был согласен, подхватил Романа поплотнее и потащил к «восьмерке».

— А где Хазина тогда хоронят? — спросил Роман. — Его вообще хоронят? Может, его завтра хоронят?

— Может, и завтра, — сказал я. — Надо Хазину позвонить… тьфу ты, Федору… Пойдем!

Мы шагали к машине. Роман на всякий случай прихрамывал и покачивался. Я с трудом сдерживался, а Роман хохотал, зажимая рот, и рассмеялся в голос, едва мы забрались в «восьмерку».

Двигатель, как назло, не запускался, стартер полоскал поршнями, искра не подхватывалась, проклятые V-коптеры опять откачали все электричество.

Ведущая сострадальщица подошла к нам, посмотрела на булькающего Романа.

— Истерика, — пояснил я. — Они были близки с детства…

— Да… — сострадальщица поправила черную косынку. — А вы на самом деле были учеником чучельника?

Роман всхлипнул.

— Так и есть, — сказал я. — Мы с Сеней были тогда… как братья. Потом все завертелось, завертелось. Отличный был парень…

Я вздохнул. А Роман икнул.

— Мы, наверное, поедем, — сказал я. — Моему другу нехорошо, он переволновался, ему сейчас лучше полежать.

— Да-да, правильно… Вот, возьмите.

Сострадалица протянула черный полиэтиленовый пакет.

— А что…

— Так полагается, — настойчиво сказала женщина. — Помяните его, вы же друзья.

Я взял пакет. Женщина пошагала к могиле. Я еще раз повернул ключ зажигания, «восьмерка» завелась. Быстренько развернулись и поехали прочь.

Молчали до асфальта: и Роману, и мне было не очень приятно от случившегося. К тому же я думал про то, где хоронят Хазина.

Когда начался асфальт, я пристроился у обочины, двигатель глушить не стал.

— Неприлично получилось, — сказал Роман, вытирая слезу. — У людей похороны, а ты про какую-то Июньку…

— Я же не знал… А потом, этот мужик про буратино даже хуже выдал, а он Семену родственник… Да ладно, Роман, будет людям о чем на поминках поговорить.

— Не думал, что так бывает, — сказал Роман.

— А я предупреждал — на свадьбах и похоронах реальность особенно уязвима. Свадьбы, похороны и магазин на диване…

Я достал телефон.

— Семен Лукин, судя по всему, прожил веселым человеком, — сказал я. — Думаю, он обрадовался бы таким похоронам, здоровую иронию бытия еще никто не отменял.

— Возможно, ты прав, — сказал Роман. — Мой отец всю жизнь собирал казачьи песни, ну, настоящие, фолк-фолк. Так вот, на его похоронах приглашенный казачий хор исполнил «Когда мы были на войне». Все растрогались до слез.

— И что?

Я набрал Федора.

— «Когда мы были на войне» сочинил Давид Самойлов, — сказал Роман.

— Не сомневаюсь, что это он сделал назло, — сказал я.

Федор ответил, я обрисовал ему ситуацию. Федор перепугался, заикался и орал, захлебываясь от ярости.

— Идиоты! Эти идиоты из области отвезли его на старое кладбище! Ты представляешь?! Ты представляешь такое?!

Я вполне мог такое представить. Мы только что хоронили Семена Лукина в полной уверенности, что хороним Хазина, так что в том, что настоящего Хазина увезли по ошибке на другое кладбище, ничего необычного я не видел.

— У них там на навигаторе старое кладбище забито! — вопил Федор. — Скоты! Нет, ну какие скоты! Могли мне позвонить, так нет, лишь бы побыстрее все… Витя, мне не смешно! Это не смешно!

Но держаться сил не осталось, мы с Романом опять заржали.

Федор продолжал вопить:

— Они яму почти докопали, так им кто-то сказал… Сказал, что там радиация! И они удрали!

— С телом? — с надеждой спросил я.

— Нет! Нет! Они там все бросили…

Федор взвыл. Роман подавился и теперь кашлял.

— И тело?!

— И тело! И гроб! И венки! Все, суки, бросили и укатили! Я им, сволочам, такую жизнь устрою, они у меня кровью ссать будут…

Федор что-то разбил. Возможно, кубок лучшего подполковника района. Это привело его в дополнительное бешенство, наверное, минуты две Федор матерился и ломал, судя по звуку, подвернувшуюся мебель, потом наступила тишина. Роман с помощью мимики изобразил удар, но через мгновение Федор отозвался.

— Витя, выручай, — сказал он умоляюще. — Витя, я не могу…

— Мы тут одного уже закопали, — перебил я. — Теперь второго, что ли, закапывать?

— Этот настоящий! Витя, прошу тебя, Витя!

— Я не знаю…

— Поедем! — прошептал Роман. — Надо испить эту скорбную чашу, иначе я буду всю жизнь сожалеть! Я тоже хочу сказать пару слов на могиле Хазина, ты меня вдохновил! Старое кладбище далеко?

— Нет, — сказал я.

Мы поехали на старое кладбище.

По дороге Роман не разговаривал, видимо, репетировал свою речь. А я представлял, что будет, если мы сейчас приедем на старое кладбище, а там никаких похорон Хазина не происходит. Нет ни ямы, ни гроба, ни Хазина, о сострадальщиках чего уж говорить.

Я пытался припомнить, имеются ли в окрестностях еще какие-нибудь кладбища, кажется, возле Лесникова погост, но его забросили еще в моем детстве, и небольшое захоронение рядом с больницей, но там для своих. Наверное, кладбища шаговой доступности имелись возле всех поселений, однако вряд ли ими активно пользовались. Забавно получится, если Хазина сейчас хоронят возле Крынок. Или возле Кужбала, или последним прибежищем ему станет колючая чужбина Завражья, пустынь Антропова, суходол Коммунара.

— Что значит шаговой доступности? — спросил Роман.

— Не понял?

— Ну, ты говорил о шаговой доступности.

Говорю вслух. Мозг, лишенный живительного хлорофилла, играет с носителем неожиданные шутки. Надо купить хотя бы чуку. Или витаминный салат из ламинарии. Морковь погрызть. Ореховое ассорти. Рыбий жир.

— А, это… Я проводил симпозиум урбанистов, узнал много нового про современную жизнь. Шаговая доступность — один из основных трендов. Все должно быть в шаговой доступности — магазины, спортивные сооружения, поликлиники, духовные учреждения, кладбища. Максимальная децентрализация при одновременном общем тренде. Мы все иглы одной елки.

— Иглы елки… Витя, кажется, здесь поворот…

Но поворот мы проскочили. То есть поворота я не не заметил, съезд и дорога на старое кладбище заросли иван-чаем, впрочем, было видно, что через эти буйные заросли недавно проезжали — стебли были примяты.

— Проскочим? — спросил Роман. — Может, пешком?

Но мне пешком не хотелось ни при каких условиях, я свернул в кипрейные заросли. «Восьмерка» — машина проходимая, не пузотерка ни разу, засадить ее непросто, и мы не сели. Передний бампер давил стебли, в окна вваливался чайный запах и влетали дурные пчелы, кипрей сминался капотом и поднимался за кормой, хорошо бы свернуть. Взять вправо, сойти с дороги и дальше без направления пробираться через иван-чай, потеряться в нем, ехать, пока не кончится бензин, окончательно заблудиться, остаться в тишине, в застывшем полуденном воздухе дождаться сумерек и звезд, отправиться к настоящему, к тайным ночным ручьям, что появляются только под звездами.

Сон. Все детство мне снилось, как я теряюсь в жарких июньских лугах. Пропадаю в высокой траве и брожу по заросшим клевером и зверобоем просторам, останавливаюсь над родниками, ищу тропы к реке. Небо скользит вокруг, не цепляется за деревья — подпрыгни чуть выше, и оно тебя унесет. Иногда получалось, я цеплялся за воздух и набирал высоту, и оттуда видел, что ничего, кроме лугов, нет, что там…

— Ну вот, — сказал Роман.

Иван-чай кончился, и мы въехали в золотарник. Он был выше и жестче, я почувствовал, как «восьмерка» замедлилась и продиралась через заросли с заметной натугой. Салон наполнился желтой пыльцой, такой жгучей, что мы стали чихать и закрыли окна. По стеклам потекли золотые ручейки, пчелы окончательно ошалели и застучали о лобовое стекло.

Я добавил газу. Двигатель застучал клапанами, я начал играть сцеплением, «восьмерку» повело вбок, травяной аромат стал настолько плотным, что у меня заболели глаза. Лобовое стекло затянуло золотой пыльцой, я включил дворники и добавил газу еще. Клапаны выдали пулеметный отбой, в глушителе хлопнуло, «восьмерка» рванула вперед, под днищем лязгнуло железо, и мы выскочили на поляну.

Здесь еще сохранился кусок старого асфальта, видимо, в том месте, где раньше находилась сторожка смотрителя. На асфальте остались золотистые следы от предыдущего катафалка. Здесь он остановился и, видимо, выгрузил гроб. То есть наверняка выгрузил.

Мы вышли из машины.

— Куда теперь?

Роман оглядывался. Дышал осторожно, скорее всего опасаясь радона.

— Чем-то пахнет, — сказал Роман. — Тебе не кажется?

— Цветами пахнет.

Я не стал глушить двигатель, а из багажника на всякий случай достал лопату.

— Так куда дальше?

— Туда, — я махнул лопатой. — Там раньше… Туда, короче.

Золото разлилось по всему кладбищу, в нем утонули могилы, их было не видно под желтым, золотарник задушил старые деревья, кладбище облысело, превратилось в широкую поляну посреди соснового леса. Земляника. По всем солнечным закраинам, крупная. На опушке наверняка голубика. В принципе, место красивое, солнечное, позитивное, и никакой суеты, никто давно не шпигует землю трупами; забытые кладбища навевают покой и меланхолию, я подумал, что Хазину повезло — найти приют в таком месте. Кажется, Роман думал о том же — лениво зевал, и щурился, и улыбался.

Хазина мы нашли в северном углу, на краю леса.

Золотарника здесь росло меньше, зато весьма преуспел аконит. Он распустился фиолетовыми гроздьями и живописно нависал над могилой Хазина. То есть могилу весьма выразительно выкопали под ним. Хорошая могила, глубокая. Гроб, обитый, кстати, фиолетовой тканью стоял метрах в двадцати.

Закрытый. Ни копщиков, ни сострадальщиков, никого, кроме нас с Романом, лишь лес и трава, не видно ни крестов, ни надгробий, кладбище давно и прочно заглохло.

— Странно это… — Роман поскреб подбородок. — Неужели ритуальщики не видели, что здесь двести лет как не хоронят?

— Видели, конечно. Но… возможно, сам Федя сказал, чтобы они ехали именно сюда.

— Зачем?

— Не знаю…

Я подошел к гробу.

Крепкий. Качество среднее, провинциальное, форма, скорее, протестантская, напоминающая футляр для градусника, однако крышка наша, классическая, не дверцей. Дерево массив. Фурнитура дорогая, видимо, европейского производителя — массивные латунные ручки романского стиля, латунные же застежки. По углам замаскированные кронштейны для лифта.

— Ничего гробик, — сказал Роман.

Я подумал — если бы мы сюда не приехали, Хазин бы так тут и стоял. Сюда никто не ходит из местных, так бы и проторчал здесь… долго.

— Похоже, сначала вырыли яму, — указал рукой Роман. — А потом понесли гроб от катафалка. Но не донесли… бросили — и бегом… Кто им здесь мог рассказать про радон?

— Да мало ли? Я вот думаю, как потащим…

— Может, для начала убедимся? — сказал Роман. — А вдруг… опять не тот?

Здравая мысль. Не хватало закопать не того.

Я наклонился и отщелкнул застежки. Переглянулись. Роман зашел в ноги, я в голову, сняли крышку.

Наверняка Хазин. На нем не было ни покрывала, ни ленты на лбу, ни прочих украшений. Тот же костюм, что в морге, те же ботинки. Как и Семен, Хазин высох и пожелтел, нос сделался не хрящеватым, а напротив — налился в сливу.

— Похож, — сказал Роман. — Но не Семен. Что делаем?

Я думал.

Вариантов особо не было. Собственно, два. Хоронить или не хоронить. Если хоронить…

Холодок. И шорох. Швррр. За шеей пронеслось быстрое.

— Видал?! — воскликнул Роман. — Видал?! Гигантский шмель!

— Гигантских шмелей не бывает, — сказал я. — Обычный шмель бросает вызов аэродинамике, гигантский вовсе не взлетит.

— Да как же — я только что видел!

Роман стал вглядываться в верхушки сосен.

Никогда не присутствовал на двух похоронах подряд. Интересный опыт. Если это, конечно, не Федя. Это он попросил нас присутствовать на похоронах. Мы были на похоронах — и все нас видели. А потом мы пропали…

— Тихо… И глухо.

Роман присвистнул.

— Что?

— Видал, какая ямина? Зачем такую вырыли?

Вряд ли Федя. Федя никогда не отличался умом.

— У Семена такой глубокой не было… — Роман поморщился. — Тут трое уместятся.

— Федор нанял городских копщиков, городские всегда бестолковые, — объяснил я. — Выкопали больше, чем нужно, вот и все…

— Ну да.

У Хазина был пистолет. Федор ничего про пистолет не говорил. Исчез пистолет.

— Я к тому, что у Федора наверняка ствол левый есть, — услышал мои мысли Роман. — В полиции у всех есть…

Так. Глубокая, с запасом, могила. Неучтенный пистолет. Тишина. Федор мог заманить нас сюда, пристрелить и закопать вместе с Хазиным. Через неделю на нас прозябнет кипрей и борец, земляника рассыплется щедрыми кустами…

Кажется, у меня задрожали руки.

— Ты чего? — спросил Роман.

— Да так.

— Ага, так… Думаю, это был квадрокоптер-шмель. Сейчас такие делают в Швеции.

Роман сжал кулак и выразительно в него пожужжал.

— Пилот наблюдает за нами, — шепотом сказал он. — Я это понял.

— Зачем ему это нужно?

— Если кто-нибудь решит нас здесь шлепнуть, то предупреждающий полет шмеля охладит его пыл! Мы должны выполнить свою миссию!

Солнце. Роман надышался дурной пыльцой. Тепловой удар и отравление.

— Какую?

— Узнать правду. Может, еще что-нибудь. Но правда — это главное.

— Правды нет, — ответил я. — Есть информационные потоки.

— Это в тебе пиар-прошлое говорит, — ответил Роман. — Правда есть.

Мы стояли над гробом, Хазин лежал в гробу, жизнь продолжалась, я был этому рад.

— Ладно, — сказал я. — До вечера тут, что ли, шаландаться…

— Согласен.

Мы ухватились за ручки и попробовали поднять гроб.

Оторвать от земли получилось, как и переместить сантиметров на тридцать. Все. Слишком тяжелый.

— Нам его не утащить, — Роман плюнул. — Килограмм сто двадцать, наверное.

— Надо постепенно, — сказал я. — Короткими перебежками.

— А потом? — спросил Роман, вытирая пот. — Как мы его… отпустим?

— В багажнике есть лямка. Как-нибудь затолкаем.

Мы снова приподняли и сдвинули гроб. Так мы его часа три будем толкать, пока спины не сорвем. Сдвинули. Сдвинули. Сдвинули. Через три метра я стал прикидывать, а не послать ли Федора подальше.

— Надо было лебедку купить, — сказал Роман. — Прицепил к дереву — и знай ручку крути…

Роман сломал стебель аконита, оборвал цветочки и надел их на пальцы.

— Мы называли их петушками, — сказал он.

— А мы дельфинчиками. У него много названий: аконит, борец, волчья смерть, цикута. С ним осторожнее надо.

Роман стряхнул цветы, принялся вытирать руки.

— Аконит — это не цикута, — Роман понюхал пальцы. — Цикута не такая. Хотя тоже синенькая…

— Из него можно делать настой от оборотней, — сказал я. — Весьма действенный.

— От оборотней?

— Я собирался написать книгу. Про зомби… или про оборотней… не помню… про вурдалаков, короче. Изучал матчасть — там как раз про аконит…

Аконит ожил. Он заколыхался в нескольких метрах от нас, а потом из цветов появилась Снаткина. С велосипедом и в зеленом дождевом плаще.

Я испугался. Косяком пошло.

— Здравствуйте… — растерянно пробормотал Роман.

Испугался, но не удивился.

Снаткина выпросталась из зарослей, посмотрела на гроб, на меня и Романа.

— Во дурачье-то, — Снаткина брезгливо поморщилась. — Кто же так делает-то?

Снаткина подошла. Положила велосипед, постучала кулаком по гробу, прислушалась, словно ожидая — не ответят ли?

— По нормальному надо делать, как все. Сперва одежку, потом Антошку.

Снаткина постучала по гробу еще.

— Я не очень понял эту аллегорию, — сказал Роман. — Кто есть… как вы сказали? Антошка?

Я аллегорию в общих чертах уловил. А Снаткина конкретизировала.

— Мужика вывалите, — сказала она. — Гроб к могиле волоките и туда бросьте. А потом и мужика. В первый раз, что ли?

— В принципе…

Я ткнул Романа в бок.

— Прекрасная идея, — сказал он. — Я и сам так хотел.

— Ну так за ноги его и бери!

Похоже, что выбора не оставалось. Снаткина, разумеется, права — полный гроб не утащить, — одна крышка килограмм двадцать — я донес ее до могилы не без напряжения.

— Крышку надо стоймя! — крикнула Снаткина.

Я прислонил крышку к сосне и вернулся к гробу.

Снаткина принялась командовать дальше. К гробу она не приближалась, распоряжалась с дистанции.

— Ты за руки, ты за ноги, высоко не поднимайте, не транспарант, тяните помаленьку.

Хазин был тяжел, но но́сок. Я ухватил его под плечи, Роман за щиколотки, потащили. Он окончательно одеревенел, что облегчало задачу, поскольку в пояснице Хазин не сгибался. Впрочем, за один раз не справились — он весил не меньше ста, так что, одолев метров пять, мы уронили его на землю. Хазин неприлично чвакнул.

— Нутро отошло, — прокомментировала Снаткина. — Слышите? Засмердело-то как, а?

Не почувствовать это было невозможно — от Хазина распространялось зловоние лежалой мертвечины.

— Скорей волочите, а то волки сбегутся! — скомандовала Снаткина. — Им нутряное самая вкуснятинка!

Роман оглянулся на лес, Снаткина засмеялась. Мы подхватили труп и, превозмогая смрад, поволокли его к могиле. Роман явно сдерживал рвотные позывы, да и я, честно говоря, тоже — с каждым шагом Хазин вонял все гуще.

— Надо было на тряпке волочь, — поучала Снаткина. — В машине дерюга какая-нибудь есть, в дерюгу его, не боярин, доехал бы…

Но за дерюгой из машины я бежать не собирался, поэтому мы тянули Хазина дальше и управились всего с тремя остановками.

— Теперь волоките гроб, чего стоите! Да побыстрее, грозу сегодня передавали, опять вся крыша протечет…

Мы вернулись за гробом.

— Как она тут появилась? — шепотом спросил Роман. — Вдруг откуда ни возьмись…

— Вряд ли она коптерами умеет управлять, — сказал я. — Если ты к тому, что Снаткина Пилот.

Снаткина ходила вокруг могилы, быстро в нее заглядывала, трупа самого Хазина сторонилась.

— Но что она тут делает?!

— Хобби такое, — пояснил я. — Любит по кладбищам гулять.

— Да я это помню, просто… Зачем по заброшенным?

Снаткина тетка мутная. И хитрая. В чем-то грандиозная.

— У нее нюх на смерть, — сказал я. — Она похороны, как акула кровь, чует.

— Но сегодня же еще и Семена хоронили.

— Семен не катит, — сказал я. — Между двумя похоронами Снаткина всегда выбирает более перспективные. Мортальная старушка.

Снаткина подняла палку и тыкала ею в Хазина.

— Как ты думаешь, она имеет к этому отношение?

— Не знаю…

— А тебе не кажется странным, что в прошлый раз… мы тоже у нее оказались?

Роман указал в сторону Снаткиной.

— Нас каждый раз прибивает к Снаткиной, Витя, ты не считаешь это необычным?

Необычно. Смешно. Выхода нет.

— Не настолько, чтобы быть подозрительным. Впрочем, не сомневаюсь, что скоро мы все узнаем. Давай, взялись…

Взялись. Донесли гроб, затолкали его в могилу, с дальнейшим образовалась некоторая заминка — мы уложили Хазина вдоль ямы и осознали, что опустить его сил уже не осталось. Устали. Я чувствовал, как дрожат руки и ноет отвыкшая от нагрузок спина. Роман потирал колено. Приблизилась Снаткина.

— Чего встали? Дохлятиной сейчас пропитаемся, неделю потом вонять будем!

— Так как его… — Роман сделал неловкое движение. — Вперед ногами совать, что ли?

— Да боком сковырните — и все дела.

Мы не поняли.

— Сбоку его толкните — он и упадет.

— Да как-то… — растерялся Роман. — Не знаю…

Пришлось брать на себя. Почтения к Хазину не испытывал, поэтому поступил, как советовала Снаткина — своротил его в яму. Получилось неплохо — Хазин ввернулся в гроб удачно, на спину. Руки немного разболтались в стороны, но Снаткина поправила палкой.

— Крышку теперь. Гвозди есть?

— Нет, — уверенно ответил я.

— А, обойдется…

Мы опустили крышку, она пошла неровно, зацепившись за стенку ямы.

— Крышка… криво встала, — пожаловался Роман. — Не лезет… Что делать?

Мы дружно посмотрели на Снаткину.

Снаткина быстро заглянула в яму, достала из кармана дождевика банку со «звездочкой» и стала мазать под носом. Мы ждали. Я не думал, голова не работала.

— Лопатой толкни, — велела Снаткина.

Роман принялся тыкать лопатой в крышку, но лезвие лишь портило гроб.

— Да брось, — остановила Снаткина. — Ты лучше туда слезь.

— Почему я? — с обидой спросил Роман.

— Ты пошибче, я же помню, — ответила Снаткина. — Слезь и на горбушке поскачи, она и встанет.

Я чувствовал, как помаленьку начинаю угорать. От солнца, от цветочного меда, от безветрия и от трупного запаха, от этого дня, от времени, я не хотел сюда возвращаться, зачем я сюда вернулся. Теперь это. Борозда. Иголка зацепилась раз, иголка зацепилась два.

Роман присел на краю, неловко свесил ногу.

Пожалуй, это превосходило все…

— В могилу сигай! — крикнула Снаткина. — Да что тебя, учить, что ли?!

Роман ругнулся в сторону и соскочил на крышку.

День начался с Надежды Денисовны, это был знак. Хорошо, что не взяли Аглаю, вряд ли сегодняшний день будет полезен для здоровья.

— Теперь прыгай!

Роман подпрыгнул, крышка со щелчком встала на место, сам Роман ловко выскочил из могилы.

— Вот и все, давайте закапывать, — с облегчением выдохнул он.

И взялся за лопату.

— Да стой ты! — Снаткина звонко хлопнула в ладоши.

Роман отступил.

— Надо что-то сказать, — нахмурилась Снаткина. — Пару слов. Ты скажи.

Я сказал:

— Его дед вырезал «Калевалу» на ячменном зерне.

Я сфотографировал гроб в могиле, после чего мы, по очереди работая лопатой, быстро закидали яму землей, и я сфотографировал еще и холмик. Федору на долгую память. Надо было и Хазина в гробу снять, ну да ладно, захочет убедиться — пусть раскапывает.

— Теперь Федя нам должен, — сказал Роман. — Больше скажу, Федя охрененно нам должен…

— А табличка где? — спросила Снаткина.

— Какая табличка? — не понял Роман.

— Каждой могиле прилагается табличка, должна быть.

— У нас нет, — сказал я.

— Как же без таблички? Безымянный покойник получается.

— Он сам так хотел, — ответил я. — Вернее, он хотел быть кремированным и развеянным над Волгой… но так тоже неплохо. Безымянная могила среди зарослей иван-чая, летом солнце, зимой прохлада, этакое нисхождение в тишь.

— Без таблички непорядок, — заметила Снаткина. — А вдруг эксгумация?

Мы переглянулись, не предполагал, что Снаткина знает такие слова.

— Я координаты на телефоне зафиксировал, — успокоил Роман. — Так, на всякий случай. Для эксгумации.

— Ну смотрите, ваше дело.

Разочарованная случившимся непорядком Снаткина плюнула под ноги и двинулась в сторону города.

— Может, действительно… как-то определить? — спросил Роман. — Не знаю, лопату воткнуть? Обозначить?

— Он навсегда обозначен в наших сердцах, — сказал я. — Лопата тут излишня. Поедем отсюда, Рома.

Мы вернулись к машине.

— Откуда тут Снаткина, как думаешь? — спросил Роман.

— Снаткина, безусловно, валькирия, — сказал я. — Кстати, этим можно объяснить ее долгожительство. Все валькирии тонко чувствуют смерть, их тянет к смерти.

Снаткина брела сквозь кипрей, продавливая путь велосипедом. Догнали.

— Давайте мы вас подвезем, — предложил Роман.

Снаткина молча забралась в машину. Роман закинул велосипед на багажник, спросил, есть ли стяжки, стяжек не было, я посоветовал велосипед хорошенько растопырить, ехали медленно, Снаткина молчала недолго.

— Ваш-то дружочек убийца, — сказала она еще на кладбище. — Душегубец, про это все знают…

Я не стал уточнять, какой именно дружочек есть убийца.

— У старого-то катаракта началась, тут понятно, семьдесят лет почти, да на обоих глазах. Он решил операцию делать, поехали в Киров, вернулись через неделю. Операцию сделали, а лишь хуже стало — старый окончательно ослеп. Надо было японским лазером резать, а дружок ваш пожалел денег, сказал, делайте индийским, а индийский семь лет там работал, давно затупился. Стали индийским резать, а глаза и отслоились…

Роман машинально потер глаза.

— Привез своего старого домой, а тот никакой — от слепоты голова испортилась. Вот он его в старую баню и переселил, а всем сказал, что увез в дом престарелых, в Шарье хороший дом престарелых. Потом удавил, само собой… А так-то он уже здесь. Давно здесь.

— Кто? — безнадежно спросил Роман.

Снаткина не ответила, сделала страшные глаза.

Роман разочарованно вздохнул.

— А сам завел сучка́, — продолжила Снаткина. — Чтобы соседей жучить…

Салон оказался заполнен золотой пыльцой и лепестками кипрея, красно-золотым, немного фиолетовым.

— Сучо́к у него лютый, — говорила Снаткина. — Ко мне тоже приходил, так я в него цепью пустила, жаль, не зашибла… Прямо езжай! Прямо, говорю!

Мы выбрались на дорогу и направились к городу. Я разогнался побыстрее и открыл окна — проветрить машину, но получилось наоборот — набегающий воздух словно вмазал пыльцу в обивку. Теперь навсегда в золотой пыли.

Роман сидел смирно, Снаткина расположилась за ним и шептала в ухо:

— Тут такой порядок, так все заведено, они все ко мне приходят, все, некуда им больше идти, ты же сам видел…

— Я не видел, — возразил Роман.

— Видел, но не понял. Но это ничего, не все сразу понимают, потом догадаешься, ты дурак, но это тебе и лучше…

— Что я пойму?

— Все, что надо, то и поймешь. Как первый раз увидишь, я уж в этих делах разбираюсь…

— В каких?

— В похоронных. Покойника заранее вижу, он еще в поликлинику ходит — а, все понятно — неделя. Сначала глаз гаснет, потом прибираться начинает, порядок вроде как наводить… И спит всегда на спине.

— Я часто сплю на спине…

— У лесхоза остановись!

Я не понял.

— Останови! — крикнула Снаткина.

И стукнула мне в подголовник.

Я затормозил у конторы лесхоза.

— Зачем столько домиков? — спросил Роман.

— Это бани, дурак, — сказала Снаткина.

Вокруг конторы были расставлены белые срубы бань, из-за забора выглядывали штабеля сосновых бревен, за ними возвышались опилочные горы, слышался звук пилорамы.

— Вы хотите купить баню? — спросил Роман.

— Еще один дурак, — сказала Снаткина.

Она выбралась из машины и стала пытаться снять велосипед с багажника. Я вышел, помог.

— Девку свою не забывай, — сказала Снаткина.

И, держась за руль велосипеда, отправилась в сторону лесхозовской проходной.

— Про какую это она девку? — спросил Роман.

— Откуда я знаю? Она же тебя спросила.

— Меня?

— Ну не меня же… Слушай, Рома, я думаю, нам сейчас домой не надо возвращаться.

— Я сам не хочу…

— Надо нам погулять, — сказал я. — Проветриться… Эта кладбищенская херня начала меня доставать, если честно… Одни покойники кругом. Поедем на реку.

— На мост?

— Нет, на реку. Надо… обсудить планы.

— Я давно говорил, что пора обсудить планы, я все купил для этого. И баба кладбищенская тоже подкинула… пироги. Она наверняка приняла нас за алкашей… Витя, какие пироги ты не любишь больше всего?

Я не любил пироги с рисом, нет ничего печальнее таких пирогов. И с зеленым луком не люблю. С печенкой. С печенкой и рисом не люблю. С яйцом. Такие пироги моя бабушка никогда не пекла.

— Ты в курсе, какой пирог больше всего не любил Марк Твен? — спросил Роман. — Пирог с пасленом. Ты знаешь, что такое паслен? В детстве я думал, что это такая рыба, но потом догадался, что растение. Но какая именно часть, было непонятно — листья, стебель или корни? Я могу узнать, что такое паслен за минуту, но я хочу встретиться с ним в жизни, зайду когда-нибудь в пироговую — а там он…

Моя бабушка пекла пироги с черникой и с сахаром. Хотелось орать.

— Сейчас я склоняюсь к тому, что паслен — это ягоды. Если с ягодами — то это ничего, хотя с черемухой я не люблю. И с ревенем не люблю.

Я вел машину в «Пескарь», по Любимова, до конца, налево. Роман тер пальцем торпедо и рассказывал, какие пироги он еще не любит — с грибами и, пожалуй, с пасленом. Но с пасленом опционально, поскольку он не любит их сугубо фонетически, их вкуса он не знает.

— Но Марк Твен их точно не любил — Гека Финна всегда с этих пирогов тошнило… По-моему, у Твена даже первый рассказ так называется: «Как я ел пасленовый пирог»…

— Не исключено…

Я остановился возле «Пескаря».

— Хорошая идея, — сказал Роман. — Надо купить бинокль… И капкан. Подводное ружье и налобный фонарь, надо купить что-то непременно, или я рехнусь…

— Тут есть креативные акции, — сказал я. — В прошлый раз была «Освободи опарыша».

Роман бросил на меня подозрительный взгляд.

— Нет, правда, — сказал я. — Так и называлась — «Освободи опарыша». Я хотел купить противогаз, а мне предложили в нагрузку освободить опарыша. Я не вру — все так и было!

— И ты освободил? — спросил Роман.

— Как сказать…

В «Пескаре» было прохладно и пахло сухим кошачьим кормом. Здешняя старушка сидела за прилавком, читала книгу. Мы вошли, и она сообщила, что каждый, кто купит резиновую лодку, получит пятидесятипроцентную скидку на прикормку «Сазан». Я поинтересовался, продолжается ли еще акция «Освободи опарыша», старушка посмотрела на меня с непониманием. А я купил охотничьих спичек, два коробка.

— Зачем тебе охотничьи спички? — спросил Роман, когда мы покинули «Пескарь».

— Покажу кое-что.

После «Пескаря» поехали на Ингирь, но выяснилось, что пробраться к реке не так уж и просто — все старые съезды заросли и были перекопаны, куда бы мы ни пытались сунуться, отовсюду поворачивали назад. Пришлось доехать до Нового моста, бросить машину и спуститься к реке. Мы преодолели луг, полосу ивовых кустов у берега и выбрались на короткий пляж.

Вдоль пляжа лежала старая почерневшая осина, на нее сели.

— Хорошо тут, — сказал Роман.

Ингирь неторопливо тек мимо, на противоположном берегу от обреза воды в гору поднимался бор, сосны напоминали иглы дикобраза.

— Ты как? — спросил Роман.

— Не исключаю, — ответил я.

Телефон пискнул.

Луценко. Луценко, откуда-то, из глубин… Прислал видео, я запустил.

Посторонние люди в количестве пяти человек секли поэта Эссбукетова. Туловище поэта было закреплено головой в незнакомом мне дольмене, не таком большом, как в Геленджике, но тоже, в принципе, внушительном. Экзекутор в промежутках между сериями розг зачитывал стихи Уланова, чтобы ни у кого не возникало сомнений, что порют именно его. На заднем фоне легкомысленно играла музыка.

Модератор порки был наряжен во фрак, на лице венецианская маска, на голове цилиндр.

Порка осуществлялась без излишней жестокости, со стороны могло показаться, что это не экзекуция, а оздоровительная процедура, пресловутый и модный «камчатский массаж».

— Интересно, — отметил Роман. — Хотя… Несколько экстравагантно, пожалуй. И кто это?

— Один региональный поэт.

— За что секут?

— Как повелось — за баб и за творчество. В данном случае, думаю, всыпали за творчество — в последнее время он был чересчур вольнодумен…

Уланов кричал довольно жалким образом.

— Высек — и тем самым запечатлел, — произнес Роман. — А вообще, фантасмагория, конечно… Это точно не постановка? Не розыгрыш?

— Не похоже. Он сочинил «Раскопки в Муми-доле», ему давно угрожали. И вот высекли.

— Кто?

— Могли и те, и эти, тут не угадаешь.

— Почему же не угадаешь?

Я спрятал телефон.

— Ты знаешь, что половина дуэлей Пушкина состоялась из-за слухов о том, что его высекли в Тайной канцелярии. Слухи эти распространялись для того, чтобы провести прямую параллель с другим поэтом — Тредьяковским, в те годы считавшимся образцом графомании. А самого Тредьяковского на самом деле высекли — и он после этого уже не оправился. Поэтому, когда Гоголь пишет про унтер-офицерскую вдову, он не смеется, как нам кажется, он вопит от ужаса. Его всю жизнь преследовал страх быть тайно высеченным… Ничего не поделаешь, русская готика.

— Русская готика?

Я сел на теплый песок, приложился спиной к осине.

— Ну да. Уланов, безусловно, готический персонаж. Есть классическая готика — это когда Женщина в белом преследует лорда Рочестера на болотах туманного Девоншира. Нечистая совесть, древняя вражда, заплесневелые скелеты в семейном шкафу, все понятно. Призраки будут терзать главного героя, пока он не прыгнет с моста и сам не станет Серым Сквайром. Классическая готика всегда небывальщина.

— Я что-то читал про Серого Сквайра, — сказал Роман. — Он вроде бы кого-то душил и бросал в провалы.

— Примерно так.

Вода прозрачная. Ингирь сбросил дождевую воду, успокоился и стал прозрачнее. Захотелось искупаться. Наверное, потому, что я не мылся уже давно. Надо истопить баню. Или сходить в баню. Теоретически городская баня безопаснее. Баню Снаткиной может подпереть условный Пилот, недавно он подпер морг… В общественной бане можно заразиться грибком, чесоткой или туберкулезом, к тому же я никогда не посещал подобную баню и представить себе такую ситуацию не мог.

Роман сел на песок рядом. Река тянула за собой холодный воздух, я снял кроссовки.

— Есть еще южная готика, — продолжил рассказывать я. — Это когда пресвитер Грейнджефорс выслеживает свою полоумную дочь Улу среди миазмов болот Йокнопатофы. Семейство Грейнджефорсов — одно из знатнейших семейств Юга, однако после Гражданской войны пришло в упадок. Ула забеременела от собственного брата Абсалема, опозорила семью, и пресвитер хочет поставить свинцовую точку в этой истории, примерно так. В отличие от классической, в южной готике все исключительно бывальщина. А есть русский готический вальс…

Можно попроситься в баню к Аглае, хотя, по мне, это не очень прилично. Она может подумать, что я форсирую события, а Надежда Денисовна наверняка примет это как явное обещание. Держись подальше от бани, испуганный сын Тумы.

— Русская готика отличается от прочих тем, что события могут иметь как реальные, так и мистические движущие силы, — сказал я. — Иногда одновременно.

— Как это?

Роман стал тоже снимать кеды, снял и кинул левый в воду, кед булькнул вполне выразительно.

— Поэта Уланова могли высечь масоны за невольное раскрытие тайн закатных свитков. Его могла высечь «Лига земли и крови» за разглашение их грядущих сокрушительных проскрипций. Его мог высечь поэт Шариков из творческой или финансовой зависти. Его могла высечь ревнивая баба. Это в конце концов могла быть кафкианская порка, то есть его могли высечь по ошибке. Да, по ошибке — ни для кого не секрет, что манифест русской готики есть «Подпоручик Киже». Эта никакая не фантастика, это самый что ни на есть реализм! «Бесприданница», «Гроза», «Господа Головлевы»…

Всплыл кед Романа.

— «Леди Макбет Мценского уезда», — добавил Роман.

— «Леди Макбет», да, точно, «Идиот» еще, разумеется. Ты помнишь главную сцену?

— С деньгами в камин, — сказал Роман.

Я не стал поправлять, Роману не стать писателем. Тот, кто не понимает главной сцены «Идиота», не достоин быть писателем.

— Да, с деньгами в камин, — сказал я.

Кладбищенские приключения значительно истощили мои мыслительные ресурсы, правильнее было бы замолчать, но я упрямо договорил:

— В пространстве русской готики отличить жизнь от литературы порою весьма сложно. Иногда… практически невозможно. Сегодняшний день это во многом доказывает.

— Сегодняшний день да… — Роман кинул в кед камушком. — Я начал слегка опасаться за крышу… Наверное, мы зря поехали за порошковым пюре.

Мвен Мас жрал порошковое пюре ведрами. Кед медленно закручивался по спирали, захотелось искупаться сильнее, оттолкнуться от берега, ухнуть с головой.

— Думаю, сегодняшний день был неизбежен, — сказал я. — Надо было его пережить. И мы пережили.

— Не без труда, — заметил Роман.

— В последнее время я живу не без труда. И не без потерь.

— Это точно… Что дальше?

— Дальше мы встретимся с Зизи. То есть с Зинаидой Захаровной, завтра. И постараемся взять у нее образец.

— Как мы с ней встретимся?

— Вся прелесть русской готики в том, что правил в ней нет, есть только последствия. Сегодня хоронишь Хазина, завтра встречаешься с Зизи. Кстати, если уж говорить про готику…

Я открыл похоронный пакет сострадальщицы. Внутри были четыре яйца, бутерброды с копченой колбасой и сыром, шоколадные конфеты и бутылка водки.

— Помянем, — предложил я.

Роман не возражал. Бутылку я во избежание отравления выкинул в траву, а бутерброды и прочее стали есть. Вопреки опасениям, яйца оказались не протухшие, хотя и переваренные, желток посинел, затвердел и прилипал к зубам, но в целом вкус был насыщен. Колбаса сырокопченая, средней категории, сало натуральное, а вот мясо вперемежку с хрящами; пересоленная и переперченная. Сыр костромской, пластиковой консистенции. Хлеб обычный, ржаной, кислый.

— Покойся с миром, Семен, — сказал я.

— Земля тебе пухом, — сказал Роман.

Пожевали бутерброды. Роман управился первым, посмотрел на оставшийся бутерброд.

— Может… Ведь Хазин тоже вроде как человек. В общем разрезе…

— Угощайся, — предложил я.

Роман съел бутерброд и спросил:

— И как же он их открыл?

— Что открыл?

— Проскрипции.

— Кто? — не понял я.

— Поэт Уланов. Которого высекли?

— Да ничего он не открыл… Его могли высечь в качестве эстетического жеста. В просветительских целях, в целях развития культуры.

Я достал коробок охотничьих спичек, зажег одну.

Охотничьи спички горят бешено, в руках их держать неприятно, я бросил спичку в воду. Она ушла на дно и продолжила светить.

— Ого…

Я зажег и бросил в воду еще несколько спичек. Здесь неглубоко и слабое течение, спички легли на дно и составили созвездие, похожее на стрекозу. Они горели круглым светом и действительно напоминали звезды.

— Интересно, его будут искать? — спросил Роман. — Хазина?

— Нет.

Через минуту стрекоза стала исчезать. Я стал зажигать и забрасывать в реку новые спички.

— Никто никого не будет искать, — сказал я. — И это правильно.

В этот раз огни сложились в кольцо.

— Красиво, — согласился Роман. — Можно я кину?

— Смотри внимательней!

Со стороны песчаного свала поднялся огонек. Он завис над непроглядной ямой, затем стал медленно перемещаться к другим огонькам.

— Что это?

— Сомы-светляки, — ответил я. — У них на морде такой ус, а на конце этого уса огонек.

— Разве такие рыбы есть? — растерянно спросил Роман. — По-моему, они в море водятся.

— Здесь есть. Но о них никто не знает. Раньше рыболовам не приходила идея приманивать сомов светом — поэтому их никто не ловил.

Роман ничего не ответил, мы стали смотреть на подводные огоньки. Скоро спички начали медленно гаснуть, а тот, что двигался, погас последним — сом-светлячок убрался на глубину.

— Как ты думаешь, Вить… — Роман пощупал шею. — Как думаешь насчет радона… Мы не нахватались?

— Вряд ли. Радон ночью обычно идет, а мы днем работали.

— Ну да… Слушай, говорят, что спиртное, в принципе, ослабляет все это… воздействие.

— Хочешь водки?

— Да нет, не то чтобы хочу… В профилактических целях… Выводит нуклиды, подводники советуют.

— Выкинул в ту сторону, — я указал пальцем.

Роман ушел в травы искать бутылку.

Я кинул в Ингирь еще несколько спичек, но светящийся сом не поднялся.

Ожил телефон — я думал, Луценко, хочет поделиться очередной радостью насчет Уланова, однако это оказался Федор. Я ответил.

Полковник, пьяный и счастливый.

— Витя! Спасибо, братан! Слушай, выручил! Я уж не знал, что делать…

Послышалось хихиканье, явно не Федора. И вряд ли его жены.

— Ты, Витя, не думай, за мной не замажется, я такие вещи помню…

— Я хочу увидеть дело, — сказал я.

— Какие дела, Витя, расслабься! Слушай, приезжайте с Ромой, у меня тут настоящие дела… Я кегу привез ко дню рождения, а вот теперь решил открыть, пиво… Холодное, нефильтрованное… Приезжайте!

— Я хочу увидеть дело, — повторил я.

И отключил телефон. Сегодня было и так слишком много Федора. Искупаться не повредит…

Нырнуть с берега, выдохнуть, опуститься на дно, пусть течение подхватит и несет, спину будут царапать камни и ракушки, а я стану смотреть в небо. Небо из-под воды всегда ближе. Пескари станут кусать за пальцы, впрочем, не будут, пескари вымерли…

Вернулся Роман.

Еще издали я почувствовал запах водки, он приблизился раньше Романа, сам Роман был весел, лицо перемазано зеленью.

— Ты прямо Робин Гуд, — сказал Роман. — Закинул бутылку в заросли отличного щавеля! Редкая удача, закусил прямо в поле… Там конфетки остались?

Я передал ему пакет сострадальщицы. Роман стал есть шоколад. Сомнительно заедать водку щавелем и шоколадом, впрочем, вряд ли сейчас послушает — каждый кузнец своего стула, впрочем, я Роману позавидовал. Мне тоже хотелось водки. Со щавелем. Холодной водки с кислым щавелем и прыгнуть в воду с тарзанки или хотя бы с крутого берега.

Роман ел конфеты и разглядывал оставшийся кед на ноге.

— Не могу, — сказал он. — Не могу…

После чего достал бутылку и хорошенько отпил.

— Это не поможет, — предупредил я.

— Я знаю. Знаю, ты прав, максимальная децентрализация и шаговая доступность… Шаговая доступность!

Провозгласил Роман и вышвырнул в реку второй кед. Подальше забросил, отчего кед попал на струю, и его понесло по реке.

— Плыви-плыви, пироскаф, из прошлого в навсегда… — прочитал Роман. — На берегу, под старой лодкой, остались сны, забыты сны…

И печально сел со мной рядом.

Довольно долго он молчал, пытаясь свернуть из шоколадной фольги колечко, но получилось скрутить только пулю. Первый кед утекал на юг, другой кед почувствовал одиночество, выбрался из прибрежного вьюна и поплыл за братом.

— Как это трогательно, — умилился Роман. — Они подают нам пример гуманизма…

Я не стал спорить.

— Гуманизма нам сильно недостает, — рассуждал Роман. — И это большая беда всей урбанистики… я сам был таким — я знаю… В шаговой доступности должно быть все — заправки, бассейны, гуманизм. Пища телесная, пища духовная, бензин, масло, бордель, филармония. В шаговой доступности должны быть и радость, и счастье. А у нас все не так…

Роман опять достал из кармана бутылку и несколько щавелевых листов. В бутылке болталось грамм двести, Роман немедленно их допил и закусил щавелем. Однако.

— Но в жизни все не так, — повторил Роман. — В шаговой доступности лишь всякое говно… Говно и зло. Никакого добра! Зло! Шаговая доступность зла! А должно быть наоборот…

Роман икнул. По подбородку потек щавелевый сок.

— Урбанисты против сатанистов, — бормотал Роман. — Сатанисты против гуманистов. Гуманисты против альпинистов. Война всех против всех. И мы на острие атаки…

Роман попробовал прыгнуть в воду, я поймал его за ворот, рубашка треснула, но выдержала, Роман упал на песок. Готов.

— Витя, я сегодня прикинул…

Роман сел и попытался вытрясти из бутылки каплю, не получилось — и швырнул бутылку вдогонку кедам.

— Я прикинул, в каком месте она…

— Поехали домой, — перебил я.

— Нет, я примерно знаю… Надо раскопать, Витя. Надо ее все-таки раскопать…

Я молчал. Роман шевелил пальцами.

— Понимаю, у тебя, наверное… странные чувства… Но это единственный шанс. Светлов недоступен, а здесь… Что-то колет…

Роман схватился за живот, скривился, пополз на коленях к воде.

— Плохо…

Романа стало тошнить в реку. Что-то часто его тошнит.

Радон.

Роман проблевался и отвалился на песок.

— Вспомнил… — сказал Роман. — Я вспомнил, Витя…

— Что ты вспомнил?

— Рассказ… Марк Твен… «Людоедство в поезде»… Там тоже сначала ели паслен…

Глава 15. Разрыв пласта

Гроза не пришла. Я слышал ее, она долго гуляла за Ингирем, но через реку переступить не решилась. Дождь тоже толком не собрался, постучал минуту по крыше и заглох, жаль, дождь разогнал бы парник, зависший над Чагинском.

Я слушал ночь и думал, что теперь еще и бессонница, вчера был бешеный и неожиданый день, он принес бессонницу, головную боль и одышку.

Пыль и духота. Стены комнаты пропитались пылью, пыль принес я на одежде, кладбищенская золотая смешалось с домашней, сегодня ночью от этой пыли у меня заложило нос, и стало трудно дышать. Я час ворочался в койке, пытался делать дыхательные упражнения, пытался заснуть по системе американских десантников — ни то ни другое результата не принесло.

Сел у окна с телефоном. Сети не было, видимо, по ночам ее экономили. А между тем я несколько скучал по своим верным знакомцам: по строгому Гандрочеру Коху, по самоотверженному спичечному Прометею, мне хотелось упиться утренним угаром муниципий и отведать сашими с Мишленом Квакиным, чего уж там, я посмотрел бы сейчас даже Квакина. Но Сети не было, и я смотрел в окно. Я вдруг понял, что никогда не видел на этой улице людей. Утром никто не спешил на работу, днем по улице не гоняли на велосипедах дети, вечером в домах включались телевизоры, но люди не выходили поливать огороды, не курили на скамейках, не грызли семечки. Улица Кирова оставалась пустынна.

Может быть, Чагинска давно уже нет, думал я. На самом деле нет, люди покинули дома, уехали прочь, осталась Зина и ее администрация, остался подполковник Федор, продавцы в магазинах и аптеках, которые на самом деле ничего не продают, остались старики, которым некуда бежать, безумцы вроде Снаткиной, осталась избранная сотня, изображающая население. Два раза в день здесь останавливаются «Москва — Пекин» и «Абакан — Москва», и к ним выходит универсальная женщина. Проводив поезд, она закрывает вокзал и идет дежурить на почту, а после почты едет на ночную смену в больницу. Функционирует пенсионный фонд, казначейство, социальное обеспечение и отдел образования. Работают электросети и водоканал, избранные осуществляют снабжение и отведение, достойные осуществляют контроль. Город существует фактически в потемкинской фазе, но бюджет выделяется исправно. Разгородка настала, но не так, как о ней мечтали разгородчики. Или именно так они о ней и мечтали. Хорошая идея, можно написать роман. «История города Ч. в пяти осадах». История Чагинска, от основания города героем Синопского сражения адмиралом Чичагиным до заката в середине двадцать первого века.

Городу Ч. с самого основания весьма повезло с населением, оно многочисленно, работяще, верноподданно и экономно; градоначальники отвечают населению любовью и не покладая рук пекутся о благополучии. Но вот после ста лет небывалого благоденствия в полном соответствии с сопроматом качество населения начинает истончаться, и триединство земли, крови и духа распадается. Народ отлепляется от своих володетелей, и ни к чему хорошему это не приводит — неблагодарность возгоняется, трещина раскола ширится, в город проникают нигилисты и анархисты, их символ циркуль, их знак череп, нигилисты лгут, анархисты стреляют из револьверов, симфони́я развеивается окончательно. Дальнейшая история Ч. печальна и поучительна: градоначальница последних дней сдает население города в аренду для участия в массовых мероприятиях. Задействованное в акциях как «за», так и «против» население постепенно сходит на нет…

На этом месте я с разочарованием вспомнил, что это неоднократно написано. Хотя про сдачу в аренду вроде бы не писалось, надо проверить… Впрочем, про аренду я тоже где-то слышал… солнце взошло.

С востока накатывался день, мне не хотелось его наступления, я опасался, что этот день примет эстафету вчерашнего, возможно, его превзойдет, мучительный и бестолковый. Наверное, я бы отправился гулять по улице Кирова, в принципе, улица Кирова не самая худшая улица Чагинска — восточный ее конец поворачивает к РИКовскому мосту, западный упирается в лес, но не обрывается, расходясь тремя тропами. Если по левой, то пройдешь мимо старой санаторной школы, после чего тропка станет у́же, а через три километра выведет к верховьям Сендеги; речка здесь настолько мала, что ее можно перепрыгнуть. Если по правой, то упрешься в Алешкино болото, клюква там мелкая, и ее выбирают первой. Если по центру, то выйдешь к старому кладбищу, но там я вчера был. Я бы сходил до Сендеги, пока прохладно, но не пошел. Из-за Хазина. Вчера мы зарыли Хазина в землю Чагинска, думаю, против его воли, и я стал бояться, что Хазин и Чагинск теперь заодно, Хазин будет мстить, я не сомневался, что встречу его в лесу…

Это мысль испортила настроение окончательно. Я подумал, что такое может случиться и со мной, с каждым — и я легко могу умереть и быть похороненным в Чагинске… Почему-то я очень хорошо представил себя среди кипрея и золотарника, в глуши, в безвестности — сдохнешь, и в твою могилу пророют ход гигантские шмели, совьют гнездо, гигантские шмели, это от радона… Радон — известное антибактериальное средство, он предотвращает гниение и способствует консервации; в местах, где в земле радон, мертвецы практически не разлагаются…

Кажется, я уснул, после того как взошло солнце. Уснул на стуле и проснулся на стуле, щекой на подоконнике. Давило на шею и на затылок, легкие распухли, голова гудела, но сон, приснившийся мне, был прекрасен, и, как всякий прекрасный сон, я не смог его удержать и запомнить. Восемь часов.

Я собрал силы и направился на улицу, продышаться.

В комнате Романа было тихо.

В комнате Снаткиной работал телевизор.

На веранде лежала вязанка березовых дров, а на ней газета для растопки. Зачем топить в такую жару, я не понял, а газету взял — понял, что не читал бумажных газет лет как пять, вдруг захотелось.

Спустился к колодцу, умылся в баке. Налил воды в таз, сунул ноги, сел на скамейку. Вода оказалась слишком холодной, поставил ноги на край тазика, стал смотреть на огород.

Снаткина явно предпочитала неприхотливые культуры — на грядках росли в основном лук, чеснок и свекла. Я отметил грядку редиски, которую забыли убрать, редиска переросла и пустилась в ботву. С морковью, капустой и помидорами Снаткина не связывалась вовсе, подумал — не пожевать ли ботву редиски, по вкусу она напоминает рукколу и богата хлорофиллом.

Жарко. Точнее, душно. Холодная вода бодрит, главное, не держать ноги постоянно, а лишь периодически окунать.

Я погружал ноги и изучал газету: относительно свежая, мартовская, она носила прикладной характер и в основном рекламировала снадобья от сердца, суставов и простатита, электронные отпугиватели кротов, чудо-ленты, маринаторы, устройства для экономии электроэнергии, электроблесны, костыли и соляные свечи, распорки для пальцев ног. Чтобы читатель не впадал в уныние от изобилия маркетинга, в газете размещались жизненные истории, по большей части поучительные, мне приглянулся рассказ «Как я боролась с пьющей швеей». Одна женщина открыла в Шуе цех по пошиву комплектов постельного белья, набрала персонал, наладила производство, нашла рынки сбыта, раскрутилась, но тут возникло неожиданное препятствие — ее бригадир, самая производительная швея, оказалась алкоголичкой. На работе это никак не сказывалось, напротив — в понедельник швея исправно выходила в цех в остервенении, набрасывалась на работу и форсировала других швей. Производительность труда росла, однако росла и текучка кадров, рядовая швея не выдерживала гонки дольше месяца и начинала пить, но, в отличие от бригадирши, на нее пьянство действовало деструктивно. А рынок швей в Шуе был достаточно ограничен.

Дочитав до этого места, я решился на редиску, выбрал стебель позеленее, прополоскал в баке и откусил. Горькая жилистая редиска. Перечный вкус, и явно перестояла. Впрочем, это может быть плюс — хлорофилл сконцентрировался. Откусил еще раз, пожевал.

Скучно. Варианты развития швейных событий были до невозможности унылы и предсказуемы, я жевал ботву редиски, пожалуй, в ней присутствовали заметные нотки черемши. И огуречной свежести. Огурцов, кстати, Снаткина не выращивала, наверное, предпочитала покупать на базаре; на языке образовалась гадость, словно я сжевал горчичник.

«Как я боролся с пьющей швеей», хорошее название, Марк Твен, кстати, такие любил… Уехать, что ли? Написать сборник рассказов. «Далее лежит Ча». Про Снаткину, про Федора, про Черного Мужика, про бабу и бисер, про похороны весельчака Семена Лукина, про проказы анонимного курощупа. Федор заявился через пятнадцать минут. Подъехал, в парадной полицейской форме, обмахивался фуражкой, а на кителе поблескивали награды, подполковник и вообще в хорошем настроении.

— Витя, ты что, ботву с утра жуешь? — спросил.

— Да. А ты нет?

— Жую, конечно, — сказал Федор. — Только свекольную, для желудка хорошо. В окрошку ее толку…

Федор плюнул в грядку, вытер губы.

— Вот ты жуешь ботву, а между тем через полтора часа у тебя свидание с Охлопковой.

Я промолчал.

— В десять. Еле договорился. Собирайся, Витенька, пока эта сука куда-нибудь… не сдернула.

Федор сорвал хвост у редиски, откусил, пожевал, плюнул еще.

— Она в больницу лечь собирается, протоки чистить. Так что потом ее не застать. Попробуй свекольную, лучше этой, лебеда сплошная.

Федор отбросил ботву редиски. Пьющая швея чистит протоки толченой ботвой.

— Я тебя просил…

Непьющая швея перевыполняет план.

— Да-да, знаю! — Федор вскочил. — Дело. Но это сложно…

Федор принялся пинать бак с водой, прислушиваясь к звуку.

— Сложно… Витя, это очень сложно.

— Мы договаривались, — сказал я.

— Ладно, я помню… Но сразу это не получится, надо с людьми в области перетереть… Это дело времени.

Я опустил ноги в таз. Уже не так холодно.

— Зачем тебе это дело? — спросил Федор. — Тебе оно надо? Ты правда книгу хочешь написать?

Федор перестал пинать бак.

— Мир существует для того, чтобы были написаны книги, — сказал я.

— Да-да… — Федор презрительно ухмыльнулся и тут же поправился: — А может, это и правильно, кто его знает. У вас, писателей, свой взгляд, свое видение.

Я молчал, ожидая, что еще он скажет. Федор явно хотел что-то сказать.

Я не ошибся.

— Ладно, — сказал он. — Ладно, Витя, я тебе, как старому другу и все-такое…

Федор сел рядом на скамейку.

— Я это дело пролистывал. Потом, лет через десять. Ну, интересно стало, сам понимаешь, а доступ к архиву имелся… Там ничего нет. Ничего интересного, обыкновенное…

— Убийство, — перебил я.

Федор терпеливо вздохнул.

— Да и убийства там никакого нет, Витя. Ту кепку к делу притянуть не удалось — мало ли кепок в лесу валяется? Тогда эти кепки на базаре пачками продавались, любой потерять мог. Так что это не убийство, это исчезновение. И расследовали его соответственно. Опросили соседей, опросили родителей…

Достал сигареты, с облегчением закурил.

— Сам помнишь, что тогда было, — Федор мощно затянулся и стряхнул пепел на редиску. — К празднику тогда готовились, стройка опять же начиналась, весь город на ушах бегал. Ментам не до поисков было. Да я вообще думал, что пацаны погуляют и вернутся, никто не предполагал…

Щека у него дернулась.

— Сам понимаешь, нам было не до этого расследования… Так что книгу писать можно, фантазировать не запрещается…

— А если… как это называется — «по вновь открытым обстоятельствам»? Так? Дело могут возобновить?

Федор сощурился.

— По вновь открытым могут. Но кому это надо? Тебе? Ромику? Глашке?

Я не ответил.

— При наличии определенных возможностей открыть можно все, что угодно, — сказал Федор. — Было бы желание. Что читаешь?

Федор взял газету.

— «В сорок лет стоит как у молодого, — прочитал он. — Сохраните свое зрение с помощью тренажера «Сампо»…

Федор свернул газету и отогнал ею муху.

— Не знаешь, кто был отцом Кости? — спросил я.

— Да хмырь какой-то… она с ним в Шарье училась. Этот хмырь про ребенка даже не знал. Алкаш, короче, свинья.

Я отобрал газету.

— Если по-честному, то я думаю, что это она, — сказал Федор.

— Что? — не понял я.

— Она, — повторил Федор. — Она виновата. Сама.

На лице у Федора образовалось усталое и разочарованное выражение, он явно сожалел, что приехал, а не ограничился звонком.

— Мне это и тогда понятно было, но сам понимаешь, про мертвых плохо не говорят. Но, скорее всего, это она.

— Ты хочешь сказать, что она убила собственного сына? — спросил я.

— Ну, не напрямую… Она не до такой степени рехнулась. Думаю, так было — они пошли за брусникой…

— В июне?

— Точно, забыл совсем, за грибами пошли, — исправился Федор. — Первый рост, белые, наверное. Ее с работы тогда поперли…

— Она на почте работала, — перебил я.

— Да на какой почте… Какие на почте зарплаты? Им жрать нечего было, они все лето могли на грибах перетягивать. А этот Максим несчастный за ними увязался, дурачок. Вокруг города грибы все выбраны, двинулись дальше. В лесу разбрелись, она мальчишек и потеряла. Искала их до вечера, потом в город побежала. Про себя сказать побоялась. Ну, а когда пацанов не нашли — повесилась с горя.

Федор вздохнул.

— Уверен, так все и было, — сказал он. — Трагическое стечение обстоятельств. Случается направо-налево, в позапрошлом году в соседнем районе пенсионерка пропала, а до этого еще двое…

Я обратился к газете. Рассказ про швею порадовал по-житейски мудрым финалом. Начальница нашла оригинальный способ воздействия. Швея была давно незамужняя, и начальница подговорила грузчика приударить за бригадиршей, а впоследствии взять на себя ее алкогольную нагрузку. План увенчался успехом — грузчик стал бухать вместо швеи, а швея снизила производственный накал. Цех слегка понизил выработку, зато укрепил стабильность.

— Люди пропадают, Витя, — сказал Федор. — Пропадают, это жизнь. Тонут в болотах, теряются в лесу… один мужик отправился за черметом, сломал ногу в двух местах, потом полз два дня к дороге. Триста метров не дополз, умер от инфаркта. Человек может погибнуть от переохлаждения в первую же ночь… Я раз на охоте заблудился, тогда еще навигаторов не было, ну, у костерка кое-как перекантовался, уснуть смог только под утро, а утром чувствую — сил нет никаких, оторваться от земли не могу…

— Федор, ты несколько неверно оцениваешь ситуацию, — сказал я. — У тебя, боюсь, сложились превратные представления о цели нашего визита.

— Да нет, я все понимаю… — Федор растерянно глядел по сторонам. — Я постараюсь сделать, Витя. Книги — дело святое. Слушай, мне бежать пора, начальство что-то засуетилось, месячник у них…

— Федор, подумай о том, что я сказал.

Он удалился, а я отправился будить Романа. Надо готовиться к визиту.

Роман спал, укрывшись подушками. Тяжело спал, упал вчера в одежде и не поднимался.

— Вставай, Рома, — сказал я и слегка полил его из чайника.

Роман открыл глаза.

— Какая мне редкая дрянь сегодня снилась, — сказал Роман. — Типа я застрял на низком чердаке и не могу пошевелиться и знаю, что…

Еще слегка полил Романа из чайника.

— Через час мы встречаемся с Зиной, — сказал я. — Ты участвуешь?

— С Зиной? — не понял Роман.

— Зинаида Захаровна Охлопкова, мэр города Чагинска.

— Не зря вчера хоронили…

Догадливый Роман.

— Зашевелилось, похоже.

— Зашевелилось, — согласился я. — Собирайся.

— А меня пустят? — сомневался Роман. — Вдруг приедем, а там не пустят…

— Пустят, — заверил я. — Умойся только.

Я оставил Романа, перешел в свою комнату. Надо позвонить Аглае. Я не видел Аглаю уже… второй день. И не думал о ней вчера. Плохо. Хотя ничего удивительного.

Я оделся. Джинсы, синяя рубашка, универсальный замшевый пиджак, достал из чемодана профессиональный диктофон, убрал в карман. Надо подготовиться… Как подготовиться… О чем я собрался говорить с Зиной? Понятно, что она ничего не расскажет, на это наивно надеяться. Но…

Посмотрим.

Я отправился к «восьмерке». Через минуту подбежал Роман, выглядел бодро и, как ни странно, свежо.

— Чего не заводишься? Аккумулятор в ноль, я правильно понимаю?

— Да нет…

Я указал. Все четыре покрышки «восьмерки» были аккуратно прорезаны ножом.

— Однако…

Роман сфотографировал на телефон.

— Вот и я думаю.

— Это разгородчики, — определил Роман. — Их знак.

— В чем тут знак? — не понял я.

— Они против того, чтобы мы шли к Зине. Откуда ты, кстати, узнал про Зину? Что она готова нас принять?

— Федор приезжал. Он на десять договорился.

— Так, может, это он и почикал?!

— Зачем? Он же сам встречу организовал.

— Организовал, а чтоб встреча состоялась, не хочет!

Надо признать, такую возможность исключать было нельзя.

— Может, он сам разгородчик? Может, он их предводитель?!

И такую возможность нельзя было исключать.

— Это точно знак! — повторил Роман. — Предупреждение нам!

Подполковник, конечно, говно. С детства.

— Нет тут знака, — сказал я. — Просто пешком можем и не успеть…

— Я Глаше позвоню!

Роман достал телефон и отошел в сторону. Не хочет, чтобы я слышал. Ладно. Можно подумать.

До мэрии километра полтора-два. Двадцать пять минут. Можно и пробежаться, не терять время на разговоры, отправиться прямо сейчас. Успели бы. Успеем.

— У Аглаи тоже покрышки прорезали, — сообщил Роман. — Может, такси вызвать?

— Здесь нет такси.

— Велосипеды! — просиял Роман.

— Снаткина за велосипеды тебе глаза ночью выколет. Побежали.

И я побежал.

Роман догнал.

Когда свернули на Вокзальную, начал задыхаться. Форма съехала в отсутствие хлорофилла. Роман, напротив, несмотря на вчерашнее, держался легко, умудрялся даже разговаривать. Про Федора. Что хитрый Федор шлепнул Хазина, который слишком много знал, а потом похоронил его нашими руками на заброшенном кладбище. Причем похоронил втихаря можно сказать, неофициально — Хазин растворился в просторах Чагинска, Хазин не останется в памяти, его не начнут искать, его не помнят, его нет в Интернете…

Я был согласен с Федором, держал остатки дыхания и размышлял, что после меня, собственно, тоже мало чего останется. Несколько рассказов в журналах, марциальный санаторий, ныне благополучно разорившийся, фирма по организации понедельников, «Пчелиный хлеб». Не женат, детей нет, «Пчелиный хлеб» забудется, его и сейчас никто не помнит, вернее, не знает, ну разве что Аглая, я…

На Любимова я выдохся и перешел на шаг. Мы успевали, оставшиеся полкилометра до мэрии можно было не бежать.

— Надо ее напугать, Витя, — говорил Роман. — Зину. Пусть подумает, что мы здесь не случайно! Я буду щуриться, а ты улыбайся вот так…

Роман показывал, как именно надлежит улыбаться, у него получилось.

На КПП предъявили паспорта, нас провели через рамку металлоискателя и запустили в холл.

В холле мэрии была развернута выставка «Чагинский район в 21-м веке». Центр занимал большой ткацкий станок, я узнал этот станок, хотя его отреставрировали и покрасили, и выглядел он как новенький. Из станка торчала свежесотканная ткань, вокруг — льняные снопы и несколько двадцатилитровых бутылей с маслом, вероятно, льняным.

К нам подбежал референт и попросил подождать несколько минут, скоро Зинаида Захаровна освободится и примет нас, а пока он может предложить кофе, воду, напитки. Роман захотел кофе, а я напитки, пить действительно хотелось. Референт удалился, а мы стали осматривать экспозицию.

В двадцать первом веке в Чагинске планировалось много хорошего. Возрождение торфяных промыслов, производство топливных брикетов и торфяного масла; масло напоминало жидкий цикорий, а брикеты — прессованный чай. Открытие фанерного завода и производство высококачественной экспортной фанеры, в качестве образца будущей продукции выставлялась доска для серфинга. Внедрение 5G связи к две тысячи двадцать пятому году. Развитие рекреационного кластера на базе скипидарной мануфактуры Сарычева, скипидар в прозрачной бутылке напоминал лимонад «Дюшес».

— Скипидарная мануфактура… — Роман потрогал пальцем бутылку. — Рекреационный кластер на базе скипидара?

— Нельзя недооценивать скипидарные процедуры, — сказал я. — Я организовывал выставку «Традиционное оздоровление» и для ознакомления принял несколько ванн. Это не так смешно, как кажется.

Привлечение инвесторов, заключение долгосрочных контрактов, цифровизация, внедрение технологий полного цикла, инновации.

— Вам на второй этаж, — вежливо подсказал возникший референт.

На втором этаже была установлена более мощная рамка, детектор сработал, референт попросил выложить содержимое карманов. Телефоны, мелочь, ножик из моего кармана, зажигалку из кармана Романа. Диктофон.

— К сожалению, телефоны и диктофоны нельзя, — сообщил референт. — Политика безопасности. И ножик.

Можно было догадаться.

— Проходите, пожалуйста, в кабинет. Он…

— Я помню где, — сказал я.

И мы прошли.

Я ожидал административного ампира, однако кабинет Зинаиды Захаровны отличался неожиданной скромностью и минимализмом. Стол буквой «Т», телевизор, компьютер, шкаф с папками, шкаф с книгами. На столе телефоны и канцелярские принадлежности. Все.

Зинаида Захаровна сидела за столом, говорила по телефону. То есть слушала. Нам указала карандашом на места.

Сели.

Зинаида Захаровна очень мало изменилась. То есть если и изменилась, то в лучшую сторону. Я не очень помнил ее внешность, скорее, образ — слегка замотанная директор клуба, сшившая самого длинного в мире носочного питона и собравшая коллекцию среднерусских наличников. Сейчас передо мной сидела в кресле ухоженная женщина неопределенных пятидесяти лет, с гладким уверенным лицом, с ровными умеренными губами, прямой спиной и красными глазами. Зинаида Захаровна наверняка принимала молодильные скипидарные ванны.

Глаза, правда, красные, видно даже через очки. Недешевые, кстати, очки. Да и костюм дорогой, федерального уровня.

Зинаида Захаровна продолжала слушать в телефон. Мы молчали.

Разговор продолжался несколько минут, потом Зинаида Захаровна положила трубку.

— Добрый день, — сказала Зинаида Захаровна приветливым голосом.

— Здравствуйте, — ответили мы с Романом хором.

Неудачное начало. Зинаида Захаровна уверенно переигрывала нас.

— Виктор и…

— Роман.

— Да, очень приятно.

Зинаида Захаровна сделала пометку в блокноте. Я улыбнулся, подозревая, что она возьмет инициативу в свои руки, и не ошибся.

— Федя рассказывал — вы пишете книгу про события… — Зинаида Захаровна бросила взгляд на календарь. — Если я не ошибаюсь, две тысячи первого года.

— Собираем материал, — уточнил я.

— Да, для книги…

Зинаида Захаровна стала смотреть в окно. Задумчиво, словно вспоминая давнее, я же отметил, что уровень ее административного кунг-фу достиг значительных высот.

— Кажется, вы тогда собирали материал для книги? — спросила Зинаида Захаровна.

Опасна.

— Да… — сказал я. — Нам мэрия заказывала к юбилею краеведческую работу, но… Все пошло не так, как мы планировали.

— Да, — Зинаида Захаровна с сожалением покачала головой. — К сожалению, да. Ошибки, допущенные прежней администрацией, серьезно помешали планам развития района.

— Ошибки? — спросил Роман.

— Разумеется. Хотя, надо признаться, ошибками это назвать сложно, скорее, умысел.

Зинаида Захаровна встала и подошла к окну, смотрела в него, продолжая вертеть очки.

— Увы, к сожалению, в Чагинске была реализована некая коррупционная схема, — Зинаида Захаровна открыла окно, привстала на цыпочки, чтобы разглядеть что-то во дворе. — Во главе которой стоял наш бывший мэр Александр Федорович Механошин. А также несколько персон из старой городской администрации, люди из области, сотрудники проектных организаций, вы, наверное, в курсе…

— В общих чертах, — сказал я.

— Да, это все было весьма печально… — Зинаида Захаровна вздохнула. — НЭКСТРАН остановил строительство, едва возникли первые сомнения, вывел технику, обратился в прокуратуру…

Зинаида Захаровна повернулась к нам.

— Афера вскрылась, и по инвестиционному имиджу области был нанесен удар. Началась проверка сразу нескольких перспективных проектов, и некоторые из них были заморожены. Это, мягко говоря…

Зинаида Захаровна достала портсигар малахитового цвета, выразительно закурила.

— Не добавило нашему району популярности у областных властей. В том числе и финансовой.

Она иронично улыбалась.

— Впрочем, думаю, вы в этом убедились, — Зинаида Захаровна стряхнула пепел за окно. — Наш Чагинск переживает не лучшие дни. Именно поэтому мало кто хочет вспоминать то, что случилось в две тысячи первом. Люди чувствуют себя… обманутыми.

Зинаида Захаровна тянула не на Чагинск. Не так. Встретив ее, я бы подумал, что она мэр по крайней мере Коврова.

— Должна признаться, идея написать об этом книгу… — Зинаида Захаровна выпустила дым и повела сигаретой. — Вряд ли найдет поддержку.

— Зинаида Захаровна, — сказал я. — Вас, очевидно, некоторым образом ввели в заблуждение. Нас приключения Механошина интересуют в самой меньшей степени, наша книга о другом.

Надо срочно менять мизансцену. Пока мы сидим, а она стоит, мы как ученики перед училкой.

— О чем же? — поинтересовалась Зинаида Захаровна.

— Это исследование пространства инерции коллективного бессознательного, — сказал Роман. — Понимаете, в социологии принято считать, что примерно каждые десять лет меняется вектор общественных устремлений. Зачастую группы не осознают эти устремления, но, если рассматривать мобильность в динамике, можно сделать вполне определенные выводы.

Молодец. Хорошо сказал, будет писателем. Зинаида Захаровна курила.

Я встал, подошел к книжному шкафу. Пространство инерции бессознательного. «Лесная промышленность Северо-Востока России во второй половине 19-го века».

— Будь у меня больше времени, я бы сказала, что это смешно. Но времени мало. Пожалуйста, конкретнее.

— Нас интересует случай Лапшиной, — сказал я.

Зинаида Захаровна загасила сигарету и вернулась на главное место.

— Понимаю… Ужасное происшествие, мы все были потрясены. Бедная девочка, до сих пор не могу поверить…

В кабинете возник референт с сифоном. Сифоны снова в моде, вспомнил я, сифоны актуальны и современны.

— Костя отличный мальчишка был, — сказала Зинаида Захаровна. — Золотой. У нас в клубе авиамодельный кружок закрылся, так он его заново хотел открыть. И она… Прекрасная девочка, чудесная девочка!

Референт подал газировки. Пить действительно хотелось. Я выпил, не удержался и налил второй стакан.

— Знаете, Виктор, мне кажется, она что-то подозревала, — сказала Зинаида Захаровна.

— Что подозревала? — спросил Роман.

— Ничего конкретного, скорее, предчувствия… Она ко мне пришла, незадолго… до этого случая. Попросила фотоаппарат.

— Что?

— Фотоаппарат. Мы в клуб купили цифровой фотоаппарат, как раз к празднику. Их тогда еще не было, а мы купили. И она у меня его попросила на день.

Роман достал блокнот, приготовился записывать. Референт прошептал Зинаиде Захаровне на ухо неразборчивое.

— Да, я помню, — сказала Зинаида Захаровна. — Обязательно.

— Зачем ей был нужен фотоаппарат?

— Она хотела поснимать сына, так, во всяком случае, сказала.

Зинаида Захаровна достала из ящика стола пластиковый пузырек, закинула в рот таблетку.

— Мне это немного странным показалось, — Зинаида Захаровна помотала головой, глотая таблетку. — Дело в том, что она катастрофически не дружила с техникой. Все сложнее точилки в ее руках не держалось… Но я ей показала, куда нажимать, как просматривать, сказала, что потом все на диск запишем. Она вроде освоилась — сфотографировала улицу, меня, Костю своего.

— Она с ним приходила? — уточнил я.

— Да, он на скамейке перед клубом сидел. Кажется, с ребятами. Не очень хорошо помню, тогда у нас с праздниками свистопляска начиналась…

— А потом она фотографии приносила? — поинтересовался Роман.

— Да, наверное. Я, если честно, не знаю, этим наш информатик занимался. Я думаю, что дело не в фотографиях, она хотела показать фотоаппарат своему сыну. Костя ведь очень интересовался техникой, а цифровые фотоаппараты были тогда в новинку… А что вас конкретно в этом случае интересует?

Снова появился референт, на этот раз с минералкой. Минералка кстати, минералка выводит из организма шлаки.

— Попробуйте, — предложила Зинаида Захаровна. — Наш местный бренд. Думаем развивать, постепенно выходить на рынок, участвовать в выставках. Помогает при заболеваниях желчевыводящих путей, попробуйте!

Минералка оказалась достойной, без мерзкого железного привкуса, гармоничный соляной баланс, умеренная газация, разлив ровный, синеватая стеклянная бутылка.

— Лучше переменить название, — посоветовал я. — «Графская», «княжеская», «боярская» — это больше к ликеро-водочным, для минералки стоит подобрать чего-нибудь природное. «Хрустальный», «Сосновый», как-нибудь так.

— Отличная идея! — Зинаида Захаровна прихлопнула в ладоши. — «Сосновый ключ» — то, что надо…

— Нас интересует убийство, — перебил Роман.

Зинаида Захаровна пила минералку долго. Пила. Можно было подумать, что она придумывает, что ответить, но я был уверен, что ответ у нее приготовлен.

— С убийством сложнее, ребятки, — сказала Зинаида Захаровна. — Гораздо сложнее… Во-первых, никакого убийства не было, и вы это сами знаете — такова официальная позиция полиции. Во-вторых, виновник… то есть предполагаемый виновник, мы же можем рассуждать только гипотетически, так?

— Гипотетически, — сказал Роман. — Думаю, гипотетически это…

— А кто виновник? — спросил я.

— Гипотетический виновник нам недоступен, — ответила Зинаида Захаровна. — Думаю, с этим вы спорить не будете.

— Степень недоступности имеет забавное свойство меняться, — сказал вдруг Роман. — Сегодня недоступен, завтра заходи и бери что хочешь.

Чужим голосом, словно в Романе заговорил посторонний.

— Что-то подсказывает мне — в нашем случае степень эта изменится вряд ли, — сказала Зинаида Захаровна. — И я не представляю — есть ли в вашей затее хоть малейшая польза? Стоит ли ворошить эти авгиевы конюшни?

— В правде всегда есть польза, — сказал Роман уже повседневным голосом. — Пусть хоть и через сто лет она откроется.

Зинаида Захаровна мудро улыбнулась.

— Видите ли, Роман, — сказала она. — Вы озвучили, скажем так, популярное заблуждение. Чего-чего, а пользы в правде всегда мало. А если говорить откровенно, в правде больше вреда. Гораздо больше. Правда как кислота, вам ли это не знать?

Ситуация, редко такую встретишь. Владетельница города Чагинска и прочих движимых и недвижимых активов рассуждает на философические темы со звукорежиссером-неудачником. Роман ведь звукорежиссер. Может, он не звукорежиссер, как мне представлялось раньше. Я звякнул бутылкой. Хорошая вода. Хазин, помнится, мечтал ее огулять. Зизи.

— И все же, — спросил я. — Зинаида Захаровна, кто наш виновник?

— Виктор, вы прекрасно знаете, кто виновник. Конечно же, Механошин.

Я вдруг понял, что мы находимся не в кабинете Механошина, его кабинет в другом крыле здания. Зинаида Захаровна переехала, что весьма разумно — нелепо обвинять в убийстве предыдущего хозяина своего кабинета, разумнее это делать в соседнем крыле.

— Механошин, — повторила она. — Я не сомневаюсь, что в исчезновении… и, возможно, гибели тех подростков повинен именно он. Косвенно, разумеется, непреднамеренно… Я могу быть с вами откровенной?

Зинаида Захаровна поглядела почему-то на Романа.

— Разумеется, — сказал я.

— Эти сведения…

— Они не попадут в книгу, — заверил я.

— Поверьте, Виктор, если это попадет в книгу, то проблемы возникнут прежде всего у авторов. Но я предполагаю…

Зинаида Захаровна продолжала смотреть на Романа.

— А как ваша прошлая книга? — спросила она. — Вы ее закончили?

— Нет, — сказал я.

— Понятно… Очень жаль. Впрочем, все поправимо. А что касается Механошина… Механошин тогда организовал дополнительные мероприятия. После банкета в грязелечебнице.

Я поморщился.

— Да, понимаю, Виктор, вы не очень точно помните тот вечер, — улыбнулась Зинаида Захаровна. — Вы, помнится, тогда были несколько… утомлены.

Да, к вечеру того дня я сделался чрезвычайно утомлен. И Роман был утомлен. И Хазин.

— После грязелечебницы некоторые гости отправились на охоту…

— Ночь же была, — сказал я.

— В этом все и дело. Они поехали на ночную охоту. Джипы, охрана, прожекторы. Все были, сами понимаете, во вдохновенном состоянии, стреляли много и бестолково…

Зинаида Захаровна снова достала сигареты, но не закурила, думала.

— Откуда это известно? — спросил Роман.

Зинаида Захаровна вздохнула и спрятала сигарету в пачку.

— Это и неизвестно, — ответила она. — Это предположения, не более. Но это вполне могло быть так. А могло и не быть. Сами понимаете, свидетели… если они и остались, не склонны к воспоминаниям. Да и не вспомнят — сколько лет прошло…

— Семнадцать, — сказал я.

— Да, семнадцать… Александр Федорович сильно тогда переживал, пить стал…

— А откуда вы знаете… — начал было Роман.

— Я не знаю, — перебила Зинаида Захаровна. — Я ничего не знаю, это лишь предположения. Вероятности… Вы же знаете, Александр Федорович… он умер…

Зинаида Захаровна сняла очки.

Красные глаза. Видно, что спит плохо.

— Знаете, — Зинаида Захаровна задумчиво покачивала очки за дужку. — Идея издать книгу мне нравится. У Чагинска, увы, до сих пор нет своей истории, возможно, пора ее написать. Наверняка у вас сохранились материалы.

— Нет, — сказал я. — Не осталось.

— Это ничего страшного, — сказала Зинаида Захаровна. — Не сомневаюсь, что материал должен сохраниться…

Адмирал Чичагин укрыл в пещерах под Чагинском излучатель райского сада.

— Я думаю, вопрос о книге надо обдумать. Новое качественное издание, мы могли бы это обсудить…

Возник референт. Подбежал к Зинаиде Захаровне, шепнул на ухо.

— К сожалению, мне пора, — Зинаида Захаровна указала нам на дверь. — Увы, дела. Приятно было повидаться.

— Спасибо, — сказал я. — Мы тоже были очень рады повидаться.

— Весьма, — добавил Роман.

Мы направились к выходу, референт услужливо открыл дверь.

— Виктор, а не могли бы вы на минуточку задержаться? — спросила Зинаида Захаровна. — У меня к вам… личный вопрос.

— Да…

Роман удалился. Зинаида Захаровна вернулась к своему месту. Постояла секунду, затем мешковато съехала в кресло. Снова закурила. Лицо осталось красивым, а фигура слегка поплыла.

— О чем вы хотели поговорить, Зинаида Захаровна? — спросил я.

Зинаида Захаровна курила, в мою сторону не смотрела. Я понял, что сейчас произойдет.

— Послушай, Витя, — с раздражением сказала Зинаида Захаровна. — Уезжай-ка ты отсюда.

Я не ошибся.

— Почему же я должен уехать? — спросил я.

Не хотелось стоять у дверей, я вернулся к книжному шкафу.

— В прошлый раз ты мне дураком не показался, — сказала Зинаида Захаровна. — Скорее, напротив, человеком вполне адекватным. Насколько я помню, тогда ты свалил вовремя, Витя?

В минувшие годы Зинаида Захаровна много работала над собой и достигла заметных успехов. Я бы взял Зинаиду Захаровну вместо Луценко, она бы стала крепким куратором ярмарок «Рыба Приморья» и «Новые Орехи Сибири».

И она права, тогда я свалил. Вовремя. «Новые Орехи Сибири» я бы ей поручил с чистым сердцем.

— Самая большая ошибка человека — самоуверенность, — сказала Зинаида Захаровна. — И мне кажется, что сейчас ты именно эту ошибку совершаешь. Ты запрыгнул не в свою песочницу, Витя. Так что… торопись, пока билеты еще есть.

Подмигнула.

Сука.

— Книгу же можно и в другом месте писать, правда? Бери Рому и уезжай. Я думала, ты быстро учишься.

Сука. Сука, дрянь паршивая, паскуда.

— Как насчет «Орехов Сибири»? — спросил я.

Зинаида Захаровна не удивилась, процедила с хозяйским бешенством:

— Короче, Витя, я предупредила. Если не уберешься отсюда — мало тебе не покажется, это я обещаю.

— И что же конкретно вы мне обещаете? — спросил я.

— Тебе я обещаю большое разочарование в жизни. И тебе, и твоим друзьям. Новым, и старым, и всяким.

Секунду размышлял, потом решил промолчать. И молча направился к выходу.

— Завтра же! — крикнула Зинаида Захаровна. — Чтобы духу не было! Вон!

Роман сидел на диванчике в коридоре, вскочил, когда я появился.

— Ну что? — спросил он. — Что сказала?

— Надо забрать вещи, — не ответил я. — А то забудем. Пойдем.

Референт возле рамки металлоискателя нас не дожидался, мы остановились в некоторой растерянности, прождав минут пять, спустились в холл, поговорили с полицейскими на посту, они вызвали референта. Он, впрочем, так и не появился, один из полицейских принес кювету с телефонами, диктофоном и прочим.

— У меня тут еще ключи были, — сказал Роман. — Ключей-то нет…

Полицейский побежал узнавать насчет ключей, мы опять стали ждать.

— Какова?! — прошептал Роман. — Все на Механошина свалила!

— Ты знаешь, как называется зажигание спичек? — спросил я.

— Нет…

— И я не знаю. А это, между прочим, искусство. Есть человек, который может зажечь спичку тридцатью способами. Это не так легко, как тебе представляется, этому надо учиться, это тебе не мыло. Резать мыло способен любой идиот, вот спички… это совсем другое дело…

— Это ты к чему?

— Ну так, в общем…

— Лучше нам отдохнуть. Что Зинке надо-то было?!

— Ну, как сказать… — я улыбнулся. — Зизи одинока.

— То есть?

— Леди в провинциальной истоме, — пояснил я. — Она — мэр, вокруг в лучшем случае разночинцы, а в массе так и вовсе простолюдины, мужа нет. Так что, сам понимаешь, предложила мне стать своим интимным другом.

— Что?!

— Я человек посторонний, безопасный, со мной никакой компрометации. Так что завтра мы с первыми петухами едем в поля на персональном автомобиле.

— Да… Зачем в поля?

— Для променажа, забвения и чувств.

Роман, кажется, поверил.

— Насчет тебя, между прочим, тоже спрашивала…

— Нет уж, — тут же отказался Роман. — Я в таких скачках не участвую… Правда, что ли?

— Да, — сказал я. — Я же говорю, тоска бабешку гложет. Есть деньги, нет счастья, опять же годы. Годы беспощадны. Уровень тестостерона падает… или эстрогена… короче, все падает.

— Ты говорил.

— Вот видишь! Я повторяюсь.

Нам вернули ключи, и мы покинули мэрию, напоследок я бросил прощальный взгляд на ткацкий станок.

— Мне кажется, теперь они зашевелились по-настоящему, — сказал Роман. — Зизи явно насторожилась, это же понятно! Шины прокололи… Мы на правильном пути! Скоро количество перерастет в качество — и они проявят себя! Тактика работает!

— Согласен…

Действительно, согласен. Шины — все-таки знак. То есть нам отправили послание — дальше не копать. Сопротивление увеличивается по мере приближения к цели. Цена победы возрастает по мере приближения к цели.

— Думаю, скоро проявится и Пилот, — сказал Роман. — Некоторым образом даст о себе знать. Пришлет очередную улику…

— Пилот не появится, — возразил я. — В уликах есть все, что нам надо. Просто мы пока не можем понять, что именно… Но, думаю, поймем.

— Слушай, Витя, может, пора… подумать о безопасности?

— То есть?

— То есть они начали действовать. Сегодня проткнули шины, завтра проткнут печенку.

Роман указал на мэрию.

Наверное, я с сомнением улыбнулся.

— А ничего смешного, Хазина-то они убрали! — громко прошептал Роман. — Нам надо обезопасить и себя, и улики! А у тебя на окне даже щеколды нет!

— И что предлагаешь?

Роман задумался.

— Вот именно, — сказал я. — Мы здесь как под микроскопом. Спрятать улики — привлечь внимание, все равно что нарисовать на них белый крест. Мы должны действовать продуманнее, тактика отказа от резких движений — наилучшая. Наши противники…

Наши противники. Звучит внушительно.

— А кто наши противники? — спросил Роман. — Врио? Светлов? Зина?

Свернули на Колхозную. Здесь росли тополя.

— Это больше всего удручает, — Роман пнул свалявшийся тополиный пух. — Мы до сих пор толком не представляем, кто… выступает против нас. Если Хазина прислал врио, а Хазина убрали… Кто его убрал? Пилот? Или Пилот противник и есть?

— Скоро выясним. Полагаю, он проявит себя.

Колхозная оставалась безлюдна, но отделаться от ощущения, что за нами наблюдают, я не мог, Роман тоже — оглядывался слишком часто и неуклюже.

С Колхозной повернули на Куйбышева. Противник скоро проявит себя, в этом никаких сомнений. Вопрос — как? Хазин сначала предлагал деньги. Потом предлагал пулю. Потом умер. Если бы мне сейчас предложили деньги, я не стал бы отказываться. Если предложат пулю, я пойму. Пойму и смоюсь. Главное, чтобы не отправили пулю вперед предложения. Впрочем, этот вариант мне не представлялся реалистичным, если предположить, что Пилот за нами присматривает, то до пули вряд ли дело дойдет.

— Смотри, — Роман показал руки. — Все зажило.

Коричневые пятна на коже побледнели и стали еле заметны.

— Мазь Снаткиной, — сказал Роман. — Что она туда добавляет?

— Ничего, — ответил я. — Это не мазь, секрет в другом. Чагинский борщевик.

— Борщевик?

— Именно. В Чагинске происходит грандиозное для всего человечества событие — борщевик мутирует и постепенно утрачивает свои опасные свойства. Примерно через десять лет он станет практически безвредным — и это произведет революцию в сельском хозяйстве. Проблема голода будет решена раз и навсегда. И проблема топлива — из борщевика можно делать биодизель. А произрастает он вплодь до Полярного круга. Борщевик — это наше будущее, это манна, воистину, Господь любит Россию и загодя засеял ее сим благословенным злаком…

— Борщевик не злак. Он… зонтичный, наверное. Блин!

Роман остановился.

— Что?

— Забыли! Забыли взять у Зины образец!

— Образец? Каким образом ты собирался взять у нее образец? Подойти и выдернуть волос?

Роман задумался.

— Слушай, ты же с ней в поля собираешься! — вспомнил Роман. — Вот и возьмешь!

Я еду с Зизи в поля. В пролетке и тарантасе.

— Возьмешь ее за образцы, — хихикнул Роман.

— Непременно.

Улица Куйбышева оказалась коротка и похожа на дамбу — высокая дорога, и вокруг дома в низинах, дома черные, сгнившие от грунтовых вод, стоявших у поверхности; я давно приобрел навык думать третьим слоем. Думать на границе поля зрения, вспышками, ветерком — я заслуженный мастер ментальной депривации, гуру белого шума, мои настоящие мысли укрыты под пестрыми слоями необязательной и необъятной чепухи, под грудами банальностей и самовлюбленности, нелепость мой моргенштерн, ирония мой томагавк, иногда я с удовольствием отмечаю, что сам не уверен в собственных мыслях.

— А все-таки про Механошина… у нас ведь была версия. Что думаешь?

— Думаю, надо в шиномонтаж, — сказал я. — Мы без колес остались, лучше поменять.

Пока не поздно.

— Смысла нет, — ответил Роман. — Один раз порезали — еще раз порежут.

Разумно. С другой стороны, без машины нельзя. Если что вдруг — как сваливать? Машина развязывает руки… Может, скутер купить? Дешевый китайский мопед, хранить можно в комнате, если что, поможет.

— Машину к Снаткиной во двор загонять. Хотя… У Аглаи тоже порезали.

— Надо к ней сходить! — тут же подхватил Роман. — Обсудить последние события. Мне кажется, наш паровоз сдвинулся с запасного пути…

Обсудить события — это важно. Еще важней пути отступления. Поезд, автобус, на попутке… В Чагинск ведут две дороги, перекрыть их патрулем ничего не стоит, лесные дороги тоже — завалил пару сосен — и не проедешь. Пешком. Пешком не выбраться, надо иметь подготовку. По рекам. Резиновую лодку купить, электромоторчик… Хотя и реки несложно перекрыть. Надо было об этом раньше думать, когда сюда совался.

— Они нам угрожают, — сказал Роман. — В лоб угрожают. Аглая сказала, что ее мама практически в панике.

— Надежда Денисовна постоянно в панике, слишком много забот свалилось и… это ее модус вивенди.

— Каких это забот?!

Перекресток двух незначительных улиц в ста метрах перед железной дорогой. Роман взволновался.

— Материнских, Рома, материнских. Каждая уездная мать видит в неженатых губернских поручиках блестящую партию своим дочерям.

— А как же… — Роман сбился.

— Прежний поручик был недостаточно идеален, — успокоил я. — А Надежда Денисовна присматривает достойного, состоявшегося мужчину, среднего возраста, интеллигентного, со своей жилплощадью. Человека, крепко стоящего на ногах, имеющего свое дело, покладистого и умеренного в досуге, не разведенного, без значительных вредных привычек.

Роман с сомнением пнул подвернувшийся камень.

— Да не переживай так, — успокоил я. — Ты как раз в эти категории укладываешься. Во-первых, ты не местный, что сразу сообщает тебе заметную фору. Во-вторых, ты состоявшийся…

Роман попытался возразить.

— Состоявшийся, — заверил я. — Звукорежиссер, человек культурной профессии, писатель… Так что, Рома, смирись, ты плотно сидишь на крючке.

Я пошагал к железной дороге. Грузовой состав все так же стоял поперек, он стоит здесь, сколько себя помню, странно, что никто его еще не сдал в лом. Наверное, это спорный состав, Зизи, Сарычев и Федор оспаривают приоритет на него, борьба затянулась, и вагоны застряли на путях, по железной дороге проходит сфера раздела влияния.

Роман догнал на другой стороне.

— Надо сказать Аглае, чтобы была осторожна, — озабоченно сказал он.

— Надо.

— Может, ей уехать?

— Безусловно.

— А что, если… — Роман сбился. — Я не знаю… Если с ней что-то случится…

— С ней не может ничего случиться, — сказал я.

— С чего ты так уверен? Я предлагаю дежурить по очереди — приглядывать за домом или за библиотекой…

Роман рассуждал, как лучше организовать дежурство — пешим маршем или постом в машине? У каждого способа свои преимущества…

— Аглая тебя пошлет, — сказал я. — Скажет, что ты параноик… И будет права.

— А колеса?! Колеса ей прорезали! Как и нам!

— Покрышки не показатель. Их порезали шиномонтажники для привлечения клиентов.

— Но местным же не прорезали…

— Местным прорежешь — башку проломят. А неместным деваться некуда. Так что… искать шиномонтаж и не роптать, Рома.

— Витя, я тебя что-то не пойму?! — Роман схватил меня за плечо. — Ты странный… Тебе Зина что-то сказала?!

Я отметил, что сила в кисти у Ромы осталась немалая, вероятно, он продолжал баловаться фланкировкой, или эспандеры закрывал, или упражнялся с гироскопическим шаром, отдавал должное армлифту.

— Что она тебе сказала?!

Роман слегка меня встряхнул. Зачем звукорежиссеру такие мощные руки?

— Ромик, веди себя прилично, — попросил я. — Надежда Денисовна наверняка смотрит в окно, у ней о тебе составится превратное впечатление.

Роман тут же оставил мое плечо, прошли к дому Черпаковых.

Машина Аглаи стояла у забора, все четыре колеса спущены. Прорезать все четыре покрышки… Первый шаг — кирпич на бампере, второй — вывернуть золотники, третий — вспороть покрышки, после этого бьют лобовое стекло или жгут. Мы в начале большого пути. Сама Аглая сидела на крыльце и пила чай.

Роман толкнул калитку, та неожиданно громко скрипнула, Аглая позвала:

— Заходите…

Она умудрилась похудеть. Щеки впали, глаза большие, под глазами мешки, джинсы болтались, вместо рубашки свитер. В жару.

— Знобит, — пояснила она. — Похоже…

Аглая высморкалась в платок.

— Аллергия, похоже, — Аглая потрогала щеки. — Не могу… полночи чихала… Голова болит…

— У меня все то же самое, — немедленно сказал Роман. — Это от тополей — сейчас у них самый цвет, я чихаю с утра до вечера. Давно пора эти тополя вырубить, а вместо них клены посадить.

Это я хотел сказать. Что у меня аллергия, и я не сплю полночи, чихаю, думаю.

— Чай вот пью…

Чай с имбирем. С куркумой и медом. С апельсином. Кружку Аглая держала двумя руками. Ослабла. Не очень похоже на аллергию, от аллергии на ровном месте в обморок не падают.

— Как у вас дела? — спросила Аглая. — У Зинки были?

— Да, — ответил Роман. — Только что от нее.

— Зря сходили?

— Я бы не сказал, что совсем уж зря. Зина напугана.

Роман подсел к Аглае.

— Она давно напугана, — Аглая отпила из кружки. — Мама говорит, что у Зинки дома личный врач всегда дежурит, капельницы ставит каждый день.

— От чего капельницы? — спросил я.

— От радона. Они тут все помешаны на радоне, каждый чирей объясняют радоном…

Аглая чихнула и тут же закашлялась.

— Радон нас всех убьет, — сказала она.

И засмеялась неприятным чахоточным смехом.

Бежать-бежать, подумал я. Пусть Рома сидит в Чагинске, пусть ищет правду, мне плевать на правду, я тут непонятно зачем. Аглаю увозить. И что-нибудь сделать. Она права, радон нас убьет. Он наверняка накапливается…

— Зина валит все на Механошина, — сказал Роман. — Говорит — он виноват. Охоту устроил, пацанов задели случайно, а потом втихаря прикопали.

— Вряд ли, — Аглая покачала головой. — Нет, охоту он мог организовать — и все прочее, но… скрывать не стал бы. Он, конечно, ворюга был, но это… не по-человечески. Мама говорила, что Механошин был нормальным дядькой, не упырьком.

— Его могли заставить, — предположил Роман. — Или купить. А потом убрать. Он же умер…

— При до конца не выясненных обстоятельствах, — сказал я.

— Вот видите! А теперь Зина на него стрелки переводит!

— Неудивительно, — Аглая болтала кружку. — Я примерно такого и ждала — теперь они друг на друга валить начнут, так всегда, кто последний — тот дурак… Касса близко, платить никто не готов, обычное дело. Но они заплатят…

Снова закашлялась.

— Все заплатят.

Аглая улыбнулась. На секунду я увидел странное — красные прожилки на деснах, словно Аглая переусердствовала с зубной щеткой.

— Ничего даром не проходит, — сказала Аглая. — Каждому по заслугам его…

Скрипнули петли, на двор вошла злая Надежда Денисовна, бросила на скамейку сумку, села.

— Здравствуйте, ребята, — махнула рукой в нашу сторону. — Извините, устала… Черт-те что творится…

Она сняла туфли, вытянула ноги.

— Час уговаривала заявление принять — бесполезно… В полиции никого нет, сопляк какой-то — я ему давай оформляй — порча имущества, на десять тысяч колеса испохабили… А он глазами лупает, дурак…

Аглая снова закашлялась, тяжело, задыхаясь.

— Видите! — Надежда Денисовна. — Видите, что творится?!

Аглая откашлялась, стала пить чай.

— Это все от золотушки, — сказала Надежда Денисовна. — На старом кладбище золотушка зацвела, вот все и несет…

Надежда Денисовна понюхала воздух.

— Она весь радон из земли вытягивает и в воздух отправляет. С пыльцой. Как золотушка цветет, так мы тут задыхаемся все. Четыре года жалуемся, Зинка комиссию вызывала, так эта комиссия ничего не нашла — все чисто-лучисто! Ни радиации, ни радона. А народ-то мрет! Я же в ЗАГСе работаю, вижу…

— Это ужасно, — сказал я.

— Ужасно… Глаша, ты как?

— Нормально, — ответила Аглая.

— Нормально… Какое там нормально…

— Мама…

— Ладно-ладно, молчу. Может, пообедаете? Есть рассольник.

Мы от рассольника отказались, тогда Надежда Денисовна принесла с веранды полотняный мешок с жареными тыквенными семечками, насыпала их в глиняную миску и подвинула нам.

— Сама жарила, — сказала Надежда Денисовна. — Очень полезные семечки.

Семечки действительно оказались вкусные и питательные, правильно прожаренные, солоноватые, крупные и миндалевидные, плотной структуры, с привкусом фундука. Аглая семечки не ела, а мы с Романом грызли.

Надо было поговорить с Аглаей насчет безопасности, но Надежда Денисовна не спешила уходить, тоже взялась за семечки и лузгала их необыкновенно ловко.

— Как ваша книга? — спросила Надежда Денисовна.

С незаметным, но несомненным вызовом.

— Продвигается, — ответил я. — Собираем материал, Чагинск город непростой…

— Паршивый городок, — тут же сказала Надежда Денисовна. — Хуже некуда. Хорошие-то люди давно разбежались или перемерли, одна сволочь осталась. Шины режут… Вот нормальный человек мог бы шины порезать?

— Мама, это хулиганы, — сказала Аглая.

— Хулиганы… Виктор, вы видели здесь хотя бы одного хулигана?

— Нет, — ответил я. — Но я не присматривался, возможно, на танцах…

— Здесь нет танцев, Виктор! Здесь давно ничего нет… Зачем они нам испортили машину?! Аглая едва кредит за нее выплатила…

— Мама!

— А что? Это же правда! Этот урод машину захотел, а кредит на Глашку оформил — пять лет выплачивала, в отпуске не бывала… Завтра пойду к Зинке, пусть разбирается. Или пусть возмещают!

Аглая перестала отбиваться, сидела, изучая имбирный жмых на дне чашки.

— Непременно идите жаловаться! — посоветовал я. — Это дело нельзя так оставлять, сегодня они порезали шины, а завтра разобьют стекло!

— Я им разобью! Я им…

От возмущения Надежда Денисовна подавилась тыквенным семечком, Аглае пришлось оставить чай и хлопать мать по спине.

— У меня есть что им предъявить… — просипела Надежда Денисовна. — Эта гадина у меня попрыгает… Попрыгает…

Надежда Денисовна покраснела, лицо у нее приобрело ожесточенную форму.

— Мне пару лет ведь осталось, — сказала она. — До пенсии… А знаете, почему они радон не признают? Потому что тогда надо будет регресс выплачивать! Начали свою стройку, радон потек — они и сбежали… А мы здесь и каждый день этой гадостью дышим… Я могла бы уже на пенсии отдыхать, у меня стаж сорок лет…

Аглая выплеснула имбирь под яблоню.

— Все бы давно разбежались, — сказала Надежда Денисовна. — Разбежались бы… Но надеются.

— На что? — спросил Роман.

— На атомную станцию, на что же еще? Вроде опять строить начнут.

Народ безмолвстует и надеется на атомную станцию. Кто-то на станцию, кто-то на разгородку, смотря что наступит раньше.

— Это слухи, — возразила Аглая. — Здесь ничего никогда не построят.

— А тебе-то откуда знать?! — нервно спросила Надежда Денисовна.

Аглая отвернулась.

— Виктор, а писателям пенсия полагается? — поинтересовалась Надежда Денисовна.

— Не знаю… Наверное, нет…

— Как же вы жить собираетесь?

На этот вопрос однозначного ответа не нашлось, поэтому я сказал:

— Надеюсь. Надеюсь на обширный инфаркт.

— Это если повезет, обширный инфаркт, Виктор, нужно еще заслужить. Вот отец ее… — Надежда Денисовна указала на Аглаю. — Тоже все так говорил. А не случилось у него инфаркта, удар у него случился, инсульт. Четыре года борова с боку на бок ворочала да ведра выносила, две грыжи нажила! Хотела путевку в Саки взять — и ту не дали! А Зинка три раза в год на курорты ездит, гладкая вся…

Надежда Денисовна замолчала, истерично дергая щекой.

— Мама, может, тебе чего-нибудь принести? — робко спросила Аглая.

— Не надо мне ничего! Ничего не надо!

— Но, мама…

— Нет!

Аглая кивнула на калитку — лучше нам уйти. Оно и понятно, хорошей истерики без зрителей не бывает. Могу поспорить, Надежда Денисовна слишком долго держала себя в руках, а ей очень хотелось сказать все сразу, едва Аглая, сбежав от ценителя сыра, переступила порог с чемоданом, но как всякая хорошая мать Надежда Денисовна терпела.

— Четыре года ворочала! — повторила Надежда Денисовна.

— Ну не могла я тогда приехать! — взвилась Аглая. — Не могла! Извини! Извини, что не у меня две грыжи!

Уйти не успели.

— Давай поменяемся, если хочешь!

К калитке подъехал полицейский автомобиль, Федор.

— Я же говорил — пасет! — прошептал Роман.

Пожалуй, Рома прав. Два раза за день случается Федор… Впрочем, учитывая ментальную депривацию… «Пчелиный хлеб» был хорошей книгой, вряд ли я еще напишу такую. То есть наверняка не напишу. Федор два раза, это стоило объяснить.

— Здравствуйте-здравствуйте! — Федор по-хозяйски вошел во двор.

Аглая и Надежда Денисовна были явно готовы вцепиться друг другу в глотки, Федор показался вовремя, он всегда вовремя.

— Все в сборе, как я погляжу!

Подполковник пребывал в отличном настроении.

— К вам заехал, хотел узнать, как сегодня сходили — а вас нет. Смотрю, «Лада» на бодах, колеса порезаны, позвонил в участок. А Кирдяпка говорит — у Черпаковых тоже покрышки испортили, ну, решил заехать, а вы все тут, оказывается. Надежда Денисовна, вы заявление хотели подать? Давайте я заберу…

Надежда Денисовна демонстративно удалилась в дом.

— Строгая тетенька! — прошептал Федор. — Я когда со своей регистрировался — так на меня посмотрела, до сих пор помню! Типа только подумайте развестись, сволочи — все, теперь до гробовой доски, пока смерть не разлучит!

Федор посмеялся.

— Вообще-то, я хотел обсудить кое-что… По телефону неудобно, сами понимаете…

Федор посмотрел на Аглаю и Романа.

— Да ладно, Федь, брось, — улыбнулся я.

— Ну да, конечно, все же свои. Да и тайна невелика, чего уж… Аглая — отлично выглядишь!

Аглая чихнула.

— Сыро… — сказала она. — Пойду чай поставлю, от семечек горло болит.

И Аглая удалилась.

— Понимаю, — Федор подмигнул Роману. — Ничего так девка… И умная, и красивая, и замуж сходила… Все, кто был замужем, обладают реалистическим мировоззрением…

Рома покраснел. Федор заметил это покраснение и рассмеялся.

— Ну, старперы, вы даете! Хотя с другой стороны… Могу вас понять.

Федор веселился несколько чрезмерно.

— Это все ладно, а у меня к вам новости…

Слишком много новостей и беготни. Капало, капало, и вот прорвало.

— Короче, все мы знаем, что наш старый приятель Хазин недавно помер, мир его праху. Я на всякий случай откатал у него отпечатки, загрузил пальчики в базу и сегодня получил результат, и этот результат многих удивит.

Подполковник не удержался от драматической паузы, я сам не бегу драматических пауз.

— Найдено совпадение, — сказал Федор. — Отпечатки идентичны с отпечатками на бутылках с поджога грязелечебницы две тысячи первого года.

— Что ты хочешь сказать? — не понял я.

— Теперь совершенно ясно, что лечебницу сжег Хазин. И этот ваш Хазин… вызывает слишком много вопросов.

Федор подозрительно взглянул на меня.

— Думаю, решение о погребении было слегка преждевременным, — сказал он.

— Ну так раскопай, — посоветовал Роман. — Я там поссал и воткнул лопату.

— Ага, молодец… Витя, мне с тобой надо серьезно поговорить.

— О чем?

— Да есть одна тема, тебе лучше знать… Может, завтра перетрем?

На веранду вошла Надежда Денисовна со съехавшим книзу лицом.

— Глаше плохо… Там лежит, в комнате…

Мы кинулись в дом.

Аглая лежала на диване в большой комнате. На боку, но сразу было видно, что здоровые так не лежат.

— Надо «Скорую»… — растерянно сказал Роман.

— Какую «Скорую»?! — взвизгнула Надежда Денисовна.

— У нас нет «Скорой», — пояснил Федор. — Вернее, есть, но не сейчас…

Он на секунду задумался и быстро направился к выходу, остановился на пороге и сказал:

— Тащите ее в мою машину.

И Федор вышел.

— Тащим!

Роман поднял Аглаю на руки, поднял и тут же опустил на диван. Попробовал еще, безуспешно, Надежда Денисовна всхлипнула. Я оттолкнул Романа, подхватил Аглаю. Легкая, килограмм сорок пять, странно, что Рома ее не удержал, у него кисть как у молотобойца…

Роман попытался подержать Аглаю за ноги, я отстранил его и вынес Аглаю на воздух.

Надежда Денисовна с рыданием вывалилась сбоку, сжимая в руках полис, и паспорт и еще нужные бумаги, пискнула и тоже попыталась схватить Аглаю за ноги, что же они ее за ноги-то хватают…

Федор уже ждал за рулем, Роман придержал калитку, я осторожно поместил Аглаю на заднее сиденье. Надежда Денисовна запрыгнула в салон, положила голову дочери на колени и стала причитать неразборчивое. Роман устроился на пассажирском месте рядом с Федором. Я не успел им ничего сказать, как они уехали, я остался один.

Тыквенные семечки были рассыпаны по двору, их клевали налетевшие воробьи, комната Аглаи была отделена от остального дома полноценной стенкой, а не фанерной перегородкой.

В комнате Аглаи было много вещей. Книги, диски, кассеты, коллекция кружек из разных городов, я взял первую попавшуюся и убедился, что Аглая бывала в Кельне. Маленький, но чрезвычайно детальный глобус Луны, мягкие игрушки — несколько бегемотов, состаренная синяя ваза. На полу трехлитровая банка с использованными батарейками — наверное, ответственная Аглая копила их, чтобы в итоге сдать на переработку, банка заполнена до краев. Зачем Аглае столько батареек?

Я наклонился и достал несколько штук. Хорошие батарейки, дорогие, такие не используют в пультах, такие вставляют в микроскопы, в зубные щетки и триммеры, в приборы для измерения давления и уровня сахара, в экшен-камеры, в робособак — у Аглаи наверняка имелась робособака. Дружелюбный пес производства компании «Н-Роботикс», низкий уровень энергопотребления, искусственный интеллект, эмулирующий разум взрослой овчарки, пять поведенческих паттернов, от собаки-компаньона до собаки-охранника. Такой друг потребляет множество батареек, он их словно жрет, закономерно, электрическая собака питается батарейками, и она вполне влезла бы в эту тумбочку — винтажная тумбочка, годов пятидесятых, в такую тумбочку может уместиться пара баскетбольных мячей, гермошлем или квадрокоптер. Квадрокоптеры жрут батарейки ничуть не хуже собак, дюжина за пять минут…

Плохая идея, подумал я. Не надо смотреть. Это глупо. И стыдно. Я достал телефон, набрал Романа. Он сбросил. Я открыл тумбочку.

В тумбочке был не коптер. В ней лежала книга.

«Пчелиный хлеб».

В пластиковой зеленой обложке для учебника математики. Но я ее узнал.

Я сел на табуретку и взял книгу, она оказалась гораздо легче, чем я помнил.

Книги худеют. Это естественный процесс — бумага теряет остаточную влагу, печатная краска выветривается, обложки сохнут и дряхлеют, через десять лет любая книга весит меньше, чем в день выхода из типографии, мысли, в них содержащиеся, утрачивают значимость, а со значимостью уходит плотность. Книги делаются легче.

Открыл на семнадцатой странице, здесь синел овальный штамп Чагинской библиотеки.

«…Штыков подмигнул, вытащил из сумки полосатую упаковку, начал открывать.

— Замедлитель дыхания, — пояснил Штыков. — Купил у старушки.

— Ты купил у старушки замедлитель дыхания? Зачем? Дыхание замедлять?

— Да.

Писарь попробовал понять, зачем это следует делать. Чтобы ограничить доступ в организм кислорода. Кислород — окисляет… Естественный антиоксидант. Выводит из организма свободные радикалы, которые, как разрывные пули, разрушают все.

— Видишь ли, как выяснилось, японцы очень редко дышат…

— У них морепродукты, — возразил Писарь. — Поэтому они так долго и живут.

— Профанское представление, — Штыков извлек на свет замедлитель. — Японцы живут долго, потому что редко дышат, сконструировано по лицензии…

Больше всего чудо лицензионной технологии напоминало приспособление для постановки клизм — пластиковый резервуар, прозрачные трубки, клапаны. Писарю подумалось, что этот аппарат не очень подходит для дыхания, но у Штыкова имелись другие представления. Он послюнявил трубку, засунул ее в правую ноздрю, другую трубку в левую.

— Надо на ночь надевать, — пояснил Штыков. — И постепенно приучишься к медленному дыханию… Сейчас испытаю.

Штыков лег на диван, пристроил замедлитель на груди и принялся дышать.

В целом идея неплохая, думал Писарь. Дышать меньше. Меньше дышишь — дольше стареешь. Интересно, можно ли придумать замедлитель мыслей?

Проблема замедления мыслей волновала Писаря давно, наверное, еще с училища. В конце первого курса Писарь заметил, что если он начинал думать слишком много и интенсивно, то в жизни сразу все шло наперекос. Внутренняя мозговая активность крайне негативно сказывалась на внешней человеческой деятельности. Экзамены, к которым Писарь готовился особенно ожесточенно, проваливались, девушки, о которых он грезил весенними бессонницами, оказывались редкими сучками, а скрупулезно продуманные жизненные планы рушились совершенно бесславно в самом начале.

Ни специальная литература, ни консультации с психологами проблему не решили. Более того, специалисты в области трансерфинга бытия в один голос утверждали, что реальность сдается только тем, кто с необычной яркостью и силой изменяет ее у себя в воображении. У Писаря же все получалось несколько наоборот — реальность отступала, но всегда в негативную фазу, — чем исступленнее он редактировал ее в воображении, тем плоше все получалось в действительности.

Пиковый случай пришелся на зимнюю сессию третьего курса, когда сошлось все — любовь, коллоквиум по трассологии и намерение летом отправиться в путешествие по Карельскому перешейку. Сессия была сдана с третьего захода, любовь закончилась красненькими таблетками, а Карельский перешеек… От него пришлось отказаться в пользу одной малоприятной южной халтуры, позволившей Писарю заручиться нужными связями, но надолго лишившей аппетита и спокойного сна.

Выпутавшись из халтуры, Писарь решил, что думать надо меньше. Мысли мешают и вредят, особенно в сфере, где даже полторы мысли могут стоить дорого.

Потренировавшись около месяца, Писарь достиг некоторых успехов и смог не думать около десяти минут. Через десять минут мозгового вакуума вокруг начинала звучать гармоничная бархатная нота, нужные двери открывались, долги возвращались, будущее, обычно похожее на железную дорогу, приобретало милые черты сезанновской живописи.

К сожалению, долго удерживать состояние пустоты в голове не получалось. Писарь понял, что бороться с собой бесполезно, и разработал новую технику. Суть метода была проста — когда Писарь чувствовал, что начинает на чем-то сосредотачиваться, он включал музыку. Обязательно поп. Пробовал вслушаться в смысл, и через пару минут интенсивность мысли падала.

Музыка какое-то время выручала, высшая нервная деятельность послушно замирала и возобновлялась кое-как, Писарь был доволен. Однако уже через полгода к музыкальной продукции возникла стойкая резистенция, и Писарь думал идти записываться на богомерзкую йогу, но набрел на решение…»

Забавно. Я никогда не перечитывал свои тексты — ни рассказы, ни роман, но сейчас открыл книгу на середине и стал читать, и понял, что читаю о том, о чем думал недавно. В голове щелкнул переключатель и распрямилась пружина, прошлое вызывающе догнало настоящее и посмотрело в глаза.

Страшно. Актуальная книжка.

Послышался звук двигателя, подъехала почтовая машина, видимо, выполнявшая в Чагинске универсальные функции. Я спрятал книгу в тумбочку и поспешил на улицу.

Быстро обернулись.

Роман толкнул калитку, вошли Надежда Денисовна и Аглая. Аглая шагала сама, хотя и выглядела бледно.

— Спасибо! — Надежда Денисовна схватила меня за руки. — Спасибо, Виктор!

— Что это было?

— Довела себя до дистрофии, вот что это было!

— Мама! — устало попросила Аглая.

— А что, неправда?! Не ешь ничего, не отдыхаешь…

Аглая топнула ногой. Надежда Денисовна попробовала поправить у Аглаи волосы.

— Ты так до малокровия достукаешься…

Аглая скрежетнула зубами так яростно, что Надежда Денисовна отодвинулась. Роман возился с калиткой, пытаясь ее закрыть, калитку заклинило. Я заметил, как отъехала полицейская машина.

Я подошел к Роману, помог с калиткой.

— Ну что? — спросил я.

— Не знаю… Пока ехали, Федор по рации вызвал врача, они без меня к нему ходили.

— А Федор?

— Тоже ходил. А я там у дверей болтался…

— И что?

— Укол вроде поставили.

— Витаминчики! — громко зевнула Аглая. — Отличная штука… Всем рекомендую, раз — и как новенькая…

— Ну все, хватит!

Надежда Денисовна схватила Аглаю под руку и увела в дом.

— Там Снаткина была, — прошептал Роман.

— Где, в больнице?

— Нет, рядом… К мосту шла, потом нас увидела.

— Что ей надо было?

— Ничего… К Аглае прицепилась, бред какой-то несла…

— Что за бред?

— Пойдем домой, а? — попросил Роман. — Устал очень, по пути расскажу.

Я хотел попрощаться с Аглаей, но подумал, что не стоит ее после больницы дополнительно беспокоить, и мы отправились домой.

— Что за бред? — еще раз уточнил я, когда свернули на Спортивную. — О чем Снаткина говорила?

— Про овец, — ответил Роман. — Или про баранов, я не понял, неразборчивый психоз… я далеко стоял… Про тебя, кстати… Совсем бабка котелком треснула, мелет, как кофемолка.

Роман постучал по лбу.

— Что все-таки про меня?

Мы вышли к железной дороге. Станция гудела трансформаторами и рельсами, хотя никаких поездов не наблюдалось.

— Чушь всякую…

Пахло нефтью, видимо, недавно проходил нефтевоз.

Перрон на стороне вокзала был безлюден, а сам вокзал светился, хотя до темноты было далеко; в окошке дежурной спала женщина в серой форме и красной шапке.

— Ты вроде как спас Аглаю и поэтому обязан ей всегда помогать, ты ее хранитель…

— Я обязан?

— Снаткина так говорила. Хранитель. Я ей пытался объяснить, что ты Глашу не спасал никогда, не в твоем стиле, но Снаткина ку-ку, не слушает, трындит — спас, должен отвечать, должен отвечать…

Обогнули вокзал. Снаткина — дура неисправимая.

— Надежда Денисовна, похоже, с ней вполне солидарна, — ехидно добавил Роман.

— То есть?

— Она спрашивала, чем ты на самом деле занимаешься? Сколько у тебя душ, пароходов, гектаров и недвижимости, ну, я сказал, что ты по этой части вполне удостоен, завидный папсик… Все, Витя, все, ты в цепких объятиях старой работницы ЗАГСа!

Роман похлопал меня по плечу.

— Берегись, из этих лап еще никто не вырывался!

Больше Роман ничего не сказал, сердился, ну и я не собирался особо разговаривать, так и шагали.

Снаткина была дома. Сидела возле телевизора, мазала руки и смотрела передачу про то, как мать продала своего ребенка на усыновление в Америку, через двадцать лет одумалась и нашла его с помощью генетического анализа.

Я предложил попить чаю, Роман отказался, ушел к себе. А я к себе.

Я лежал в койке, смотрел в окно. На улице ничего не происходило, мир застыл и готовился к скорому равноденствию, я включил ноутбук, открыл материалы Романа.

Роман описывал нашу первую встречу. Врал. Изобразил меня мудаком гораздо большим, чем я тогда являлся, — придется отомстить, я и так ему отомщу, я ему уже отомстил, я…

Это он нарочно. Наверняка предложит Аглае это почитать, попросит оценить стиль, а я там дурак дураком…

С другой стороны, это хорошо, Аглая почитает эти жалкие потуги, сравнит их с «Пчелиным хлебом» и поймет, кто здесь я, а кто бывший танцор и неудачник.

Или уже предложил почитать, бедная Аглая. Скучно. Читать это было скучно, я достал дневник Кости Лапшина и пролистал два раза. Затем фотографии, те, что на флешке. Я пересмотрел их еще и ничего нового не нашел. Не исключено, что Рома прав и в этих предметах нет никакого смысла. Мы рассматривали эти вещи, как хлебные крошки, но вдруг ошибаемся? Что, если эти следы должны не привести нас к чему-то, а наоборот? Но если это не подсказки, если их задача направить нас по ложному пути? Тогда зачем их присылать? Я не собирался возвращаться в Чагинск, зачем направлять меня по ложному пути, если у меня не было планов на любой путь, да что я здесь делаю…

Я выключил ноутбук и вышел на воздух.

У крыльца стояла новенькая «Ласточка» в классическом исполнении. Обычно Снаткина запирала свои велосипеды в сарае, на улице не оставляла, но сейчас «Ласточка» вызывающе подпирала фундамент. Снаткина постарела и стала забывать свои велосипеды на улице, лет через десять она забудет про них вовсе и станет ходить с клюкой, как все нормальные сумасшедшие старухи.

Я вдруг подумал, что стоит съездить к Аглае — то есть немного покататься, проветрить голову, все равно не спится, и заодно заглянуть к Аглае. Проверить, как там, на всякий случай… Снаткина, конечно, рассвирепеет.

Я вывел велосипед на улицу Кирова. «Ласточка» оказалась неожиданно хороша на ходу. Педали крутились легко, передача была одна, но ее хватало, эргономика на высоте. Я свернул на Пионерскую, скатился до Советской. Было странно ехать по Чагинску на велосипеде, раньше я передвигался по нему пешим ходом или на автомобиле, ехать на велосипеде непривычно, колесами чувствовалась кривизна этого мира, я словно катил по глобусу.

Перебираться через железнодорожные пути второй раз за день не хотелось, решил через автомобильный мост. В мост я не въехал, сдох на середине подъема и дальше велосипед уже закатывал, да и закатил с трудом, в боку заболело, и стало не хватать воздуха. На мосту воздуха тоже не нашлось, хуже, пахло мазутом, бензином и чем-то медицинским, скорее всего, со стороны райбольницы.

С моста скатился веселее, «Ласточка» разогналась легко, как все новые велосипеды; я проскочил мимо больничного парка, затем свернул на Спортивную, подумалось — приеду сейчас к Аглае, а у нее под окнами стоит полицейская машина, милый друг Федя, успевавший всюду и успевший везде. И тогда я не знаю, как дальше, что тогда остается… Картина невероятная, но на фоне недосыпа и витаминного недостатка критическое мышление сдавалось, а Федор вполне мог, Федор сволочь…

Машины Федора возле дома Черпаковых не обнаружилось, только «Логан» на спущенных шинах. Такое не могло случиться, никогда, мой мозг, утомленный Чагинском, множил страхи, эта сволочь могла и пешком добраться…

Я остановился напротив окон Аглаи. Шторы с розами, излюбленный винтаж. Попробовать заглянуть…

Никакого Федора. Аглая никогда бы не стала встречаться с ним, в этом я абсолютно не сомневался…

Тихо. Посмотрел вверх, убедился — никаких квадрокоптеров. День к вечеру.

Я стоял под окнами Аглаи с велосипедом «Ласточка» и, безусловно, выглядел идиотом. Гораздо большим, чем изобразил меня Роман в своих беспомощных фантазиях: в моем возрасте встречать закат под балконами красавиц могут либо романтики, либо кадастровые идиоты, поэст Эссбукетов воздвиг бы на этот приступ упоительные лиры. Я не романтик.

Последний раз я стоял под окнами давно.

Смешно, когда-то я сам стаивал под окнами.

Старенький, но еще интеллигентный котик Жо влюбился в молоденькую кошечку Китти. Друзья Китти, крепкие уличные кошаки, попортили котику редеющую шубку и сделали чик-чик дряблым яйкам. Драма на охоте.

Штора с розами отодвинулась, в окно выглянула Надежда Денисовна. Она несомненно меня увидела, и я тут же повел себя как законченный кретин — запрыгнул на велосипед и укатил. Можно сказать, унесся.

Уже на первом перекрестке я почувствовал необыкновенный стыд. За то, что повел себя как баснословный мудак и беспросветный дебил, зачем укатил, надо было послать Надежде Денисовне воздушный комплимант, поклониться с достоинством, на крайний случай кивнуть, не вести себя подобно районному Подколесину, поэст Уланов придал бы моему бегству иронический сонет в восьми приливах.

Я хотел остановиться в конце Спортивной, вернуться к дому Аглаи, хотел объясниться, сказать, что я совершенно не это имел в виду, однако вовремя спохватился — такое возвращение усилило бы глупость моего поступка многократно, в отчаянии я покрутил в сторону бывших армейских складов и, проезжая мимо них, решил ехать в грязелечебницу. Я не очень понимал, почему мне пришла в голову эта мысль, никакой грязелечебницы давным-давно не было, ее забрал лес, разве что башня еще стояла, да и то вряд ли, башни тоже не вечны, но я должен был что-то сделать, я не мог вернуться домой, стоило довести маразм до завершающего высокого аккорда.

И я поехал.

Мимо корпуса авторемонтного завода, мимо старой пожарной части, мимо второй нефтебазы — я крутил педали, пробираясь сквозь душный день, чувствуя, что горят щеки и уши — верный признак того, что Надежда Денисовна сейчас размышляет, как именно ей трактовать имевшее место происшествие. Зачем я, велосипый, дежурил под окнами Аглаи, с какими, собственно, целями? И я опасался, что в голове Надежды Денисовны формируется единственный для нее правильный ответ.

Минут через десять я перестал сомневаться, что дорога не та. В очередной раз не та, я проехал пять километров, пока не убедился окончательно — свернул не туда. Стоило остановиться, однако я крутил и крутил педали, охваченный неожиданным приступом паники.

Велосипед Снаткиной отлично держал дорогу, не дребезжал, не скрипел пружинами седла и не хрустел несмазанной цепью — Снаткина держала технику в порядке. Интересно, она на самом деле не умеет ездить? Всю жизнь покупает велосипеды, каждый год новый, иногда два, но ездить так и не умеет. Смазывает каретки, натягивает спицы и регулирует тормоза, подкачивает камеры и не ездит шестьдесят лет. Снаткина — единственный в своем роде велотеоретик. Зачем Снаткиной столько велосипедов, ограничилась бы парой… Про запас, на черный день, в черный день иссякнут спички, мыло и велосипеды, свет станут подавать по вечерам, вода уйдет из колодцев. Организовала комфортный велосарай…

Я оглянулся. Ничтожная привычка. Я почти изжил ее за прошедшие годы, отставил, приучился смотреть вперед, но чертова привычка вернулась снова, я оглянулся.

Дорога была пуста.

Наверное, я боялся, что увижу… Увижу. Как грунтовку пересекает бурая приземистая фигура, медведь, их развелось, и они обнаглели, они приходят на окраины и заглядывают в окна, оставляя отпечатки на грядках и шерсть на стволах деревьев. Увижу, как живой туман рваными щупальцами втягивается в придорожные кусты. Как возле правого края дороги сливается с деревьями едва различимая тень и исчезает, стоит лишь моргнуть. Увижу…

В следующую секунду я допустил ошибку.

Я подумал — Аглая бы надо мной посмеялась. Мужик на велосипеде пал жертвой собственного воображения. А все потому, что в своем возрасте он остался трусом. Да, я трусоват, Кристина всегда смеялась над этим…

Я не успел прикусить до боли язык. Не успел хлопнуть себя по щеке, чтобы досталось еще по зубам, щелкнуть по носу, закрыть глаза и рявкнуть, не успел, я вспомнил ее так быстро, что не смог ничего этому противопоставить.

Кристина.

Она могла остаться со мной, но пошла с Федькой.

Я мог дать Федьке в ухо, но испугался.

Вот так.

Я остановился и оглянулся снова.

Никого. Грунтовка, прямой отрезок, полкилометра с желтыми промежутками песка и черными пятнами шлака. Дорога и дорога, в южном направлении. И пора поворачивать и возвращаться, ясно, что никакой грязлечебницы я не найду…

Я тут же понял, что вернуться не смогу.

Я увижу ее. Среди деревьев. Или в тумане. В сплетении теней, в течении воздуха и колыхании влажной паутины. И если увижу ее сейчас, то буду видеть ее всегда. Каждый раз на пустынной улице, вечером в автобусе, в магазинах и кинотеатрах, за каждым углом.

Тогда я поехал дальше.

Все лесные дороги имеют отвороты, доеду до первого отворота, потом… Нет, лучше прямо. Куда-нибудь приеду… Я давил на педали.

Дорога испортилась. Шлак и гравий закончились, сменились песком, педали стали тугие, но я не останавливался. Мне пришлось подняться с седла и крутить с полной выкладкой, и долго я не продержался, сдох. Я спрыгнул с велосипеда и пошел так.

Тихий лес.

Из-за поворота выскочил зеленый внедорожник. Вырвался в бешеном управляемом заносе, завис на краю дороги, так что на мгновение я решил, что он уберется в канаву. Но внедорожник удержался и полетел навстречу.

Я остановился. Внедорожник снизил скорость, затормозил рядом, стекла опустились.

— Виктор! — обрадовался Сарычев. — Вы куда?!

— Туда… — указал я. — Катаюсь…

— Здесь?!

— Да… слегка сбился с пути…

— Вижу, — сказал Сарычев. — До города подбросить?

А если бежать лесом? Встретишь Сарычева? Или Федора? Встретишь, куда бы ни пошел.

— До города подбросить? — повторил Сарычев.

— Нет, пожалуй…

— Лучше вам тут одному не кататься.

— А что так?

— Мужики на вырубке росомаху подняли, — объяснил Сарычев. — Так она одному бок порвала, ничего, заштопают, а другому пащелки обровняла.

Сарычев показал кулак.

— Всю пятерню. Бригадир стрелял, да чикнул только, убежала. Теперь вот езжу, следы по дорогам ищу.

— Росомаха?

— Ну да. Надо добрать поскорее, а то мало ли… если раз человечинку попробовала — дальше не остановится, искать будет.

— Человечину?

— Я же говорю — пальцы трелевщику обровняла. Она же их не стала потом выплевывать, сожрала само собой. Так как?

Наверняка врал. Откуда тут росомахи, Рома прав, сам Сарычев их давно на чучела перешил.

— Да, пожалуй, лучше в город, — сказал я. — Накатался.

— Правильно. Закидывайте в багажник свои ласты…

Я погрузил велосипед в багажник.

— Правильно, Витя. В лесу лучше вечером не шататься, особенно в нашем…

Я забрался на пассажирское.

— Поедем, Витя, поедем.

Сарычев рванул. Водил он не по возрасту, да и выглядел — в футболке с надписью NASA, в шортах и кроссовсках, в таком виде добирать росомаху не ходят. Или ходят, Сарычев вполне может, люди в его возрасте начинают широко шагать.

— Зачем ты вообще в ту сторону ехал?! — спросил Сарычев. — Там одни делянки, про делянки, что ли, книгу писать будешь?

— Нет, — ответил я. — Я… Немного заблудился…

— Это точно, тут ничего не стоит заблудиться… везде лежневки, просеки туда-сюда, торфяные разработки, черт ногу сломит… Я тут сам по навигатору езжу, чуть в сторону соскочил…

Сарычев постучал пальцем по дисплею.

— У нас тут в апреле лесовоз потерялся, два дня искали, так и не нашли. Сначала думали — угнали, потом поняли, что провалился.

— В болото? — спросил я.

— Не, в болото лесовоз не загонишь, в чертову яму убрался. Торф выгорает, и подо мхом будто яма образуется и растет потихонечку, пока в нее кто-нибудь не ухнет… медведь или лесовоз.

— Такое бывает? — спросил я.

— Это Чагинск, чего тут только не бывает.

— А торф горит?

— Еще как горит. Лес рубят, сам видел, наверное… Зинка сюда областных запустила, так у них сплошные вырубки, подряд гребут, бессовестные твари… А как лес вырубать стали, Ингирь обмелел, грунтовые воды понизились, торф и загорелся. Зимой стихает, а как лето… Тут вокруг города торфяники… сплошняком. Неизвестно, сколько в эти ямы провалилось…

— Людей?

— Людей, зверей… Зверья меньше стало, заметно меньше. А что остался зверь, то бестолковый — ни лося, ни кабана, ни марала, волки, да рыси. Росомахи еще…

— Бобры, — сказал я.

— Бобры, да…

Сарычев резко притормозил, стал разглядывать песок на дороге.

— Что? — спросил я.

— Следы… Я же говорю — тут везде просеки. А росомаха такая падлюка — она если видит дорогу, то всегда ее перебежать любит. Как следы увижу — так ее и возьму.

Сарычев высунулся из окна посильнее.

— Не, показалось…

Поехали дальше.

— У бобров много полезных качеств, — сказал я. — Например, из них можно делать цилиндры.

— Коврики из них хорошие получаются — мех жесткий. А так зверь негодный, одна сырость от него… А ты что, с машины на велик пересел?

— Колеса прорезали.

Сарычев хохотнул.

— Это Зинка, — сказал он. — Она такое любит. Ты ей дорогу перешел, вот она и бесится. У нее тут полгорода в долгах, все, что она скажет, сделают.

— А вторая половина?

— А вторая половина в долгах у Свата.

— А Снаткина?

Сарычев снизил скорость до пешеходной, всматривался в дорогу.

— Снаткина дура… Мы с ней в школе вместе учились…

Не думал, что Сарычев такой старый.

— Я во втором был, а она десятый оканчивала, — рассказывал Сарычев. — В столовой пацаны из нашего класса пошутить хотели, в котлету камушек засунули, эта котлета Снаткиной как раз и выпала. Она укусила и зуб сломала. Ну, сломала и сломала, думали, забудет. А не забыла…

Сарычев снова притормозил и уставился в песок.

— Узнала, что из нашего класса пацаны пошутили, после школы подкараулила… Одного контузила.

— Как контузила? — не понял я.

— Велосипедной спицей. Из спицы можно сделать хороший пугач, там нужны спички и болтик…

Спички и болтик.

— Пацан бежал, а она его из-за угла пугачом шварк! Он в непонятках — да и любой бы в непонятках был — по башке пугачом! Пацан потерялся, а она ему еще две спицы о голову взорвала!

Я представил, как Современный Прометей изготовляет из аргентинских спичек аргентинский пугач и производит контузию ретивому гомункулюсу Аркаше.

— У пацана сотрясение мозга, Снаткину на учет поставили, но потом к ней никто не подходил. Так замуж и не вышла. К ней один слесарь наш попытался сунуться, так она его отверткой чуть не заколола!

Люблю Снаткину.

— Ага… — Сарычев затормозил. — Посиди чуток, ладно? Я сейчас…

Сарычев достал с заднего сиденья дриллинг и выпрыгнул из машины.

— Я быстро, — пообещал Сарычев.

Сарычев скрылся в придорожных кустах, я остался в машине.

Я сидел и смотрел перед собой. Смотреть по сторонам не решался, опасался ее увидеть. Подниму голову, взгляну направо, а она здесь, стоит возле машины…

Сарычев не заглушил двигатель. Можно пересесть за руль…

Наверняка он это нарочно, какая на фиг росомаха…

Выстрел. Выстрел. Я ждал третьего, но через минуту вернулся Сарычев, залез в машину, ружье забросил назад, откинулся в кресле.

— Убили? — спросил я.

— Что? А да, завалил. Лошадь…

— Лошадь? — мне показалось, что я ослышался.

— Ну да, кобылу.

Сарычев устало достал портсигар, из него толстую самодельную сигарету.

— Зимой еще из садика сбежала, — пояснил он. — В феврале…

Сарычев закурил, и салон наполнился неожиданно приятным дымом.

— Чистая «Вирджиния», — пояснил Сарычев. — Из настоящей кубинской рассады. Я ведь на Кубе когда-то служил, там с одним человечком и подружился. Сигары мне присылает, кофе приличный, семена табачные. Попробуешь?

Я едва удержался, дым был необычайно вкусный, и обстановка весьма располагала — вечер в лесу, безлюдье, тишь, смерть лошади, курить охота.

— Спасибо, — отказался я. — Я дал зарок.

— Да, я сам дал, — Сарычев с удовольствием затянулся. — Зарок — это святое… Я в монастырь тоже разное поставляю, брус, доску, вагонку… А как по-другому-то? Никак…

— А лошадь зачем застрелили? — не понял я.

— Так сама виновата. Блуданула, так чего уж. Конюха своего раздавила.

— Как это?

— Он ее в сани стал запрягать, а она назад и сдала. А сани хорошие такие, кованые, тяжелые, конюху в брюхо воткнулись, так и помер. Дети все видели, родители опять же. Директор пообещал им, что Жубарку нарушат.

Жубарку нарушат. То есть уже нарушили.

— А она не дура — на другой день и ушла. Так с тех пор и искали.

— Зачем?

— Ну, сам понимаешь, она конюха убила. Если каждая лошадь станет конюхов давить, кто же тогда в конюхи пойдет?

За голову Жубарки была назначена награда, и с тех пор многие городские охотники пытали счастья в лошадином сафари. Наверное, лицо у меня сделалось печальным, Сарычев рассмеялся.

— Шутка, — сказал он. — Жива лошадь, жива. Она вовсе из садика не убегала, так там и работает.

— А…

— А конюха да, продавила, — Сарычев затянулся с таким удовольствием, что мне захотелось курить еще сильнее. — Но он сам виноват, пьянь, лошадь никто не осудил, наоборот.

— А зачем вы тогда стреляли?

— Примета такая, — пояснил Сарычев. — Если патроны в стволе, то лучше с ними из леса домой не возвращаться, лучше их выпустить. Может, ко мне заскочим?

Сарычев докурил самокрутку, спрятал окурок в специальную каморку портсигара.

— Давай заедем, — снова предложил Сарычев. — Я хлебопечи зарядил, на своей закваске! Хлеб получается… можно одним хлебом питаться! Я тебе дам пять буханок.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Но у нас сегодня еще много работы.

— Книга? — с сочувствием спросил Сарычев.

— Книга, — сказал я.

— Понимаю. Книга — это непросто… это очень много работы. Но нам она очень нужна.

— Да?

Им нужна моя книга. Это известие достойно…

— Да, — абсолютно уверенно сказал Сарычев. — Нам нужна книга.

Он воткнул передачу, поехали.

— Я недавно был в Арзамасе, так там про город девять книг написано, — сообщил Сарычев. — А у нас что? После того как вы ко мне приезжали, я стал думать про это. Пора написать про Чагинск, Виктор.

Пришла зима, и Жубарка забодала конюха Евдокима.

— Но мы пишем про другое…

— Это понятно! — Сарычев включил кондиционер. — Про другое — это очень хорошо, я еще тогда сказал. Но сначала лучше про Чагинск.

Я направил на себя холодный воздух.

— У нас ведь в Чагинске история хорошая. Пересвет здесь жил, адмирал опять же…

Сарычев указал пальцем в лес.

— Здесь у него имение стояло, в десяти километрах, да ты знаешь. Культура богатая, народное творчество… Но сначала надо сделать упор на промышленность. Промышленность всегда в основе, так я считаю. А здесь всегда была сильная промышленность. Вот про это и надо рассказать в книге. Финансирование мы обсудим, вас с Романом не обидим…

— Спасибо.

— Думаю, надо название для книги хорошее придумать, — размышлял Сарычев. — «Чагинск: город труда и славы». Или «Чагинск: вчера, сегодня, завтра». Как?

— «Вчера-сегодня-завтра» хорошо, — сказал я.

Восемь лет Жубарка покорно возила молочное питание в садик и в школу, а пьяный Евдоким стегал ее злыми вожжами и воровал комбикорм. Но вот в один день Жубарка задавила Евдокима санями и сбежала в лес. На ней еще некоторое время держался хомут, но скоро он испортился и слез, и как только это произошло, так Жубарка стала расти. Она ходила по лесу и росла, и скоро стала вровень с деревьями. А вот удивительным было то, что подковы на копытах тоже стали расти.

— «Чагинск: трудный путь», — предложил Сарычев.

Путь Жубарки.

— «Чагинск: люди и их дела».

Глава 16. Молчащий сад

— Я Кирилл Куприянов, — сказал он. — Отец Максима.

Лет пятьдесят, скорее, старше.

Возле моей искалеченной машины стоял мужчина в костюме. Совершенно новом, как мне показалось; когда человек не носит костюм, а потом вдруг его надевает, то костюм сидит слегка посторонне, выглядит заметно новее хозяина.

— Здравствуйте, — сказал человек в костюме.

Человек начинает движение рукой, но сначала движется костюм, и только потом рука, а потом человек на эту свою руку смотрит с удивлением.

«Восьмерка» стояла на месте, за ночь она слегка просела дисками в землю и покрылась пылью. Я снова попытался вспомнить, видел ли я где-нибудь шиномонтаж, не вспомнил. Как на спущенных ехать, тут эвакуатор нужен… Вряд ли в Чагинске есть эвакуатор. Можно взять в дровнике четыре чурбака, вывесить машину, снять колеса… Куда их потом? Теоретически можно разбортировать, достать камеры, отнести к мастерам…

— Отец Максима, — повторил мужик. — Того самого, который…

Я слегка растерялся, это было неожиданно — отец Максима Куприянова вдруг поджидал меня у машины с проколотыми шинами… Кирилл-Утконос, на утконоса не похож.

— Вы вроде здесь не живете…

— Да. Заехал на пару дней к брату, а он говорит, что московские журналисты приехали, книгу про… Максима сочиняют. Вот и решил с вами поговорить. Вдруг чего-нибудь получится…

Кирилл протянул руку, я пожал.

— Я бы вас пригласил… Но, честно говоря, пригласить некуда. Я здесь снимаю комнату… у Снаткиной.

— Снаткина… Она еще жива?

— Да, жива.

— Ей, наверное, сто лет стукнуло, — Кирилл улыбнулся. — Она и тогда была уже старая… Я всю жизнь помню Снаткину…

Я его не узнавал. Тогда мы пытались побеседовать, точно… И тогда Кирилл был худым мужиком, крепким и мосластым, я толком не запомнил его лица, мне было страшно смотреть в его лицо, но я помнил тяжелые опасные руки, похожие на копыта. Сейчас руки Кирилла успокоились, втянулись, стали круглее и глаже, они высовывались из рукавов мягкими поросятами, другие руки.

— Наверное, сто… — согласился я.

Безусловно, ничего удивительного тут нет, руки меняются. Сначала человек работает токарем или слесарем и может пальцами гнуть пятирублевые монеты. Потом жизнь меняется, меняются и руки, становятся и мирными, и вялыми, и их не узнать. У этого Кирилла другие руки.

— Давайте пройдемся, — предложил Кирилл. — Мне не нравится здесь стоять, кажется, что Снаткина подглядывает.

— Наверняка подглядывает, — заверил я. — Это же Снаткина.

— Да-да, главная сплетница, я помню. Тут есть одно место, недалеко. Пруд. Мы там в детстве часто гуляли, может, дойдем? Поговорим там. Это в конце улицы, недалеко.

— Я знаю.

Мы отправились к пруду.

Если точнее, не пруд, а пожарный водоем. Много мелких в полпальца карасей. Осот, камыш, ряска. Вода холодная — на дне родник. Федька врал, что там даже летом сохраняется кусок льда, Кристина не верила, а я как дурак нырнул. Никакого льда не нашел — ржавый огнетушитель, да две пиявки успели впиться в ногу.

— Раньше здесь жило много собак, — сказал Кирилл. — В каждом доме по три псины, на велосипеде не проедешь, за пятки ловят. А теперь исчезли…

Я изобилия собак не помнил.

— А там тополь большой стоял, — указал Кирилл. — Теперь спилили, видимо.

Кирилл ехал в Котельнич, завернул в Чагинск к двоюродному брату, узнал, что здесь я и Роман, взял у брата костюм и пришел к Снаткиной. Чтобы сообщить мне важные сведения.

— Мы на тополе тарзанку делали…

Ну и немножечко поностальгировать. Я сам к этому склонен.

— А потом на нем Ленюшка повесился, — сказал он.

— Какой Ленюшка?

— Вон в том доме жил, — указал Кирилл. — В леспромхозе работал. У них в семье все вешались, вот и он не утерпел. Я не видел, как он висел, но все мальчишки этого тополя боялись…

Дом Ленюшки сохранился паршиво, в нем, судя по виду, вполне могли жить потомственные самоубийцы, любившие вешаться на ближайшем тополе. А через дорогу стоял дом, крашенный желтым, в нем завелась труха, начали гнить углы, в результате в одну ночь дом съехал с фундамента и сломался; зачем я все это помню, не хочу этого помнить.

— А тут рыжие жили, Восокины.

Рыжих я, к счастью, тоже не помнил, то ли выветрилось, то ли не было этого вовсе. Восокины.

Пруда в конце улицы не осталось. Я полагал, что пруд испортился, как и все в Чагинске — зарос осотом или камышом, заглох тиной, засыпан опилками или завален гнилыми досками. Но от пруда осталась только яма. На дне мусор.

— А раньше глубоким был, — поморщился Кирилл. — Теперь дыра… С этим котлованом все сломалось, под землей словно жилы перерезали, Ингирь обмелел, вся рыба ушла, колодцы как прохудились…

— По всем центральным областям так, — сказал я. — Вода отступает.

Мы стояли над ямой.

— Максим выпустил сюда золотых рыбок, — сказал Кирилл. — Они с Костяном поспорили — переживут ли они зиму, а они взяли и пережили…

Кирилл замолчал. Я ждал, что дальше. Герман обольстил Лизу ради ее бабки-чернокнижницы, Лиза как узнала, с горя утопилась в пруду. Бабка выдала три карты, Герман поставил на них имение под Рославлем, проиграл, загремел в дурку. Или кто там Лизу бросал, Эраст? Не суть, итог один. Герман и Эраст, убранные сединой и блестящие плешами, спустя тридцать лет приходят к тому самому пруду, чтобы бросить на воду печальные белые лилии. А пруда нет, его давно спустил купец второй гильдии Прокушев, и теперь в пруду у него гумно. Не ходите по дорогам юности, в конце этих дорог всегда аптека, силосная яма и скотомогильник, это ватерлоо безвозвратно проиграно.

— Мне снился сон, — сказал Кирилл. — Сон… Это не кошмар, это… не знаю. Мне снилось, что мы с Максимом идем на реку. День солнечный, все хорошо, а потом я его теряю… Оборачиваюсь — а его нет. Я бегаю по берегу, пытаюсь его найти, но ничего… И проснуться не могу… Да и бесполезно просыпаться, лишь больнее станет, если проснешься…

Это точно, лучше не просыпаться, тут я с Кириллом абсолютно согласен.

— Этот сон не отпускал… Мне никаких других снов не снится…

Люди, конечно, меняются. Отец Максима мог поменяться, такое случается.

— А зачем вы пишете эту книгу? — спросил Кирилл. — Это расследование?

— Нет. Скорее, попытка ответить на вопрос, почему так получилось.

— Кому нужен этот ответ?

— Разве вам не нужен? — спросил я.

— Не знаю. Наверное, нет.

Порой люди с годами умнеют.

— А вам зачем ответ? — спросил Кирилл.

Вдруг захотелось сказать правду. Но через секунду я испугался. Я упорно не узнавал его руки. А паршиво носить костюм можно научиться. Я пытался придумать, что сказать, но Кирилл опередил.

— У меня все нормально в жизни, — сказал он. — То есть, в принципе, хорошо. Мы устроились в Вологде, дом построили — я в строительстве работаю…

Кирилл достал жвачку.

— У нас еще двое детей, — сказал Кирилл. — Отличные дети. Мы им, само собой, ничего не говорим и…

У человека стали руки как поросята, и ничего толкового он рассказать уже не в состоянии.

— Я вот вам про сон рассказал. Но сон… на самом деле это я виноват…

Кирилл принялся крутить пуговицу на пиджаке.

— Кирилл, я вас понимаю, — сказал я. — Вы вините себя, это естественно для родителей. Однако я хочу спросить…

— Я был тогда совершенно другим человеком, — перебил Кирилл. — Ничего не видел, жил… ну, как в бочке, что ли. Максим мне что-то рассказывал, а я его не слушал. Знаете, я же все это ерундой считал — его увлечения, школьные дела… И все это кончилось в один миг. Вчера еще было — и нет. Это страшно. И я чувствовую это во сне…

Я не знал, что ему ответить.

— А еще… — Кирилл оглянулся. — Это случилось два года назад… Моя жена увидела его.

Удивился не очень. Я ждал.

— Мы поехали в торговый центр, весной, в апреле, кажется… купили шторы…

Я не торопил.

— Это были синие шторы, — сказал он. — В магазине остались только синие шторы, наверное, из-за скидок. Жена выбирала, потом вдруг выбежала, не сказав ни слова… Я догнал ее на первом этаже… Она долго не могла прийти в себя… Она совершенно обычная женщина, без фантазий… Но она уверяет, что видела Максима.

Так.

— Этого не может быть, я понимаю. Да и жена понимает — с тех пор столько лет прошло…

Кирилл отвернулся.

— Даже если он остался бы жив… каким-то образом… Нет, это был другой парень. Он шагал с девушкой, они ели мороженое и смеялись…

— Почему вы не попробовали… его разыскать?

Кирилл помотал головой.

— Сон ушел, — ответил он. — А жена успокоилась.

— Понятно.

Кирилл оттягивал пуговицу.

— Я вот что хотел еще сказать… — Кирилл мялся. — Возможно, это важно, не знаю. Тогда моя жена нашла записку. Максим писал, что они отправляются на Байкал.

— В записке было что-то не так?

— Да… — Кирилл оторвал пуговицу, поглядел на нее с недоумением. — То есть…

— Почерк другой? — спросил я.

— Нам показалось, что нет… Но наверняка мы не уверены. Но… он никогда не интересовался Байкалом, я про Байкал от него ни разу не слышал. И Костя не интересовался… Для чего им на Байкал?

Я не ответил.

— Вот мы кое-как и живем, — сказал Кирилл. — Хорошо живем, я не жалуюсь. А мать второго мальчика, Кости, повесилась. Я об этом тоже думаю…

Кирилл швырнул пуговицу в яму.

— От нее ничего не осталось. Ни от нее, ни от ее сына не осталось ничего, исчезли.

Как и не жили вовсе.

Кирилл убрал руки в карманы.

— А вы тоже изменились, — сказал он. — Изменились…

Значит, все-таки узнал.

— Да, — согласился я. — Я тоже стал совершенно другим человеком.

Мы разошлись, Кирилл отправился в сторону Рабочей, а я в центр — кажется, возле площади располагался шиномонтаж, надо как-то решать проблему с машиной. Роман еще пропал… Если снять колеса, вдвоем можно их откатить.

Я попытался позвонить Роману, однако убедился, что связь не восстановилась, нет ни 4G, ничего нет, Сеть упала.

Отправился пешком — велосипеды Снаткина закрыла в сарае, шагал по городу и не думал, и это было хорошо.

Заглянул в аптеку «Твоя аптека». Грустная дочь Монтесумы читала книгу с тропическими цветами на обложке, мне обрадовалась, и я ей тоже, в этом зыбком мире уездного непостоянства было приятно встретить знакомое лицо.

— И как, нашли квартиру? — спросила аптекарша.

— Да, спасибо, хотя и со скрипом.

— Повезло. Где, если не секрет?

— Да недалеко тут, на Кирова.

— У Снаткиной все-таки?

— Ну да…

Дочь Монтесумы положила книгу на прилавок и посмотрела на меня с сочувствием.

— Так она того… кукушкой потекла, — с сочувствием сказала аптекарша.

— Да я не замечал особо… Хотя я на самом деле на работе с утра до вечера, измеряем удельный сток.

— Вот вы и не видите, а там…

Аптекарша достала с витрины низкокалорийный белковый батончик и многозначительно постучала им себя по голове.

— Говорят, она мужика на днях похоронила, — сказала дочь Монтесумы полушепотом.

Я заинтересовался и взял белковый батончик.

— То есть? — не понял я.

— Любит на похороны ходить.

Аптекарша стала грызть батончик.

— Но не к женщинам, а к мужикам.

Открыл батончик. Среднего качества, прессованные овсяные хлопья, пропитанные патокой и медом, натуральный вкус толокна и карамели. Сушеная брусника. Вместо кедрового ореха кубанские семечки. Структура вязкая, как положено, не крошится, жуется с трудом.

— В морге бесхозный труп нашелся, какой-то левый мужик проездом умер, вот Снаткина и обрадовалась…

Неплохой рассказ. Сапрыкин, хозяин фирмы по лизингу большегрузных автомобилей, направляется на свадьбу к своему однополчанину в Рыбинск. В районе Чагинска у машины Сапрыкина лопаются сразу три шины, и он останавливается в поисках шиномонтажа. Шиномонтаж по пятницам, а сейчас вторник. Гостиницы в Чагинске нет, Сапрыкин останавливается у бабки, которая сдает комнаты командированным. Под утро Сапрыкин умирает от аневризмы. Старушка, обнаружив Сапрыкина мертвым, пугается и закапывает его в подполе. Машину угоняют. Сапрыкин исчезает, навсегда растворяется в безнадежном остывающем пространстве. Через полгода однополчанин пытается узнать, что случилось с Сапрыкиным, приезжает в Чагинск, но так ничего и не находит.

— Этот дохлый мужик никому нужен не был, — рассказывала дочь Монтесумы. — Так Снаткина смотрителю в морге три тысячи заплатила, чтобы он ей этого мужика выдал. Она взяла его, утащила на кладбище и закопала потихоньку.

— Я, если честно, не знал…

— Это и понятно, — сказала аптекарша. — Жильцы не знают. Что брать будете?

— Активированный уголь, йод, перекись водорода.

— Есть спрей «Спасайзер», отлично помогает.

— От чего?

— Широкого спектра действия. Смотрите — я натерла переносицу очками, намазала — и через два дня как новая!

Она показала переносицу, а я подумал, что такую переносицу не могли серьезно испортить очки.

— Пробивайте, — сказал я. — Что насчет хлорофилла?

— На той неделе обещали, приходите.

Дочь Монтесумы стала складывать лекарства в пакет.

— А что со связью? — спросил я. — У меня барахлит что-то.

— Да у всех барахлит, — зевнула аптекарша. — Аппаратуру обновляют вроде как, говорят, еще дней десять. Готовят оборудование под пять джи.

— Пять джи?

— Зина обещала через три года… Лучше бы мост починила, в Нельшу крюком ездим.

— Мост будет через восемь месяцев, — сказал я. — Надлежащие средства выделены. Где у нас шиномонтаж, не покажете?

— За деревяшкой был… В мастерских.

Я взял лекарства и покинул аптеку.

Заглянул в мастерские деревообрабатывающего колледжа. Мастерские были закрыты, равно как и шиномонтаж «Шина». Выпил две таблетки активированного угля, отправился дальше, по пути забежал в «Пескарь». Только что я был в «Твоей аптеке», теперь оказался в «Пескаре», не заметив города между ними. В магазине дежурил мужик лет сорока, он сосредоточенно перебирал спиннинговые катушки, из двух пытался приготовить одну.

— Акций больше нет? — спросил я.

— Каких акций? — спросил мужик.

Я вспомнил владельца «Мотоплуга и дрели», но это был не он.

— «Освободи опарыша», — сказал я. — «Доступный противогаз»…

— Что?

Мужик продолжал заниматься катушкой, на меня не смотрел.

— Ну, типа купи воблер или, например, ту же катушку, а банку опарышей получи бесплатно. Я примерно неделю назад заходил, у вас такая акция проводилась.

— Вам опарыши нужны? Красные или натуральные?

Мужик начал медленно вращать барабан катушки, прислушиваясь к пощелкиванию фрикциона с серьезностью ганфайтера, проверяющего револьверы в оружейной лавке, где ты, Гандрочер Кох?

— Нет. Просто необычная акция тогда была, я запомнил.

— Мы не проводили акцию… как вы говорите?

Катушка щелкала. Продавец прислушивался к этим щелчкам с печальной улыбкой и несбыточностью в глазах, он не хотел быть продавцом катушек, жерлиц и воблеров, он хотел нестись на мустанге через пряные прерии и гнать банды мексиканских конокрадов, он хотел есть кукурузные лепешки и бобы, приготовленные на костре, хотел ветра и простора, чтобы глазу не было за что зацепиться, этот Вайатт Эрп был гораздо лучше предыдущего.

— «Освободи опарыша», — подсказал я.

— Мы не проводили такую акцию, — сказал продавец.

— Почему? — тупо спросил я.

— Потому что «Освободи опарыша» — совершенно тупое название для акции, вам так не кажется?

Я был согласен, тупое название.

— Когда связь наладят, не знаете?

— Завтра, — ответил продавец. — Конец месяца же…

Оторвался от катушки.

— А, вы же гидролог… У нас каждый месяц отключают.

— Почему?

— Вышки оптимизируют, что-то такое. Я же говорю, завтра наладится.

Продавец дособирал катушку, с удовольствием крутанул. Похожа на гигантского шмеля.

— А что там по гидрологии? — спросил продавец. — Есть подвижки?

— Работаем, — ответил я. — Горизонт гуляет.

— Это из-за лесов, — тут же сообщил продавец. — Саруман скоро всю сосну вырубит, подряд метет. Леса вырубают, они не давят на землю, земля выпрямляется — вода уходит. Под нами огромные пустоты. Половина колодцев обмелела, скоро воду завозить придется.

— Пласт смещается к югу, — сказал я. — В этом нет никаких сомнений. Вы правы, вода уходит.

— А городу как без воды? — спросил продавец.

— Есть планы построить накопитель, — ответил я.

— Накопитель? А станцию? Станцию опять не собираются?

Я промолчал, продавец поинтересовался без иронии, серьезно.

— Что вам? — хмуро спросил продавец.

— Дайте охотничьи спички, — попросил я.

Продавец положил на прилавок коробок.

— Шиномонтаж где, не подскажете?

— За старой гостиницей был.

За старой гостиницей нашелся. «Вулкаша», он не работал.

Заглянул к памятнику. Вернее, к пьедесталу. От него успел предательски отвалиться один из углов, и обнаружилось, что основание сложено из силикатного кирпича.

Я обошел квартал вокруг Центральной площади в надежде обнаружить работающий шиномонтаж, но здесь его не было вовсе, ни с глупым названием, ни с оригинальным. Все потенциальные шиномонтажные места пустовали.

Заглянул в салон связи.

— Это до вечера, — с порога объяснила девушка в наушниках. — А может, до завтра…

Девушка зевнула и добавила:

— Завтра точно наладят, у нас всегда так.

— Шиномонтаж не знаете где?

— Да они не работают… То есть по записи, надо сначала в группе договариваться… А сейчас Интернета нет. Завтра… У нас скидки на батарейки.

Я купил батареек.

— На Любимова запчасти есть, — сказала девушка. — Магазин. Там вроде тоже занимаются.

Я отправился на Любимова.

Магазин запчастей располагался на перекрестке с улицей Смирнова, я добрался до него за пять минут. Магазин работал, но о возможностях шиномонтажа в нем не знали и посоветовали направляться в «Вулкашу», я покинул запчасти и неожиданно вышел к ЗАГСу. Учреждение располагалось в отдельно стоящем микроскопическом особнячке между банком и магазином запчастей, ЗАГС был закрыт. Не именно сегодня закрыт, а года два как — окна мутные, на дверях замок, на ступенях выросла трава.

Надежда Денисовна…

Неприятное, должен признать, чувство. Зловещая долина. Незримый квадрокоптер. Я не удержался и посмотрел в небо, но никаких квадрокоптеров в нем не нашлось, но отделаться от ощущения, что он там, я не мог. Получается, Надежда Денисовна не служила в ЗАГСе. Вопрос, где же она служила…

Я не очень представлял, что предпринять; мимо прошагала женщина средних лет, поглядела на меня с заметным сочувствием. Сам я стоял и тупо смотрел на красную дверь давно не работающего ЗАГСа и пытался думать. ЗАГС переехал? Может, он сейчас базируется где-нибудь в другом месте? Пойти к Аглае, спросить…

Я вспомнил вчерашний велосипедный конфуз. Пожалуй, к Аглае пока идти не стоит. К тому же там наверняка заседает Рома, думаю, он к ней с утра побежал, и они с Надеждой Денисовной обсуждали мой вечерний рейд. А Федор вчера хотел поговорить…

Федор.

Я выдохся. Мне не очень хотелось беседовать с Федором, но что еще сегодня делать, я придумать не мог. Домой возвращаться не улыбалось, значит, Федор. Дом на Береговой, с красной крышей, подземным гаражом, сауной, а баба его в Египте загорает. Береговая от Любимова в километре, я двинул к ней по узкому переулку, кажется, Кочегарному.

Улицу Береговую населял несомненно элитный контингент, это легко определялось по диковинным для Чагинска стриженым лужайкам, невысоким редким заборам и белому цвету стен коттеджей. А еще по тому, что улица имела только одну сторону, нечетную, на четной росли вишни и яблони. Наверное, раньше была и четная, но потом обитатели, облюбовавшие сторону нечетную, выкупили противоположные дома и снесли их, чтобы те не оскверняли пейзажа. Лично я так бы и сделал.

Дом Федора я легко опознал по припаркованной полицейской машине, он располагался на улице первым, думаю, не случайно, в качестве бастиона от прочих горожан, если вздумают шастать.

Дом как дом, двухэтажный пеноблок, обложенный состаренным псевдоитальянским фальш-кирпичом, аккуратный, безликий, с красной черепичной крышей и цветочным балкончиком. Гараж на две машины. Двухэтажная баня-гостевой дом. Стандарт. А вот территория просторная и живописная, пологой террасой к Ингирю, обложенный валунами родник и ручеек от него, вросшие в землю руины еще довоенной водокачки, отличный вид. Широкий задний двор, клумбы и грядки, надувной бассейн; под навесом гриль-зоны я нашел Федора.

Он сидел в железном кованом кресле, на журнальном столике перед ним лежал мертвый хорек. Рядом с трупиком стояла бутылка виски, к креслу был прислонен карабин «Сайга», Федор был слегка пьян. Умеренно пьян и печален.

— Посмотри, чего сделали… — сказал он, указав на хорька. — Убили…

Мортал хорек. И кованая скамейка. Бывает. Чагинск.

— Твой?

— Фантик, — Федор погладил трупик пальцем. — Безобидное существо, я его вот таким взял… Фантик…

Шмыгнул носом.

— Такой добрый, такой любопытный, никого не трогал…

Клыки у Фантика были вполне себе, с полмизинца.

— На обед приехал, захожу, а он лежит на видном месте…

Федор указал на Фантика.

— Окучником шлепнули.

Федор указал на окучник.

— Фантик очень доверчивый был, как ребенок… На руки шел, любил людей…

Подполковник схватил бутылку, отпил из горлышка.

— Рыбным фаршем питался, молоко пил, безобидный…

— Ну… может, он…

— Это все ложь! — перебил Федор. — На хрена ему их вонючие курицы?! Вонючие курицы вонючих куриц! Он курятину-то не ел, только крабовые палочки, только яйца, сыр… Скоты…

И еще отпил.

— Что за люди?! — спросил Федор. — Что за подлые люди?! Как кому справку надо или целевое, так «Федя помоги, Федя выручи…». А как самим… Что он им сделал?!

Я промолчал. Федор был пьян сильнее, чем я предполагал.

— У тебя же камеры, — я указал пальцем. — Найди, да и все.

— Это муляжи, — вздохнул Федор. — И эти сволочи знали, тут все про всех знают, это проклятый город…

Федор поставил Фантика на лапки. Хорек уже окоченел и послушно поставился. Глаза начали сохнуть.

— Я представляю его состояние, — Федор взболтал виски. — Он дался в руки, а они его окучником…

— Может, он от старости умер? — предположил я.

— Нет, смотри…

Федор раздвинул шерсть на голове хорька. В черепе явственно различалась продолговатая красная вмятина.

— Его убили.

Федор выпил. Я испугался, что сейчас Федор попросит, чтобы я похоронил еще и Фантика. Что ему не позволяет должность, но он хочет, чтобы Фантика проводили достойно, по-человечески. И за это он будет мне космически благодарен.

— Я покажу этим уродам, — угрожающе пообещал Федор. — Я… я всех их… в качестве самообороны…

Похлопал «Сайгу» по стволу.

— Или нет, я лучше придумал, — подполковник ухмыльнулся. — Я Фантика на новом кладбище похороню! Как полагается — с памятником и с гробом! Пусть эти твари с ним рядом лежат!

— Вряд ли это одобрит… городская администрация…

Федор выразительно плюнул, продемонстрировав нигилизм по отношению к чагинской муниципии.

— Да плевать на администрацию! Я сам здесь администрация! Пусть эта сволота только рот откроет!

Он отпил.

— Я закажу надгробие, такое…

Федор стал рассуждать, что не пожалеет средств и связей — и устроит похороны своего любимца по высшему разряду. На лучшем месте кладбища. А убийц он найдет оперативными методами, и вот уж тогда им мало не покажется. Он снова потянулся к «Сайге», но промазал и упал, зацепив стол, отчего Фантик тоже упал.

Федор не стал подниматься.

— А мне ведь предлагали, — сказал он. — Предлагали убраться по-человечески, было хорошее место в Подмосковье, в таможне, а я остался… Витя, на хрена я остался…

— Судьба, — ответил я.

— Нет, это не судьба, я… я прилип здесь, как муха в битум врезался. Я же хотел уехать… сколько раз хотел, а все не уезжал, типа уедешь — майора еще десять лет будешь выхаживать… А на хрена мне майор? На хрена мне полковник? Эта сука даже рожать не хочет… А ты зачем пришел?

— Ты хотел вчера поговорить.

— Я? — тупо спросил Федор.

— Ты.

Продолжая лежать на плитке, Федор ответил:

— Точно. Я тебя предупредить хотел, Витя… Как старый друг… Они вчера договаривались валить.

— Куда?

— В… Суди… славль! В Судиславле есть такая бабка, она заговаривает… Все заговаривает…

Федор хихикнул.

— У Глашки со здоровьем нелады… она нервная, в психушке полежала.

— Что?

— А ты не знал? Ну, про такое не станешь рассказывать… Да ерунда, месяц всего, нервный срыв… Здесь у всех нервный срыв, смотри!

Федор вытянул руку. Пальцы заметно тряслись.

— Я и сам два года назад хотел уехать, но тут предложили деньги, сказали, Федя, присмотри, а почему именно я присматривать должен…

Федор собрал пальцы в кулак, а затем сложил из них фигу.

— Не должен, — согласился я. — Федя, а что со связью?

Федор пробулькал губами и поднял вторую руку с фигой.

— Зинка меняет вышки. Ставит новые, а старые продает в… Узбекистан. Или в Казахстан… Это очень выгодно, менять вышки…

Минипуты щучат микропутов. Это очень выгодно.

— Зинка ушлый бабец, ты не представляешь насколько, у нее недвижимость в Польше, я же знаю. Слушай, Витя, а ты сам когда?

— Что когда?

— Когда валить собираешься?

Федор разобрал фиги из пальцев, сел и стал смотреть на карабин. Меня, пожалуй, это несколько напрягало. «Сайга», виски, мертвый хорек.

— Да ладно, Вить! Стал бы ты сюда приезжать, если бы не собирался валить… Не потопаешь, не полопаешь, знаю… Но тут главное на правильную лошадь поставить… А ты куда, кстати, собираешься? В Италию? В Грецию? Я лично в Черногорию, там хорошо и дешево. Или в Краснодар… Еще пару лет тут — и все, пенсию я себе заработал, пожить нормально хочу, суку эту брошу…

Федор поднялся на ноги.

— Это Ширков, — сказал Федор. — Он давно подбирался… Ладно, отрыгнется… Ни одной блохи! Ни одной!

Федор прижал Фантика к груди.

— Может, тебе чучело сделать? — предложил я. — Сейчас так многие поступают. На память.

— Чучело? — переспросил Федор.

— Модель. Это весьма распространенно, это достойно.

— Чучело? К Сарычеву, что ли? Этот старый живодер скоро свое получит, я его предупреждал, чтоб не лез… Слушай, а чего он тебе сказал? Вы же к нему ездили?

— Ничего интересного не сказал, врал в основном.

— А он ничего и не скажет, — заверил Федор. — Что он может сказать? У него здесь своя игра, ему Чагинск не всрался, он поперек горла ему! У него там торф!

Федор выпучил глаза и дунул.

— Там не торф, там до хрена торфа! Но если торф начать копать, то вода окончательно уйдет. В Чагинске жить нельзя будет, все песком засосет. А Сарычев это только и ждет, ему Чагинск не нужен, он тут вахту держать собирается…

Сарычев Арсений Михайлович, меценат, чучельник, крипторазгородчик.

— За Сарычевым московские стоят, — прошептал Федор. — Вот и оборзел наш Саруман… Не хочешь каплю?

— Нет.

— А я не пренебрегу… — Федор выпил. — Здесь ничего не исправить… Ничего. Я тебе это еще тогда говорил… тогда…

Я промолчал. Тоже хотелось выпить и поныть. Я не могу никому поныть, это невыносимо. Ни Роме, ни тем более Аглае… Снаткиной разве что.

— Мне полковника еще три года назад должны были, — с обидой сообщил Федор. — Четыре… Четыре! Но какая-то крыса притормозила… эти сволочи везде своих понатыкали… Ну, ты в курсе.

Я промолчал.

— Что? — спросил Федор с подозрением.

— Ничего…

Я аккуратно улыбнулся.

— А! — ухмыльнулся Федор. — Ты типа мне семафоришь сейчас…

— Я не семафорю.

Федор сунул хорька под мышку.

— Ну да, да… А ты чего заглянул?

— Про ЗАГС спросить хотел…

— Ты собрался в ЗАГС? Неужели с Глашкой?! Молодец, одобряю… она с огонечком… А у меня баба с большими сиськами, а детей не хочет. Зачем ей тогда такие сиськи?

— Так почему ЗАГС закрыт?

— Да он не закрыт, он переехал. На Энергетиков, это у РИКовского моста, но в другую сторону. Но надо встать в очередь…

В ЗАГС, флюорографию и шиномонтаж надо записываться заранее. Федор выпил еще.

— Они у меня пожалеют, — пообещал он. — Все здешние сволочи, весь этот Чагинск… Я им вставлю, узнают, как со мной связываться… Зачем здесь большой ЗАГС? Это пережитки, а все пережитки Зинка скоро оптимизирует. А тебе она напела, наверное, туда-сюда…

— Она тоже торфом интересуется.

Федор поморщился и сказал:

— Зинка баба крепкая. Мы думали, дура дурой, а она не дура оказалась, деловая…

— Как, кстати, насчет дела? — напомнил я. — Ты обещал достать дело.

— Дело… — Федор поглядел с непониманием. — А, ты про это… Да, скоро все будет… Я сейчас… вернусь, подожди немного, сейчас…

Федор взял «Сайгу» и побрел с хорьком в дом. Я сел на скамейку и стал смотреть вдаль.

По Ингирю плыла липа, черное дерево с растопыренными корнями. Липу вывело на отмель, и она застряла, течение стало выворачивать дерево поперек, но не справилось и ушло под ствол, корни шевелились от воды, отчего казалось, что на мель сел гигантский трилобит.

Я проверил телефон. Связь по-прежнему отсутствовала.

Кажется, погода. Это еще не было заметно — душный колпак до сих пор неподвижно висел над городом, но я чувствовал в нем перемены. Далеко за рекой и лесом над горизонтом собирались пока еще прозрачные облака, они едва различались на фоне неба, точно, погода меняется…

Федор отсутствовал минут десять, мне надоело ждать, и я отправился за ним.

«Сайга» висела на гвозде в прихожей. Федор лежал на диване, смотрел телевизор, передачу про рыбалку. Мужик, похожий на самого Федора, ловил лососей на Аляске и варил из них сливочную уху. Захотелось ухи. Свежопойманный лосось, двадцатипроцентные сливки, пшеничные сухари — определенно выдохся.

Я обнаружил, что Федор спит с пультом в руке. Огляделся в поисках хорька Фантика, но Федор, похоже, убрал его в прохладное место.

Голова, снова прострелило, от головы отлично помогает «звездочка», я пощупал карманы, забыл дома. На подоконнике, наверное. Или в койку провалилась. Или еще.

Федор захрапел, мне захотелось пить. Когда человек устает, ему лучше попить.

Я отправился на кухню. Чайник был пуст, а в холодильнике у Федора нашлось только пиво. Бутылки, банок меньше, светлые сорта, импортные в ассортименте, никакого местного производства. И никакой воды. Ни минералки, ни лимонада, ни соков, ни камбучи, ни безалкогольного пива — разумеется, в возрасте Федора каждый уважающий себя алкоголик держит дома безалкогольное пиво; ни кваса.

Пить хотелось.

Я взял с полки холодильника бутылку наугад, не пить, приложить ко лбу. Помогло. От стекла холод проник в глубину головы, словно спицей. Охлаждено чуть больше положенного.

Пиво умудрялось пахнуть сквозь бутылку. Горький хмель. Прохлада, когда в рекламе говорят про прохладу — это правда. Солод, чуть сладковатый. Соль слегка, когда-то я любил, чтобы пиво было солоноватое, с фруктовым и цветочным ароматом, в жизнерадостном бельгийском стиле, я легко выпивал кувшин такого легкого пива, но это не бельгийское. Кажется, французское, название фирмы мне ничего не сообщило, буквы на этикетке слишком мелкие, но наверняка французское.

Или немецкое. Немецкое тоже неплохо. Я любил немецкое пиво, от него всегда знаешь что ожидать. Стандартный лагер, без всех этих нелепых крафтовых выкрутасов — октоберфест, который всегда с тобой и о котором ты мечтаешь каждый год, и немецкие салаты с ветчиной, сыром и голландским соусом.

Мужик с лососем ужинал на фоне заката. Хлебал уху, ел рыбу-гриль, запивал чешским. Я любил чешское за его прямоту. Вот чешское в глиняных кружках, вот кнедлики, вот вепрево колено, вот печальный с утра фельдкурат Кац, вот несчастный кадет Биглер и жесткая недоваренная корова, и Гашек, так и не дождавшийся лавра.

Жигулевское, если настоящее, с квадратными пузырями в бутылке, горькое, но сейчас его не найти, все из-за воды, настала эра Водолея, воды не хватает, она покидает колодцы и скважины, и пиво делают из всякой дряни.

Мексиканское. Жидкое, безвкусное, но если охладить до правильной температуры, то можно, особенно если взять мексиканской еды, острой, в лепешках или в чипсах, еды со странными названиями, которую следует запивать мексиканским же пивом.

Китайское. Кисловатое, ароматное, сваренное по старым советским рецептам, идеально сочетается с морепродуктами, с пряной и сладкой соломкой из минтая, с острой лапшой из ламинарии, с побегами бамбука, с хрустящими морскими огурцами, с подкопченым гребешком, с маринованным папоротником, с икрой морского ежа, с жареными крабами, с грибами, со спаржей и с дыней. Китайское особенно хорошо летом, я не отказался бы от китайского.

Я совершенно забыл, что пиво в наши дни открывают жалким вращательным движением, мир упростился до безобразия, я открыл его как полагается, о краешек стола.

Я выпил сразу полбутылки, стараясь не почувствовать вкус и не отступить. Впрочем, вряд ли я его вообще мог почувствовать после стольких лет. Так и случилось — у пива отсутствовал вкус, словно все мои рецепторы стерли наждаком, возможно, у пива на самом деле не было вкуса, или мой мозг отказывался от его вкуса — холодное, холод нельзя обмануть.

Я осторожно добыл пульт из рук Федора. Мне надоело смотреть на сливочную уху, и я переключил наугад.

Психологический канал, здесь смотрели на водоросли, извивающиеся в ручье. На познавательном канале шла война за невостребованные контейнеры, и выигрывали две лохматые тетки. На другом познавательном канале показывали, как делают скрепки и батарейки. Потом следовало про природу, никогда не любил про природу, всегда одинаково, жрут друг друга.

Потом спорт. Потом музыка. Потом новости.

Открыли развязку. Рубль укреплялся. Догорал вертолет. Амортизация коммунального хозяйства в Твери составляла семьдесят процентов. В Приморском крае усилились дожди. Производители мяса и птицы договорились об удержании цен на ближайшее полугодие. Я вернулся к вертолету. Не знаю почему, промелькнуло, я вернулся к развязке, рублю и вертолету. Вертолет упал в районе одного из притоков Печоры, на борту находилась делегация экологов и лидер общественного движения «Прогресс и справедливость», никто не выжил.

Телевизор выключил. Немецкое, качество на высоте, судя по количеству в холодильнике, Федор предпочитал именно его. Впрочем, и бельгийское, с цитрусовым ароматом, с пузырьками, лопающимися на языке. Китайского в холодильнике не нашел, чешское было мягким и хмельным, нашел еще орехи… я шагал домой, кажется, по Набережной и ел орехи. Зрение поплыло, я не очень был уверен, что это Набережная, судя по наклону проезжей части, все-таки она. Дубов много. В Чагинске много дубов, но в силу они не вырастают, хорошо если в пол-обхвата. Потом я свернул в переулок налево и долго пытался найти улицу Кирова. Она должна была встретиться метров через сто, но не встретилась. Мне стала надоедать эта мерзкая особенность Чагинска — я здесь никуда не могу дойти. Вот сейчас я должен найти Кирова, но ее нет, а вместо нее сейчас навстречу кто-нибудь выйдет, не посторонний человек, а обязательно знакомый, Бородулин. Бородулин провалился в торфяную яму… Или бежал в сторону Александрова.

Я шагал по переулку и никак не мог добраться до улицы Кирова, я должен был добраться до нее уже три раза, но улицы Кирова не было. Тогда я развернулся, отправился обратно и буквально через минуту наткнулся на нужную мне улицу, я узнал ее. Минуты две стоял на перекрестке, пытаясь понять, направо или налево, выбрал налево и угадал — буквально через десяток шагов я увидел дом Снаткиной. Он стал выше и поменял цвет, но без сомнения это был дом Снаткиной — возле него стояла «восьмерка». Я попробовал в нее забраться, но не смог открыть замок, захотелось пить, так всегда после соленых орехов.

Подошел к колонке, надавил. Рычаг безвольно провалился под рукой, воды в колонке не было. И воздуха, давление в системе отсутствовало. Забавно, нет связи, Интернета и водокачки.

Отправился на двор, посмотрел в колодец. Из глубины тянуло теплом и тиной, вода блестела, но уровень ее заметно опустился.

Отправился в дом.

Снаткина смотрела телевизор. Я остановился и попробовал послушать. Кажется, телевизор был неисправен, звук долетал искаженным, перемолотым, я слышал слова, однако не понимал их смысла, словно этот смысл пропустили через шредер, белый шум, от которого в углу моего правого глаза началось серебристое мерцание.

Роман был в своей комнате и пытался сварить еды на электрической плитке, какую-то дрянь с тушенкой, томатными бобами и луком, судя по запаху, не получалось. Или наоборот.

— Витенька, ты вовремя. Я тут готовлю, фирменный рецепт… Питательная похлебка «Гуинплен»…

Роман захихикал. Я испугался, что он тоже нажрался, эскалация алкоголизма вокруг не радовала.

— Универсальное блюдо — «Гуинплен»! Съешь «Геркулес» — и накачайся, отведай «Гуинплен» — и улыбнись!

Радон. Проклятый радон действует.

— Мне, кстати, с утра Надежда Денисовна позвонила, — сказал Роман. — Попросила зайти.

— Позвонила Надежда Денисовна?

— Ну да. Попросила помочь. Аглае с утра было надо к врачу, вот она и попросила меня… На всякий случай, подстраховать.

Роман помешал похлебку.

— Тебе она, кстати, звонила, но ты не доступен.

— Связь отключили, — сказал я.

— Да?

Роман отложил ложку, достал телефон.

— Действительно… — Роман подышал на экран, протер о рукав. — А с утра еще была… А почему нет связи?

Роман поднял руку с телефоном повыше.

— Испытывают новые вышки. А старые на фиг ломают. Или одновременно. Как сходили в больницу?

— Ну, сходили… — ответил Роман. — Капельницу поставили. Но сегодня Аглае гораздо лучше, она вроде на работу собиралась.

— Что говорят?

— Переутомление… типа того… А ты где болтался? Блин!!!

Похлебка убежала, плитка зашипела, над розеткой проскочила искра, телевизор замолк.

— Пробки вышибло, — сказал Роман.

— Пробки! — заорала Снаткина. — Пробки вкрутите!

Роман отправился вкручивать пробки.

Во вкручивании пробок есть нечто настоящее. Хотя их сейчас не вкручивают, нажимают на белую кнопку, но иногда и такую надо вывернуть, зачистить контакты. Сейчас вместо пробок используются автоматы, это совсем не то.

Через минуту телевизор заработал, а Роман вернулся.

— Я встретился с отцом Максима Куприянова, — сказал я.

Роман попробовал похлебку.

— Дерьмо получилось, — равнодушно сказал он. — Наверное, надо кетчупа добавить. Или горчицы.

Гуинплен не взлетел, такое случается.

— И что он сказал?

— Сказал, что сам виноват.

Я взял ложку и попробовал. Горчицы не хватало. И картошки. Надо поесть. Без горячего утомительно, можно испортить желудок, какой уж там Гуинплен.

— Куприянов сказал, что виноват он. То есть отец. Не обращал внимания на сына тогда, а теперь они с женой видят его… в толпе, примерно такой расклад.

— И все? Больше ничего интересного?

— Сказал, что записка, которую оставил Максим, ненастоящая…

— Вот как?

— Я сомневаюсь, что он сам настоящий… Куприянов…

Роман постучал ложкой по кастрюле, затем отлил себе в миску.

— То есть Куприянов ненастоящий?

— Я его не вспомнил… этого… Отца Макса я помню — я с ним тогда разговаривал, а этот другой.

— Рост другой?

— Руки.

Роман достал хлеб, накрошил в миску, стал есть.

— Ты не узнал его руки? — уточнил Роман.

Я кивнул.

— Но это мог быть он? Он мог измениться?

— Мог, — сказал я. — Он сам сказал, что изменился… Кардинально то есть, поменял себя изнутри и преобразился внешне… в общих чертах…

Роман подозрительно поглядел на меня.

— Что? — спросил я.

— Ты что, Витя, бахнул? — спросил Роман.

— В каком…

— В прямом. У тебя язык заплетается, и пивом от тебя разит. Ты что, развязал?

Я не стал отвечать на этот хамский вопрос.

— Так нельзя, Витя, ты же взрослый человек! Ты сколько лет не пил? Пятнадцать? Для тебя же сейчас это смертельно, белку легко поймать…

— Не белка, но горностай, — сказал я. — Рома, ты сам квасишь каждый день.

— А как тут не квасить?! Я же чувствую… Чувствую, что неладно…

Роман отодвинул миску, вытер губы, закинул в рот жвачку.

— А по ночам кто-то в окно лезет…

— Это всего лишь Снаткина, — сказал я. — Она любительница, ты знаешь.

— Это не Снаткина, это… я чувствую… Что ты пил?

— В ассортименте… — ответил я. — Белки не будет, я контролирую ситуацию.

— Кстати, о контроле…

Роман был излишне серьезен, что подозрительно, он серьезностью никогда не отличался… За семнадцать лет люди меняются, был плясун, стал… А я вот не знаю, кто сейчас Рома. Это он мне сказал, что звукорежиссер, может, он и режиссер, но что, если не звуко… Хазин же изменился, почему бы не измениться Роме? Я сам изменился, я ведь…

— Улики у тебя? — спросил Роман. — Ты их проверяешь?

— Какие… а, улики… В чемодане, где еще… Каждый день проверяю. Пойдем, проверим вместе… То есть пообедать надо сначала…

Роман подвинул мне кастрюлю.

В принципе, Гуинплен был не настолько плох, как казался, да, бобы не успели развариться, а лук похрустывал, впрочем, альденте я люблю. Я съел больше половины кастрюли, после чего принял пару таблеток активированного угля от потенциальной изжоги, и мы перешли в мою комнату.

Я вытащил из-под кровати чемодан, открыл. Кепка, окурки Федора, пробирка Бородулина, пробирка Сарычева, дневник Кости, карта памяти. Стоит завести отдельную шкатулку.

— Возьмешь себе? — спросил я. — Забирай.

— Не… Пусть у тебя остаются. И это…

Роман сунул мне зажигалку.

— Положи к остальным… Я что-то стал все терять… А ты… ты в какой-то шерсти…

Это белка.

— Федю навещал. Хотел спросить…

— С ним бухал, что ли?

— Нет, он уже был… У него хорька забили.

— Фигурально?

— Буквально. У него был такой… хорек, его грохнули прялкой… А Федя этого хорька очень любил… А когда хорек дохнет, у него шерсть сразу осыпается… У Федора все в этой шерсти, и на меня налезло…

— Как его звали? — спросил Роман.

— Хорька? Федор не сказал… А! Фантик! Точно, его звали Фантик!

— Хорек Фантик?

— А что такого? Я знал одного ротвейлера, его звали Барсик… Он тоже был чучелом…

— Витя…

— Вокруг одни чучела, это наводит на закономерные мысли, ты не находишь? Человечество увлечено созданием чучел, оно чучелизирует все, до чего в состоянии дотянуться, не только животных и предметы, но и музыку, литературу, кинематограф, дружбу, любовь…

— Ты повторяешься, — Роман надул жвачечный пузырь. — Я это уже слышал… И читал…

— Повторение — главный прием чучелизации. Все живое при многочисленном повторении обретает признаки чучельности. Первый поход в кино — как погружение в волшебный мир, а в десятый ты знаешь, чем все закончится. Сороковой прыжок с парашютом не сравнится с первым, влюбиться в седьмой раз и вовсе невозможно…

— Тебе лучше отдохнуть, — сказал Роман. — Проспись, Витя…

— Омлет «Гуинплен» — отдохни!

Роман хохотнул и подавился жвачкой, закашлялся, стал стучать себя по груди, загоняя жвачку глубже. Я размахнулся и крепко ударил его ладонью по спине. Жвачка пролетела через комнату и закатилась под кровать.

— Тебе надо отдохнуть… — просипел Роман. — Отдыхай…

— Я не отдыхал с детства. Я физически не могу отдыхать, я боюсь…

— Спать, Витя, спать.

Я действительно захотел спать, неожиданно сильно и вдруг, я успел подумать, что Гуинплен сыграл со мной злую шутку… или Роман подсыпал чего… впрочем, может, и пиво, выспаться бы неплохо… пару дней…

Я открыл глаза.

Ночь, и Снаткина сидела у подоконника, смотрела на улицу, погрузив руку в лунный свет. Что-то рассказывала, я сначала не слышал что; Снаткина восприняла приемы телевизионного говорения, когда суть произносимого настолько маскируется произношением, что начинаешь сомневаться, имелась ли она вовсе.

Стало холодно. Из-за Ингиря уверенно наступал северный фронт, листья тополя шелестели жестью, луна светила красным, через подоконник заливался холодный воздух. Снаткина поднялась со стула и, не останавливая бормотания, подошла к койке и укрыла меня пледом. Вернулась к окну.

— …Потом ее мать вышла за одного сплавщика. Сначала вроде человеком был, из сплавщиков перевелся в лесхоз, перестраиваться начал, ссуду взял. Как дом под новую крышу подвели, так дочка и родилась. Алексей радовался — Кристинка на него была похожа, и нос, и рот, а глаза так и вовсе отцовские. В лесхозе работа денежная, мужики зарабатывали, Лапшины даже машину хотели покупать, встали в очередь на «Москвич». А тут соседу-ветерану как раз «Запорожец» выписали. Этому ветерану «Запорожец» был не нужен, он его Алексею и продал…

Речь Снаткиной не стала ясной, но постепенно ее смысл проступал, я привык к ней и стал различать, «Запорожец», зеленого цвета, очень удачно все купили, в апреле. В начале мая можно было собирать березовый сок, мать-и-мачеху и ловить икряных щук, в июне Алексей устроился подрабатывать на смолокурку, туда как раз ездить надо было. Права у Алексея отсутствовали, получить никак не мог, не запоминал билеты, ездил так, тогда все так ездили. А в июле Алексей, возвращаясь утром со смены, уснул за рулем, съехал в канаву с водой и сломал руку, причем весьма неудачно, в двух местах. Из-за этого он не смог работать и просидел дома три месяца. В это время он попытался починить «Запорожец», но не смог просушить генератор, оборвал проводку, в результате завести машину так и не получилось. Тогда Алексей обменял «Запорожец» на синий «ИЖ Юпитер‑4» с коляской.

Кристине мотоцикл нравился больше, чем машина. Она любила сидеть в люльке и ловить воздух, говорила, что на мотоцикле гораздо лучше, чем в машине, в машине не по-настоящему. Если дождь, в машине можно все равно ехать, а на мотоцикле надо искать дерево. Но если дождь сильный, а ехать надо, то можно завернуться в дерматин и залезть подальше в люльку, и думать, что ты летишь на самолете, что тебя привязали к крылу, ты летишь и смотришь вверх. А в машине не то, и руки не мерзнут, и никогда не ударит в щеку бронзовый жук.

Кристине очень нравилось ее строгое имя. Такого имени не было ни у кого вокруг, оно напоминало кристалл, сверкало и искрилось, от него было светло и холодно, его нельзя было превратить в сопли, в невнятную кашу или в собачью кличку.

Ее взяли в садик, в тот, что напротив парка, и здесь она впервые поняла — при желании в собачью кличку легко превратить все что угодно, через два дня в младшей группе Кристина стала Крисей. Это оказалось весьма весело — травить Крисю, и этим с удовольствием занимались до обеда, после обеда и в тихий час.

Кристина приходила домой и молчала; когда Алексей узнал про Крисю, он научил дочь простому приему — бить в нос. Скоро Кристина разбила нос двум мальчикам и одной девочке. Называть Кристину Крисей не прекратили, но стали делать это с уважением, и больше она на Крисю не обижалась.

В садике ей, в общем-то, нравилось. Здесь вкусно кормили, было с кем поиграть, здесь имелся аквариум и пианино, Кристина любила спать в садике, ей досталось отличное место возле окна, сразу после обеда начинался тихий час, Кристина укладывалась в постель и ждала белку. В окно было видно три сосны и на них жила белка. Кристина ложилась и считала. Белка всегда появлялась до ста, а если не появлялась, Кристина успевала заснуть.

После обеда все группы шли гулять и играть на эстраде в соседний парк. Тогда парк был большой, гораздо больше, чем сейчас, и в этом парке Кристина терялась. Воспитательница ругалась и жаловалась, что Кристина убегает на школьный двор и прячется на крыше столовой, но Кристина уверяла, что она нигде не прячется, но каждый раз, когда воспитательница смотрит на нее, она делается невидимой. Воспитательница спрашивала, зачем ей становиться невидимой, от кого она прячется? Кристина не знала. А нянечка, уставшая ловить детсадовцев по парку, говорила, что в Чагинске многие умеют быть невидимыми — а как еще от шушуна уберечься? Воспитательница говорила, что это суеверия, что никакого шушуна нет, а Кристине идея понравилась, и она придумала игру.

В шушуна.

При слове «шушун» участники должны были прятаться. Если сам ты не мог спрятаться, то помогал спрятаться соседу. Стоило воспитательнице выйти на минутку или отвернуться, как несколько человек из группы исчезали. И это в помещении. На прогулке исчезало полгруппы, а иногда почти все. Воспитательницы приходили в ужас и отказывались гулять. Зловещий шепот «шушун» раздавался за завтраком, во время музыкальных занятий, во время тихого часа. Некоторые прятались так хорошо, что найти их удавалось лишь через час, да и то с большим трудом. Через две недели в шушуна играли все старшие группы. А потом игра стала распространяться по городу, в нее играли во втором саду за железной дорогой и в маленьком детском саду для работников леспромхоза.

Дошло до районного отдела народного образования, пришлось увольнять болтливую нянечку, собирать общее родительское собрание и проводить беседу. Это помогло, правда, ненадолго, в «шушуна» начали играть в начальной школе. Постепенно игра выродилась в обычные прятки, однако в группе Кристины ей баловались до выпуска. Кристина же продолжала прятаться и после, ей нравилось прятаться.

В августе Алексей вез с работы пятерых на своем «Иже», и это закончилось плохо: поршни прикипели и двигатель заклинило. Гильзы цилиндров надо было растачивать, а поршни менять, двигатель пришлось половинить. Но поршней достать не получилось, Алексей загнал мотоцикл в сарай и пересел на велосипед, а осенью в сарае крыша протекла и мотоцикл заржавел.

К зиме Алексей устроился на железную дорогу. Там платили, но приходилось работать по три дня подряд, бригада обслуживала перегоны и часто ночевала в сторожках и в дрезине. Алексей застудил спину, она стала болеть, и иногда, чтобы не трястись домой, он оставался на разъездах.

Мама расстраивалась и с отцом ругалась, требовала, чтобы он бывал дома чаще, принимал участие в воспитании ребенка и зарабатывал больше, Алексей молчал. А Кристина, наоборот, такому положению радовалась, отца она не очень любила и от его отсутствия не страдала. Трезвый отец был угрюм и злобен, пьяный глуп и молол чепуху, без него Кристине было лучше.

В начале декабря Кристина сломала руку. Это случилось скучно — поскользнулась и упала плечом на бордюр. Больно. А дома еще и распухло. А к вечеру распухло сильнее, мама, вернувшись с работы, позвонила в «Скорую». Машина была на вызове в Нельшу, и маме пришлось позвать бывшую нянечку из садика, жившую по соседству. Та посмотрела руку, пощупала пальцем и велела торопиться в аптеку за муравьиным спиртом, мама поторопилась. Нянечка гладила руку Кристины, а потом спросила, помнит ли она про шушуна? Кристина помнила. Помни, сказала нянечка. Будь невидимой. Беги. Лучше беги.

Она пошла в школу в семь лет, в ту самую, рядом с парком. В школе оказались дети из садика, и уже через два дня ее звали Крысой. Кристина некоторым била кулаком в нос, других пугала шушуном, а третьим придумывала прозвища не менее гадкие, чем свое. А потом в класс пришел Федор.

Сначала он тоже попробовал назвать ее Крысой, но Кристина быстро стукнула ему по носу и стала звать его Пёрдором, и Федор понял, что с Кристиной лучше не связываться, себе дороже. Впрочем, и остальные скоро успокоились.

Оказалось, что Федор жил от Кристины неподалеку и по пути стал заглядывать к ней — вместе ходить в школу было веселее. С полвосьмого Федор торчал у калитки и свистел, пока Кристина не выйдет, а если она не торопилась — кидал в окно рябиной, снежками или мелкими камешками.

Кристине не очень нравилась Федькина компания, да и сам он не особо нравился — лобастый, пучеглазый, наглый. Хвастун, по пути в школу всегда врал. Про то, что его отец скоро купит «Волгу», про то, что летом поймал сома на сорок килограммов, про то, что пойдет в подводники, как дед, потому что может задержать дыхание на три минуты, а на правой руке висит полторы, хвастун и врун.

Кристина надеялась, что Федьке скоро надоест заходить за ней каждый день, но Федьке не надоедало, каждое утро он поджидал Кристину возле калитки. Кристина пробовала избавиться от Федьки, выходила пораньше, это помогало, но ненадолго — и Федька приходил раньше. В итоге Кристина стала выходить в школу на час раньше, бесполезно — Федька оказался упрямым и караулил ее за час. Она пробовала спрятаться от него, но почему-то не получалось — то ли Федька был хорошей ищейкой, то ли со временем Кристина утратила возможность прятаться так хорошо, как раньше; Федор ее находил. Или Чагинск, иногда Кристине казалось, что изменился он. Уменьшился. Улицы, казавшиеся раньше просторными, стали короче и уже, в них не осталось загадки, обычные улицы и деревья. Город закрылся, и спрятаться в нем было нельзя, город был больше за Федьку, а не за нее.

Кристина спрашивала, зачем это все Федьке, что ему от нее нужно, он лишь смеялся и не отвечал, но и не отставал. На новогоднем вечере были танцы, Кристина боялась, что Федька пригласит ее, но он не пригласил, все танцы просидел с мальчишками на подоконниках спортзала, ржал и строил рожи. Казалось, что Федьке просто нравится болтаться рядом, нравится, что его враки слушает именно Кристина.

Хвастливый врун и наглец.

Никогда не здоровался и не помогал носить портфель. А если по пути встречались пацаны, то убегал к ним. Списывал всегда. В столовой садился рядом, быстро съедал свою порцию, а потом смотрел на Кристину так, что она вздыхала и отдавала половину котлеты. А иногда эту котлету не просил, Кристина приходила в столовую и обнаруживала, что котлета до половины съедена.

Махинатор, с десяти лет знаменитый махинатор — у собственной бабки выманил талоны из заготконторы и купил на них японских кассет, а потом продал эти кассеты одному парню из Норильска, в пять раз дороже продал, на вырученные деньги купил себе кассетник. А бабка, между прочим, для этих талонов сдала в заготконтору чуть ли не тонну клюквы, месяц с грабаркой по болотам рыскала, сапоги себе хотела. Зато теперь у Федьки имелся кассетник, и ему завидовали гораздо больше. Кристина думала, что он как-нибудь предложит ей послушать музыку, но Федька не предложил.

Жадина.

На весенних каникулах Федька одолжил у Кристины рубль. Сказал, что хочет купить маме подарок, а потом не отдавал, говорил, что никакого рубля не было. Кристина хотела поругаться, но плюнула.

Хам. Самый настоящий хам.

Впрочем, имелись у Федьки и положительные качества. Федька не был трусом.

Однажды Кристину отправили в магазин за хлебом и молоком. Ближний магазин оказался закрыт, и Кристине пришлось идти через две улицы в восьмой. Она купила буханку и два литра и собиралась домой, но тут продавщица разоралась, что Кристина обнаглела, уже заходила с утра и увела из кассы десять рублей, а теперь еще зашла, совести нет. Кристина испугалась и расплакалась, говорила, что это не она, утром она в школе училась, но продавщица схватила ее за руку и собиралась звонить в милицию. Но тут в магазин заглянул Федька, вроде как сам по себе и за молоком, послушал продавщицу и тут же сказал, что десятку спер он. Утром заходил он, увидел, что касса открыта, ну и достал. Только в милицию звонить не надо, позвоните папе, так всем будет гораздо лучше, фамилия у него Сватов. Продавщица немного подумала и позвонила отцу Федьки. Он пришел через двадцать минут и разобрался. Вернул десятку в кассу, десятку продавщице за беспокойство и забрал Федьку. Федька с отцом отправились домой, а Кристина домой к себе. На следующий день Федор, как всегда, зашел за Кристиной утром и хвастался, что отец избил его сапогом.

Однажды Кристина и Федор отправились купаться на третьи пески, в тот год там намыло настоящую песчаную дюну. На улице Стадионной на них напал сенбернар. Кристина растерялась, Федька же повел себя неожиданно. Сенбернар прижимал их к забору, рычал и собирался кинуться, Федька спокойно выбил из забора штакетину и протянул псу. Сенбернар вцепился, и Федька тут же ткнул штакетиной ему в пасть. Федька хитрый, два гвоздя на конце разорвали язык и нёбо, собака убежала. Федька не был трусом.

Однажды семиклассники играли в сифу, но не в простую, а в дикую, в которой полагалось кидаться не тряпкой, пропитанной водой и мелом, а стулом. Кристина торопилась в класс и попала на линию огня. Стул попал Кристине в ногу, больно, но Кристина не заплакала, до класса дошла, хромая. Федька отправился к семиклассникам разбираться. Семиклассники его хорошенько поколотили, синяки сходили две недели. Кристина хотела поблагодарить Федьку, но ему, кажется, было все равно, он зевнул и плюнул.

А на Восьмое марта Федька подарил Кристине серебряное колечко.

Это был лучший подарок в классе, над Федькой смеялись и дразнили «женихом», Федька огрызался. Кристину не дразнили, но девочки с ней разговаривали гораздо меньше, завидовали и злились.

И все равно Федька ей не нравился. Нос у него как раздавленный, как вишню недозрелую шмякнули, с таким носом мимо жить надо, а Федька туда же. Не нравился, да деться от него некуда, привязался как клещ, сколько не тряси — не соскочит. Хорошо летом — на каникулы приезжали другие ребята, а в прочее время спасу от него никакого.

Летом приезжали другие, с ними было интереснее. Они рассказывали о городах — больших, настоящих, веселых, где есть бассейны, ледовые дворцы и кружки космонавтов, где можно сходить в кафе и купить мороженое из мороженого автомата.

Федька спорил, говорил, что Чагинск город отличный, а если кому не нравится, пусть сюда каждое лето не ездит, сидит в своей Инте и в Мурманске, хороший Чагинск город. Кристина соглашалась, но на самом деле видела, что это не так.

А Федька уже не стеснялся — не поджидал возле калитки, а заходил во двор и сидел на скамейке, лузгал семечки. Матери Кристины он тоже не нравился, а отцу было плевать. Сама Кристина не то чтобы привыкла, ей просто надоело бороться с Федькой, к тому же она рассчитывала, что через два года уедет поступать в педагогическое училище на младшие классы, а после этого в Чагинск не вернется вовсе, отправится в Кострому. Устроится работать и будет поступать в университет, и никакого Федьки больше никогда не увидит, потому что после университета переберется еще дальше. Не нравился ей Федька, а отца ее, Алексея, назначили бригадиром обходчиков, он стал работать больше и возвращаться домой реже. А однажды не вернулся вовсе, передал письмо, что нашел другую и станет жить с ней. Мать Кристины ездила разбираться, но вернулась ни с чем, Алексей намеревался разводиться и переезжать в Мантурово.

Мама плакала, а Кристина печалилась не очень, без отца дома было спокойнее, самому главному — бить в нос — он ее научил. Она решила, что забудет его. Забудет отца, забудет дом и город забудет, она очень любила Чагинск в семь лет и не любила его в четырнадцать, в четырнадцать на свой день рождения она снова встретила нянечку. Кристина не видела ее давно, кажется, нянечка долго болела или вовсе умерла, но оказалось, что это не так, нянечка не умерла, хотя сильно постарела. Она схватила Кристину за руку и велела бежать.

В шестнадцать Кристина окончила восьмилетку. Она не отмечала выпускной. Она не пошла на последний звонок, забрала аттестат у секретаря. Она бы предпочла и уехать на следующий день, но не получилось, уехала через неделю. Подала документы в педагогическое училище, ее приняли. Однако выяснилось, что в общежитие заселяли с сентября, и ей пришлось вернуться в Чагинск.

То лето было самым длинным, казалось, что оно тянулось целый год и никак не могло закончиться. Кристина читала, смотрела за огородом, из дома выходила редко, в конце августа собрала вещи и уехала снова.

На летние каникулы Кристина не возвращалась, проводила их в Галиче, работая в летнем лагере. Мать иногда ездила к ней сама.

Федька устроился в ПТУ, учиться на водителя. По утрам, шагая на учебу, он проходил мимо ее дома, но так и не решился спросить адрес. Потом его забрали в армию, во внутренние войска.

Зимой Кристина все же вернулась из Галича, но никогда не рассказывала, что там произошло и почему она вернулась. Учебу она так и не закончила, и устроиться в обычную школу не смогла, поэтому пошла в музыкальную, сначала мыла полы, потом оформилась методистом. Там было хорошо, хотя платили мало. А когда родился сын, стало сложнее.

Она не досидела декрет, вышла на шестом месяце, с Костей возилась мама.

Иногда она встречала в городе нянечку. Та постарела еще больше и редко бывала в уме. Нянечка рассказывала, что в городе воняет смертью. Что шушун вышел из топей и теперь живет среди них, а горожане предались ему и прядут его шерсть, что на многих лежит печать, беги, зачем ты вернулась? Кристина давно не верила в шушуна, не умела прятаться, и бежать ей было некуда.

Федька вернулся из армии и поступил в милицию.

Снаткина достала баночку «звездочки» и погрузила палец в баночку. Не шевелила им, словно ожидая, что палец сам наберет бальзама, наверное, минуту впитывала мазь, а потом вынула палец и приложила его мне ко лбу. Сопротивляться сил не было. Я лежал на койке, Снаткина сидела рядом и держала палец у меня на лбу. Бальзам из пальца проникал прямиком в мозг холодными нитями.

Впрочем, может, мне это снилось.

— Ты был хорошим, — сказала Снаткина.

Я был хорошим.

— Ты был хорошим, добрым мальчиком, — сказала Снаткина. — Я помню.

Снаткина ушла.

Я слез на пол, отдышался, заглянул под койку, достал из-под нее жвачку Романа и завернул ее в сторублевку.

Я был честным и добрым мальчиком, но с годами стал сволочью и дерьмом.

Глава 17. Июнь

— …Двенадцать человек пропали без вести в подземном кошмаре! Группа спелеологов-любителей не вышла на связь после погружения в Верхне-Вознесенские катакомбы. Связь отсутствует два дня, готовится спасательная экспедиция с участием дронов…

Я проснулся.

Чагинск, восемь тысяч сто сорок семь жителей, не считая маркшейдеров.

— …Новая экранизация произведения Горького обещает стать событием телевизионного сезона. Римейк сериала восемьдесят седьмого года раскроет и углубит все сюжетные линии романа…

Телевизор откровенно орал, у Снаткиной плохо со слухом, надо купить ей наушники.

Попробовал размяться и помахать руками, присесть пару раз, но тут же почувствовал глубокое отвращение к физкультуре. Надо взять себя в руки, умыться, спуститься во двор, что-то сделать…

Надо хоть что-то сделать.

Вышел в коридор.

Роман отсутствовал. Койка аккуратно заправлена, вообще в его комнате все аккуратно и пахнет апельсинами. Или лаймом. Свежим цитрусом, скорее всего, туалетная вода. Опять отправился к Аглае. Натерся коркой лайма и совершает куртуазный натиск. Надо и мне сходить к Аглае, а то Рома меня окончательно обставит. А Аглая… Я, конечно, писатель, у меня фирма, консалт, поэст Уланов, все дела… Но Рома моложе. Ненамного, но… В текущем возрасте каждый год на счету.

Снаткина тоже отсутствовала. Телевизор работал слишком громко, но самостоятельно, от звука дрожали глаза и стекла. Впрочем, глаза могли болеть и от недосыпания. Или грибок. Я представил, как Снаткина бредет по городу, держась за велосипед, безумная, бредет без особой цели, чтобы только солнце не светило в глаза, надо подарить ей зеленые очки.

Спустился во двор, достал воды из колодца, хотел умыться, но не получилось — в ведре бешеными топориками кружились личинки комаров. Я опрокинул ведро и отправился на колонку. Надавил на рычаг.

Трубы долго тряслись и свистели, но воды так и не дали, я попинал колонку, подергал рычаг, бесполезно.

Посмотрел на улицу Кирова. Никого. Моя печальная «восьмерка», она выглядела так, словно стоит здесь год, пылью покрылась и осенними листьями.

Я вернулся в свою комнату, поставил ноутбук на подоконник, открыл материал Романа. Читать не смог, мозг не шевелился. Или Роман писал так, что я не мог понять, о чем он пишет. То есть не о чем пишет, а что хочет сказать. Шрот. Логорея. Если бы я показал эту окрошку Аглае, она бы сразу все поняла… Насчет того, кого именно заслуженно высекли в Тайной экспедиции.

Появился Роман. Я давно заметил — стоит начать думать о Романе или читать его роман, как сам Большаков появляется, словно поджидает мою мысль, чтобы немедленно ее воплотить; в сущности, мысли читать легко, все люди думают одинаково и об одном, когда я вижу Романа, я знаю, что он хочет, человек есть набор ситуаций и рефлексов на эти ситуации. А когда я вижу Аглаю, то она…

— Кривой ты, Витя, — сказал Роман. — Радон?

— Где гулял? — не ответил я.

— До магазина. Хотел за печеньем, а денег снять не получилось, терминал отключен… И карточки не работают. Ну и к Аглае забежал.

— И что Аглая?

Забежал он, легкоа́тлет, танцор диско хренов…

— Дома не застал, она на работе с утра. С Надеждой Денисовной поговорил. Но я не про это…

— Что она сказала?

— Кто?

— Надежда Денисовна.

Роман не ответил. Он уселся в мою койку, вытянул ноги в кедах, в этом мире есть незыблемые константы. Я остался у окна.

— Иногда мне кажется, что это все…

Роман покрутил пальцем над головой.

— Это все декорация…

Мог бы быть оригинальнее, трюизмы с утра невыносимы, а еще вчера говорил, что я повторяюсь…

— Это ты к чему? — спросил я.

— К тому, что иногда кажется… что мы находимся в… искривленном пространстве.

Это радон. Радон чучелизирует, мертвецы в радоновых могилах не разлагаются десятилетиями и десятилетиями продолжают источать некротические эманации, примерно так.

— Ничего удивительного, ты же музыкант, — сказал я.

— А это при чем?

— У музыкантов обостренное восприятие, вот ты и воспринимаешь.

— Что я воспринимаю?

Роман покосился на ноутбук, стоящий на подоконнике.

— Это называется по-разному, — ответил я. — Эффект зловещей долины. Невыносимая легкость бытия. Мерцание матрицы. Великое молчание. Острое ощущение иллюзорности происходящего, момент, когда привычный абсурд… Мы это обсуждали много раз.

Повторение — мать чучелизации. Или отец. Повторение и радон, осень, в окно на «восьмерку» открывался осенний вид.

— «Растебяка», — сказал я. — «Легчатор», «Частная клиника «Стикс», «Мотоплуг и дрель», похороны Хазина, бог Кузя и одноименный носочный питон, смерть хорька Фантика, мшистые яги, смерть в скудельне ледяной, рано или поздно ты привыкаешь к этому настолько, что перестаешь замечать. И именно тогда тебе становится страшно. Так, Роман? Тебе страшно?

«Восьмерка» абсолютно сливалась с Чагинском, подтверждая свое подлинное предназначение, Роман не ответил.

— Наше путешествие было абсурдно изначально, — пояснил я. — Расследование исчезновения двадцатилетней давности — это сюжет дешевого скандинавского триллера. Тем не менее мы стали играть по этим правилам и втянулись в эту игру… Втянулись в этот…

— Я вспомнил, — сказал Роман.

— Что?

— У кого я видел зажигалку.

Город Чагинск. Город Чагинск не имеет даты основания.

— В тот день, — уточнил на всякий случай Роман.

Я понял в какой.

— Странное дело, — сказал он. — Я сегодня проснулся… Утро было солнечное такое… и я совершенно ясно вспомнил. Я видел эту зажигалку в руках у Хазина.

Хазин.

— Это точно? Если по десятибалльной шкале?

— Семь, — ответил Роман. — Сам понимаешь, я тогда… сильно выпил.

Еще бы.

— У меня тогда все перед глазами крутилось… плыло. А сегодня вспомнил — Хазин. Он от этой зажигалки предлагал прикурить… Механошину, Светлову… и врио. Точно, врио.

Про врио, кажется, не знает. Или делает вид, что не знает. Если знает, а я не расскажу, станет думать, что я ему не доверяю. Хазин.

— Ты уверен? — снова спросил я.

— Ну как уверен, сколько лет прошло…

— То есть не уверен.

Хазин. Я пытался вспомнить, видел ли у него зажигалку.

— Если это Хазин, то все бессмысленно, — сказал я. — Наша поездка, наша книга…

— Почему бессмысленно? — спросил Роман.

— Потому что Хазин мертв. И спросить с него ничего нельзя.

Роман думал, разглядывая кеды. А я не помнил зажигалки у Хазина.

— Но можно спросить с врио, — сказал Роман. — Хазин работал на него, значит, врио может иметь отношение. Эта история гораздо глубже, Виктор, чем нам представлялось. Поэтому я и хотел все обсудить. Раз Хазин мертв…

— Врио тоже мертв, — сказал я.

— Как?

— Крушение вертолета. Вчера. Никто не выжил.

Роман постучал кедами друг о друга.

— Это все меняет, — сказал он.

— Что меняет?

— Расклад. Теперь его можно исключить.

— С чего это вдруг его можно исключить? — спросил я. — А что, если наоборот? Если Хазин и врио имели отношение к нашему… происшествию — и поэтому они мертвы?

— Пилот — Серов? Слишком… банально.

Роман уставился в окно.

— Я никогда толком не думал про это… Где, кстати, Снаткина?

— Не знаю. А Снаткина при чем?

— Мне кажется, она у меня две тысячи украла…

Роман принялся шарить по карманам.

— Вытряс где-нибудь, — успокоил я.

— Возможно… Мне кажется, они устраняют свидетелей, — прошептал Роман. — Все, кто может пролить свет — неожиданно погибают. Это не случайно. Я думаю, врио летел на вертолете сюда.

— Он летел в Нарьян-Мар, — поправил я.

— Это так говорится, что в Нарьян-Мар, а на самом деле сюда. Хотел принять участие. А его бац! Ракета «земля — воздух».

— Роман…

— А что?! Это всегда так и бывает. Взять нашу машину…

Роман указал на «восьмерку».

— Нам прорезали шины. А что, если это для нашего же блага? Поехали бы куда-нибудь, а тормоза отказали… может, это Снаткина прорезала?

— А ей зачем?

Роман поднялся с койки.

— Она же с твоей бабкой дружила, — сказал Роман. — И к нам теперь благоволит.

— Благоволит?

— Ну да. По ночам приходит, кресты на лбу рисует… За Аглаей, кстати, тоже приглядывают.

Роман конспиративно выглянул в окно.

— Что?

— За ней следят, — повторил Роман. — Надежда Денисовна сообщила, мужик вроде.

— Мужик?

— Да, на велике. Пасет. Аглае она ничего не сказала, чтобы не волновать… А сама волнуется. Знаешь, Вить, этот человек, которого Надежда Денисовна видела, — я думаю, это и есть Пилот.

— Пилот? Почему он тогда лично наблюдал за Аглаей… а не с квадрокоптера?

— Может, квадрокоптер сломался, батарейки сели. Мне кажется, Аглаю надо предупредить. Мне все это ужасно не нравится…

— Согласен.

— Пойдем? Она сейчас в библиотеке. Правда, Надежда Денисовна теперь за ней ходит… Ну да ладно.

— Сейчас умоюсь только.

Я опять спустился к колодцу, достал воды. Дрянные коловратки продолжали кишеть. Надо кинуть в колодец хлор. Или фтор. Чего-нибудь, чтобы твари передохли. Почему радон на них не действует… Честно говоря, являться Надежде Денисовне не хотелось. Нет, можно сделать вид, не при делах и все остальное, лунатик, мимо проходил и не я вовсе, а ну… потом зайду в библиотеку. Поговорю с Аглаей наедине, нам обязательно надо поговорить…

— Я, наверное, не пойду, — сказал я.

— Почему?

— То есть я попозже, — поправился я. — Хочу у Снаткиной кое-что спросить…

— У Снаткиной?

— Да… Мне тут подумалось… то есть Снаткина однажды мне сказала… Короче, я через часик подойду в библиотеку.

— Хорошо.

Рома был только рад. Еще бы.

— У тебя рублей пятисот нет? Конфеты куплю.

Я выдал Роману пятьсот рублей, Роман отбыл, я же проверил прочую наличность. Осталось пять тысяч. Если банкомат не работает, деньги стоит поберечь, когда еще связь восстановят?

Подумав так, я достал купюру из чемодана и спрятал ее в карман джинсов. Связь отрезали, забавно… А Надежда Денисовна меня не узнала. Или узнала, но сделала вид, что не узнала. Рассказала Аглае? Вряд ли, Надежда Денисовна продуманная женщина. Здесь все продуманные люди, кроме меня, зачем я сюда приперся… Пожадничал. Как Федя. Жадный хорек. Жадный хорек удавлен в курятнике, умный хорек отдыхает в дупле. Хотя…

Не, жадность тут ни при чем, я поперся в Чагинск из-за другого, что-то меня тянуло, волокло за сальные вихры, за скользкие жабры, мог бы не ехать, мог отказаться, никто и не принуждал… Жил семнадцать лет нормально, все наладилось, все хорошо, хотел печатать мерзкие стишки, как славно бы было… Продал бы красные сумки, организовал конвент производителей плетеной мебели, слет терапевтов. Зачем сюда притянулся? Позвонить Луценко. Пожалуй, стоит… Связь не работает, меняют вышки.

— Кто-нибудь дома?!

Бодрый, жизнерадостный голос, я узнал этот голос. Как все ускорилось… Неудивительно, чем ближе к горлу Мальстрема, тем выше обороты, тем быстрее мелькает все перед глазами, тем сильнее тошнит.

— Тук-тук!

Я отправился на веранду, там уже дожидались референт и Зинаида Захаровна. Надо было идти с Ромой, сейчас бы сидел в библиотеке, чай пил, смотрел на модель Чагинска из фломастеров и цигейки, опоздал… Как славно жить тупой жизнью, где ты, моя печенка, где ты, мой хлорофилл… Выхода нет. Я могу идти, я могу сидеть на месте, Чагинск накатывает неудержимо, где бы ты ни был, всюду Чагинск, покинешь Чагинск, но он останется с тобой, потянется, не отстанет никогда, за каждым поворотом.

— Здравствуйте, Виктор! — громко сказала Зинаида Захаровна. — Виктор?! Вы, значит, здесь живете?

— Да, здесь.

— И Роман? Я видела, он побежал…

— И он тоже снимает.

Побежал он…

— А сама Таисия Павловна? Дома?

Зинаида Захаровна оглядывала веранду.

— На кладбище, — ответил я.

Зинаида Захаровна вопросительно поглядела на референта, референт едва заметно помотал головой.

— Хобби, — пояснил я. — Таисия Павловна любит гулять на кладбище. В ее возрасте это… психотерапия, одним словом.

— Ах да, — кивнула Зинаида Захаровна. — Кладбище… На август у нас намечены мероприятия по облагораживанию ритуальных территорий…

— На восьмое, — подсказал референт.

— На восьмое… А сейчас у нас…

Зинаида Захаровна на секунду сбилась, но референт тут же подсказал:

— Декада Пожилого человека.

— Декада Пожилого человека, — повторила Зинаида Захаровна. — И Чагинский район присоединился к этой инициативе. Еще в апреле администрация приняла решение всем ветеранам и жителям старше восьмидесяти лет сделать подарки…

Зинаида Захаровна подала знак, референт подал плоскую коробку.

— Мы дарим Таисии Павловне телевизор и приставку для приема цифрового телевидения, — сообщила Зинаида Захаровна.

— Отлично, — сказал я. — Она будет весьма рада.

Референт поставил коробку на диван.

— Надеюсь, Виктор, вы поможете Таисии Павловне разобраться с настройкой, — сказала Зинаида Захаровна.

— Непременно.

Зинаида Захаровна не спешила покидать веранду, референт догадался и покинул веранду сам.

— Виктор, очень хорошо, что я вас встретила, — улыбнулась Зинаида Захаровна. — Я как раз собиралась с вами поговорить.

— Давайте поговорим, — согласился я. — Хотя мы, кажется, недавно говорили.

Сегодня Зинаида Захаровна выглядела отлично. Лет на пятьдесят от силы. Гладко, округло, но без грузности. Второго подбородка нет, веки, разумеется, тяжеловаты, но в битве пластической хирургии и гравитации всегда побеждает гравитация. Талия. Как ни странно, но у Зинаиды Захаровны еще присутствовала талия.

— Мне кажется, Виктор, здесь не лучшее место для беседы… не совсем подходящая обстановка, а вопрос у нас серьезный.

— Серьезный?

— Да. Думаю, в прошлую нашу встречу возникло некоторое… недопонимание. И нам бы лучше все прояснить.

— Я… Я не знаю, куда можно…

— Поедемте ко мне, — уверенно предложила Зинаида Захаровна. — Пообедаем и обсудим наши вопросы. Думаю, вам это будет полезно.

Сука. Сука Роман, отправился к Аглае, надо и мне было идти, плевать на Надежду Денисовну. Теперь он идет к Аглае, а я…

— Поверьте, это в ваших интересах, — убедительным шепотом пообещала Зинаида Захаровна. — Мне есть что вам предложить.

— Да?

— Это касается вашей книги.

Любопытный хорек.

Паркетник Зинаиды Захаровны стоял мордой к «восьмерке». На его фоне «восьмерка» казалась маленькой, легкой и старой. Референта не было видно, ни в окрестностях, ни в машине, я подумал, что он спрятался в багажник или попросту растаял. Зинаида Захаровна села за руль.

— Виктор, ну что же вы? Садитесь!

Я забрался в машину.

— А что у вас с колесами? — поинтересовалась Зинаида Захаровна.

— Порезали. Никак не могу найти шиномонтаж…

— Подъезжайте в «Сельхозтехнику», — предложила Зинаида Захаровна. — У нас там гараж… ах, извините, как вы подъедете… Я пришлю механика.

— Спасибо.

— Хулиганья развелось, — сказала Зинаида Захаровна. — Фонды урезают, неудивительно…

И повернула в сторону Пионерской, с нее на Набережную и в сторону РИКовского моста.

— А что со связью, Зинаида Захаровна? — спросил я. — В последние дни проблемы…

— Плановый ремонт, — пояснила Зинаида Захаровна. — Мэрия добилась, что Чагинский район включили в план опережающей цифровизации, оборудование модернизируют, подготовка под пять джи, сама без связи сижу…

Зинаида Захаровна сбросила скорость у пешеходного перехода.

— Зачем в Чагинске пять джи? — спросил я.

— Говорю же, цифровизация, — ответила Зинаида Захаровна. — Создание экономики равных возможностей, диверсификация промышленности, доступность жителей к муниципальным услугам…

— Понятно, — сказал я.

Зинаида Захаровна. Безусловно, в чем-то она похорошела за минувшие годы, глупо это отрицать.

— Ожил интерес ко льну и экопродуктам, мы активно работаем с фермерами…

Улица Береговая.

Зинаида Захаровна уверенно проехала мимо дома подполковника Сватова, мимо домов прочих достойных Чагинска к своему.

Дом Зинаиды Захаровны был богаче прочих. Легкая стилизация под фахверк. Белый кирпич, натуральная черепица, лиственница. Индивидуальный проект. Слева пристроен легкий павильон, зимний сад или бассейн, скорее, бассейн, я бы построил бассейн.

Зинаида Захаровна припарковалась у альпийской горки.

— Симпатичный дом, — сказал я.

— Да. К сожалению, я в нем только ночую… Работа, работа, работа… Чагинск небольшой городишко, но работы… Необычайно много. Вы не представляете, какая у нас проблема с кадрами! Проходите, пожалуйста!

Крыльцо было выложено греческой мозаикой с изображением руин, моря и морских гадов в нем.

— Прошу!

Зинаида Захаровна сделала обширный приглашающий жест.

Я вошел в гостиную, занимавшую, как мне показалось, весь первый этаж — и увидел его.

По форме он до сих пор напоминал стог, хотя, пожалуй, несколько осунувшийся. Из-под льняной домотканой рубахи выступали толстые корни, погруженные в липовые ступни. Плечи потеряли сажень, руки обвисли до пола, кольчуга потускнела и по краям была покрыта патиной, а в руках адмирал сжимал не штурвал, но тяжелое боевое копье. Насколько я помнил, раньше голова адмирала составлялась из книг, книги, как я отметил, отчасти сохранились, но отныне на них был установлен богатырский шлем. Реплика.

— Сохранился, — улыбнулся я. — Он же в клубе стоял…

— Да, стоял, — вздохнула Зинаида Захаровна. — Какие были времена, сейчас и не верится… Память.

Зинаида Захаровна погладила шлем.

Я похлопал Чичагина по плечу.

— А где штурвал?

— Какой штурвал? — не поняла Зинаида Захаровна.

И снова погладила шлем. Хорошая реплика, видимо, по заказу сделана. Почему шлем, а не треуголка? Адмирал Чичагин наверняка носил треуголку, впрочем, может, в бою он переменял ее на шлем.

— Штурвал тут был, — сказал я.

— Зачем ему штурвал? — спросила Зинаида Захаровна. — Тут штурвал вовсе не требуется, здесь копье.

Зинаида Захаровна потрогала острие копья.

И копье реплика, подумал я. Хотя само лезвие, может, и аутентичное, Зинаида Захаровна с ее средствами вполне могла купить настоящее копье в Новгороде, или во Пскове, или в Старой Ладоге.

— Зачем копье адмиралу? — спросил я. — Может, это не копье, а гарпун?

Адмирал Чичагин вряд ли ходил в атаку с гарпуном.

— Какому адмиралу? — спросила Зинаида Захаровна. — При чем здесь адмирал?

— Как при чем? Это же Чичагин.

— Кто Чичагин?

— Вот же.

Я указал на богатыря.

— Адмирал Чичагин.

Зинаида Захаровна захихикала.

— Адмирал Антиох Чичагин, — повторил я. — Флотоводец, филантроп, гигиенист… первый русский оптик.

Зинаида Захаровна рассмеялась. Смех у нее получился гладкий, округлый, но и острый.

— Гигиенист — это понятно, это само собой, я так всегда и говорила. Но почему адмирал-то? У него же копье в руках! Он инок!

— Адмирал — инок? Он разве…

— Виктор! — Зинаида Захаровна хлопнула в ладоши. — Ну при чем здесь адмирал?! Перестаньте шутить! Это же Макарий!

— Кто? — не понял я.

— Макарий Ингирьский! Вы разве не помните? Один из основателей нашего города.

— Мне казалось, что город основал адмирал Чичагин, — сказал я растерянно.

— Распространенное заблуждение, — отмахнулась Зинаида Захаровна. — Чичагин не основал наш город, это сейчас совершенно понятно. Он его, можно так сказать, переосновал. А реальным основателем был все-таки Макарий. С его именем связано первое упоминание в летописях Чагиной горы и Чагинского острога.

— Чагина гора… Это… весьма интересно…

В центре гостиной помещался невысокий, но широкий стол, сделанный из распиленного вдоль дуба. Вместо ножек были корни и кряжистые ветки, столешница отполирована и покрыта лаком — отличный стол, крепкий, я отметил, что Зинаида Захаровна сохранила пристрастие к простым, но надежным предметам.

— Смотрите! — Зинаида Захаровна указала на стол. — Видите?

Я сощурился и разглядел просвечивающие через тонкую древесину трассы, словно дуб проели гигантские короеды, пробурили туннели, а потом умерли от истощения в этих туннелях.

— Что это?

— Пули, — пояснила Зинаида Захаровна. — Это дуб из охотничьих угодий Брежнева. Из Завидова или… где-то в Подмосковье. Там дубовая роща и прикормленные кабаны, а охотники стреляют с вышек. И все дубы истыканы пулями. А когда пуль становится слишком много, дерево умирает.

Романтично. Дерево можно расстрелять.

— Подойдите! — Зинаида Захаровна сделала приглашающий жест. — Подойдите сюда, Виктор!

Я подошел.

— Видите! — Зинаида Захаровна постучала ногтем по столешнице. — Вот в этом месте…

Сквозь тонкую полированную поверхность я увидел блестящий бок пули.

— Серебряная, — пояснила Зинаида Захаровна.

— Превосходно, — сказал я. — Но мы, кажется, собирались обсудить некие вопросы, не так ли?

— Вопросы… — улыбнулась Зинаида Захаровна. — У меня один вопрос, но очень важный. Но сначала предлагаю выпить чаю. Вы не против?

Не против.

— Я сейчас, — сказала Зинаида Захаровна. — Пять минут!

Зинаида Захаровна удалилась.

Я разглядывал богатыря и пытался вспомнить Макария Ингирьского. Богатыря помнил, Макария нет. Вполне может, что за семнадцать лет открылись свежие исторические сведения и Макарий Ингирьский воссиял на небосводе славянской медиевистики новой звездой…

Появилась Зинаида Захаровна. Перед собой она катила сервировочный столик с различными припасами преимущественно рыбного происхождения: балыки разных видов — слабосоленая семга, копченый муксун, нельма и ледяная, палтус, рольмопсы и маринованная скумбрия, икра, кальмары, креветки и мидии. Оливки, сыры, зелень. Хлеб. Чугунная сковородка под чугунной крышкой. Помимо закусок на столике располагались напитки: коньяк, виски, водка. Я вскочил, чтобы помочь, Зинаида Захаровна помощь приняла.

Мы устроились на диване. Есть действительно хотелось, Зинаида Захаровна сняла крышку с кастрюльки, пояснила:

— Караси в сметане. Рита готовила. Знаете, Рита чудесно готовит. А ее муж… Как бы это сказать… увлеченный рыбак.

Рита готовит. Муж-браконьер. Караси… Два карася на тарелку. Годунов-сайз.

— Он знает дальние озера, так там еще остались царские…

Караси красноперые, квадратные, с толстыми мясистыми спинами, ныне вытеснены вульгарным белым карасем, костлявым и невкусным, старый имперский карась отступил, его не встретишь ни в Галиче, ни в Чухломе, но муж Риты знает нужные места.

— Может, вы нам немного нальете? — спросила Зинаида Захаровна. — Для аппетита.

— Не знаю…

— Мне коньяк.

Я открыл бутылку и налил Зинаиде Захаровне коньяка. Себе виски. Отличный островной скотч, шестнадцать лет.

— Давайте выпьем за… — Зинаида Захаровна на минуту задумалась. — За…

— За встречу, — пришел я на помощь.

— За встречу!

Мы выпили.

Скотч был хорош. Разумеется, первый глоток не дает полного представления, спирт обжигает, и несколько секунд чувствуешь только его, но паршивый виски от настоящего я отличать не разучился.

— Вот.

Зинаида Захаровна поставила бокал на подоконник дивана и выудила из кармана зеленую обрезиненную флешку.

— Что это? — спросил я.

— Книга. Ваша будущая книга.

Я сделал второй глоток. Рецепторы уже подготовлены и теперь чувствуют вкус. Вкус, признаться, отличный. Старая дымная айла с кленовой сладостью в финале.

— Это материалы, — уточнила Зинаида Захаровна.

— Материалы?

— Да.

Макарий Ингирьский оценил бы айлу. Зинаида Захаровна круговым движением кисти пустила по стеклу бокала ножки, ознакомилась с ароматом.

— Насколько я поняла, вы испытываете некоторые затруднения с материалами, — Зинаида Захаровна отпила коньяк. — Это так?

— В известной мере. Что, впрочем, неудивительно — ведь прошло столько лет.

— Да… Свидетелей не осталось, люди разъезжаются… Мы все очень надеялись на комбинат, а потом… Вы не представляете, что тут у нас было!

Третий глоток. Дымный виски лучше играет, если его придержать, откупорить бутылку, отпить, допустим, четверть, выждать недельку, и тогда вкус раскроется полнее.

— Народ тогда озверел, — Зинаида Захаровна сочувственно покачала головой. — Бросали дома и бежали. И пьянство… Везде пьянство закончилось, а у нас началось. Наркотики — прямо в школе ловили. Сколько отравились, сколько сгорели, сколько перерезали друг друга…

Зинаида Захаровна отпила из бокала.

— Больницу закрывали, — сказала она. — Вы представляете, до чего мы докатились? Люди умирали от инфаркта — их до приемной не успевали довезти! Да что там — от аппендицита умирали! Мне пять лет понадобилось, чтобы восстановить отделение… У нас тут битва… настоящая битва.

Зинаида Захаровна допила коньяк. Я допил виски.

— Налейте еще, Виктор, — попросила Зинаида Захаровна. — Я сегодня устала. То есть я давно устала, я устала как собака…

Я налил коньяк Зинаиде Захаровне и виски себе.

— Виктор, а если серьезно, — Зинаида Захаровна поглядела на меня поверх бокала. — У вас там ничего не слышно?

— Как сказать…

Все-таки превосходный виски, не прошло и получаса, а заиграл, прорезались сахар и абрикос.

— Этот вопрос обсуждается, — ответил я. — Продолжаются консультации на самом высоком уровне.

— Да, я слышала про это. Надеюсь, весьма надеюсь!

— Планы такие есть, — подтвердил я. — А что на флешке?

— Планы, отчеты, статистика.

— Зачем статистика? — не понял я. — Зачем планы?

— А как иначе? Для книги. Здесь информация за последние пятнадцать лет. Все про Чагинск.

Коварство односолодового скотча, он ходит на мягких лапах, немного, всего пара шотов, и начинаешь воспринимать действительность с сомнением.

— Видите ли, Зинаида Захаровна…

Я быстро допил скотч и налил еще. Бокал успел нагреться и засалиться от рук, я предпочел бы свежий и прохладный, но налил так.

— Мы, Зинаида Захаровна, пишем другую книгу, — продолжил я. — Я же вам говорил при встрече.

Хороший глоток. За Макария.

— Вероятно, да, говорили, — Зинаида Захаровна смотрела в бокал. — Знаете, в связи с этими нашими… сложностями, я седеть начала… А мост? Вы не представляете, сколько я вытерпела из-за этого моста, голова кругом… Мне пришлось строить запасной!

Очень хороший глоток.

— Это непростой вопрос, — сказал я. — Сначала мы рассматривали книгу как определенный шаг…

Я сделал еще один хороший глоток, скотч ударил в нос, выдавил слезы. Без скотча никак.

Зинаида Захаровна понимающе улыбнулась.

— Виктор, мы в администрации несколько лет обсуждаем эту возможность, — сказала она. — Да, у нас есть определенные сложности, однако в целом Чагинск выходит на новый виток.

— Это безусловно, — согласился я.

Я попробовал карася. Честно говоря, это был самый вкусный карась в моей жизни. Абсолютно без костей, мягкий и удивительная корочка, жалок сибас пред карасем.

Прочая рыбная составляющая оказалась тоже на высоте, так что некоторое время я ел. Есть рыбное после виски — безусловный дурной тон, но есть хотелось очень. Зинаида Захаровна глядела на это с одобрением. Себе она позволила небольшой бутерброд с анчоусом и выковыряла из своего карася жареный глаз.

— Вы, Виктор, совершенно правы, — сказала Зинаида Захаровна. — Книгу надо написать, в этом ваша задача как человека, как художника.

— Да, но я собираюсь… писать про другое.

— Я бы на вашем месте не торопилась отказывать, — сказала Зинаида Захаровна. — Писать про другое может каждый дурак, это во‑первых, пусть Роман пишет про другое. А во‑вторых, вы еще не выслушали наших предложений по поводу гонорара.

Я улыбнулся.

— Могу заверить, это заманчивое предложение, — Зинаида Захаровна улыбнулась в ответ.

Зубы хорошие. Металлокерамика. Блестящая. Миллион каждая челюсть.

— А в‑третьих… Мне кажется, что написать книгу про Чагинск — это в некотором роде ваш долг.

На Зинаиде Захаровне был строгий костюм, юбка, блузка, пиджак, из-под расстегнутой блузки торчал краешек фиолетового бюстгальтера. Интересный выбор.

— Перед кем? — спросил я.

— Перед родиной. Насколько я знаю, Виктор, вы родились в Чагинске.

Чагинск, восемь тысяч сто сорок семь жителей, не считая гидрологов.

Я выпил еще.

— Ваша бабушка — почетный горожанин, — сказала Зинаида Захаровна. — Она прожила здесь почти восемьдесят лет.

Чагинск. Восемь веков интенсивной истории. Как в капле воды, в ней отразилась непростая судьба нашей страны. В годы подъема Княжьего Погоста и Галича Мерьского север сей земли был дик, безначален, безлюден. Топь, урман да овраги, слепая мошкара и злющие куны, волки размером с телка, острорылые черные медведи, тайный народ чудь, белобрысые, полуслепые, но знающие толк в добыче болотного железа, ватаги засечных мастеров летом и монгольские отряды по рекам зимой.

— Ваш дед родился и жил здесь, — сказала Зинаида Захаровна. — В километре отсюда железнодорожная платформа, откуда его отправляли на фронт. Как и моего деда.

При Василии Третьем в этот дикий край прибыл иеромонах Макарий. Он вез с собой святые чудотворные мощи и намеревался пройти с ними по северным земелям, совершить чудеса и явить знамения. Доподлинно неизвестно, какие именно мощи помещались в ковчеге, однако сила их была велика — ковчег указывал в глубине земли ледники, не таявшие даже в июле, ковчег знал поляны, где росли целебные травы и ручьи, где водились жемчужницы, родившие жемчуг овальный и розовый. Под Соколиной горой ковчег отворил устья восьми солевых источников, изгнал вепря, одолевавшего землепашцев, и излечил лихоманку у Галичского воеводы. А в одном месте, прямиком посреди леса, ковчег пристал к земле, и его не могли сдвинуть три лошади, и так продолжалось семнадцать дней.

— И твой дед не вернулся сюда, в этот город, — сказала Зинаида Захаровна. — Как и мой дед…

Однажды на переправе через Ингирь лошадь Макария оступилась и упала, ковчег с мощами унесло по течению, и паломники не смогли его догнать. Макарий бежал по берегу, плакал и молился, чтобы ковчег уцелел, однако река вдруг стала быстрой и глубокой, и ковчег утонул. Макарий в отчаянии поклялся, что скорее сроет ближайший холм, чем сойдет с места до того, как мощи будут вновь обретены. Макарий копал холм семь лет, и с каждым годом яма увеличивалась. Через семь лет река взволновалась, и на поверхности вод показался ковчег со святыми мощами, его несли на спинах три огромные рыбы с шипами на боках и на щеках, так мощи были обретены вновь. А холм, против которого это случилось, назвали Чагина гора.

— Мне кажется, их память заслуживает книги, — сказала Зинаида Захаровна. — Как вы думаете, Виктор?

— Да, безусловно. Их память заслуживает.

Я обновил скотч. Зинаида Захаровна коньяк.

— Ваше здоровье! — сказал я.

Мы стукнулись бокалами и выпили.

Макарий продолжил свой северный ход, а по завершении его сопровождал мощи в лавру и вернулся на Ингирь нескоро, в год Воцарения. Он пришел к Яме и остаток жизни посвятил великому копанию. Каждый день он копал Яму дубовым заступом, а в дни великих праздников голыми руками…

— Виктор, вы меня не слушаете? — спросила Зинаида Захаровна.

— Что? Нет, разумеется, слушаю.

Макарий Ингирьский копал Яму тридцать лет, сам жил в земляной норе рядом. Купцы, тянувшие по Ингирю соляные барки, останавливались возле Ямы переночевать, поесть ухи и поговорить с Макарием. Прибыв в Галич, солевары докладывали, что отшельник молчит, питается землей и рыбьими головами, но непонятным образом не стареет и не болеет, более того, может излечивать прочих. У одного из чумаков от лямки и гребли набухла кила, Макарий привязал несчастного к своему заступу, и к утру кила убралась. Скоро к Макарию потянулись недужные за здоровьем и здоровые за знанием будущего, слава о нем достигла Владимира, Суздаля, Ростова, Новгорода и западных княжеств, и к Яме влеклись многие, не только по реке, но и пешим ходом, прокладывая тропы через тайгу. Они селились вокруг Ямы и вдоль берегов, ловили ершей и собирали в кисеты выкопанную землю, чтобы потом продать ее по весу серебра.

Отшельник был строг и молчалив, страждущих он лечил заступом и закапыванием, а тем, кто хотел видеть будущее, отправлял копать свои ямы. Многие копали, многие видели.

Так продолжалось еще десять лет. Большая Яма становилась шире и глубже, Макарию приходилось резать песок заступом и таскать его наверх в бадье, помощников же Макарий к копке решительно не допускал.

В один из дней копатели явились к Яме, рано, как всегда с рассветом, и не нашли ни заступа, ни Макария. Перепугавшись, что стены Ямы осели и похоронили Макария, они прыгнули и стали копать и искать его в песке, но песок не поддавался, он стягивался со стен, заполняя Яму, и сколько бы они ни старались, достать Макария не получилось.

Написали во Владимир, и епископ велел считать Макария вознесенным и основать на месте сего события обитель, и вскоре на месте Ямы был, как полагается, заложен Макарьево-Ингирьский монастырь.

— Вы, Виктор, связаны с Чагинском гораздо сильнее, чем вам представляется, — улыбалась Зинаида Захаровна. — У вас получится прекрасная книга, я это предчувствую…

— Возможно… Это надо обдумать…

Был основан монастырь, а чуть ниже Чагиной горы учредили острог для обороны обители, защиты паломников и организации власти, ибо на глухие мерьские леса надвинулись тени великой крамолы.

Про тени великой крамолы мне понравилось.

— Обдумайте, — сказала Зинаида Захаровна. — Всякий вопрос требует серьезного обдумывания…

То тут, то там встречались по Ингирю лиходеи, увернувшиеся от переборов людишек, промышлявшие татьбой и нищенством и гниющие заживо от того, что их записали в синодики и отпели еще при жизни. В болотах прятались бежавшие от псковских и новгородских кромешных походов чернокнижники, гилевщики и живорезы; шептали, что видели здесь людей самого Андрея Курбского, великого изменника, бежавшего в Литву, из тех, кого не успели утопить по нужникам и повесить на воротах, скрывались здесь, в запутанных сетях рек и притоков, в своих сырых землянках они правили ножи измены, писали змеиной кровью подметные письма и варили зелье грядущей Смуты.

Макарьевско-Ингирьский монастырь вопреки своему расположению в дебрях довольно быстро приобрел состояние и успех. Сюда охотно отправляли на вразумление ненадежных удельных князей, опальных бояр и постылых боярских жен, и эти люди, привыкшие жить в культуре, принесли культуру с собой: банные привычки, фряжские вина, греческие кушанья и французские блохоловки, венецианские стекла. В монастыре быстро составилась библиотека и достаточный распорядок блюд, в кельи стремились состоятельные богомольцы, а над Ямой Макария совершались чудеса исцеления и прозорливости.

— Понимаете, каждому городу нужна история, — говорила Зинаида Захаровна. — История, традиции, гимн…

В Смуту по Ингирю пошаливали. Путь из Нижнего на Ярославль оказался перебит, торговые и прочие люди сидели по городам, опасаясь польских отрядов, казаков, беглых стрельцов, шаек бродяг и ушкуйников, мир распался, и каждый стал сам за себя. Небеса, отвращенные тяжестью человечьих грехов, отдалились, и солнце стало меньше вдвое и втрое холоднее, его лучей не хватало, сырость сгноила травы, а спорынья пожрала хлеб.

Из земли вылупились небывалые ктыри, они разоряли борти и портили скот, выпивали глаза кур и коз, люди боялись засыпать и сходили с ума. Явились многие знамения, по большей части зловещие, и события, зловещие не менее. Стены Макарьевского монастыря покрылись черным мхом, а среди монахов приключился хохотун, поветрие не столь губительное, сколько возмутительно неприличное. Некоторые видели, как сам Макарий Ингирьский ходит и плачет по лесу, другие находили на скалах в верховьях реки чертовы резы народа чудь, а третьи видели и саму чудь, как полагается зобатую и белоглазую. Настоятель, взирая на творящееся разорение, провозгласил наступление последних дней, объявил отпущение душегубам и отворил подземелья.

— …А потом еще литовский отряд — они напали на Чагинский острог, разорили монастырь, а монахов закопали в Макарьевской Яме, — сказала Зинаида Захаровна. — Богатая история, богатая, мы оглядываемся на нее с уважением… Но в то же время с уверенностью смотрим в будущее. Кстати, я посоветовалась с сотрудниками, и мы решили, что именно вы должны стать автором нового гимна нашего города.

— Я?!!

Скотч более чем коварен.

— Именно вы, Виктор!

Перед моим содрогнувшимся внутренним взором возникла оранжевая фигура поэста Уланова. Он давно хотел сочинить подходящий гимн. От темного прошлого, через огненное настоящее, к светлому будущему, рука об руку, утенок и бульдог.

— Мне кажется, это… — сказал я. — Перспективно.

— Я как раз об этом и говорю — о перспективах! Знаете, пять лет назад мы приглашали археологов на старое городище, тут рядом, буквально двести метров.

Зинаида Захаровна указала бокалом.

— Дело в том, что в областном правительстве возникла идея создать в губернии пояс альтернативной и возобновляемой энергетики, и Чагинск предполагается в качестве пилотного объекта! На возвышенности вдоль реки…

Зинаида Захаровна указала бокалом, отпила.

— Здесь должны поставить три ветрогенератора. Но археологи нашли на берегу стоянку…

— Макарий Ингирьский? — уточнил я.

— Нет, еще до него. Неолит, керамика… Конечно, на масштабные раскопки нужны средства, а в нашем бюджете волки воют…

— Чрезвычайно прискорбно, чрезвычайно.

— Мы не отчаиваемся! Если сведения о неолите подтвердятся, то к Чагинску возникнет закономерный интерес. Нам, Виктор, нужен новый имидж — сплав старины и новации, традиций и технологий. И ваша, Виктор, помощь нам весьма пригодится, вы же понимаете…

Зинаида Захаровна замолчала, тяжело разглядывая бокал. Сочинить гимн Чагинска, книгу про Чагинск, у меня здесь корни, а на флешке есть материал про Макария Ингирьского и его великую Яму.

— А куда делся памятник? — спросил я. — На Центральной площади?

— Памятник? Это надо спросить у предыдущей администрации. Мы до сих пор судимся с мастерской, но…

Зинаида Захаровна щелкнула языком.

— Но надежд особых не питаем. Им не заплатили за работу, деньги вывели, впрочем, сейчас это не важно — памятник в большой степени разрушен. Однако мы думаем над его восстановлением. У меня есть эскизы, кстати… Не хотите посмотреть?

— Пожалуй…

— Тогда я сейчас.

Зинаида Захаровна удалилась, я выпил, Зинаида Захаровна вернулась с папкой и с новыми бутылками. Коньяк, бурбон, ракия, вазочка со льдом. Я бурбон не люблю и никогда со скотчем не мешаю. То есть не мешал никогда прежде и уж тем более никогда не осквернял напитки льдом, но принесенный бурбон оказался весьма редким восьмилетним сортом. Я решил его попробовать, плеснул на полпальца. А Зинаида Захаровна налила себе не коньяк, а ракию.

— Вильямовка, — пояснила Зинаида Захаровна и качнула бокалом. — Если хорошенько охладить и добавить лед… песня! Будем здоровы!

Мы чокнулись.

— Мне кажется, новый памятник лучше.

Зинаида Захаровна протянула папку. Бурбон оказался на высоте. Я рассчитывал на большее, но все равно неплохо, ацетон слабым послевкусием не бьет в нос, градусы чувствуются умеренно, привкус жженого дуба, напротив, вполне отчетлив. Зинаида Захаровна хлопнула вильямовку залпом. Судя по грушевому запаху, ракия качественная. Я отхлебнул бурбона еще и открыл папку.

Проект памятника Макарию выглядел монументально. Макарий сидел верхом на лошади, а сама лошадь сливалась со скалой, казалось, что Макарий вырастает прямиком из камня, и вообще, кентавр Макария и гранита, состоящий из грубых углов, в руках меч; пахло грушей, я решил попробовать вильямовку. Когда-то в Белграде я пробовал вильямовку и уху из сома…

— Вот и правильно, — поддержала меня Зинаида Захаровна. — Но обязательно добавьте лед…

Я добавил лед. Это действительно раскрыло вкус вильямовки, грушевый аромат повис над нами ощутимым облаком.

— Ты обязан написать книгу, — сказала Зинаида Захаровна. — У тебя нет другого выхода! В прошлый раз ничего не получилось, но в этот все будет иначе, ты уж мне поверь. Назвать ее надо… Надо ее хорошенько назвать… У тебя есть варианты?

— Я рассматривал несколько…

— А ты не хочешь еще кое-что посмотреть?

Я не успел отказаться, Зинаида Захаровна включила телевизор и принялась перебирать настройки.

— Такого смешного ты еще не видел, — приговаривала она. — Все, что в Интернете напихано — ерунда, а вот тут смешное так смешное!

Зинаида Захаровна запустила воспроизведение.

Река, похоже что Ингирь, но в нижнем течении — шире в два раза и вода седая, утро и рыбаки на глиняном пляже. Рыбаки тащили сети, а в них колыхалось нечто большое. Сети шли едва, а когда поплавки выправили на мель, стало видно, что в сетях человек.

«Ихтиандр завяз», — сказал один из рыбаков, остальные засмеялись. Мэр Механошин. Его было сложно узнать, я догадался, что это мэр исключительно из контекста.

— Сейчас самое смешное начнется, — пообещала Зинаида Захаровна. — Сейчас!

Действительно, началось смешное: рыбаки достали Механошина на глиняный берег, и теперь мэр барахтался в глине среди тины и некрупной плотвы. Совершенно голый, но при этом в резиновых ластах.

«Водяного поймали», — сказал рыбак.

«У него что, нет члена?» — спросил другой.

«Это же Ихтиандр».

Зинаида Захаровна засмеялась.

А Механошин заревел с необычайной пронзительностью, примерно как старый морж. И выглядел он примерно так же, в серой глине, морщинистый, пузатый и глупый, с искренней болью в голосе, Ихтиандр, сын прорухи, все-таки накрепко укоренен в русском архетипе.

— Мне кажется, судьба к Александру Федоровичу была… — Зинаида Захаровна подняла бокал.

— Иронична, — закончил я.

— Чрезвычайно точно сказано!

Зинаида Захаровна выключила телевизор. Мы выпили.

— Давайте обсудим перспективы, — сказала Зинаида Захаровна. — Поверьте, Виктор, вы не пожалеете.

— Я подумаю, — сказал я. — Конечно, в сложившейся ситуации…

Зинаида Захаровна резко обхватила меня за плечи и прищемила верхнюю губу своей металлокерамикой, а потом вцепилась в язык. Это произошло так неожиданно, что я не успел оказать осмысленное сопротивление, Зинаида Захаровна стремительно наступила, и я уселся на диван.

— Но…

Договорить не успел, Зинаида Захаровна опять начала целоваться, целовала примерно минуту. Я ответил. Сугубо из вежливости, когда тебя целуют так интенсивно, глупо сидеть истуканом, Зинаида Захаровна могла подумать, что меня смущает ее возраст, ну и что я…

Кажется, Зинаида Захаровна брилась, верхняя губа у нее была шершавая.

— Зинаида Захаровна…

— А вот был такой случай, — Зинаида Захаровна слегка отодвинулась. — Как-то раз Макарий, еще когда он боярином служил, возвращался по улице домой…

Зинаида Захаровна облизала губы.

— Идет, значит, Макарий, идет, а из подворотни бык — шмырк!

— Из подворотни?

— Ну, из переулка, какая разница…

Зинаида Захаровна вздохнула. Вильямовка и коньяк составили весьма оригинальный аромат, не неприятный, скорее, выразительно домашний.

— Так вот, бык, одним словом. Озверевший такой бык. Это сейчас быки как моськи, а раньше как два теперешних…

Зинаида Захаровна погладила мою руку.

— Макарий хотел обойти, а бык всю дорогу заступил и говорит… и говорит…

Зинаида Захаровна положила ладонь мне на колено.

Хотя бы телефон. Пусть зазвонит телефон. Роман. Федор. Вайатт Эрп. Но связи не было.

Телефон не зазвонил.

— Не пущу, говорит…

Зинаида Захаровна шершаво лизнула меня в шею.

— А Макарий ему и отвечает… — Зинаида Захаровна продолжила. — То есть он не стал ему отвечать, он его схватил… Вот так!

Зинаида Захаровна игриво взвизгнула. Взвизгнула и схватила. Я задохнулся от оригинальности, а Зинаида Захаровна снова принялась целоваться. Не разжимая.

— А ты шалун, Витенька! — шептала Зинаида Захаровна, усугубляя хватку. — Ты мне нравишься, Витя, нравишься…

К такому я оказался не готов абсолютно, Зинаида Захаровна же не терялась. И я начинал понимать, что вырваться вряд ли удастся, едва я пытался пошевелиться, Зинаида Захаровна сжимала пальцы.

Опыт. Зинаида Захаровна определенно имела опыт в подобных упражнениях, сжимала и отпускала так ладно, что вскоре я ощутил постыдный энтузиазм.

— Витенька…

Прошептала Зинаида Захаровна со страстью.

— Зинаида Захаровна, может…

Я не договорил, она разжала пальцы, соскочила на пол и стала лихорадочно стаскивать с меня штаны, однако слегка замешкалась с ремнем. Я в ответ попытался расстегнуть на ней блузку, но Зинаида Захаровна сама стянула ее через голову.

Бюстгальтер был действительно фиолетового цвета. Скорее, черничного, я сдернул его и укусил Зинаиду Захаровну за грудь. Зинаида Захаровна скрипнула зубами, навалилась и… замерла.

— Не могу в тишине, — сказала Зинаида Захаровна. — В тишине… не так.

Зинаида Захаровна остановилась и, чуть свесившись набок, дотянулась до пульта. Она попыталась включить телевизор, но заблудилась в настройках, входила то в звук, то в контраст, то в настройки вайфая.

Я почувствовал, что мой энтузиазм стал иссякать, видимо, ощутила это и Зинаида Захаровна, она принялась двигаться, не отрываясь от пульта, и закончилось это неловко — она нажала на неправильную кнопку, и включился ролик с Механошиным, причем в самом пронзительном месте.

Механошин лежал на песке, голый и опутанный сетями. Рыбак сказал про Ихтиандра, другой про член, рыбаки засмеялись, Механошин завыл. Зинаида Захаровна хихикнулала и уронила пульт на пол, теперь дотянуться до него возможности не было; она закрыла глаза и продолжила упражнение, не только вертелась, но и слегка подпрыгивала, скрипела зубами, с таким натиском я не сталкивался довольно давно, сам же я, оглушенный скотчем, чувствительность практически утратил.

Ролик с казусом Механошина, похоже, переключился на репит, он должен был закончиться, но длился и длился — рыбаки вновь тянули сети, и вновь в них оказывался бывший мэр Чагинска, он ворочался в грязи и в сорной плотве и выл. А мне казалось, что этот вой неким образом будоражит Зинаиду Захаровну — во время воя она характерно напрягала поясницу и закусывала губы, так что я стал подозревать, что ролик про Ихтиандра был включен не случайно.

Зинаида Захаровна старалась, движения ее становились собраннее и короче, в них ощущалась уверенность и многолетнее знание предмета, я же начинал опасаться, что мои тазовые кости не обладают достаточной горизонтальной упругостью. А еще я не мог отделаться от ощущения, что Макарий тут не просто так, что в его голове под шлемом укрыты камеры и микрофоны, он видит, он слышит, о, Зинаида Захаровна…

В сущности, это было не так уж и безобразно. Зинаида Захаровна для своих годов в приличных кондициях, крепка и в пропорциях, да. Макарий смотрел на нас, как мне показалось, одобрительно. Макарий, монах сожженного степняками монастыря, с Макарием явились трое послушников, у них был мешок овса и лошадь, они ехали на лошади по очереди, а Макарий стремился пешком и нес ковчег. Ковчег был сколочен из дерева и окован железными полосами, размер небольшой, Макарий легко мог нести его под мышкой. Спутникам нести ковчег Макарий не доверял, равно как не позволял грузить его на лошадь. Когда Макарий спал, положив голову на ковчег, послушники шепотом спорили, зачем сюда пришел Макарий. Один из послушников полагал, что Макарий собирается нести свет Писания народу чудь, спрятавшемуся в земле. Если стучать по соснам, то чудь, живущая среди корней, услышит и выйдет посмотреть, кто их беспокоит, и тогда Макарий достанет ковчег и его силой обратит язычников к прави. Другой послушник утверждал, что Макарий, конечно, обратит чудь, если она подвернется под руку, но основная его задача — разбойники. Как известно, из разбойников получаются самые неистовые праведники, Государю же в трудные времена нужна вся праведность, какую только можно сыскать. Третий же послушник не сомневался, что цель Макария хоть и близкая, но иная. Ведь именно сюда, спасаясь от огня и топора святого Стефана Пермского, бежал нечестивый волхв Пам, и здесь же, среди мхов и буреломов, его последователи пестовали свою излюбленную скверну. Макарий же послан не с миром, но с мечом, да, Зинаида Захаровна, нам понадобится вся праведность мира, он послан с мечом…

Зинаида Захаровна коротко проныла и замерла, сжав колени. Все. А я не все, я попытался двинуться, но Зинаида Захаровна неожиданно отвалилась в сторону и убежала. Я остался один на диване, мэр Механошин и рыбаки стали заходить на семнадцатый круг, я осознал, что финишную ленту мне, похоже, сегодня пересечь не суждено. Я пытался собрать мысли, но смог лишь натянуть штаны, что, впрочем, тоже было неплохо.

Механошина снова тащили из Ингиря, мэр снова мычал, я попытался найти пульт, но он окончательно завалился в диван. Зато я наткнулся на скотч, еще полбутылки, это оказалось кстати. Более чем кстати — я вытащил зубами пробку и сделал хороший глоток. Одеревенение, похоже, захватило весь организм — вкуса я не почувствовал.

Появилась Зинаида Захаровна. Она успела переодеться в шелковый халат и прихватила бутылку шампанского и фужеры.

Механошин заревел снова, Зинаида Захаровна выключила телевизор вручную.

— Все-таки жизнь непредсказуемая штука, — сказала она. — Сегодня ты мэр перспективного города, завтра в сетях и чешуе и полный лишенец…

— Угар муниципий, — сказал я. — От этого не спастись.

— Это точно. Ты как? Бледный…

— Это было необыкновенно, — сказал я. — Это… неожиданно…

Зинаида Захаровна поставила фужеры и теперь открывала бутылку.

— Интересный новый опыт, — сказал я. — Волнующий. Необыкновенный.

Шелковый халат меня смущал, я начинал опасаться, что Зинаида Захаровна рассчитывала на вторую серию.

— Давай выпьем за это! За новый опыт!

Зинаида Захаровна хлопнула пробкой и разлила шампанское по фужерам.

— За сегодняшний вечер!

— За прекрасный сегодняшний вечер, — согласился я.

Хотя вполне себе продолжался день. Возможно, это намек…

Мы чокнулись и выпили. Судя по этикетке, шампанское было неплохое, однако и его вкуса я не почувствовал, одни пузырьки.

Зинаида Захаровна откинулась на спинку дивана.

— Люблю шампанское, — сказала она. — Шампанское всегда хорошо после…

— Я тоже люблю.

Зинаида Захаровна выпила, поглядела на меня с сочувствием.

— Я устала. Как я устала, Виктор, ты себе не представляешь… Ты, кстати, чем занимаешься? Ты писатель? Извини, забыла…

— Да… писатель, — сказал я. — Но, сама понимаешь, этим сейчас сложно заработать. У меня фирма… Я организую корпоративные мероприятия.

У меня еще фирма. И вроде… проблемы в этой фирме. Некто Луценко… Есть Луценко, который проколол руку алюминиевой вилкой…

— И небольшое издательство, — сказал я. — Издаю поэзию, детские книги, философию…

— Отлично! — обрадовалась Зинаида Захаровна. — Ты сам напишешь книгу про Чагинск и сам же ее издашь!

— Возможно…

— А я тебе помогу, — пообещала Зинаида Захаровна. — То есть мы можем вместе ее написать… В тандеме!

Я удержался, а хотелось неприлично икнуть. В тандеме. Зинаида Захаровна продолжала меня удивлять, я недооценивал эту женщину, а она хочет книгу в тандеме. И чтобы фотография на четвертой страничке и благодарности на второй, и имя на обложке.

— Интересная мысль, — сказал я.

— Правильная мысль! Выпьем за эту мысль! Выпьем за сотрудничество!

Зинаида Захаровна выпила. И я выпил. Зинаида Захаровна поправила задравшийся халатик.

— Вы знаете, мы сейчас работаем над газом, это очень важно… Они говорят «мост, мост», а зачем нам этот старый мост, если есть Новый? А что мы все так цепляемся за это старье? Мы им предлагаем развитие, газификацию, доступный Интернет, а они все про мост… Ты бы знал, чего мне стоило провести сюда трубу…

— Я не видел трубы.

— Через три года, — Зинаида Захаровна проиллюстрировала пальцами. — Через три года будет труба. И это не всем нравится, есть некоторые люди… деструктивно настроенные… Прямо скажем, козлы…

— И кто они? — спросил я.

— А…

Зинаида Захаровна отмахнулась, я обновил ее шампанское. Чокнулись.

— Некоторые… силы…

Зинаида Захаровна ухмыльнулась.

— Саруман. Ты его знаешь, Сарычев. Наше чучело заигралось в барина…

— Ну, это естественно…

— Это естественно, — согласилась Зинаида Захаровна. — Но он же краев не видит! Если за линию посмотреть, там леса-то не осталось, делянка на делянке… Это скоро нельзя будет скрыть…

— И воды нет, — пожаловался я. — В колонках нет воды.

— Я же говорю — чучело, — пояснила Зинаида Захаровна. — Осушает болота, а вода из холма уходит — насосы ее уже поднимать не могут…

Зинаида Захаровна неловко возвысила бокал.

— Давления в системе не хватает. Будем жаловаться, будем насосы новые ставить…

Зинаида Захаровна выпила, стукнувшись хрусталем о зубы.

— Я с ним пыталась по-человечески, а он только смеется… Только смеется… А ничего смешного тут нет, весь город катится… Катится, не выкатится…

Я вдруг понял, что Зинаида Захаровна пьяна. Не выпила чуть больше, чем следует, нет, пьяна до скорой потери координации. Гораздо сильнее, чем я, я пьян умеренно, в нашем возрасте алкоголь… Надо было сначала шампанское, а потом скотч и коньяк, вильямовка — темная карта, непонятно, как сыграет… сыграла… как быстро все получилось.

— Как я устала…

Зинаида Захаровна закрыла глаза и засопела. Макарий Ингирьский возвращался по улице домой, а навстречу ему струился Котик Жо. Не разошлись.

— Зинаида Захаровна! — позвал я. — Вы спите?

Не ответила.

Я подышал на пальцы, ухватил пальцами волос на затылке градоначальницы, выдернул. Куда его… Ободрал с горлышка шампанского золотистую фольгу, свернул кулечек, спрятал волос Зинаиды Захаровны туда. Одного мало. Она всю жизнь жгла прически химией, вероятно, в ее волосах уже не осталось никаких ДНК или они разбавлены до такой степени, что по ним ничего не определишь. Поэтому на всякий случай я выдернул еще два волоса, завернул в фольгу, спрятал ее в карман и подумал, что это мог быть парик. Зинаида Захаровна вполне могла носить парик. Я решил проверить, не парик ли, набрал в горсть волосы Зинаиды Захаровны.

Она очнулась.

— Ты что это?

Кажется, не парик.

— Можно, я буду звать тебя Зизи? — спросил я в ответ.

— Можно, — сказала Зинаида Захаровна через некоторую паузу. — Мне нравится, меня так давно никто не называл…

Зинаида Захаровна сидела, откинувшись на спинку дивана, и пыталась дотянуться до бокала на подлокотнике дивана. Не получалось. Рука тянулась, а тело за ней не спешило.

— Меня так называл один… — сообщила Зинаида Захаровна. — Его… кажется, лейтенант…

Зинаида Захаровна замолчала, видимо, вспоминая далекого лейтенанта. А я чувствовал себя не очень пьяным, видимо, бутерброды с маслом и копченым муксуном согнали хмель, не пьяным, но очень усталым и слабым.

— Я вообще не хотела, — сказала Зинаида Захаровна. — Я не хотела…

— И я не очень-то хотел.

— Я не хотела заведовать клубом, — закончила Зинаида Захаровна. — Я ведь на гитаре играла…

Я попробовал подняться с дивана, но не смог. Бурбон. Бурбон догнал, поплыло… С бурбоном смешиваются чудесные фруктовые коктейли.

— Я заслуженный работник культуры, — поведала Зинаида Захаровна.

— Это проливает свет… на многие обстоятельства, — сказал я.

— Сегодня ты лейтенант, а завтра в чешуе, — вздохнула Зинаида Захаровна.

Я не очень понял, что она имела в виду. Зинаида Захаровна потрепала меня по щеке.

— Что?

— А ты, Витенька, хитрец… Хитрец, я вижу… И кобылка хитрая…

Зинаида Захаровна ухмыльнулась и облизалась. Мне эта ухмылка ничуть не понравилась.

— Хитрая кобылка, — повторила Зинаида Захаровна. — Вывернулась тогда…

Зинаида Захаровна вдруг изменилась. Постарела. Сразу на десять лет. Или больше. В лице словно расслабились все удерживающие его пружины, скосился рот, вылезли морщины, нос потолстел, а глаза спрятались в мешки, осмысленное выражением исчезло вовсе. Причем изменилось не только лицо — фигура расселась, отвисла кожа на руках, выступила холка, Зинаида Захаровна будто одновременно поправилась и похудела.

— Кто вывернулась? — не понял я.

Зинаида Захаровна приложила палец к губам.

— А ты словно не знаешь? Ты же все знаешь, ты сам там был, Витя. Вся чешуя блестит в броне… попрыгай лучше-ка на мне…

Зинаида Захаровна попрыгала на диване и подсела ближе.

— Ты же, Витенька, все понимаешь, ты же не дурачок… Или дурачок… Кто бы мог представить…

Она замолчала и стала смотреть в окно.

Окна от пола до потолка, коттеджного типа, дорогие. За окном цветы и трава, деревьев нет, есть луг, спускающийся к реке. Хорошо бы уйти в луг, в траву.

— Никто не мог представить! — всхлипнула Зинаида Захаровна. — Мы не виноваты! Мы все правильно сделали, как полагается…

Зинаида Захаровна схватила меня за запястья. Я попытался избавиться, но Зинаида Захаровна держала крепко, или я ослаб, все-таки… много слишком…

— …Мы же не для себя, для всех, чтобы было лучше… для города, для людей…

Зинаида Захаровна отпустила меня и укусила себя за руку.

— Надоело очень, — сказала Зинаида Захаровна. — Жили в дерьме, жили… надо было и дальше жить…

На коже выступила кровь, Зинаида Захаровна ошалело размазала ее по халату.

— Хотела как лучше… Как лучше…

Зинаида Захаровна разрыдалась. По-бабьи, взахлеб, со всхлипами, с дрожащими щеками.

— Мы сделали, как ему нравится, все как он любит… Но все не так получилось, эта сучка вывернулась, я не виновата, что она вывернулась…

Зинаида Захаровна тряслась, растирая и размазывая по щекам сопли.

— Но я все исправлю, — пообещала Зинаида Захаровна. — Я все доведу до конца… Никуда не денется, никуда эта сучка не денется, в этот раз доделаем…

Зинаида Захаровна протерла лицо подолом халата, взяла себя в руки.

— А он… он на нас даже не посмотрел… побрезговал… он побрезговал…

Тогда я сделал так. Налил еще скотча и выпил, глядя в перепуганные глаза Зизи, сказал:

— Я передам ему ваши претензии, — сказал я. — Можете не переживать.

— Нет! — закричала Зинаида Захаровна. — Нет, не надо! Витя! Я тебя прошу!

Толстые лодыжки. Неприлично толстые лодыжки, раньше я этого не замечал. Хотя я раньше и не смотрел на лодыжки Зинаиды Захаровны, а надо было смотреть, это был бы мне знак.

— Не надо ничего говорить! Да и говорить-то нечего! Давай лучше выпьем! У меня есть чудесная бутылочка!

Зинаида Захаровна утратила контроль над губами, они дрожали и кривились, уголок рта сполз вниз, мэр города Чагинска приобрела кошмарный вид; едва она удалилась из гостиной, я бежал.

Я рванул через цветы и траву в сторону реки. Я абсолютно не сомневался, что Зинаида Захаровна отправилась отнюдь не за бутылочкой. За ножом. Или за кистенем. За обрезом. У нее наверняка сохранился прадедушкин обрез, и патроны за сто лет не протухли. Молоток, не удивился бы молотку в руках Зинаиды Захаровны.

Цветов стало больше, трава выше, участок одичал, я продирался с трудом, запутываясь в стеблях. От приторной цветочной пыльцы закружилась голова, ноги ослабели, шея стала, как вермишель…

Из дома показалась Зинаида Захаровна. Она стояла на крыльце и осматривалась, я пригнулся и пополз сквозь траву на четвереньках, тяжело дыша и сдерживая кашель. Метров через пятьдесят я вырвался из травы и скатился в яму, на дно, в мусор, в прелую траву и пластиковые бутылки, попытался выбраться, но не сумел, ноги не слушались. Эта гадина мне что-то подсыпала, я в этом не сомневался, сука… Я попытался подняться, но не смог. Я лежал на дне и чувствовал, как отодвигается сознание, гаснет, тает.

Это был не сон. Я не отключился вовсе, но словно поднялся выше, точно лежал на верхней площадке двухсотметровой телемачты. Я лежал, наблюдая, как выцветает, а затем темнеет небо, как пересекают его следы аэробусов, как проклевываются звезды, как медленно, сияющими каплями ползут поперек спутники и набухают планеты, то ли Марс, то ли Венера, это тянулось, и тянулось, и тянулось, звезд становилось все больше, эфир стал прозрачен, небо засияло.

Захотелось пить. Я понял, что возвращаюсь, когда захотел пить.

Темно.

Пошевелил руками, затем ногами, перевалился на бок и, цепляясь за землю, выбрался из ямы.

Я сделал несколько неуверенных шагов, и наткнулся на плетень, на рогатки, опутанные выцветшими лентами, и прочитал табличку «Стоянка Ингирь‑3. Охраняется государством»; видимо, это был раскоп археологов, о котором рассказывала Зинаида Захаровна.

Почти ночь. Огляделся.

Дом Зинаиды Захаровны был темен, соседний тоже, со стороны дома Сватова слышалась невнятная музыка, женский смех и протяжная ругань Федора. Я испугался, что, если пойду мимо, Федор заметит и привлечет, кажется, у него в разгаре поминки, я не хотел быть вовлеченным в тризну по хорьку и повернул к реке. Надо попить.

Передо мной блестел травой пологий пустырь, спускавшийся к Ингирю, если направо — то РИКовский мост, если налево, то вдоль берега до старых картофельников, потом вверх по тропке… И искупаться, хорошо бы искупаться, отличная идея, смыть Зинаиду Захаровну.

Луна. Ингирь переливался бледно-лимонным светом, а за Ингирем не было ничего, ни огонька. Кое-как просматривались дальние опоры ЛЭП, уходящей к Кирову, мне показалось, что на изоляторах мачт пляшут огни Святого Эльма, на севере я увидел темные корпуса льнозавода. РИКовский выгибался в лунном свете, залив, образовавшийся на месте бывшего котлована, напоминал черную дыру, по другому берегу плелась ночная собака. Я сделал несколько шагов, оступился и упал, ударившись голенью о камень.

Грохнуло.

И тут же стало грохотать дальше. В небо над домом Федора с визгом взлетали огненные искры, набрав высоту, шары взрывались разноцветными букетами.

Бамц, бамц, бамц, прощальный фейерверк, Федор провожает в последний путь своего любимца, павшего от рук озверевших чагинских мещан.

Затошнило. Слишком резко двигался, в желудке взболталось и снова началось в голове. Фейерверк продолжал стрелять в небо, озаряя реку и окрестности разноцветными всполохами. Возле реки стояли темные фигуры. Разгородчики. Хотят подпилить РИКовский мост и сокрушить экономическую компоненту… Я почему-то вспомнил Остапа Вислу, и меня тут же вырвало. Отполз в сторону.

Болело сильно и все. Отдохнуть. Я устал и хочу отдохнуть, полежать здесь немного, подождать… Хорошо бы, чтоб сон… «Чагинск — город славы и подвига». Нормальные деньги, займет немного времени. Я могу легко написать это за месяц, кажется, шаги… Рядом одиноко бродила овчарка Маруся. Или Надежда Денисовна. Она могла идти… Возможно, она офицер ложи разгородчиков, шла на собрание, но случайно увидела меня в канаве. Или шла в новый ЗАГС. Пить…

Сильно хотелось пить.

Все-таки надо спуститься к реке. Потом…

Пластиковый стрекот. Жужжание электрических моторчиков. Красные огоньки. Пилот. Он послал за мной квадрокоптер. Но этот квадрокоптер слишком мал, он не сможет меня забрать, я стал слишком тяжел, сегодня не полечу.

— Сама мост подпилила, сказала, что нет моста, а когда на мост прислали деньги, все украла…

Снаткина.

— …А ему говорили — мажься. Говорили ему мазаться, а он смеялся — «как я на работу буду ходить намазанный? Должность у меня серьезная, там нельзя, чтобы намазанным». И не намазывался. А надо было, надо. Вот я тебе дала бабайку намазываться, а ты намазываешься?

У Аглаи тонкие лодыжки. Лодыжки могут рассказать про человека все, не может быть нравственного человека с толстыми лодыжками, люди с толстыми лодыжками пишут в газеты публичные доносы…

— Намазываюсь, — сказал я. — Я намазываюсь.

— И я регулярно намазываюсь, — заверил Роман. — Просто-напросто регулярно.

Глава 18. Поезд сквозь океан

Левая нога распухла до колена, сантиметра три не доползло. Кожа горячая и гладкая, к вечеру поднимется и до колена, может, и выше. И температура поднимется. Лодыжку дергало, и я не мог уснуть.

Во-первых, от боли.

Во-вторых, от алкоголя — слишком много быстрых углеводов.

В-третьих, Зинаида Захаровна. Стоило мне закрыть глаза, как я видел над собой ее колыхание и слышал ее звуки. А если не Зинаида Захаровна, то Механошин, я видел, как сети влекут Механошина к берегу, как рыбаки сомневаются, не Ихтиандр ли это и где его причиндалы, и что делать дальше; картина не выходила у меня из головы, я сочувствовал Александру Федоровичу и себе.

И по-прежнему хотелось пить. Я выпил почти полведра, а все равно хотелось.

Когда нога начинала болеть слишком сильно, я матерился и, представляя себя Ахиллесом, принимал анальгин. Его приходилось жевать, разбавлять слюной, глотать, пытаясь не поперхнуться, а эффекта хватало на двадцать минут, после чего нога начинала болеть снова.

Под утро слегка отпустило, но в туалет выйти все-таки не смог. Ноги хватало максимум на четыре шага, потом валился. Пробовал дойти трижды, ударился о стену и в койку возвратился уже ползком. После рассвета терпеть стало больно, и я решился было в окно, но передумал — глупо и дико. Мимо могла следовать Надежда Денисовна, могла вполне увидеть мой пассаж, я представил эту картину необычайно четко и передумал. А потом, ссать в окно неприлично. К тому же наверняка есть какая-нибудь примета, поссал в окно — отсохли уши, поссал в окно — надулся зоб.

Я терпел еще некоторое время, но вдруг понял, что можно сделать это в щель в полу. Щели были узкие, пришлось долго искать подходящую.

Это было позорно. После я отвалился на спину и стал жить с позором. По потолку ползла одинокая букашка, от этого мне стало нестерпимо жаль себя и тоже захотелось куда-нибудь заползти, чтобы не трогали, жить в орехе. Но я дополз только до койки, попытался в нее подняться — и сразу свалился обратно. Тошнило. Когда тошнит, лучше лежать на полу.

Устроился поближе к стене.

Холод. Вернее, озноб. Меня знобило, видимо, от ноги.

На вешалке куртка, докатился до куртки, сдернул, оборвав вешалку. Надел. Буду лежать.

На полу я уснул.

Наверное, уснул. Я терпеливо закрывал глаза, отгонял Зинаиду Захаровну и все-таки отогнал, но вместо моей внезапной подруги в голове начинали вертеться даже не мысли, а их обрывки, клочки, конфетти, я не мог ни за что зацепиться в этом снегопаде, внутри головокружения разворачивалось еще одно головокружение. Я перевернулся на живот и крепко приложился лбом к доскам пола, попытавшись остановить это вращение, но тоже не получилось. Но удалось отодвинуться от этого кружения внутри головы, отстраниться, я словно сосредоточился в части черепа, свободной от мыслей. Здесь было холодно и светло, мне нравилось в этой части. Но холод и свет продлились недолго, скоро постороннее стало просачиваться и сюда — сначала Рома, потом незнакомая баба, потом Снаткина. Приперлась Снаткина, я видел ее сквозь закрытые веки, она сидела на табуретке, раскачивалась и бормотала, глядя в стену. Это был сон, но когда я открыл глаза, понял, что нет — Снаткина сидела на табуретке возле стены.

— Доброе утро, — сказал я.

Снаткина протянула мне литровую бутылку с лимонадом ярко-зеленого цвета.

— Спасибо, — сказал я.

Бутылка холодная. Тархун. С детства ненавидел тархун, сладкая приторная дрянь, но сейчас он оказался весьма кстати. Я сделал несколько глотков.

— На вот еще…

Снаткина сунула в руку тубу с шипучим аспирином и три пакетика нимесулида.

— В бутылку все ссыпь и потряси.

Я скрутил крышку. Шипучий аспирин поломал пополам, запихал пять таблеток и весь нимесулид. Смешал и выпил.

— Через полчаса подействует, — пообещала Снаткина. — Это меня старый врач научил, от грыжи лучшее средство.

Но подействовало раньше, минут через пятнадцать. Ногу перестало дергать, и температура, похоже, слегка уменьшилась, и грыжа наверняка рассосалась, и напиток освежал и бодрил.

— Пить охота, — сказал я.

— Воды нет, — сказала Снаткина. — Зинка всю воду откачала. Опять подыхать будем.

— Думаю, скоро наладят, — предположил я.

— Она уже наладила. Возле военторга цистерну поставила, десять рублей литр.

Возле военторга. Я не помнил, где военторг. Наверное, за линией. Там торговали погонами и лампасами, там можно было купить ниппель. Точно, ниппель. Зачем здесь военторг?

— Охлопковы не из Чагинска, из Пруткова, а там урод на уроде, ты же знаешь.

— Да, — сказал я. — Знаю.

— Как в двадцать четвертом коммуну стали устраивать, дедка их дом продал, в телегу погрузился — и поехали в Сибирь. Он, баба и детей семь штук, не хотели в коммуне работать. Охлопков-то шил, в Пруткове много шитиков, думал, что в Сибири коммун нет, а шить всем надо. До Катуни дошли, стали там жить в Казачинском, сняли дом небольшой. А в двадцать девятом вдруг в Чагинск вернулись. То есть сам Охлопков не вернулся, а баба его вернулась и детей трое. Страшные все, худые, вшастые. Охлопков вроде от дизентерии умер, а где похоронили, неизвестно, может, сожгли — тогда дезинтерии боялись. И что с остальными детьми случилось — неизвестно, никто не говорил. А бабка Зинки…

Снаткина захлебнулась воздухом и минуту пыталась продышаться, сопя.

— А бабка Зинки с ума скоро сошла.

— Тут все сходят с ума, — заметил я.

— А я тебе про это и раньше говорила, рак и помешательство. Рак в мозги прорастает, вот люди и дурят. А бабка Зинки и сама по себе полубелая была, а как вернулась с Катуни… Ее в дурдом сразу сдали, потому что она молола… Говорила, что детей продала…

Снаткина замолчала, словно вспоминая.

— Да, так и говорила — продала. В дурдоме снова родила, от кого неизвестно, от дурака, наверное. А сама через год удавилась. Здесь все так… Здесь полгорода передавились, а Надюха оформляет, будто уехали, а они не уехали, их на новом кладбище в два слоя хоронят.

— Что?

— Мертвец на мертвеце, — Снаткина показала скрещенными пальцами. — По ночам закапывают, а Зинка и рада, Зинка всех ненавидит. Ее мать здесь по улицам гоняли, а ее саму в реке топили. Тебе там посылка пришла.

— Что?

— Посылка пришла.

— Где? — не понял я.

— На почте. Я за пенсией ходила, сказали, что тебя посылка пять дней дожидается.

Я сел.

— Лежал бы, — сказала Снаткина. — Пока опухоль не сойдет, не шевелись. Сухожилия так порвать можно. А посылку месяц хранят, никуда не денется.

— Мне уже лучше.

Я оперся о спинку кровати и встал. Нога ничего не чувствовала. Сделал шаг. Уже больно.

— Велосипед возьми, — посоветовала Снаткина. — Я выставила.

— Спасибо.

— А то лежал бы. Лежи себе.

— Прогуляюсь…

— Аккуратнее гулять надо, — сказала Снаткина. — Аккуратнее.

— А что так?

— Так Зинка же, — Снаткина подмигнула. — У Зинки такой порядок, смотри теперь!

— Какой порядок? — не понимал я.

— Ну, так известно же… Сначала кобелька прикармливает, а потом уж… потом уж, чтоб неповадно было.

Античненько. Но понятно.

— Как она тебя в следующий раз позовет, ты ее сам отбуцкай, Зинка любит такое…

Снаткина хохотнула.

— Только лучше не кулаком, лучше ре́мнем, — посоветовала Снаткина. — Пряжечкой так, пряжечкой…

Снаткина причмокнула, видимо, сочувствуя моим волнующим перспективам. Пряжечкой. Затошнило опять, представил.

— Это ее один провизор приохотил, — сказала Снаткина. — Любил ремешком побалова́ться.

Вчерашние сцены заиграли новыми красками.

— А телевизор ее я включать не буду, — сказала Снаткина. — Она ведь его прислала, чтобы подслушивать! И подглядывать. Сейчас такие телевизоры, которые подглядывать умеют.

— Есть такие, — согласился я.

— Вот ей, коростовой!

Снаткина свернула протестующий кукиш в сторону мэрии.

— Лучше не так сделать, — посоветовал я. — Лучше включать два телевизора одновременно и друг напротив друга поставить. И тогда они станут подслушивать и подсматривать друг друга.

— Точно! — обрадовалась Снаткина. — Пусть сама себя, сука, подглядывает.

— Пусть…

— А где Роман? — спросил я.

— С утра ушел.

— В магазин… — кивнул я.

— В библиотеку, — сказала Снаткина. — Он за Глашкой волочится, по утрам за ней ухаживает, шоколадки дарит.

Опять он волочится за Глашей. Стоит мне проспать, как Рома уже действует, курень Большака, а я с помятой мордой и на одной ноге. Надо обязательно увидеть сегодня Аглаю…

Скажу ей.

— Смешные вы, — Снаткина посмотрела на меня с сочувствием. — Словно и не братья.

— Что?

— Ну, танцор-то по молоденьким, это понятно, а ты, значит, по теткам мастер. Кому что нравится, кому что нравится…

Снаткина неприятно удивила своим здравомыслием.

— Ничего, он парень правильный, не дурак, увезет ее.

— Кого?

— Так Глашку же!

— Он что, сказал вам это? — спросил я.

— Да чего говорить, я по роже его вижу! Прицепился к девке — увезет теперь. И правильно — отсюда бежать надо, а не по больницам шастать! В нашей больнице залечат…

Снаткина замолчала.

— Они с нового года девятерых залечили, — сказала она. — А может, и больше, в морге все время мертвяки. А Надька свою девку уже по больницам начала таскать. Я ей говорю — ты что, кто же так делает…

Снаткина прислушалась.

— Ладно, — сказала она. — Ладно, человек, не расстраивайся, проживешь как-нибудь.

И удалилась.

Я поднялся и поглядел в зеркало.

Паршиво. Лицо как у алкоголика, с такой рожей в библиотеке лучше не показываться, перепугаются…

Сходить на почту, посылка пять дней дожидается. Что за посылка… Посылка-посылка, кто мог послать… Кто знает, что я здесь? Пилот. Последнее доказательство. Только почему через почту? Придумать ничего я не мог, голова распухла, как нога.

На полу лежал шарик из золотистой фольги. Шарик из золотой фольги… Я вспомнил. Шарик. Фольга от шампанского. Подобрал. Спрятал в чемодан. Надо сходить на почту…

Я выпил еще лечебного лимонада и кое-как вышел во двор.

Велосипед действительно стоял возле калитки. Новый, с мужской рамой, дорожный, не «Ласточка», Снаткина — главный потребитель велосипедов в Чагинске. Нога не сгибалась, но я попробовал сделать несколько шагов. Опирался на правую, левую используя в качестве костыля. Неудобно. Плюнул и взял велосипед.

Я вышел на улицу, держа велосипед за руль. Казалось, что со всех домов смотрят на меня как на законченного идиота, да пусть смотрят.

До почты я добирался долго, шагал, опираясь на руль, стараясь держаться поближе к забору; я не встретил никого вплоть до Вокзальной площади, на ней заметил женщину, когда встречаешь женщину на площади, она всегда занята: продает цветы или носки, ждет автобуса или поезда, тащит сумки или прогуливает собаку. Эта женщина больше всего напоминала собачницу, увидев меня, скрылась в вокзале. Мне захотелось пойти, узнать, куда она хочет ехать, но я отправился на почту. Велосипед оставил у стены, вряд ли кто посмеет взять вещь Снаткиной.

Никого и холодно. Тут всегда холодно, я помню, даже в самые жаркие дни. Здесь любили валяться собаки, летом от жары, зимой от мороза, их никто не выгонял. Сейчас собак никаких не осталось. В Чагинске не осталось собак, ушли, собрались утром, ушли вдоль железной дороги, я видел, как одна уходит ночью по берегу.

На окне были намалеваны снеговик и новогодний бегемот в красном шарфе, на прилавке лежали макароны, синие модели почтовых автомобилей и почтальонов, дешевая тушенка, пачки сахара, газеты, подсолнечное масло; почтальона за прилавком не наблюдалось, почта была безжизненна. Сургучом и шпагатом не пахло.

— Эй, — сказал я.

В глубинах почты громыхнуло и послышались расторопные шаги, весьма необычные — почтальон приближалась на каблуках, я слышал, как набойки цокают по кафелю, а потом вдруг в зал вошла средних размеров девушка в жилетке и в бурках, бурки при ходьбе и издавали отчего-то цокающие звуки.

Я допрыгал до прилавка, заметил за стеклом серую соломенную лошадь и расписного глиняного налима.

Посторонняя девушка Соня, судя по бейджу.

— Здравствуйте, мне…

— Квитанцию, пожалуйста, — почтальон протянула руку.

Лет тридцать. На почте десять, собрала коллекцию открыток и канцтоваров, приобрела ослабленное зрение.

— Так нет квитанции. Таисия Павловна за пенсией приходила, сказала, что мне посылка…

— Таисия Павловна?

— Снаткина.

— Вы знаете Снаткину? — почтальон оживилась.

И посмотрела на меня, на ногу.

— Это вас Снаткина? — спросила она.

— Нет, я с моста упал. А у Снаткиной я живу… Я гидролог.

— У ней же писатели живут.

Почтальон разглядывала меня без интереса.

— Я маринист, — сказал я.

Девушка сочувственно вздохнула.

— Мы маринисты, — уточнил я и добавил: — Пишем обычно про воду, про океаны, моря, плотины, водохранилища.

— Писатели про воду? — скептически нахмурилась девушка.

— Да. Как Новиков-Прибой.

— Забавно… А у вас точно посылка?

— Снаткина сказала, что посылка.

— Давайте паспорт, посмотрю.

Я предъявил паспорт. Почтальон стала вбивать в компьютер, долго смотрела в экран, хмурилась.

— Система висит… не работает… Схожу поискать.

— Я возьму тушенку, — пообещал я.

Сунул руку в карман, достал деньги.

В кармане было еще что-то. Конверт. Сложенный пополам, стандартный конверт.

Я сразу понял.

— И газету, — добавил я.

Почтальон выдала тушенку и газету, отправилась искать посылку.

Я остался один. Сел в кресло. Желтое бакелитовое кресло, отполированное практически до зеркального состояния; значительная часть моего детства прошла в таких креслах на станции Данилов, однажды в ожидании поезда я провел в таком кресле шестнадцать часов.

Конверт.

Видимо, Аглая принесла мне письмо утром. Заглянула в окно, увидела, что я лежу на полу, осторожно залезла, сунула письмо в карман куртки. Зачем писать письмо? Хотела поговорить, но не получилось. Телефон не работает. Я сам хотел поговорить, но каждый день не получалось, они меня отвлекали, лезли, лезли… Отличная идея — письмо. Я тоже напишу ей письмо и подкину… Куда-нибудь подкину. Дождусь, пока Надежда Денисовна отправится в ЗАГС, и тоже залезу в окно.

Я вскрыл конверт. Два листа. Почерк. Почерк всегда похож на человека, хороший почерк. В буквах «у» и «д» завитушки, уверенный. Я стал читать, «привет, Виктор…».

Я дочитал, свернул письмо, спрятал в карман.

Почтовая девушка не возвращалась, на старых электронных часах дрожали зеленые цифры. Девушка отсутствовала скоро полчаса. Я сидел и ждал. Никуда не хотелось.

Что-то не так.

С этим письмом было что-то не так. Я упустил… Недлинное письмо.

Я снова достал конверт.

— Молодой человек!

Я вздрогнул.

— Молодой человек! — позвала почтальон.

— Да…

— Не нашла, — вздохнула девушка. — Я тут недавно работаю, а компьютер виснет… Приходите завтра. Может, компьютер заработает… Да! Завтра Елена Константиновна зайдет, она в почте лучше разбирается. Что с вами?

— Тушенка хорошая? — спросил я.

— Нет, — честно ответила девушка.

Но я все равно взял, тушенка может пригодиться. Сварю еды. Если в термосе на ночь запарить кипятком гречку, а сверху еще тушенку, то утром вполне съедобно.

Я вышел с почты, Федор уже поджидал. Щелк. Правильно. Он мог проследить от дома. Ему могла сообщить почтальон. Снаткина могла. Снаткина могла податься в сексоты, Федор мог завербовать Снаткину… Она могла быть завербована задолго до Федора и все это время находилась в спящем режиме, она…

У Федора слишком довольная рожа. Выскочил из машины, встретил возле почтового крыльца, не в форме, в джинсах и рубашке. Выбрит, причесан, а еще вчера вечером фейерверк запускал.

— Ну и как? — осведомился Федор. — Как тебе наша Зина?

Я поморщился.

— Да ладно, брателло! — Федор толкнул в плечо. — Со всеми бывало… Как оттоптал-то?

— Достойно, — ответил я. — На уровне.

— А что с копытом?

Федор указал на ногу.

— Упал с моста.

Федор рассмеялся, выстрелил в меня из пальца.

— Знаем мы эти мосты… — ухмыльнулся Федор. — Знаем, как с них падают…

— Нет, серьезно, упал. Я это… гулял… в какую-то яму свалился, к реке хотел спуститься. Залез на ледолом, а там фейерверком стрелять начали…

— Это я, — самодовольно сказал Федор. — От меня стреляли.

— Что праздновали? Хорька хоронили?

— Не, решил не хоронить, заморозил пока. Чучело сделаю, как ты посоветовал… И назову Витенькой!

Федор опять расхохотался. Смешно ему, настроение хорошее.

— Так что отмечали?

— Да не отмечали, так, баловство… — Федор ухмыльнулся. — Звездочку.

— Что?

— Звездочку, — Федор постучал пальцем по плечу. — Вчера сообщили, представляешь?!

Полковник Сватов достал сигареты. Полковник Сватов закурил.

— Тянули-тянули — и вот вдруг раз! Не ожидал, если честно! Знаешь, жизнь такая штука — сначала тебя морозят десять лет, десять лет мудаков, десять лет тишины — и вдруг все как взбесилось! Все вокруг зашевелилось, а потом бац — звезда!

Федор обнял меня.

— Так что скоро будем нормально отмечать, приглашаю!

— А вчера что?

— Репетировали, — Федор счастливо почесался. — А через недельку отметим капитально! Сам понимаешь, надо все организовать, подготовить… Закажу из области обслуживание, справим по-человечески, в шатре. Я так устал…

Федор закурил. Хорошие сигареты, закурил с удовольствием.

— Я так устал за эти годы — и вот… Слушай, а твой Ромик как, еще пляшет?! Я помню, он лихо плясал. Может, он сбацает? Я заплачу…

— Конечно, сбацает, — пообещал я. — Он в лучшей форме, сбацает как надо.

— Вот и отлично! Отлично… Давно хотел…

Федор докурил, отшвырнул окурок.

— Давно хотел послать все это на фиг, давно… Все, хватит, ухожу!

— Куда? — спросил я.

— На заслуженный отдых. На пенсию. В отставку.

— А как дело? — спросил я. — Ты обещал достать дело…

— Без меня, — отмахнулся Федор. — Теперь без меня. Мне все ваши дела… мне до всех ваших дел…

Федор выразительно и густо плюнул.

— Короче, Витя, теперь сами. А я убываю. В Испанию, там совсем за недорого можно купить отличную виллу…

— А тебе как бывшему сотруднику можно виллу покупать? Хотя поздравляю.

Я оперся о велосипед и отправился домой. Федор догнал и пошагал рядом. По улице Вокзальной, потом свернули на Пионерскую.

— Витя, а тебе бизнесок не нужен? — Федор схватился за руль. — Я могу поспособствовать. Микрозаймы! Да, тема не та, что три года назад, но жить можно. А я за тебя по-людски замолвлю…

— Нет, спасибо, мне и так хорошо.

Федор держался за велосипед, тормозил. Я остановился.

— Что еще?

— Ты подумай, дурачок! — зашептал Федор. — Бизнес налаженный, как по рельсам бизнес, Витенька… Делать ничего не надо, местные шелковые давно, я их приручил…

Я попробовал отобрать велосипед, Федор держал крепко, смотрел исподлобья. Пионерская улица оставалась безлюдна. Я всегда думал — почему она Пионерская. Тут не было никаких пионеров, тут даже школа отсутствовала.

— Подумай, Витя, подумай! — шептал Федор. — Люди надежные нужны, так что все нормально, поставим тебя культурой заведовать, клуб откроем, делянку выпишем, станешь пилить потихоньку, что еще надо для жизни? Раз уж ты здесь остаешься…

— С чего ты взял, что я здесь остаюсь? — перебил я.

— Так, а как же теперь? Остаешься, вон тушняка закупил…

Я вырвал велосипед и пошагал прочь. Делянка для жизни, всегда хотел небольшую такую делянку.

— Ладно, Витя! Ладно, расскажу…

Я обернулся. Федор догнал.

— Есть кое-что еще… Кое-что скажу… пока этот Хазин в морге вялился, я у него пальцы откатал.

— И что?

— Погоди, не торопи…

Федор закурил снова, предложил мне. Я взял сигарету. Федор сунул зажигалку, чиркнул, я затянулся.

— Пальцы у него тоже, кстати, интересные, но не это главное, а главное тебя удивит! Ты, Витенька, вздрогнешь!

В голову дало. Хорошие сигареты. Закашлялся. Мы стояли перед старыми дощатыми гаражами, покосившимися и посеревшими, заросшими лебедой.

— Я взял у Хазина ДНК, — сказал Федор.

Я вздрогнул.

— Ты… зачем?

— Все так делают, — ответил Федор. — Ты что, телевизор не смотришь?

— Телевизор…

— У нас тут одна девка, — полковник продолжал оставаться в прекрасном расположении. — Короче, она вроде как от Хазина тогда залетела — и родила. А когда он сюда приперся, девка его заметила и хотела слегка поприжать, баблосиков намыть…

— Ты же у мертвого брал образцы, — сказал я. — С кого она собиралась баблосики трясти?

Федор прищурился внимательно.

— Это же шутка, Витя. Шутка. Ты чего такой серьезный?!

Федор ткнул в плечо.

Пока я сидел на почте и читал письмо, он ждал.

— Хотя, может, ты и прав… Хочу тебе рассказать… Короче, у меня имелись подозрения, и я… ну так, на всякий случай… Отправил материалы, ну и… Это он.

— Что значит… он? Кто?

— Он. Помнишь ту кепку? — Федор потрогал голову. — Кепку, которую тогда нашли в лесу?

— «Куба», — сказал я.

— Да, «Куба». На ней кровь еще. Чья, выяснить тогда не удалось, но анализ провели, все как полагается. А вчера мне человечек позвонил и сказал, что совпадение есть. Так что мы его нашли.

— А кепка…

— Кепка не сохранилась, но результаты-то в базе. На кепке кровь Хазина, никаких сомнений.

Хазин.

— Это Хазин, — повторил Федор. — Хазин, все указывает на него. Вот так бывает.

Я слушал.

— А я еще тогда на него подумал. Больно уж мутный тип этот Хазин, хитросделанный.

— А зачем…

— Хвосты рубить, — объяснил Федор перед тем, как я успел договорить. — Узнал, что вы с Ромиком приезжаете, и сам тут же примчался. Заколотился. Мне, кстати, Глашка в больнице рассказала — он ведь и на вас наезжал.

— Да как наезжал, поговорили… Как старые друзья. Вот как мы с тобой…

— Старые друзья, да, — Федор покивал. — Вы радуйтесь, что живы остались, друзья. Он с вами не поговорить приезжал, он вас зажмурить приезжал. Ты спрашивал про дело? Дело будут возобновлять по вновь открывшимся. Подозреваемый есть… правда, мертвый. Но лучше мертвый, чем никакой.

Федор улыбнулся собственной шутке.

— Да, этот ваш Хазин наворотил тогда… На бутылке с поджога лечебницы тоже его пальцы, я тебе говорил?

Хазин сжег грязелечебницу, Хазин сжег каретный сарай, убил Жубарку. Хазин.

— А он тебе, кажется, корешок был?

Федор сощурился.

— Ну да, помню, вы же везде ходили…

Полковник счастлив.

— Я по этому поводу еще хочу тебе сказать, Витя, — Федор стал окончательно серьезен. — Предупредить по старой памяти.

— Предупреждай.

— Ты в сторонку-то отойди.

— В какую? — не понял я.

— В постороннюю. Сам посуди, Витя, зачем тебе эта сучонка? Чего ты за нее цепляешься? Отступись, Витя, отступись и радуйся жизни…

— Какая сучонка? — спросил я.

— Да библиотекарша эта. На фига? Бери лучше Зинку. Знаешь, как у нас в Чагинске говорят? На Зинку вскочишь, Аглашки не захочешь!

Полковник еще раз рассмеялся. Смешно полковнику. Опять меня затошнило. Хотя нет, другое, не затошнило, тошнило меня вчера, сейчас… В животе гадость. Колючая дрянь. От которой не увернуться. Не отлежаться и водой не отпиться.

Я перестал от нее уворачиваться давно, наверное, тридцать лет назад. При встрече с очередным упырем слушаешь, хочется не слушать, но он бухтит, бухтит, перекатывая пятнистым языком свои вечерние мерзости, а ты уже так к этому привык, что не замечаешь. И сам умеешь. Ничуть не хуже умеешь и при встрече передаешь эти гадости дальше, потому что если не передавать, то они остаются с тобой, начинают давить. Тебе воображается, что ты воняешь, и ты в итоге начинаешь вонять — сколько ни мойся, все равно воняешь, сколько ни чисти зубы, поэст Уланов гений, гений транслирует дрянь вокруг и тем спасается.

— Не хочешь Зинку, мы тебе другую найдем, — пообещал Федор. — Альбинку… или Маринку, какую хочешь, тут можно ведро набрать за десятку… На хрена тебе эта чиканутая…

Договорить он не успел, я ударил. Хотел в нос, но Федор, разумеется, легко увернулся, а затем вырвал у меня велосипед. Я остался балансировать на одной ноге. Банка тушенки упала в пыль.

— Не, ну как хочешь, — сказал Федор. — Дело хозяйское…

Я попробовал еще раз. Федор уклонился, я упал в пыль и гравий улицы Пионерской. Федор не удержался и пнул меня в живот.

— Баран, — брезгливо выдохнул он.

Попал в нужное место, получилось больно. Добавил в лицо. Тоже больно. Фонарь неизбежен.

— Дебил… — Федор снисходительно покачал головой. — Дебил, Витя, и не исправляешься…

Он схватил велосипед и зашвырнул его на крышу дощатого гаража. Не достать.

— Подумай, Витенька, — посоветовал Федор. — Подумай хорошенько, пока время есть. И отползай. Отползай, ты же в этом деле мастер…

Чагинск, девять тысяч, не считая калек и углежогов. Зизи, Чучело, Полковник Жо. Я все-таки поднялся и спросил:

— А может, тебе стоит задуматься?

Федор приблизился. Вплотную. Почти на ноги наступил, пахло от него порохом, запускали фейерверки.

— Смешной Петрушка, — сказал Федор. — Смелый Петрушка…

Пахло мертвым хорьком.

— Зачем эти понты, Витя? Поиграли — и хватит. За тобой нет никого, Витя! Нет никого, пустота, я знаю.

Федор дунул за мое плечо.

— А за тобой кто? — спросил я.

Глаза у Федора красные. Не выспался. Как и я.

— За тобой кто?

На это Федор не ответил. Он сказал про другое.

— Раньше ты поумнее был, Витенька. Поумнее… А в этот раз сучка не соскочит, ты уж мне поверь… Пока.

Спрятал руки в карманы и зашагал к машине, насвистывал. Сволочь. Хуже. Хазин. Все сделал Хазин. Убил Костю Лапшина, убил Максима Куприянова. Сжег грязелечебницу и бежал, вернулся, пытаясь замести следы, был разбит апоплексическим ударом, похоронен бесславно, место неизвестно.

Я припрыгал к гаражу, прислонился к ржавым железным воротам. Федор уехал. Я остался на Пионерской один. Забраться на гараж вряд ли получится, велосипед не достать, вариантов немного. Попробовать добраться до дома. Кидаться камнями в окна, чтобы вышли и помогли достать велосипед. Кричать. Хрен вам.

Я выломал из стены гаража доску, приспособил под мышку, попробовал ходить. Получалось. Торец доски резал кожу, а так ничего, похромал. По Пионерской, направо на Водопроводную, через парк. За великом потом отправлю Романа, он достанет.

В парке остановился. Устал. Здесь тень и воздух, эстрада, хвоя, ее стало еще больше, сосны осыпались, радон. Достал письмо.

В письме что-то не так.

Я устроился напротив эстрады на скамейке. Я уже сидел на этой скамейке. Я сидел на этой скамейке сотни, сотни раз.

Привет, Виктор.

Привет.

Перечитал два раза. Ничего. Понял на третий, в третий раз я не читал, перебирал листы, переворачивал. Потом увидел.

В правой нижней части второго листа, рядом с буквой «р». Короткий красный прочерк, словно кто-то расписывал новенький стержень.

Все.

Наверное, я этого ждал. То есть боялся. Твоя сучка никуда не денется. Не будь дураком, Витя, шаг назад и разворот.

Я спрятал листы.

Хазин сжег грязелечебницу. И кровь Хазина была на бейсболке. Это легко проверить. Я могу легко взять бейсболку, взять материалы Хазина, добытые в морге, и доказать, что Хазин ни при чем. Что точка не поставлена… Вряд ли это понравится Федору. Федор прав, за мной никто не стоит. Пилот… и Рома. Я давно его не видел…

Красный прочерк.

Я снова достал письмо.

Есть, не показалось. На втором листе. Я не сомневался, что уже видел это. В ежедневнике Кости Лапшина. Теперь Аглая. Времени мало.

Я поднялся со скамейки и поковылял домой.

Два раза останавливался, пытался добыть из колонок воду, бесполезно. Снаткина смотрела старый телевизор.

— Я ходил на почту, там нет никакой посылки, — сказал я. — Час прождал, пока искали. Но ничего не нашли. От кого она была?

— Да-да… — рассеянно ответила Снаткина. — Тут всегда так, ищут-ищут, а ничего не находят. На почте бестолковая сегодня работает, ты лучше завтра сходи, завтра заведующая, она найдет.

— А посылка вообще есть?

— Посылка? Посылка есть, а вообще здесь давно ничего нет, и никого нет, только он.

— Кто?

— Так он. Остальные все умерли.

Снаткина сделала телевизор громче.

Бесполезно. Все умерли. Я пошел в свою комнату, вытащил из-под койки чемодан, открыл.

Все на месте. Разложил на столе.

Бейсболка «Куба». Сигареты Федора Сватова в пузырьке. Отдельный пузырек с ватной палочкой, соскоб со щеки Хазина. Жвачка из-под стола Бородулина. Волосы Сарычева. Волос Зизи в фольге от шампанского. Жвачка Романа. Зажигалка. Блокнот Кости Лапшина. Флеш-карта с фотографиями. Неожиданно много. Я разложил предметы на столе и некоторое время на них смотрел с размышлениями. То есть пытался о чем-то думать, но не думалось. Красный прочерк, мне казалось, что он застрял в глазу, в левом, словно полопались в нем сосуды, я потер глаз, и блик растворился, глаз косило.

Зажигалку положил в карман, остальное сгреб со стола в туристический прорезиненный баул, закинул за плечо. Легко. Допил из бутылки целебный тархун… Еще есть флешка с заметками Романа. Да, там ничего ценного, бред, глупость, фантазии, к тому же наверняка Роман сделал копию, но все равно. Я достал флешку и кинул в мешок. Вроде все.

Романа не было. Хорошо, что его нет. Опять у Аглаи, наверное… это правильно.

Снаткина по-прежнему смотрела телевизор, придвинувшись к нему вплотную, прислонившись лбом, словно пытаясь различить происходящее в глубине экрана.

Я прохромал на улицу, прихватив бутылку из-под тархуна.

Выбрал в сарае велосипед и лопату. Ассортимент велосипедов был богаче выбора лопат, наличествовали лопаты с длинными ручками, а мне требовалась с короткой — взял топор, обрубил наполовину. Велосипед взял «Ласточку». В окно выставилась Снаткина, я испугался, что сейчас она заведется о перерасходе велосипедов.

— Вечером будет дождь, — сказала Снаткина. — Возьми дождевик.

Кинула мне скомканную пленку.

— Спасибо.

— В спасибо не завернешься.

Я промолчал.

— Он не любит, когда его видят, — добавила Снаткина. — Лучше намазаться.

— Спасибо, — сказал я. — Я намазан.

— Ну, смотри. Не на кладбище едешь?

— Кататься.

Снаткина исчезла.

Я выкатил велосипед, привалил его к «восьмерке». Открыл багажник, достал пятилитровую канистру, отлил в бутылку литр. Сунул в мешок. И лопату туда же. Готово.

Взобраться на велосипед оказалось непростой задачей, пришлось потрудиться. Чувствовал, что начал действовать тархун Снаткиной, болеть стало меньше, впрочем, педали крутить не очень получалось, нога еле сгибалась, налегал другой. Одноногий велосипедист Жо, я катился в сторону леса, то и дело оглядываясь, пробуя рассмотреть, не летит ли за мной квадрокоптер.

На развилке дорог я повернул не к кладбищу, а к Новому мосту. Через километр дорога взяла в подъем, крутить одной ногой я не смог, спешился и кое-как взобрался наверх. Отдышался. Место подходящее, грива, лес смешанный, ель, осина, глушь, деревья переплелись.

Кое-как спустился по песчаной дорожной насыпи, велик спрятал в зелени, сам поковылял дальше. Метров через двести от дороги остановился.

Вокруг елки и темно, пора.

Срезал верхний слой мха, откинул пласт в сторону. Подрубил корни, в земле оказалось полно корней как мелких, так и с карандаш толщиной, я расчистил среди них место, стал копать. Глубокая яма не требовалась, раскопал на полметра. Надрал хвои, накидал на дно.

Кепка. Кепка с коричневым пятном. С вышитой надписью «Куба».

Дневник Кости Лапшина. Оторвал обложки, кинул в яму. Вырвал листы, скомкал каждый, ссыпал их в кепку. Туда же вытряхнул волосы, жвачку, еще одну жвачку, окурки сигарет, ватную палочку, еще одни волосы. Карту памяти с фотографиями.

Слегка полил бензином. Зажигалка. Поджег хвоинку, кинул в яму. Пыхнуло, загорелось. Хвоя трещала, листки блокнота съеживались, кепка почернела, сигарета распалась, ватная палочка и карта памяти оплавились. Минут пять, потом бензин выгорел. Я плеснул еще.

Потом я сидел возле ямы, подливал бензин, понемногу, чтобы сильно не полыхало. Горело с дымом, но я не опасался, что заметят, чад растворялся в еловых лапах, и через двадцать минут все закончилось. Истолок то, что осталось лопатой, вместе с землей собрал в баул. Яму зарыл, прилепил сверху мох. Заметно, но пройдет пара дождей — и все рассосется, сегодня Снаткина обещала дождь… Сегодня дождь.

Все.

Не все.

Я побрел к дороге. Шагал, останавливался у елок, отдыхал, земля за плечами тянула, лямки резали плечи. На дорожную насыпь взбирался долго, на одной ноге получалось плохо, а еще велосипед.

До Нового моста ехал с перерывами полчаса, мост гудел. С севера гнало ветер, он путался в перилах и издавал низкий звук, какой получается только от северного ветра. Когда мы были здесь с Аглаей, мост молчал, ей бы наверняка понравилось, она бы посвистела вместе с ним, рассказала бы стихи, она знает множество прекрасных стихов, которые можно читать с моста; я люблю мосты, раньше на мостах строили дома и жили, а теперь пустота, наверное, это лучше, мосты — самые пустые строения.

Отсюда отлично виден Чагинск, столица русской чаги. Он поднимается над рекой, дома букашками разбросаны по старинному холму, красно-белыми соломинками торчат в небо мачты связи, тополя, старая водокачка, белые особняки на Береговой. Неореалист Свирский, проезжавший на пейзажи в Островское и восхищенный видом с Нового моста, остановился здесь и прожил в палатке у моста четыре дня. За эти четыре дня он создал линию пейзажей «Город Ч.», девятнадцать полотен. Чагинск утром, когда холм торчит из тумана, как верхушка волшебной горы, солнце низко над горизонтом и отражается во всех стеклах, отчего кажется, что над пеленой сияет золотом другой город, плывущий в облаках.

Чагинск утром, когда ветер разогнал туман и солнце светит с востока. Дома неожиданно угловатые и острые, словно нарисованные углем. Нет зелени, деревья-колючки, холм выгорел и похож на сумасшедшего ежа.

Днем. Деревья набрали света, домов за ними не видно, лишь темные полосы между зеленью, над городом самолет как язычок молнии, а из расстегнутого неба льется синева еще синее.

Дождь. Вечер. Серый. Но через этот серый проступают размытые желтые огни. Дождь, воды так много, что кажется — Ингирь течет не по земле, а через воздух, Ингирь везде.

Чагинск ночью. Горят лишь огни на сотовых вышках и звезды, с холма до них так близко, и видно, что созвездия прилегли отдохнуть на городских крышах, а с другой стороны холма, там, где железнодорожная станция, подпирают небо косые лучи прожектора, но в небе темно и пусто.

После резонансного вернисажа в Москве и успешных выставок за рубежом Свирский прислал одну картину в подарок возрожденному Музею края и быта. Картина полюбилась горожанам и стала катализатором возрождения туристического кластера.

День, конец июня, солнце, но зелени почему-то мало, и Чагинск опять походил на безумного ежа. Ветер с Ингиря поднялся в холм, и над городом висела желтая пыль, забыл закрыть окно…

Я дошел до центра моста, вытянул за перила мешок и вытряс. Пережженная земля, сор, стекло и пепел.

Нам хорошо было бы здесь, на мосту. Мы говорили бы утром про солнце, а ночью про созвездия, это не было бы пошло.

Я достал из кармана зажигалку, размахнулся и зашвырнул в реку. Здесь песок, Ингирь затянут песком, его несет течением с верховьев, каждый день тонны песка, зажигалка легла в песок.

Все.

Думал, что почувствую что-то. Ведь конец. Мы могли бы путешествовать. Поехать… в Черногорию… еще куда.

Зажигалка пропала в песке.

Мы бы поехали по дороге, только не сам за рулем, ненавижу за рулем, Аглая отлично водит, не буду за рулем, к чертям Черногорию, куплю синего тупого дельфина. Я давно хотел купить тебе синего дельфина. А себе морскую звезду.

Я тоже хочу быть с тобой.

Километра за два от города я сдулся окончательно, слез с велосипеда, перешел на шаг и до дома шагал. Я заметил ее издали. Аглая стояла под березой возле колонки, воду добыть не пыталась. Увидела меня, помахала рукой, и я ей помахал.

Попытался не хромать, но все равно хромалось.

— Привет, — сказала Аглая.

— Привет, — сказал я.

Аглая в солнцезащитных очках. Надо мне тоже было надеть очки, с разбитой рожей лучше в очках, зайти в рыболовный магазин, купить очки, я уже купил там противогаз…

— Пыли сегодня много, — сказал я.

Коробка конфет в руках.

— Это от ветра. Кто тебя так?

— Упал с моста, — ответил я.

— С моста?

Очки не случайно надела, не хотела смотреть. Ждала. Письмо. Я должен что-то ответить.

— Ну да, — сказал я. — Это странная история…

Я улыбнулся.

— Это странная история. Понимаешь… разгородчики убили хорька у Федора… То есть у Федора был хорек, этот хорек повадился душить кур и гусей, местные про это узнали и хорька прибили. Федор вчера его хотел хоронить…

— Федор попросил тебя похоронить хорька?

Аглая улыбнулась.

— Да… Нет, в том смысле, что не похоронить, а отметить. Помянуть то есть хорька… Он был к нему привязан.

Показалось, что Аглая подняла руку, чтобы погладить меня по щеке, но не погладила. Или показалось, что хотела.

— Я к нему зашел… Думал, может, получится что узнать про Зинку…

Наверное, я покраснел. Хорошо, что у меня фонарь. И испугался — вдруг узнала? Вряд ли. Если бы узнала, то не разговаривала бы со мной. Аглая бы вообще не пришла.

— Зинка вчера приезжала, — сказал я. — Телевизор Снаткиной подарить. Но на самом деле вынюхивала… Поэтому я отправился к Федору, ему полковника, кстати, присвоили, он отмечал… Вместе с хорьком, чтобы два раза не вставать. Ну и я… отметил…

Аглая посмотрела на ногу. И на карман куртки. Быстро, а я сделал вид, что не заметил.

— Он теперь полковник?

— Ага.

— Почему он полковник? — спросила Аглая.

Аглая сняла очки. В левом глазу жирной точкой краснел блик лопнувших сосудов.

— Не знаю почему, за выслугу лет, наверное. Я не спрашивал. Он уходит на пенсию.

— Понятно… Всем спасибо, все свободны…

Аглая быстро взглянула на дом. Я понял зачем. Роман. Сейчас Роман увидит нас и выбежит из дома, и про письмо уже не поговорить.

— Нам надо поговорить, — сказал я.

— Да, надо… Я вишню купила…

— Вишня — это хорошо.

— Да, — согласился я. — Нам надо…

Показался Роман, торопливо выскочил из дома, счастливый человек.

— Привет!

— Привет…

— Привет. Слушайте, нам надо все обсудить.

— Давайте не здесь, — предложил я. — Серьезный разговор, думаю, что у колонки не лучшее место.

— Дома Снаткина, — сказал Роман.

— Снаткина везде.

Мы вошли в дом, в мою комнату.

Аглая задержала взгляд на кармане куртки, я заметил.

— Снаткина все равно все узнает.

Я сел на табуретку. Роман стоял в углу. Аглая у подоконника. Аглая волновалась.

— Я встречался с Федором, — сказал я. — Он… сообщил обстоятельства, которые меняют картину нашего происшествия… определенным образом.

Роман насторожился, уперся плечами в стены.

— И что это за обстоятельства? — осторожно спросил он.

— Милиция взяла с кепки Кости Лашина образцы ДНК. Еще тогда, в прошлый раз. Тогда совпадений не нашли, но результаты анализа сохранились. А недавно Федор взял образцы у Хазина. И эти образцы совпали.

— Что значит совпали? — спросила Аглая. — Откуда на кепке кровь Хазина?

— И действительно — откуда? — спросил Роман.

— Что тут непонятного? Это сделал Хазин. Другого ответа нет.

Бедный, бедный котик.

— Ты серьезно? — спросила Аглая. — Хазин?! Вот прямо так и Хазин?!

— Теперь это официальная версия. Кровь Хазина на кепке, его отпечатки на бутылке с поджога грязелечебницы, это Хазин.

Роман поперхнулся.

Мне захотелось вишен в коньяке. Сожрать горсть.

— А вам не кажется, что все банально хотят повесить на покойника? — спросила Аглая. — Весьма похоже! Хазин труп, ничего не может ответить, на него можно валить… все, что угодно.

Или коньяка. Хороший стакан хорошего коньяка.

— Думаю, наше расследование подошло к концу, — сказал я. — Костю Лапшина и Максима Куприянова убил Хазин.

— Нет! — Роман вывалился из угла. — Это не так!

— Улики…

— Это не так! — крикнул Роман. — Это слишком глупо, чтобы быть правдой! Хазин?! Он же придурок полный… Витя! Ты же его много лет знал! Он что, мог реально убить двух пацанов?! Ты же вчера в это не верил!

Здоровая нога начала неметь. Если у меня откажет еще и вторая…

— Роман, мы же знаем, что Хазин… вел себя тогда очень странно. Вспомните! Он сутками не появлялся, когда его назначили праздником руководить…

— Это было после, — перебил Роман. — Его назначили готовить праздник после исчезновения.

Да. Это точно.

— Но он и до этого пропадал, — сказал я. — Он занимался фотографией, искал натуру, выезжал по утрам с аппаратурой. Он мог это сделать…

— Ты в это реально веришь?!

Роман стал часто орать.

— Мы с тобой рассматривали эту возможность, — сказал я. — Хазин ничем не хуже остальных.

— А мотив?!

Мотив.

Я не знал, какой может быть мотив у Хазина.

— Кто тогда присылал нам подсказки? — спросила Аглая. — Кто-то же это делал?

Роман стучал по стене костяшками пальцев.

— Хазин и присылал, — ответил я. — Я уверен, что Хазин и есть Пилот. То есть был. Подсказки — его рук дело. Думаю, он… испытывал угрызения совести — и поэтому хотел быть пойманным.

— Не-е… это все… Никак не клеится, Витя… Это похоже на полную херню!

Похоже.

— Подсказки присылал Хазин, — твердо повторил я. — Только у него могли быть фотографии…

— Когда прислали флешку, Хазин был уже мертв! — напомнил Роман.

— Он мог отправить ее заранее…

— Зачем он тогда вообще приезжал?! — прорычал Роман. — Зачем угрожал пистолетом?!

— Он угрожал вам пистолетом?! — Аглая оторвалась от подоконника.

— Угрожал?! — Роман хохотнул. — Он мне пулю в башку чуть не всадил! В сантиметре просвистела! Как объяснишь?!

Я бы тебе объяснил. Объяснил бы, но ты придурок…

— Хазин свихнулся, — сказал я, стараясь оставаться спокойным. — В буквальном смысле. В клиническом. Нормальный человек не стал бы жечь грязелечебницу. Нормальный человек не стал бы размахивать пистолетом…

Я постучал по голове пальцем. И добавил:

— У Федора есть результаты вскрытия. Так вот, подтверждено, что у Хазина был рак. Опухоль в голове. Ему недолго оставалось…

Чагинск, рак и помешательство.

— Видимо, на этой почве произошло расщепление личности, — сказал я. — Хазин хотел, чтобы его поймали и одновременно…

Роман пнул койку.

— Витя, ты это серьезно?! — спросил он. — Ты серьезно хочешь нас убедить, что Хазин страдал раздвоением личности?!

Чудесный финал для нашей книги.

— Я не хочу вас убедить, — сказал я. — Я предполагаю. Федор сказал, что на кепке была кровь Хазина, и на этом базировалось наше расследование.

— Но это же несложно проверить, — Роман принялся расхаживать по комнате. — У нас есть кепка, у нас есть соскоб со щеки Хазина, мы же можем за день выяснить — действительно ли это именно его кровь! Я могу взять образцы и сегодня же поехать в область, завтра вернусь. Если образцы не совпадают — значит, у нас есть доказательство. У тебя кепка в чемодане?

Роман скосил глаза на койку.

— Боюсь, что с этим будут затруднения, — сказал я. — Кепки больше нет.

— Сперли?! — Роман стукнул кулаком по стене. — Я говорил, что получше прятать надо…

Помоги мне. Кто-нибудь, помоги.

— Я сжег кепку. И все остальное сжег. Жвачку, блокнот, фотографии… Зубную щетку сжег.

Аглая протирала очки. Красный островок в ее глазу разросся, это заметно было издалека.

— Зажигалку утопил, — сказал я. — Она не сгорела бы, выкинул в реку.

Роман хихикнул. Аглая протирала линзы занавеской, тщательно. В моей комнате хорошие занавески, лучшая часть моей комнаты, с пестрыми огурцами из старых запасов; когда я буду уезжать из Чагинска, я непременно заберу их с собой.

— Это… прикол такой? — спросил Роман.

— Нет.

— То есть что? — спросила Аглая. — Все, что мы собрали… Куда это?

— Сжег, — подтвердил я.

— Зачем?

Я смотрел на нее. Смотрел, зная, что случится. Скоро.

— Зачем ты это сделал? — спросил Роман. — Ты что… ты что натворил, Витя?!

Роман схватил меня за куртку и прижал к стене.

— Витя?! Мы что, зря все это время тут проторчали?! Зря?! Какой к черту Хазин?! Мы же все вместе старались! Аглая?! Скажи ему! Спроси, для чего он все сжег?!

Роман разжал пальцы, я с трудом удержался на ногах.

— Для чего?!

Думаю, он дал бы мне по морде, но морда и так была разбита, а ударить человека в синяк непросто, поэтому Роман схватил койку за ножки, поднял и хряпнул об пол. Аглая вздрогнула, с потолка просыпалась пыль.

— А я понял, — у Романа от бешенства дергалась щека. — Я понял, в чем дело, я все понял! Витенька поднял немного баксиков…

Я старался стоять.

— А что?! Сам говорил, что тебе нужны деньги! Хазин денег не дал, никто другой не предлагал, а тут подвернулась Зизи! И сколько она тебе предложила…

Аглая не очень слушала, смотрела в окно.

— Витя, ты нас продал…

И как всегда бухнулся в койку, достал в мою койку обрушиваться.

— Витя, ты нас продал, — повторил Роман. — Ты сука, Витя, ты обычный гондон…

Роман замолчал, на его лице проявилась хаотическая работа мысли.

Аглая надела очки, разглядывала конфеты.

— Теперь это абсолютно понятно, Витя, все понятно…

— Рома, я ничего не собираюсь тебе доказывать. Можешь мне не верить, но… но это действительно все. На кепке была кровь Хазина.

— Ты сам себя послушай! — заорал Роман. — Что за бред ты несешь! Какая кровь Хазина?! Какая кровь Хазина?! Это дерьмо Хазина! Мы по уши в дерьме Хазина!

Бред. Да, бред.

— Кто тебя сюда отправил?! — крикнул Роман. — Кто?!

— Ты меня сюда отправил! — рявкнул я в ответ. — Ты!

Ну, посмотри на меня. Посмотри.

— Это самая тупая отмазка, которую я слышал! Витя, ты меня разочаровал… разочаровал, зачем ты так…

Роман успокаивался, в наши дни все быстро.

Мы замолчали. Я молчал у стены, Роман молчал в койке, Аглая у окна. В воздухе кружилась чердачная пыль. Жалкая мы компания. В последние дни я необычайно жалок. Я спускался по лестнице ничтожности и достиг подвального этажа, осталось переехать в Заингирь. Змей над головой.

— Скоро июль, — сказала Аглая.

Я вдруг понял, что был счастлив в эти дни. С первого дождливого вечера возле библиотеки.

— Витя, ну почему?! — плаксиво спросил Роман. — Витя, почему ты это сделал?

Почему я все это сделал.

— Потому что поигрались в детективов — и хватит.

— А как же… — спросила Аглая. — А как же… правда?

— Правда?! Ладно, я расскажу правду… Короче…

Я посмотрел на Аглаю.

— Короче, такое дело… Я вчера был у Зины.

Роман промолчал, сдержался. Аглая пригладила волосы. Надо продолжать.

— Федор нажрался и проболтался… Вроде как Зина против нас мутить собирается… Ну, а дом ее рядом там, сами знаете. А я уже слегка накатил, ну и чего-то… Одним словом, к Зинке поперся. Хотел узнать…

Аглая изучала конфеты.

— Хотел узнать получше.

— Узнал? — спросил Роман.

— Да.

— И что же ты узнал?

Отвратительная комната. Я живу в отвратительной комнате, здесь рассохшееся окно, щели в потолке и в полу, здесь везде змеиная пыль, а мне надо продолжать.

— Зинка проболталась, — сказал я. — Она коньяк любит, бухнула и проболталась. Сказала, что наше присутствие в Чагинске всем поперек горла. Что деньги любят тишину. Что нами недовольна не только она, но и некоторые джентльмены… Они собираются инвестировать в Чагинск, а мы… вносим хаос.

Еще немного.

— И кто же эти славные джентльмены? — спросил Роман.

— Они предпочитают оставаться в тени, но имеют интересы… Короче, они собираются на нас надавить.

Роман презрительно фыркнул.

— На тебя, как я погляжу, уже надавили, — сказал он. — Пена пошла, Витя, ты дал пену.

Я не ответил.

— Витя, зачем ты так? — спросил Роман. — Зачем так с нами?

— Думаю, Зинаида Захаровна не шутила, — сказал я. — Есть… Есть серьезная опасность. Похоже, они реально испуганы. А когда они реально испуганы, они начинают… задумываться.

— Мне плевать, — сказала Аглая. — Мне плевать на Зинку и ее друзей, я хочу знать правду…

— Нет никакой правды, — сказал я.

— Я хочу знать правду, — повторила Аглая.

Упаковка конфет порвалась, вишня рассыпалась.

— Зина говорила про Надежду Денисовну.

Аглая впервые посмотрела мне в глаза.

Сейчас.

— А ты уверен, что правильно понял? — спросил Роман. — Зина тебя на понт брала, она же умеет…

— Вряд ли она брала на понт, — сказал я. — Сам понимаешь, в такой ситуации…

Сейчас.

— В определенных ситуациях женщины… — я задержал паузу. — Склонны к излишней откровенности.

Почему же так?!

Губы у Аглаи дрожали. Хорошо, что она в очках, я бы сейчас не смог. Смотреть ей в глаза.

Надо заканчивать.

— Зина намекала… — сказал я. — То есть не намекала, а фактически прямым текстом… Если мы не уберемся отсюда, будет как с Хазиным.

Аглая закрыла глаза.

— Со всеми будет как с Хазиным, — повторил я. — С каждым.

Надо спуститься до улицы Любимова, два квартала налево, магазин «Эллада». Я его еще не посещал, но подход хозяев мне нравился — стены оживляла мозаика в виде квадратной эллинской волны, вывеска была украшена изображением шлема и стрел.

— Тебе только кажется, что Пересвет проиграл, — сказала Аглая. — Но это не так.

— Дерьмо, — сказал Роман.

Аглая вышла.

— Получается… Что же получается?

— Увези ее, — сказал я.

— Кого?

— Ты должен ее увезти.

— Да иди ты…

Роман побежал за Аглаей.

«Эллада».

Я досчитал до ста, потом с помощью велосипеда спустился до улицы Любимова и налево, бросил велосипед у крыльца, поднялся, перехватываясь по перилам.

Внутри магазина античности не хватало, зато радовал ассортимент. За прилавком сидела моя знакомая по аптекам, милая взору и сердцу дочь Монтесумы, судя по бейджу, Ирина.

— Что это с вами? — спросила Ирина.

— Гидрографы, — пояснил я.

— Вы же сами гидрограф.

— Гидролог, — поправил я с достоинством. — Это совсем разные вещи, примерно как пожарные и пожарники, как канал и канализация. Гидрографы ненавидят гидрологов, это еще с двенадцатого года тянется… Вечная вражда. Вот, подкараулили.

— Вам бадягу в аптеке надо взять, — порекомендовала Ирина. — Очень помогает, а то синяк наливается.

— Я уже взял бадягу, — сказал я. — А теперь хочу взять коньяк. Что-нибудь из французского ассортимента.

— У нас Москва и Калининград. Но из французского материала, выдержанный.

— Давайте.

Ирина пробила две бутылки, выставила их на прилавок. Я взял московский выдержанный, скрутил крышку, выждал, пока не улетучится собравшийся под крышкой выдох, сделал два глотка и сказал:

— Гидрографы — псы.

— А этих гидрографов вам на помощь вызвали? — спросила Ирина. — А то в колодцах сплошная муть…

— Это временное явление, — успокоил я. — Мы сейчас досверливаем шурфы, закладываем аммонал, через пару дней… все наладится.

Заглянула старушка, стала изучать йогурты.

— Скоро все наладится, бабушка, — сказал я. — Не беспокойтесь, мы штробим алмазный предел, восемь саженей осталось, небо волнующе рядом. Молот Берии с нами!

Я покинул «Элладу» и на обратном пути нашел на дороге металлический знак «Шарьинский сельхозтехникум», ШСХТ, твои выпускники честно работают по всему Нечерноземью; я спрятал знак в карман и достал московский. Два глотка, убедился, что московский тяжел — повело, и ноги задрожали. Нога, правая, левая уже почти ничего не чувствовала, как бревно. Я брел к дому Снаткиной, голова за ушами болела. И в затылке болело.

Дом Снаткиной словно подрос, выпятился из земли, как гриб. Самой Снаткиной не видно, может, спит, она же спит когда-то; я не мог сейчас возвращаться в дом, в эту комнату, там на полу вишня в коньяке, а у меня коньяк безо всякой вишни, я прислонил велосипед к березе и забрался в «восьмерку».

Включил радио, погонял тюнер, добыть музыки из магнитолы не удалось, но я долго слушал помехи, слегка воображая, что мир вокруг вдруг распылился, остался лишь Чагинск, холм и мы на холме. Ингирь вновь стал полноводным, быстрым и белым, Нельша сбросила болотную затхлость, нашла себе новое русло, Номжа по-прежнему виляла бы меж трав и цветов, ныряла в землю, появлялась в неожиданных местах родниками… московский коньяк приготовлен из лучших материалов.

Я бы ходил утром на берег, ловил ершей. И огород развел бы. Аглая работала бы в своей библиотеке, а Рома… и Рому мы бы приставили к делу, в ЗАГС, а Надежда Денисовна ушла бы на почетную пенсию…

Я сунул руку в карман и нащупал письмо.

Аглая написала письмо. Мне не писали таких никогда.

Московский приобрел вкус паленой резины, и другого вкуса не осталось, только крепость, но ничего.

На крышу «восьмерки» запрыгнула кошка, застучала по железу когтями, но оказалась не кошка, а дождь. Редкий, но с крупными тяжелыми каплями. Я опустил стекло, выставил голову, дождь не капал на меня, мимо. Попробовал вылезти, но не получилось, нога не сгибалась, странно, что не болела, наверное, от коньяка, если от коньяка, то заболит завтра.

Темнота поднималась по улице Сорок лет Октября, занимала переулки, крала дома и деревья, я хотел запустить двигатель и включить фары, но подумал, что с фарами станет еще темнее, закрылся в машине. На улице не горел свет. У Снаткиной в доме тоже, Снаткина не спала, смотрела телевизор, я в этом не сомневался, однако телевизионные окна выходили на другую сторону.

И у Романа в комнате света не было, Роман сейчас с Аглаей, в этом никаких сомнений, он не дурак, я очень надеялся, что не дурак, и открыл вторую бутылку.

Калининградский оказался сладким, как ликер, я сделал несколько глотков и откинулся в кресле.

Ночь окончательно окружила машину, я не видел ничего, за стеклами была вода и темнота. Дождь изменился, он больше не стучал по крыше «восьмерки», стекал по капоту и стеклам, небо решило не останавливаться и развить успех, стереть все вовсе — и стерло Чагинск и Ингирь, и Сорок лет Октября, пожарный пруд в конце ее, и дом Снаткиной, осталась только моя машина… вернее, машина, принадлежавшая… не помню… его фамилия… ему отрезали палец, да, действительно, ему отрезали палец.

Радио проклюнулось.

— …Можно с уверенностью сказать — лето еще не прошло, но увы, синоптики обещают ухудшение погоды. Над Центральным федеральным округом утвердился циклон, принесший с севера повышенную влажность и пониженную температуру…

Шорох.

…Информационный блок на нашем канале открывают новости культуры. Картина «Волопас», победитель фестиваля короткометражных фильмов «Кочерыжка», будет представлена в официальной программе Берлинского кинофестиваля. Продюсеры картины намереваются…

На кепке с надписью «Куба» кровь Хазина. Там могла быть моя кровь. Там могла легко быть моя кровь, я помню — они брали кровь. В больнице, когда меня укусила мышь. На всякий случай брали, а вдруг мышь бешеная, вдруг в ней бореллиоз и цепни. И у Хазина брали. На кепке могла быть моя кровь. Но на ней оказалась кровь Хазина. У Хазина пропал пистолет, Федор про пистолет ничего не сказал — не сказал, что нашел. А мог найти. Куда он делся? Участники фестиваля «Кочерыжка» подкараулили участников фестиваля «Коротышка» на узких тропах Берлинале. Микропуты наносят ответный удар.

— …Новости обороны. Сегодня в четыре часа утра корпорацией НЭКСТРАН испытан прототип мобильной лазерной системы. Боевой модуль «Новый Пересвет» поразил три учебные цели на орбите. Комиссия Министерства обороны признала испытание успешным. Комплексы «Новый Пересвет» способны перехватывать как орбитальные цели, так и гиперзвуковые ракеты противника…

Деньги любят тишину. Федор мог взять пистолет Хазина. То есть он его наверняка взял. Теперь он с этим пистолетом может легко пристрелить кого-нибудь и свалить на Хазина. Может, например, убить Романа…

Он вполне может убить Романа. И Аглаю может убить. Полковник с пистолетом, в трауре…

Надо предупредить.

Я все же выбрался из машины, сделал несколько шагов и едва не упал. Нога окончательно не ходила.

Велосипед стоял у березы. Я ухватился за руль и пошел к железной дороге. Стоило взять дождевик, Снаткина предлагала дождевик и сапоги надеть, сегодня собирался дождь.

Через полквартала я промок. По улицам текли ручьи, я шел в ручьях и во тьме. Чагинск был словно выключен, фонари не горели, свет в домах не горел, я брел с велосипедом по улицам и чувствовал себя дураком и кретином, подонком, и все пропиталось дождем. Пистолет, который Федор взял у Хазина. Нет, он мог вполне взять пистолет в машине Хазина, но зачем убивать нас из пистолета Хазина? Все равно свалить на Хазина не получится, Хазин мертв, Хазина мы закопали… А если это был не Хазин? Прошло столько лет, они могли прислать… Глупость, это был Хазин. Даже если пистолет у Федора…

Федору всегда пригодится левый ствол.

Я торопился к железной дороге, хотя шагать получалось все труднее, велосипедные колеса вязли в размокшем песке.

Федор отстреляет разгородчиков, виновных в смерти Фантика.

Дома в темноте стали неузнаваемы, я не мог понять, на какой я сейчас улице, хотя спускался по Сорок лет Октября и не сворачивал, Сорок лет Октября заканчивается пожарным водоемом в северном конце и пожарным водоемом в южном, но вместо водоема я уперся в тупик, в забор, тут не должно никакого забора; между северным и южным водоемами посередине улицы до сих пор стоял дом моей бабушки, в нем жили…

Не знаю кто.

Федор не будет стрелять, зачем ему это сейчас? Мы безопасны, все сделал Хазин. А завтра я найду Федора и все расскажу. Что никаких улик больше нет — нет кепки, нет зажигалки, нет волоса Зизи, нет жвачки Бородулина, ничего нет, все сделал Хазин, я и раньше в этом не сомневался… Да Федор и сам про это знает. Он наверняка следил за мной, он следит за мной две недели и знает, что я сегодня сжег все. Дождь продолжался. Я чувствовал, что замерз, но решил попробовать еще раз пройти к Аглае, повернул, но через квартал понял, что заблудился и выйти к железной дороге не получится, тогда и решил к дому, и пошагал обратно; навстречу, втягивая голову в промокшие плечи, шел горбун с сундучком под мышкой, над головой, невидимая за облачностью и дождем, плыла погасшей звездой станция «Мир».

Глава 19. Jerry is here

Дождь по крыше велосипедного сарая, капли падали на размякший рубероид и вязли в нем. А иногда капли попадали на широкие шляпки крепящих рейки гвоздей и лопались маленькими взрывами. Это был не особый велосипедный сарай, раньше тут помещалась столярка, скорее всего, тот, кто построил дом, был хороший плотник — строил мосты, боны, гати и ледоломы, а потом поставил дом на углу Кирова и Сорок лет Октября, на тогдашней опушке леса; утром можно выходить и собирать грибы. Потом умер, дом купила Снаткина, ей столярка как столярка не требовалась, и она стала хранить в ней велосипеды. Сейчас велосипеды выглядывали из открытой двери, как мокрые собаки.

Снаткина мяла буханку черного, я терпеливо разворачивал крабовые палочки из длинной, как пулеметная лента, пачки. Это все случалось много раз: капли дождя на крыше сарая, робкие велосипеды, отчего-то горько пахнущая свежими груздями старуха Снаткина… я был здесь, я был здесь много раз, раньше, в семьдесят пятом, потом в восемьдесят третьем.

— …В восемьдесят третьем в последний раз пробовала, — рассказывала Снаткина. — Лиля пять лет жила в Печоре и меня тоже туда позвала, я поехала. Устроилась там на швейную фабрику, шили спецовку, хорошо зарабатывали, северные платили. Жили в общежитии на Парковой напротив сберкассы, и остановка была рядом, очень удобно. Лилька уже на своего Богова засматривалась, а я кое-как…

Я немного опасался, что с Лилей, неприлично успешной в личной жизни, случится значительное несчастье: ее укусит заразный клещ во время сбора морошки, или она попадет под маневровый тепловоз возле бараков ремзавода, или погладит на складе кошку со стригущим лишаем. Мы сидели за столом перед выключенными телевизорами и косо отражались в черных экранах, с утра Снаткина сходила в «Элладу» и привезла десятилитровую бутыль воды, пили чай.

— …И столовая диетическая рядом, там яйцо нарисовано было, обедать туда ходили, там вкусно готовили, а на профсоюзные талоны стакан сметаны давали. Мне нравилось в Печоре, зарплата хорошая — и река рядом. По реке катались, с работы билеты выписывали на теплоходы, купим пива — и на выходные плывем, песни поем, а потом обратно. А рыба там какая…

Снаткина отрезала от размятой буханки черного горбушку, намазала маслом и клубничным вареньем, перемешала вилкой, откусила и стала жевать. Я ел крабовые палочки.

— Сейчас бы той рыбки… — вздохнула Снаткина. — Там напротив общежития старухи семечками торговали, им с Кубани мешками присылали, а они жарили. Стаканчик десять копеек, ароматные, масляные. Я часто брала…

Я понял, что случится дальше. Лиля останется жива и семейно счастлива, а вот Снаткина слишком часто покупала семечки, лузгала их каждый день, и от этой привычки у нее воспалился аппендикс. Два дня Снаткина терпела и прикладывала к боку жеваный хлебный мякиш и свеклу, но потом соседки все-таки вызвали скорую. Аппендикс вырезали, но рубец воспалился и загноился, и пришлось операцию повторять.

— …У меня шелуха от семечек прилипла к губе, а я не заметила, так спать с ней и легла. А утром в туалете стала отковыривать и с кровью оторвала. Губа заболела, заболела, ну и пошло — нашлепка наросла, красная такая — и не проходит. Мастер на смене увидела — и сразу в кожвен послали. Я им рассказываю — семечки ела, а они и отвечают, знаем про семечки, мы тут бабу с семечками взяли, а у нее третья стадия, и туберкулез, и сифилис. И у тебя, бабенка, говорят, сифилис. Анализы сделали, оказалось не сифилис, а язва…

Снаткина опять откусила от бутерброда. Крабовые палочки были слегка суховаты и переморожены, но в целом ничего.

— Положили в больницу, два месяца там пролежала, язва подгнивать по краям стала, ну и…

Снаткина замолчала, сосредоточенно прожевала кусок и продолжила:

— Доктор сказал — вам климат неподходящий. А я знаю, какой тут климат, это не в климате дело, это по-другому. Я как выписалась, так и домой. Приехала, проплакала три дня.

— Почему?

— Не хотела тут жить. Я же вижу, как тут все.

— Как тут все?

— Вот так, смотри.

Снаткина вытянула в мою сторону растопыренные пальцы левой руки, между средним и указательным белела глубокая борозда.

— Как куда уезжаю, сразу все и начинается, — сказала Снаткина. — Ногти, за ушами, под коленями тоже. Это в область ездила, на обследование. Вот, за четыре дня прогнило. Климат не тот… Но тут не в климате дело.

В огороде в бороздах между рядками стояли лужи. Вода. Через день холм пропитается дождем, вода вернется в колодцы и трубы, Ингирь выйдет из берегов — это красиво, когда Ингирь поднимается, в верховьях заливает луга и по воде несет зеленые кочки. Иногда они сбиваются в островки.

— Не могу здесь жить, — сказала Снаткина. — Тошнит от Чагинска. А как уеду, так вот…

Снова показала руку.

— Заеда сразу.

Она отложила бутерброд, взяла из плетенки овсяное печенье, разломила и проверила — изюма нет. Опустила половинку в чашку.

— Это твоя бабка меня, — сказала Снаткина.

Я налил чая, взял другое печенье, слоеное, но в чай макать его не стал, печенье с сахарной пудрой и малиновым джемом.

— Я так думаю, что это бабка твоя, она во всем виновата, она…

Снаткина извлекла печенье из кружки и принялась с хлюпаньем высасывать из него чай.

— Я ведь над ней тогда посмеялась, — говорила Снаткина. — У нее после снарядов ногти были кислотой съедены, она их напильником точила, а я посмеялась, не найдешь, говорю, мужика себе с такими пальчиками… Вот и сижу тут. Бабка тебе велела — не приезжай, зачем ты приехал? Зря приехал, живи теперь.

Снаткина доела печенье.

— А потом она надо мной посмеялась… Она непростая была, твоя бабка, не просто так женщина.

Снаткина взяла другое печенье, разломила, выковыряла вилкой изюм, опустила в чай.

— Бабка твоя в сорок втором в Кологрив бегала. Там колдун жил известный, вроде прозорливец, за ковшик пшена видел все. Вот бабка твоя пешком умоталась, семь дней туда добиралась, на деревьях ночевала — чтобы волки не сожрали. Хотела узнать — жив твой дед или нет, от него целый год никаких писем не приходило. Понятно, мамке твоей двух лет еще не исполнилось, хотелось узнать — как дальше-то. Сходила, вернулась, на завод снарядный устроилась, стала работать, гильзы чистила. Это уже потом известно стало.

— Что известно? — не понял я.

— Колдун-то умер тогда.

Снаткина многозначительно округлила глаза и снова стала вытягивать чай из печенья.

— И что?

— Известно, что в таких случаях бывает.

— Что бывает?

— Кровь берут из вены. И по крови дальше смотрят, совпадает или нет, какой результат. А сейчас все по ДНК видно, так и надежнее. У тебя какое ДНК?

— То есть?

— Какая группа-то?

— Четвертая, — ответил я наугад.

— Вот поэтому так и живешь, — посочувствовала Снаткина. — А надо все по совместимости делать, а не кое-как. Я ведь все записывала, про всех здешних все до буквы записала, да Федька-сучонок украл, Зинка его подослала.

Я возражать не стал.

— И пряники паршивые, — сказала Снаткина. — Раньше из муки пекли, а сейчас прямо из овса лепят. И патоку льют, все вязкое, липкое… Раньше пряник полчашки воды забирал, а сейчас еле намокает. А толокна вовсе нигде не купить, все китайцам отсылают.

— Зачем китайцам толокно?

— Они из него рис делают.

Снаткина хотела взять еще печенье, но передумала.

— А может, это радон, — сказала она. — Тут везде этот радон, прет и прет. Они от него гниют, а я наоборот. У тебя тоже так.

— Что так?

— Так рожа-то! Вчера черный весь был, а сегодня затянуло почти. Быстро зарастаешь.

— Но нога болит, — заметил я. — Еле хожу.

— Пройдет. А тебе без ноги сейчас даже лучше.

— Почему?

— Зинка полезет, а ты одноногий, — прошептала Снаткина. — Отдохнешь хоть немного. А то Зинка как мужика распробует, пока не заездит — не отпустит.

Снаткина характерно поскрипела стулом. Я съел крабовую палочку.

— Этого вашего… она тоже.

Снаткина поскрипела еще характерней.

— Кого?

— Удмурта, — пояснила Снаткина. — Он же к ней заезжал. Хазипкин тот.

— В мэрию который заезжал?

— В мэрию сначала, а потом домой, все как полагается, можно подумать, не знаешь, — подмигнула Снаткина. — Сначала удмурт ей заехал, а потом Зинка удмурта заездила. Инфаркт, шлеп — и глаза повыскакивали. А Федьке, паскуде, велела в машину его пристроить, вроде сам по себе околел, котлетой подавился. Вот, Вадик, и думай.

Я машинально жевал крабовую палочку.

— Зинка любит такое, чтоб со смаком.

Снаткина вдруг поднялась со стула.

— А знаешь, почему бабка твоя отсюда не уехала?

— Нет…

— Она думала, что дед вернется. Вернется, а ее нет — так и разминутся. Вот всю жизнь и проторчала. Дура.

Снаткина удалилась.

Без Снаткиной дождь звучал громче, Снаткина своим присутствием глушила звук. Я сидел перед телевизорами и поглядывал в окно.

Зинаида Захаровна любит со смаком, я в этом не сомневался… Неосторожные воспоминания о приключениях с Зизи накатили с необычайной ясностью, и, чтобы их отогнать, я решил поработать над книгой, труд — лучшее лекарство.

В моей комнате было сыро, створки не вплотную прилегали к раме, и на подоконник натекло воды. Я сел в койку, дотянулся до ноутбука.

Поработать. Начать работу — и постепенно отступит, я делал так всегда, то есть раньше, и это всегда помогало, текст. Текст. Когда бабушка умирала, я писал «Пчелиный хлеб».

Я включил ноутбук, вставил флешку и создал файл. «Чагинск 2018.1». Открыл документ и написал сверху «Чагинск: город труда и надежды».

Локфик, в сущности, прост, но требует соблюдения определенных правил. Прежде всего уважения. Читатель ни в коем случае не должен почувствовать, что автор относится к нему столично, свысока, что он пытается объяснить непонятное или дерзает поучать, уместна лишь подлинная демократичность, подлинная заинтересованность в теме. Также автору следует отказаться от избыточного литературного мастерства, читатели с удовольствием опознают в авторе военного пенсионера, бывшего заместителя главного энергетика; видеть в сочинителе локфикшена автора, искушеннее доцента филфака, читателю не стоит. Старательная курсистская литературность, напротив, не возбраняется, чем квадратнее, фантастичнее и беспомощнее будут метафоры, тем скорее читатель поверит, что текст сочинял искренний провинциальный литератор, а не наемный профессиональный штукарь.

С кухонной философией стоит быть осмотрительнее, приветствуются классические греки, особенно Платон, ограниченно допустим Гегель, в умеренных количествах Лосев или Ильин. Ролан Барт и прочие кьеркегоры невозможны ни в коем случае, упоминание Дерриды или Маркузе непременно рассеет неплотную ткань достоверности. Попытки притянуть местную историю к истории всероссийской посредством цитирования Костомарова, Соловьева или пусть хоть Скрынникова одобряемы, это достойно. Равно как и обращение к мифу. Работа с мифом — хлеб локфикера, его задача — укоренять миф в повсеместности и приближать реальность к мифу. Опытный локфикер знает, что в любом, самом безнадежном Долгореченске неоднократно видели двухголовую белку, что в Липовке плели самые крепкие и ноские лапти, что Кологрив — столица отечественного сасквоча, а Чагинск — столица российской чаги. Испокон веку чага широко применялась в народной медицине, прежде всего как противоопухолевое средство и как эффективное снадобье от сучьего вымени. В наши дни интерес к чаге и ее производным растет с каждым днем, при Академии наук России основана лаборатория, изучающая чудодейственные свойства этого гриба. Китайская Народная Республика ежегодно экспортирует сотни тонн и планирует наращивать поставки с каждым годом. Поэтому районной и областной администрацией определена амбициозная задача — увеличить добычу чаги и наладить глубокую переработку продуктов из этого сырья. Производство бефунгина, фитотерапия и радоновые ванны могут стать триггером развития медицинского туризма региона. Чага, как и прочие грибы, поддается доместикации, ее можно культивировать промышленным способом, березовые рощи еще сохранились, поля затянуты мелким березняком, городская администрация рассматривает эти площади как будущие плантации…

Заскрипела заржавевшими за ночь петлями калитка. Я не мог услышать, это на другой стороне дома, но знал, что заскрипела; вышел на веранду, накинул на плечи вязаный половик и, сильно хромая, спустился по ступеням под дождь. Нога болела, как вчера, может, и сильнее. Во дворе стоял Роман в плаще и сапогах.

— Привет, — сказал я.

Роман меня приветствовать не стал, щека дернулась, отвернулся.

— Привет, Рома.

— Мы скоро уезжаем, — сказал он. — Сегодня в два. Я и Аглая.

— Куда?

— Сначала в Москву, потом не знаю.

— Хорошо. Это правильно. Уезжайте подальше, я сам завтра уезжаю. Обратно. У меня там фирма… все трещит, работать никто не хочет, а скоро выставка «Современное строительство»…

— Фотографию отдай, — неприветливо перебил Роман.

— Какую?

— Старую.

И уточнил:

— С арбузом, ту самую.

— Да, сейчас.

Я сходил за фотографией.

— На, — я протянул снимок Роману.

Он убедился, что та, спрятал в карман, замяв угол. Я надеялся, что все, но Роман успокоиться не мог.

— Это ведь ты, — сказал он. — Ты, Витенька, ты.

Буду молчать, сколько смогу.

— Ты, Витя, здесь не случайно…

Роман плюнул мне под ноги.

— Ты же сначала не хотел ехать — я помню. Но потом тебе, видимо, объяснили, Витя. И сделали предложение, от которого ты не смог отказаться.

Дождь. Хоть заплюйся.

— Ты, Витя, согласился — и быстренько прикатил сюда, — продолжал Роман. — Присмотреть за нами, так?

Я продолжал молчать.

— И когда мы приблизились к разгадке, ты все уничтожил, — сказал Роман. — Теперь я понимаю — тебя послали, чтобы ты все развалил, а я дурак… А я дурак, надо было сразу просчитать, но я думал…

Роман поглядел на меня с надеждой.

— Я думал, ты человек.

— Ты зачем пришел? — зевнул я. — Фотку я тебе отдал, еще чего забыл? Или просто поплакаться?

— Это ты, Витя, забыл, — сказал Роман. — У тебя память как у попугайчика. А между прочим, ты должен.

— Кому?

— Ты сам знаешь кому. Ты должен, но ты… Ты кого испугался, Витя?

Я терпеливо ждал.

— Ты чего боишься? Что фирму твою отожмут? Так не нужна никому твоя грошовая фирма! А больше у тебя и нет ничего! И никого нет, ни бабы, ни детей, ни собаки, ноль! У тебя нечего взять, чего же ты испугался?!

— Я не испугался. И я никому ничего не должен. И пошел ты в задницу вместе со своей психопаткой.

Так я и сказал. Негромко, раздельно, чтобы дошло.

И попал.

Роман поморщился. А я улыбнулся ехидно.

— Я хочу…

— Вали отсюда!

Он больше ничего мне не сказал, развернулся и ушел. Я вернулся в дом, в комнату Романа. Приходил за фотографией, ага, поверил…

Посмотрел в койке под матрасом. Ничего. В наволочке — ничего. За тумбочкой на полу лежал шокер. Значит, у Романа все-таки имелся шокер, я не ошибался.

В моей комнате сыро и холодно, я лег в кровать.

Понажимал на кнопки, между пустотой двух электродов проскочила синяя искра. Красиво. Мир заполнен пустотой, об этом сказано миллион раз и будет сказано еще миллион раз. Ты пытаешься побеспокоить пустоту — она отвечает, ты просыпаешься, а они уже здесь. Жадный дурак Хазин, адмирал Чичагин, культуртрегер и филантроп, котик Жо, сторонник цифровизации и опережающего развития, Макарий Ингирьский, исполненный печали за нас, они здесь, они давно здесь, и я здесь, вместе с ними, здесь, между электродов.

Она позвонила мне за неделю и сказала, что все, похоже, в этот раз не отвертеться, осталась неделя. Я сказал, что приеду, через день буду в Чагинске, но бабушка сказала, что я дурак. Что она не ждет меня, я не должен приезжать, чтобы не вздумал приезжать ни сейчас, ни на похороны, ни в коем случае. Чтобы я больше не возвращался в Чагинск, никогда. Что Чагинск давно не такой, как я его помню, в нем не осталось хорошего, он умер, а может, и не жил вовсе.

Бабушка была поразительно бодра, не плакала и ни о чем не жалела, сказала, что домой из больницы возвращаться не собирается — ей до смерти — ха-ха — надоела эта халупа с низкими потолками, ее она отписывает городу, а здесь у нее отличная палата — с туалетом и телефоном, по всему видно, что раньше тут помирало начальство. Балкон есть с видом на сосновую рощу. А соседей нет, одна старушка, но она долго не протянет, а как помрет — никто не заметит. И это правильно — смерть — не та штука, которую стоит замечать, ни минуты жизни не стоит о ней думать, недостойна, расскажи лучше про свою книгу. Это роман или повесть?

Я стал рассказывать про «Пчелиный хлеб». Что это роман про то, что как студент приезжает летом на хутор к дедушке, но не застает его на месте — на лето дед нанялся сторожить баржи, так что на хуторе придется одному справляться. Жить, присматривать за пчелами и огородом, доить козу и делать сыр. Герой ничего не умеет, но берется за сельскохозяйственное дело с бестолковым энтузиазмом, разумеется, его усердие приносит самые катастрофические плоды.

Я рассказывал про злоключения городского остолопа, а бабушка смеялась. Ей нравился роман, и она жалела, что не сможет его прочитать, но она все равно рада — что внук ее стал писателем. Завтра она разбудит соседку и расскажет ей про своего внука: он стал настоящим писателем и скоро выйдет его первая книга. Бабушка была счастлива.

Я спросил, может, ей чего прислать? Конфет хороших, фруктов, телевизор, еще чего, может? Бабушка ответила, что ей ничего не надо. Кормят в больнице отвратительно, но это как раз правильно — не жаль уходить. И без телевизора легче, в телевизоре всегда все с продолжением. А как все наладится, так тебе сообщат, я договорилась. Ну и никаких трауров, сходи в ресторан. С девчонкой в ресторан сходи, и чтобы меня ни разу не вспоминать, я не хочу остаться в памяти, сказала бабушка. И не приезжай. Никогда сюда не возвращайся. Живи, не цепляйся за мертвецов, научи так своих детей, так и научи.

Я пообещал, а бабушка сказала, что позвонит послезавтра, но не позвонила, потому что умерла. Я не поехал на похороны, я посвятил бабушке «Пчелиный хлеб», я не буду никому посвящать «Чагинск: трудной и светлой дорогой». На рубеже третьего десятилетия нового века город на пороге перемен. Поступательно развивается торфяная и деревообрабатывающая промышленность, производство молока и мяса, аквакультура и газификация, бетон и насосы…

В четверть второго я все-таки опомнился. Надел дождевик и галоши Снаткиной, взял велосипед и поехал к вокзалу. По улицам текли мутные ручьи, я катил по ним, натыкаясь на камни и виляя.

Вокзальная площадь была, как всегда, пуста — ни машин, ни людей, закрытая почта, а «Абакан — Москва» никак не мог остановиться, прибывал и прибывал, а они наверняка ждали на вокзале, прячась от дождя, а я притаился за углом почты, на этом самом месте висел плакат, да, Паша Воркутэн, новые и лучшие песни, видимо, я все-таки ждал. В самых безнадежных ситуациях все равно ждешь. Машинист сбежит. Поезд сломается. В безнадежных ситуациях людям помогают, мне уже помогли, глупо надеяться на большее, но я немного надеялся, вдруг счет еще не закрыт?

Но ничего не случилось. Поезд окончательно прибыл и стоял три минуты. Роман и Аглая быстро вышли из вокзала и стали грузиться в восьмой вагон, восьмой всегда напротив вокзала. Единственные пассажиры, Роман подавал в вагон большой красный чемодан, Аглая старалась чемодан втащить.

Я вдруг подумал, что и я могу. Запрыгнуть в восьмой вагон. Или в пятый хотя бы, поезд на запад, четырнадцать часов — и Москва, паспорт с собой. Я выступил из-за почты, отряхнул приставший велосипед… Вернулся обратно за угол. Начальник махнула флажком, ну и все. Попробовал запомнить, но запомнил только ощущение от капель на лбу, поезд… Вид из-за угла, воронка сошлась в точку.

Все.

Надо было домой, но понял, что домой сейчас не смогу, там Снаткина, крабовые палочки, два телевизора, кладбище велосипедов, лампочки в сорок ватт. Конечно, можно залезть в «восьмерку», но в ней усну как вчера, спать в машине паршиво, затекает шея и ноги, и чудится, что вокруг стоят и смотрят. Лучше погулять, проветрить мысли, под дождем это происходит отлично — кажется, что вода вымывает лишнее. Это, кстати, на самом деле так: дождевая вода — прекрасный растворитель, она проникает в голову глубже обычной воды и размывает все постороннее, под дождем гулять полезно. Я решил купить что-нибудь и на Вокзальной площади сунулся в магазин «Товары», он был закрыт, но возле соседнего дома стоял Хазин.

Я его еще давно заметил, но не был уверен, что это Хазин, думал, просто похож, но потом увидел, что он. Мертвец, они любят таскаться под дождем, или видно их лучше, дождь сгущает вокруг них водяную пыль, отчего мертвецы становятся плотнее…

Я потрогал голову, закрыл глаза, а когда открыл, Хазин не исчез, ему некуда было исчезать, отныне он пребудет здесь, ни на поезде, ни на автобусе не покинуть ему Чагинск, проклят, забыт, приколочен.

Хазин побрел по Вокзальной вверх, в сторону Набережной, мимо парка, мимо клуба с заколоченными окнами, в котором давно работала Зинаида Захаровна, мимо домов с серым промокшим шифером, Хазин торопился, не оглядываясь, я с велосипедом за ним. Когда я вышел на Набережную, Хазин оторвался метров на двести. Я залез на велосипед и попытался поехать. Нога не сгибалась, крутил правой, левую отставлял в сторону.

В конце Набережной Хазин свернул к Ингирю, и я потерял его, а когда сам свернул, увидел, что Хазина больше нет, исчез, дождь растворил его в районе маслозавода; в этом месте исчезают все, с этого места был виден мост. Река поднялась метра на два и добралась до середины опор, ледоломы торчали из воды острыми макушками, под мостом скопился мусор — поваленные деревья, коряги, бутылки и грязная пена.

Я спустился к мосту и дошел до середины. Сам мост ощутимо подрагивал от напора, я подумал, что еще дня три дождя — и РИКовский смоет.

Ингирь свернул в карьер и теперь тек через него, карьер был затоплен, в низинах вода переливалась через берег и успела размыть дорогу в сторону Нельши. На берегу карьера сидел рыбак, на плечи накинута прорезиненная плащ-палатка, у ног удочка, старинная бамбуковая, не помню, когда такую видел. Эмалированное ведро.

Еще один, как и я, ненормальный. Я не видел здесь рыбаков в хорошую погоду, зато теперь пожалуйста, псих с удочкой и ведром, и плевать ему на дождь. В дождь должны клевать окуни, так, я всегда хотел хоть раз попробовать. Сидеть в дождь в непромокаемом плаще, почти наверняка зная, что на всей реке ты один, ловить окуней, потом под деревом развести костер, сварить уху, согреться, уснуть.

— Паршивая погода, — сказал человек и обернулся ко мне. — Виктор, вам, я гляжу, тоже дома не сидится, все гуляете…

Светлов Алексей Степанович.

Вокруг ни машины, ни катера, ни вертолета, только Светлов. Взялся. Впрочем, вертолет мог и улететь. Правда, я лопастей не слышал. Это мог быть бесшумный вертолет.

Наверное, если бы я не промок и не измотался, то удивился бы сильнее. А может, не удивился. Под Чагинском много пещер. Современные квадрокоптеры практически бесшумны.

— Виктор, я рад вас видеть!

Я подошел ближе. Светлов. Ловил рыбу под дождем.

— Я тоже рад вас видеть, Алексей Степанович.

Я не мог спуститься к Светлову с велосипедом, остался на краю карьера, застряв немного в раскисшем песке.

— Сегодня я понял странную вещь — многие мне знакомые люди имеют тезку-теннисиста, — сказал Светлов. — Вы никогда такого не замечали?

— Нет, — сказал я. — Но мир… странная штука.

— Мир чрезвычайно скучен, вы уж мне поверьте… А вы, Виктор, как погляжу, промокли? Может, вам машину вызвать?

— Спасибо, Алексей Степанович, но я люблю дождь. Нервы успокаивает.

— Согласен. В дожде есть некая музыка, банально, но это так.

Светлов выставил из рукава руку, сделал вид, что дирижирует погодой.

— В дождь случается… всякое.

— Дождь есть переток массы, — сказал Светлов. — С неба на землю. Физика, однако. Вы давно здесь?

— Пару недель.

— И где остановились?

Светлов перестал дирижировать, спрятал руку под плащ.

— У Снаткиной.

— В ее доме?

— В ее доме и у ней самой. В том смысле, что Снаткина жива.

Я стоял на насыпи, держась за велосипед. Алексей Степанович Светлов в плаще и броднях сидел у воды. С удочкой. И ведром налимов рядом.

— Ого! Таисия Павловна… неужели до сих пор безобразничает?

— Более чем. За клюквой еще ходит.

— Молодец, однако. Сколько ей?

— Самая старая в районе, недавно ей телевизор подарили. Как старейшей жительнице…

Речная вода затекала в залив, по его воде кружили вьюны разного размера, словно на дне карьера происходил бал водяных.

— А вы что забыли в Чагинске? — поинтересовался я. — Отдыхаете? Или по делу?

— Отдыхаю, — ответил Светлов. — Иногда заезжаю сюда по старой памяти. Мне здесь нравится, планирую домик прикупить. Здесь есть свободная недвижимость?

— Сколько угодно.

— Надо посмотреть. В наши дни работы, знаете ли, немного. Предприятие настроено, функционирует практически без моего вмешательства, все делают сами. Иногда даже обидно… Словно меня и нет вовсе…

Леска натянулась, сторожок на третьем колене звякнул, Светлов подсек, быстро выбрал леску и вытянул налима на берег. Рыба смирно лежала на песке, не шевелилась.

— Сами, все делают сами…

Светлов сдернул налима с крючка, небрежно бросил в ведро.

— Хотел окуней половить, — вздохнул Светлов. — Но эти глисты вялые цепляются и цепляются… Наверное, давление. Или вода слишком мутная. С погодой не повезло.

Налимы. Небольшие, в полруки, скользкие, они послушно сидели в ведре. Наверное, действительно давление. Во всяком случае, налимы выглядели пришибленно, выбраться не старались.

— А вы что тут делаете, Виктор?

Вода мутная. Дожди размыли глиняные пласты, и теперь Ингирь молочно-кофейного цвета.

— Книгу пишу, — ответил я. — То есть пишем. Писали… Я и Роман. Может, помните, он тогда еще казаком был.

— Помню, как забыть! — Светлов обрадовался, причем, похоже, искренне. — Хоть куда казак был! Он что, писатель теперь?

— Да какой писатель, так…

Дождь пошел полосами, теплой, холодной, еще холодней, от этой полосатости знобило, пленка не выручала от дождя, напротив, казалось, что она его собирает.

— Балуется. Роман хотел сочинить про те события. Про исчезновение. Помните?

— Да. Два мальчика пропали. Мы искали, помню…

— Их не нашли.

— А мать одного, кажется… не выдержала.

— Все так. Про это и хотели написать. Вроде как реконструкция событий, психологическое расследование, так Роман видел. А Аглая… Аглая, она здешняя, в детстве была с одним из мальчишек знакома… Мне тема показалась живой, вот и решил посмотреть.

— Да… — Светлов насаживал на крючок красных червей. — Тема непредсказуемого прошлого, это, пожалуй, нужная тема…

— Да оказалось и не нужная особо, — я с досадой махнул рукой. — Поиграли в литературу, поиграли в детективов — и уехали.

— Уехали?

— Да, сегодня. Роману на работу пора, он отпуск брал, а Аглая… Аглая с ним.

Я пожал плечами.

— Оно и верно, тут же никаких перспектив, — добавил я. — Чагинск вымирает, работы нет, люди бегут…

Светлов хмыкнул, закинул удочку, поместил ее в держатель, сказал:

— Согласен, город в упадке. Впрочем, неудивительно…

Светлов замолчал и улыбнулся, словно в голову ему пришла хорошая идея.

— Думаю, надо его переименовать, — сказал он. — Во что-нибудь другое.

Я растерялся. Оглянулся на холм, выступавший из дождя за мостом.

— А вы что, против? — спросил Светлов. — Мне кажется, ребут Чагинску не помешает, а то они здесь совсем запаршивели. Освежить концепцию, поменять руководство, проект какой двинуть… Тут что-нибудь есть?

— Торф.

— Торф? Торф — это экологично. Но для начала переименовать. В Торфянск. Хотя нет…

Светлов задумчиво огляделся. Карьер, РИКовский мост, холм.

— Торфянск то же самое, что Чагинск, надо по-новому… Налимов! Точно, в Налимов! Мне нравится.

Светлов постучал по ведру с рыбой.

— Неожиданно, — сказал я. — Но мне кажется, что местное руководство… воспримет эту инициативу… недостаточно самозабвенно.

— Местное руководство?

— Охлопкова Зинаида Захаровна, она мэр сейчас.

— И что, она против? — спросил Светлов.

— Я не знаю наверняка… Мне казалось, у нее другие планы…

Из ведра высунулся налим, Светлов щелкнул его по рылу.

— Ну, ты с ней поговори, — сказал он. — Скажи, что если она будет против, то отключим газ.

— Им его еще не провели.

— Возмутительно! Им еще не провели газ, а городская администрация кишит повальным вольнодумством!

Светлов рассмеялся и спросил:

— Знаете, как Дарвин стал безбожником?

— Нет…

— Он открыл девятьсот видов паразитов и понял, что это, мягко говоря, перебор.

Настырный налим попробовал еще.

— Как дела с будущим? — спросил я. — Насколько я помню, вы собирались высадиться на Энцелад?

— Мы работаем над этим, — вздохнул Светлов. — Но есть… некоторое сопротивление материала. Небо оказалось гораздо тверже, чем нам представлялось, но ключи от него уже в наших руках. А потом, мы никуда не торопимся, лучше действовать наверняка… Так что там, говорите, с вашими друзьями?

— Уехали, — я махнул в сторону запада. — Укатили.

— Да, укатили… — улыбнулся Светлов. — Упрямица и поджигатель.

— Как?

— У вас интересная компания, — сказал Светлов. — Особенно эта девочка… Аглая… Весьма непростая, я это еще тогда понял. Помните? Сверкают очи раздраженны…

Леска пошла в сторону, Светлов резко вытащил удочку. Налим. Ленивый сонный налим с тупой мордой и круглым полосатым хвостом, Светлов снял рыбину с крючка, кинул в ведро, вытер ладонь о плащ.

— Она чудесно читала стихи. Знаете, не исключено, что она способна.

— На что?

— Думаю, что она весьма способная девушка. Талантливая…

Светлов задумался.

Дождь стекал у меня по спине липким ручейком. Ненавижу Чагинск. Ненавижу.

— Она мне понравилась. Да и этот ваш Роман… Тогда он меня удивил, казак…

Светлов улыбнулся, сполоснул руку в ведре.

— И сейчас он меня удивил… Эх, Виктор, к сорока годам люди становятся… исключительно неинтересными. Они перестают удивлять. Люди — страшно…

Светлов резко погрузил руку в ведро.

— Страшно предсказуемые существа. Впрочем, вы сами это прекрасно знаете.

Рука Светлова странно пульсировала, словно по ней проходили мышечные спазмы, словно Светлов давил в ведре налимов.

— Невероятно предсказуемые, — повторил Светлов. — К сорока годам из людей вынимают хребет… с этим ничего не поделать, генетика, человек не предназначен для дальних забегов, человек устает, это неизбежно.

Светлов вынул руку — на ней остались следы от мелких налимьих зубов.

— Что за вредные твари… — поморщился Светлов. — Налим исключительно подлая рыба, вы не замечали? Она всегда старается укусить, причем осознанно укусить, с умыслом. Щука вцепляется рефлекторно, судак, а эти… Змеи. Говорят, они живут до двухсот лет.

Вечность.

С холма собрались мутные ручьи, они срывались с берега и с бульканьем стекали в Ингирь.

— Я заметил, вы хромаете, — сказал Светлов. — И вид изможденный. Как вы себя чувствуете, Виктор?

— Не очень, — ответил я. — Устал немного. Радон, знаете ли…

— Радон? Откуда здесь радон?

— Он тут повсеместно, — заверил я. — Сочится. Про это знают все.

Вода поднялась. Теперь она доходила до ног Светлова.

— Радон очень часто спутник урана. Но вряд ли…

Светлов понюхал воздух.

— Вряд ли здесь есть уран. Мы тогда проводили геологоразведку, ничего стоящего, но… — Светлов улыбнулся, — кто его знает…

Светлов рассмеялся, хлопнул себя по коленям.

— Представляете, если здесь действительно есть уран? — спросил он.

— Местные в это верят, — сказал я. — Некоторые скупают землю, пока она дешева.

Светлов прищурился.

— Пожалуй, я пришлю сюда пару машин, — сказал он. — Поездят, посверлят, мало ли?

— Макарий Ингирьский видел, как земля под холмом светится по ночам.

— Макария Ингирьского никогда не существовало в действительности, — заметил Светлов. — Впрочем, может, что и видел, в этих исторических анекдотах черт ногу сломит, какую только ересь они там не видели…

Светлов оглянулся на запад.

— Я думаю, Виктор, Налимов нас еще удивит. Презабавнейший городишко. Жаль, что Аглая и Роман уехали, здесь занятно…

— А я остаюсь, — перебил я. — Решил остаться. Поживу здесь немного, отдохну.

Светлов смотрел на меня пристально. Долго, прищурясь, отчего глаза сошлись в узкие красные щелки.

— У них там любовь, — сказал я. — Хотят в Черногорию поехать. В детский лагерь.

Светлов задумался.

— Ну, пусть едут, коли любовь, — кивнул Светлов через минуту. — Нам нужны хорошие педагоги, без них неинтересно…

— А я слышал, вы лазер запустили, — перебил я. — Сбили спутник. Это здорово!

— Да, действительно, здорово… Как там было? Блистают очи раздраженны, как угль, в горниле раскаленный, всех сильных он страшит, гоня…

Леска дернулась, Светлов вытянул налима. Взаглот. Светлов подергал, крючок сидел глубоко, налим пучил глаза. Светлов дернул сильнее, вывернул из рыбьей пасти язык и жабры, они повисли на крючке.

— Кто может стать против меня?

Светлов бросил рыбу в ведро, не стал наживлять червей, закинул удочку с языком и жабрами. Спрячься в тумане, бедный человек, и глаз Ча не заметит тебя, бедный человек.

Светлов улыбнулся.

— Ньютон лгал, — сказал вдруг он. — Трудно сказать, злонамеренно или шутки ради. Впрочем, не важно… Так вы решили остаться и дописать книгу?

— Остаться да, но дописывать… — я отряхнул голову от дождя, поежился. — Подозреваю, что материал остыл. Так что, увы, дописывать особо нечего…

— Жаль.

— Да мне было сразу понятно, что не взлетит, но Роман уперся… Кому интересны старые портянки? Есть некоторые ценители, но, в сущности, никому. Вот и не получилось.

— И все-таки жаль, — вздохнул Светлов. — Мне всегда не хватает ненаписанных книг. Ненаписанная книга — это умерший мир.

— Ненаписанная книга — это очередное поражение, — сказал я. — Про это неприятно вспоминать, но поделать с этим нельзя ничего… Надо жить дальше.

— Надо жить дальше… Слушайте, Виктор, я думаю, нам стоит сходить на рыбалку, — предложил Светлов. — Погода наладится, и сходим на хариуса. В Нельшу впадает четыре ручья, в них появились хариусы.

— Можно попробовать…

Поклевка. Светлов подсек. Налим. Неужели в реке нет больше ничего, кроме налимов…

Я подумал про налимов, стало плохо.

— Замерз что-то, — сказал я. — Промок. Пожалуй, пойду.

— Да, идите… Виктор!

Светлов сидел на берегу. Дождь взбивал крупные пузыри на воде залива.

— Обязательно подумайте насчет названия для города, — сказал Светлов. — Вы же писатель, вы должны созидать смыслы.

— Мне кажется, население пока не готово. Все-таки Чагинск… они привыкли к этому названию.

— Да бросьте. Местное население против не будет, я вас уверяю. Мне, кстати, нравится Налимов. Налимов — хорошее русское название. Поищите, наверняка был какой-нибудь Налимов, соратник Пржевальского или известный покоритель… В нашей стране полно покорителей.

— Но Чагинск… — попытался возразить я. — Это историческое название.

— Странное историческое название, — поморщился Светлов. — Чага образуется, когда в здоровое дерево впивается паразит. С таким названием нельзя в будущее. Кто называет город именем гриба-паразита?

— Макарий Ингирьский, — ответил я.

Светлов потер лоб.

— Макарий? Ладно, уговорили… Мне кажется, есаул Налимов был у него проводником. Примерно так…

Светлов подсек очередного налима, снял с крючка, запустил в ведро. Налимов в ведре скопилось много, вода стала густой от слизи. Хотел окуней, а ловит налимов. Это же скучно, пора бы бросить, но он ловит их и ловит.

— Я все же пойду, — сказал я. — Промок. И устал.

— Таисии Павловне привет!

Обязательно.

Я вернулся на мост. Он дрожал еще сильнее, почти раскачивался. Я посмотрел вниз, и голова закружилась, вода стала коричневой, жирной, пожалуй, в некоторых случаях река действительно похожа на змею, интересно, как переводится «Ингирь»?

Нога не болела. Я несколько раз поднялся на носки — не болела. Я дошел до середины реки, оглянулся, но Светлова уже не различил; северный берег был затянут оживившимся дождем, дождь перебирался за мной через мост, я поторопился, но дождь догнал. Промокнуть сильнее я не мог, разве что замерзнуть.

Я свернул на Береговую. Улица была отсыпана модным петербургским щебнем, который впитывал воду и препятствовал образованию луж, надо купить такой и засыпать Снаткиной двор.

Федор.

Его машина стояла у забора, калитка открыта, я вошел. Не открывали долго, грохотали мебелью, лязгали замком, вроде бы свистели, как железом по стеклу…

Федор оказался в форменном, правда, босиком и без фуражки.

— Витя! — обрадовался полковник. — А ты чего гуляешь под дождем…

Я ткнул ему в шею шокером.

Федор оказался крепок, полковник и должен быть крепок, несгибаем, Федор отскочил, попытался, как мне показалось, достать пистолет, но кобуры на поясе не оказалось. А я добавил еще.

Федор упал.

Он ошалело ворочался на полу, пытаясь сесть. Я взял стульчик для завязывания обуви и хорошенько ударил им Федора, в лицо попал, с удовольствием. Давно хотел это сделать.

Кажется, сломал ему нос. Очень на это надеялся, приятно было бы сломать этому скоту нос…

Федор очнулся, но остался лежать.

— Ну и что? — спросил он. — Это ничего не изменит, Витя. Ничего…

Он сплюнул в сторону кровь.

— Ты всегда туповат был, Витя… И на сучек падок, так нельзя, я тебе тогда еще говорил, а ты не слушаешь… Не на ту кобылку поставил, Витя…

Федор вытер кровь рукавом.

— Ты всегда не на тех ставишь, а они потом дохнут… Все у нас ровно с Кристинкой тогда было, а тут ты нарисовался. На хрена ты приперся?

Я не стал ему отвечать.

— Дерьмо ты, Витя, — продолжал Федор. — Угробил Кристинку, а теперь за малую взялся. Смотри, и эта от тебя вздернется…

Я ударил его еще раз. Не ударил, ткнул сиденьем в лицо, Федор потерял сознание.

Лежал на полу. Дышал. Живой и проживет еще долго, ты становишься полковником и живешь дольше прочих, звание полковника добавляет семь лет к средней продолжительности.

Я обыскал Федора.

Серебряная ручка, сигареты, ключи.

В правом внутреннем кармане нащупалось что-то круглое, дробина. Зачем ему дробь? Я подцепил предмет ногтями и вытянул его на свет.

На ладони у меня лежал тяжелый серебряный клоп. Клоп удачи и счастья Чуга. Модель клопа, искусавшего Чехова по пути из Таганрога в Санкт-Петербург, в натуральную величину. Серебряный клоп удачи. Несколько поистерся, стал круглее, стал похож на мелкокалиберную пулю. Отличный клоп. Я положил Чугу в нагрудный карман.

Прикинул, не сломать ли полковнику руки, но передумал. Пора возвращаться.

Я покинул дом Федора и поехал к себе, легко нажимая на педали.

В комнате было прохладно и сыро, я лег в койку, включил ноутбук, файл «Чагинск 2018.1». Открыл документ и надписал сверху «Налимов, город труда и надежды».

Налимов, одна из жемчужин Центрального федерального округа.

Население восемь тысяч двести четырнадцать жителей, центр деревообрабатывающей и торфяной промышленности, основан в 1772 году именным указом Екатерины Второй.

На гербе города расположена рука, из облака дарующая жителям Налимова золотую ложку как символ причастности и изобилия. В нижней части герба различаются речные волны, на их фоне расположены три серебристые налимьи головы, свидетельствующие об изобилии рыбы этой разновидности в Ингире.

В девятнадцатом веке Налимов увеличился вдвое, здесь была построена станция, организован железнодорожный разъезд, водокачка и угольный склад. Поступательно развивались дегтеварение, открылась стекольная мануфактура и смолокурка.

В начале двадцатого века отмечают экономический подъем, связанный прежде всего с развитием лесопереработки: Россия готовилась к войне, стране требовалось все больше шпал, бруса и скипидара.

Революцию город Налимов принял с пролетарским энтузиазмом, отделение Галичского острога было торжественно распущено, а на платформе паровой пилорамы создана коммуна «Маховик». Начался передел земли, создание органов новой власти, культурное и общественное строительство.

Впрочем, скоро эхо эсеровского мятежа докатилось и до тихих уголков мерьского края, и по горькой иронии судьбы одним из контрреволюционных отрядов командовал некий есаул Кондрат Налимов. Есаул приобрел в волости дурную славу, довольно жестоко подавив выступление Брантовских углежогов, поэтому после окончания гражданского противостояния требовалось переназвать город во что-нибудь классово подходящее. На заседании Губкома было принято решение переименовать город в Виковск, в честь Волостного исполнительного комитета. И целых три недели город носил это имя, однако вскорости выяснилось, что и среди членов ВИКа тоже присутствовало несколько эсеров. Возвращать Виковск обратно в Налимов было невозможно, и городу решили дать временное имя — Чагинск. С этим именем город встретил коллективизацию и войну…

Стемнело рано, в дождливых сумерках я услышал неприятную дребезжащую музыку и голоса, какие обычно бывают у теток из телемагазина, Снаткина приобщилась к телемагазину. Холодно, я закутался в половик и отправился в комнату Снаткиной.

Она сидела у телевизоров, и я сел рядом. В комнате появилась самодельная скамейка, не знаю откуда — скорее всего, Снаткина лично ее сколотила из запасов теса. Снаткина смотрела не магазин, а дачный канал, в левом верхнем углу экрана изображалась веселая лопата, а женщина, похожая на стремянку, рассказывала про мышей. Проблема мышей в нашей стране гораздо острее и шире, чем может показаться на первый взгляд. И давно пора признать, что необходимость откровенного обсуждения этой темы назрела, женщина называла себя Ольга, Мать Мышеловок.

Я думал, что ослышался, но она действительно была Мать Мышеловок, так ее называли друзья и коллеги по поприщу.

Мать Мышеловок. Сначала я не мог понять, как это связано с дачным каналом, но скоро догадался, что мыши являют серьезную проблему для дач, несомненно. Два года назад Ольга победила в региональном этапе международного конкурса Mouse Cradle и после этого возглавила федерацию любительского маусхантинга России. С тех пор на ее хрупких плечах лежат заботы по развитию этого вида досуга в нашей стране. Я осторожно скосился на Снаткину, она смотрела передачу равнодушно, Ольга тем временем показывала, как изготовить простейшую мышеловку из трехлитровой банки, жестяной крышки и карандаша.

— Ее зовут Мать Мышеловок, — сказал я.

— Совсем ненарошная, — сказала Снаткина. — А я в молодости грелку могла надуть.

Похоже, это происходило в действительности, Мать Мышеловок рассказывала о маусхантинге и о том, что это направление не только интересное, но и в высшей степени демократическое, следовательно, перспективное на длинной дистанции.

— Полубелая какая-то, — Снаткина внимательно смотрела в экран. — Сейчас таких много, все чего-то представляют.

Охота давно стала элитарным отдыхом, рыбная ловля успешно охоту догоняет, в условиях постоянного снижения доходов населения и природных ресурсов маусхантинг приобретает высокую актуальность. Для этого увлечения не требуется дорогостоящее снаряжение, финансовый порог вхождения невысок, все, что нужно — это хороший мультитул, проволока, пластиковая посуда. Свою первую мышеловку Ольга собрала из старой трехлитровой банки и жестяной крышки, ловушка оказалась необычайно эффективной, и на конвенции Gnawer trap заняла первое место, после чего началось восхождение Ольги на вершину.

Трехлитровая банка быстро заполнялась крупными мышами, они взбирались по опущенной веревке до горлышка, ступали на подпиленную крышку и проваливались внутрь. На банке сохранилась этикетка от маринованных огурцов.

— Мышей солить нас учит, — сказала Снаткина. — Будем жрать мышей.

Мать Мышеловок продолжала. Она рассказывала, что маусхантинг как вид рекреации был популярен еще в Древнем Риме. Сохранились свинцовые пули для пращей, с помощью них мастера охотились на грызунов на улицах Вечного города, сохранились фрески, на которых изображались миниатюрные собаки, предназначенные для мышиной травли, император Тиберий отдавал должное этому виду развлечений, а в «Мастере и Маргарите» присутствует некий Марк Крысобой, и ученые установили, что это не только литературный, но и исторический персонаж — известный мастер своего дела, попадавший в грызуна с расстояния в четверть стадия.

— Говорят, нутрии вкусные, — сказала Снаткина. — А мыши дрянь, какое в них мясо, шерсть одна…

Мать Мышеловок из старого телевизора расплывчато отражалась в темной глади нового телевизора, рассказывала про то, что соревнования по ловле мышей становятся с каждым годом все популярнее, а количество активных членов федерации за три года удвоилось. Проводятся мероприятия, конференции, состязания на скорость ловли, на самый крупный трофей, на самую результативную модель ловушки, на самую оригинальную и изящную модель ловушки. Я подумал, что мог бы вполне провести конференцию маусхантеров. Состязания на скорость. На самую оригинальную конструкцию мышеловки. Я бы показал им дольмен. Дольмен, в сущности, одна из первых мышеловок, из того времени, времени, когда мыши еще были большими.

— А мы из ведра делали, — сказала Снаткина. — Пшена туда кинешь, а они и валятся, и валятся. Как наловится побольше, в нужник их высыпала. А они потом лезут оттуда, лезут, все в говне, смешно так…

Снаткина с удовольствием рассмеялась, взяла пульт и включила второй телевизор, новый. А первый не выключила, и теперь телевизоры слегка смотрели друг в друга.

Я тоже сделал мышеловку, вдруг вспомнил я. Как-то жил с одной костюмершей, снимали двушку в центре, ничего так костюмерша, но стало вдруг ей мерещиться, что вроде как у нее в комнате мышь. Я ей говорю — восьмой этаж, монолит, откуда здесь мышь, да еще в комнате, а она как не слышит — говорит, мышь, как спать ложусь — так ходит. Я уж с ней спал на всякий случай — нет никаких мышей, но переклинило девку. Ладно, плевать, камеру поставил — неделю записывал, никакая мышь не показалась. Но подруга продолжала утверждать, что мышь является каждую ночь и уже не просто шуршит по углам, но и подает голос. Пришлось сделать мышеловку из ароматической лампы, лески и большой английской булавки. В качестве наживки использовал свиную шкварку, и в первую же ночь попалась мышь. Тогда я был далек от принципа нелетальности и соорудил не ловушку, а капкан. Наутро ароматическая лампа, леска и булавка были в крови, самой мыши не было. Мой прибор нанес мыши урон, но она умудрилась куда-то деться, найти ее на следующий день мне не удалось, хотя я обследовал всю квартиру. Костюмерша после этого успокоилась, впрочем, мы скоро расстались, однако постепенно, со временем, меня стали посещать сомнения…

— А хуже всего рядом с полем жить, — сказала Снаткина. — Мы в Гридино рядом с овсами жили, так мыши у меня подушку съели.

На экране второго телевизора тоже возникла веселая лопата, но показывали почему-то не Ольгу — предводительницу маусхантеров, а дикую природу — ручей и извивавшуюся по воде траву. Я пригляделся и обнаружил возле лезвия лопаты двойку. Дублер дачного канала. Журчание стихло, ручей ушел в затемнение, через секунду из темноты выступила переливчатая надпись «Азбука релакса».

— Лучше перед тем как солить, почистить, — сказала Снаткина. — Так дольше пролежат.

Надпись «Азбука релакса» растаяла, и появился человек, сидящий на песчаном берегу у реки; я испугался, что это Светлов, но человек обернулся, это был не Светлов. Человек сидел с отрешенным лицом, с таким же лицом он достал из кармана коробок и вытащил спичку, я ожидал музыку, однако все происходило в тишине. Я узнал этого человека.

— Спички подорожают, — сказала Снаткина. — В прошлый раз как показывали, так сразу подорожали.

Современный Прометей.

Я никогда не видел его лица, но узнал по рукам. Маэстро оказался круглым мужчиной лет сорока, он нагреб рукой долгую песочную дюну и навтыкал в нее спичек. Старый трюк, однако маэстро привнес в него дыхание своего мастерства.

Прометей запалил толстую соломину, потушил ее, сохранив на конце тлеющую красную искру. Мастер незаметно подносил соломину к головкам спичек, и они вспыхивали одна за одной, казалось, что все это происходило само по себе.

Ольга продолжала рассказ, и, должен признать, она была изобретательна и остроумна в своем изобретательстве, продемонстрировала ловушку «Семейную».

«Семейная» ловушка, стандартная бытовая система, представляла из себя брусок с тремя сверленными отверстиями разного калибра, мышь проникала в отверстие и оказывалась придавленной плоским ремешком.

«Пять стволов», модификация «Семейной». Ловушка предназначалась для усадеб с избыточным давлением грызунов.

Ловушка Гатлинга, сугубо спортивная модель, изготовленная из шести поллитровых пластиковых бутылок — вращающаяся ловушка револьверного типа, в исполнении Ольги установившая рекорд ловли в Северном полушарии, в среднем пленявшая отдельную мышь каждые пятнадцать секунд. При размещении на активном маус-треке ловушка Гатлинга способна наполнить трехлитровую банку за несколько минут.

Я подумал, что если бы был миниатюристом, то сделал бы ловушку для мыши в форме дольмена.

Спички горели. Ровно, огонь не колыхался. Я смотрел на огонь и чувствовал, как успокаиваюсь, меня всегда успокаивали практики Современного Прометея, я соскучился по ним, а теперь, оказывается, его показывали по телевидению, это большое счастье. Снаткина переводила взгляд от одного экрана к другому и молчала.

Прометей зажигал спички. Делал это так ловко, что, казалось, огонь возникает в его пальцах сам. Художник придавал пламени любую форму, пламя плясало, раздваивалось узкими языками, переходило в купол, сворачивалось в еле заметную бордовую точку, гасло и разгоралось снова. Мать Мышеловок улыбалась.

Основной постулат — нелетальность. Каждый член федерации исповедует этот подход. Нелетальность и безопасность — на этих китах базируется философия современного маусхантинга. Пойманный грызун должен быть помещен в емкость временной изоляции и содержаться в ней с достаточным количеством воды и корма. Извлекать мышь из ловушки надлежит исключительно в толстых резиновых перчатках, в противном случае мышь в порядке самозащиты может болезненно укусить. Хазина болезненно укусила мышь, теперь он мертв, его укусила мышь, он вернулся в Налимов и умер подлым образом, в канаве, задохнувшись радоном, и теперь он пропитан радоном.

Прометей запалил спичку, потушил ее, нарисовал в воздухе восьмерку дымом, отставил руку в сторону, спичка погасла и тут же загорелась снова, но уже необычным фиолетовым светом: Прометей явно продвинулся в своем мастерстве, освоил латиноамериканский стиль.

Впоследствии плененный грызун освобождается вдали от жилья. Российские маусхантеры твердо придерживаются гуманистического принципа catch and release, все грызуны, попавшие в ловушки, обязательно отпускаются.

Классическая схема в преломлении современных технологий — инновационная ловушка «Свисток». Грызун проникает в ловчую камеру, где обездвиживается пенопластовым пуансоном и обрабатывается сигналом особой модуляции, имитирующим охотничью коммуникацию крыс. Через три часа ловушка открывается, грызун в ужасе покидает «Свисток» с набором условных рефлексов и никогда в этот дом не возвращается, Налимов — столица русского налима. Известно, что налим — одна из самых загадочных рыб русского пресноводного пантеона, Светлов прав. Аксаков в «Записках об уженье рыбы» писал, что нет на Руси рыбы с такой сомнительной и зыбкой репутацией — полурыба, полузмей, полутварь, существующая словно бы между двумя мирами. Скользкий налим долгое время был символом этой местности, символом свободы и независимости, и когда указом Екатерины Великой село Налимово преобразилось в город Налимов, благодарные подданные отправили матушке государыне серебряную чашу в виде рыбьей головы. Лаборатория РАН уже несколько лет успешно занимается изучением белка, содержащегося в вытяжке из налимьей слизи. Изучение этого белка позволит открыть новые перспективы в биологии и биофизике. Ольга и прочие члены федерации разместили петицию, в которой настаивали на запрещении калечащих мышеловок и ограничении оборота ядовитых веществ, использовавшихся для истребления грызунов. Кроме того, применение толченого стекла и цемента должно быть признано жестоким обращением и пресечено на законодательном уровне, дискуссии об этом ведутся в обществе давно.

— Устала, — сказала Снаткина. — Устала, пойду чай пить. Ты будешь смотреть?

— Я буду смотреть, — сказал я.

Снаткина поднялась со скамейки и удалилась на кухню.

Я остался.

Упрямица и поджигатель. Я хочу быть с вами, больше всего этого хочу, почему ты со мной так…

Я подумал, что стоит поменять резину. Поменяю, отъеду в лес, набью со встречных берез чаги, засушу на чердаке. На чердаке мышей нет, но все равно заберутся, мышь может пройти где угодно, мышь безжалостна и хитра. Поставлю систему Гатлинга, это эффективно, осталось найти подходящего оператора-микропута, с ними договориться не так просто, как кажется на первый взгляд; я нащупал в кармане Чугу, теперь удача со мной, схожу в «Элладу». Дочь Монтесумы, кажется, Ирина. В принципе, ничего, конечно, над фасадом неплохо бы поработать, но сойдет и так. Почему бы нет? У такого рода девушек есть масса достоинств. Они покладисты и хорошо готовят, они любят детей и верны мужьям, когда видят мышь, то не впадают в истерику, а бросают в нее утюгом.

Снаткина гремела на кухне посудой, я смотрел телевизор. Хитроумная Мать Мышеловок, блистательный Современный Прометей, Тушканчик Хо, лапы твои тяжелы. Пламя, похожее на пчелу. Пламя, похожее на голубую лилию. Современный Прометей поворачивал спичку, отчего огонь приобретал бирюзовый оттенок, словно спичка работала на газе. Мать Мышеловок смотрела на Современного Прометея с доброй улыбкой. Современный Прометей смотрел на Мать Мышеловок отрешенно. Дождь постепенно усиливался, надо обязательно поменять резину, без колес никак, ходить с велосипедом глупо. Тушканчик Хо друг мне, Чуга мне брат. Моя «восьмерка» — отличная машина, я к ней весьма привязан. Можно надеть противогаз. Примерно, у каждого восьмого есть двойник-теннисист.

Content

Эдуард Николаевич Веркин
снарк снарк. Книга 2: Снег Энцелада

Глава 1. Соя России

Глава 2. Пырленка моей души

Глава 3. Пльзенский влчак

Глава 4. Стремные эльфы

Глава 5. Вдовы Блефуску

Глава 6. Ловля священного тайменя

Глава 7. Прошлым летом в Асгарде

Глава 8. Засадная суть

Глава 9. Восставший из стекловаты

Глава 10. Удел

Глава 11. Шкипер великой скорби

Глава 12. Оставление старухи

Глава 13. Клуб почетных гидропатов

Глава 14. Винил

Глава 15. Разрыв пласта

Глава 16. Молчащий сад

Глава 17. Июнь

Глава 18. Поезд сквозь океан

Глава 19. Jerry is here